Амедео Ла Маттина

Я никогда не была спокойна. Жизнь Анжелики Балабановой, порвавшей с Муссолини и Лениным

Посвящается Доре, Джузеппе, Франческе, Луке и Марте

Красный лоскуток, как тот, что на шее у партизан завязан, и возле урны, на бледной как воск земле, две алые герани. Там ты, что изгнан жестоко, не по-христиански, там ты лежишь среди чужих могил: прах Грамши… С надеждой и былым неверием я подхожу к тебе, случайный путник средь цветов, иду к твоей могиле, к твоей душе, лежащей здесь, в земле, среди свободных.

П. П. Пазолини «Прах Грамши» (1957)

Эта книга была переведена при поддержке Министерства Иностранных Дел и Международного Сотрудничества Италии

Copyright © 2011 by Amedeo La Mattina

© ООО «Издательство К. Тублина», 2023

Глава первая

Мамочка

Утром 25 ноября 1965 года в своей римской квартире в районе Монтесакро умирает пожилая женщина. Она слегка приподнимается, силясь поцеловать лицо, которое, как ей кажется, склоняется над ее седой головой. Мамочка, мамочка…

В последний час жизни та жестокая женщина, что когда-то прогнала ее из дома, кажется ей такой родной. Мамочка, мамочка…

Шестьдесят семь лет прошло с тех пор, как она в последний раз видела мать: та кричала на нее со ступеней их богатого черниговского поместья.

– Я ухожу, – сказала ей дочь Анжелика.

– Не ты уходишь, а я выгоняю и проклинаю тебя. Да, ты будешь проклята всю свою жизнь, а когда будешь умирать, станешь просить у меня прощения, – кричала Анна Хофман, гневно тыча в нее пальцем.

Когда невысокая девушка сядет в повозку, которая довезет ее до станции, никто из братьев и сестер не выйдет попрощаться. Только слуги помогут ей погрузить чемоданы.

Русское проклятие прилипло к ней и сумело наполнить ее жизнь бесконечными разочарованиями. Однако Анжелика Балабанова ни разу не отреклась от своих идей, никогда не пожалела, что прожила жизнь в служении им. Она была миссионеркой, святой атеисткой. Она всегда делала только то, что диктовали ее чувства и идеалы. Среди страниц ее «литературного завещания» было найдено стихотворение ее любимого поэта Джакомо Леопарди, написанное от руки перед самой смертью. Оно представляет собой сплав идеалов, вдохновлявших ее в течение долгой жизни.

Когда в мой смертный час

Передо мною встанет вопрос:

Зачем я жил,

За что боролся,

Какую цель я ставил перед жизнью,

Тогда из уст моих, уже немых от горя,

Как кровь из глубокой раны,

Наружу выйдет правда…

За правду я боролся,

И ложь я ненавидел.

С теми, кто с большим трудом

Добывает кусок хлеба,

Другим даруя изобилие и роскошь,

Я был всегда.

И я хотел быть и бороться

С теми, кто мозолистыми руками

Готовит человечеству день завтрашний —

День справедливости, свободы.

Я не мог и не хотел наслаждаться

И не смирился.

Не согнулся.

Ни сердце мое, ни мой разум

Не были равнодушны к боли других людей.

Вот почему покой мне только снился.

Но сегодня я спокойствие обрел.

Я умираю[1].

Первые восемнадцать лет жизни Анжелика провела практически в замкнутом пространстве. Одна, в окружении горничных, учителей музыки, занимаясь танцами и рукоделием, под присмотром гувернанток, получивших от госпожи Балабановой[2] жесткое предписание: девочка не должна ни с кем общаться и к ней никто не должен приближаться.

Мамочка не позволяет ей разговаривать даже с братьями и сестрами, испорченными государственными школами, учащимися вместе с детьми из простых семей. Окружение Анжелики должно быть безукоризненным. Мать не хочет, чтобы дочь говорила по-русски: это язык прислуги. Она должна изъясняться только на французском и немецком, а ее учителя – только носители языка.

Когда мне было семь лет, я купила себе русскую азбуку и тайком в кровати читала «Анну Каренину»[3].

Отец умер, когда Анжелика была совсем маленькой. Она мало его помнит. Исаак Иванович – еврей, крупный землевладелец, купец, он всегда в разъездах по России. Он не занимается воспитанием, но когда приезжает домой, мать обращается к его непререкаемому авторитету, чтобы присмирить дочь, у которой рано стал проявляться бунтарский характер. В эти редкие минуты Анжелика общается с отцом. Между ними постоянно вспыхивают ссоры.

Мать родила шестнадцать детей, семь из которых умерли. Анжелика – самая младшая. Когда она родилась, ее старшие сестры уже были замужем. Она растет без товарищей по играм и без друзей-ровесников. Ей не позволено ходить в школу, нельзя играть с братьями и сестрами, никто не дарит ей игрушек, она живет «в окружении одних только взрослых и стариков, причем взрослых с банальными и вульгарными принципами»[4], никто не заботится о ней[5]. Она не получает никакого художественного образования, ей не рассказывают о природе, о реальной жизни, о труде, о животных, которых она очень любит (однажды, увидев в усадьбе конюха, яростно хлеставшего коня, она рассердилась и, подбежав, остановила его руку).

Мать считала, что самая младшая ее дочь, «венец семьи», должна выйти замуж за человека богатого, благородного и родовитого. Судьба девочки была уже предначертана, ей дали образование по образцу того времени и готовили ее к жизни за границей. Считалось особым шиком перемежать русский язык французскими словечками, а признаком культуры – сыпать цитатами на немецком: то и другое навсегда останется у Анжелики наряду с характерным русским акцентом.

«Кто на тебе женится, если ты не пьешь молоко или рыбий жир?» – наставляет мать. «Где вы видели девочку из хорошей семьи, которая не играет на фортепьяно?» – добавляет она, когда Анжелика отказывается часами изучать сольфеджио и играть гаммы. Больше всего Анжелику возмущает оглядка на общественное мнение: «Что о тебе подумают люди?»[6] Девочка очень рано начинает задавать вопросы об этих нелепых условностях, формальностях и несправедливости, которые кажутся ей невыносимыми.

Учительницы-иностранки на эти вопросы ответить не могут. Да им и не позволено отвечать. Они слова лишнего молвить не смеют и полностью подчиняются госпоже. Девочка же ждет от немецких и французских наставниц немного «понимания и любви», хочет, чтобы они с ней играли в веселые игры. Ей интересно знать, что там за деревьями и за речкой, бегущей по Чернигову, как выглядит мир за пределами этих богатых комнат. Наставницы не очень понятливы и, по мнению Анжелики, не слишком умны. И, как следствие, девочка предпочитает проводить время в обществе матери, которая, по крайней мере, обладает «острым умом»; дочь даже готова терпеть ее суровый характер, предпочитая его «холодному и безразличному отношению гувернанток»[7].

Много лет спустя она случайно встретится с одной из них. Анжелика, уже известная революционерка, приезжает в Лейпциг на митинг; после ее выступления к ней подходит бедно одетая женщина с букетом красных роз.

Она берет Анжелику за руку:

– Я так горжусь тобой! – говорит она.

И добавляет, что состоит в рядах социал-демократической партии.

– Но тогда почему же вы не помогали мне, когда я была ребенком?

– Я не осмеливалась поощрять твои бунтарские настроения и не могла рисковать работой. У меня не было иных средств существования, кроме тех, что я получала от твоих родителей.

Бывшая черниговская воспитанница не верит ей. Эта женщина лукавит; и сама ее приверженность социал-демократии всего лишь дань моде, ведь она учительница и имеет дело с учениками, охваченными новыми идеями; да и живет она в городе, где сильно влияние левых. Анжелике очень хочется высказать гувернантке все свои горькие мысли. Но сейчас они не имеют никакого значения.

Семья стала ее классовым врагом.

Крепостное право было отменено в России еще до моего рождения, и мне часто говорили о «великодушии» Александра II, который «освободил крестьян и сделал их счастливыми, тогда как до этого они принадлежали помещикам подобно животным или товару». Но моя мать так обращалась со своими «свободными» слугами, что это вызывало во мне чувство возмущения. Однажды я видела в нашем поместье, как крестьяне целуют край пальто моего отца, вернувшегося из долгой поездки, и я съежилась от стыда[8].

Юная Анжелика призывает домашних слуг к неповиновению, говорит, что они не должны позволять обращаться с собой как со скотиной, но ей и в голову не приходит, насколько они бедны: они не могут пойти против госпожи. Госпожа Балабанова – женщина чрезвычайно умная, однако натура двойственная: дома она полновластная хозяйка, на людях – филантроп. Она берет с собой дочь, когда ходит раздавать подарки, одежду и белье в богадельни, где живут инвалиды и душевнобольные. Однажды она попросила девочку подарить шарф нищенке, которую приютила на несколько дней. Анжелика, которой тогда было семь лет, повела нищенку в сад, подальше от родительских глаз. Когда та взяла в руки шарф, девочка опустилась перед ней на колени и поцеловала ей руку.

Этой еврейской девушке, казалось, была предопределена судьба католической монахини, недостаток родительской любви породил в ней мечту о счастье всех людей. Однако человеколюбивый аскетизм привел ее вовсе не на религиозную тропу. Склонность к состраданию удивительным образом развивалась в ней в самом нежном возрасте, под железным каблуком матери, которую она не осмеливалась ненавидеть. Конечно, нельзя не признать самопожертвование матери ради семьи, даже еще при жизни мужа.

По-своему она любила детей, желала им добра.

Анжелика признает эту положительную сторону матери много позже, пятьдесят лет спустя, когда рухнет ее мир. В тридцатые годы Анжелика будет жить в Нью-Йорке. С возрастом характер ее смягчится, и когда она будет писать «Мемуары русской социалистки», почти с ностальгией она будет вспоминать свою прошлую жизнь на Украине.

Но даже сейчас я помню каждый уголок сада, деревья, которым я доверяла сомнения и горести своих детских лет, кусты, которые кололи мне пальцы, когда я собирала ежевику, и от нее у меня были запачканы платья, к негодованию моей матери и гувернанток. Шестнадцать лет назад, когда я была членом правительства Украины, я собиралась вернуться в свой родной город, чтобы увидеть все это еще раз. Я действительно села на пароход, который должен был доставить меня туда из Киева и которому в мою честь дали новое имя «Интернационал». Тогда я поняла, что не могу увидеть места своей юности и попрощаться с ними во второй раз. Слишком многое случилось со мной с тех пор, как я уехала из дома, и пропасть, отделявшая меня от детства, стала слишком глубока. Я сошла с корабля, и поездка не состоялась[9].

Время не сможет смягчить терзания, которые испытала Анжелика после смерти матери в 1912 году. К тому времени их отношения сильно изменились. Анна Хофман поняла, что из всех ее детей Анжелика – самая искренняя, самая неиспорченная. Другие ее дети поссорились из-за наследства. Она понимает, что Анжелика любит ее искренне и бескорыстно. И в конце концов она ее прощает, хотя дочь и не оправдала ее надежд. И тем не менее ее проклятие всегда будет действовать подобно выпущенному из бутылки джинну. Но дочь не держит на нее зла. Даже наоборот, она объясняет суровость матери ее заботой о судьбе дочери: ведь она хотела придать Анжелике больше физических сил и стойкости.

В одиннадцать лет, после очередного лета, проведенного в поездках между Швейцарией и Германией, девочка выразила желание учиться в муниципальной школе. Мать сначала воспротивилась, но потом сдалась и отправила ее в светскую школу для девочек в Харькове, где жила старшая сестра Анжелики. Хотя это была не гимназия, о которой так мечтала девочка, таким образом она обрела свободу, вырвавшись из дома. Ученицы носили голубые платья с короткими рукавами, отделанными белыми кружевами, и белые передники. Все это Анжелике очень нравилось, и она не понимала, почему другие девочки жалуются на пищу, жесткие кровати, требования учителей, которых отбирали среди лучших педагогов России.

Однажды в Харьков должен был приехать царь. Ученицы их школы были единственными, кому разрешено было приветствовать его величество на вокзале. Анжелика очень волновалась, ожидая его прибытия, ей не терпелось поклониться Александру II и подарить царице букет цветов. Но царь все не ехал. Стали говорить о покушении «бандитов» на его жизнь. На следующий день юная Анжелика напишет школьное сочинение, в котором поблагодарит Бога за то, что он спас жизнь императору.

Она окончила школу в семнадцать лет. Мать считала, что учиться ей больше не надо. Пора выходить в свет и подыскивать мужа. Но когда они отдыхали в Швейцарии, в Монтрё, случилось нечто, изменившее жизнь девушки. Она записалась в языковую школу. Однажды директриса попросила ее провести урок в классе вместо заболевшей учительницы. Анжелика поднялась на кафедру, начала говорить по-французски и провела занятие у своих ровесниц. После занятий директриса сказала, что из нее получится прекрасная учительница. Впервые ей прочили карьеру, а не праздную жизнь. Когда Анжелика вернулась в Россию, слово «учительница» стало для нее синонимом побега – от условностей, от неминуемого брака, который устроит мать. И от обеспеченной семьи, поехавшей в Москву на свадьбу одного из братьев в специальном вагоне, который обычно предоставлялся царской семье, однако на этот раз его предоставили высокопоставленному государственному человеку, брату отца. (Тридцать лет спустя в том же самом вагоне она возвратится в столицу России уже революционеркой.) Для каждого члена семьи Балабановых было предоставлено отдельное купе, прекрасное питание, небольшой отряд сопровождения, на всех станциях местные власти оказывали царскому вагону знаки почести.

Всем, что я могла знать о неравенстве, бедности и социальных бедах, я обязана своей интуиции, тому пониманию, которое пришло ко мне несмотря на запреты родителей – я узнавала об этом от горничных или при посещении с матерью какого-нибудь приюта. И тем не менее, на меня настолько давило мое происхождение, та стена, что отделяла меня от народа, и я испытывала такое чувство вины и стыда, что часто плакала. Я просто не могла есть блюда, которые нам подавали, меня мучил стыд, и самым тяжелым для меня оказался момент, когда сотни людей пришли обслуживать жениха и невесту, и всем подали шампанское в этом специальном вагоне, и все «простые смертные» были вынуждены дожидаться, когда закончатся тосты[10].

Начинаются бесконечные стычки с матерью. Они происходят каждый день, но самые страшные скандалы разражаются, когда Анжелика решает преподавать языки нескольким девушкам, готовящимся поступить в иностранные университеты. Мать категорически против: девушки из низших слоев могут дурно повлиять на ее девочку. Но та не слушается и устраивает «тайные встречи» с ученицами, пока деспотичной матери нет дома. Вот когда она впервые услышала о Новом университете в Брюсселе, где преподают либерально настроенные мыслители, радикалы и анархисты. Вот куда она хочет поехать, и никто и ничто не может ее остановить. Она готова отказаться от наследства, ей довольно небольшого пособия – его хватит, чтобы учиться и питаться. Старший брат согласен, но мать непоколебима. Отношения становятся все напряженнее. Анжелика отказывается выходить замуж. Борьба с матерью превращается в повседневную войну, которая так изматывает ее, что она заболевает. Она перестает есть, не встает с постели, ни с кем не разговаривает. Мать очень за нее переживает и в конце концов с криками и упреками уступает. Анжелике назначают ежемесячное пособие.

В день ее отъезда никто не выходит попрощаться. Кроме матери. Повозка стоит у ворот, Анжелика поднимает подол платья и встает на подножку. Слуги устраивают багаж. Мать стоит как соляной столб, но не удерживает ее. Она ее проклинает.

Это последние слова матери, которые слышит Анжелика.

Глава вторая

Университет с революционным уклоном

В 1898 году, предположительно в возрасте двадцати одного года[11], Анжелика едет на поезде в Брюссель. Теперь она сама распоряжается своей жизнью и может наполнить ее смыслом. Никто из ее попутчиков даже представить не может, насколько она счастлива.

Она выходит из поезда. Бельгийская столица кажется ей «темной и враждебной»[12]. Со страхом направляется она к гостинице. В руке огромный чемодан, она еле передвигает ноги. Неуверенно подходит она к стойке, застенчиво представляется, показывает документы, ее провожают в номер. Как только дверь закрывается, она, дрожа от страха, заглядывает под кровать и в шкаф. Ей запомнилась одна статья из газеты, где писали о человеке, спрятавшемся в шкафу и ночью напавшем на спящую девушку. В этой гостинице Анжелика проводит несколько дней. Потом ей удается найти комнатку без отопления, в которой из мебели только кровать, стол и два шатких стула.

Хозяйка держала небольшой магазин канцелярских товаров. Поскольку он находился в одном из бедных районов Брюсселя, покупателями были ученики из неимущих семей. Комната Анжелики находилась как раз над этим магазином, а совсем близко был Новый университет.

Она учится как одержимая, много времени проводит в публичной библиотеке. Брюссель – средоточие интеллектуалов и революционеров со всего мира. Политика будоражит кровь в жилах молодежи, и Анжелика сразу начинает посещать студенческие собрания в Народном доме. И все же главным делом для нее остается учеба. Она не пропускает ни одной лекции анархиста Элизе Реклю, человека-легенды, живого свидетеля Парижской коммуны. Реклю не соблюдает учебных формальностей и никогда не задает своим студентам вопросы. Он преподает научную географию, а этот предмет молодой Балабановой не нравится. А особенно ей не нравится идея анархии, проповедником которой выступает Реклю: в ней нет «причинной связи», основы исторического материализма. Анжелика, впитавшая в себя идеи немецкой философии, быстро приходит к заключению: никогда она не станет анархисткой.

В стенах Нового университета Реклю был одним из многих радикалов, чьи лекции формировали ум черниговской девушки. Она слушала социолога Максима Ковалевского, криминологов Энрико Ферри и Эдмона Пикара, экономистов Гектора Дени, Эмиля Вандервельде и Эмиля де Грефа. Лекции по мифологии и истории религии читал Эли Реклю, брат Элизе Реклю.

В Народном доме Анжелика познакомилась с другим миром, особенно тесно она общалась с итальянцами, бежавшими из своей страны после миланских беспорядков 1898 года[13].

Среди этих эмигрантов был адвокат Уго Дзанни, с которым она очень подружилась; благодаря ему она изучила итальянский. Она пришла в восторг от храбрости этих шумных революционеров, от их рассказов, от силы их убежденности, от теплоты их характера. Ее поразила редкая щедрость итальянской души. Однокурсники посмеивались над ней, эти дружеские узы казались им мистическими, они замечали, что, когда она разговаривает с итальянцами, глаза ее светятся по-особенному. Вся последующая жизнь Анжелики будет связана с Италией: она попадет под очарование латинского темперамента. В присутствии итальянцев она, кажется, выходит «из тьмы и холода под яркие лучи средиземноморского солнца»[14].

Анжелика по-прежнему робкая, неуверенная в себе девушка, она не решается примкнуть к горячим спорам других студентов. Она только слушает и впитывает их разговоры. Девушка восхищается своими соотечественниками, участвовавшими в революционных событиях и в покушении на царя как раз в тот день, когда она с букетом в руках стояла на перроне, ожидая царский поезд. Теперь, по прошествии многих лет, она думает о них с любовью.

Однако все свои силы, всю энергию она отдает не политике, а учебе. Преподаватели вызывают ее восхищение. Самый любимый – социалист Селестин Демблон, он читает курс современной французской литературы. Демблон был учеником Виктора Гюго, а Балабанова совершенствовала свой французский язык на его книгах. А еще – Эмиль Вандервельде, один из основателей университета, будущий председатель Социалистического интернационала, в 1924 году ставший министром иностранных дел Бельгии. Когда он входит в аудиторию, студентки не сводят с него взгляда. Однако обаятельному и физически привлекательному Вандервельде Анжелика предпочитает некрасивого и невзрачного Демблона, которому она посвящает свою пробу пера: описание ссоры между Демблоном и депутатом-реакционером, закончившейся дракой. Отстаивая правоту любимого профессора, Анжелика зачитывает свое аллегоричное сочинение группе студентов, и в этот момент в аудиторию входит главный герой повествования. Кровь приливает к ее щекам, во рту пересыхает, она прикрывает лист рукой, но профессор просит ее продолжать, и она, набравшись храбрости, дочитывает до конца. После лекции Демблон провожает девушку домой. Так начинаются их теплые отношения, настоящая крепкая дружба.

Однако в политическом становлении Анжелики важную роль сыграл человек, которого она не могла встретить ни в одном другом университете, кроме Народного дома. Это Георгий Плеханов. По его книгам по философии и теории марксистского движения учились многие революционеры, включая Ленина. Именно Плеханов открыл ей, что такое наука, материалистическое понимание истории. Для Анжелики это луч света, освещающий ее будущее.

Она принимается читать на немецком «Капитал» Карла Маркса и все работы своего нового кумира. Изучает языки: сначала итальянский, потом английский. Ее очень интересует Англия – страна, которая больше других может помочь ей понять современный капитализм. К тому же в Лондоне похоронен Маркс. Она на четыре месяца уезжает в английскую столицу, где продолжает изучать язык и работает над диссертацией по философии и литературе. Но у нее мало денег: тех, что присылает ей мать, недостаточно, чтобы платить за жилье. Анжелика ищет подработку. Она присматривает за ребенком в богатой семье, а в свободное время ходит в Гайд-парк, где слушает ораторов, выступающих перед прохожими, стоя на стуле. Так она повышает свой культурный уровень. Она читает горы книг, пропадая неделями в библиотеке. Но ее мучает один вопрос. Стала ли она марксисткой, потому что действительно глубоко прониклась идеями, или же это случилось под воздействием экономистов и философов, преподававших в новой для нее обстановке? Чтобы ответить на этот вопрос, она решает подвергнуть себя испытанию: послушать лекции других ученых с мировым именем, настаивающих на противоположной точке зрения, защищающих существующее положение вещей.

Она выбирает Лейпциг, самый «бунтарский» город Германии, однако там царит классическая академическая атмосфера. Именно здесь она впервые встречает Розу Люксембург: вот кому хочется подражать, она всеобщий кумир, самая умная социалистка.

Без сомнения, Роза Люксембург была одним из самых одаренных людей того времени. У нее были все качества, которые обычно приписывают мужчинам, и в то же время в ней не было ни грана феминизма или антифеминизма. Она любила природу, искусство, животных. Выйдя с собрания, на котором она отстаивала самые смелые идеи, Роза останавливалась, чтобы убрать с дороги червяка, которого могли раздавить, или любовалась цветком, или гладила какое-нибудь животное[15].

Анжелика прочитала все книги и статьи этой польской революционерки, так быстро занявшей свое место в немецкой политике благодаря интеллекту. Она изучила каждую деталь в Bernstein-Debatte – полемике, развернувшейся вокруг статей, опубликованных в Neue Zeit[16] Эдуардом Бернштейном, известным теоретиком реформизма в немецкой социал-демократии. Бернштейн критиковал некоторые тезисы Маркса, например о постепенном обогащении меньшинства и обнищании рабочего класса. Крайнему пессимизму Маркса он противопоставил постепенные реформы.

Именно в годы, когда Анжелика учится в Брюсселе, а точнее в 1899 году, развязывается эта нашумевшая полемика, в которой свое слово сказала и Роза Люксембург: ее книга «Социальная реформа или революция» имела грандиозный успех. В ней она подвергла жесткой критике идеи Бернштейна, который в реформе капитализма видел конец классовой борьбы. А в глазах польской социалистки эти теории подрывали основы существования социалистической партии:

«Оппортунистическое направление в партии, сформулированное Бернштейном, – не что иное как бессознательное желание обеспечить преобладание мелкобуржуазных элементов, проникнувших в партию. Проблема социальной реформы и революции – это другая сторона проблемы мелкобуржуазного или пролетарского характера рабочего движения»[17].

Молодая Балабанова полностью на стороне Люксембург, ее идеи отныне навсегда станут ключевыми в миропонимании Анжелики. Она познакомится с Розой в Народном доме Лейпцига: однажды Анжелика случайно окажется рядом с польской революционеркой. Они подружатся и часто будут сидеть вместе на международных съездах социалистов.

Анжелика вдыхает свежий воздух, находясь рядом с великими интеллектуалами левого направления, и погружается в водоворот нового века, открывающего перед ней новые идеи, крупные политические движения. Пролетариат становится более сплоченным, создаются многочисленные партии. Она счастлива: теперь жизнь ее имеет смысл, она участвует в деле освобождения человечества. Ее жажда к знаниям неутолима.

После Лейпцига Балабанова едет в Берлин, где посещает лекции по политэкономии Адольфа Вагнера. Но тамошняя атмосфера кажется ей душной, недоброжелательной, слишком буржуазной. Немецкие университеты видятся ей «казармами», города как бы окутаны «сырым туманом»[18]. Студенты в аудитории громко топают ногами, выражая патриотические настроения, а профессора приветствуют студентов короткими и надменными кивками[19].

В отличие от Брюсселя в немецких университетах мало женщин-студенток, а таких, как Балабанова, изучающих политэкономию, – еще меньше. Русская девушка страдает и наконец решает, что пуританская университетская жизнь в Германии не для нее. Здесь, в этом северном тумане, перед Анжеликой забрезжил луч света. Среди студентов-социалистов часто упоминалось имя Антонио Лабриолы, университетского преподавателя, который развивал «научные мысли» Маркса в Италии. Там, в Риме, солнце светит круглый год, в университетах кипит жизнь, политика вызывает живой интерес. Любой студент, серьезно воспринимающий революционное движение, отдал бы правую руку за возможность учиться у Лабриолы[20].

Анжелика Балабанова упаковывает свои книги, прощается с товарищами и садится на поезд Берлин – Рим. Так начинается новый период ее жизни.

Глава третья

Италия: любовь на долгие годы

Снова стучат колеса поезда, снова можно предаваться мечтаниям. Ей не терпится скорее приехать в Италию, познакомиться с ее культурой, послушать лидеров социализма Средиземноморья. В Риме у нее есть только один знакомый: беженец-социалист, которого она встретила в Брюсселе. Он помог ей найти жилье в меблированных комнатах недалеко от церкви Санта Мария Маджоре. Здесь она встречает Елену Пенсути, с ней они гуляют по столице и знакомятся с местами, где проводят время студенты.

Атмосфера в римском университете очень отличалась от той, что царила в берлинском и лейпцигском. Здесь не было формализма, который так угнетал Анжелику. Ее поразило, как преподаватели приветствуют студентов, а те отвечают им «с непринужденной учтивостью»[21]. Каждому преподавателю можно было задать любой вопрос во время лекции. И еще: к студентам – и к девушкам, и к юношам – относились одинаково. Ее удивила одна деталь: поведение студенток из богатых и консервативных семей. Они одевались со вкусом и изяществом, и их сопровождали монахини или дуэньи. Но едва ступив на порог университета, они оставляли сопровождающих дам и ускользали на свидание к женихам или поклонникам. Не то чтобы Анжелику это задевало, просто ей казалось, что эти благородные девицы придерживаются гораздо более свободных взглядов, чем те женщины, которые выступали за «свободу пола».

Итак, в центре ее нового мира – Антонио Лабриола. Этот преподаватель философии и политической этики становится ее кумиром. У него были знакомства самого высокого уровня с немецкими социал-демократами, он писал статьи в Neue Zeit, а это издание – библия мирового левого движения. Он вступил в полемику между Бернштейном и Люксембург, а с Энгельсом состоял в долгой переписке, что помогло понять и углубить идеи Маркса в Италии. Его интеллектуальный труд не ограничивался университетскими аудиториями: он сумел преобразовать застывшее социалистическое движение в Италии в партию. На Женевском съезде 1892 года Лабриола не примкнул к Итальянской социалистической партии – он всегда держался на расстоянии от политической арены ввиду критического склада ума: социалисты-теоретики должны быть не руководителями, а лишь учеными. Его теория была такова: в сознании трудящихся политическая партия не возникает сама по себе, для этого нужно время, обучение, знания. Не просветительская проповедь, а длительное и терпеливое обучение масс приведет к созреванию их сознания. Он знал, что «когда “некоторые” более или менее социалисты обращаются к необразованному пролетариату, аполитичному и по большей части реакционно настроенному, они почти всегда рассуждают как утописты и действуют как демагоги»[22]. Для Анжелики это был образец интеллектуала-социалиста.

Анжелика считает «редкой привилегией» возможность слушать лекции Лабриолы. Он учит студентов мыслить оригинально. Однако она не воспринимает эту главную мысль: марксизм Балабановой долго будет оставаться крайне ортодоксальным, схематичным, не признающим раскола.

Там, в аудитории римского университета, на лекциях Лабриолы, она решает вступить в социалистическую партию Италии.

В Италии социалистическая партия уже представляет собой арену борьбы между реформистами и максималистами. Русской студентке пока недостает опыта, чтобы решить, к какому крылу примкнуть. Для нее партия – союз апостолов и братьев, объединенных на пути к земному раю. Она еще не поняла, какое чудовище эта политика и люди, занимающиеся ею. Она еще не осознала на собственном опыте, что худшее предательство – то, что совершает твой товарищ, тот, кто стоял рядом, тот, кто делил с тобой все тяготы и опасности. Но молодая Балабанова, слушая внутренний голос, доверяется инстинкту, примыкает к более радикальному крылу, которое в то время представляет Энрико Ферри. Лично к нему она не испытывает симпатии. Она считает его слишком поверхностным, в отличие от Леонида Биссолати, бывшего «воплощением антидемагогии». И все же ее привлекает революционное течение, а не правое, которое придерживается постепенности в преобразованиях. Анжелика очень внимательно слушает Лабриолу, который замечает эту девушку, не пропускающую ни одну его лекцию, сидящую «в дальнем углу класса»[23], с таким интересом и вниманием следящую за его мыслью. Вскоре ему становится известно, что русская студентка легко переводит политические и философские статьи с русского языка на французский и немецкий И что она вступила в ИСП (Итальянскую социалистическую партию) и хочет нести «социалистическое слово» в народ. Анжелика попадает в узкий круг студентов, которые после лекции сопровождают профессора в кафе Aragno. Лабриола весьма едко выступает против некоторых политических деятелей, особенно реформистов. Биссолати и Турати он называет ремесленниками от политики. Он самолюбив: показывая Анжелике свою новую книгу, называет себя единственным марксистом в Италии. И завещает это интеллектуальное звание Балабановой: «Когда я умру, останетесь только вы. Вы должны быть исполнителем моей марксистской воли»[24].

Она обожает «учителя», но, когда начинает приходить к нему домой, немного разочаровывается: ее удивляет одна его слабость – по отношению к дочери, которая настолько самоуверенна, что преподает в университете. Этот потрясающий профессор использовал все свои связи, чтобы устроить Терезу на это место. Лабриола испытывал почти патологическое преклонение перед дочерью. Однажды Анжелика пришла к нему домой и Лабриола решил ей кое-что показать. Проповедник марксизма провел ее в какую-то темную комнату, и там, открыв окно, указал на бюст Терезы, стоявший за бархатным занавесом: «Как он вам нравится? Жаль, что скульптор неточно воспроизвел ее прическу»[25]. Студентка воздержалась от комментариев. Проведя рукой по голове статуи, он смахнул пыль. Они вышли на цыпочках, будто боясь разбудить спящего ребенка.

Рим не был эпицентром политического движения, однако здесь был парламент и работали лидеры итальянского социалистического движения, основатели ИСП. Анжелика со своей новой подругой Еленой Пенсути стала заходить в редакцию Avanti![26] и частенько прогуливалась недалеко от дворца Монтечиторио, где получила возможность познакомиться с Турати, Тревесом, Моргари, Прамполини и другими депутатами парламентской группы. Несколько раз девушек приглашают посидеть с ними в ресторане. Они слушают горячие споры на политические и культурные темы, но сами высказаться не смеют. Первым лидером ИСП, с которым русской девушке удается установить сотрудничество, становится Леонида Биссолати, редактор Avanti! представитель правого крыла реформистов. Днем Анжелика ходит в редакцию – единственное место, где можно найти немецкие марксистские журналы, главным образом Neue Zeit, и беседует с этим доброжелательным господином. Она, будучи высококлассной переводчицей, предлагает ему свои услуги. Биссолати распахивает перед ней двери редакции и признается, что чувствует себя намного моложе, когда с ней разговаривает.

Вторым человеком, вызвавшим восхищение Анжелики, была Анна Кулишева, 1853 или 1857 года рождения (русским интеллигентам нравится окутывать свое происхождение загадочным флером). Аня Розенштейн (это настоящее имя Кулишевой) тоже происходила из очень богатой еврейской купеческой семьи, жившей недалеко от Симферополя. Ее биография удивительна. Будучи молодой нигилисткой, она познакомилась с Бакуниным, вела переписку с Энгельсом. Став анархисткой, она встала в один ряд с социалистом Андреа Коста, от которого у нее родилась дочь. Теперь она товарищ Турати и как врач-гинеколог занимается вопросами условий жизни женщин. Ее миланский салон становится «чем-то мифическим»[27], и все дискуссии по политическим и культурным вопросам проходят в квартире, полной книг и газет, что находится над Галереей на Пьяцца Дуомо. Балабанова ждет не дождется момента, когда сможет познакомиться с живой легендой феминизма, во главе угла которого ставятся условия жизни работниц. (В 1900–1902 годах Кулишева занималась подготовкой проекта закона против использования женского и детского труда.)

Все это сделало Анну, целыми днями занятую политической борьбой, в глазах Анжелики еще одним примером для подражания. Анжелика уверена: у нее в руках весь мир и у нее хватит сил его изменить. Она свободна, энергична, выступает против конформизма. Она ездит на велосипеде: вот она быстро мчится по улице Корсо – римляне возмущенно смотрят ей вслед, в глазах их осуждение. Даже ее привычки выдают в ней революционерку. Она отринула старые семейные традиции, отбросила сексуальные табу. Первые ее любовные отношения были свободными: она не признает никакой любви или замужества. Она не хочет создавать семью, не хочет детей: тот, кому предстоит готовить революцию, не имеет времени ни на что другое. Чернигов – это уже далекое прошлое. Она выбрала служение социализму и живет в бедности. В 1903 году она пишет семье письмо, в котором отказывается от всего своего наследства в пользу братьев и говорит, что ей достаточно ежемесячного пособия[28]. В остальном она не хочет иметь ничего общего со своей буржуазной семьей. Однако политика пока еще тянет ее в Россию, где постепенно назревает революция 1905 года. Ей хочется быть здесь, чтобы участвовать в борьбе против тирана. Это не для таких начинающих революционеров как она: даже ее соотечественники советуют ей не делать этот шаг. Лучше оставаться в Италии: партии нужна эта девушка, готовая к кропотливой работе по пропаганде и просвещению людей в деревнях и на рабочих местах.

Социалисты внимательно следят за передвижением итальянских трудящихся, за их обучением и помощью им в чужой стране. Кто в таком деле может быть лучше этой старательной и прилежной девушки?

Я узнала, что швейцарский город Сент-Голл с его огромными текстильными фабриками, на которых работали тысячи итальянцев – особенно девушек и женщин, – и с многочисленными итальянцами-каменщиками был важным центром эмигрантов. Я поехала в Сент-Голл.

Этот город расположен в так называемой немецкой Швейцарии, и немецкий язык является там официальным. Народный дом, который служил штаб-квартирой швейцарским профсоюзам, также был и местом сбора иностранных рабочих, среди которых преобладали итальянцы. Я сразу же увидела трудности, которые испытывали иностранцы как в отношениях со своими работодателями, так и с товарищами по профсоюзу. Благодаря своему умению говорить на многих языках я поняла, что могла бы оказывать итальянским рабочим помощь в качестве переводчицы[29].

Она становится профессиональным агитатором. Первым ее партийным поручением стала работа в профсоюзе Сент-Голла: она преподавала немецкий язык, вела воспитательную работу. У нее было призвание – содействовать росту сознания и повышению культурного уровня итальянских рабочих. Первое ее выступление состоялось в декабре, в клубе немецких социалистов. Анжелика должна была выступить перед целым залом, где собрались рабочие. Она боялась, что ее ожидает фиаско. На самом деле все прошло блестяще. Неожиданно для себя она оказалась прекрасным оратором и овладела вниманием аудитории, зажигая сердца своей страстной речью.

Стоя на сцене, эта русская девушка, ростом не больше полутора метров, с живыми темными глазами и копной русых волос, преображается. Голос ее звучит свободно и непринужденно, в горле пересохло, лицо горит от возбуждения. Она говорит больше часа, не останавливаясь после повторяющихся неоднократно аплодисментов. После этого случая она становится одним из самых популярных пропагандистов в Швейцарии. Со всех сторон она получает приглашения и нередко выступает по четыре-пять раз в день на итальянском, французском и немецком языках.

18 марта 1903 года ее пригласили товарищи из Лозанны, чтобы отметить годовщину Парижской коммуны. В Народном доме одно за другим следовали выступления, не имевшие у аудитории особого успеха. Но когда слово взяла Балабанова, обстановка изменилась, ведь послушать ее приехало много итальянцев. Лозанна, как многие другие швейцарские города, была наводнена итальянцами: политическими беженцами, уклоняющимися от воинской обязанности, каменщиками и просто бездельниками. Политическая работа была плодотворна, особенно среди многодетных прядильщиц и отцов семейств, которые были вынуждены оставить свои семьи в Италии в самых нищенских условиях. Этот город стал средоточием рабочего движения с сильными революционными тенденциями. Здесь находилась штаб-квартира Социалистической федерации, профсоюзов и редакция еженедельника L’avvenire del lavoratore («Будущее трудящихся»). Здесь жило почти шесть тысяч итальянцев. «Разнообразное и разноцветное полчище, нищее, но деятельное и полное сил, чья штаб-квартира находилась в старой части города, на Рю дю Пре, кривой темной улочке, прозванной местными Boulevard des Italiens (“Бульвар итальянцев”)»[30].

Анжелика сосредоточена на своей речи, но иногда теряет нить. Дело не в девушке. Кто-то ее отвлекает. Среди слушающих – молодой человек с усиками, он упорно смотрит на нее своими глазищами, взор его завораживает. Анжелика не может отвести взгляда от этого итальянца с массивной челюстью и взъерошенной шевелюрой. Ей хочется узнать, кто он такой. Она то и дело бросает на него взгляд. Он выглядит неряшливым и убогим в своих нищенских одеждах, лицо его выражает внутреннюю тревогу, а руки нервно теребят шляпу.

Все это заставляет ее предположить, что перед ней чрезвычайно обездоленный и голодный человек. И когда заканчивается конференция, товарищи подтверждают ее предположение. Она решается подойти к нему.

– Он один из этих несчастных, зовут его Муссолини. Он нигде не работает. Он был школьным учителем, но бросил работу из-за болезни, да и дисциплины ему не хватало.

– И чем же он живет?

– Чем придется. Один из членов Лиги каменщиков уступил ему свою кровать, я попросил жену сшить ему рубашку и нижнее белье – из его простыни. Другой товарищ подкармливает… жалко его!

– Скажите, товарищи, а нельзя ли ему найти какую-нибудь работу?

– Работу? Какую работу? Каменщиком, как мы, он работать не хочет. Его раздражает работа. Дисциплина, без которой не обойтись, когда работаешь… вставать надо рано… и работать как вол – это не для не него…

– К тому же он болен, бедняга, – говорит женщина, у которой четверо детей. – В общем, скажу тебе по правде, Анжелика, мне этот тип не нравится. Когда он приходит, мне становится не по себе. Как только он появляется на пороге, дети убегают, боятся его взгляда. Но он голоден и болен – так, по крайней мере, говорит мой Паоло и Чекко, который уступает ему свою постель[31].

Анжелику поражают эти слова. Она об этом никогда не будет рассказывать. Хотя и признает, что в тот вечер, 18 марта 1903 года, ее взгляд сам собой притягивался к этому молодому человеку. Она выделяла его из всей аудитории. Девятнадцатилетний Бенито заворожил ее своими гипнотическими «глазищами», она не могла устоять перед его чарами.

Закончив речь, Анжелика идет через зал, наполненный дымом сигарет, проталкивается через толпу бородатых мужчин и женщин в длинных поношенных платьях, громко сдвигает стоящие на ее пути стулья и подходит к Муссолини. Она слышит его жесткий голос, его интонации. Вблизи его взгляд кажется еще более одержимым. Юноша сильно жестикулирует, рот его кривится, он сильно ругается:

– Какие идиоты эти коммунары, настоящие оппортунисты! Они не трогают банки, сейфы! У них не хватило духа экспроприировать богатства у буржуазии. Идиоты и предатели. Предатели… Но, как говорит Балабанова, скоро начнется борьба. И на этот раз… берегитесь, предатели!

Анжелика его перебивает:

– Простите, товарищи сказали мне, что у вас нет работы. Могу я что-нибудь для вас сделать?

– Что-нибудь сделать? – отвечает Муссолини голосом смущенным и в то же время истеричным. – Для меня ничего нельзя сделать. Я обречен. Знаете, я сифилитик и сын алкоголика, что я могу делать? Я ни на что не способен, даже куска хлеба не могу себе заработать[32].

По мнению некоторых историков, этот рассказ о ее встрече с Муссолини недостоверен.

Чтобы достичь достоверности, нужно отметить расхождение в датах. Анжелика всегда приводит день 18 марта 1903-го, но биографы Муссолини Джорджо Пини и Дулио Сусмел утверждают, что в марте того года уроженец Романьи находился в Кантоне Берна, уже занимаясь пропагандой среди рабочих. Та встреча, о которой упоминает Балабанова, должно быть, произошла в Женеве 18 марта 1904 года[33]. Но если при этих событиях участвовал и Ленин, как указывают Пини и Сусмел, могла ли Анжелика такое забыть, или она не упоминала этого факта намеренно? Это маловероятно: ей скорее свойственно преувеличивать описываемые события, чем скрывать что-то. Кроме того, Балабанова всегда отрицала, что Муссолини и Ленин были знакомы.

Фашистская публицистика всегда старалась принизить значение реконструкций Анжелики, выдавая их за запоздалую злобную реакцию ревнивой и покинутой женщины. Однако уничтожить ее как женщину, не удовлетворенную сексуально, – это слишком просто. Но этот аргумент выдвинул сам Муссолини, а журналисты фашистского режима, например Иваное Фоссати, подхватили его: «Анжелика Балабанова, в которой еще горело прежнее неутоленное желание, двадцать лет подряд брызгала отравленной слюной в сторону дуче»[34]. Аргумент этот оборонительный и нелепый, но он по крайней мере подтверждает то, на чем Балабанова настаивала всегда, в том числе и в суде: у нее никогда не было отношений с Муссолини. Именно это долгие годы утверждает Джорджо Джанелли[35], он восстает против канона, согласно которому русская революционерка была одной из многочисленных любовниц молодого социалиста.

Джанелли исходит из соображения, что свободолюбивая Балабанова не постыдилась бы рассказать, как все было на самом деле. А предполагаемая болезнь Муссолини, о которой Анжелика прекрасно знала, исключает гипотезу об их отношениях. И все же в рассказе Балабановой не обошлось без противоречий. В книге «Предатель»[36] она говорит, что Муссолини сказал ей, что болен сифилисом. В «Воспоминаниях социалистки» уже другая версия: этой болезнью страдал его отец, а не он сам: «Я обречен. Поймите, с отцом-сифилитиком и алкоголиком, что я могу сделать…»[37] Есть и третья версия, ее Анжелика сообщает в 1935 году американскому журналисту Джорджу Селдесу: «Мой отец был алкоголиком, и ему я обязан одной врожденной болезнью»[38]. Если не считать всех этих противоречий, по мнению Джанелли, и так достаточно фактов, говорящих о том, что Балабанова не спала с Муссолини. Правда, прямых и точных доказательств нет, однако в дальнейшем мы познакомимся с разными обстоятельствами и услышим свидетельства, указывающие на обратное.

Вернемся к тому вечеру в Лозанне. Бенито исполняет роль последнего нищего, которому никто не в силах помочь, тем самым вызвав в Анжелике жажду миссионерства: она видит в каждом человеке врожденную доброту. Она успокаивает его, указывает на рабочих, сидящих в зале, объясняя, что и они тоже борются за кусок хлеба, но благородная цель – разорвать цепи эксплуатации. «Социализм их освободил, позволил им встать на ноги. Не отчаивайтесь»,[39] – ободряет она его. Муссолини точно не знает, чего он хочет от жизни, но он уже неплохой актер. И у него сильная сексуальная харизма. Он признается русской революционерке, что кроме болезни его терзает неуверенность в себе – прекрасный способ вызвать сочувствие и любовь. Она очень хочет ему помочь. Бенито намекает, что не лишен интеллектуальных амбиций: ему предложили пятьдесят франков за перевод брошюры Каутского[40] «Грядущая революция». Он только начал изучение немецкого, и ему нужен кто-то, кто в совершенстве владеет этим языком и разделяет марксистские взгляды. И вот перед ним идеальный экземпляр, Анжелика, она наизусть цитирует Каутского, причем на немецком.

– Если дело в этом, вы не должны отчаиваться. Я вам помогу, вы переведете брошюру и получите пятьдесят франков.

– Вы мне поможете?

– Конечно! Как вам известно, я социалистка и, как социалист, считаю своим элементарным долгом отдавать обездоленным то малое, что у меня есть, и то, что я могу сделать. То, что важно для общества, важно и для каждого отдельного трудящегося[41].

Тот, кто жил в привилегированных условиях, должен это возмещать. Так думала Анжелика. Такой вот светский вариант христианского искупления.

– Не вижу здесь ничего странного. Если бы я жила в бедности и лишениях, как вы, – говорит она Бенито, – и унаследовала бы болезнь, о которой вы говорите, я не смогла бы сделать того малого, что я делаю[42].

Муссолини польщен и сразу видит в ней отличную возможность. Он никогда еще не встречал такой умной женщины, да к тому же столь высокого происхождения, и она готова помочь ему. Для юноши из провинции Форли открывались невероятные горизонты.

Глава четвертая

Дорогой Бенито, дражайшая Анжелика

Муссолини уже тесно в пределах итальянской общины. В Швейцарии он посещал русских и славянских беженцев, среди которых была прекрасная Элеонора Х., польская студентка медицинского факультета, с которой у него завязались отношения. Теперь у него следующее завоевание – Анжелика. Красавицей ее никак не назовешь. У нее чудесная копна волос, но она невысокая, приземистая, черты ее лица невыразительны: маленький подбородок, «лицо узкое, кажется упрямым из-за пухлой верхней губы… живые карие глаза с проницательным взглядом».[43]

Внешне Балабанова выглядит бесстрастной и полностью погруженной в политику. А в частной жизни это нежная женщина, заботливая, душевная, обходительная. Она всегда готова выслушать, понять и помочь другим. Находясь рядом с Анжеликой, «дорогой Бенито» понимает, что попал в нужное общество и не должен выпускать из рук этого «драгоценного человека», эту русскую. Для провинциального учителя это неожиданный подарок судьбы, которым можно похвастаться перед сестрой Едвигой.

Среди беженцев, ездящих по Швейцарии, особенно много женщин, и в письмах моего брата до нашего дома доходили имена и характеристики некоторых их этих женщин, которые занимались политикой и уехали со своей родины. Жили они совсем не так, как привыкли мы. Меня очень интересовал один вопрос: тот социализм, что наш отец летними вечерами разъяснял моим братьям, он открывает новые горизонты и женщинам тоже? Им тоже он сулит новую жизнь? Эти эмигрантки, с которыми Бенито встречался там, в Швейцарии, представлялись мне красивыми, смелыми, очень умными. Однако впечатления Бенито иногда разочаровывали, вот почему я так хорошо запомнила его рассказы про Анжелику Балабанову: «Она знает и понимает много вещей, знает марксистские работы, но когда в ее теле кипит кровь, кажется, что в голове идеи истощаются»[44].

Именно эти «идеи, которые истощаются» и были крыльями, вознесшими Муссолини в самые верхние круги итальянского социализма. Он сам признает – тридцать лет спустя, на пике своего политического успеха, – что, если бы он не встретил Балабанову, он остался бы никому не известным провинциальным социалистом.

«Я обязан Анжелике гораздо бо́льшим, чем она думает. Она хранила верность идеям, за которые боролась. Она обладала политическими знаниями. Она покинула своих богатых родителей, свою традиционную буржуазную семью, чтобы защищать свои идеи. Ее великодушие, как и ее дружба, как и неприязнь, не знало границ. Если бы при социализме допускалась литургия и религиозные ритуалы, святая Анжелика социализма должна была бы занять значительное место в политическом эмпирее, имевшем Маркса как создателя неба и земли. Если бы я не встретил ее в Швейцарии, я бы оставался мелким партийным активистом, воскресным революционером, и не воспламенился бы сомнительным огнем политического профессионализма, если использовать выражение Сореля»[45].

Это серьезное публичное признание, никак не сочетающееся с язвительными словами, написанными им Едвиге, и вторящее воспоминаниям того плодотворного периода: «Возможно, это был единственный период моей жизни, когда я не чувствовал себя одиноким»[46]. Бенито работает для итальянского профсоюза каменщиков и чернорабочих (по вечерам он редактирует работы собраний). Он встречается с секретарем социалистической секции Гаэтано Таннини, который поручает ему писать статьи в газету «Будущее трудящегося». Это его первый опыт в журналистике, которая навсегда останется его страстью. Он принимает радикальные позиции Костантино Лаццари и революционный синдикализм Артуро Лабриолы и Вальтера Мокки. В этот период молодой человек с очень быстрой речью начинает работу агитатором: он проводит множество выступлений в той же Лозанне, в Ньоне, Фрибуре, Базеле. Его конек – антиклерикальные темы. Он убедительно пишет, пылко ораторствует – одним словом, этот человек не остается незамеченным.

Анжелика развивает его, обучает, посвящает в «святое писание» марксизма. Ей видится будущий политик. Она влюблена в него, правда, безответно. Ей нравятся его грубые повадки, дикий вид, порывистость, чувственность. Но в политике она советует ему быть холодным и вдумчивым, не таким опрометчивым и торопливым. «Calmez-vous, Benitouchka, calmez-vous»,[47] – наставляет его она, когда Муссолини входит в раж.

И тот и другая всегда отрицали, что между ними были сентиментальные отношения, однако в кругах социалистов того времени это секрет Полишинеля: всем известно, что между этими двумя существует привязанность, это не просто дружба между товарищами. У него полно интрижек, она скрытна. Лишь с годами она станет откровеннее в отношении личной жизни. На съездах социалистов, когда зал шумел и мешал ей говорить, она заставляла всех замолчать одной фразой, звучавшей угрожающе для судеб многих семей: «Прекратите кричать, ведь вы все со мной переспали».

С Бенито впервые в жизни Анжелика восполняет потребность в близких отношениях и любви, которых так не хватало ей-девочке и которые сохранились в душе женщины-революционерки. Для Муссолини она «женщина-мать», с которой ему не надо соревноваться: именно так складываются его отношения с противоположным полом, с мужчинами он всегда вступает в соперничество. Между этими двумя людьми возникает взаимная привязанность и односторонняя любовь.

«Заканчивалась зима. Я работал каменщиком в Лозанне, Анжелика делилась со мной секретами хорошего перевода с немецкого. Под руководством Анжелики я приступил к лапидарным главам “Записок о Галльской войне”. Анжелика сопроводила меня в женевский Нион, где мы искали поля, на которых Цезарь возводил аванпосты для своих солдат. В Нионе она прочитала мне слова Цезаря об этих местах, столь важных для его военных походов. На обратном пути мы остановились в Коппе́, желая ощутить обаяние госпожи де Сталь, покорившее Европу, уставшую от революций[48]. От Анжелики я впервые услышал о том, что ненависть госпожи де Сталь к Наполеону была не чем иным, как любовью»[49].

Муссолини в роли Наполеона, Балабанова – госпожи де Сталь. Каждый раз, когда Анжелика вспоминает молодого Бенито, порывистого, страстного, наполненного революционными идеями, ее терзают мстительные чувства, пропитанные горьким ароматом ностальгии. Мучительные противоречивые чувства нахлынули на нее в тот день, когда она узнала о смерти дуче. Анжелика была тогда в Нью-Йорке. На минуту она замерла, не говоря ни слова. Закрыла глаза. А потом отправилась в кино. В 1963 году Джорджо Джанелли запишет эту реконструкцию фактов со слов уже пожилой Балабановой. И когда он мне об этом рассказывал, я был поражен его выводом. «Она казалась очень огорченной. Что ты хочешь, – объяснял он, сидя в гостиной своего дома в Кверчете, в Версилии, – для Анжелики Муссолини – это еще и ее молодость, а для нас, пожилых, воспоминания о молодости всегда прекрасны и сладостны…» Самое удивительное, что Балабанова рассказывала об этом факте и Ивону де Беньяку, биографу Муссолини, который утверждал, что он сын дуче.

После падения фашизма, быстро перестроившись на новую демократическую волну, де Беньяк сотрудничал с Джанелли в журналистском агентстве AGI[50]. Однажды он попросил устроить ему встречу с Анжеликой. Джорджо согласился, но с одним условием: никаких намеков на любовную связь Муссолини и Балабановой. «Будь спокоен, – ответил де Беньяк, – я прекрасно знаю, что это только сплетни».

Джорджо заезжает за Анжеликой, и они вместе едут в деревню журналистов, в Кассии, где Ивон живет со своей старушкой матерью, предположительно бывшей любовницей дуче. Просыпаются воспоминания, начинается обмен смущенными взглядами. Женщины рассказывают истории, пережитые ими по разные стороны баррикад. Чай, печенье – и к концу беседы автор «Блокнотов Муссолини», сильно покраснев, спрашивает Анжелику, какими были ее мысли и что она сделала, узнав о смерти Муссолини. «Я сразу позвонила подруге и пригласила сходить со мной в кино. Мне хотелось отвлечься», – таков был ответ Балабановой[51].

Этот длинный экскурс в будущее помогает лучше понять отношения между Бенито и Анжеликой. Отношения, которые будут для нее важнее, чем более поздние с Лениным.

Летом 1904 года она находит время и помогает романьольскому парню перевести брошюру Каутского, развивает в нем интеллект и волю к борьбе за социальное равноправие. Теперь это уже не бродяга, ночующий под мостами. Он сумел найти скромное жилье, где его навещает Балабанова. Их встречи проходят в доме 13 на улице Каролин, напротив Народного дома, в комнате, которую Муссолини снимает у одной старушки. Она готовит им горячий чай. Это тихая, милая женщина, привыкшая к неспокойной жизни изгнанников. Она никогда не вмешивается в жизнь молодых мятежников.

Анжелика корректирует сделанный Муссолини перевод статьи русского анархиста Петра Кропоткина «Речи бунтовщика». Балабанова заставляет его совершенствовать немецкий и французский, приучает заниматься методически, читать книги, заставляет поступить в университет. Анжелика педантична и терпелива. Она воспитывает этот «совершенно не дисциплинированный ум», превращает «чувство оскорбленной гордости и неудовлетворенности»[52] в активную политическую деятельность, направляет его революционный бланкизм в марксизм. Она дает ему книги по истории, философии, политэкономии. С культурной точки зрения Муссолини груб и невежественен. Он путешествует с медальоном с изображением Маркса и считает его своим талисманом, хотя прочитал лишь «Манифест Коммунистической партии» – по мнению его отца, в этой работе содержится решение всех проблем общества. Этого маловато для понимания того, что происходит в мире. Балабанова открывает перед Муссолини новые горизонты, либеральных и вольнодумствующих мыслителей. Особенно много она говорит о немецкой философии, которой пропитана.

Я и сегодня хорошо помню силу синтеза этого великого учителя, которого я обрел в лице Анжелики в Швейцарии. Все самое трудное она излагала в схемах, мне сразу становилась понятна суть любой самой трудной вещи. Я и сейчас помню таблицу диалектического развития идеализма[53].

Русская марксистка применяет метод механического обучения: вопрос – ответ. Она называет имя Фребеля, и Муссолини отвечает: «Жить, делать, знать». Учительница называет Фихте, студент выпаливает: «Тезис, антитезис, синтез». Гегель – «Закон двойного отрицания». Маркс – «Нужда, работа, классовая борьба»[54].

Когда Балабанова читает лекции, после которых им подают горячий чай, голос ее строг, совсем не как в минуты близости и нежности. Ее конек – лекции по марксистской теологии: «Эмансипация – это философия; сердце философии – пролетариат; это сердце не бьется, если пролетариат морально не растет; пролетариат не поднимается, если его философия не воплощается в жизнь». Муссолини кажется, что перед ним жрица, открывающая «священные тайны марксистской umwazende Praxis»[55]. Это новый мир для неофитов, в этом мире есть «только один авторитет, – революционер: у него есть одно препятствие, – буржуазия, которая мешает ему познать истину». Тридцать лет спустя Бенито будет вспоминать, как звучал голос Анжелики: «Голос Анжелики придавал речи ритм молитвы – протеста против этого поиска мировой истины»[56].

Но Бенито больше любит читать книги Ницше, Штирнера, Шопенгауэра и особенно Жоржа Сореля, французского теоретика анархо-синдикализма, идеи которого станут основой его политических деяний. Сначала он читает Штирнера в очень плохом переводе на итальянский, но позже знакомится с ним, прочитав по-немецки «Der Einzige und seine Eigentum»[57], которую ему достает Балабанова. Эти авторы созвучны его темпераменту, потому что они прославляют волю, мыслящую личность и деяния отдельного человека, а не масс. Анжелика не замечает, что молодой человек соскальзывает на путь индивидуализма и бланкизма, а не коллективизма. Бенито берет от Анжелики то, что ему подходит. В этот трудный момент жизни она ему удобна – как женщина и как учитель, но ее идеи «его совершенно не интересовали, это точно», – пишет сестра Едвиге. Ее брату нравится русская революционерка, но он не может «освободиться от бытующего мнения, довольно злобного, о женщинах-интеллектуалках: в них, дескать, сильны упрямство и истеричность»[58].

Для Анжелики не секрет, что он, как почти все его современники, сторонник превосходства мужчины. И все же она всеми способами пытается развить его ум. Особенно она бьется над исправлением немарксистского радикализма, и ей кажется, что у нее это получается. Они друзья, товарищи, иногда у них были более близкие отношения. Муссолини нашел мягкое плечо, он может полностью ей открыться и чувствовать себя свободно: бесконечные обсуждения, признания в проступках, надежды на политическое возрождение, отчаяние и бессилие, которое у Бенито выражается очень грубо. С каким-то удовольствием он рассказывает, как в 1902 году, только приехав в Лозанну, он спал под мостом Гран-Пон. Однажды в пять утра его, голодного и замерзшего, забрали полицейские. У него не было ни гроша, он бродил по парку Монбенон голодный как волк. В животе у него урчало, голод и тоска усиливались по мере приближения сумерек, когда в отеле Бо-Риваж начинал играть оркестр. Тут пришли две англичанки. Они расстелили на траве скатерть, уселись рядом и стали доставать из корзины мясо, хлеб с маслом, мандарины и пирожные. Бенито говорит Анжелике, что набросился на одну из них и вырвал еду из ее рук. «Если бы они оказали сопротивление, я бы задушил их, – и он добавил грубое слово. – Вам не кажется, что было бы лучше, если бы я убил этих паразиток? Почему не настает час реванша?»[59]

Анжелика приходит в ужас от этих слов. Такое поведение недостойно революционера. Она обращает его внимание на то, что убийство двух женщин не решило бы проблему всеобщего голода. «Социальная проблема не решается убийством отдельных людей; нужно изменить систему, и тогда права всех людей будут обеспечены».

«Возможно, ты права, но я был голоден, других мыслей у меня не было. Кроме того, если бы меня посадили в тюрьму, меня бы, по крайней мере, кормили и у меня была бы крыша над головой»[60].

Балабанова обескуражена и очарована этим диким юношей, который хотел сражаться голыми руками. «Но ведь ты не один», – говорит она ему садясь на поезд, идущий в Сан-Галло[61].

С этим строптивцем много работы. Под давлением Балабановой будущий дуче поступает на факультет социальных наук в Лозанне, посещает курс Вильфредо Парето, переводит «Черных шарлатанов» Мало, запоем читает – «целую библиотеку», как он с удовольствием вспоминал.

В октябре 1904 года он начинает сотрудничать с газетой Avanguardia socialista («Социалистический аванград») под руководством Вальтера Мокки. Его антирелигиозные статьи получают известность во всей Швейцарии. Самым ярким становится эпизод его спора с протестантским пастором Альфредо Тальятеллой. «Дайте мне часы. Я даю Богу десять минут, чтобы поразить меня насмерть. Если он не накажет меня за это время, значит, он не существует. Я бросаю ему вызов!»[62] Однако Анжелике не нравятся эти хвастливые выступления. Она пишет Муссолини письмо, в котором называет «глупым и поверхностным» его подход к религии: в нем нет исторического материализма, одни только эффектные высказывания, он поднаторел в выступлениях на такую тему. Ей кажется, что этот товарищ искренен с ней одной, лишь ей он открывает свою мятущуюся душу. В этом она заблуждается.

Возможно, ему кое-что было известно о моем происхождении, и это знание возбуждало в нем снобистскую гордость от общения с представителем того класса, который он делал вид, что презирает, – а отчасти, возможно, потому что я была женщиной, рядом с которой ему не нужно было доказывать, что он равен или стоит выше других мужчин. Он, похоже, не обижался ни на мои советы, ни на мои упреки. Ему нужен был кто-то, на кого он мог опереться, а его тщеславие никогда не позволяло ему опереться на мужчину. Он не делал попыток скрыть от меня свою слабость. Если бы он делал это, я, вероятно, должна была бы испытывать по отношению к нему меньшее сострадание, и он, несомненно, понимал это. На протяжении всего нашего общения меня связывало с ним понимание того, что я единственный человек, с которым он был абсолютно самим собой, с которым он не напрягался, потому что ему не нужно было лгать. И на протяжении десяти последующих лет он всегда не колеблясь пользовался чувством ответственности, которое это понимание налагало на меня[63].

Эти слова, как кажется, выдают некие любовные отношения: они совсем не похожи на отношения между товарищем по партии и «богемой», как утверждает Ренцо Де Феличе[64]. Но ни один, ни другая ни разу не обмолвились, что они любовники: ни в Швейцарии, ни позже, когда работали рука об руку в политике и журналистике. Она сдержанна. Он выражает уважение к Анжелике, та испытывает к молодому товарищу «чувства нежные, полуматеринские-полустрастные»[65]. Об отношениях между Бенито и Анжеликой недвусмысленно обмолвился сын Муссолини Витторио: «Балабанова и мой отец были действительно очень близки»[66].

Так значит, мы не можем утверждать, что между ними был роман? Есть один потрясающий эпизод, о котором Рандольфо Паччарди рассказал Паоло Палме, журналисту и историку, долгие годы собиравшему воспоминания о бывшем социалистическом лидере. Анжелика и Рандольфо встретились в Париже в начале тридцатых годов. Оба антифашиста ощущали упадок сил, уныние, одиночество. В тот вечер они снова размышляли о катастрофе, случившейся в Европе, в Италии. В таком состоянии рассудок замирает, не хочется думать о серьезном. Паччарди жаждет получить новые факты о Муссолини, с которым он никогда не был знаком, но которого несколько раз разными способами пытался убить, организовывая покушения в антифашистских кругах, базировавшихся в Лугано. Ему не дает покоя эта любовная история, бывшая у всех на устах. Он очень хочет узнать, как все было на самом деле. Похоже, сейчас настал подходящий момент: Анжелика спокойна, непринужденна. Он нервно кусает губы, но в конце концов решается и выпаливает: «Скажи мне, Анжелика, каков был Бенито в постели?» Она смотрит на него с удивлением, чуть прищуривается и, поморщившись, отвечает: «Эгоист, как и во всем остальном!»

Их связь не была секретом для товарищей, которые к ним приходили. И когда родилась Эдда[67], многие думали, что это дочь Балабановой. Однако в то время у Муссолини было множество любовных историй. В Швейцарии он сходил с ума по Элеоноре Х. Нельзя не вспомнить о его увлечении некой Алнес из Петербурга. Двадцатилетний парень из Довиа питал слабость к славянским женщинам. Еще не появилась в его жизни самая несчастливая из всех, Ида Дальцер из Тренто, – она подарит ему сына и в 1937 году трагически уйдет из жизни в психиатрической клинике.

Глава пятая

«Вперед, соратницы!»

В 1904 году в Сан-Галло приезжает итальянская учительница, спасающаяся от преследования за антирелигиозную статью. Ее зовут Мария Джудичи, она ждет ребенка, а ее сыну семь лет[68]. Анжелика отдает ей свою комнату. Обе они революционерки: эмансипированные женщины, пропагандирующие и практикующие свободную любовь, но они не хотят, чтобы их называли феминистками. Борьба за освобождение женщин – всего лишь один аспект борьбы за освобождение человечества.

Но здесь, в Швейцарии, нужно что-то новое, что пробудило бы эмигранток, сидящих дома или работающих на фабрике. Нужно заставить их участвовать в борьбе, дать им толчок, найти место, где они смогут выступать. И вот Мария и Анжелика уезжают из Сан-Галло в Лугано, где у итальянских товарищей есть кооперативная типография. Именно здесь рождается газета «Вперед, соратницы!» (Su, Compagne!). Анжелика впервые пробует свои силы в журналистике, и, как всегда, полностью ей отдается.

В декабре 1904 года по пути в Италию к ним заезжает Бенито. Он на два дня останавливается у Анжелики и Марии. С Балабановой они начинают переводить «неомальтузианскую брошюру одного цюрихского ученого: Indersegen und Keine Ende, позже вышедшую в итальянском переводе как “Чем меньше детей, тем меньше рабов”»[69].

Джудиче испытывает крайнюю неприязнь к итальянцу, эгоистичному и надменному[70]. Она не понимает, как ее подруга могла влюбиться в мужчину, который считает всех женщин низшими существами. Но Анжелика защищает его, оправдывая его поведение бедностью, трудным детством и несчастливой жизнью. Разумеется, во всем виновато капиталистическое общество. Ее подруга совсем не уверена, что все это имеет отношение к Муссолини. Но она видит, что Анжелика любит его, а этого достаточно, чтобы принять тот факт, что утонченная и эмансипированная женщина так легко переносит надменность человека, уверенного в превосходстве мужчин над женщинами.

Бенито возвращается в Италию. Анжелика уже несколько лет пользуется успехом у итальянцев, она становится известной личностью. Особенно в кругах социал-демократов. Однажды, когда она писала статью для газеты «Вперед, соратницы!», в ее комнату вошел рабочий из Стабио, реакционного местечка в кантоне Тичино. Там только-только стал просыпаться революционный дух. Гость объяснил ситуацию и попросил Анжелику приехать побеседовать с местными социалистами. Она сразу согласилась. В зале гостиницы в Стабио собралось человек сорок. Когда городской священник узнал о ее приезде, он со своей кафедры осудил ее как «дьяволицу» и призвал женщин сорвать собрание. Так они и сделали: взяв вилы, с угрожающим видом явились к гостинице в сопровождении полиции. Хозяин гостиницы попросил их уйти, и социалисты вышли на площадь, заняв место напротив церкви. Это была не лучшая идея: едва Анжелика начала говорить, вовсю зазвонили колокола. Они перешли в другое место, в большой сарай, в окна которого сразу полетели камни. Оставаться там было опасно. Кто-то крикнул Анжелике: «Нам надо выбираться отсюда: сюда идут сотни женщин с вилами и кольями. Они убьют вас!» Они побежали в единственное безопасное место, к дому доктора, бежали по высокой мокрой траве, слишком высокой для Анжелики, она задыхалась, какой-то товарищ подхватил ее на руки и, не произнося ни слова, донес до дома доктора. Анжелика промокла, и он встал на колени и начал снимать с нее мокрые туфли. «Пожалуйста, не надо», – сказала она, но он, будто не слыша, снял ее туфли и поставил у печки сушиться. Отошел в сторону и написал на клочке бумаги: «Уважаемая товарищ Балабанова, я хотел бы отдать свою жизнь, чтобы спасти вашу. Я заикаюсь и всегда чувствовал себя человеком второго сорта. Мои родители умерли, когда я был еще мал, и я вырос благодаря людской благотворительности. В детстве другие дети дразнили меня и смеялись надо мной. Я не могу принимать участие в дискуссиях рабочих. Но когда я услышал, как вы говорите, я сразу понял, что вы принимаете близко к сердцу и выступаете за таких людей, как я, за всех угнетенных, несчастных, униженных»[71].

Ради этих людей Балабанова живет. Но сейчас не время для эмоций: в крышу летят камни, Анжелика рискует жизнью. Выйти из укрытия невозможно, слишком опасно; когда приехал заказанный экипаж, дверь ей открыл все тот же молчаливый человек, он же закрыл ее как щитом от бесновавшихся женщин. В Балабанову летели плевки и пригоршни пыли. Взбешенные женщины-католички замахивались палками. Ее защитник положил руку в карман. «Не трогайте револьвер!» – прокричала она. Несмотря на весь шум, женщины отступили. Анжелика села в экипаж, лошади рванули, экипаж умчался. В следующие дни в Стабио профсоюзы организовали большую демонстрацию и тогда же было открыто отделение социалистической партии.

Газета «Вперед, соратницы!» постепенно получила известность в итальянском обществе и понемногу распространялась в Италии. Главная мечта Анжелики и Марии – сделать ее трибуной, открытой для работниц, умеющих писать, но также и для безграмотных угнетенных женщин, которые сами не могли описать на бумаге условия их работы. Было решено составить из их рассказов статьи.

Большинство статей, как и письма, полученные в газету, были посвящены отношению к церкви и религии. Нередко писал муж, который узнал, что жена и теща, тайно от него, крестили сына… или письмо было от юноши, рассказывающего о своей проблеме: он любит девушку, но ее условие – венчание в церкви, или, например, родители просили совета, как воспитывать детей, чтобы они выросли свободными, жаждущими правды, честными, бескорыстными, творящими добро, не думая о будущем вознаграждении. Мужчины и женщины, мечтающие о триумфе справедливости, равенства, всеобщего благоденствия[72].

Ответы Анжелики и Марии антиконформистские и антиклерикальные. Они пишут, что государство не должно субсидировать религиозные институты. Их мнение: настоящий социалист должен быть атеистом. В любом случае религия должна остаться делом личным и не влиять на политические предпочтения, их диктует материалистическое видение истории. «Маркс никогда не утверждал, что он объяснил все. Он хотел лишь указать единственный научный метод понимания истории»[73]. Любовные отношения необязательно должны быть скреплены браком. Союзы должны основываться на «искренних чувствах, взаимном уважении и безусловной верности, ведь в основе отношений – правдивость, без всякой оглядки на так называемое общественное мнение»[74].

Но настоящим делом Балабановой стали собственные расследования на месте. Одно из них касалось швейцарских религиозных сообществ, посылающих монахинь в итальянские провинции в поисках девушек, ищущих работу. «Сестры» являлись в семьи, рассказывали о своих религиозных чувствах и предлагали сопровождать их дочерей в Швейцарию, где их ждет рабочее место на текстильной фабрике. Разумеется, спать они будут в монастыре, под их надзором! Родителям не о чем беспокоиться, они лишь будут получать часть денег, заработанных девушками. Проблема в том, что эти богобоязненные девушки почти ничего получать не будут: жалование, и без того скудное, владельцы фабрик отдают монахиням, и после вычетов платы за питание, штрафов за «прегрешения» и различных церковных пожертвований девушкам и их семьям не остается почти ничего.

Расследование Балабановой наделало много шума и было описано во многих газетах. Вмешалось даже итальянское правительство. На этой волне газета «Вперед, соратницы!» начала разоблачительную кампанию, вызвавшую отклик либеральной общественности. Анжелику пригласили на Всемирный съезд вольнодумцев, где она должна была обо всем рассказать. Сначала она хотела отказаться, поскольку эти вольнодумцы были главным образом антиклерикалами, верившими в систему прибыли и в капитализм. Но в конце концов ее убедил аргумент, что ее доклад будет опубликован в прогрессивных журналах по всему миру и прочтен множеством рабочих.

Она соглашается поехать в Рим. Она не была в столице Италии два года. Город кажется ей красивее, а солнце ярче, чем прежде. К тому же съезд проходит в ее университете. Когда она поднимается на кафедру, ее охватывает революционный порыв. В зале полная тишина. Все взоры устремлены на нее. Балабанова уже опытный оратор, сначала она ублажает слух либералов, произнося антиклерикальную речь, а затем гневно выступает против того, что является истинным злом в той истории, что так интересует либералов: против капитализма. Единственная возможность решить проблемы – уничтожить частную собственность на средства производства. Нужна социальная революция, а не просто постепенные реформы. Она хочет остудить присутствующих либералов, сторонников свободной торговли, но они так увлечены пылом русской гостьи, что аплодируют, это удивляет Анжелику. Среди них есть несколько ее бывших университетских преподавателей, которые не замечали ее во время учебы. Одним словом, это триумф. В кафе Aragno, куда робкая студентка некогда провожала Лабриолу, она становится знаменитостью. Все хотят с ней поговорить, пожать ей руку, сказать комплимент, попросить адрес, чтобы пригласить на другие встречи.

Итальянские журналисты убедительно передают выступление Балабановой, в свободомыслящих изданиях повторяется ее имя. На ее редакционном столе множатся письма с приглашением на другие встречи и съезды. Среди них – приглашение на женский социалистический съезд, который состоится в Риме в 1906 году: ей предлагают председательствовать.

Должно быть, Анжелике было в эту пору двадцать девять лет, это «новая женщина», современная, участвующая в битвах за свободу и эмансипацию личности. Она активно выступает в защиту сельских учительниц, попадающих под власть синдиков и приходских священников, требующих «внеклассной работы», которая не ограничивается уборкой их жилища и церкви. Она борется то, чтобы женщины зарабатывали столько же, сколько и мужчины, за одну и ту же работу, а не в два раза меньше. Но в первую очередь, вместе со своей пылкой соратницей журналисткой, – за закон о разводе и права голоса для женщин.

Глава шестая

Бесцветный Ленин

Анжелика теперь знаменита. К тому же она русская. Русские очень востребованы во всех радикальных кругах. В Италии и Швейцарии образовалась обширная русская колония, состоящая из беженцев и интеллигенции, отличающихся упорством и педантичностью. Кровавые царские репрессии 1905 года вызвали широкий резонанс в европейском общественном сознании. В Италии русских революционеров очень почитают, им внимают как прорицателям. Ничего удивительного, что множество итальянцев устремляется в школу для революционеров, открытую на Капри в 1906 году писателем Максимом Горьким. Русская гибкость Балабановой придает революционной риторике сильную эмоциональную составляющую, так множится солидарность с жертвами режима Николая II, реакционного и ретроградного императора, которого в Европе ненавидят даже умеренные консерваторы.

Так случилось, что Балабанову как раз пригласили выступить перед этими умеренными консерваторами, и она имела огромный успех. Речь идет о выступлении в Венеции. Там она должна была прочитать две лекции: ее пригласили в университет как почетную гостью. Первая лекция была посвящена России (и имела колоссальный успех), вторая – условиям жизни в Италии (и потерпела фиаско). Публика состояла из консерваторов, банкиров, дипломированных профессионалов: все люди просвещенные, искренние либералы, но правые. Они аплодировали, когда Анжелика осуждала царя, но как только речь зашла об Италии и об эксплуатируемых, которые должны взять в руки свою судьбу, чтобы разбить оковы капиталистического господства, в зале воцарилась тишина. На банкет, устроенный в честь почетной гостьи, пришло мало людей. Ректор университета был в отчаянии и извинился перед Балабановой. Его звали Амедео Грассини, его дочь Маргарита впоследствии возьмет фамилию мужа, Чезаре Сарфатти. А тогда Анжелика впервые встретила эту девушку, которая впоследствии сыграет важную роль в ее жизни.

Постепенно Анжелика становится известным политическим деятелем в национальных и европейских кругах. Она много делает для сбора денег в пользу русских революционеров: в Италии она собирает много средств. Она никому не отказывает, с одного поезда пересаживается на другой, ездит в большие и маленькие города, в отдаленные деревни. Ее голос гремит и в рабочих залах, и в университетах, а ведь кто бы мог подумать, что при таком хрупком телосложении можно иметь столь громкий голос. В 1906 году в Триесте она впечатляюще рассказывает о Марии Спиридоновой (героине революции 1905 года). Анжелика живо описывает, как один из караульных царской тюрьмы прижигал руку Марии зажженной папиросой. Она и вообразить себе не может, какие методы будут использовать тюремщики-коммунисты, в чьи лапы в 1918 году попадет та же Спиридонова из-за оппозиции по отношению к большевикам. Рассказ Анжелики производит сильное впечатление: с галерки триестинского театра раздается крик какого-то юноши: «Мы отомстим!»; аудитория встает как один и долго аплодирует. Анжелика поражена откликом, который вызвали ее слова: это подтверждение ее любви к Италии, которая будет сопровождать ее всю жизнь, даже когда итальянцы выйдут на площадь Венеции, чтобы приветствовать нового Цезаря. Это прежде всего духовная связь, а не политическая. Она отличается от той рассудочной связи с соотечественниками, с которыми она встречается в Швейцарии.

Русские революционеры в Швейцарии в основном живут между Берном и Цюрихом. Русская колония в Италии растет в Риме, Неаполе, Милане и на лигурийском побережье, особенно в Нерви. Горький, уже самый известный русский писатель в мире, 4 ноября 1906 года поселяется на Капри, а вилла Эрколано, названная «красным домом» из-за цвета кирпича, скоро станет революционной школой и Меккой для всех русских эмигрантов, живущих в Европе[75]. В 1908 и в 1910 годах у писателя гостит Ленин. Деятельность русских революционеров вызывает «растущую озабоченность». 9–22 января 1907 года русский посол в Квиринале[76] Михаил Муравьев сообщает в Петербург, что Балабанова и Горький устроили в Италии «центр агитации» против царя[77].

Политическое и культурное значение Анжелики уже достигло международного уровня. В Швейцарии она снова встречается с Плехановым, своим брюссельским учителем. Она знакомится с меньшевиками Мартовым и Аксельродом и с большевиком Зиновьевым. Она не является сторонницей какой-либо группировки, но состоит в марксистском кружке, секретарем которого выступает Чичерин, будущий советский комиссар иностранных дел.

Жизнь русских отличалась от жизни других иностранных студентов своим аскетизмом и поглощенностью наукой и политикой. На самом деле политические дискуссии считались неизбежным дополнением к учебе и ее вдохновляющим началом. Пища и кров были вторичными соображениями, а внешний вид игнорировался совершенно. Даже те, кто мог позволить себе одеваться по моде и жить в комфорте, отвергали возможность жить лучше, чем народные массы, которым они намеревались служить. Девушки особенно акцентировали свое презрение к внешнему виду, одеваясь как можно проще, даже так, как им совершенно не шло, – так жаждали они отличаться от женщин из правящих классов, ведших паразитический образ жизни[78].

И все же некоторые вещи смущают Анжелику. Прежде всего, эти группы изгнанников состоят только из интеллигенции, живущей в собственном мире, они далеки от народа и поглощены бесконечными спорами, и здесь обращает на себя внимание некий Владимир Ильич Ульянов, то есть Ленин, человек, который не производит на нее никакого впечатления, в отличие от Льва Троцкого, с которым она познакомилась в 1906 году в Вене на собрании в память о смерти Фердинанда Лассаля. Лев обаятелен, у него блестящий ум, он эффектный оратор, прекрасно образован, умеет вести полемику, причем не только политическую. Все это очень впечатляет русскую девушку. А Ленин оставляет ее равнодушной: робкий, необщительный, лысый, мастер полемики, зачастую беспринципный. У него необычные монгольские глаза, но внешне он не заинтересовывает Анжелику.

Если честно, я должна признаться, что не могу вспомнить, когда именно и где я впервые встретилась с Лениным, хотя думается, что это было на собрании в Берне. Я уже знала, кто он такой и какую позицию представляет, но он не произвел на меня никакого впечатления в то время. У Ленина не было никаких внешних черт, которые заставляли бы выделять его среди революционеров его времени. На самом деле из всех русских революционных вождей он внешне казался самым бесцветным. Его выступления в то время также не произвели на меня никакого впечатления ни своей манерой подачи, ни своим содержанием[79].

Одним словом, малозначительный человек. Что удивило Анжелику, так это грубая агрессивность Ленина к противникам партии. Она обратила на это внимание во время съезда русских социал-демократов в апреле 1907 года. Съезд должен был состояться в Копенгагене, но король Дании не дал разрешение в угоду Романовым, которым он приходился родственником. Было решено перенести съезд в более толерантный Лондон. Однако требовались деньги, чтобы оплатить поездку тремстам делегатам, многие из которых уже ехали из России в Копенгаген. Средств требовалось много: нужно было платить за жилье и питание в течение шести недель: ораторы часами обсуждают теоретические вопросы и дискутируют о резолюциях, газетных статьях и книгах – чтобы организовать это политическое мероприятие, нужны финансы. Помочь тут могут только немецкие товарищи.

Балабановой поручают отправиться в Берлин и просить финансовую помощь у сильной немецкой социал-демократии. Через несколько дней она приезжает в Лондон с чеком на солидную сумму, подписанным Паулем Зингером, казначеем немецкой партии. Съезд может состояться. В нем примут участие титаны русской социал-демократии и молодые перспективные Зиновьев, Каменев, Троцкий, Сталин. Делегаты под наблюдением полиции размещены в бывших казармах.

Большинство из них не знают Балабанову и, когда она приходит их навестить, смотрят на нее с подозрением. Никто с ней не здоровается, здесь все совсем не так, как в Италии. Здесь все принадлежат какой-нибудь фракции: девяносто большевиков и восемьдесят меньшевиков злобно посматривают друг на друга. А на того, кто не принадлежит ни к одной из группировок этой гражданской войны, смотрят с презрением, подозревая в шпионаже, – для них он еретик. Эти бородачи кажутся Анжелике сумасшедшими. Еще там есть группа с Кавказа, «чья дикая внешность, которую подчеркивали их огромные шапки из овчины, произвела сенсацию на улицах Лондона»[80].

Съезд проводился в церкви Братства. Балабанова думала, что «ее паства происходила из христиан-социалистов или пацифистов, которые смутно симпатизировали делу русских», но ей казалось, что, если бы прихожане послушали некоторые выступления, они были бы «сильно шокированы». Во всяком случае, они не ожидали, что эти говорливые революционеры столь надолго займут их церковь. На их робкую просьбу освободить церковь для проведения мессы гости ответили, что у них недостаточно денег, чтобы снять другое помещение. Хозяева любезно согласились на компромисс: съезд будет проводиться днем или вечером, когда не проходят церковные службы.

Дебаты были бурными и невыносимыми. Только чтобы поменять распорядок дня, дискутировали целую неделю. Ленин мучил всех бесконечными теоретическими речами, меньшевики призывали перейти к вопросам практическим, по существу. Шла жесткая борьба за принятие решения кто будет председателем и оратором, открывающим этот съезд. Если победят меньшевики, это будет Плеханов, если нет, – Ленин.

Здесь Анжелика впервые видит Ленина в деле, он дирижирует оркестром большевиков с армейским размахом: распределяет роли, подсказывает, кому прерывать меньшевиков, а кому свистеть, даже пишет, какие слова надлежит использовать в выступлениях. Анжелика поражается, насколько педантичен этот железный человечек: «вот он склонился над записями, внимательно слушает, замечая каждое прерывание докладчика, быстро взглядывая на оратора, если тот привлекал его внимание словом или замечанием»[81].

Тем временем деньги, полученные от немецких товарищей, заканчиваются. Больше обращаться к Германии нельзя. Единственной гарантией успеха становится пылкий большевик Горький. Он приехал в Лондон со второй женой, актрисой Марией Андреевой: оба они благодаря своим связям имели знакомства среди сочувствующей буржуазии в Англии. Та же английская либеральная пресса много писала о симпатичных радикалах, которые заставляют мечтать и будят фантазии милых дам. Борцов с царизмом нарасхват приглашали в салоны, где они приятно возбуждали слушателей рассказами о преследованиях в «темной России». Революционеры же охотно разглагольствовали в гостеприимных домах, в ожидании щедрых пожертвований.

В конце концов мы сумели занять часть необходимой суммы у одного промышленника-либерала, который пригласил десять или двенадцать революционных деятелей из России к себе домой и который в то время громогласно заявлял о своей симпатии к русской революции. После обеда мы должны были совершить прогулку по его картинной галерее и восхищаться ее шедеврами. Перед одним из них Горький остановился и заметил по-русски: «Как ужасно!»

Хозяин дома посмотрел на Плеханова, чтобы тот перевел замечание знаменитого гостя, и я внезапно ощутила панику за судьбу нашего займа. Плеханов, не моргнув глазом, спас положение. «Товарищ Горький просто воскликнул «Поразительно!», – уверил он хозяина дома.

Через два дня после свершения Октябрьской революции в 1917 году я, находясь в Стокгольме, получила письмо от нашего друга с 1907 года с требованием полной и немедленной выплаты долга[82].

С этими новыми средствами съезд мог продолжиться. Меньшевики во главе с Аксельродом настаивают, чтобы рабочие партии России объединились. Церетелли предлагает отказаться от революционного пути, который в 1905 году закончился крахом; по его мнению, нужно идти демократически-буржуазным путем, это будет лишь промежуточный этап, после него настанет время для революции. Троцкий пытается примирить стороны: он всеми путями старается избежать раскола. Ленин и слышать не хочет о такой половинчатости. Он обвиняет своих противников в лицемерии и предательстве: нужно брать в руки оружие, организовать авангард профессиональных революционеров, свергнуть правительство. Буржуазии нет веры, она эгоистична и труслива.

Балабанова разделяет максималистскую позицию Ленина, но не его методы. Ей вообще не нравится, когда нет уважения к человеку; тем более что речь идет о товарищах, достойных политического доверия. Их нельзя клеймить позорными эпитетами, называть предателями только потому, что они думают иначе. Она все еще весьма наивна. Однажды в Цюрихе, месяц спустя после лондонского марафона, она попросит объяснения у вождя большевиков о его методах и нанесенных оскорблениях. Ульянов, не моргнув глазом, ответит, что для того, чтобы захватить власть, все способы хороши. Даже бесчестные? Ленин считает честным все, что служит интересам пролетарского дела.

Однако этого для Балабановой недостаточно, чтобы решительно отойти от большевизма. В 1907 году она и представить себе не может, чем станет этот тридцатисемилетний симбирец, один из многочисленных говорливых интеллектуалов, наводнивших западную Европу и мечтающих о революции. Между прочим, он не пользуется хорошей репутацией. Из-за злобности Ленина выкинули из верхушки европейской социал-демократии, главным образом, из немецкой. Высший авторитет из ныне живущих марксистов, Карл Каутский, запретил ему печататься в газете Neue Zeit. Роза Люксембург поддержала его на съезде 1907 года, но за несколько лет до того она его уничтожила, назвав «русским», нецивилизованным человеком.

Полемика между Лениным и Люксембург не утихнет долгие годы. Анжелика всегда на стороне польской революционерки, она запоем читает все ее работы и поддерживает обвинение в авторитарной концепции партии.

Сверхцентрализм, предложенный Лениным, кажется нам не наполненным позитивным и творческим духом, а скорее духом, исходящим от сторожа после ночного дежурства. Его концепция нацелена на полный контроль за деятельностью партии, а не на ее обогащение, на сдерживание движения, а не на развитие его, на ее удушение, а не на объединение[83].

Анжелика была той нитью, что соединяла итальянских социалистов в Швейцарии и всю галактику социал-демократов, в частности немецкую, австрийскую и восточно-европейскую. Эта ее роль способствовала росту интернационального чувства среди итальянской эмиграции, что вскоре стало одной из главных характеристик ИСП. Еще молодая партия не имела органичных и крепких связей с другими европейскими социалистическими партиями, у нее не было и четкой структуры: она ограничивалась случайными демонстрациями солидарности против репрессивных действий различных правительств. Первым настоящим связующим звеном стала Балабанова.

У Балабановой прямые контакты с самыми харизматичными политическими деятелями; она дружит с Розой Люксембург и Кларой Цеткин, лидерами немецких женщин; она участвует в съездах Социалистического интернационала. Этому великому делу Анжелика отдается душой и телом. Очень ценно ее знание языков: она переводит встречи и массу документов. Эта ее работа за границей вызывает доверие у окружения Турати. В Милане во время демонстрации в память жертв репрессий 1905 года Турати в своем выступлении говорит: «Хватит уже моих слов. Среди нас находится представительница угнетенной России Анжелика Балабанова». Анжелика поднимается на трибуну и начинает рассуждать о торговом сотрудничестве Италии и России: «Если бы вместо того, чтобы прислать на эту выставку изделия ручной работы, изготовленные угнетенными и недоедающими крестьянами, Россия прислала бы скелеты умерших от голода арендаторов и черепа замученных революционеров, общественность получила бы более точное представление о царской России»[84].

1907 год для тридцатилетней черниговчанки звездный. Она становится живым свидетелем невиданного развития международного социалистического движения. Она впервые участвует как наблюдатель в съезде Второго интернационала, проходящем в Штутгарте. Туда приезжают делегаты из всех стран мира, это настоящее буйство языков! Одно заседание посвящено женщинам и всеобщему избирательному праву. Клара Цеткин просит Анжелику быть переводчиком. Но самой острой темой становится колониальное соперничество европейских стран в Африке. Перед делегатами выступают такие столпы, как Август Бебель, Жан Жорес, Виктор Адлер[85]. Вспыхивают горячие дебаты, мнения расходятся.

Кто-то предлагает провести всеобщую забастовку, другие, и среди них Густав Эрве[86], выступают за всеобщее восстание. Ленин не участвует в открытых дискуссиях, но, как обычно, косвенно влияет на работу некоторых подкомитетов съезда, пытаясь продвинуть самые радикальные решения, которые также поддерживают Люксембург и Либкнехт. Большинство немцев и австрийцев тормозят решения, боясь резкой реакции своих правительств: они могут привести к тому, что социалистические партии будут объявлены вне закона. Но компромисс между реформистами и максималистами был достигнут, окончательная резолюция была переведена Балабановой на несколько языков.

В Штутгарте Анжелика совершенствует свое знание языков, но самое главное, становится другом Карла Либкнехта, молодого блестящего немецкого интеллектуала, сына Вильгельма Либкнехта, одного из основателей немецкой социал-демократии. Карл предлагает ей совместно работать над проектом Молодежного интернационала. Они проводят вместе много часов. Пишут документы и черновики в городских кафе, в пивных встречаются с молодежью разных национальностей. Они мечтают о революции. Со временем связь между Анжеликой Карлом становится очень тесной, их политические пути всегда будут идти параллельно.

Глава седьмая

Газета Avanti! – Детище Анжелики и Бенито

Балабанова на долгие годы остается в Швейцарии. Она по-прежнему живет в Лугано, когда в октябре 1909 года по пути в Форли ее навещает Муссолини. Она несколько месяцев назад ездила к нему в Тренто: он был председателем Палаты труда и редактором еженедельника «Будущее трудящегося». Кроме того, он сотрудничает с газетой Il Popolo[87], редактором которой служит Чезаре Баттисти. Они не виделись четыре года. Бенито вернулся в Италию, отслужил в армии и стал преподавать в начальной школе. Но страсть к политике и журнализму привела его в этот город, находящийся в руках австрийцев и пропитанный ирредентистскими[88] идеями Баттисти. Жена этого храброго националиста (он закончит жизнь на виселице) в 1925 году рассказывала писателю Уго Ойетти, что «какое-то время» у нее в доме жили Анжелика и Бенито[89].

Между ними снова начинаются отношения. Между прочим, именно Балабанова и Серрати нашли для Муссолини работу в Тренто. Ему двадцать шесть лет, он написал ей несколько писем: ему совсем не улыбается перспектива закиснуть в Италии на должности учителя. В Толмеццо с ним случилось нечто ужасное – «физическое и духовное выгорание и бессилие»[90], но он сумел с этим справиться и в Онелии стал вести упорядоченную жизнь, работая учителем французского языка в техническом колледже. Он познакомился с братьями Серрати – Манлио и Лучо – и начал писать в социалистический еженедельник La Lima. А затем отправился в Тренто, чтобы начать новую жизнь.

В письмах, которые он присылает Анжелике в Лугано, он говорит о желании целиком посвятить себя политике, об удовольствии, которое получает при написании критических статей, а также пишет, что хочет увидеть ее. Одним словом, «ученик» хочет показать «учителю», что он преуспел, что он уже не тот необразованный бродяга: теперь он культурно подкован и всерьез намерен писать историю философии. Разумеется, он не рассказывает Анжелике о своих любовных похождениях, не сообщает о рождении сына от госпожи Фернанды Осс Факкинелли, умершего нескольких месяцев отроду. Ничего не говорит он и об истории с Идой Дальзер.

Он написал мне из Тренто, где он завел себе друзей скорее среди патриотов, которые позднее оказали влияние на его карьеру, чем среди социалистов. Он писал, что в Австрии он имеет определенный успех как журналист, и его письмо дышало самоуверенностью. Когда он написал, что планирует написать историю философии, меня это позабавило. Естественно, некоторый успех и стабильность после нищеты и лишений в его жизни в Швейцарии ударили ему в голову. Пройдет какое-то время, говорила я себе, и Муссолини придет в норму[91].

Она с нетерпением ждет их встречи и упрашивает Марию Джудичи не ссориться с ним. Та прекрасно понимает, что Анжелика защищает романьольца потому, что испытывает к нему чувства, и, чтобы сделать подруге приятное, готовит для гостя вкусные блюда, готовить она умела.

Кто приготовил эти макароны? – спросил Муссолини, набивая себе желудок. – Держу пари, это ты, Мария.

– Возможно, ты предпочел бы что-нибудь другое, – ответила Мария презрительно, – цыпленка или трюфелей, но мы, видишь ли, пролетарии…

– А почему бы и нет? До того, как я приехал сюда, я прочитал в гостинице меню. Я чуть с ума не сошел! Если бы вы только знали, что едят и пьют эти свиньи. Если бы когда-нибудь в своей жизни я мог…

Балабанова чувствует себя неловко. Мария сердито прервала его:

– Почему ты всегда говоришь о себе, о своих аппетитах? Боюсь, что, если бы у тебя была возможность пожить как те люди, ты скоро забыл бы народ…[92]

Анжелика вмешивается, переводит разговор на другую тему. Однако она сильно разочарована: он нисколько не изменился. Остался таким же неуравновешенным, таким же истеричным, каким был в Лозанне. И все же она обещает скоро приехать к нему в Форли, помочь ему на стезе журналистики. Вместе с Марией они провожают его до пирса. Его выгнали из Австрии как политически неугодного, и теперь он возвращается в Романью как революционер и благодаря этому получает место редактора еженедельника «Классовая борьба».

В конце 1909 года для Анжелики тоже настало время вернуться на свою вторую родину, в Италию. У нее нет там постоянного жилья; она останавливается в Милане, несколько ночей в месяц проводит в небольшом пансионе, ведь она в постоянных разъездах. У нее встречи в Германии, Австрии и Швейцарии, но основная ее деятельность – агитация в деревнях и на заводах Италии. Куда бы она ни приехала, всегда находится какая-нибудь крестьянская или рабочая семья, у которой она может переночевать, или гостиница, принадлежащая социалистам, где ее бесплатно кормят. Но чаще всего она ездит в Романью. Здесь самое развитое социалистическое движение в Италии. А еще здесь снова живет ее молодой товарищ, избранный секретарем социалистической федерации в Форли.

1909 год – очень напряженный для итальянской политики. Власть в ИСП крепко держат в своих руках реформисты, в марте они победили на выборах, выдвинув новаторскую программу: всеобщее избирательное право, отмена пошлины на зерно, компенсация депутатам, никаких увеличений военных расходов, начальная школа для всех, новое трудовое законодательство и законы для кооперативов. Скоро начнется ливийская война. Требование милитаризации в Италии исходит от священного союза либералов, от националистов и католической группы, управляющей Римским Банком, главным кредитным учреждением, неизменным участником скандалов и судебных расследований, протянувшим свои лапы в средиземноморский бассейн, в частности в Триполитанию и Киренаику. Между 1910 и 1911 годом правительство поочередно возглавляют Соннино и Луццати, а в результате правительственного кризиса снова возвращается Джолитти[93] со своим «империализмом бедняков». В газете Avanti! профессор Энрико Ферри, ставший главным редактором социалистического издания, ведет антимилитаристскую кампанию и публикует обращение к правительству о высоких ценах на морские поставки. Но социалисты не отличаются особой активностью, реформистское руководство ИСП не способно привлечь широкие массы.

Кому-то это удается лучше. Социалисты города Терни организуют демонстрацию: сталелитейный завод не должен работать на войну. На этой демонстрации Муссолини вновь встречается с Анжеликой впервые после ее возвращения в Италию. С ней вместе пришел немецкий товарищ немного не от мира сего. Это уличный художник, который зарабатывает на жизнь, рисуя карандашные портреты. На них обращают внимание в городе. Когда она поднимается на трибуну и начинает говорить, участники демонстрации завороженно ее слушают. Ее сильный голос разносится над площадью. Она обрушивается на алчную буржуазию и коррумпированные королевские дворы Европы, которые хотят наложить «свои руки, запачканные в крови» на жителей Африки.

В конце митинга Бенито рассказывает Анжелике о проблемах, существующих в Романье, говорит о жестоком столкновении красных и желтых (социалистов и республиканцев), о борьбе батраков за использование молотилок. Несколько недель спустя он пишет ей: «Дорогая, ты нужна нам здесь. Нам нужно организовать митинг, который должен иметь огромный успех и широкие отклики. Он должен быть бомбой, которая потрясет все население и вдохновит людей на первомайскую демонстрацию. Только ты сможешь внушить такой энтузиазм. Ты должна приехать. Пожалуйста, не отказывайся»[94].

Анжелику не надо упрашивать. Она садится в поезд: она не может отказать своему Бениточке. На небольшой станции незадолго до приезда в Форли в ее купе входит Муссолини и объясняет, что ситуация осложнилась: он боится кровопролития, поскольку префект намеревается объявить осадное положение. Может быть, стоит отменить демонстрацию? Но Балабанова, специально приехавшая из Милана, не согласна, она все равно желает выступать. Другие товарищи с ней согласны.

Муссолини мне возражал: хорошо, но что я буду делать завтра, когда тебя здесь не будет? Первое мая… осадное положение…[95]

Напряжение растет с каждым часом. Группа молодых людей на велосипедах ездит по городу и проверяет передвижение «желтых». Республиканцы, сторонники Пьетро Ненни[96], хотят запретить Балабановой говорить. Но она поднимается на небольшую трибуну на площади недалеко от Форли и обращается с речью к рабочим и крестьянам, прибывшим из окрестностей. «Желтые» пытаются помешать митингу: в ста метрах от площади они играют в бочче, кричат, стараясь перекрыть голос Анжелики. По городу проходит слух, что на улицах начались стычки и пролилась кровь. Муссолини испуган. «Надо уходить», – говорит он соратнице. Нет, «надо показать пример хладнокровия». Анжелика просит товарищей, собравшихся на площади, сохранять спокойствие, не вестись на провокации, не доставать из курток ножи и пистолеты, которых немало. Ей удается закончить речь, организаторы митинга провожают ее на вокзал, а между тем карабинеры предупреждают Муссолини, что республиканцы готовят покушение по пути следования. Их надо сопровождать: Анжелика и Бенито впрыгивают в коляску, запряженную лошадьми. «Спрячьтесь, не высовывайтесь», – говорит им карабинер. Муссолини «очень испуган, бледен и трясется»[97]. Когда они подъезжают к станции, кажется, что все позади, но вдруг где-то около города Виллафранка раздаются выстрелы. Пуля легко ранит одного из карабинеров, сопровождающих беглецов. Похоже, стрелял Пьетро Ненни. Муссолини съеживается от страха, он не хочет возвращаться домой и просит Анжелику не уезжать, он боится за свою жизнь, страшится завтрашнего дня. Она не может остаться: ей надо быть на празднике Первомая где-то в Тоскане. Бенито успокаивается, только когда приезжает велосипедист с вестью о том, что префект запретил первомайскую демонстрацию.

Только позже Анжелика поймет, почему Муссолини позвал в Форли именно ее. Это была уловка: если бы были убитые, виноватым в этом был бы агитатор, приехавший из Милана.

Если бы партия стала критиковать позицию руководства в этой местности, то Муссолини легко было бы спихнуть вину на мои плечи[98].

В Форли, где Муссолини был секретарем социалистической федерации, маленькая пылкая Балабанова пришлась как нельзя кстати. Таверна товарища Гульельмо Монти, на улице Пизакане, служит пристанищем революционеров-социалистов. Однажды вечером, за бокалом вина в сигаретном дыму встал вопрос о том, где можно достать денег для газеты Lotta di classe («Классовая борьба»). Неожиданно Анжелика вскочила с места, распустила прекрасные пепельные волосы и сказала, что может продать их болонскому театру. Это будет ее вкладом в газету эмильянских революционеров, редактором которой будет Бенито. Монти возражает: он сам найдет средства для газеты.

На партийном собрании по обсуждению кандидатуры того, кому можно доверить руководить газетой Lotta di classe, присутствуют делегаты из провинции Форли. Сразу называют имя Бенито, сына Алессандро Муссолини: это гарантия для левых максималистов, но многие выражают сомнение. Бенито берет слово.

– Товарищи! Не будем терять время. Решайтесь. У нас есть более серьезные вопросы, которые надо решить. Нам нужна газета, черт побери! И редактор. Хотите, чтобы это был я?

Товарищи. Да! Да!

– Ну, я не нуждаюсь в представлении. Вы знаете, кто я такой. Черт побери! Я романьолец. Да, романьолец, как вы все. (Аплодисменты). Вы ведь знаете, что значит быть романьольцем! (Мрачный взгляд, нервные движения) Быть романьольцем, черт меня дери, это значит оставаться верным до последнего вздоха, жить только ради революции, без слабостей и компромиссов. Знаете, что будет с романьольцем, если он совершит подлость и предаст свое знамя?

Голоса. Его повесят!

Аплодисменты, смех. Готовься к казни, Бенито!

– Вы правы, черт побери! Нечего с предателями церемониться! Во мне вы можете быть уверены, я не стану реформистом как Биссолати или Турати. Я настоящий пролетариат, черт возьми, а не интеллектуал[99].

Эти годы становятся самыми прекрасными и безмятежными в жизни Балабановой. Она живет на деньги, которые получает из Чернигова. У нее выработалось свое представление о социалистической партии, о которой она мечтает. Ее ориентирами являются Роза Люксембург в Европе, Серрати и Лаццари в Италии. У нее встречи то в Берлине, то в Брюсселе, то в маленьких деревушках в долине По, но она пользуется каждой возможностью чтобы увидеться с неуравновешенным парнем, не очень известным руководителям ИСП. В кружке Анны Кулишевой, где собираются итальянские социалисты, даже не догадываются о существовании Бенито Муссолини. И тем не менее максималисты возлагают на него надежды, рассчитывают с его помощью зайти во фланг реформистов и захватить власть в партии. Они не понимают, что он всего лишь «стихоплет, начитавшийся Ницше», как его окрестила сама Кулишева. Даже ей, примадонне итальянского социализма, имеющей на Анжелику большое влияние, не удается открыть ей глаза на ее ученика-любовника. И все же в 1908 году Бенито пишет небольшой, но знаменательный труд, «Философия силы», в котором прославляет сверхчеловека как великое ницшеанское создание, провозглашает приход свободных и новых умов, окрепших в войне и уединении, которые позна́ют «ветер, ледники, высокогорные снега и научатся ясным взглядом измерять глубину бездны». Это будут люди, обладающие «формой величайшей перверсии», способные освободить человечество от любви к ближнему.

Муссолини не хочет ограничиваться ортодоксальными взглядами Балабановой и «теологов, священников и ханжей» по выражению Маркса[100]. Этот амбициозный и харизматичный редактор «Классовой борьбы» удобен для постоянно растущей фракции максималистов, но у него недостаточно сил, чтобы разбить реформистов на IX съезде в 1910 году. В этом съезде, проходящем в Милане, Анжелика принимает очень активное участие. Она подписывает резолюцию вместе с Мондольфо, Сальвемини и Мастракки, направленную против любого взаимодействия между партией и масонством, но резолюцию не принимают. Подавляющее большинство за Турати и Тревеса, и еще там есть фракция, выступающая за взаимодействие с правительством. Романьольские революционеры – самые нетерпимые. Но самый непримиримый – Муссолини, он впервые выступает на национальном съезде как делегат от Форли: после полемики с парламентской проправительственной группировкой он предлагает своим ближайшим соратникам выйти из партии. Предложение о расколе опубликовано в газете «Классовая борьба» 29 октября: в статье поясняется, что нельзя дальше участвовать в «дальнейшей неизбежной дегенерации». Однако Лаццари, Серрати и Балабанова отказываются от этого шага. Борьба за лидерство должна происходить внутри ИСП.

Бенито вновь вступит на свой пост, когда падет правительство Луццати и Биссолати отправится в Квиринальский дворец на консультацию. Вслед ему несутся проклятия: это предательство, классовая коллаборация – или мы, или они, в одной партии нет места всем! Товарищи из Форли уходят, назревает раскол. Надо как-то вернуть эту горячую голову – Муссолини. К нему отправляются Франческо Чиккотти и Анжелика Балабанова: уж она-то знает, чем его взять. И у нее действительно все получается: она заставляет его поразмыслить. Так же, как делала когда-то в Швейцарии. Если непримиримые останутся в партии, они станут главной силой ИСП: политическая и экономическая ситуация в стране и кризис, который последует после войны в Ливии, помогут максималистам развернуться среди масс. Нужно набраться терпения, и его честолюбивое желание успеха у публики за пределами Романьи будет удовлетворено.

В 1911 году Италия вступает в войну с Киренаикой и Триполитанией. Из-за Турции Рим не в состоянии вступить на ливийскую территорию и объявляет войну Оттоманской империи, занимает острова Додеканес. Социалистический интернационал утверждает, что это «акт бандитизма», и выступает за проведение обширной интернациональной кампании. ИСП призывает трудящихся ко всеобщей забастовке, но призыв не имеет действия, особенно в крупных городах, где стражи порядка сдерживают демонстрантов. Националисты вместе с либералами выходят на площади, поддерживая власти. Это становится началом кризиса гегемонии реформистов в партии. Турати делает ставку на программу «великих реформ» и поддерживает вступление в должность четвертого правительства Джолитти: с этой программой он побеждает на съезде в 1911 году в Терни, в котором принимает участие единственная женщина – Анжелика Балабанова. Это последний съезд, на котором Турати одерживает верх. Последующие политические события развернутся не в его пользу: Джолитти приведет Италию к войне и обострению классовой борьбы.

На севере растет волна протеста против отраслевых ассоциаций, революционных синдикалистов и максималистов Серрати, Лаццари и Балабановой. В Романье народный лидер – Муссолини. Теперь в ИСП все объединились против решения Джолитти и экономических интересов Римского банка в Ливии. Все кроме Биссолати, Бономи, Кабрини и Подрекка, которые начинают сотрудничать с правительством. Возникает «дело Биссолати», положившее начало глубокому кризису, политическому и идеологическому, в рядах итальянского реформизма.

Бывший редактор газеты Avanti! Биссолати называет партию «сухой веткой», в которой больше не циркулирует живая кровь, грубо осуждает антипатриотизм крайних левых, просит социалистов объединиться с собственной нацией, призывает парламентские группы ИСП не противостоять априори военным расходам. Он идет дальше реформизма Турати и с теоретической точки зрения, обращаясь к «реформизму, для которого прилагательное “социалистический” становится излишним»[101]. Однако раскол становится неизбежным, когда парламентарий Биссолати отправляется на совещание к королю: депутат-социалист никогда такого не делал. Это скандал. Преследуемый максималистами, которые с каждым днем становятся все агрессивнее и многочисленнее, Турати потеснен, прижат к стене. И все же в октябре, на съезде в Модене, он проводит свою резолюцию, осуждая как «гладиаторскую оппозицию», так и проправительственные группировки.

Но Биссолати уже не слушает Турати и в 1912 году вместе с итальянскими солдатами, уже находящимися в Ливии, делает последний шаг, который влечет за собой раскол: совместно с Кабрини поздравляет короля и королеву с тем, что покушение анархиста Антонио Д’Альба не удалось[102]. Это происходит на фоне политической борьбы в Италии, причем в некоторых областях эта борьба почти приобрела форму партизанской войны.

Итак, «кризис, давно уже зреющий в реформистском крыле, достигает своего пика»[103]. Для группировки Балабановой открывается перспектива оказаться во главе партии. Это радикальная группировка, с сильным антиправительственным уклоном, подвергающая критике все, включая решение отдать газету Avanti! под управление акционерному обществу. Учреждение Социалистического издательского общества посчитали буржуазным делом. Революционеры громко бьют в антимилитаристские барабаны и выступают за всеобщую забастовку. В самой раскаленной области Муссолини со страниц «Классовой борьбы» призывает к перевороту. И Анжелика всегда готова поддержать его, даже когда он предлагает физически препятствовать отправке итальянских солдат на войну и организует саботаж на железнодорожных путях в Мельдоле. Секретаря социалистов Форли отправляют в тюрьму, где помещают в ту же камеру, в которой сидел Пьетро Ненни. Вожди-реформисты впервые слышат имя Муссолини.

Решительный поворот произошел в 1912 году: при активном участии революционеров был созван чрезвычайный съезд партии в Реджио-Эмилии. Максималисты хотели исключить из партии тех, кого презрительно называли демократическими слепнями, джолиттинцами и триполитанцами, а также отправить Турати в оппозицию реформистов. Анжелике удалось вернуть Муссолини и вместе с ним сильную федерацию Форли в ИСП: Балабанова участвовала в местном съезде 16 июня, где ее выбрали в президиум.

Политический и социальный контекст, в котором открылся съезд в Реджио-Эмилии, идеален для революционеров. В стране царит глубокий экономический кризис, классовая борьба подпитывается требованиями ассоциации работодателей аннулировать все достижения профсоюзов за последние десять лет. Вспыхивают бурные забастовки шахтеров и рабочих-машиностроителей в Пьомбино и на Эльбе, крестьян и рабочих стекольного завода в Ферраре. Все эти акции протеста выходят из-под контроля Генеральной конфедерации труда и реформистов. Зато анархо-синдикалистам удается положить им конец: они раздувают огонь и выражают солидарность с современным рабочим классом, который за эти годы сформировался в сталелитейной и горной промышленности, а также на крупных заводах с современными технологиями. Социалисты-революционеры уже настолько сильны, что выходят на национальную политическую сцену, набирая от 40 процентов в национальном съезде в Модене до 55 процентов в Реджио-Эмилии.

На этом последнем съезде наша пара окончательно воссоединяется. Оба в первых рядах сражаются против «министериалистов», примыкают к крайне левому революционному крылу. Их активно поддерживают романьольские делегаты, и они отстаивают принципиальную позицию: никакого взаимодействия с реформистами, даже с теми, что придерживаются левых взглядов; на административных выборах ИСП должна поддерживать только своих кандидатов и не допускать союзов с другими партиями. Артуро Велла и Костантино Лаццари, яркие представители движения максималистов, пытаются усидеть на двух стульях: они не хотят окончательно рвать с Турати, Кулишевой и Тревесом.

Удается достичь компромисса: тактика избирательной кампании смягчена (избирательные союзы и поддержка оцениваются в каждом бюллетене отдельно), однако над головами друзей Джолитти навис дамоклов меч. Представить резолюцию с пунктом об их исключении поручено не кому иному, как двадцатидевятилетнему романьольцу. Принято жесткое и беспощадное решение: их надо изгнать. Документ принят и подписан Серрати, Этторе Чиккотти, Муссолини и Балабановой. В ночь на 7 июля революционные силы собираются в зале Верди театра Ариосто: именно здесь рождается окончательный вариант этого политического хода. Но как в понятной форме объяснить общественному мнению, а главное – соратникам и сочувствующим, изгнание столь высокопоставленных и популярных личностей? Для этого нужен человек, которого признают авторитетным, заслуживающим доверия, стоящим над партиями. По мнению Чиккотти, это Анжелика.

Надо идти вперед. Нельзя дать шанса печати извратить мотивы, которые привели нас к этой ампутации социалистического движения. Наверняка кто-то объяснит ее чьими-то амбициями или личным соперничеством. Значит, нужно чтобы от нашего имени говорил товарищ, которого трудно подозревать в том, что им руководят мелочные личные мотивы и в честности и бескорыстии которого никто не сомневается[104].

Анжелика в растерянности: ей впервые предстоит перейти от слов к действиям. Надо на практике применить свой идеологический пыл. В ту ночь она возвращается в гостиницу с «невероятно тяжелым сердцем»: она и помыслить не могла, что ей придется выполнять «столь горестное поручение». Биссолати – первый лидер ИСП, с которым она близко познакомилась, именно он десять лет назад распахнул перед ней двери редакции Avanti!. Но сейчас она уже не робкая девушка, приехавшая из холодных европейских университетов с пачкой книг Лабриолы под мышкой. Теперь она боец, проникнутый идеями, не допускающими примирения.

Когда Балабанова появляется на трибуне театра Ариосто, ее встречают «громкие аплодисменты»[105]. Она начинает издалека. Сначала она поясняет, что речь идет не «о методах или тактике, проблема в принципах». Она напоминает, что Гвидо Подрекка взывает к чувствам товарищей, прося их не изгонять его из партии. Но в политике нет места чувствам.

Мы тоже испытываем чувство горечи. Но только нас к этому вынуждают высокие принципы! Замечу, что именно сейчас, когда в буржуазной печати говорят, что социализм еле дышит, все завидуют этой нашей живучести, которая позволяет нам исключать и отталкивать даже своих лучших людей, потому что пролетариат оскорблен их отношением к некоторым проблемам, которое не соответствует идеям и методам рабочего социалистического класса[106].

По мнению Балабановой, то же самое будет с другими участниками социалистического движения, с реформистами, которые «сократили социализм». И когда массы выражают неодобрение, настает момент, когда надо навести порядок. Потом она переходит к более конкретным вопросам. Обвиняет Подрекку в лицемерии: он говорит, что выступает за войну, будучи владельцем журнала L’Asino[107], и в то же время «из коммерческих соображений» выражает идеи пацифизма, чтобы продать как можно больше экземпляров. Ее голос набирает силу, она почти кричит.

Нам не остается ничего, кроме как объявить этому журналу бойкот. Подрекка говорил о карьерной лестнице министров. Но если бы каждый приводил причины, по которым поднимаются или не поднимаются по карьерной лестнице министры, платят или не платят по векселям в Римском банке, демонстрации были бы не в пользу почтенного господина Подрекки[108].

Депутат, сидевший в партере, встал, поднялся на трибуну и попытался что-то сказать, объяснить, что он не имел в виду себя, когда говорил о карьерной лестнице министров: «Я этим не занимаюсь. Я только повторил газетные обвинения». Его слова потонули в потоке брани и криков депутатов-революционеров. Они требовали, чтобы он замолчал, и аплодировали Балабановой. Та спустилась в партер и сообщила всем, что днем получила открытку от Августа Бебеля: французский интернационалист выразил удивление по поводу отношения некоторых итальянских социалистов к войне. Колониальной войне, которая, по мнению правых реформистов, должна содействовать развитию цивилизации в Триполитании и категорически против которой была Анжелика.

Социалисты не имеют права говорить о цивилизованных и нецивилизованных странах, потому что таким образом они оправдывают реакционеров, которые подразделяют общество на два класса: тот, что управляет, и тот, что должен ему прислуживать[109].

На следующий день Балабанова опровергла статью о своем выступлении, опубликованную Avanti!. Она написала в редакцию письмо, в котором сказала о «небольшой неточности».

Хотя я и отмечала, и осуждала непоследовательность редактора L’Asino, я и не думала намекать на его коммерческие интересы. Хотя я и упоминала об отношениях с Римским банком, я говорила буквально, что никто никогда и не сомневался в порядочности почтенного г-на Подрекки и все помнят, какие жертвы он совершил ради партии. То же самое можно сказать и о других членах партии[110].

Главной ее мишенью на съезде был Подрекка, а по отношению к Биссолати и другим «обвиняемым» она обращалась уважительно, упомянув, что «другие партии сочтут за честь иметь их в своих рядах». А Биссолати, выступавший сразу после Балабановой, поблагодарил ее за то, что она отдает съезду «все силы своего ума и всю свою преданность». Это был урок хороших манер для тех, кому пришлось зачитать приговор об исключении. У Анжелики было тяжело на сердце. Она отказалась идти на ужин с товарищами. Ей хотелось побыть одной. По пути в гостиницу она встретила Биссолати. Бывший редактор Avanti! перешел улицу и направился ей навстречу.

– Вы позволите мне пожать вашу руку? Можно я назову вас еще раз – последний! – словом «товарищ»?

– Если вам хочется сделать это после моей речи, пожалуйста…[111]

Биссолати на всю жизнь затаит на нее обиду. Он назовет ее «человеком сомнительным, обделенным природой, проложившим себе путь с помощью сумасшедших»[112].

Съезд 1912 года был ознаменован триумфом фракции революционеров: это единственный такой пример в панораме европейского социализма. Анна Кулишева потерпела поражение, ее ярость не знала границ: на партийном небосклоне взошла новая звезда, провинциальный Бенито Муссолини. Маргарита Сарфатти слышала, как Анна сказала: «Он не марксист и совсем не социалист. Его менталитет – это не научный менталитет социалиста. Он вообще никакой не политик».

«Стихоплета» выбирают в новое национальное руководство. Два места оставляют меньшинству, но реформисты отказываются от сотрудничества. Тогда туда приглашают Балабанову и Челестино Ратти. Этторе Чиккотти и Джованни Лерда отказываются от руководства Avanti! и редактором временно назначают Джованни Баччи. Костантино Лаццари назначается политическим секретарем ИСП.

Съезд имел резонанс на международном уровне. Ленин писал, что итальянские социалисты встали на «правильный путь» и поприветствовал новую ИСП: «Итальянская партия была счастливым исключением для эпохи II Интернационала»[113]. В «Правде» от 15 июля он говорит: «Раскол – тяжелая, болезненная история. Но иногда он становится необходимым, и в таких случаях всякая слабость, всякая “сентиментальность” (слово, которое наша соотечественница Балабанова использовала на съезде в Реджио) есть преступление. Вожди рабочих не ангелы, не святые, не герои, а люди, как все. Они делают ошибки. Партия поправляет их…»

Однако в Италии новый курс ИСП вызывает сильное беспокойство. Гаэтано Сальвемини даже называет его «съездом консерваторов» и отклоняет предложение возглавить Avanti!. Генеральная конфедерация труда тешит себя иллюзиями, что новое руководство продержится недолго. Но уже на первом заседании партии становится ясно, куда идет дело. Завязывается живейшая дискуссия о том, какие отношения нужно установить с реформистами из Генеральной конфедерации труда. Кое-кто выступает за развитие более тесных отношений с синдикалистами-революционерами и за раскол союза профсоюзов. В конце концов верх берет осмотрительность: решено отправить профсоюзам приветственную телеграмму с поздравлениями по поводу объединения пролетариата; однако при голосовании трое воздерживаются: Балабанова, Муссолини и Трематоре. То есть уже на первом заседании в новом руководстве ИСП появляются трещины.

Ни один, ни другой руководитель не имеет ясной программы, к тому же трудно понять, кто из них лидер. Секретарь Лаццари – честнейший профсоюзный деятель, но у него нет ни харизмы, ни дальнейших планов. Серрати в этот период занимается в основном вопросами местного значения, чаще всего в Онельи и Венеции, где руководит еженедельником Il Secolo («Век»). Он бы с удовольствием отправился в Милан и занял кресло редактора Avanti! но на это не решились, опасаясь усиления полемики с анархистами: те осуждали его за то, что он был шпионом и предателем, когда жил в 1903 году в Вермонте, в Америке[114]. По правде, максималисты, стоявшие у власти в один из самых сложных моментов итальянской истории, никогда не несли ответственности за национальную политику. Это группировка, «не имеющая политического опыта и технической подготовки, не сумевшая вместе со своими органами печати приблизиться к уровню, на котором находилась Critica sociale («Социальная критика») и развить подобную деятельность по подготовке собственных кадров»[115]. Недостатки руководства восполняются бывшим редактором Avanti! Клаудио Тревесом, блестящим журналистом и политиком, который фактически определяет направленность газеты, хотя редактором является Джованни Баччи.

Газета всегда играла второстепенную роль при партии. Делом по-прежнему заправляет Тревес, что не очень нравится победителям съезда. В частности, это не дает покоя честолюбивому Муссолини. При поддержке и поощрении Балабановой он начинает метать гром и молнии со страниц газеты Folla («Толпа»). Он подписывает свои статьи претенциозным L’homme qui cherche («Человек, который ищет»). С этой антимонархической, антиклерикальной и антимилитаристской трибуны Бенито подвергает сомнению моральный облик руководителя Avanti!. Он критикует журналистов, которые якобы пользуются экономическими привилегиями, говорит об упадке партии, которая стала, по его словам, «широким полем для спекуляции», что никак не свойственно социализму, всегда бескорыстному и героическому. «Сегодня многие социалисты, очень многие, обожают деньги»[116]. Похоже, морализм Муссолини вышел из-под пера Балабановой.

Все меняется 8 ноября 1912 года, когда на повестке дня стоят выборы нового редактора газеты. Кандидатуру Муссолини предлагает Лаццари. У нового руководства это вызывает удивление: слишком уж молод и неопытен этот романьолец. Но секретарь поясняет, что нужны новые лица, люди, у которых нет других профессиональных обязательств и которые могли бы переехать в Милан и полностью посвятить себя газете. Великий актер Бенито делает вид, что отказывается от престижного места. Он хочет единодушного согласия партии. Анжелика уверяет Лаццари, что сумеет уговорить Муссолини принять предложение.

Чтобы не оставлять его в одиночестве, я часто составляла ему компанию за едой во время перерывов между заседаниями исполнительного комитета или во время съезда: я предпочитала рестораны попроще. И еще потому, что я была единственным человеком, с которым он мог быть искренним и естественным. Со мной он не ломал комедии, в то время он не завидовал мне и не боялся с моей стороны конкуренции. Было очевидно, что я равнодушна к славе и к материальным благам, и что моя деятельность в рядах партии была совершенно бескорыстной»[117].

Рассказ об их обеде, составленный в третьем лице, похож на театральный сценарий.

Ресторан «Ломбардия», недалеко от улицы Сан-Доминиано, где находится главная редакция газеты Avanti!. Здесь обычно проходят собрания исполнительного комитета партии. Небольшой зал. Несколько десятков столиков. Белые скатерти с пятнами от вина. Большинство клиентов – люди, приехавшие из ближайших городков: мелкие предприниматели, маклеры.

Входят Балабанова и Муссолини, беседуя.

Муссолини (усаживаясь за стол). Черт возьми, я голоден как волк. Официант! Принесите мне большую тарелку тальятелли, бифштекс и пол-литра вина.

Балабанова. Мне того же самого, но без вина (продолжая разговор). Я не понимаю, почему ты так боишься принять поручение, которое дает тебе партия. Ты всегда говоришь и пишешь о дисциплине, а сам заставляешь себя упрашивать выполнить простейшее поручение.

Муссолини (перебивая). Но зачем мне брать на себя такую ответственность! Ты же лучше всех знаешь, что я не на должном уровне, мне не хватает теоретической подготовки, а эти интеллектуалы того и гляди воспользуются моей отсталостью!

Балабанова. Это просто невозможно! Ты всегда говоришь об ответственности. Ты хочешь сражаться в наших рядах, не имея ее? К тому же ответственность за газету несешь не ты один: мы все в исполнительном комитете за нее отвечаем.

Муссолини. Да, но все повесят на меня…

Балабанова (нетерпеливо). Если на тебя будут нападать, мы защитим тебя. И почему ты так боишься общественного мнения? Карл Маркс во вступлении к своему бессмертному «Капиталу» цитировал Данте: «Идите своей дорогой и пусть люди говорят». Этому правилу мы и должны следовать. Я так всегда делаю.

Муссолини. Но ты сильная. У тебя такая сила воли. В общем, я принял решение. Я отказываюсь. Слышала? Даже в оргкомитете кто-то был против предложения Лаццари. Еще бы! У меня столько врагов…[118]

Кажется, Анжелике не удалось его уговорить. Но когда заседание возобновляется, Муссолини берет слово. Он говорит, что передумал. Он согласен стать редактором газеты, но с одним условием: если рядом с ним будет Анжелика Балабанова. Все аплодируют. Анжелика удивлена и рассержена. «Почему ты меня не предупредил? Я бы, конечно, отказалась. Я никак не могу на это пойти», – говорит она Бенито. Однако все хотят, чтобы Анжелика ставила свою подпись в Avanti! чтобы она привнесла в издание дух интернационализма и сумела направить на путь истинный сумасбродного романьольца. Лаццари краток: «Я уверен, что товарищ Балабанова, стольким пожертвовавшая для нашей партии, сделает и это». Балабанова пытается объяснить свой отказ. Секретарь ее обрывает: «Товарищ, это ваш долг, вы должны выполнить его. За работу, товарищи, время не ждет. Это решение мне кажется идеальным. Балабанова и Муссолини, договоритесь между собой и поскорее принимайтесь за работу»[119].

Балабанова, подчинившись партийной дисциплине, соглашается и занимает место заместителя редактора. Ее первое задание – найти средства для покрытия убытков газеты. Она снова обращается к немецким товарищам. Пишет Бебелю, признанному лидеру социал-демократии, описывая ему плачевное финансовое состояние газеты. Бебель отвечает, что Итальянской социалистической партии не к лицу просить: своим отношением к итальянской войне в Триполитании она заслужила «такое уважение и благодарность»[120], что оказать ей помощь – первый долг немецких товарищей.

Редакция Avanti! стала первым и последним постоянным местом работы Анжелики. У нее фиксированная зарплата, ее рабочий стол стоит напротив стола Муссолини и Эудженио Гуарино, второго главного редактора. Ей выделили служебную квартиру, на улице Кастель-Морроне, 9, здесь же, в доме 18, живет ее шеф с Рашель[121] и маленькой Эддой. Бенито и Анжелика работают рука об руку, они весь день вместе, до самого закрытия редакции, до «Последних вечерних новостей». В ее обязанности не входит оставаться каждый вечер, но она охотно задерживается, чтобы ему помочь. А вот Муссолини, в других случаях столь восхваляющий Анжелику, преуменьшает ее роль в газете. Своему биографу Ивону Де Беньяку он скажет лишь, что она «оказала большую помощь в отборе немецкой прессы и в правильном разъяснении идей марксизма»[122]. На самом же деле, особенно в начале работы, большинство его статей были ею прочитаны, отобраны и «наполнены революционным духом». Она считала его неуверенным, слабым, не способным на собственное мнение.

Так или иначе, «мужлан», заброшенный в Милан, оказался не так-то прост. Требование Муссолини, чтобы Балабанова была всегда рядом, – вовсе не признак слабости. Это не нерешительность и не страх ответственности. Это четкая политическая операция: скомпрометировать фракцию максималистов, вовлечь ее в политическую игру, которую Бенито хочет навязать партии с помощью газеты[123]. Для этого он прежде всего должен полностью порвать с реформистским меньшинством, сведя к нулю влияние на издание Турати, Кулишевой и Тревеса. Авторитетность и дисциплинированность русской революционерки – лучшие помощники для достижения его цели.

Муссолини пытается руками Балабановой исключить Тревеса: он просит ее написать ему письмо и сообщить, что он больше не является сотрудником редакции. Она отказывается, напомнив Бенито, что сначала, на обсуждении Исполнительного комитета, он не возражал против кандидатуры Тревеса. Однако Анжелика и пальцем не пошевелила, когда новый редактор стал отказывать Тревесу в публикации его статей и в конце концов, вынудил его покинуть редакцию, хотя у того был заключен трудовой договор. Замредактора полностью согласна с тем, что надо изгонять журналистов-реформистов и открывать путь революционерам-синдикалистам, анархистам, интеллектуалам вроде Гаэтано Сальвемини, а также многим «непостоянным» сторонникам социализма, которые позже придут вслед за Муссолини в газету Il Popolo d’Italia[124]. Именно в этот период в газете Avanti! создается новая лаборатория, ее задача – свернуть социалистический образ мышления к фашизму и коммунизму. Среди «муссолинистов» этого периода мы видим будущих создателей коммунистической партии Италии в 1921 году, среди них Таска, Бордига и Бомбаччи.

Тревес приходит в ярость. Его заступница Кулишева считает Муссолини «типичным анархистом», отбрасывающим назад социалистический образ мышления. Турати уверен, что Муссолини долго не продержится. Но в начале 1913 года общая политическая ситуация благоприятствует замыслам Муссолини: кризис джолиттизма достиг своего апогея; экономические последствия ливийской войны привели к еще большему обнищанию широких народных масс; реформизм со своим безнадежным обещанием медленного, но неумолимого изменения условий жизни, дышит на ладан.

На руку Анжелике и Бенито сыграло кровопролитие, произошедшее 6 и 7 января 1913 года в Роккагорге, в Чочарии: карабинеры открыли огонь по обнищавшим жителям города, вышедшим на демонстрацию. Семь убитых, сорок раненых. Вспыхнуло несколько крестьянских мятежей на Сицилии, в Кампании, Эмилии, Лацио. В Комизо полиция тоже открыла огонь. В Баганцоле, рядом с Пармой, опять стреляют – и снова убитые. В марте рабочие завода ФИАТ начали забастовку против ускорения темпа работы и отказа дирекции повысить зарплату. Забастовками на заводах охвачен весь Север. Самая упорная – в Турине: она длится целых двадцать три дня. Рабочим ФИАТ удается добиться небольшого повышения зарплаты в конверте, остальные ничего не получают.

В этой раскаленной ситуации новая Avanti! становится прекрасной площадкой для расследований, разоблачений и агитации. Бенито и Анжелика выбивают дробь на типографском станке: призывают к мятежу, на первой полосе говорится об «убийстве государства», «политике резни», в адрес Джолитти и монархии летят обвинения. Заголовки становятся все резче, они призывают к применению силы, восстанию. Корреспонденты сообщают с места событий о неслыханном насилии полиции и армии, их статьи неделями занимают первые полосы.

На одном митинге, посвященном памяти жертв в Милане, Муссолини долго перечисляет массовые убийства, произошедшие с 1861 года, и подытоживает: пока общество будет разделено на классы, пролетариат будут расстреливать. 27 января Avanti! предупреждает, что настанет день, когда толпа ответит «насилием на насилие и отомстит за убитых не только метафорически, но избирательными бюллетенями». На следующий день другая передовица, без подписи, заканчивается такими словами: «Ни одно насилие не может быть более законным, чем то, что идет снизу, как человеческая реакция на политическое преступление, которым является кровопролитие»[125]. Балабанова часто пишет ему такие передовицы. Никогда еще в официальном партийном органе печати социалисты не говорили о насилии как о «повивальной бабке истории», не упоминали о вооруженном столкновении между организованным меньшинством и буржуазным государством. Все это ленинские теории, которых Муссолини не знает, зато знает Анжелика. Даже в яростной полемике с реформистами видна сильная схожесть с экстремистскими позициями Ленина. 17 января Avanti! набрасывается на Биссолати, возмущенного муссолиниевскими митингами в Милане.

Разумеется, для тех, у кого идиллическое, сентиментальное, пацифистское представление о социализме, для тех, кто верит в догму нерушимости человеческой жизни, для социалистов, застрявших на идеях Де Амичиса – смеси романтических телячьих нежностей, свойственных его времени, – для них наш клич может показаться богохульством. Но это не так. Он логичный, он социалистический. Он человеческий. Мы намереваемся требовать для народа права на законную защиту, на возможность отвечать оружием на оружие. Право убивать, прежде чем быть убитыми. Наш клич – клич войны. Пусть знает тот, кто убивает, что он тоже может быть убит[126].

Возможно, Ленин и Муссолини пересекались в Цюрихе 18 марта 1904 года на митинге в честь Парижской Коммуны, но они никогда не общались лично. Тем не менее, между ними устанавливается «согласие, созвучие идей на расстоянии»[127]. И все благодаря радикальным идеям, которые Балабанова принесла в Италию. Кроме всего прочего, именно она по просьбе Грамши перевела на итальянский язык труды Ленина. По отношению к меньшевикам взгляды Ленина и Муссолини также совпадают. Русский социалист Евгений Аркадьевич Ананьин понимает, чем это может обернуться, и предлагает редактору Avanti! статью, в которой объясняет, насколько вредна ленинская политика раскола. Муссолини отвечает: «Ленин представляет великую революционную силу, и не в наших интересах ронять его авторитет». Тогда Ананьин обращается к Тревесу, и его статью публикуют в издании «Социальная критика». Таким образом, во внутренних дискуссиях ИСП впервые проявляются противоречия между большевиками и меньшевиками, которые сродни противоречиям между итальянскими максималистами и реформистами[128].

А в руководстве ИСП возникает сомнение: не слишком ли Анжелика и Бенито заносятся? Балабанова не только не тормозит экстремистские выпады Муссолини, она его еще и упрекает за то, что в его передовицах мало революционного пыла. Секретарь партии Лаццари пробует умерить пыл газетных статей: 27 января он пишет передовицу, в которой протестует против вооруженной борьбы как ответа на кровопролитие. Он предлагает ограничиться всеобщей забастовкой. Еще явственнее дистанцируется Серрати, он предостерегает от «очень опасных связей с анархическим, непонятным и спорным профсоюзным движением»[129].

Социалист из Онелии Серрати убежден, что обеспокоенность в партии и рост числа новых членов не являются результатом реального политического роста. «Помедленнее на поворотах, сбавьте скорость! Рискуя взять неправильную ноту в хвалебном хоре, я скажу, что нам надо спросить себя, насколько это так называемое многообещающее пробуждение было вызвано решениями съезда и насколько приближающимися выборами». Серрати критикует «электорализм», «парламентаризм», «преследователей всеобщего избирательного права»: «Как только заходит разговор о выборах, пусть даже только административных, секционные собрания оживляются, внутри социалистической организации бурлит жизнь, социалистические души воспламеняются… Товарищ Балабанова уже раскрыла и прокомментировала характерное предложение того товарища, который, внося свой вклад в нашу Avanti! пожелал избрать двести пятьдесят депутатов в следующем туре голосования. Это желание становится системой». Серрати призывает Avanti! к серьезному бойкоту болтунов из ИСП и тех революционеров, которые считают, что задают тон в политических событиях. А еще к серьезным программам: «На митингах не надо прибегать к хитростям, чтобы обеспечить себе “теплое местечко в палате депутатов”»[130].

В конце выговора Серрати есть анонимный курсив: это реакция руководства, считавшего пессимистичной его точку зрения и выражавшего всю свою досаду на эту «манию конкретности, уже приведшую к жертвам, и пока правые, ради “конкретизации” развлекаются тем, что преобразуют мир с помощью законов, вместо партии у нас будет факсимиле партии». Но Серрати настаивает и в следующей своей статье снова предостерегает Бенито и Анжелику: пока они воздерживаются от «конкретизации из опасения впасть в реформизм, они по своему усмотрению конкретизируют отдельных товарищей и тогда оппортунизм торжествует над высшими интересами партии». Наконец, следует самый жесткий выпад против редактора: «Имеет ли хоть какое-то значение работа по подготовке к революции, начатая газетой “Avanti!” под руководством Муссолини? Я так не думаю. Я бы даже сказал, что она имеет обратный эффект. Работа, которую Муссолини называет революционным кредо, не что иное как смешная гипербола…»[131]

Это не что иное, как лишение Бенито легитимизации. Не подписываясь, редактор Avanti! презрительно отвечает, что надо выбирать между демократией и социализмом. И надо «конкретизировать не программу, а партию, возрождая ее среди масс: молодежи и рабочих». Он считает нелепой, даже «комичной» эту манию прагматизма, которая свела ИСП к «личинке» самой себя и начала приносить свои «жертвы в революционном лагере: именно это и стало последним «карикатурным камнем прагматического реформизма».

В социалистической газете не должно быть уступок, как не должно быть программных тактик, ведущих к понижению активности пролетариата. Вступать в теоретический спор с реформистами – это уже забота Анжелики: тот, кто верит в социализм, не может не быть революционером; главная цель – это не набор отдельных реформ, а национализация средств производства и экспроприация частной собственности. Балабанова утверждает, что революционеры «никогда не презирали ежедневные завоевания пролетариата», считая их «мимолетной победой», которая служит скорее росту солидарности между рабочими. «Серьезная, непростительная ошибка реформистов заключается в том, что они заставили рабочих поверить, что малейшие улучшения, достигнутые ими, являются чем-то стабильным, окончательно приобретенным, чем-то представляющим цель, а не средство»[132].

«Красная царица» гарантирует прикрытие и придает идеологическую форму экстремизму «корсара» из Довиа, которому постепенно становится тесно в этой партии. Он признается Преццолини, что чувствует себя чужаком среди товарищей по фракции. С Анжеликой чужим он себя не чувствует: еще в первые месяцы 1913 года Муссолини поддерживает с ней тесные личные отношения, которые помогают ему наладить первые контакты в Милане. Сострадательная Балабанова объясняет это лишь внутренней слабостью, происходящей из комплекса неполноценности, усиленного его встречей с интеллектуальными кругами Милана. Она не понимает, что ее протеже – беспринципный человек, который пользуется ею и ее чувствами.

Он рассказывал мне о своей жизни, а я никогда не рассказывала ему о своей, даже в самых общих чертах… это происходило из его огромного эгоизма, он никогда не задавал вопросов, не замечал, если что-то случалось с окружающими его людьми. Он говорил только о себе, когда мы оставались наедине; говорил без обиняков, показывал свои слабости, свои страхи, он завидовал моей силе воли, моей дисциплине и всему остальному, что делало меня нормальным человеком. Все слабости и странности его существа я приписывала его ужасной нищете, распущенности, его болезни, о которой он говорил, часто почти хвастаясь[133].

Однако эти излияния не такие уж односторонние, как она старалась представить впоследствии, чтобы дистанцироваться от Муссолини. Ее никак нельзя назвать женщиной, закованной в революционную броню. Анжелика тоже рассказывает о себе, о своей жизни, о детстве. На самом деле Муссолини знает историю ее семьи, знает о ее отношениях с матерью, ему известно, что она получает чек из Чернигова в обмен на отказ от наследства. К тому же они проводят все дни напролет в газете, вместе затемно возвращаются домой, на улицу Кастель-Морроне. Она могла бы уходить и раньше и не ждать четырех часов утра, когда закроется типография. Но она ждет его и вместе они проверяют первый экземпляр Avanti! пахнущий типографской краской.

Муссолини просит ее не оставлять его, он боится возвращаться один: «Я боюсь деревьев, собак, неба, даже собственной тени!» Так, гуляя по миланским улицам, Анжелика выслушивает ночные излияния Муссолини, его амбициозные намерения написать что-то более «ужасное», чем рассказы Эдгара По. Уже и название есть: «Извращение». Он саркастически смеется и кричит: «А ведь я ненормальный. В какой сумасшедший дом меня заберут, когда я совсем свихнусь?» Она в душе забавляется и подыгрывает ему: «Не волнуйся, я буду навещать тебя в сумасшедшем доме». Действительно, она уверена, что будет единственной, кто его навестит, потому что у него «в этом мире нет ни одного друга»[134]. Кроме нее, которая терпит его идиосинкразии, самая смешная из которых – по отношению к врачам и уколам.

Муссолини периодически проверяет организм, чтобы следить за развитием своей болезни: он думает, что у него сифилис. Он недоволен врачами, которые лечили его до сих пор. Анжелика советует ему обратиться к известному в Милане специалисту, который в то же время является членом городского совета от социалистов. Редактор Avanti! идет к нему. После визита Бенито возвращается в редакцию, согнувшись пополам, дрожащий и бледный. Он падает в кресло и рыдает, закрыв лицо ладонями. Анжелика прикрывает дверь: она не хочет, чтобы сотрудники видели малопривлекательное лицо плачущего шефа. Она спрашивает, что случилось. И слышит в ответ: «Разве ты не чувствуешь запах антисептика? Этот проклятый доктор взял у меня кровь. А перед этим он использовал антисептик. Теперь я ощущаю его везде, везде! Он преследует меня!»

Анжелика утешает его, советует заехать домой, освежиться, перекусить, а потом спокойно вернуться к работе. Прекрасная мысль: лицо Муссолини светлеет, глаза снова блестят. «Взгляд, который он на меня бросил, показался мне благодарным взглядом, каким собака смотрит на своего хозяина»[135].

И подруга хочет знать все точно: если его проблемы со здоровьем серьезны, она попросит руководство партии оплатить ему поездку в санаторий. У редактора Avanti! нет средств, достаточных для оплаты лечения. «А его бедняжка жена, – думает Анжелика, – когда она обнаружит, что он так болен! Ее мне жаль. Больше, чем его. Она неграмотная крестьянка, которой хватило смелости последовать за ним в Милан, несмотря на его безответственность»[136].

Она идет к врачу и узнает, что болезнь Бенито – просто спектакль, это не сифилис, а гонорея, подхваченная в борделе: никакой смертельной опасности ему не угрожает. Анжелика просит доктора пойти с ней в редакцию, чтобы успокоить товарища.

День холодный, дождливый. Бенито уже вернулся, но он не один. Вместе с ним пришла женщина и маленькая девочка. Первая – Рашель, «покорная, тихая, скромная женщина». Девочка – Эдда, ей четыре года, она дрожит от холода, прижимаясь к ногам матери. «Недокормленная, бедно одетая маленькая девочка»[137].

Вид этих двух существ вызвал во мне жалость к ним, гнев по отношению к Муссолини: он притащил с собой жену и дочку, так плохо одетых, в такой холод только потому, что боялся идти один и оставаться в кабинете до моего возвращения»[138].

Анжелика в ярости; она не удостаивает его и взглядом. Она пожимает руку Рашель, ласкает Эдду и осыпает ее комплиментами. Водя их по редакции и типографии Avanti! она пытается взять девочку за руку. Но дочь Муссолини крепко прижимается к матери.

Глава восьмая

Рашель, Эдда и «Русская мать»

Когда родилась Эдда, многие товарищи были убеждены, что ее мать – Анжелика Балабанова. В пользу этой «городской легенды» говорит то обстоятельство, что ребенок зарегистрирован как дочь «n.n.», поскольку Бенито и Рашель не состояли в браке. Однако некоторые даты и обстоятельства не совпадают. Перед возвращением в Италию Муссолини приезжает к Анжелике в Лугано. Октябрь 1909 года. После этой встречи они не увидятся несколько месяцев: если бы наши революционеры имели сексуальные отношения в октябре и Анжелика забеременела бы, Эдда родилась бы летом, предположительно в июне-июле. А Эдда родилась 1 сентября 1910 года. Как раз эта дата полностью соответствует тому факту, что молодой романьолец приезжал с девушкой в Сан-Мартино, что в нескольких километрах от Форли, в фермерский дом, где жила сестра девушки. Это было в начале января, и там Рашель «оставалась взаперти несколько недель, ожидая, когда ее господин и хозяин, навещавший ее каждый вечер, найдет какое-нибудь жилье побольше, чем комната, в которой он жил после своего возвращения из Трентино»[139]. В один из этих вечерних визитов и была зачата Эдда.

Прояснить вопрос о якобы русской матери будущей графини Чиано помогает один очень личный момент: такая гордая и чувствительная женщина, как Балабанова, никогда не отдала бы свою дочь другой. Да и Рашель, вероятно, никогда бы не согласилась принять дочь, своего первенца, от другой женщины, тем более если бы это был плод любви на стороне. Слухи о том, кем была мать Эдды, будут преследовать героев этой истории всю жизнь. Рашель будет отвергать эти сплетни, называя их «глупой инсинуацией»; однако еще со времен Avanti! ей было известно об отношениях ее друга и Анжелики. Однажды вечером в Милане она очень серьезно потребовала от Бенито объяснений о его отношениях с русской революционеркой. Последовал ответ, фальшивый и пренебрежительный: «Если бы я находился в пустыне, а она была бы единственной женщиной, я бы предпочел флиртовать с обезьяной». Рашель хорошо знала его: она не поверила мужу и сказала это ему в лицо. А у него, профессионального волокиты, всегда была шутка наготове, и прозвучала она почти как признание: «Красивые женщины опасны: с ними можно потерять голову»[140]. Впрочем, у Рашели не сложилось отрицательного мнения об Анжелике, даже о ее внешности. Что довольно странно, учитывая, что о малопривлекательной внешности Анжелики все говорят в один голос. В мемуарах, изданных в сороковых-пятидесятых годах, Рашель пишет о ней как о «бойкой агитаторше с привлекательной внешностью». Тут есть две версии: либо она подстраивается под мужа, который никогда публично не оскорблял свою дорогую бывшую соратницу, либо это саркастический выпад. Вот только госпожа Муссолини не отличается чувством юмора, как бы ни хотелось ей посмеяться вместе со своей старшей дочкой над скандальной версией о русской матери.

Я рассказывала ей, что, когда она была маленькая, отец брал ее с собой в редакцию Avanti! и Балабанова из кожи вон лезла, чтобы сказать ей что-то приятное: «Какая хорошенькая! Иди сюда, дай на тебя посмотреть!» Но она, испугавшись, убегала с рыданием и пряталась за спиной отца. Потом дома Бенито описывал мне эту сцену. И я, смеясь, упрекала Эдду: «Ну как ты можешь так обращаться со своей мамой!»[141]

Когда Муссолини стал властителем Италии, эта сплетня приводила его в ярость. Она будет мучить его даже в последние дни его жизни. В 1945 году дуче находился в Гарганьо, у немцев, возглавлял республику Сало. Война опустошила Италию. У него было ужасное настроение. Сидя в гостиной, он читал швейцарскую газету. Вдруг он развел руками и в ярости бросил газету на пол. И сказал Рашели: «Столько лет прошло, столько всего случилось, а они только и пишут о том, что Эдда – не твоя дочь!» «Что ты волнуешься? Я-то знаю, сколько я намучилась, рожая Эдду, мучилась-то я, а не Балабанова!»[142]

Эта сплетня обошла весь мир во время Двадцатилетия[143]. Об этом говорилось даже в Берлине, в штаб-квартире Третьего рейха. Пока отношения нацистов с их союзниками были хорошими, они с большим уважением относились к семье Чиано. Но когда 25 июля 1945 года Большой совет проголосовал за смещение Муссолини, Галеаццо[144] совершил предательство. Гитлер пожелал смерти Муссолини, Геббельс высказался в сторону графа Чиано обвинительно: «Чего можно ожидать от человека, женатого на еврейской полукровке!»

Существует несколько забавных историй, связанных с рождением Эдды. Одну из них рассказывала сама Эдда. Когда в августе 1945 года ее доставили в органы государственной безопасности, между ней и комиссаром полиции Полито произошел неловкий диалог.

– Прошу назвать имя матери.

– Рашель Гуиди.

– Давайте не будем придумывать лишнего. Имя вашей матери, настоящее.

– Других я не знаю. Мне известно только это.

– Бесполезно упорствовать.

– Слушайте, напишите имя, которое хотите, если вы его так хорошо знаете. И вообще, в момент моего рождения я была слишком мала, чтобы помнить, кто моя мать[145].

Как в любой легенде, в истории о матери Эдды есть что-то необъяснимое, наводящее на размышления. Например, сильная любовь Эдды к России. Эту любовь к стране Анжелики она никогда не могла объяснить даже самой себе. В детстве, пока все читали Коллоди и «Джана Бурраску»[146], она читала Достоевского и Толстого.

Меня интересовала Россия, и когда я туда поехала, это не было чем-то новым для меня, мне казалось, что я дома, с этими огромными маковыми полями, и подсолнухами, красиво! И не то, чтобы мои родители были русскими! Нет, моя мать говорила: «Ты была здесь в животе!». Вообще я родилась 1 сентября 1910 года, в срок. Мои родители неизвестны, то есть нет, на протяжении долгих лет моими родителями был Муссолини и Х. Мои родители вступили в официальный брак до рождения моего брата Витторио. А венчание состоялось в 1925 году, перед Конкордатом[147].

Любовь к России, но не к милейшей даме, которую Эдда встречает в редакции Avanti! и которая без конца повторяет: «Какая хорошенькая девочка, какая хорошенькая». Нет, Балабанова ей совсем не симпатична: «Гораздо больше мне нравился револьвер, который лежал на папином столе»[148].

Анжелика тоже всю жизнь носит этот крест. В послевоенное время, когда появляются мемуары Эдды, они эхом отдаются в газетах всего мира. Анжелика сохраняет одну из этих статей, которую вырезала из The New York Times. Статья датирована 21 февраля 1960 года, в ней говорится о «всем известном факте, что она дочь Муссолини и гламурной русской беженки Анжелики Балабановой, лучшей подруги дуче». The New York Times пишет, что слухи о русской матери Эдды подкрепляются еще и тем, что у нее мало сходства с Рашель Муссолини, «коренастой крестьянкой, которая походила на прачку, хотя двадцать лет была первой леди Италии». Эту статью Анжелика подчеркивает красной ручкой, а на полях страницы оставляет почти не читаемые комментарии на русском языке. Самое главное здесь то, что многие знают правду: предполагаемое русское происхождение Эдды – полная чушь. В любом случае сегодня, как и раньше, она никому ничего не должна объяснять.

Глава девятая

Взаимная ненависть

В этих кабинетах на улице Сан-Дамиано Анжелика – настоящая «жрица революции». Каждый день вместе с Муссолини она произносит мантру переворота, антипарламентской культуры и реформаторской демагогии. Судьба благоволит непримиримым максималистам. Италию сотрясают крестьянские и рабочие мятежи, которые жестоко подавляются. Социалистическая газета выступает против государства и твердит: тех, кто совершает массовые убийства, надо убивать. За это Муссолини предъявляют обвинение в подстрекательстве к преступлению, восхвалении зла и очернении армии. Тем не менее резкая Avanti! не отступает и за год увеличивает тираж с двадцати до ста тысяч экземпляров. Ее поддерживает мелкая и средняя городская буржуазия, профессионалы, учителя, студенты и женщины.

Престиж партии также растет, причем не только среди рабочих в Милане и Турине. Количество ее членов выросло с тридцати до пятидесяти тысяч, а на выборах 1913 года было избрано пятьдесят три депутата, несмотря на хороший результат (четыре процента) небольшой социалистической партии реформистов, созданной тем временем Биссолати. Это были первые выборы со всеобщим мужским избирательным правом. Социалисткам не удалось добиться права голоса для женщин. Сильное сопротивление в Парламенте оказала ИСП.

Первые три месяца сотрудничества в руководстве Avanti! были почти идиллическими. Анжелика продолжала приобщать Бенито к марксистской идеологии, но молодой романьолец настаивал на своем, претендуя на обновление линии социализма. Он внимательно присматривается к революционным профсоюзным активистам Итальянского рабочего союза (USI) Филиппо Корридони и Альцесте Де Амбрису, которые теоретически и практически проводили политику, сильно отличающуюся от политики Всеобщей конфедерации труда (отделение от ИСП и всеобщая забастовка как инструмент борьбы). Именно Всеобщая конфедерация труда развязала вокруг Милана многочисленные волнения, упорные и безрезультатные.

Турати и Кулишеву по-прежнему беспокоит то, что Муссолини приобретает популярность, они считают его позиции опасными. Они не одиноки: и Лаццари, и Серрати критикуют бланкистскую концепцию редактора Avanti! что должно бы стать тревожным звонком для Балабановой. Но она, еще более непримиримая и радикальная, чем Муссолини, по-прежнему шагает рука об руку со своим учеником. Она встает на его сторону, когда в марте 1913 года созывается руководство партии по инициативе реформистов, которые надеются, что разногласия внутри революционного течения смогут нейтрализовать романьольца. Напрасные надежды: тандем Муссолини – Балабанова только крепнет.

Первая трещина в отношениях между Анжеликой и Бенито появляется в конце марта. Балабанова вдруг понимает, что новая миланская жизнь Муссолини и общественная роль, которую он играет в этом городе, предоставляют ему массу возможностей ускользнуть и завязать отношения с другими женщинами. Она принимает это к сведению и, как терпеливая мать, делает вид, что ничего не случилось. Однако все меняется, причем кардинально, когда в редакции появляется Маргарита Сарфатти.

Образованная, богатая, утонченная, блестящий искусствовед, венецианская еврейка Маргарита Грассини – жена ярого сионистского адвоката, проповедовавшего радикальные идеи. Она впервые слышит о Бенито Муссолини от мужа. Чезаре Сарфатти слушал его выступление на съезде в Реджио-Эмилии и был потрясен этим «замечательным худощавым парнем, с отрывистыми, емкими, пылкими и оригинальными речами». «Запомни это имя, потому что за этим человеком – будущее», – пророчески сказал он жене[149].

Чета Сарфатти с двумя сыновьями, Роберто и Амедео, в 1902 году переезжает в Милан, современный европейский город, центр итальянской культуры и социализма. Маргарита мечтает добиться успеха в только что наступившем веке. Чезаре и Маргарита очень хотят появляться в свете. Они стараются изучить манеры поведения в салонах и культурных кругах. У нее есть друзья-гомосексуалы, она общается с футуристами Маринетти и Сирони, сотрудничает с газетами, слывущими «еретическими» по сравнению с канонической марксистской мыслью.

Она добивается расположения Кулишевой, которая вводит ее в феминистское движение и в круги интеллигенции, пользующейся уважением. Маргарита становится постоянной гостьей Турати и «синьоры Анны». Здесь, в доме 23 у северных аркад на Пьяцца Дуомо гудит «интеллектуальная кузница и руководящий мозг общественной жизни Милана»[150].

Русская синьора была настолько хорошей хозяйкой, отмечает биограф Мария Казалини, что ее цитировал Джованни Ансальдо в учебнике «Каким должен быть настоящий синьор». «Элегантная, непринужденная, интеллигентная, любезная, сдержанная, “аристократичная” королева итальянского социализма обладает «всеми качествами настоящей хозяйки, настоящей précieuse»[151].

Она живет в светлой шикарной квартире, где висит огромный портрет Карла Маркса, ей прислуживает личная горничная. Аккуратная, ухоженная, всегда готовая остроумно пошутить, Кулишева царственна и авторитарна: она очень не любит, когда противоречат ее Филиппино, то есть Турати.

Именно здесь Маргарита знакомится с Муссолини, когда он случайно ненадолго заходит в гости. Он сильно изменился. Теперь он чаще бреется, подстригает усы, и на нем уже нет мятой разбойничьей шапки. Однако он, как и раньше, ходит в старом пальто с завернутыми рукавами. В этих напыщенных апартаментах Бенито неловко. Он ощущает на себе надменные взгляды «миланцев» и Анны, которая все еще переживает из-за своего поражения на съезде и потери контроля над Avanti!. Взбалмошной Маргарите сразу приходится по душе этот дикарь, а от строгой Кулишевой она постепенно отходит. Кулишеву часто критикуют за дружбу с футуристами, за сотрудничество с изданием «Voce» националиста Джузеппе Преццолини, за чересчур изысканную манеру одеваться, плохо сочетающуюся с социалистическим менталитетом и неряшливым мужским стилем феминисток. Маргарите, напротив, нравится смешение культур и экспериментальный авангард, она ненавидит идеологический склероз, утонченное эстетическое унижение, намеренное уродование женщин. Поэтому «монашка» Балабанова, которая салонам предпочитает таверны, а изысканной болтовне – лекции по воспитанию масс, вызывает у нее отвращение.

Маргарита и Анжелика обе еврейки, образованные и знающие несколько языков, но между ними лежит пропасть, физическая неприязнь. Их вкус совпадает только в отношении Муссолини. Но если Сарфатти прямо признается в этом своим подругам[152], Балабанова маскирует свою привязанность работой по освобождению трудящихся. Маргарита – свободомыслящая и без предрассудков, она не скрывает свою распущенность и не делает тайны из своих любовных историй; более того, выставляет напоказ свой образ жизни.

Анжелика – свободомыслящая из идеологических соображений: она не признает семью, потому что в семье искажаются истинные чувства и во главу угла ставятся буржуазные принципы собственности. То есть, по ее мнению, дети совсем не нужны, как не нужны никакие ограничения, способные ущемить свободу личности и помешать полной самоотдаче «делу социализма». Впрочем, она не против мимолетных связей, если представляется случай.

Милан – столица социалистического феминистского движения, во главе которого Кулишева и Балабанова. В 1912 году они начинают издавать газету «Защита трудящихся женщин» по образу и подобию немецкой Gleichheit[153]. Ориентиры этой группы, в которую входит и Мария Джудичи, – Клара Цеткин (женский лидер Социал-демократической партии Германии, СДПГ), Август Бебель и Виктор Адлер. В Германии и Австрии эти два харизматичных лидера социал-демократии, в отличие от своих итальянских товарищей, являются убежденными сторонниками женской эмансипации и учреждения права голоса для женщин. Парламентская группа ИСП, начиная с Турати, сдержанно относится к идее борьбы за законодательство, признающее равные права за трудящимися женщинами.

«Защита трудящихся женщин» становится основным печатным органом социалисток (тираж доходит до 140 тысяч) и сливается с «Вперед, соратницы!» Балабановой: у той больше нет средств на издание своей газеты. Анжелика входит в редакционный комитет, и вместе с ней Маргарита Сарфатти, Линда Мальнати, Мария Борнаги, Арджентина Альтобелли, Мария Гойя, Джизельда Треббья, Мария Джудичи. А руководит всем Кулишева, которая не скупится на колкости: «Представь себе, – пишет она Турати, – вчера на собрании они сильно возмущались, почему я не считаюсь с их редколлегией, которая решает, какие статьи нужно печатать и какие вопросы должны освящаться в газете. Представляешь Джудичи или Мальнати, которые весь день напролет обсуждают статьи!»[154] Нередко выражая несогласие с редколлегией, синьора Анна демонстрирует свое презрение. В феврале 1912 года она пишет Турати, что теряет силы: «Если бы ты знал, какие мелочные и склочные наши соратницы!»[155] С каждым месяцем напряжение все растет[156], и в декабре Анна решает уйти из газеты Балабановой. А та 8 декабря подписывает первую передовицу. Эта передача эстафеты происходит потому, что Анжелика вышла победительницей на съезде в Болонье, однако есть еще одна причина: Кулишева ослаблена туберкулезом и хочет «освободиться» от удушающего присутствия этих «провинциалок»[157].

Главной среди примадонн социализма в Милане становится Анжелика, хотя она всегда выражала уважение и почтение к своей прославленной соотечественнице. Такое поведение – плод воспитания матери. Однако она по-прежнему враждебно относится к Кулишевой. Не случайно в своих мемуарах Балабанова ни разу не упоминает надменную соотечественницу, хотя у них были близкие отношения.

Анжелика не может открыть салон для интеллектуалов и художников, у нее нет подходящего для этого дома, и еще меньше у нее желания окружить себя шикарной радикальной публикой и женщинами, называющими себя революционерками. Среди последних – неуемная Маргарита Сарфатти. Ко двору Кулишевой венецианка Маргарита явилась в возрасте восемнадцати лет. Она восхищалась этими интеллектуалами, повышала в их тени свой уровень, но со временем стала независимой и начала испытывать к ним отвращение. На ее глазах развернулась «драматическая и комическая холодная война между тремя или четырьмя примадоннами», война «дам и пешек», которые «ненавидят друг друга не меньше, чем мужчины»[158]. Она слышит, как Анна клеймит Эрсилию Майно Бронзини, председательницу Женского союза, называя ее «сплетницей, буржуазной филантропкой». А Балабанову – «истеричной болтуньей». С тех пор, как Анжелика вместе с Муссолини возглавила Avanti! Кулишева возненавидела ее. Маргарита – поверенная в этой ненависти.

В обеих меня восхищали и как итальянку удивляли застывшие чувства братства и человеческой солидарности в бесчеловечном умственном фанатизме, лишенном эмоциональных ориентиров. Если только не считать таковыми собственническую страсть к мужчине, свойственную им обеим. Они не отдавали себя мужчине, они брали его[159].

С этими двумя примадоннами Сарфатти вступает в конфликт. Она уверена, что им не хватает «экстаза современных людей». Кулишева постепенно утрачивает харизму и центральное место на политической и интеллектуальной сцене. К Балабановой Сарфатти испытывает презрение и чувство физического отвращения. В ней она видит скучную, некрасивую, неряшливую феминистку, не способную получать удовольствие от жизни вне политической борьбы. Маргарита всегда ищет чего-то более важного, того, кто хотел бы разрушить мир и достичь самой высокой вершины. Она никак не может упустить «этого замечательного худощавого молодого человека», о котором сейчас все говорят. И вот однажды, в начале января 1913 года, она приходит к нему в редакцию.

Маргарита давно уже пишет статьи об искусстве для социалистической газеты, но ей известны правила игры: до сих пор всем управляло реформистское движение, теперь верховодят другие. Самое время представиться новому редактору, который, кажется, не особый ценитель искусства. Сарфатти делает ход конем: предлагает себя в сотрудники Бенито. Прекрасная стратегия. Она входит в редакцию уверенным шагом, оставляя за собой шлейф духов и демонстрируя свои пышные формы. У Анжелики сводит живот, когда она видит, как горят глаза «ее» Муссолини, устремленные на пухлую блондинку. Сарфатти прекрасно понимает, какие чувства она вызывает у Муссолини. Она тоже не остается равнодушной: ее поражают «горящие глаза, жесткая складка рта, но больше всего – исходящая от него внутренняя энергия»[160]. Редактор проявляет интерес к искусству, которое может поднять дух пролетариата и бороться с клерикальной культурой. Он предлагает Маргарите сотрудничество.

Разговор меняет направление и переходит к Ницше, в идеях философа она неплохо разбирается, а он знает только основные положения. Между ними вспыхивает искра. Один видит в другом подходящий случай. Для молодого трибуна это шанс войти в мир, в котором он чувствует себя чужим. Для жены венецианского адвоката, которая на три года старше, это возможность сбежать из салона Кулишевой и вскочить на подножку к победителю. Муссолини – перспективный член партии, импульсивный «головорез» с «орлиным взором», он ей очень нравится. Они начинают встречаться. Она часто приходит к нему в редакцию, и пока Анжелика готовит номер в печать, они долго дискутируют о высоких материях. Уголком глаза Маргарита наблюдает за своей противницей и наслаждается, видя, как та страдает. Встречи проходят и вне редакции. В доме Сарфатти успешного революционера принимает и окружает вниманием сам Чезаре, который, как и жена, ищет новых покровителей для осуществления мечты: быть избранным в парламент. И у него это получится.

Но сексуальная булимия Муссолини не знает предела. Теперь перед ним распахнуты обширные миланские угодья, населенные буржуазными, интеллектуальными, эксцентричными женщинами. Среди них, например, экзотическая Леда Рафанелли, журналистка-анархистка, обратившаяся в ислам. Чтобы затащить ее в постель, тридцатилетний пылкий воздыхатель уверяет ее, что у него нет семьи. Он терпит фиаско. Приходится вести долгие разговоры о Коране и восточной философии (он делает вид, что его это интересует) у Леды дома, при тусклом свете, среди благовоний и наркотиков. Муссолини чаще всего навещает ее в послеобеденное время. В непогожие дни она зажигает большую арабскую жаровню, на которой медленно жарятся «зерно опиума и палочка гашиша»[161].

«Мы забыли о своей жизни!» – внезапно сказал он. И мы встряхнулись, как будто вернулись из наших снов в реальность[162].

Бенито старается изо всех сил. Он просит ее стать его музой, потому что «каждый мужчина, чувствующий себя в силе ступить на трудный, необыкновенный путь, нуждается во вдохновительнице, утешительнице»[163]. Ничего не действует: добыча в сети не идет. Леде Рафанелли, которая тем временем начала отношения с одним тунисцем, Бенито не нравится ей как мужчина. Он хвастается, рассказывает ей о двух женщинах, которые «безумно» любят его. «Но я их не люблю. Одна – слишком некрасива, хотя душа у нее благородная и щедрая. Другая красива. Но у нее коварная, скупая, подлая душа. Да к тому же она еврейка…»[164] Леду возмущает клише о евреях, но редактора Avanti! интересует совсем другое, и он спокойно продолжает свои излияния. «Некрасивая и добрая женщина, которая меня любит, – это Анжелика Балабанова».

У меня сжалось сердце. Я знала сильную, мужественную русскую социалистку, я много раз встречала ее на конференциях, полную революционного пыла, и восхищалась ею. То, что она была безнадежно влюблена, огорчало меня. Но я сразу подумала, что она действительно не похожа ни на одну женщину. Славянская женщина, закаленная в борьбе, она много путешествовала, знала стольких товарищей в разных странах: разумеется, она не была слабой и сентиментальной женщиной, впавшей в отчаяние из-за безответной любви[165].

Теперь Леда хочет узнать, кто же вторая женщина. Это Маргарита Сарфатти. «Она преследует меня своей любовью, но я никогда не смогу полюбить ее. Ее скупость вызывает у меня отвращение. Она богата и живет в большом дворце на Корсо-Венеция. Так вот, когда в газете публикуется ее статья, она посылает служанку в редакцию, чтобы получить три экземпляра бесплатно… и сэкономить три пенни. А у нее в трех шагах есть газетный киоск»[166]. Бенито приходит к выводу, что ни Анжелика, ни Маргарита не могут стать вдохновительницами для человека, собирающегося стать «не таким как все».

Рассказ Рафанелли очень важен, чтобы понять, какие чувства Балабанова испытывает к Муссолини, а также разобраться, что происходит между этими двумя людьми в первые шесть месяцев сотрудничества в газете. С каждым днем Анжелике становится все яснее: Бенито ее избегает. Он ищет другого конфидента, другую женщину: ему нужна такая, которая разделяла бы его политические и культурные стремления. Среди знакомых ему женщин Сарфатти – самый подходящий вариант. Неслучайно, открывая свою еретическую лабораторию, то есть журнал «Утопия», он подумывает о ней не как о соратнице, а как о новой любовнице. Русская могла бы ему навредить. А венецианка, напротив, очень осведомлена в отношении новых культурных тенденций и критического социалистического мышления. Балабанова – «безродная изгнанница», Сарфатти принадлежит к итальянской буржуазии, «стимулирующему адресату, к которому Муссолини намеревался обратиться»[167]. Итак, когда 23 ноября 1913 года в киосках появляется «Утопия», Маргарита радуется, что вытеснила свою противницу.

Мария Джудичи хорошо помнит этот период и соперничество между двумя еврейками.

Когда Анжелика Балабанова, разочарованная и возмущенная, порвала с Муссолини, он почти сразу свернул к политике государственного вмешательства, а потом взял курс на фашизм. Маргарита, которая в то же самое время, хотя и по другим причинам, следовала по той же траектории, сблизилась с ним, предоставив в его распоряжение свое обширное и глубокое культурное наследие и стала второй его нимфой Эгерией[168], очень полезной и выгодной. До тех пор, пока «сильный человек», претерпев другое, гораздо более властное влияние – Гитлера, не начал также (после того, как осудил его) гонение на евреев. Маргарита Грассини-Сарфатти была, как, впрочем, и Балабанова (вот еще одно указание на холодный цинизм Муссолини и его явную неблагодарность), еврейкой, а Маргарита к тому же соблюдала все заповеди[169].

Эти две женщины будут ненавидеть друг друга до конца своих дней. Даже в их книгах это чувство выражено явно, даже жестко. Русская в своих воспоминаниях говорит мало о сопернице. Она упоминает о ней как о дочери декана венецианского университета, «известной своей дружбой с Муссолини и как его официальный биограф», жене богатого адвоката.

Она не хвасталась своими отношениями с Муссолини, пока последний был бедно одетым «фанатиком революции». Однако после прихода к власти дуче мадам Сарфатти стала ссылаться на них при каждом удобном случае, а ее богатый муж не обижался на сплетни, их окружающие.

В дофашистской Италии муж мадам Сарфатти был объектом бесчисленных карикатур и анекдотов в радикальной прессе. Как член городского совета Милана, он проголосовал за то, чтобы ввести налог на мясо, привезенное в город из окрестных провинций, где цены были ниже. Однажды, когда он вошел в здание городского совета, его остановили официальные лица, которые осмотрели его портфель и обнаружили среди его юридических бумаг несколько фунтов говядины. После этого наши газеты стали называть его «Достопочтенное мясо»[170].

В мае 1930 года одна русская газета («Последние новости», печаталась во Франции) представляет книгу Сарфатти «Дуче», в которой рассказывается, будто бы в Швейцарии состоялась встреча Ленина и Муссолини, и приводится лестное суждение, якобы высказанное будущим вождем большевиков о дуче. Анжелика протестует, опровергает этот «позор». Она берет ручку и бумагу и пишет пламенное письмо в газету, уточняя, что Ленин никогда не собирался встречаться с Муссолини. Потому что никогда в него не верил.

Эту сцену передает Альдо Сончелли, один из шпионов политической полиции, внедрившейся в ряды антифашистской эмиграции. Его доклад, посланный в Рим, гласит: «Ей показалось недостаточно выразить протест письмом, она отправила на встречу, которая состоялась в прошлый вторник в зале Savants свою соратницу, Габриэллу Десшезан, чтобы публично выразить протест против рекламы, сделанной Муссолини. Габриэлла Десшезан зачитала длинное сообщение от Балабановой»[171].

Ненависть Балабановой к Сарфатти взаимна. Единственная «любезность», которую оказывает ей Маргарита в своей книге «Дуче», – это то, что она не ставит ее в один ряд с женщинами Бенито, она пишет, что их отношения «оставались в дружеских рамках». Муссолини не хочет, чтобы его интимную историю с Анжеликой описывали в книге, которая в двадцатых годах должна была служить прославлению его личности и восхвалению его политической карьеры. Дуче самолично внес поправки в тот ядовитый абзац, который Маргарита посвятила русской революционерке: он зачеркнул замечание о том, что у Балабановой были кривые ноги. Эта деталь показалась ему дурным тоном, а все остальное странным образом его устраивало. Стоит процитировать отрывок об Анжелике полностью.

Низкорослая и некрасивая, Анжелика Балабанова была очень умной, со странным изменчивым умом. Приняв Маркса и марксизм как фетишистскую и маниакальную религию, она вещала слова учителя на многих языках с жаром, свойственным иррациональной вере и заразительным, как скарлатина. Я легко могу представить себе, как она со всей одержимостью обрушивается на средневековую процессию, или как она, распалившись и впав в безумие, взывает к чуду в Лурдском гроте и порождает его. Я видела эту женщину на банкете в честь депутата Моргари, после того как он грозился освистать русских царя и царицу, виновных в массовых убийствах в Санкт-Петербурге в 1905 году. Он не дал совершиться их официальному визиту в Рим. Я видела тогда эту женщину – эту опечатку небесной типографии, где печатают славянские характеры, – она преобразилась всей душой, произнося речь. Она говорила на прекрасном, пылком и убедительном итальянском, а ее влажные горящие глаза озаряли ее некрасивое серое лицо. Пронзительный надтреснутый голос, переходящий в странные гортанные интонации, проникал в самое нутро, обладая силой внушения, свойственной мистикам и истерикам. Когда она закончила, упомянув Мать-Россию, «Святую Русь», которая страдает и трепещет, она опустилась в кресло, очень бледная, вся в слезах, а мы все вокруг тоже плакали, бледные и растерянные.

В Италии женщины, даже революционерки, боязливы или, во всяком случае, осторожны. А товарищ Балабанова даже слегка кокетничала своей дерзостью. Она была некрасива, но благодаря магнетическому свойству ее ораторского искусства или относительной известности ее имени, или, возможно, невинной простоты своих призывов, не оставлявших мужчинам пути к спасению, так или иначе, старая дева Анжелика хвасталась, что у нее никогда не было недостатка в партнерах во время ее пропагандистских поездок по городам, селам и деревням Италии. К эстетической чести молодых социалистов, думаю, она преувеличивала. Горе человеку с одной-единственной идеей, особенно если это женщина! Образованная, с внушительной философско-экономической подготовкой, Анжелика совершенно не обладала культурой, если культура – это способность к рассуждению, критике и фильтровке чужих мыслей через собственное мышление. Когда мы гуляли где-нибудь за городом и останавливались перед развилкой, сомневаясь, куда свернуть, она могла с серьезным видом предложить: «Налево. Правильная дорога всегда налево». Когда на вершине холма мы замечали деревушку, она тут же спрашивала, не управляют ли ей священники. У нее не было ни чувства юмора, ни чувства прекрасного, – к счастью для нее, иначе она бы прыгнула в ближайший колодец. Хотя как раз с водой-то она совсем не дружила.

Молодой романьолец получил от нее в наследство неуравновешенность, недостатки, излишества фанатичного темперамента. Годами он держался по отношению к ней в рамках уважительного товарищества, он настоял, чтобы она стала заместителем редактора, работала рядом с ним в 1913 году в газете Avanti, где они яростно спорили. Она никогда не считала его достаточно революционным, после ссор они не разговаривали несколько дней подряд. Отношения поддерживались с помощью служебных записок. «Ваш вчерашний комментарий по поводу выборов слаб. Вы должны были сделать акцент на триумфе экстремистов». – «Вы никогда ничего не понимаете. Занимайтесь своими делами».

В конце концов редактор выгнал ее вон.

В довоенном социализме Анжелика была важным персонажем в руководстве партии, активно витийствуя о «убийцах буржуазии» во имя Абсолюта. В конце концов она была изгнана терпеливым итальянским правительством за революционную и антивоенную пропаганду; вместе с Лениным и Троцким она входила в число революционных изгнанников, которые в разгар войны пересекли Германию, переправились в специальном поезде, предоставленном предусмотрительным кайзером, и стали бельмом на глазу еще более терпеливого Керенского. Они его сбросили, и Анжелика, пристроив свое нескладное тело на подушках императрицы, стала часто появляться в правительстве и в красивых автомобилях.

Однако в один прекрасный день 1924 года она оказалась жирондисткой и была выслана как «опасный противник революции». Тогда она отправилась в новую ссылку, за границу.

Бедная Анжелика: несколькими днями раньше ту же границу, но в противоположном направлении, пересек посол короля Италии, аккредитованный в Республике Советов, назначенный Бенито Муссолини, «предателем пролетариата». От этого удара она если не умерла, то наверняка долго не могла оправиться[172].

Глава десятая

Разрыв

Стычки между Анжеликой и Бенито случаются все чаще. Их отношения ограничиваются работой. Смешиваются ревность и политика. С каждым днем Анжелика все яснее понимает, что она всего лишь инструмент в руках Муссолини и подруга у него уже другая. Она нигде не пишет об этих личных моментах. В своих мемуарах Анжелика упоминает лишь о тех их спорах, когда она упрекала его в недостатке ответственности, что было вызвано его «врожденной слабостью», как она выражается.

Первые месяцы их работы проходили в любви и согласии. Муссолини нужно было упрочить свое положение, скомпрометировать революционную фракцию, укрепиться в культурной среде левых, не совершать серьезных ошибок в редактировании Avanti!. Но уже в апреле он чувствует себя увереннее: отправляет домой жену, приехавшую в Милан с Эддой, находит других умных женщин, которые помогают ему переносить трудности жизни в политике, навязывает свою линию партии, оттесняет реформистов. Теперь он готов отделаться и от «учительницы». Он намеренно «провоцирует разногласие с Балабановой и ее уход из редакции Avanti!: трудно поверить, что амбициозный тридцатилетний Муссолини не отдает себе отчет о последствиях, которые могло бы иметь “дело Джудиче”»[173].

Анжелика и Мария встречаются в Милане после швейцарского периода работы в газете «Вперед, соратницы!». Они не расстаются ни на минуту. Джудиче без денег, ее отстранили от преподавания, обвинив в богохульстве. У нее дети, которых надо кормить, и безработный товарищ. Она живет за счет доходов русской подруги, ожидая, когда педагогический совет городской администрации и суд чести разрешат ей вновь вернуться к преподаванию. Но в совете администрации у учительницы есть враги, они хотят опубликовать в Avanti! статью с объяснениями настоящих причин ее отстранения из школы. Джудиче гордая, она не хочет просить Балабанову, и тем более Муссолини, об услуге, – не дать ход делу. Но все же что-то сделать придется: гораздо страшнее нищета и голодные дети. И вот однажды вечером она приходит в редакцию и просит директора не публиковать эти обвинения, объясняя, что со дня на день суд чести вынесет решение. Директор все понимает, успокаивает ее, но на следующий день вызывает редактора и дает ему статью с обвинениями против Марии.

Анжелика ее перехватывает, и тут начинается светопреставление. «Ты сошел с ума!» – кричит она, бросая на стол Бенито статью. Он таращится на нее, просит прощения, говорит, что эти люди из совета городской администрации – социалисты, подписчики газеты, хотя бы «надо написать пару строк о том, что мы получили рукопись»[174]. Он поручает ей написать заметку о миланских новостях. На следующий день три сотрудника администрации угрожают остановить подписку, но Муссолини отрицает свою причастность к цензуре, сваливает вину на автора заметки и обещает заняться этим вопросом лично. Анжелика вне себя от гнева. Она называет его «малодушным трусом и лжецом». И, обращаясь к нему на «вы», открывает всем истинное положение дел: «Заметка была написана после договоренности с вами, кроме того, прежде чем отправить ее в типографию, вам ее показали. Вы ничего не сказали. А теперь утверждаете, что ничего не знали. Трех человек достаточно, чтобы вас запугать! Чего стоит ваш революционный дух!»[175] Она уходит, хлопнув дверью.

Это случилось душным июльским днем 1913 года. На этом и заканчивается их личная история. Да и политическая близка к завершению. Анжелику переполняет «дикая злоба, смешанная с ревностью по отношению к женщинам, которые не только сумели разбудить в Бенито страсть, но и постепенно заняли место конфидента и интеллектуального наставника, которое до недавнего времени занимала она»[176]. Он выжал ее как лимон, воспользовался ею, чтобы войти в святая святых революционного социализма. А теперь он в ней не нуждается.

Анжелика возвращается в редакцию только как партийный руководитель. На следующий день после окончания «дела Джудиче» она посылает в правление письмо об увольнении, но Лаццари и Серрати пытаются ее переубедить. Все напрасно. К ней приходят простые журналисты и делегации коллег. Все умоляют ее вернуться в газету, даже просят стать редактором. Муссолини не ищет ей замену: ее стол пустует, на случай если она решит вернуться. Но ее решение неизменно. Возможно, она ждет, что Бенито сам к ней придет. Этого не происходит. Он не оставляет ей даже записки, а ведь он Анжелике еще и должен денег.

Бенито часто занимал у нее: его жена и дочь жили в Милане, он едва сводил концы с концами с зарплатой в пятьсот лир. Он должен вернуть ей семьдесят пять лир, он посылает их в конверте, в который вложен фирменный бланк Avanti! на нем написано всего одно слово: «Спасибо». Она ему отвечает: «Ты для меня больше не социалист. Как быстро ты забыл, что такое голод. И я не вижу причин, по которым я могу по-прежнему выражать тебе солидарность, в которой ты так цинично отказываешь другим»[177].

Она разрывает личные отношения, но не политические. Эти двое встретятся на заседании руководства партии 14 июля. Она поднимает «дело Джудиче» и говорит, что, если бы она стояла не перед редактором Avanti! а перед редактором какой-нибудь буржуазной газеты, она бы бросила ему в голову чернильницу. «А я бы бросил в тебя другую», – отвечает Бенито. «В этом случае газета заплатила бы за три чернильницы, а ты бы вышел с одним глазом», – раздраженно парирует Балабанова[178]. Это ссора двух товарищей, которых связывает не только политика, которые пережили вместе много битв, и таких ожесточенных, как, например, забастовка миланских металлургов, охватившая всю Ломбардию.

Июньская забастовка, о которой мечтали революционные профсоюзные деятели и против которой выступала Генеральная конфедерация труда под руководством Ринальдо Риголы, потерпела неудачу. Сторонники мобилизации Филиппо Корридони и Альцест де Амбрис были арестованы. Еще одна забастовка и еще один провал. На этот раз умеренные члены ИСП и профсоюзов решили отомстить: они обвинили Муссолини в поддержке инакомыслящих, анархо-синдикалистских позиций. На его стороне снова оказалась Анжелика. Для нее личные дела – одно, а политическая линия – другое.

Конечно, помпезные хроники Avanti! ничего не сообщают о «деле Джудиче» и отставке главного редактора. Напротив, в них пишется о полном согласии товарища Анжелики с Муссолини. Обсуждение в руководстве длится несколько дней. В итоге Бенито выходит победителем благодаря прекрасным показателям первых семи месяцев, когда он руководил изданием газеты. Тиражи выросли, и Avanti! стала главным героем этого, пусть и неудачного, пролетарского союза, вызвавшего энтузиазм во всей местной социалистической печати. В конце концов партия вновь обрела уверенность и силу среди молодежи и рабочего класса. Таким образом, социализм вернулся к жизни, обрел силу, вышел из побеленных склепов салонов.

Благодаря поддержке Балабановой с заседания руководства, состоявшегося 14 июля, Муссолини вышел еще более окрепшим. К великому огорчению Турати, который был уверен, что события в Милане уничтожат этого выскочку. А Муссолини посылают на съезд в Анконе 1914 года, где он станет новым лидером партии.

Глава одиннадцатая

Проклятие действует

Когда рядом не стало Анжелики, «ереси» Муссолини посыпались как из ведра. Птенец встал на крыло. Что до нее, то она ранена, разочарована, ее предали как друга и как женщину. Но прежде всего она стойкий борец за дело социализма. Личное дело – это политика, любовь должна быть принесена в жертву классовой борьбе. Теперь она освобождена от работы в редакции и снова может гулять как когда-то, – вдали от города, от бессмысленного соперничества миланских примадонн, от любовных приключений Бенито. Она продолжает писать для газеты, но теперь у нее появляется время, она может продолжить пропаганду и обучение марксизму в деревнях и селах. И вот она снова монахиня-паломница в грязных ботинках, длинном пыльном плаще, с собой у нее вещевой мешок, набитый газетами, русскими и немецкими романами, и стихи Леопарди, с которыми она никогда не расстается.

Она возвращается в Милан в нужный момент. Ездит в Рим на заседания руководства партии. Не пропускает ни одного мятежа: она там, где бастуют рабочие. Во время беспорядков «Красной недели» в 1914 году она в первых рядах. Теперь она может поехать в Европу и встретиться с друзьями: Либкнехтом, Люксембург и Цеткин. Ее любимой страной по-прежнему является Германия. Она находится во Франкфурте, когда в феврале 1914 года вспыхивают протесты рабочих. Она участвует в демонстрациях, ее приглашают выступать, она бросает яростные обвинения в адрес правительства в Берлине, и в конце концов ее изгоняют из страны. Вернувшись в Италию, Балабанова чувствует, что революционный процесс запущен. И его вряд ли удастся остановить. Но это всего лишь идеологическая иллюзия.

26 июля 1914 года Анжелика Балабанова находилась в отдаленном уголке Тосканы, когда из местного отдела партии ей доставили телеграмму от руководства Интернационала: ей срочно надо ехать в Брюссель. Она спешно едет в Пизу, садится на ночной поезд, следующий в Милан. В Милане она надеется пересесть на другой и добраться до Брюсселя вовремя, чтобы попасть на заседание.

– Не могли бы вы разбудить меня, когда мы приедем в Милан? Я хотела бы вздремнуть, – просит она проводника, падая с ног от усталости.

– Милан? Но мадам, этот поезд идет в Рим!

Она села не на тот поезд. Это экспресс, он идет без остановок, и назад вернуться она не может. Анжелика в отчаянии, она рискует не попасть на самое важное в ее жизни заседание.

– В Рим? Разве мы не в Милан едем? Умоляю вас, сделайте что-нибудь, помогите мне. Послушайте, товарищ, началась война. Мы должны остановить ее, если получится, или не дать ей распространиться по всей Европе. Съезд Интернационала состоится в августе, это слишком поздно. Исполнительный комитет должен действовать сейчас. Завтра мы встречаемся в Брюсселе.

– Я так часто видел вас на вокзале, – говорит он, – и знаю, кто вы. Не беспокойтесь, товарищ. Вы будете в Брюсселе вовремя, – отвечает проводник и уходит.

Полчаса спустя поезд замедляет ход и останавливается на какой-то станции. Проводник входит в ее купе и открывает окно. Подняв Балабанову, он через окно опускает ее в протянутые руки станционного служащего, который бежит вдоль платформы. Однако на станции в этот ночной час не останавливаются пассажирские поезда, следующие в Милан, только товарные. Но это неважно. Ее сажают в вагон, идущий на север, до Милана, и потом в Брюссель.

«Я уже несколько раз совершала подобные поездки, но эта почему-то напомнила мне мое первое бегство из России в Брюссель шестнадцать лет назад. Та поездка также совпала с крупным переломным моментом в моей жизни, но не в жизни движения, частью которого я стала»[179].

Это трагические для европейского социализма дни. 28 июля 1914 года собирается исполнительный комитет Интернационала, чтобы решить, как действовать, когда начнется война. Балабанова участвует в этой встрече вместе с туринским депутатом Оддино Моргари[180]: они представляют итальянских социалистов. Поручение, данное Балабановой, – категорический отказ от вооруженной конфронтации, без колебаний, без малейшего сомнения. Это империалистическая война капитализма, который убивает европейский пролетариат. А один товарищ не может стрелять в другого товарища. Если крестьянин или рабочий и возьмет в руки оружие, то только ради освободительной революции.

В тот день, 28 июля, Анжелика, уставшая и промокшая под дождем, приезжает в Народный дом в Брюсселе. Ее тут же охватывает «трагическое чувство отчаяния», она видит бессилие европейских социалистов, которые несколько недель спустя и в самом деле распадутся на группы. Когда она предлагает объявить всеобщую забастовку как протест против войны, она видит, что заседание принимает неблагоприятный оборот. Австриец Виктор Адлер кричит ей: «Ты с ума сошла!» Француз Жюль Гезде тоже категорически против: всеобщая забастовка может ослабить демократические страны, подвергшиеся нападению, например Францию. Смиренные выступления французского лидера Жана Жореса и Розы Люксембург почти не оставляют надежды на мобилизацию народа. Предложение Балабановой поддерживают только англичане Кейр Харди и Брюс Гласьер. Российская делегация распадается на две части: одна разделяет оптимизм социал-демократа Рубановича, вторая – мрачный пессимизм меньшевика Аксельрода.

В конце концов, после стольких пацифистских заявлений на свет является лишь неопределенный и бесполезный антивоенный манифест-обращение. Второй Интернационал превращается в бюрократический аппарат, где преобладают партии, защищающие собственную нацию. Большинство европейских социалистов оказываются патриотами. Это капитуляция. Поражение, которое Балабанова призна́ет только в своих книгах, сорок лет спустя, когда назовет Интернационал «почтовым ящиком». И «когда перестали поступать письма, а секции ждали какой-нибудь инициативы, приказа, направленного против бича войны, “ящик” прекратил свое существование»[181]. Но летом 1914 года она защищала этот бумажный замок вопреки очевидному.

9 августа 1914 года в Avanti! публикуется ее статья, в которой она отвечает тем, кто обвинял Интернационал в том, что он не сумел предотвратить войну и таким образом подписал себе приговор. «Это обычные поверхностные рассуждения», – пишет Анжелика. Она объясняет, что на самом деле это «организация меньшинств, которые постепенно приближаются к социализму», и что «она никогда не присваивала себе право представлять союз народов, никогда не пыталась предотвратить войну, а наоборот, предвидела неизбежный конфликт между народами». Анжелика из кожи вон лезет, защищая немецких товарищей, живущих в «полуфеодальной стране», где любой призыв к миру вызывает «волну негодования», и вынужденных иметь дело с народом, «опьяненным собственным военным всемогуществом».

Однако новости, поступающие из Берлина (4 августа в Рейхстаге социал-демократическое большинство проголосовало за военные кредиты), к сожалению, содержат другие факты. Тот флер, в котором всегда виделись итальянцам социалисты этой страны, вдруг рассеивается. В оппозиции остается лишь группа Люксембург и Либкнехта. В корреспонденциях итальянских газет пишут о переломе в группе немецких левых, но Балабанова призывает не полагаться на эти сообщения. Если быть точными, она называет их «неполными сведениями, которых следует опасаться»: «Доверяйте узам социалистического братства, объединяющим социалистов всех стран, несмотря на утверждения поверхностных людей. Эти узы, – снова пишет она в статье 9 августа, – существуют, они действуют, выживают, даже там, где капиталистическая оргия и милитаристское варварство уничтожают людей и целые поколения, и вооружают товарищей против товарищей».[182] Однако от этого братства не осталось и следа. Балабанова занимается только пропагандой, она ничего не говорит о том, что съезд бюро в Брюсселе стал катастрофой.

Только одна партия держится на плаву – это ИСП, которая вместе с русской социал-демократической галактикой выделяется среди остальных европейских социалистических стран позицией абсолютного нейтралитета. Avanti! публикует манифест – призыв к народной мобилизации против вооруженного конфликта. Среди подписантов – Муссолини, самый ярый противник войны. 25 июля 1914 года в редакционной статье, озаглавленной «Долой войну!», он выступает решительно против тех, кто хочет вести итальянский пролетариат «на бойню». Он призывает, не теряя времени, мобилизоваться – похоже, в нем проснулся саботажник ливийской войны. Это он вводит в обиход выражение «абсолютный нейтралитет», а также другое, ставшее знаменитым: «Ни единого человека, ни единой монеты! Чего бы это ни стоило!» Через несколько недель он от всего отречется и перейдет на другую сторону баррикады.

Международное положение близко к коллапсу. По всей Европе учиняется насилие. Истек срок австрийского ультиматума Сербии. Германия готовится вторгнуться в Бельгию. Россия, Франция и Англия уже подвели свои армии к границам. Правительство Италии пока выжидает, хотя Рим входит в Тройственный союз. Однако националистическая пропаганда призывает к борьбе против ненавистных австрияков. Тем временем в ИСП начинают раздаваться голоса, поддерживающие интервенцию, в основном французскую, причем среди них – голоса тех, от кого этого меньше всего ожидают, например Кулишевой. И всё же все ждут изменения ситуации.

Вот в каком контексте 4 августа в Милане состоялось заседание редакции Avanti! руководства ИСП с участием профсоюзных лидеров Генеральной конфедерации труда, железнодорожников, крестьян, моряков и портовых служащих. Это Генеральные штаты левых. Балабанова и Моргари говорят о съезде бюро Интернационала, потом проходит голосование за документ о полном нейтралитете со стороны Италии. Самым яростным противником войны является Муссолини. Но когда наступает время поименного голосования за повестку дня, Бенито исчезает, он просит Анжелику голосовать за него.

Поначалу это не вызвало удивления: у него могли быть неотложные дела. Но с течением времени, когда такие ситуации начали часто повторяться, я пришла к мнению, что это был такой маневр[183].

5 августа социалисты встретились с революционными синдикалистами де Амбриса, чтобы создать единый фронт. Договорились о всеобщей мобилизации в случае, если итальянское правительство встанет на одну из воюющих сторон. Но договор этот был весьма двусмысленным: все были настроены против Австрии и Германии, однако многие симпатизировали Франции. 4 августа Avanti! осудила «Тевтонскую орду» за вторжение в Австрию, а 7 августа выразила радость по поводу «смелого сопротивления бельгийцев». Одним словом, начинается проталкивание тезиса о демократической политике вмешательства, выработанного Гаэтано Сальвемини, который полагает, что абсолютный нейтралитет невозможен как с теоретической, так и практической точки зрения. По мнению Сальвемини, такая позиция, объективно говоря, развязывает руки реакционерам в защите национальных интересов и не отстаивает демократические завоевания перед лицом кайзеровского империализма: итальянские социалисты не могут больше оставаться безучастными.

Первыми, кто прорвал линию антивоенного фронта, стали республиканцы и социалисты-реформисты Биссолати и Бономи. Еще более болезненной стала смена позиций некоторых представителей крайних левых и анархистов, уверенных, что поражение Германии может проложить путь пролетарской революции. На устах у всех было имя Амилькаре Чиприани: участник Парижской Коммуны, харизматичная личность, живая легенда, почитаемая несколькими поколениями революционеров. Постепенно рушилось единство в рядах ИСП. Руководители Итальянского профсоюза, убедившись, что Италия не встанет на сторону Австрии, начали резко сворачивать к политике вмешательства. Де Амбрис был уверен, что победа пангерманизма сведет на нет достижения пролетариата, достигнутые в предыдущие десятилетия, и поставит под удар саму европейскую цивилизацию.

В уме Муссолини уже зародились новые мысли, которые, впрочем, он пока не торопится обнародовать. Более того, он вынужден умерить свой пыл по отношению к Бельгии и немного изменить направленность газеты, выработав нейтральный стиль. Это Балабанова заставляет его придерживаться более строгой линии, которую подсказал секретарь Лаццари 15 августа. 23 августа Avanti! публикует передовую статью без подписи, в которой объясняется, что нет никакой необходимости объединяться с Тройственным союзом и объявлять войну Австрии и Германии, поскольку «они не тронули итальянскую землю»[184]. 26 августа газета пишет о «белой горячке национализма».

Это тревожный месяц в жизни Балабановой. Из австрийских газет она узнает, что социалисты этой страны тоже готовы голосовать за войну. Она получает письмо от Плеханова: отец-основатель русского социализма хочет с ней увидеться. Они встречаются в Женеве. Анжелика видит нервного, озлобленного человека, он делает вид, что ему интересно, как собираются вести себя итальянцы.

– Мы сделаем все возможное, – сказала Анжелика, – чтобы не допустить вступления Италии в войну и положить ей конец как можно скорее. Что касается лично меня, то я, естественно, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь в этом партии.

Его глаза гневно сверкнули.

– Значит, вы постараетесь не допустить вступления Италии в войну. А как же Бельгия? Где ваша любовь к России?

– Что вы хотите сказать, говоря о моей любви к России? Должно ли мое отношение к войне измениться, потому что в нее вовлечена Россия? Разве не вы раскрывали мне истинные причины войны? Разве не вы предупреждали нас, что готовится бойня, и что мы должны противостоять ей?

– Что касается меня, – ответил он, – то, если бы я не был старым и больным, я бы вступил в армию. Мне бы доставило огромное удовольствие насаживать на штык ваших немецких товарищей.

«Моих немецких товарищей! Разве они и не его тоже? Кто, если не он, учил нас понимать и ценить немецкую философию, немецкий социализм, Гегеля, Маркса, Энгельса?»[185]

Это уже не та Анжелика, что училась в брюссельском Свободном университете, – тихая и застенчивая, с восхищением слушающая мэтра русского социализма. Студенческая жизнь закончилась, все, что тогда зарождалось и развивалось, сейчас рассеивается как дым. Начать хотя бы с понятия человеческой солидарности. Вот, например, Плеханов. Не говоря уж о Муссолини. Она и не заметила, что в душе редактора Avanti! вот уже несколько месяцев как поселились сомнения. В газете он по-прежнему хранил нейтралитет, но в частных разговорах признавался, что долго не сможет придерживаться такой линии. Он говорил об этом с педагогом-социалистом Джузеппе Риккардо Радиче и с журналистом Массимо Рокка на следующий день после покушения в Сараево. И тому и другому он сказал, что не выносит тупых руководителей партии, которой ему хотелось бы руководить «по-умному, направляя ее как полагается, когда вершатся великие дела». А те «партийные господа, великие революционеры на словах, а на самом деле трясущиеся за свои теплые местечки и за собственную шкуру», не понимают, что если Франция будет вовлечена в конфликт, будет невозможно сохранять позицию абсолютного нейтралитета[186].

Он говорит in camera caritatis[187], но не осмеливается сделать решительный шаг: он чувствует на себе взгляд Балабановой и не готов расстаться с работой и зарплатой. И потом, разве он сам не призывал к крайнему антимилитаризму? И все же его двойной политике приходит конец. Националисты начинают распространять ядовитые замечания о вероятных контактах руководящей группы ИСП с немецкими и австрийскими социалистами с целью перетащить Италию на сторону кайзера. А ведь ни для кого не секрет, что итальянцы испытывают симпатию к французам. Тот же Муссолини, отвечая на статью Амадео Бордига, который сравнивал Францию с Германией, делает одно замечание: он не думает, что разница между юнкерским режимом и парижской демократией незначительна.

Слухи, распущенные националистами, необоснованны. Однако масла в огонь добавляет визит в Италию немецкого депутата Альберта Зюдекума. Этот социал-демократ пытается убедить итальянских социалистов, прибегнув к прекрасному аргументу: они должны выразить богатой немецкой партии признательность за финансовую помощь, оказанную им в прошлом. А ведь в дверь Бебеля всегда стучалась Балабанова. Теперь Берлин ждет компенсации. Но Анжелика непоколебима: любая война, за исключением классовой, – это стычка между изголодавшимися буржуазиями, между кровавыми империализмами. Для девочки из Чернигова, выросшей среди немецких левых марксистов, это категорический императив, и аргументы доктора философии, присланного в Италию, не сдвинут ее с места.

Однажды вечером, когда я зашла в редакцию Avanti! Муссолини, еще более мрачный чем обычно, сказал мне, что через несколько минут придет некто Зюдекум. «Зюдекум, – воскликнула я удивленно, – что ему здесь нужно?» Я не была знакома с ним лично, но знала, что он принадлежит к правому крылу социал-демократической партии. Из-за его милитаристских взглядов его собирались исключить из партии. Муссолини в ответ пожал плечами, а в дверь уже входил гость в сопровождении депутата Клаудио Тревеса. Мне его представили, и я сразу же на немецком выразила свое удивление его визиту. Он ответил, что прибыл по поручению руководства его партии. Это удивило меня еще больше. Я знала, что он не может быть истинным ее представителем[188].

Балабановой кажется странным, что для убеждения итальянских революционеров немецкие товарищи выбрали ярого ревизиониста. И она говорит это ему в лицо, без обиняков. Но Зюдекум отвечает, что его выбрали потому, что у него есть действующий заграничный паспорт.

Муссолини, обычно нетерпимый к тем, кто думает не так как он, очень сердечно принимает иностранного гостя и даже просит его дать интервью Балабановой на немецком языке. Сначала Анжелика отказывается, потом, под давлением партии, соглашается, но с одним условием: Муссолини должен дать шапку с объяснением позиции нейтралитета, которой придерживается газета и ИСП. Редактор соглашается. Однако 27 августа 1914 года, в полдень, когда была назначена встреча для редактирования текста, он не является. Начальник типографии спешит закрыть номер, но Балабанова не дает разрешения на печать текста: она ждет испарившегося редактора.

В полночь Балабанова сдает в печать другую статью, а не интервью. Поздно ночью Муссолини все же приходит, но газета уже в печати. Между Анжеликой и Бенито снова нарастает напряжение. Она обвиняет его в малодушии. Он приводит массу объяснений своего отсутствия. В конце концов Муссолини печатает это злосчастное интервью, сопроводив его двусмысленной статьей, что ясно уже из названия: «Некоторые возражения». Да и имени немецкого товарища он не упоминает. Что до возражений, вот одно из них: мы не одобряем голосование за военные кредиты. Но мы понимаем, что ощущают немцы перед лицом русского вторжения, как понимаем мы состояние французов перед лицом вторжения немецкого. В любом случае, мы признаем интернационалистические заявления нашего товарища. Какое счастье, что существует такая великая страна, как Италия – для будущего Социалистического интернационала, для того чтобы вновь поднялись и сплотились ряды, развеянные ныне ураганом войны[189].

Анонимный Зюдекум объясняет позицию Германии так: война – это реакция на то, что Франция финансировала русский царизм, который, в свою очередь, выказал агрессию по отношению к Германии. И все это при скрытой поддержке Великобритании. Балабанова вставляет в статью несколько телеграмм, которыми обменялись император Германии и король Англии и из которых можно сделать вывод о «добросовестной политике Англии». Только в конце русская революционерка дает пищу для размышлений.

Вот что думает немецкий товарищ об итальянском нейтралитете. Перед итальянским социализмом и итальянским государством стоит очень высокая задача: сохранить нейтралитет, чтобы иметь возможность вмешаться в интересах прочного мира, в интересах цивилизации и неприкосновенности.

Это верх лицемерия. В интервью не упоминается Зюдекум, не объясняется, что этот таинственный товарищ приехал в Италию, чтобы убедить социалистов поддержать венскую и берлинскую войну. Социалисты прячут голову в песок. Газеты же рассказывают всю подноготную и обвиняют ИСП в том, что ее бросает из стороны в сторону: то к Франции, то к Германии. На самом деле это не так: партия дает крен в сторону Парижа. 30 августа в Avanti! появляется статья Модильяни[190], в которой он признает искусительную привлекательность Франции, однако считает, что итальянцы «должны проявить силу духа и не поддаться ей». Сальвемини идет дальше: он критикует нейтралитет, который, по его мнению, не устойчив ни с теоретической, ни с практической точки зрения:

…«Абсолютный пацифизм» не является социалистической теорией. Социализм – это не мир: это справедливость. Вкупе с миром, если это возможно; с войной (как внутри страны, так и с внешним врагом), – если она необходима… насилие вполне допустимо, даже желательно, во внутренней политике, так почему же оно должно быть «абсолютно» достойно осуждения в международных вопросах?[191]

Ему отвечает Муссолини, для которого не существует противоречия между пацифизмом в международных отношениях и насилием во внутренней политике: первое – это сотрудничество классов, второе – классовая борьба.

В партии многие стали отступать от абсолютного нейтралитета. Казалось, усиливался крен в сторону Парижа. Само руководство ИСП, созванное 1 сентября, чтобы развеять слухи о миссии Зюдекума, выразило беспокойство о судьбе Франции. А партийная газета задавалась вопросом, сможет ли немецкий социализм искупить свою вину после войны: «Посмотрим. Но скажем сразу, что только при этом условии он сможет вновь стать членом Социалистического интернационала»[192]. Эти реверансы в сторону Франции раздражали Анжелику, она однозначно осуждала все формы социал-патриотического коллаборационизма. По ее мнению, не могло быть и речи о выборе между Францией и Германией: обе эти страны – буржуазные государства, а погибают в любом случае пролетарии.

По пути в Берлин Зюдекум останавливается в Милане. Он боится, что на него нападут антигерманские экстремисты. Он запирается в гостинице; ему страшно, и он посылает Муссолини телеграмму, в которой просит о встрече и защите. Муссолини умывает руки: у него дикая головная боль и он уговаривает Анжелику пойти на встречу вместо него. Ее не волнует, что об этом подумают, и она возвращается из Швейцарии, куда уехала, чтобы быть рядом с подругой, потерявшей дочь. Едва она переступает порог гостиницы, где обосновался Зюдекум, ей вслед летят тяжкие обвинения: ИСП «зюдекумизировалась», то есть продалась немцам. Она становится главной мишенью. Националисты и некоторые социалисты-франкофилы видят в ней воплощение «пангерманизма». Французские и английские газеты доходят до того, что пишут, будто поездка Зюдекума – ее рук дело. Одним словом, Анжелика Балабанова якобы ведет двойную игру. «Это русский адвокат немецкого социализма» – мечет гром и молнии Либеро Танкреди (псевдоним Массимо Рокка) в газете Resto del Carlino[193].

Анжелика отвечает. Она вспоминает, как ее выслали из Австрии в 1909 году и несколькими днями ранее из Германии за участие в «красной неделе». Ее послужной список как пацифистки кристально чист. Однако все труднее становится удержать всю партию на колеблющейся почве нейтралитета. Многие социалисты перепрыгивают через ров и становятся на сторону Франции. Среди этих готовых на прыжок – Муссолини. И все же еще в сентябре он пишет секретарю Лаццари: у него сложилось впечатление, что франкофильство ведет к кровопролитию. А он против поджигателей войны, тысячу раз против! Нейтральный пролетариат, нейтральные итальянцы![194]

А за кулисами разворачивается совсем другая история: интервенционисты всех мастей знают, что редактор Avanti готов свернуть знамена и сдаться. В августе и сентябре во многих газетах появляются домыслы и инсинуации, которые вынуждают Муссолини постоянно писать опровержения и ужесточать направленность газеты. Балабанова прикладывает немало сил, чтобы заставить его занять твердую позицию[195]. Альцесте Делла Сета уверен, что Анжелика («фанатичная спутница непоколебимой марксистской веры») имела «огромное влияние» на Муссолини.

Хотя этот товарищ часто впадал в крайности, она проводила в Италии чрезвычайно важную работу, прекрасную во всех отношениях, и надо согласиться, что трудно встретить человека, столь преданного делу, Идее. И этот ее фанатизм в тот критический для социалистов момент (для всех социалистов, особенно для немецких, которые являлись для международного движения не самым лучшим, не самым назидательным примером) помог ей убедить Муссолини, что заявления 1 сентября (сильное осуждение итальянской социалистической партией немецких социал-демократов, ред.[196]) были ошибкой: по крайней мере, ошибкой тактической[197].

А тем временем Муссолини уже почти созрел для предательства. Никто не заметил в нем особых перемен. Как это могло произойти? Этот вопрос будет мучить Балабанову долгие годы, и многие будут ей его задавать. Ее ответ будет в чем-то искренним, в чем-то оправдательным. Она никогда не скажет, что ее бывший ученик изменил свое мнение, пришел к убеждению, которое разделяли многие социалисты в Европе. По мнению Анжелики, он стал «проституткой», продавшейся итальянской буржуазии и французским секретным службам, которые полагали, что нашли в ИСП человека, который сумеет расшатать жесткую позицию нейтралитета, которой придерживалась партия. Но осенью 1914 года ни Анжелика, ни руководство партии ничего не заметили. И все же тревожный звонок должен был бы прозвенеть в голове Анжелики. Однажды вечером в редакции Муссолини без обиняков спросил ее, что бы она сказала, если бы кто-то предложил ему миллион на основание аполитичной газеты, где печатались бы только новости и коммерческие статьи. Анжелика была удивлена, а он расхохотался. Она подхватила его смех: настолько безумной и странной казалась эта идея.

Первыми пытаются спасти Интернационал швейцарцы. 16 сентября они пишут Муссолини письмо, в котором предлагают встретиться в Кьяссо. Редактор Avanti! сразу же переправляет приглашение руководству партии, которое просит Балабанову ехать в Швейцарию для подготовки съезда. В Бриге она встречает журналиста Роберта Гримма. Главное, что нужно сделать, – реанимировать Интернационал во всем составе, не исключая немецких товарищей. Одним словом, бюро Интернационала не должно поддерживать англо-французский Союз: нужно вновь установить пролетарскую солидарность. Империалистическая война не должна втоптать в землю девиз Маркса и Энгельса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Именно эта линия утверждается на съезде, проходящем в Лугано 27 сентября 1914 года. На нем присутствуют Лаццари, Балабанова, Ратти и Серрати от руководства партии, Моргари, Модильяни, Турати, Музатти – от парламентской группы. А что Муссолини? Он не является, зато втайне от партии печатает в Avanti! сообщение о съезде, который должен был пройти в строгой секретности.

Эта итальянско-швейцарская встреча оказалась совершенно бесполезной. Там проголосовали за идеалистическую и двусмысленную резолюцию, которая ставила враждующие буржуазии в равное положение. Ни слова не было сказано о нападении «Тевтонской орды» на Сербию и Бельгию. Не высказано никакой солидарности с Францией. Участники просто заняли позицию третьей стороны. Тем временем редактор Avanti! преспокойно освещал луганский съезд. Еще накануне этой встречи он опубликовал написанное курсивом резкое письмо под названием «Слово пролетариату!» с нападками на «поджигателей войны». Однако кое-что было не на руку Муссолини: 2 октября немецкая газета Vorwärts[198], близнец Avanti! прервавшая работу в начале войны, вернулась в киоски с неожиданным заявлением генерала фон Кесселя, в котором говорилось, что лидеры немецкого социализма обязуются «больше не затрагивать тему классовой ненависти и классовой борьбы». Эта статья как бы пробудила Муссолини, она подтолкнула его «освободиться от аргументов, внушенных Балабановой»[199].

А статья в Resto del Carlino, подписанная Массимо Рокка под псевдонимом Либеро Танкреди, и вовсе прижала Бенито к стене. Автор приглашал его «обнажить душу» и снова взять в руки бразды правления газетой, которые он передал «членам правления партии», прекратить играть роль «соломенного редактора», пишущего под дудку Балабановой, «адвокатши немецкого социализма»

Ты единственный человек, способный иметь свое собственное мнение среди кучки мелких личностей, которые сегодня управляют Социалистической партией. […] Ты заблудился между двумя общественными и одним частным мнением, ты искал любой предлог, чтобы примирить их и оправдать себя в глазах друзей и в своих собственных. Вся твоя кампания основана на этом умственном сдерживании: уверенность или надежда на то, что, хотите вы того или нет, – правительство начнет войну… А я прошу тебя прекратить это… пока ты не разъяснишь свою позицию, скажу я тебе, твоя работа на сегодняшний день политически нечестна[200].

Анжелика думает, что это обычные слухи, распространяемые буржуазными и националистическими журналистами, желающими посеять раздор. Но статья Рокки производит эффект разорвавшейся бомбы: начинается охота на человека. «Клевета, все это одна клевета. Наши противники способны на все», – кричит Бенито, читая вместе с Анжеликой открытое письмо Либеро Танкреди.

Когда я говорила ему, насколько серьезна клевета, он пытался отвлечь мое внимание, обращая его на те части статьи, которые касались лично меня. Там, где были злобные, оскорбительные для меня нападки, которые для меня имели второстепенное значение, как всегда, когда речь идет о личных нападках, я никак не могла понять, почему Муссолини так сильно реагировал и не придавал значения тому, что там говорилось о партии[201].

Балабанова отмечает, что статья, которую Муссолини печатает в ответ, – очень угодливая, но в конце концов поддается на его заверения. Resto del Carlino продолжает нападать: теперь Муссолини уже не «соломенный» редактор, его лицо «бронзовеет». Руководители партии в смятении. Их заваливают письмами и просят разъяснить ситуацию; чтобы прекратить инсинуации, руководство решает провести заседание. Верхушка собирается 18 октября в Болонье. Утром все лидеры социализма направляются в столицу Эмилии. В поезде Милан – Болонья едут и Анжелика с Бенито. Они сидят в одном купе, лицом друг к другу. На остановке к ним подсаживается член руководства партии, он бледен, взволнован, и, не обращая внимания на Бенито, здоровается с Анжеликой. Он отзывает ее в сторону.

– Вы читали сегодняшнюю Avanti?

– Нет, когда поезд отправлялся из Милана, ее еще не было в продаже.

– А Муссолини ничего не говорил о своей статье?

Анжелика качает головой:

– Нет, о какой статье?

– Вот, почитайте!

Анжелика берет в руки Avanti! и читает название передовицы: «Об абсолютном нейтралитете и нейтралитете активном и эффективном». Ее будто ударяет током. Она продолжает читать: «По многим признакам можно предположить, что социалистическая партия не “откинулась” на подушки удобной формулировки, например, “абсолютного” нейтралитета. Удобной в отрицательном смысле. Позволяющей не думать и выжидать»[202].

У Анжелики перехватывает дыхание. В статье говорится, что пора положить конец абсолютному нейтралитету, который ведет к «пассивной нирване», «циничному безразличию» к участникам конфликта. Неправда, что социалисты сохраняют нейтральную позицию: их нейтралитет «частичный», «австро-германофобский и, наоборот, – франкофильский». И еще: «Партия, которая хочет существовать в истории и делать историю, не может – под страхом самоубийства – подчиниться норме, которой придается значение непререкаемой догмы или всеобщего закона…» Как можно отвернуться от ирредентизма «итальянцев», живущих в Трентино? И разве не берутся в расчет позиции таких личностей, столь любимых итальянскими социалистами, как Чиприани, Вайан, Хиндман и Кропоткин? Если идеологически исключить войну, это может привести пролетариев, живущих в странах Тройственного союза, к мысли, что итальянские левые, сами того не зная, – соучастники Вены и Берлина.

Анжелика почти задыхается и не без труда дочитывает эту ужасную статью. «Чтобы избежать войны, нужно разрушить – революционным путем – государство». И даже когда это произойдет, кто будет отрицать, что революционное государство «не должно найти – именно в войне – свое благодатное крещение?» Муссолини наносит последний, самый жестокий удар: он призывает товарищей очнуться от пацифистского оцепенения, разорвать пелену «застывших формулировок» и подстроиться под «события».

Утверждать, что надо подстраивать события к формулировкам – это просто онанизм, это пустое, это глупо. Если бы завтра в силу самых разных обстоятельств оказалось, что вступление Италии в войну может привести к прекращению ужасной бойни, кто из итальянских социалистов захотел бы устроить «всеобщую забастовку» за предотвращение войны, которая, спасая сотни тысяч жизней трудящихся Франции, Германии, Австрии и т. д. стала бы лучшим доказательством международной солидарности?[203]

Вдохновителем всеобщей забастовки является Анжелика. Она доходит до конца редакторской статьи, в которой Муссолини утверждает, что итальянские социалисты не должны «застывать в формуле»: «Итальянские социалисты, заметьте, что иногда случалось, что “буква” убивала “дух”. Давайте же не будем спасать “букву” партии, если это означает убить “дух” социализма!»

Балабанова ошеломлена, но не подает вида. Она возвращается на место, садится напротив своего бывшего ученика. Политический лидер не устраивает сцен: он ведет дебаты на политических форумах. И съезд, назначенный в Болонье, как раз тот случай. Анжелика еще не знает, что рядом сидит предатель, она не может в это поверить. Она предпочитает думать, что его окутал шовинистический дурман, который лишает его разума. Она говорит с намеренным русским акцентом: «Человек, написавший это, должен быть на фронте или в сумасшедшем доме. Ему нет места в социалистической партии». Муссолини бросает на нее свой знаменитый мрачный взгляд: «Весь Исполнительный комитет одобрит мою инициативу и последует ей»[204].

Социалисты потрясены, растеряны. Они не знают, что у Бенито в кармане лежат деньги на новое издание – Il Popolo d’Italia. Прежде всего надо опровергнуть эту статью и удалить редактора Avanti! чтобы он не мог влиять на социалистическое общественное мнение. Но никому не должно быть известно о болонском съезде: все участники договорились хранить молчание. Журналисты не должны знать, что происходит за дверями собрания. Даже сотруднику Avanti! запрещено сообщать о том, что здесь обсуждается, его статья сдержанна, уклончива. В издании Il Giornale d’Italia все же публикуется статья Альцесте Делла Сета, который сообщает, что защищал Бенито: «Я сделал все от меня зависящее (впрочем, как и все остальные), чтобы не случилось взрыва, чтобы ситуация не обострилась, но потом возобладал авторитет партии»[205]. Это Анжелика заставила его возобладать, ей надолго запомнились впечатления о болонской встрече.

Каждый раз, когда я обращаюсь в своих воспоминаниях к этому заседанию, мне на память приходит «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. Я не могла представить себе, что среди нас есть Иуда; все мы думали, что он просто слабый духом человек, не сумевший устоять перед популярным течением «революционной» войны, и который, не имея смелости сознаться в том, что он изменил свое мнение, очень сильно провинился: он обманул доверие пролетарской партии[206].

Парадокс в том, что съезд проходит внешне спокойно и согласно сценарию: повестка дня соблюдается, к самой острой проблеме не подступаются. Никто не хочет срыва съезда, все надеются вернуть редактора Avanti! на правильный путь. Надо спасать лицо партии. И всё же всем хочется понять столь крутое изменение взглядов Бенито и то, почему он их никому не открывал. Больше всех растерян Баччи, администратор газеты: как это возможно, что Бенито никогда не говорил о такой важной проблеме? Туринский рабочий Оттавио Барберис никак не может понять, того ли Муссолини, который в 1912 году призывал крестьян ложиться на рельсы, чтобы не позволить отправлять солдат на фронт, он сейчас видит. Что касается Велла и Серрати, они не ищут ответов на эти вопросы и не ждут оправданий: они обвиняют Бенито в том, что он использовал газету в своих целях. Кто-то просит его отречься от написанного. Но он твердо стоит на своем: он больше не будет участвовать в кампании против войны, особенно если она должна «держаться в рамках законности и сводиться к этой говорливой мастурбации»[207]. Муссолини считает, что у итальянских социалистов в случае войны есть единственный путь – революция. И предупреждает: либо будет проведено голосование за его резолюцию, либо он уйдет из газеты.

По правде говоря, оставить пост редактора его заставляют товарищи из руководства. На его шею падает гильотина, опущенная Серрати и Балабановой, – теми, благодаря кому он поднялся на самую вершину. «Муссолини ни минуты не может оставаться редактором Avanti! и членом руководства», – гремит Серрати[208]. Последней берет слово Анжелика.

Бенито сидит, склонив голову, уставившись на нож для разрезания бумаги, который он нервно теребит в руках. Голос Анжелики звучит спокойно. Каждое слово режет как бритва. «Avanti! и итальянская социалистическая партия не нуждаются в вас. В нашем движении незаменимых нет, и мы найдем для газеты подходящего и достойного редактора»[209]. В зале повисает тягостная тишина. Все переводят взгляд с него на нее. Многие хорошо знают, что Анжелика относилась к Бенито по-матерински. И вот теперь они стали злейшими врагами, ни один не готов на полумеры. Анжелика четко произносит каждое слово: «Я заявляю вам, что вы предаете свой класс и партию, которая спасла вас от моральной и физической нищеты. Вы предаете веру, которая сделала из вас человека и революционера, которая дала вам достоинство и идеалы. Вы соскальзываете в объятия той буржуазии, из-за которой вы голодали и были унижены, той буржуазии, которую вы ненавидите всей душой и чьим слугой, чьим рабом становитесь. Вы предаете себя самого»[210].

Бенито поднимает глаза и смотрит на нее «лютым зверем». Анжелика обращается к секретарю Лаццари и администратору газеты Баччи: она просит их выделить Муссолини временное пособие, пока он не найдет себе другого занятия. Но он отказывается. Ему не нужна милостыня. Бенито взрывается: «Мне не нужно ваше пособие, я найду работу каменщика, мне достаточно пяти франков в день. В одном вы можете быть уверены. Я никогда не скажу и не напишу ни одного слова против партии. Скорее я сломаю свою ручку и отрежу себе язык»[211].

В это время у него в кармане уже лежат деньги на новую газету, которая через несколько недель выйдет в свет. Муссолини уже подобрал себе новое занятие, и с помощью редактора Resto del Carlino Филиппо Нальди нашел спонсоров – нескольких промышленников. Но 18 октября 1914 года никто не знал об этой тайне, как не знали тогда о том, что деньги для редактора Avanti! передало французское правительство через социалиста-патриота Марселя Кошена.

В конце первого дня заседания Исполнительного комитета была сделана попытка найти компромисс. Вопреки ожиданиям Балабановой, Муссолини не выставили за дверь сразу. Верхушка партии попыталась дать ему возможность изменить точку зрения, и таким образом избежать серьезного политического кризиса, не дать пищу для сплетен журналистам, жадно ожидающим новостей.

Разгорается оживленная дискуссия, резолюции льются одна за другой, но выхода из ситуации никак не найти. Делла Сета предлагает заморозить все вопросы и дать Муссолини три месяца отпуска по болезни, чтобы ситуация «отстоялась» и потом можно было ее обдумать снова. Бенито отказывается от этого предложения: он хочет, чтобы партия высказалась, приняла решение, развязала ему руки. Ночью находят компромисс, его предлагает Делла Сета, он идейно ближе всех к Муссолини. Исполнительный комитет надеется, что это поможет разубедить романьольца. Однако на следующий день, как только Делла Сета начинает зачитывать первые строчки подготовленного им текста, Муссолини вскакивает с места с криком: «Я не принимаю!» Начинается голосование. Компромисс, который предложил Делла Сета, принят единогласно с одним голосом против: Муссолини.

Бенито остался в одиночестве. Анжелика предупреждала его: тому, кто думает как он, нет места в ИСП. Редактор Avanti! принимает отставку и покидает зал. Он бледен. Журналисты ждут его за дверью. Он резко говорит: «Все, что случилось за эти дни, просто смешно. И если не знать, что Европа заливается слезами, можно было бы от души посмеяться»[212].

В жизни Анжелики заканчивается первая горькая глава. Enfant prodige[213] итальянского социализма изгнан из ИСП за недостойное поведение. 15 ноября 1914 года выходит Il Popolo d’Italia. Новое издание с самого первого номера называется «социалистической газетой» и под броским заголовком транслирует два лозунга: «У кого есть сталь, у того есть хлеб» (цитата революционера Бланки), и наполеоновский: «Революция – это идея, которая находит штыки». Разрыв с Балабановой полный, безоговорочный и очень болезненный. Бенито знал, что его бывшая наставница и подруга первой потребует его исключения.

Разумеется, Анжелика не была, она не могла быть на моей стороне. Единственное, что меня огорчало, – это то, что мне пришлось потерять ее дружбу. Анжелика научила меня новому социализму, а сама осталась верна старому, к которому, по сути, она не имела никакой тяги. Но там были одни только ее старые друзья. В тот октябрьский день 1914 года образовалась пропасть между Анжеликой, бывшей лишь моим политическим учителем, и тем, кто теперь в одиночестве отправляется навстречу своей судьбе[214].

Глава двенадцатая

Бенито следит за Анжеликой

Прошло девять лет после Марша на Рим и тринадцать после окончания Первой мировой войны. Бенито теперь властитель Италии. Однажды он открывает папку, которую ему принесли высшие чины полиции, карабинеров и ОВРА[215]. Придя утром в кабинет, первым делом он читает донесения шпионов. У него «просто болезненная страсть» читать полицейские рапорты, особенно ему нравятся сплетни, они кажутся ему «весьма поучительными»[216].

Он встает из-за стола, держа в руках два циркуляра с «революционными списками». Подходит к окну, и, бросив подозрительный взгляд на площадь Венеции, надевает очки. И начинает читать. Чем занимается сейчас его политическая наставница? Как она живет в Париже после большевистской революции, доставившей ей горькое разочарование? Ему доносят, что Анжелика живет в бедности, очень слаба здоровьем, огорчена, пала духом. И нередко думает о самоубийстве.

Это рассказал самый опытный шпион дуче во Франции. Его зовут Алессандро Консальви. В политической полиции (полпол) он значится под номером 51. «Товарищ Балабанова живет в совершенной бедности. Несколько сотен лир ей бы не помешали. Я ей предложил (иногда ей нечего есть), но она не решается принять деньги, потому что не знает, когда сможет их вернуть. Что мне делать?»[217]

Это тридцатые годы. Консальви спрашивает своих римских боссов, как ему себя вести с лидером революционных социалистов. Муссолини улыбается: никто лучше него не знает, сколь горда его бывшая наставница по марксизму. Совершенно ясно, что она не примет ни лиры. Скорее умрет от голода где-нибудь на улице.

В 1927 году русские пытались купить ее молчание. Балабанова стала свидетелем перегибов молодой и жестокой советской власти, физической расправы с руководителями меньшевиков и социал-революционеров, кровавых подавлений рабочих и крестьянских восстаний.

Сталин посылает к ней своего человека с тысячей долларов в кармане. Он хочет убедить ее вернуться в Москву. Она с негодованием отказывается. В это время Анжелика живет в Вене. Она живое воплощение европейского социализма, влиятельная и авторитетная женщина. Для бывших итальянских товарищей она икона Октябрьской революции.

Но «щупальца ОВРА»[218] проникли и в ряды итальянских социалистов: агенты сообщили о попытке вернуть Балабанову в Москву: «Это могло бы сыграть нам на руку, так она перестала бы интересоваться делами в Италии. Жаль, что тот человек не предложил ей две тысячи! Может, она бы и согласилась»[219].

В 1927 году Анжелика ездит по Германии с выступлениями, а немецкая социал-демократическая партия чинит ей всяческие препятствия. Глаза и уши дуче сообщают ему, что член правления Штампфер дал партийным органам указание не афишировать деятельность «той, которая вряд ли могла вызвать презрение немецкого общественного мнения к Муссолини или к фашизму»[220].

И правда, представитель СДПГ помнит, как русская максималистка продвигала Муссолини в ИСП; она и ее товарищи по партии вместе с итальянскими коммунистами проложили путь фашистскому режиму.

Это очень серьезное обвинение, и шпионы фашистского режима добавляют его к другим обвинениям. Например, в том, что Балабанова все еще связана с Москвой и является организатором «коммунистического закулисья социалистического путча в Вене», пользующимся боевыми именами Делафонтен, Фонтане, Балабан и, возможно, находящимся в сговоре со «всемирной еврейско-демагогической сетью». Все это грубая и абсолютно необоснованная информация, подобная той, что была опубликована 16 февраля 1927 года в газете Il Popolo d’Italia: «Анжелика Балабанова умерла в Ленинграде». Берлинский корреспондент, насчитавший ей в этом году семьдесят четыре года, написал, что она сбежала в Италию потому, что была осуждена российским правосудием, и приобрела «минутную славу» в стране, «демонстрируя затхлое сектантство», и вызвала лишь немного симпатии. «Только прошлое русской революционерки придавало ей некий престиж. Когда в России к власти пришли большевики, Балабанова вернулась в Москву и занимала важные политические посты, но потом рассорилась с членами руководства Коммунистической партии и Советами и уехала в Ленинград. Вероятно, она умерла после того, как рассталась со своими политическими иллюзиями».

А Балабанова между тем жива-здорова. Она уехала из России в 1921 году. Ситуацию проясняет шеф итальянской полиции: «Известная писательница и мятежная пропагандистка не умерла, она живет в небольшом пансионате на Альсерштрассе, 26. Семидесяти четырех лет ей еще нет: она родилась 4 августа 1877 года; она часто ездит в Париж, Лондон, Берлин и Гаагу на съезды с целью укрепления организации советской партии и антифашистского движения»[221].

В конце двадцатых годов Анжелика еще не бедствует: она читает лекции, пишет статьи и благодаря небольшим пожертвованиям венских товарищей ей удается оплачивать аренду комнаты, один раз в день есть и покупать себе кое-что из одежды. С политической точки зрения она все больше впадает в пессимизм и то и дело бьет тревогу: «Осторожно! Фашизм может распространиться по всей Европе!» – настойчиво и пророчески повторяет она своим немецким и австрийским товарищам. Но они отвечают, что Италия – это особый случай, в Германии и Австрии фашисты никогда не придут к власти, ведь здесь сильно рабочее движение. «Нет, будьте осторожны! – настаивает Балабанова, – Муссолини – это лишь начало метастаза, и рабочее движение в Италии сначала было не менее сильное, чем у вас. И все же…»

Времена меняются. Знакомство с Муссолини и Лениным придает Анжелике вес в глазах издателей. В 1928 году крупный дрезденский издатель предлагает ей написать книгу, в которой бы пересеклись эти два персонажа. «Издатель Ризеслин говорит, – пишет в сообщении Альфредо Куальино, – что она самый подходящий кандидат для написания книги об этих людях, поскольку она одна в Европе знала их так близко, да еще и в течение многих лет, к тому же она говорила с ними на их родном языке. Балабанова отвечает, что напишет такую книгу, и если ее условия будут приняты, она хочет получить крупную сумму, чтобы внести деньги в пустую кассу небольшой газеты Avanti! и не менее нуждающейся социалистической партии»[222]. В докладной записке номер 34 также сказано, что Анжелика грезит воспоминаниями об Италии и очень по ней скучает и что живет она в скромной меблированной комнате у одной вдовы, некой Древерт: «Она грызет конфеты и сладости и постоянно пьет чай»[223]. Однако попытка издать книгу терпит неудачу. А вместе с этим пропадает и возможность хоть что-то заработать. Именно тогда на жизненном пути Анжелики снова появился Троцкий. Об этом тоже рассказывают лазутчики политической полиции.

Бывший народный комиссар Красной армии, живущий в изгнании, заключил контракт с тем же дрезденским издательством на десяток книг. Но ему стало известно, что издатель намеревается опубликовать книгу ненавистного Керенского, в которой бывший глава российского правительства, смещенный большевиками, утверждает, что Ленин с товарищами въехали в Россию в 1917 году в опломбированном немецком вагоне и карманы их были набиты деньгами, подаренными кайзером. По сути, эти революционеры были всего лишь «агентами», посланными врагом, чтобы дестабилизировать обстановку в стране, а в это время русские солдаты тысячами гибли на немецком фронте. Троцкий как человек военный, участник штурма Зимнего дворца, не может стерпеть такое позорное обвинение. И он разрывает контракт с беспринципным дрезденским издателем. То же самое делает Анжелика. «Тогда-то и возникла общность между этими двумя известными большевиками», – сообщает Алессандро Консани. Итак, книги о Муссолини и Ленине не будет, как не будет и денег для обнищавшей Avanti! и для голодающей Балабановой.

Антифашистское сообщество за рубежом кишит лазутчиками бдительной политической полиции. Некоторым из них Балабанова слепо доверяет. Они ее ближайшие соратники, благодаря этому они вне всяких подозрений. Самый яркий пример – Алессандро Консани, которого коммунисты обвинили в шпионаже. Анжелика не замечает, что ее окружает стая стервятников, которые почему-то отнюдь не голодают и которым не знакомы «обеды по-балабановски». Ей приятно слышать это выражение: среди изгоев без гроша оно обозначает «пропустить обед». Точно так же она не считает унизительным ходить в дырявой обуви и продавать старые книги, или памятные революционные вещицы, или письма Ленина, чтобы купить себе фруктов. «Меня не пугают трудности, – признается она шпионам дуче, – потому что это ничто по сравнению с огромным удовлетворением от того, что я вместе с моими итальянскими товарищами работаю для Avanti! и самой благородной и революционной партии в мире»[224]. Социалистическая партия или, скорее, то, что от нее осталось, проводит собрания раз в месяц, по воскресеньям, в задних комнатах самых дешевых ресторанов Парижа.

В благодарность за гостеприимство они должны что-нибудь заказать, но у социалистов часто в кармане нет ни франка, особенно у интеллигенции: рабочие могут себе хоть что-то позволить, правда, небольшое превышение в заказе может оставить их без гроша и им не на что будет вернуться домой. Именно так появляется Popote, что по-французски обозначает столовую. Ее придумывает Вера Модильяни, жена Эмануэле. Она переоборудует комнату в штаб-квартире на улице Тур д’Овернь, в которой есть газовая труба, в кухню. В большой комнате она ставит столы, покрытые разноцветными скатертями, и стулья; у стен стоят красные бархатные канапе, за плитой хлопочет женщина-романьолка. А открывает Popote, в которой готовят исключительно итальянские блюда, Анжелика Балабанова. Popote становится местом встреч, где можно узнать новости из Италии и отпраздновать прибытие новых изгнанников. Разумеется, это новая золотая жила для шпионов дуче.

И в самом деле Париж кишит шпионами. Они как мухи, летящие на мед, по словам Сальвемини, «каждый третий заговорщик – шпион, каждый второй – дурак, который, желая показать свою осведомленность, рассказывает шпиону, что ему известно о третьем; и благодаря первому третий со вторым попадают в тюрьму»[225]. Франция кишит «вампирами», и не только в политической полиции. Весьма обширна сеть секретных служб ОВРА. Создаются целые конкурирующие группы, они борются за доверие антифашистов, донося даже на «коллег-врагов». Кроме Popote, любимым местом сторожевых псов дуче становится штаб Союза антифашистов на улице Фобур Сен-Дени, где шпион Марио Пистокки ведает финансами, а также салон мадам Менар-Дориан и Hôtel de la Glacière, где снимает жилье Турати.

В начале тридцатых годов по мере ухудшения финансового положения Балабановой ослабевает и ее аскетичный энтузиазм. Ее больше не печатают в немецких и австрийских газетах, книга о Ленине и Муссолини так и не вышла. Даже во Франции, где итальянских антифашистов прежде так ценили, они начинают вызывать раздражение и постепенно уходят со сцены. В письме к Консани, притворяющемуся ярым максималистом, Анжелика признается, что испытывает депрессию, и доверенное лицо № 51 немедленно докладывает об этом в Рим. Возвышение Гитлера становится поворотным моментом для итальянских эмигрантов, а французское общество проявляет интерес, если не сказать сочувствие, к фашизму. «У Франции есть дела поважнее, ее не интересуют нытье и протесты эмигрантов. Раньше антифашизму помогали, сочувствовали, его превозносили. Сегодня его никто не поддерживает. И оказавшись в изоляции, в том числе и без финансовой помощи, он теряет силу»[226]. В том же сообщении из Марселя Консани благодарит за очередной чек и в конце добавляет, что Анжелика назвала Муссолини minderwertig[227]. Это его удивляет, ведь он помнит, что именно она «помогла ему стать одной из центральных фигур в итальянской социалистической партии, а что это за партия, если в течение стольких лет она не понимала, что один из ее руководителей minderwertig».

Муссолини садится за стол в зале «Карта мира»[228]. В его голове проносятся воспоминания. Если он и испытывает угрызения совести, печаль, сожаление, то только по отношению к Анжелике, единственному своему злейшему врагу по ту сторону Альп, о котором публично он отзывается очень хорошо. Про себя он называет ее сумасшедшей, пестующей в душе обиды. Он по-прежнему следит за ее жизнью по донесениям, которые начальник полиции кладет ему на стол. Каждую неделю папка «Революционные заметки» пополняется все новыми подробностями отчаянного положения Анжелики. «Б. помешалась рассудком. Страдает суицидальной манией. Причина: она видит много страданий и уже не может помочь тем, кто к ней обращается. Носит с собой яд»[229].

Сама Балабанова признается, что находится на краю пропасти: она рассказывает об этом Мариани, своему заместителю, товарищу, который фактически удерживает партию на плаву. Мариани чист, он не состоит на службе у министерства внутренних дел Италии. Анжелика пишет ему, что живет в таких условиях, что «трагедия неминуема».

Не знаю, сколько еще выдержат мои нервы! У меня такое состояние души, что я с трудом исполняю свой социалистический долг, но не могу делать большего, у меня больше нет сил даже написать письмо самым близким![230]

В марте 1933 года Гитлер становится во главе Рейхсканцелярии. В том же году происходит государственный переворот в Австрии: канцлер Дольфусс распускает парламент и жестоко расправляется с рабочим движением и социалистической партией. Анжелика встревожена: «Потеряны семьдесят пять лет борьбы и авторитет социализма!»[231]

При мысли об этой невероятной трагедии, охватившей Европу, ей хочется умереть. Душевное состояние Анжелики усугубляется тем, что ей негде жить. Она ночует где придется, как бродяжка. У нее нет денег даже на простую комнату в пансионе. «Самое ужасное – не иметь своего жилища, – пишет она Мариани. – До 1 сентября я подменяю подругу-машинистку, которая ушла в отпуск, но что будет потом, страшно подумать. Не хочу вдаваться в подробности!»[232]

В прошлом богатая наследница, она влачит жизнь бездомной, таская за собой «толстый-претолстый чемодан», – отмечает Квальино в своих сообщениях в Рим. Весь день ее мучает голод, и фашистские шакалы радостно доносят об этом главе политической полиции Микеланджело ди Стефано. Балабанова хочет покончить жизнь самоубийством? «Будем надеяться», – такой комментарий, написанный карандашом на салфетке, оставляет ди Стефано.

Вполне вероятно, дуче этого не хочется. Он не желает ей смерти. Он знает, что Анжелика ненавидит его всем сердцем. Однако ему также известно, что она не сторонница покушений: это не ее стиль, это не согласуется с ее политическим образом мысли. Да и доказательство тому у Муссолини есть: ему сообщают о разногласии во фракции максималистов. Рефоло, Манци, Карлони и Массиньян призывают применять методы движения «Справедливость и свобода»[233], в том числе терроризм. Но Балабанова с ними не согласна: «Социалистическая партия в своей программе не допускает никакого насилия, хотя оно вполне оправдано при нынешней обстановке и тех, кто его совершает, можно назвать героями. Однако это не означает, что партия допускает терроризм в своей программе». К тому же, добавляют доносчики, «она не верит, что террором можно чего-то добиться»[234].

И все же когда Микеле Скирру не удалось покушение на Муссолини и он был арестован, Анжелика очень переживала. Она мучительно думала о том, кто предал сардинского анархиста, приехавшего из США. На заседании парижской секции ИСП 8 февраля 1931 года она, секретарь партии, уверяла: «Надежда не потеряна: на смену Скирру придут другие. Наша партия должна спокойно готовиться прийти на смену фашизму. Его падение неминуемо»[235]. В то, что это неминуемо, никто не верил. А у «парижских» товарищей остались сомнения: знала ли она о замыслах Скирру? На той встрече ей задали этот вопрос, но Балабанова ничего не ответила. Вопрос повторили: ее спросили, не замешана ли партия в подготовке покушения. В конце концов она ответила: «Это не наше дело»[236].

Со временем многое меняется. Растущее политическое бессилие и изоляция небольшой группы максималистов наводят русскую революционерку на мысль, что убийство тирана могло бы решить все проблемы. Об этих ее размышлениях Консани немедленно сообщает в Рим. Информационное письмо за номером 51, датированное ноябрем 1934 года, сообщает, что Анжелика в полном отчаянии и с интересом изучает террористические методы движения «Справедливость и свобода». «Она признает, что “Справедливость и свобода” в чем-то право, возможно, у него правильная политика, и, насколько мне известно, однажды вечером, в сопровождении Консани [шпион говорит о себе в третьем лице, прим. ред. ] она отправится к Росселли, где будет и Чанка».

В полном отчаянии, ослабленная физически, она понимает, что надеяться больше не на что. В Италии так и не происходит долгожданного восстания пролетариата. Режим укрепляется, а в Европе поднимается черная волна фашистского движения. ИСП удается выжить за границей, сохранив те же клише, те же организационные формы, то же срединное положение между коммунистами и социал-демократами. Партии уже не на кого опираться, она постепенно превращается в секту, и жрица Балабанова превозносит ее революционный мистицизм. Она вынуждена играть эту роль и не хочет брать на себя никаких партийных обязательств. И вообще ей хотелось бы остаться в Вене: она понимает, что из песка политической иммиграции ничего не построить. Но у максималистов, которые все еще контролируют ИСП, нет иного авторитетного лидера. Бывший секретарь Лаццари умер, Серрати ушел из жизни в 1926 году, остальные руководители сидят в фашистских тюрьмах или живут в изгнании.

Только Балабанова могла гарантировать преемственность старой руководящей группы. Поэтому в 1927 году она переехала в столицу Франции, в следующем году, на марсельском съезде 8–9 января, ее приняли в секретариат ИСП вместо Уго Коччиа и назначили редактором Avanti! возрожденной в виде еженедельника. Максималисты сумели уговорить ее, поскольку к этому времени было создано Bureau des partis socialistes révolutionnaires, небольшая революционная организация, состоявшая из единомышленников, которые яростно оспаривали и возрожденный Социалистический интернационал, и Третий интернационал ненавистных большевиков. Эта инициатива Третьего интернационала была делом рук Поля Луи, редактора L’Humanité[237], который ушел из коммунистической газеты по тем же причинам, что заставили Анжелику порвать с Москвой. Именно она, Балабанова, была избрана в секретариат этого небольшого Интернационала с большими амбициями. Поэтому ей пришлось против воли переехать в Париж, где ее жизнь стала невыносимой. Правда, в Вене ей тоже приходилось нелегко.

О своем бедственном положении она говорит в письме 1925 года, которое отправляет из Австрии своей лучшей подруге, анархистке литовского происхождения Эмме Гольдман: «Я уже месяц без комнаты»[238]. А между тем в Вене она хорошо известна. В газетах ее называют «самой интересной женщиной XX века». Гольдман советует ей воспользоваться этой известностью, чтобы заработать немного денег и жить достойно. Анжелика следует совету лишь частично: она предпочитает преподавать языки и писать стихи, которые никто не публикует.

Анжелика и Эмма уже давно дружат. Они познакомились в Москве в 1920 году. Анархистка приехала из США, и ей понадобилось всего несколько месяцев, чтобы понять, что ее никто не ждал в стране победившей революции, да и сама революция не оправдала ее надежд – не из-за людей, а из-за идей, которые ими двигали. В этом вопросе очевидно расхождение во мнении с ее русской подругой. Эмма не выносит идеологического упрямства Анжелики, ее неспособности извлечь уроки из этого ужасного опыта.

Конечно, я понимаю, что у нас противоположные позиции по поводу диктатуры. Печально, что ужасные результаты диктатуры в России не заставили тебя пересмотреть свою систему ценностей. Но, зная твою глубокую искренность, я уважаю твою точку зрения, хотя не могу ее разделить. Более того, чем дальше, тем больше я прихожу к выводу, что теории не делают людей, т. е. они не способны объяснить то, что не относится к человеческой природе. В тебе столько красоты и глубины, что независимо от твоих теорий я все равно любила бы тебя и очень уважала. Возможно, если бы ты уделяла больше внимания людям и их качествам, теории не были бы такими серыми, мрачными и не приводили бы к стольким трагедиям. Я согласна с тобой, что Троцкому не хватает смелости, а жаль, потому что у него есть все качества, которые могли бы сделать его выдающейся фигурой в сегодняшней России: почему-то он не кажется таким холодным и жестким, как Ленин. Возможно, большая умственная разносторонность не сочетается с железной решимостью. В любом случае для русской революции не имеет значения, что Троцкий менее твердый и жесткий, чем Ленин: революция была подавлена режимом, а люди режима – всего лишь марионетки. Зато я рада, что ты чувствуешь себя лучше, физически и умственно, хотя тебе приходится бороться за выживание. Я знаю, насколько отвратительны были для тебя так называемые привилегии, поэтому рада, что ты оказалась вдали от гнилой московской атмосферы. Я и сама рада, что живу далеко от нее, хотя я не в твоем положении. Тем не менее я сильно переживаю, что мы оказались отрезанными от России и ее трагедии, и от людей, для которых мы могли бы сделать так много. Я счастлива, что ты нашла отдушину в поэзии: надеюсь, ты будешь продолжать. Не хочу кривить душой и не скажу, что все твои стихи хороши, но учитывая, что ты начала писать стихи совсем недавно, я думаю, что ты пишешь отлично. Как забавно, что тебе отказали в британской визе. Утешься, дорогая Анжелика: в визе тебе отказало консервативное правительство. А мне отказало в визе социалистическое правительство Австрии. Надеюсь, ты сможешь поехать в Париж, где поднимешь себе настроение…[239]

Однако в Париже дела обстоят еще хуже. Денег совсем мало, зато много времени потрачено впустую на собрания и споры, настолько шумные, что владелец заведения то и дело вбегает в комнату, чтобы посмотреть, что там происходит. Должность секретаря утомляет Анжелику, деятельность эмигрантов кажется ей ненатуральной, чуть ли не бесполезной. Но как она может отказаться, видя перед собой товарищей, готовых на любые жертвы, лишь бы не опустить свое знамя?

«Я сдалась, – пишет она в своей книге, – и не жалею об этом, но думаю, что те десять лет, что я провела в Париже, были самыми бесплодными в моей боевой жизни. Если работа, которую я вела среди иммигрантов, меня не удовлетворяла, то мелкая политическая и личная борьба, которая бывает только в эмиграции, раздражала меня и изнуряла именно из-за своей бесплодности и интриг, сопровождавших ее. Я старалась исполнять свой долг, только долг, и то лишь для того, чтобы угодить своим товарищам, а не потому, что верила в эффективность и необходимость этой работы»[240].

У нее был образец самопожертвования – Дино Мариани, шорник из Романьи, бежавший во Францию. Анжелика разглядела в нем «апостольский характер», он всем жертвовал ради дела. В сущности, у них было много общего: полное самоотречение, незаинтересованность в материальных благах, непримиримость к недостаткам – как своим, так и чужим. Редактор Avanti! называла его «голосом нашей совести в мрачные годы иммиграции» и не хотела причинять ему неудобство своими постоянными отлучками, однако она часто сбегала из Парижа и отстранялась от дел. Разочарование и чувство беспомощности заставляли ее проводить долгое время вдали от столицы Франции, где ей приходилось бороться с внутренней оппозицией. ИСП уже была ослаблена слева коммунистическим расколом в Ливорно, и справа – социалистическим расколом Турати, Тревеса, Буоцци и Модильяни. Но теперь Анжелике приходилось бороться с Пьетро Ненни, который хотел вытеснить ее из секретариата, захватить Avanti! почистить социалистическую общину и объединиться с ИКП в Антифашистской концентрации. Она считала бывшего республиканца амбициозным, беспринципным хамелеоном, готовым вступить в союз с кем угодно для достижения своей цели.

Между ними начинается жестокое противостояние. Балабанова твердо придерживается политической линии, унаследованной от последнего максималистского руководства, она считает, что посторонние люди не вправе решать вопросы о союзах и смене курса: только товарищи, оставшиеся на родине, имеют право голоса. Она не хочет соединения ИСП с Антифашистской концентрацией, потому что это будет означать уход партии вправо, но по этому вопросу она терпит поражение на съезде в январе 1928 года. В итоге максималисты входят в Концентрацию делегацией, состоящей из правого крыла Ненни, слева уравновешенного Балабановой.

Ненни призывает товарищей не повторять ошибок, которые проложили путь фашизму, быть прагматичными и примириться с реальностью, не жертвуя идеалами. Балабанова мыслит иначе. В статье, написанной для Avanti! она осуждает атрибутику революционного пуризма. Она поднимает вопрос о «классовой непримиримости», требует независимости социалистов от разных порочащих их агентов и приверженности Революционному бюро, переименованному Модильяни в «Интернационал Балабановой». «Прочь от обоих Интернационалов, которые под гул противоположных демагогий борются за душу мирового пролетариата», – пишет Анжелика в Avanti! 31 июля 1927 года. Так она продолжает мечтать о революционном возрождении планетарного масштаба без критического и самокритичного анализа прошлого. И под напором настойчивых требований Ненни объединить ИСП и СПИТ[241] Турати Балабанова становится все непримиримее. В газете Avanti! появляются памятные статьи о революционерах прошлого, отмечается вырождение двух Интернационалов, приводятся теоретические и идеологические исследования. «За катехизисным марксизмом и анекдотичным интернационализмом видна все та же бесконечная культурная бедность газеты»[242].

В статье в социалистической газете от 3 февраля 1929 года редактор предлагает не беспокоиться подписчикам, которые больше не верят в революционную классовую борьбу и предпочитают коллаборационизм, «демократические утопии» и «военный интернационал»: пусть следуют за реформистами, на их место придут другие. Столь же резко и жестко она исключает всех членов фракции «Тройки», предлагающих слияние с коммунистами; она их презирает, называя предателями марксистских идеалов и Октябрьской революции. Пресекается любая попытка обновить социалистическую мысль. Подвергается критике написанный Сарагатом под псевдонимом Спертика роман «Демократия и марксизм», в котором он размышляет о свободах и развивает тему либерального социализма.

Это «глупейшая рецензия, сочиненная в лавочке Avanti!», – писал Карло Росселли Сарагату[243]. Тот ответил 3 сентября 1929 года, написав, что нужно срочно отобрать Avanti! и печати ИСП «у тех полудурков, которые ими владеют»: так можно добиться единства социалистов-реформистов и прийти к «социалистической демократии подобно той, что есть у английских, немецких и австрийских рабочих»[244].

Анжелика не разделяет ни одну точку зрения, она замкнулась в коконе идеологической чистоты. На собрании антифашистской Концентрации, о котором сообщили лазутчики полпола, она обрушивается с критикой на Турати и Модильяни. Она обвиняет их в том, что они ведут себя так, «будто сотрудничали в истории Италии до страницы 230: после этого был фашизм и эмиграция. Теперь они ждут неизбежного фатального краха фашизма, чтобы потом вернуться в Италию и продолжить свою работу со стр. 231»[245]. А между тем необходимо действовать активно («фашизм нельзя победить демократическими средствами») и готовиться к диктатуре пролетариата («только одна диктатура может победить другую диктатуру»)[246]. Но будут ли в новой Италии разрешены лиги за права человека, подобно той, что действует во Франции? «Речь не идет о правах человека; прежде всего, это вопрос о свободе итальянских рабочих. Если лига будет соответствовать интересам этой свободы, ей суждено быть, в противном случае она будет запрещена»[247]. «Большевистский урок» ничему не научил Анжелику.

Конфронтация с Ненни по поводу слияния ИСП и СПИТ достигает переломного момента в 1930 году. Информаторы полпола сообщают, что в марте Анжелика отправилась в Гренобль, чтобы объяснить, что живущие незаконно во Франции не имели мандата от своих товарищей, живущих в Италии. Максималисты, сторонники Балабановой, покидают антифашистскую Концентрацию и провозглашают, что их партия – истинная и подлинная социалистическая партия. В апреле 1930 года сторонники Ненни решают идти своим путем. На съезде в Париже 19 и 20 июля создается новая социалистическая партия, Уго Коччиа избирается секретарем. В партию, наряду с Ненни, входит также Джузеппе Сарагат. Сарагат со своей «интеллектуальной живостью» становится главным героем этого съезда, теоретиком «демократической революции» в Италии, «эволюционного социализма», автором окончательно утвержденной резолюции[248].

И в который уже раз разгорается абсурдная война между двумя социалистическими партиями, каждая из которых претендует на роль истинного продолжателя итальянского опыта с благословения товарищей, оставшихся на родине. Точно так же распадается на две половины редакция Avanti! и противоборствующие стороны встречаются в суде. Реформисты, возглавляемые амбициозным, но дальновидным Ненни, превратили цюрихскую газету «Будущее рабочего» в орган новой партии, самовольно присвоив ей название Avanti!. Балабанова пришла в ярость (по ее словам, это была «маскировочная» операция); она обращается в судебные органы с требованием признать за ней исключительное право на название. Максималисты одерживают верх, но проигравшие подают апелляцию и выигрывают суд второй инстанции. Следуют новые формальности, и в конце концов Ненни удается заполучить название, но без восклицательного знака (Avanti). Когда в 1934 году газета переезжает из Цюриха в Париж, она меняет название на Nuovo Avanti.

Раскол не приводит ни к чему хорошему. Менее четверти членов ИСП последуют за Сарагатом и Ненни, которого избрали секретарем объединенной партии. За ним следуют те, кого Анжелика презрительно называет «реформистские отбросы». В течение 1930 года количество членов ИСП Балабановой увеличивается; одновременно продажи Avanti! вырастают настолько, что решено выпускать газету в большом формате. Социалистическая газета приобретает все более идеологически-сентиментальную направленность, «статьи в основном… наполнены догматами веры». «Исторические переосмысления, – пишет Арфе́, – носят скорее агиографический характер: это рассказы об “образцовых жизнях” революционеров всех времен и стран». Наименее банальной из них является статья Балабановой: она ностальгически вспоминает великих революционеров, с которыми ее свела судьба во времена ее скитаний. Статьи Балабановой «насыщены религиозной символикой». Она говорит о «“тайне”, которая объясняет стойкость преследуемых “друзей Италии”, – это “вера и преданность идеям”; обязательства, взятые ими, “священны”, а битва, которая ведется во имя их идеалов – “святая”. Тезисы, которые партия выработала на своих последних итальянских съездах, являются “концепциями”, “чистота” которых должна быть сохранена любой ценой, и эмигрантское представительство чувствует себя “посвященным” в эту задачу торжественной “клятвой”»[249].

Успех максималистского Avanti! и приток новых членов стали для ИСП очевидным достижением. В последний раз. Начиная с 1931 года партию начали ослаблять коммунисты и реформисты. С первыми Анжелика потерпела неудачу, «пытаясь примирить и сохранить единым миф о русской революции и о независимости, самостоятельности и критичности по отношению к ней»[250]. Реформисты привлекают молодых, которые ничего не знают о довоенном этапе, они увлечены новаторскими теориями и политическими рассуждениями Сарагата, Сальвемини и Росселли. А максималистская группа состоит в основном из старых борцов и рабочих. Силы ее постепенно истощаются.

Фашистские службы шпионажа подсчитали, что в 1930 году у Анжелики в Париже было двести сторонников, в 1935 году – не более пятидесяти. Все те же шпионы дуче поспособствовали этому ослаблению, они ратовали за самую непримиримую позицию, усиливали противоречия между группами и в итоге поспособствовали концу максималистской группы. Один из антифашистов, перешедших на службу Муссолини, сицилиец Кармело Пульонизи, писал: «небольшая группа стойких борцов» сражается подобно «новобранцам против специальных и штурмовых подразделений». Ведется упорная и непримиримая борьба, но «чтобы одолеть старого ловкого лиса Ненни, нужен кто-то посильнее». А Балабанова «выглядит не самым лучшим образом»:

В то время она уже не была революционным оратором, о котором так много говорили в начале XX века. Это была коренастая, неопрятная дама, говорившая на плохом итальянском языке и называвшая всех «товарищами». О ней много злословили. Ее увлечение поэзией Леопарди вызывало едкие замечания. Остальное я опускаю из соображений приличия. Однако среди своих она пользовалась уважением, возможно, потому что там были люди без прошлого. Все относились к ней с должным уважением, подобающим ее возрасту. Я сомневаюсь, однако, что хоть кто-нибудь имел радужные иллюзии относительно ее способностей»[251].

Пока Анжелика вела изнурительную борьбу с Ненни, она пыталась опубликовать свои «Воспоминания», написанные в 1920 году на итальянском языке, и заработать немного денег. Она обратилась к единственным итальянцам, живущим во Франции, у которых были деньги, – к коммерсантам, связанным с политической полицией.

Среди них был инженер-«антифашист» Альфредо Квальино, который донес, что русская революционерка попросила его подыскать английского или американского журналиста из крупной ежедневной газеты, которому она могла бы дать большое интервью, «чтобы рассказать нелицеприятные вещи о Пьере»[252], то есть о Муссолини.

«Она сказала мне, что она самый подходящий человек для того, чтобы дать такое интервью, но она не хочет, чтобы стало известно, где она скрывается, а тем более она не доверит свое выступление французским газетам или журналам»[253]. Анжелика рассчитывала хорошо заработать на этом интервью и на эти деньги наконец опубликовать свои воспоминания.

Она снова стала уговаривать меня стать ее редактором, объясняя, что это будет действительно достойный труд в деле антифашистской пропаганды, и что в виде исключения она также готова продать мне итальянскую рукопись при условии, что я опубликую ее в определенный срок. Я ответил, что у меня нет больших денег, и предложил ей назвать цену, за которую она готова продать мне эти мемуары… которые, естественно, никогда не увидят свет. Дело для нас достаточно интересное и не имеет слабых сторон, так как у меня нашлись бы оправдания, что я ничего не публикую, не исключая того, что рукопись могут у меня украсть[254].

В августе 1931 года книга была наконец опубликована издательством Avanti!. Весьма любопытны последствия этой публикации, они описаны римским «шакалом». Деньги на издание дали «богатые итальянцы из Парижа, с неким Консальви во главе»[255]. Говоря о Муссолини, он просит «прощения у товарищей и граждан», а также у себя, у бумаги и чернил, которыми пользуется, упоминая этого человека. Затем он уточняет, что редактор издательства – Джорджо Сальви, владелец магазина Libreria Italia, шпионского логова (в 1939 году этот книжный магазин работал по поручению Минкульта и занимался фашистской пропагандой)[256]. Но вишенкой на торте в этом отчете стало сообщение, что корректором книги был некий Эмилио, еще один лазутчик, который вскоре будет уволен за предоставление ложной информации. Например, что Балабанова ездила в Соединенные Штаты, чтобы собрать средства, необходимые для организации убийства Муссолини. Начальник Эмилио, генеральный инспектор общественной безопасности миланского полицейского управления Франческо Нуди, не поверил этому сообщению, поскольку считал невозможной политическую связь между русскими диверсионными силами и анархистскими кругами. Тот же шеф полпола Микеланджело Ди Стефано писал Нуди, что Анжелика была приглашена в США социалистической партией – следовательно, Эмилио ненадежен, его нужно уволить и репатриировать: так можно «сэкономить время и деньги»[257].

Впрочем, «Мемуары» особого успеха не имели. Еще одно фиаско потерпела книга Wesen und Werdegang des italianischer Faschismus («Функция и жизнь итальянского фашизма»), опубликованная издательством Hesse e C. в Вене и Лейпциге. Журналист Джованни Бацци, швейцарский доноситель номер 290, сообщает, что книга написана «этим цветочком по имени… Анжелика Балабанова», и «невозможно описать, насколько она неприятна на вид» и выставлена в витринах некоторых книжных магазинов в Лугано. «Думаю, что единственный проданный экземпляр купил Луиджи Фонти!» – сообщает Бацци, известный конфиденциальным службам под псевдонимом Ардженти.

Эти стервятники не испытывают жалости к боли, страданиям и отчаянию своих жертв. Они бесконечно презирают своих «товарищей», а если речь идет о женщинах, даже в высших эшелонах Министерства внутренних дел не скупятся на вульгарные комментарии.

Ди Стефано возмущен активностью Балабановой, которая ездит по всей Европе, нелицеприятно высказываясь о Муссолини: «Эта старая сука вечно куда-то ездит»[258]. Но с каждым месяцем энергии у Анжелики становится меньше. У нее нервное истощение, оно изматывало ее годами.

Муссолини прочно стоит у власти и постепенно добивается уважения во всем мире, им восхищаются. Всеми любимая Германия распахивает двери нацизму. Во Франции постепенно отказываются от идей антифашизма. Европа дает крен вправо, а русский медведь с лицом Сталина уничтожает одного за другим старых большевиков. ИСП Анжелики теряет силы, казна газеты иссякает, ее личные финансовые дела хуже некуда. В Париже она задыхается, ей хочется уехать в Америку. Она несколько раз пытается, но ее отъезд постоянно откладывается.

На том, чтобы Балабанова покинула Европу, настаивает Гольдман, ей кажется, что ее русская подруга могла бы читать в Америке платные лекции и заниматься поэзией. В письме из Сен-Тропе канадская анархистка предлагает Анжелике связаться с Генри Альсбергом, ее нью-йоркским другом, который наверняка организует ей турне по городам Соединенных Штатов. Альсберг восторженно пишет о Балабановой в нескольких газетах: «Она – соль земли, поистине великая и прекрасная душа»[259].

А между тем Анжелика – отчаявшаяся женщина, раздавленная последними событиями, одинокая, без близких друзей и детей. Но в то же время это человек, которого совершенно не интересуют власть, успех, деньги. «Твоя проблема в том, что у тебя совершенно нет практической сноровки, ты отдаешь все, что имеешь, другим», – пишет ей Эмма, называя подругу человеком, которому не место в этом мире. Поэтому советует: «Тебе бы надо найти менеджера в Америке. Я пытаюсь создать фонды в Америке, где ты, несомненно, будешь иметь успех. Но пока у меня нет этих денег»[260]. В ответ Балабанова прежде всего извиняется за свой ужасный и непонятный почерк, на который жалуется Гольдман. Она пишет из Вены, что ездит с конференциями по Австрии и Германии. «Мне стыдно за тот успех, который имею: он обусловлен страданиями и голодом немецких рабочих. Мне было бы стыдно есть в присутствии тех, кому не на что жить»[261]. Она говорит, что ненавидит Париж, не столько сам город, сколько то, чем он стал для нее в политическом и человеческом плане: тюрьмой, удушающей средой. Ей хочется отстраниться от бесконечных бессмысленных дискуссий, которые ведут язвительные товарищи. А пока она полагается на людей, которые на самом деле просто чудовища.

Алессандро Консани – самый утонченный и коварный двойной агент. В 1927 году он попал в тюрьму за подрывную деятельность и выторговал себе освобождение в обмен на сотрудничество. Он внедрился в антифашистские группы на севере Италии. После этой стажировки в 1929 году он эмигрировал во Францию с очень конкретной задачей: предотвратить объединение политэмигрантов и вызвать раскол внутри ИСП. У Алессандро быстрая речь, он приятный рассказчик, умелый организатор, специалист по сеянию раздора. Вместе с Джорджо Сальви он спорит с Ненни, борющимся за объединение социалистов. Консани хорошо платят за его миссию – возмущать спокойствие, натравливать одних на других, подрывать моральный дух и терпение товарищей.

Когда он приезжает в Париж, Балабанова берет его под свое крыло, открывает перед ним двери редакции Avanti! прокладывает ему дорогу в руководство партии, назначает его ответственным за молодежное движение. Он разу же вызывает антипатию коммунистов, так как становится их непримиримым обвинителем. Большинство товарищей голодает, зато он живет на широкую ногу. Покупает ресторан Studio Bar в Латинском квартале, а затем переезжает в Марсель торговать продуктами питания. На вопросы о финансовом благополучии он отвечает, что зарабатывает на продаже мехов. Анжелика защищает его с открытым забралом и настолько доверяет ему, что посылает тайно в Италию, чтобы он рассказал товарищам, что происходит во Франции среди социалистов-политэмигрантов. Он отправляется защищать интересы максималистов, злобно нападает на Ненни, выступает против коммунистов, перевозит корреспонденцию, обменивается книгами, документами и информацией о партийной сети, которая еще сохранилась. Консани совершает несколько поездок в Рим, Турин, Милан, Флоренцию и Падую. Вернувшись во Францию, он готовит два отчета: один для партийного руководства, другой для главы Политической полиции Артуро Боккини.

Его подруга, Анна Федриголи (псевдоним Атель) также отправляется с миссией в Италию за счет максималистов. В 1934 году она совершает две поездки: привозит пропагандистские материалы, входит в доверие у товарищей в Ломбардии, Венето, Лацио и Тоскане, имея документы, подписанные ничего не подозревающей Балабановой. Анна и Алессандро точны, пунктуальны, надежны: их отчеты для Рима изобилуют именами, фамилиями, адресами, в них полностью приведены разговоры. Последствия для партии и людей, которых это касается, катастрофичны: во всех итальянских городах начинаются аресты и обыски; целые группы выведены из строя. Из года в год Муссолини наблюдает за движением социал-максималистов. Даже администратор редакции Avanti! Джузеппе Андрич – его человек. Ноэми Генинацци под псевдонимом Мона работает секретарем Балабановой[262].

Балабанова – близкий друг семьи Консани. Она всегда внимательна к детям, Лорес и Гольярдо: она пишет им стихи, чтобы, «когда они вырастут, у них осталась память об Анжелике». Она становится настоящей тетей для этих детей, будто она старшая сестра этого беспринципного шпиона. В одном из писем она называет Консани братом: «Пишу тебе письмо как брату, я прошу тебя никому не говорить о содержании этого письма и уничтожить его, как только вы с Анной его прочтете»[263]. Это письмо попадает в Министерство внутренних дел, к нему приложен вопрос Консани: «Вы заинтересованы в покупке писем Ленина к Балабановой?» Рим отвечает отрицательно, без объяснения причин.

В период с 1931 по 1935 год Анжелика все больше предоставлена себе самой и часто уезжает из Парижа в поисках менее дорогих мест. Она очень бедна. Она хочет убежать от этого кошмара, которым стали итальянские политэмигранты. Она по-прежнему мечтает об Америке. Консани пишет в Рим: «Должен ли я быть против ее отъезда? Отвечайте немедленно, так как, имея на нее сильное влияние, я сумею убедить ее в том, чего хотите вы». Обратной почтой «дражайшему» номеру 51 дан ответ: «Нежелательно поддерживать идею товарища Анжелики о поездке в Соединенные Штаты»[264].

Американские доллары на выезд так и не получены, но все равно она больше не хочет оставаться в Париже.

Анжелика надолго отправляется на юг Франции, потом едет навестить друзей в Германии и Австрии. Одного из них зовут Хельмут Хюттер. Он журналист-социалист, живет в Вене, в 1932 году он принимает Анжелику на несколько недель. С ним, человеком мягким и доброжелательным, она делится своими несчастьями, особенно жалуется на сплетни о ее любовных похождениях, которые то и дело появляются в некоторых газетах. Гельмут выслушивает ее, утешает, а затем пишет:

Она с негодованием говорила о появившихся в антифашистской литературе намеках на отношения, которые будто бы были у нее с Муссолини. Она настолько искренна, что признала бы их, будь это правдой. Она считает, что эти люди не способны объяснить политическое отношение женщины к Муссолини и фашизму иначе, чем разочарованием в личных отношениях, которых никогда и не было. На этот раз она полностью открылась мне, признавшись, что ей нужно решить проблему с деньгами, иначе у нее не останется другого выбора, кроме как покончить с собой[265].

Да, Хюттер – шпион, номер 143, но по-своему он уважает Балабанову и восхищается ею.

В отличие от других шакалов он не позволяет себе вульгарных суждений. Он не похож на Квальино, который называет Анжелику старой ведьмой. Хюттер даже восхищается ее стихами, которые, как он пишет римской полиции, представляют «настоящую лирическую ценность, и, что примечательно, в них нет политической или социалистической направленности».

У нее действительно великолепное, блестящее филологическое образование, это видно по ее стихам. Подчеркну: я никогда не встречал такой поэзии. Она сочиняет свои стихи, отмеченные глубокой печалью, на четырех или пяти языках, и ей удается создать стих с одним и тем же ритмом и с одинаковой выразительностью и на немецком, и на итальянском, и на русском, и на французском. Ее стихи написаны с вдохновением, характерным для каждого из этих языков[266].

Бывшая большевичка часто ездит в Германию. В Берлине дважды видели, как она входит в советское посольство. Политическая полиция не понимает, почему она общается с лидерами коммунистического движения и в то же время без конца нападает на итальянских коммунистов. Причины могут быть разными. Конечно, дело не в деньгах, ведь она отказалась когда-то принять тысячу долларов от московского эмиссара.

Возможно, так она надеется узнать из первых рук о том, как обстоят дела на родине. Или хочет еще больше досадить Тольятти, который все еще надеется добиться объединения – она против любой формы единства. Джино Андреи сообщает, что в апреле 1934 года Балабанова «отправилась в крестовый поход против Единого фронта, проповедуемого коммунистами, которых она ненавидит по причинам личного характера». Номер 488 пишет, что она «по-прежнему выставляет за дверь большинство своих максималистских приверженцев», которые хотят присоединиться к этому антифашистскому фронту. Но вот самая важная новость, изложенная шпионом Андреи: Балабанова встречается с Троцким, и они «туманно рассуждают о создании Четвертого Интернационала для собственного пользования».

Однако она очень разочарована в Троцком. Она всегда упрекала его в том, что он и пальцем не пошевелил, чтобы предотвратить деградацию революции, помешать превращению большевистской партии в тюрьму, где нет внутренней демократии. А теперь что он хочет от нее? Троцкистский Четвертый интернационал ее не интересует: ведь уже существует революционное бюро. Отношения между ними прекращаются. В мае 1934 года парижские информаторы пишут, что «Балабанова решительно настроена против Троцкого и его нового Интернационала и опасается, что он станет во главе нового движения, а он, хотя и интеллигентный человек, полон амбиций. Поэтому она боится, что сторонники нового Интернационала в нашей партии, прежде всего Мариани и Консани, позволят троцкистам увлечь их за собой»[267].

Эту записку пишет Консани, причем сразу после того, как вместе с женой Анной встретил на вокзале Анжелику, вернувшуюся из Ниццы. Он грузит чемоданы, как заботливый член семьи, и выслушивает соображения Анжелики, которая выступает за новое международное движение при условии, что оно будет основано на демократических началах, и подлинную автономию присоединившихся к нему партий. Автономию, которую Троцкий не признает: он уже видел это на примере Коммунистического интернационала.

Еще одно «щупальце» политической полиции, протянувшееся из французской шпионской сети, по имени Альдо Сончелли доносит об отчаянии Балабановой из-за «ужасающей» ситуации в Германии и прихода к власти Гитлера. В сентябре 1933 года Сончелли сообщает о личной встрече с революционеркой и об их долгой беседе по поводу ситуации в Европе. Она по-прежнему считает себя «чистой марксисткой», говорит, что «кризис переживает не марксизм, а социал-демократия, которая не имеет ничего общего с марксизмом и никогда не была социалистической». При этом Балабанова убеждена, что социал-демократы могут многое сделать против фашизма благодаря тому, что они состоят в правительствах стран, враждебных Германии. Однако Анжелика не верит, что социал-демократы смогут подготовить почву для революции:

В тот день, когда немецкий пролетариат сможет подняться с колен и создать себе правительство, это будет не демократическое правительство. Мы вступим в настоящий коммунизм. Хорошо зная лидеров коммунизма, Балабанова не верит, что они могут договориться с лидерами II Интернационала и достичь того соглашения, которого хотят социал-демократы. III Интернационал не заинтересован в заключении такого соглашения. Верить в обратное – значит не знать менталитета московских лидеров. Они никуда не торопятся. Они прекрасно понимают, что финал борьбы будет не между демократией и гитлеризмом, а между коммунизмом и фашизмом, пусть и замаскированным под гитлеризм. Демократия и ее сторонники в решающий момент будут сметены рабочим движением, ориентированным на коммунизм. Что касается успеха или закрепления коммунистического эксперимента в Германии, то Балабанова сказала мне, что сомневается в его результатах и считает, что ортодоксальный марксизм, как она его понимает, может вклиниться между демократией и коммунизмом. Германия не сможет выдержать удар европейской реакции, которую она развязала и которую она больше не сможет сдерживать[268].

Ее самоотстранение все больше вытесняет ее на задний план. Психологическое и физическое состояние Балабановой ухудшается, когда в 1933 году она попадает в Париже в автомобильную аварию. Она переезжает в Гольф-Жюан на Лазурном берегу, где долго восстанавливает здоровье.

29 января 1934 года она посетила Ливио Бини, тосканца, с которым познакомилась двадцать лет назад. Он был революционным социалистом, редактором еженедельника La Difesa. Во время Первой мировой войны Бини подвизался в военном шпионаже и проводил сенсационные операции, например, выкрал конфиденциальные документы из австрийского консульства в Цюрихе. В 1929 году он сообщил о тайном возвращении Сандро Пертини в Италию из Франции. Теперь Бини стал номером 7, очень искусным в вербовке нуждающихся эмигрантов и превращении их в информаторов.

С Балабановой он даже не пытается проделать то же самое, но он понимает, что всегда полезно поддерживать отношения с лидером максималистов. «Сегодня утром, – пишет Бини из Ниццы, – меня посетила Анжелика Балабанова. Она плохо выглядит и подавлена: физически – из-за травмы, морально – из-за краха Германии. Два года назад она долгое время находилась в Германии, несколько раз возвращалась обратно и ей показалось, что там возникнет сопротивление со стороны революционных сил»[269]. Но революционные силы были сокрушены, и Балабанова обрушилась с критикой на немецких социал-демократов, «недостаточно наученных итальянскими событиями». Все тот же Бини пишет: «Балабанова абсолютно подавлена: она жила на доходы от своих публикаций в немецких газетах и журналах, из которых еще давала деньги на издание нескольких номеров Avanti! когда типография задерживала оплату. У нее также были небольшие сбережения, которые она тратила на помощь немецким беженцам». И наконец, самая печальная запись: «Она больше не верит в антифашистскую итальянскую эмиграцию и в результаты борьбы»[270].

Эти новости из первых рук из Франции радуют Муссолини, ведь он выигрывает борьбу с теми, кто исключил его из партии и прогнал прочь. Бини, который выдает себя за убежденного сторонника максималистской линии, утверждает, что единый антифашистский фронт «закончился полным провалом». И:

…если Б. покинет наше движение и уедет в Америку, наша максималистская партия полностью развалится, потому что именно благодаря ей она держится на плаву. До появления единого фронта и последовавшей ожесточенной полемики было легко предсказать, что многие из нас перейдут в коммунизм. Сегодня я в это не верю, потому что коммунисты ведут себя ужасно. Возможно, мы будем двигаться в сторону республиканской партии, воссозданной на новой основе, с антибуржуазной и антикапиталистической программой. Пока же мы в открытом море!!![271]

Вот такие «товарищи» окружают Анжелику. И в этот горький момент в одного из них Анжелика влюбляется: она нуждается в нежности, в уважительном отношении, в культурной, изысканной, чуткой компании. Избранника зовут Витторио Террачини, он секретарь Дино Рондани, бывшего депутата-социалиста и одного из антифашистских лидеров в Ницце. Ему тридцать пять лет. Ей пятьдесят семь (ей могло быть и шестьдесят четыре, если она родилась в 1870 году). Весной 1934 года многие сообщения посвящены этим отношениям: они приходят из Ниццы, и дуче их внимательно читает. В одном говорится о «глубокой, бесконечной ненависти», которую она питает к Муссолини.

Это чувство выходит за рамки всяких возможных проявлений ненависти, которые неизменно наблюдаются в среде политэмигрантов. В Балабановой оно гораздо более сильное, грубое, осознанное. Это почти физическая потребность причинить ему вред. Она не говорит об этом открыто, но это чувствуется в каждой ее мысли, жесте, в каждом поступке, гневном взгляде. Эта женщина пропитана не только пролетарским идеалом, руководит ею не просто противоположная политическая идея, а что-то большее и страшное. Может быть, мотивы и истоки ее звериной злобы лежат в этой бездне не удовлетворенной когда-то любви? В таком случае ее следует остерегаться: она все еще может представлять некоторую опасность. Она надеется, что сможет остаться в Гольф-Жюане до начала апреля, но не уверена; потом вернется в Париж, где хотела бы иметь при себе Террачини, чтобы… воспитывать его. Это ее навязчивая идея. Вчера она подарила ему свое последнее стихотворение на пяти языках: «Посвящение убитым в Австрии»[272].

Анжелика хочет, чтобы Витторио был всегда рядом, но она не знает, что он гомосексуал. И с максималистами ИСП в Париже его познакомил другой гомосексуал, Луиджи Кампанер Торцо. Террачини льстит, что он попал в милость «примадонны революции». Он проводит с ней много недель на Лазурном берегу, а где-то недалеко всегда находится какой-нибудь информатор, который строчит доклады в Рим. «Вчера вечером она пригласила Террачини к себе на обед, между ними самые нежные отношения. Жаль, что это не представляет никакого интереса. И все же имейте в виду, что она по-прежнему планирует предпринять какие-то действия в Италии».

Анжелика не может жить вдали от Террачини. Она волнуется, когда он долго ей не пишет. Она умоляет его прислать весточку, но Витторио то и дело пускается во все тяжкие: уезжает в Барселону, пропадая в вихре гомосексуальных отношений. Анжелика не подозревает об этой двойной жизни, она переживает, постоянно спрашивает о нем у товарищей. В конце концов она берет ручку и бумагу: «Дорогой господин Террачини, Ваше молчание… помните ли вы, что обещали написать мне на следующий день после вашего визита? Я начинаю волноваться. Я почти чувствую угрызения совести: не мое ли кулинарное “искусство” причинило вам неприятности, создало неудобства?»[273] Она выражает ему благодарность за книги, которые он привез ей из Рима, они доставили ей «большое интеллектуальное и эстетическое наслаждение». Эту благодарность ей «трудно выразить должным образом». Несмотря на это страстное письмо, Витторио так и не является. 14 апреля 1934 года Анжелика покидает Гольф-Жюан и отправляется искать его в Ницце. Дома его нет, она оставляет ему записку. Наконец он приходит.

Шпион, следящий за передвижениями Балабановой, пишет 25 апреля, что она посвятила Витторио свое последнее стихотворение и ждет его, чтобы совершить долгую прогулку по лесу. «Это безумие, Террачини, конечно, пойдет с ней, но надев пояс целомудрия, чтобы избежать нападения!»[274]

Политическая ситуация становится все напряженнее, группа максималистов распадается: Мариани, доверенное лицо Балабановой, секретарь, оставшийся в Париже, умоляет ее вернуться в город. Для нее же возврат в политическую жизнь – пытка. Она мечтает о том дне, когда сможет отплыть в Соединенные Штаты. Ей пока не хватает американских денег, чтобы купить билет, да еще остается проблема с паспортом: ее российский паспорт не продлен, и за это время она потеряла австрийское гражданство. Чтобы решить этот вопрос, Анжелика подумывает о замужестве. Она уверена, что ей нужен «фиктивный брак, возможно, с британским гражданином. В общем, литературные штучки», – замечает тот же шакал, что не спускает с нее глаз[275].

Второго мая Анжелика должна была сесть на поезд в Париж, но еще на двадцать дней задержалась в Ницце в гостях у своего компаньона Дино Рондани на вилле Игнасин. В конце месяца, чтобы не расстраивать Мариани, она вернулась в столицу Франции, однако мечтала лишь как можно скорее бежать оттуда, чтобы отправиться к Витторио в Барселону. На вокзале ее снова встретили неразлучные Консани с Анной. За несколько недель до этого Анжелика написала Консани сердечное письмо, в котором благодарила своих товарищей по партийному руководству за то, что они позволили ей взять несколько дней отпуска и поправить здоровье. Вы «безмерно облегчили, и, возможно, даже продлили мою жизнь, и не только потому, что последствия моей автокатастрофы оказались более серьезными, чем я думала, но и потому, что здесь я трачу на еду меньше, чем в Париже, у меня немного меньше финансовых затруднений»[276]. Но больше всего ее волнуют не «лишения», которые ничто по сравнению с «огромным удовлетворением» от того, что она является частью «самой щедрой, самой революционной и самой бескорыстной партии в мире». Она пишет, как это тяжело – не иметь возможности помочь «тем, кто более достоин помощи и нуждается более», чем она. Она чувствует унижение оттого, что не может больше отвечать на письма, которые получает со всей Европы: у нее нет денег на марки.

Она надеется на «воскрешение человечества», но для этого потребуется «не меньшее чудо, чем для воскрешения Христа… если бы Он существовал». Это настоящее cupio dissolve[277]. Она задыхается в тесной компании эмигрантов, но у нее не хватает смелости открыто сказать об этом своим товарищам.

В ожидании «побега» в Америку Анжелика лелеет мечту, чтобы Витторио принадлежал только ей. В июне 1934 года под предлогом участия в работе конгресса «Свободная мысль» она собирается в Барселону и пишет Террачини, что скоро приедет к нему. Ей нужно побыть в тишине, еще и потому, что необходимо продолжить писать книгу о «фашистском дуче». «Работа очень ответственная и, конечно, нужная», – объясняет она своему молодому другу[278].

В письме она обращается к Витторио с двумя просьбами. Во-первых, никому не говорить ни слова о ее приезде в Испанию. «Всякая сенсация и любопытство мне глубоко неприятны и утомляют меня, вот почему я живу так уединенно, и внешне и внутренне».[279] И, во-вторых, найти для нее чистую комнату.

Хоть мне и пришлось долгие годы жить, во всем себя ограничивая, а порой впроголодь, я не могу, даже если бы захотела, отказаться от абсолютной чистоты и хотя бы даже от минимальной близости к природе. Если бы я это сделала, то не смогла бы исполнить свой долг. У меня нет ни привычек, ни пороков, ни пристрастий, но чистота помещения, в котором я живу, стала для меня самой главной потребностью, первым и последним условием работы мозга.

Далее следует самая интимная часть письма – надежда на то, что молодой итальянец сумеет подарить ей минуты безмятежного счастья.

Мой дорогой друг, прежде всего я прошу вас никогда не сдерживать в себе желание, которое вы, возможно, испытываете, чтобы писать мне. Если бы ваши письма надоели мне или я считала бы время, которое может стоить мне наша переписка, потраченным впустую, я бы дала вам это понять. Я злейший враг любой общепринятой лжи и не считаю время и энергию, которыми располагаю, своей собственностью. Поэтому никому не делаю комплименты. Не буду их делать и вам, поскольку намерения, которые вы демонстрируете, особенно в своем последнем письме, не оставили меня равнодушной.

Его «последнее письмо» и «намерения», которые он демонстрирует, говорят о том, что Витторио отвечает взаимностью на чувства и подогревает влюбленность своей зрелой подруги.

В 12 часов дня 21 июня 1934 года Балабанова прибывает в Барселону. На хвосте у нее агент политической полиции, он внимательно следит за ней, сообщает о ее передвижениях, адресах, людях, у которых она останавливается. Это прекрасно замаскированный лазутчик, а она с ним беседует и доверяет ему. Настолько, что даже дает ему письма для отправки в Рим. На вокзале ее ждет Витторио. «Встреча была почти… трогательной!» – саркастически замечает информатор. Анжелика останавливается в приличном и недорогом пансионе Pensión Capitol на Рамбла Каналетес. Она привезла много материала, необходимого для написания книги о Муссолини. Она пишет немного по-немецки, немного по-итальянски. «По ее словам, это будет великий труд, сенсационный и богато документированный»[280].

Но Анжелика не хочет оставаться в Барселоне. Она считает этот город нечистым, порочным, «это город, в котором люди живут в праздности и не имеют никаких идеалов». Балабанова не понимает, почему Террачини так любит эту жизнь, где «можно потерять себя», более того, она возмущена этим. Ее нисколько не интересует конференция «Свободная мысль». Она бродит по музеям, библиотекам, старым книжным магазинам и не может дождаться, когда уедет. Она мечтает найти какое-нибудь тихое место, думает о Пальма-де-Майорке: там она хочет закончить свою книгу. Анжелика просит Витторио поехать с ней. Террачини отказывается. Она очень огорчена, и он обещает сопроводить ее и остаться с ней на несколько дней. «Таким образом, – пишет агент дуче, – Террачини был вынужден отвезти ее на Балеары и задержаться там на два-три дня. Отличное развлечение! <…> Будем надеяться, что Анжелика ни на что другое не претендует. Она навязчивая крупная женщина: при желании она может заменить по активности трех человек»[281].

Эти рапорты из Испании – сгусток иронии, юмора и злопыхательства. Анжелика дарит Террачини сборник своих стихов Aux victimes du Fascisme[282] с рукописным посвящением: «Вчерашние побежденные восторжествуют завтра».

Мы до сих пор не знаем, где похоронены

Ваши изуродованные тела…

Ни флагом, ни цветком

Не отмечено место вашего последнего упокоения.

Но когда однажды дети свободных людей

Спросят,

Где лежат бренные останки

Бессмертных героев.

Которые не хотели жить как рабы

В бездействии,

Из ваших могил, безмолвных и всеми забытых,

Раздастся голос:

«О смертные сыны неблагодарной земли!

Все, что у вас есть, даже жизнь

Может быть отнято у вас,

Но не любовь к Свободе, если она высечена в ваших сердцах.

Свободу мы любили,

Она осветила

Тьму страданий, в которых мы родились,

Ради нее мы взошли

На Голгофу жизни и виселицу смерти.

О братья, будьте сильными,

Не мешкайте в тиши кладбищенской.

Триумф тирана – не истинный триумф.

Сестры, жены, любимые матери.

Идите,

Идите,

Идите,

Боритесь!

И прежде, чем время осушит

Слезы и кровь, что мы пролили

За свободу,

Священная борьба возобновится,

Вчерашние побежденные восторжествуют завтра[283].

А вот комментарий агента политической полиции: «Это похоже на некролог. Террачини сильно впечатлился, как пишет в своей книге Джаннини[284], и даже побежал покупать амулеты против сглаза». Он пишет, что своей привязанностью к Террачини Балабанова выставляет себя на посмешище, а в это время злые языки Рондани[285], Готти и Джорджи распространяют новости по Барселоне, уснащая их выдумками. Балабанова и Террачини уезжают «счастливой парой». Очень забавно воссоздание событий, написанное шпионом.

Самое главное, Балабанову укачивает, она просит двухместную каюту, чтобы во время путешествия Террачини ей… читал стихи Кардуччи, которые, по ее словам, служат ей лекарством. У нее хватило смелости сказать это в присутствии Рондани и Готти. Легко представить, что после этого произошло. Готти в два часа ночи все еще бегал по городу и искал людей, которым можно было бы все рассказать[286].

Итак, стервятник отправляется с ней на остров. За все платит он: за билет на корабль, за отель, он расплачивается в ресторанах. Он с удовольствием рассказывает, что в путешествии в Пальма-де-Майорку «фарс чередовался с драмой».

Путешествие на корабле прошло болезненно, на море была буря, и отсюда – связанные с этим… осложнения для нашей гостьи! (гостьи секретной службы фашизма. – прим. ред.) Прибыли на остров на рассвете и даже не отдохнули, потому что как только старуха сошла на землю, силы ее восстановились, и мы бегали из одного конца города в другой в поисках достойного жилища. И все это под дождем и пронизывающим ветром! Наконец Террачини вспомнил, и вовремя, что лет сто назад здесь нашли приют Шопен и Жорж Санд. Это было настоящим спасением, ибо Анжелике сразу послышались голоса из царства теней, она почувствовала очарование прошлого и т. д., и т. п. Они тут же вызвали такси и отправились в Вальдемосу, зашли в монастырь, там с глубоким вниманием слушали историко-литературные рассказы. Мы выбрали правильное место. Она нашла пансион, а ночью вернулась в Пальму. Вчера отдыхали, если так можно сказать. Сегодня, слава богу, Анжелика Балабанова перевезла вещи в Вальдемосу, где принялась за написание этой «великой» книги, обличающей Муссолини и фашизм, которая должна стать, по ее выражению, ее самым лучшим произведением[287].

Анжелика была настолько впечатлена возможностью провести время там, где когда-то жили страдальцы-влюбленные, что написала стихотворение на французском языке, посвященное Шопену и Жорж Санд.

Брожу в тени

Деревьев, где без конца

Вы проливали слезы

О вашей любви, о вашей боли.

Там, где страдание, единственная плодотворная сила

Завещало миру.

Неблагодарный, глубокий голос траура

Вечный.

<…>

И неистовство

Вашей неуемной страсти,

Тщетная погоня за бесконечным,

Мимолетное обладание

Абсолютом, ускользающим от вас;

Вы оставили свой отпечаток,

След,

В воздухе и в духе,

В шуме

Этих монотонных полей, что поют о рождении,

О радости,

Разлуке,

Смерти,

Что повторяются днем и ночью,

Жестокая история

О небытии, которое ждет всех, кто любит друг друга,

И надеются,

Все, что посеяно

И процветает

Сегодня, чтобы умереть завтра

От братоубийственной руки случая,

Беспощадной и зловещей,

Влюбленные, ищущие

Вечное, абсолютное, бесконечное[288].

Усилия Витторио не были напрасными.

Поездка оказалась полезной. Благодаря личности Балабановой престиж Террачино сильно вырос в Барселоне и не только. В настоящий момент она представляет очень большой интерес как звено информационной цепи и гарантирует интерес у третьих лиц. Это обошлось нам дорого, но деньги потрачены не зря. К счастью, у нее не было никаких «притязаний» интимного характера, так что честь спасена![289]

Муссолини сидит в зале «Карта мира». Он с улыбкой читает донесения – этот агент действительно хорош: забавляет его своими рассказами, похожими на недурную прозу. Дуче задумывается над письмом, которое Анжелика послала Витторио, вернувшемуся в Барселону к своим друзьям-гомосексуалам. Она называет его «несравненным и своим дорогим импресарио, неповторимым, уникальным». «Я искренне печалюсь оттого, что не смогла оставить вам в память о тех днях, которые благодаря вашей доброте стали очень приятным временем в моей жизни, часть моего духовного, интеллектуального наследия, из которого я черпаю силы и благодаря которому я могу считать себя одним из самых привилегированных существ, живущих на земле». Здесь нет никаких «словесных выражений чувств», которые она так не любит. Скорее, она хочет видеть в Террачини человека, разделившего с ней «великую и полную радости жизнь, посвященную Чистому и Действенному идеалу, жизни, без остатка отданной служению обездоленным».

Она без конца благодарит его за поездку, объясняет, что отказалась бы от столь ценной помощи, если бы не чувствовала, что он оказал услугу не ей лично, а ее работе, то есть выразил благодарность, отдал дань справедливости по отношению к итальянскому народу, который она очень любит и почитает, особенно после жестокого, но временного поражения.

В Пальма-де-Майорке Анжелика начала писать о трагедии, пережитой итальянцами, и об истории Муссолини. В своем письме к Витторио она признается, что имеет отношение к этой трагедии, ведь она «в решающий момент своей жизни спасла человека, который был совершенно потерян» и которого она «оживила дыханием своей горячей веры в судьбу тех, кто сегодня последние, а будут первыми». Но она никогда не смогла бы пережить этот удар ножом в сердце, если бы «заслуживала хоть малейшего упрека» своей совести[290].

Террачини очень польщен этими признаниями и даже хвастается длинными письмами от знаменитой Балабановой. 29 июля 1934 года он пишет, что она находится в смятении из-за аннексии Австрии нацистской Германией, что она «всюду видит руины» и предвестия новой войны. «Джаннини прав, с нею нужно иметь множество амулетов. Она снова на мели и ищет, где бы заработать. Завтра надо будет послать ей немного». Но кому же пишет Террачини? Политической полиции[291]. Это он – тот стервятник, живший на острове, рассказчик, забавляющий дуче, тот, кто на деньги итальянского министерства внутренних дел дает возможность Балабановой писать антифашистскую книгу, призванную показать истинное лицо Муссолини. Ее «уникальный, неповторимый» друг – шпион, которому подчиняется чиновник Ренцо Мабрини. В течение двух лет он следил за республиканской группой в Ницце и за эмигрантами, проездом оказывающимися на Лазурном берегу. Некоторое время назад он вступил в масонский орден на Пьяцца-дель-Джезу. В 1926 году в Ливии открыл несколько борделей для итальянцев, годом позже изготовил и продал фальшивые акции. Теперь он безбедно живет во Франции: у него достаточно денег, и он ни в чем не нуждается, он легко добивается дружбы обедневших и голодающих антифашистов.

Последний отчет Террачини в Рим датирован 29 июля 1934 года. Шеф политической полиции знает, что Террачини вышел из игры: анархисты в Барселоне вычислили его и охотятся за ним. Они хотят его убить. «Террачини конец, уже разрабатываются планы, как устроить на него нападение», – отмечает Ди Стефано, которого держит в курсе дела Санторре Веццари, руководитель шпионской группы в Испании. Именно этот полицейский рассказывает о поспешном бегстве Террачини из Барселоны и о возвращении секретных документов в Pensión RIS, на Пасео-де-Грасия.

Известия о Витторио Анжелика получает в Пальма-де-Майорке: она потрясена. Еще одно предательство. Ей снова нанесено поражение, и снова близким человеком; политическое поражение еще впереди. Эмма Гольдман – единственный человек, который сейчас утешает и поддерживает ее, пусть даже письмами. «Я знаю, что твоя жизнь печальна и трудна, но ты герой, моя дорогая, и ты должна переносить все испытания мужественно»[292]. В августе Анжелика присылает ей ответное письмо. В конверте – ее последние стихи, написанные на пяти языках: она считает их «данью уважения жертвам фашизма» и способом собрать средства «для тех, кто еще жив». Она хочет опубликовать их, но признается, что это «невозможно, потому что ее бойкотируют крупные организации». Она потрясена «физическими и моральными пытками», которым подвергаются товарищи в Италии, а также во Франции, России и Германии. Ей стыдно за то, что невозможно отомстить и жизнь продолжается как ни в чем не бывало: «Я ненавижу себя всякий раз, когда думаю о себе. Как смею я говорить о себе. Прости меня, если не буду говорить о себе…»[293]

И она не говорит. Не говорит она и о Террачини. О своей любви к нему, шпиону-гомосексуалу, о чьей двойной жизни она даже не догадывалась. И конечно, она злится от своего бессилия и чувствует себя преданной. Ей хочется все бросить и уехать, но визы в Америку так и нет, и долларов тоже.

Ты единственная, – пишет она Эмме, – среди тех, кто обещал мне помочь с этой поездкой и с публикацией моих статей, кого я могу простить за бездействие: я знаю, как много ты работаешь и как занята. Ланги тоже мне ни строчки не написали, а ведь я им так верила! Альсберг не только не сдержал свое обещание, но и не вернул мне брошюры, имевшие для меня большое значение и которые я дала ему, только когда он пообещал, что сразу их вернет: с тех пор прошло два года, а может быть, и больше. Мне стыдно за него[294].

Анжелика проводит много месяцев в одиночестве между Французской Ривьерой, Балеарскими островами и маленькой деревушкой в Пиренеях. Тем временем в Париже дела идут очень плохо, и не только у максималистов. Для всех европейских социалистов наступает черная полоса. ИСП Балабановой насчитывает всего 684 члена по всей Европе. Фактическим лидером является Мариани, который пытается убедить своих товарищей присоединиться к коммунистам. Он рассылает циркуляр с вопросом, как действовать дальше, но сам предлагает объединить силы: оставаться в изоляции уже политически неразумно.

18 сентября 1934 года он пишет письмо Балабановой. Он умоляет ее вернуться «как можно скорее, так как обстановка в партии категорически требует вашего присутствия». Он вежливо упрекает ее за нерасторопность («Вы обещали приехать к середине сентября…»).

Он рисует ужасающую картину происходящего в партии: внутренние конфликты в рядах коммунистов, «работа» последних и социал-демократов, направленная на изоляцию партии: «они надеются на этот раз действительно ликвидировать ее». «Мы пытались и пытаемся реагировать, но ясно, что наши действия не дают должного эффекта. У нас мало средств; мы не можем заниматься пропагандой: мы уже не можем выпускать Avanti! регулярно, а товарищей, которые могут действовать, крайне мало». В заключение он пишет: «Дорогой товарищ, мы нуждаемся в вашем присутствии, вы должны быть рядом, чтобы внести свой ценный вклад в дело партии»[295].

Анжелика, обладающая сильнейшим чувством долга, едет в Париж, но не меняет своего мнения: о договоре о совместных действиях с коммунистами и социал-демократами не может быть и речи. Мариани остается в одиночестве. Руководство разделяет позицию Балабановой и ее сторонников, например Консани, осведомителя политической полиции, который работает на то, чтобы уничтожить любую форму антифашистского единства. По сути, это самоликвидация максималистского крыла.

Теперь русской революционеркой владеет одно-единственное желание – бежать в Соединенные Штаты. Чтобы получить визу, она предъявляет в посольство США в Париже несколько аккредитационных писем. Среди них – письмо от известного американского журналиста и писателя Джорджа Селдеса, который восторженно отзывается об Анжелике. Однако Балабанова допускает серьезную ошибку в беседе с американским консулом.

Учитывая мою рассеянность и тот факт, что, когда я бываю в таких местах, я всегда очень нервничаю, я не стала перечитывать письмо, которое показала консулу. Это было письмо Селдеса, написанное несколько лет назад, в нем говорилось: «Я был в Сан-Тропе с Эммой Гольдман, и она восторженно отзывалась о тебе». Я сразу же заметила, что что-то не так, а консул спросил меня: «Вы знаете Гольдман?» «Да, конечно», – ответила я. «Хорошо, но помните, что, если вы, как и Гольдман, верите в насильственное свержение правительства, вы будете немедленно высланы из Соединенных Штатов». К этому времени разрешение было дано, и я получила свою визу, но я опасаюсь, что консул предоставит «важную информацию» тем, кто должен будет принять окончательное решение о моем въезде[296].

Анархистку Эмму считали опасной диверсанткой, и поэтому ее выслали из Соединенных Штатов и Канады.

После этого интервью пройдет почти год, прежде чем Балабанова сядет на корабль, держащий курс на Нью-Йорк. Визы для нее добились итало-американские профсоюзные активисты: в конце 1934 года у нее появилась некоторая надежда на ее получение.

Анжелика наводит справки о поездке: она спрашивает Гольдман, отплыть ли ей в ноябре или лучше подождать до лета. («Я страдаю морской болезнью»). Затем она жалуется, что ничего не может опубликовать – ни статей, ни стихов. В Англии ей объявили бойкот. Свою роль здесь сыграло Министерство иностранных дел, «посоветовав» английским издателям не распространять антифашистские мемуары революционерки. Бегство из Европы – единственная возможность выжить. Да, дорогая Эмма, «I have to leave as soon as possible»[297]. Но есть одна проблема, которая не дает покоя Анжелике. В Париже ей нанес визит американский журналист Джордж Селдес, которому здесь рассказывали всякие истории о Ленине и Муссолини. Он попросил ее предоставить ему несколько подлинных документов, после чего бесследно исчез. На основе этих материалов Селдес написал много статей и книгу, имевшую большой успех[298]. Но из гонораров, которые получил Джордж, Анжелике не досталось ни цента.

Все это время она голодает и боится, как она пишет Гольдман, «потерять память»: «Кроме чая я ем только фрукты, салат и макароны». К счастью, время от времени ее приглашают на какую-нибудь конференцию, где на несколько дней гарантированы питание и проживание. В июле она отправляется в Бельгию. Ее мучают боли в желудке: «Я останусь там на несколько недель, чтобы немного набраться сил перед съездом»[299]. «После нескольких лет голодания, благодаря хорошему обменному курсу и низкой стоимости продуктов, в Брюсселе мне стало легче»[300]. Увы, и в Бельгии на ее выступлении произошли неприятные моменты: молодые коммунисты пытались прервать ее речь, обвиняя в том, что она предала Ленина.

«You, my dear, are made to suffer»[301]. Да, действительно кажется, что Анжелика рождена для страданий: таково горькое замечание Эммы, которая обещает своей подруге написать Селдесу: она уверена, что это просто недоразумение. Она не верит, что Джордж способен на обман, и ее огорчает тот факт, что Анжелика больше не может ничего опубликовать. Стихи? Они очень хороши, но, к сожалению, «Европа для нас обеих закрыта, поэтому мы должны найти другие страны: ты – Америку, я остаюсь в Лондоне». «США – лучшее место для тебя: там у меня есть друзья, к тому же там есть возможность быть фрилансером. Мужайся, моя дорогая, и держи голову выше»[302].

В 1935 году Балабанова очень сблизилась с братьями Росселли и группой «Справедливость и свобода». Она участвовала в нескольких встречах, где обсуждалась подготовка терактов в Италии. Она всегда считала действия одиночек чуждыми марксистскому менталитету. Однако теперь, впав в мрачное отчаяние и почувствовав полное бессилие, она видела последнюю надежду в убийстве тирана. В январе 1935 года, в годовщину смерти Ленина, «Пари-Миди»[303] опубликовала интервью с Анжеликой под таким заголовком: «Интервью с Анжеликой Балабановой: секретарем Муссолини, а потом – Ленина». Вырезка из газеты с этой статьей была отправлена в политическую полицию анархистом Джино Андреи (псевдоним Пьер, номер 488), который воспользовался случаем, чтобы выплеснуть на Анжелику всю свою ненависть. «Эта старая карга – настоящий мешок с грязным бельем – становится все более желчной, и в то же время все безобиднее. Она обожает итальянцев, которые превозносят ее ум и ее ужасный запах. Надо сказать, мадам Анжелика так же враждебно относится к фашизму, как к воде и мылу…»[304]

Для номера 488 Балабанова – «садистка», которая оживает только тогда, когда ей приходится ездить по Европе и выступать против фашизма и его основателя. Еще одна ее любимая мишень, уверяет Андреи, – это «все коммунисты, живущие на земле».

Теперь, после долгого перерыва, мадонне Анжелике удалось опубликовать очередной выпуск своего мизерного Avanti! Для пользования и потребления примерно дюжины ее поклонников во главе с малоизвестным бывшим капитаном Демераро, последним завоеванием тошнотворно революционной экс-баронессы, поклявшейся всегда оставаться в меньшинстве. Это беды нашей эмиграции, силой обстоятельств обреченной на инертность[305].

Бригадир Гвидо Валиани, возглавлявший отдел Тайной полиции итальянского посольства в Париже, считал, что за такой фигурой, как Балабанова, даже если она находится в изоляции, нужно постоянно наблюдать. Именно от Валиани приходит любопытный отчет в марте 1935 года. В нем сообщается, что Анжелика находится в Ницце и ее содержит Троцкий. Она живет в отеле, но адрес дает только избранным. Она придумала особую систему общения с внешним миром: из Ниццы она посылает письма товарищу Росси Ланди, которому слепо доверяет, а тот передает их адресатам. Одно из этих писем адресовано Джорджо Сальви, владельцу Libreria Italia. Она просит его выплатить гонорар за продажу ее «Воспоминаний». Пока она получила пять тысяч франков в качестве аванса, но продано немного экземпляров. По ее словам, в этом виноват издатель, то есть Сальви, который назначил цену, недоступную для пролетариата. «Я недовольна потому, что мою книгу не читают те, для кого я ее написала»[306]. Но Балабанова понимает, что больше денег она не получит, и просит Сальви прислать ей несколько десятков экземпляров своей книги, чтобы продать их на юге Франции. Джорджо с радостью избавился бы от всех этих непроданных книг, загромождающих магазин. «Но, учитывая тон письма, – пишет Валиани в отчете, – Сальви ответил ей язвительно, предъявив счет, по которому она задолжала 1850 франков, не считая 32 000 франков за ее проживание в доме и т. д. и т. п. Должно быть, дорого обходится Троцкому прекрасная революционерка Балабанова в Ницце, тем более что она платит 500 франков в месяц за отель в Париже, оставив за собой комнату с телефоном, лифтом, отоплением и т. д.»[307] С трудом верится, что Троцкий оплачивал парижские расходы Анжелики, а та жила «гранд-дамой» в Ницце.

В ноябре 1935 года Балабанова получает визу в США, и американские социалисты оплачивают ей билет на пароход. Она хочет попрощаться со своими товарищами. Кто-то предлагает устроить вечеринку, от которой она отказывается: она не хочет суеты, боится, что это поставит под угрозу ее поездку. В итоге устраивают банкет. Среди гостей – Ненни и вездесущий Консани, который сообщает имена всех присутствующих. Именно Консани 11 декабря 1935 года отправит Ди Стефано одну-единственную строчку: «Анжелика Балабанова уехала сегодня в 10 часов утра»[308].

Лайнер, на котором она едет в Соединенные Штаты, называется Champien. Он отправляется из порта Марселя. На причале сотни людей – машут ей белыми платочками. Многие плачут. Но только не Анжелика. Ее не трогают ни возгласы, ни прощальные крики. Она смотрит на удаляющуюся землю бесстрастно, она как бы окаменела, не может ни плакать, ни радоваться. Она чувствует свою беспомощность, винит себя за то, что потеряла в России семью, что не видела мать со дня, когда та ее прокляла, за товарищей, оставшихся во Франции, брошенных на произвол судьбы, за всех погибших, которых она оставляет здесь.

В зале «Карта мира» едва слышны звуки, доносящиеся с площади Венеции. Муссолини сейчас на вершине успеха, он государственный деятель, признанный во всем мире, оппозиция разгромлена. Он снимает очки, кладет их рядом с пухлой папкой отчетов высокопрофессиональной политической полиции. На сегодня достаточно.

Глава тринадцатая

Война и революция

Лайнер, направляющийся в Нью-Йорк с Анжеликой Балабановой на борту, пересекает океан. Разум от морской болезни мутится. Однако она не может отключить мозг, перестать думать о кошмаре, который оставляет позади. Она лежит в каюте, во рту горечь, в висках пульсирует кровь, голова раскалывается. Точно такие же ощущения она испытала в комнате Ленина, когда пришла к нему просить разрешения покинуть Россию.

Она до сих пор помнит каждую деталь своего последнего разговора с Владимиром Ильичом, свои ощущения от того, что перед ней человек, завоевавший огромную власть и все же страдающий от обострения политической ситуации и «недостатка человеческого материала, который нужен чтобы довести до конца начатое»[309].

Их последняя встреча происходит в Кремле в августе 1920 года. Анжелика напряжена, взволнована. Она знает, что больше никогда его не увидит. Именно там, в той спартанской комнате, которую Ленин выбрал для кабинета, Балабанова ощущает конец своей революционной жизни. Ей не нужно объяснять причину своего решения: они говорили об этом много раз. Под проницательным взглядом вождя большевизма она возвращает все мандаты, которые использовала при исполнении обязанностей на службе правительству и партии. Однако ей нужны удостоверение личности и пропуск.

«Вам, товарищ Балабанова, нужно удостоверение личности? Да вас везде знают! Даже в самых отдаленных украинских деревнях… Но, если вы хотите… от всей души, от всего сердца!»[310]

Когда настает время прощаться, Ленин делает вид, что не замечает серьезности момента. Он даже шутит, что она, дескать, более известна, чем он: вспоминает, как однажды вечером у дверей Кремля охранник спросил у него документы, а Балабановой отдал честь и улыбнулся. Ленин садится за стол, достает бумагу на имя председателя совета Рабоче-Крестьянской обороны Российской Советской Федеративной Социалистической Республики и пишет: «Товарищ Анжелика Балабанова долгое время работает в партии Интернационала и является одним из самых активных его членов. Я прошу всех оказывать ей содействие»[311].

Формально разрешение на выезд выдается только год спустя Центральным комитетом Коммунистической партии России, который недвусмысленно запрещает Балабановой «выражать свое мнение по итальянскому вопросу как устно, так и письменно». Также ей надлежит хранить полное молчание о стычках между большевиками и итальянскими социалистами, о политических нападках на Серрати, о заговорах Коммунистического Интернационала. Анжелика не согласна с этим, и Ленин упрекает ее в том, что она всегда чем-то недовольна:

– Так трудно угодить вам, товарищ Балабанова. Если бы мы не разрешили вам уехать, вы были бы недовольны; теперь, когда я разрешаю, вы все равно недовольны. Что я могу сделать, чтобы угодить вам?

– Ничего. Другой на моем месте, – отвечает она, – отдал бы десять лет своей жизни, чтобы получить от вас такое разрешение, какое вы мне выдали. А мне от этого ни жарко, ни холодно. Вот вы считаете, что я хорошо работала, а я всего лишь выполняла свой долг. Если вы считаете, что я делала это лучше, чем другие, то и это было моим долгом. Вы не можете мне дать то, что я хотела бы получить. Я хотела бы иметь моральную и политическую возможность остаться в стране революции. Вместо этого…

– А почему вы уезжаете, почему не остаетесь? – спрашивает Ленин.

– Вы сами знаете… Возможно, России не нужны такие люди, как я…

– Нет, они нужны, но их нет[312].

Это последние слова, которые она слышит от вождя революции. Балабанова уезжает с ощущением, что Ульянов ясно понимает, как все обернется после его смерти. Сталин пока остается на втором плане.

В 1920 году казалось, отношение к Сталину было по большей части равнодушным, поскольку он был фигурой незаметной в движении. Озабоченность Ленина по поводу Сталина появилась в последний год его жизни[313].

Ленин подготовил почву для сталинизма, но Анжелика никогда не согласится поставить на одну доску Ленина, грузинского диктатора и любого другого большевистского лидера. С Ильичом у нее очень близкие отношения. Им приписывают любовный роман, начавшийся в годы ссылки. Это ложь: тогда Анжелика считала его «невзрачным» во всех отношениях. Только летом 1917 года она поняла, что имеет дело с величайшим умом, роковым человеком, единственным, кто способен привести Россию к коммунистической революции. Восхищение не ослабело, даже когда начался «красный террор», преступления и политические действия, которые она сама осуждала. В ее глазах Ульянов – «типичный диктатор»[314], все тот же, что и в годы ссылки. Лишенный риторики, пустословия. Непримиримый к себе и другим.

Справедливости ради следует подчеркнуть, что, несмотря на многочисленные жертвы и множество врагов основанного им режима, никто никогда не сомневался в абсолютной самоотверженности и самопожертвовании Ленина. В этом неизмеримая разница между Лениным, который считает себя исполнителем неминуемого приговора истории, и другими диктаторами, руководствующимися своим жалким эго[315].

Но Анжелика стала свидетелем краха коммунистической утопии, «безмерной трагедии» Ленина, ставшей затем и ее собственной: «О нем можно сказать, перефразируя бессмертного Гете: “Он хотел добра, а создал зло”, и то и другое в превосходной степени»[316].

Владимир Ильич тоже привязан к Балабановой. В день ее отъезда из России он дважды звонит ей по телефону. Анжелики нет дома: она отправилась попрощаться с товарищами, но ее предупреждают, что ее ищет Ленин. Она перезванивает ему, но не застает на месте. Она спрашивает секретаря Фотиеву, почему он звонил.

– Товарищ Ленин, – отвечает секретарь, – хочет узнать, не может ли он чем-нибудь тебе помочь. Он знает, что ты нездорова, и беспокоится, чтобы тебе были созданы все условия, чтобы у тебя было достаточно денег.

– У меня есть все, что нужно. Но, пожалуйста, передай ему мою благодарность и привет[317].

До границы Анжелику сопровождает правительственный чиновник в специальном вагоне.

Вторая часть ее долгой жизни начинается, когда ей уже сорок четыре года. Теперь в Швеции она чувствует себя свободной, избавившейся от «бесконечных страданий».

Меня можно было бы принять за соучастника преступлений против человечества, предательства социализма, невероятной моральной подлости. У меня не было бы ни права, ни мужества встретиться взглядом, услышать осуждение тех, кому я поклялась в верности, став социалистом. Эту пытку я предвидела во время позорной кампании, которую большевики развязали против ИСП. Тогда не были преданы гласности ни мои протесты, ни мое к этому отношение, ни моя отставка. Время шло, Россия становилась военной державой с откровенно империалистическими целями, ситуация ухудшалась, и так бы продолжалось всю мою жизнь. <…> Подтвердить все это своим присутствием было бы худшим из осуждений, хуже всех страданий, всех мучений, хуже самой физической смерти. Радость, которую я испытываю, избежав этих пыток, безмерна, потому что я могу со спокойной совестью быть тем, кто я есть: я сама себе завидую, что я обрела эту возможность. Перед моими глазами до сих пор стоит Ленин, каким он был в тот вечер, и это мешает мне высказать окончательное суждение о нем. Мне тогда показались слишком очевидными его опасения и его усилия предотвратить крах, и это запечатлелось в моей памяти…[318]

Балабанова больше не могла видеть, как рушатся ее идеалы: она хотела уехать, вернуться в Италию, надеялась, что сумеет сделать это с итальянской делегацией, прибывшей в Россию в июне 1920 года. Но ей не удалось бежать. Ей не выдало визу итальянское правительство, и эстонское не выдало транзитную. И именно Центральный Комитет коммунистической партии препятствовал ее отъезду, там не хотели «отпустить на свободу» такую авторитетную и влиятельную диссидентку. Балабанова не отступилась, она предложила работать на Москву в посольстве в Осло. Ответ: «Нет». Тогда Анжелика отправилась в Кремль за разъяснениями. Сначала Ленин отвечал уклончиво, потом заявил, что, если она хочет уехать, ей надо написать «брошюрку» против Серрати, лидера итальянских социалистов, который не соглашается превратить ИСП в коммунистическую казарму, в покорный придаток Москвы.

– Ты сам пиши такую брошюру, Владимир Ильич. Позиция Серрати совпадает с моей, – ответила она ему[319].

После этой беседы у Анжелики случился нервный срыв, он усугубился тем, что она почти ничего не ела: в России был голод, а она не пользовалась привилегиями номенклатуры. Летом 1921 года она наконец получила поддержку из Швеции: премьер-министр от социал-демократической партии Ялмар Брантинг готов предоставить ей визу, если она подтвердит, что срочно нуждается в медицинской помощи за границей. Балабановой совсем не трудно получить такую справку, единственным препятствием остается партия. На этот раз она обращается не к Ленину, а к одному из его доверенных лиц, Молотову, который всячески пытается ее отговорить, вплоть до того, что предлагает ей лучших врачей в стране и должность наркома пропаганды. При условии, что она решит вернуться в ряды партии. Но «неудобная моралистка» (так называет ее Ленин) отказывается. Вернуть ее уже невозможно. Партия дает добро на ее отъезд, но при условии, что она не будет распространяться по итальянскому вопросу и об уничтожении ИСП.

ИСП была первой партией, на живом теле которой большевизм ставил свои опыты, столь пагубные и гибельные для рабочего движения. И все это тогда, когда Ленин принимал непосредственное участие во всех большевистских делах, вдохновлял их, руководил ими. Именно ему мы обязаны той ошибочной линией, которой впоследствии придерживался коммунизм во всем мире. Именно тогда впервые ленинские методы были применены в широком масштабе: пренебрежение всеми этическими канонами, выбор соратников, доверенных лиц не по заслугам, не по положительным качествам, а, наоборот, по слабостям, по продажности, потому что Ленину нужны были не соратники, а сообщники. А под «доверием» он понимал свою уверенность в том, что выбранный человек выполнит любое его распоряжение, не исключая тех, что противоречат его собственной совести[320].

Что и говорить, ленинские методы заставили ее осознать многое. Впервые с этими методами Анжелика познакомилась в 1915 году. Вместе с Кларой Цеткин она организовала подпольный съезд, делегатами были женщины, примыкавшие к социал-демократии, выступавшие против войны. Конференция собралась в Берне на Пасхальной неделе. Военная мясорубка уже перемалывала своих жертв. Ленин послал на конференцию свою жену Надежду Крупскую и Лилину, спутницу Зиновьева. Обе большевички не принимали ни одного решения, не посоветовавшись с вождем, который всем руководил, целыми днями просиживая в кафе. Они спрашивали его, кто и что должен говорить. Позиция Ленина ставила под угрозу успех женской конференции, делегаты которой, рискуя жизнью, доказывали, что социалисты еще могут придерживаться единого мнения, что еще живы идеалы международной солидарности. И тем не менее Ленин велел Крупской и Лилиной внести в повестку дня требования разорвать отношения с реформистами, создать новый Интернационал и превратить вооруженный конфликт в гражданскую войну. Женщины-делегаты отвергали ленинский диктат. Начались лихорадочные переговоры с Лениным. Большевичек умоляли не срывать конференцию.

Клара Цеткин, председатель конференции, бледная, с больным сердцем, очень нервничала, пытаясь контролировать ситуацию. Женщины-делегаты, раздраженные и разочарованные, были готовы покинуть конференцию, так и не добившись своей цели[321].

Казалось, переговоры зашли в тупик. Ленин, сидя за стойкой бара, прищурившись смотрел на делегатов, которые пришли просить его не губить дело в такой драматический момент. Последнюю попытку предприняла Клара Цеткин, она спустилась в кафе, закрылась в комнате с Лениным и достигла договоренности: Крупская и Лилина подпишут единый документ при условии, что их резолюция будет внесена в протокол.

Через несколько недель, когда молодые социалисты вновь собрались в Берне, большевики были все так же циничны и неколебимы. Еще хуже поступили они в отношении тех молодых людей, что прибыли в Швейцарию с риском для жизни.

Молодой немецкий социалист вышел на сцену и произнес гневную речь. Он напомнил ленинцам о последствиях, которые ждут его за пересечение границы, ведь он подлежит призыву в армию. Но это будет стоить того, если он сможет привезти в Германию весть, что идея братства между народами по-прежнему жива и что война не разрушила межклассовые связи. Ленин остался глух к этому проникновенному призыву. Его цель – создать прецедент, настоять на своей стратегии: разделить рабочее движение, отделить коммунистов от социалистов, создать «свой» Интернационал. Выход из тупика нашел Роберт Гримм. Швейцарский социалист приехал к Ленину, финальная сцена все та же: Ленин разрешает своим сторонникам голосовать за программу большинства, но требует, чтобы программа большевиков была занесена в протокол, так она сможет войти в анналы международных встреч.

По мнению Анжелики, Ульянов поступал так не из садизма или фанатизма, здесь был ясный расчет. Пока пламя войны пожирало Старый континент, он вел шахматную игру.

Националистический шовинизм разъедал даже пролетарские организации. Единственной партией, не выбросившей знамя пацифизма, была ИСП, которая, однако, спряталась за двусмысленным и компромиссным лозунгом «Ни участвовать, ни саботировать».

В декабре 1914 года Балабанова покидает Италию и переезжает в Берн. К этому времени становится ясно, что Италия тоже вступит в войну, и Анжелика оказывается в центре постоянных спекуляций по поводу ее якобы прогерманской позиции. Кроме того, она иностранка, ей лучше дистанцироваться. Но она не уходит из руководства ИСП: до 1918 года она будет представлять итальянских социалистов за рубежом.

30 июля 1915 года газета Avanti! с большим размахом объявила о миссии депутата-социалиста Оддино Моргари: установить связь со всеми группами, выступающими против войны, и договориться о совместных действиях. Так возникла идея созвать международный съезд, подобный тем, когда встречались женщины и молодые социалисты. Моргари отправился в Брюссель, чтобы убедить Вандервельде, председателя распавшегося Второго Интернационала, в необходимости поддержать мир. Однако он понимал, что между ними лежит пропасть. С точки зрения Вандервельде, пока в Бельгии находятся немецкие солдаты, ни о каком мире не могло быть и речи. Затем Моргари поехал в Париж, где встретился с Троцким, который приветствовал проект, начатый итальянцами. Они встретились в кафе на Больших бульварах с некоторыми депутатами-социалистами, которые поначалу были готовы рассмотреть идею конференции. Однако, когда Моргари стал вдаваться в подробности технического порядка, например, что для въезда в Швейцарию необходимо получить фальшивые паспорта, французы «потемнели лицом, – вспоминал Троцкий, – и один из них поспешно подозвал официанта и попросил счет»[322].

Решающая встреча произошла в Берне. Здесь Моргари вел переговоры с Робертом Гриммом, журналистом из «Бернской газеты». И Гримм взял на себя ответственность за организацию мероприятия. Ему в помощь итальянские социалисты определили Балабанову, которая лично написала приглашения на всех языках. Ленина забыли, он трактовал этот шаг как стремление изолировать более радикальные группы и освободить место последователям ненавистного Каутского, которых он без обиняков назвал «дерьмовыми» оппортунистами. В итоге Ленина в последний момент включили в список.

Пятого сентября 1915 года в швейцарском городке Циммервальд собрались тридцать восемь делегатов из одиннадцати стран. Не приехали лишь англичане, которые не успели получить паспорта. Больше всего (десять человек) было немцев: семь из них – последователи Каутского. На этот раз Ленин не прислал своих сторонников: он присутствовал лично вместе с Зиновьевым и небольшим отрядом из восьми верных делегатов из других стран, так называемых «циммервальдских левых». Заседание началось с братания немцев и французов: Ледебур, Хоффман, Мергейм и Бурдерон[323] объявили, что эта война – не их война. Анжелика пылко, без устали переводила все выступления. На съезде царила именно та атмосфера, которой ожидали организаторы.

Нарушает идиллию вновь Ленин, на этот раз без посредников. Ульянов обвиняет немцев, обрушивается на «социал-патриотов» и «социал-империалистов», пускает в ход дежурное слово «социальная революция». Глава германской делегации, старик Ледебур, возмущен. Он кричит, что позиция Ленина – анархистская, бакунинская, демагогическая: сейчас нет времени на разговоры и полеты фантазии – настало время конкретных действий. Кроме того, добавляет он, легко говорить, когда долго находишься в изгнании и не знаешь о настроениях в собственной стране. Серрати тоже не разделяет позицию Ульянова: он обвиняет его в том, что тот хочет изменить программу съезда, которая заключается не в создании нового Интернационала и переходе к гражданской войне, а в том, чтобы остановить войну. Итальянец цитирует «Классовую борьбу во Франции», в которой Энгельс заявлял, что он против применения насилия.

Ленин отвечает всем очень резко. Он говорит Серрати, что тот неправильно понял Энгельса, и напоминает Ледебуру, что он всегда выступал с революционными призывами, даже когда сидел в царских тюрьмах: ведь когда Маркс и Энгельс писали в 1847 году «Манифест Коммунистической партии», они тоже обращались из-за границы к немецким рабочим[324]. Встреча перерастает в длительную дискуссию. Французский делегат Мергейм вступает в дебаты с Лениным, которые продолжаются восемь часов. Возникают очень напряженные моменты; все измучены. Болгарин Раковский, который впоследствии станет железным большевиком, так нервничает, что пытается ударить Ульянова по лицу, но его удерживают товарищи. Русский и ухом не ведет и с предельным хладнокровием продолжает повторять свои указы. Он говорит, что нельзя трусить и надо называть вещи своими именами. Если капиталисты лгут, утверждая, что война служит для защиты отечества, то Ленин подчеркивает, что большинство социалистов тоже на их стороне. Балабанова согласна с этим тезисом, но понимает, что сейчас не время вносить еще больший разлад между социалистами.

Ленин остается в меньшинстве и даже не входит в число четырех членов созданной в Берне постоянной комиссии, которой дано название Международная социалистическая комиссия. Ее членами становятся Моргари и Балабанова от Италии и швейцарцы Гримм и Шарль Нейн. Фактически делами этой комиссии будут заниматься Гримм и Балабанова.

Это событие производит лишь внешний эффект. Оно имеет символическое значение: это значит, что флаг Социалистического интернационала не втоптан в окопную грязь. В действительности же Циммервальд не дает ничего конкретного: это жест бессилия, декларация добрых намерений сторонников нейтралитета, решительное осуждение «империалистической войны».

Но европейская бойня не прекращается, более того, она усиливается. Цензура в отдельных странах ужесточается, границы закрываются, миллионы молодых людей отправляются на фронт. Балабанова и Гримм очень много работают. И им удается созвать второй международный съезд. 24 апреля 1916 года в Кинтале, небольшом поселке в Швейцарских Альпах, собираются сорок три делегата. На этот раз «Циммервальдские левые» во главе с Лениным более многочисленны, однако им не удается включить в итоговую резолюцию признание, что пацифизма для прекращения войны недостаточно: необходима вооруженная борьба за социализм, нужно выйти из парламентов и в каждой стране усилить революционные настроения. Собрание отклоняет это предложение. В комиссии итальянская делегация раскалывается: Серрати и Балабанова голосуют за ленинские предложения. Однако на пленарном заседании итальянцы присоединяются к предложению большинства, которое призывает к полному обновлению исполнительного комитета Интернационала и исключению социалистов, голосовавших за военные кредиты.

Кинталь также не приводит к прекращению войны, но, несомненно, знаменует собой перелом в пользу Ленина и дальнейшее сближение между итальянскими максималистами и большевиками – это первый шаг к Третьему интернационалу.

Конференция закончилась в первые часы 1 мая 1916 года. И хотя я непрерывно работала на протяжении сорока восьми часов, я предложила, чтобы мы дождались утра Международного дня труда, символа единства рабочего класса[325].

Было что-то печально грандиозное в том рассвете, которого мы ждали, которым любовались с альпийской высоты. По воле случая это был восход 1 мая. Когда мы вернулись из Кинталя в Берн, я, которая принципиально отмечала это событие интенсивной пропагандистской работой, в том году этот единственный свой праздник я провела… во сне. Этот сон несколько раз прерывался звуками фанфар, прославляющих День труда, но я не могла проснуться после почти непрерывной работы в течение шести дней и почти стольких же ночей[326].

Следующие месяцы Анжелика проводит тихо: она беспомощно наблюдает за тем, как идет война. Она живет в Цюрихе, в пансионе для бедных на Ваффенплацштрассе, 70. Это старый мрачный дом с грязным двором, затерявшийся в городских трущобах. В библиотеке, ставшей ей убежищем, она часто встречается с Лениным. Ему тоже не остается ничего другого, как учиться, писать и обретать силы. Жена Владимира Ильича описывает этот период политической эмиграции как этап спокойный, «без суеты», состоящий из долгих прогулок у озера и походов в горы[327]. Балабанова не часто навещает чету Ульяновых. Ей очень близки меньшевики Мартова, а большевиков она считает сектой интеллигентов, не имеющей последователей.

Анжелика тщетно ждет, когда смолкнут орудия. Она хотела бы вернуться в Италию хотя бы на несколько дней, но Рим, охваченный войной, не дает ей въездной визы. Балабанова испытывает сильную ностальгию по Италии. Она просит Турати помочь ей, как-то ходатайствовать о получении визы «дней на десять». Она уточняет, что ее паспорт «абсолютно законный», но не продлевался с тех пор, как она разорвала отношения с семьей. «К моему правовому статусу нужно добавить – и в этом отношении я могу “похвастаться большими заслугами”, чем любой националист, – что я была выслана в 1914 году из Пруссии, а в 1909 году осуждена и навсегда изгнана из Австрии за ту же самую пропаганду интернационализма и социализма, которая теперь служит препятствием для моего возвращения в Италию»[328].

23 февраля 1917 года мир взорвала новость: в России вспыхнула революция. Девяносто тысяч человек вышли на улицы и площади Петрограда, в основном это текстильщики и заводские рабочие, а также множество живущих в нищете, отчаявшихся женщин, чьи мужья и сыновья на фронте. 26 февраля многие воинские части, вместо того чтобы открыть огонь против вышедших на улицы демонстрантов, встали на их сторону: теперь уже вооруженные рабочие смогли стрелять в ответ и освободить своих арестованных вожаков из тюрем. Народ был измучен. Города наводнены дезертирами, ранеными и крестьянами, вынужденными оставить свои дома и поля, сожженные царской армией во время отступления. Государственное управление рушилось, некому было управлять… Не хватало продовольствия, и горожане вынуждены были объединяться в комитеты самоуправления. В стране разворачивалась бурная политическая, социальная и экономическая взрывная сила. Это уже «революционная ситуация, о которой, однако, никто толком не знал: ни заинтересованные лица, ни власти, ни противники, ни тем более те, кто жил в эмиграции»[329].

Русские эмигранты-революционеры живут в другом мире, они не чувствуют пульса своей страны. Они до конца не верят известию, пришедшему в начале марта в Швейцарию: власть в России перешла из рук Николая II к Временному комитету, состоящему из представителей всех партий, кроме правых. Комитет разместился в Таврическом дворце, где до этого находилась распущенная царем Дума. В этом же дворце размещается Совет рабочих, который вскоре станет рычагом второй революции, Октябрьской.

Анжелика Балабанова тяжело болеет гриппом, когда по телеграфу передают эту новость. Она встает с постели и спешит в Народный дом, где собрались другие русские. Там царит ликование, однако восторг выражают не все: революционно настроенные политэмигранты не дают волю эмоциям. Меньшевики и большевики сдержанны, они не показывают на людях своих чувств. Ленинцы – самые холодные, самые выдержанные: они уже думают, как вернуться на родину, чтобы возглавить революцию. Все хотят сделать это как можно скорее, но в военное время перемещение и пересечение границ крайне затруднительно. Кроме того, возникает много вопросов: вернувшись в Россию, придется ли им делить власть с буржуазией или надо переходить к диктатуре пролетариата? Надо ли продолжать воевать или необходимо прекратить войну в одностороннем порядке? Дискуссии получаются ожесточенными.

В Цюрихе есть только один человек, который точно знает, что делать: это Ленин.

Анжелика присутствует на одном собрании большевиков и ей врезается в память фраза Ульянова: «Если русская революция не разрастется до второй и успешной Парижской коммуны, реакция и война задушат ее»[330].

Никто тогда в том маленьком зале не подозревал, что семь месяцев спустя непримечательный человек, который обращался к нам в тот вечер, станет непререкаемым вождем успешной революции и вершителем судьбы России[331].

Ленин хотел попасть в Петроград раньше других, чтобы расставить свои фигуры на шахматной доске. Меньшевики и другие российские фракции вместе с Балабановой неделями обсуждали политическую целесообразность согласия на «проезд» через Германию. В конце концов они пришли к спасительному решению: предложить берлинскому правительству обменять немецких военнопленных на равное количество русских эмигрантов, которым будет разрешено пересечь Германию. Германия сразу же согласилась: она была заинтересована в том, чтобы «внедрить» в Россию как можно больше людей, выступающих за мир. Так ее армия сможет избавиться от восточного фронта и сосредоточиться на западном, куда прибыли американские солдаты в поддержку англичанам и французам.

Через две недели после известия о революции Ленин уже прибыл к месту назначения. Ульянова совесть не мучила: он сел в вагон в сопровождении немецких солдат и с «вражескими» деньгами в кармане прибыл в Петроград. В июне смогла уехать и Анжелика. На цюрихском вокзале собралась небольшая толпа, чтобы попрощаться с «отважными» русскими товарищами, которые тащили с собой детей и чемоданы. Ехали они не в опечатанных вагонах, а в обычных поездах. Однако этим особым пассажирам не было разрешено выходить из поезда во время остановок и разговаривать с немецкими гражданами.

Уезжает несколько десятков семей. Среди них Мартов, Аксельрод, Луначарский, который вскоре перейдет в большевизм, став комиссаром народного образования, и Сокольников, который станет первым послом Советской республики в Англии. В вагоне царит бедлам. Пассажиры препираются днем и ночью. Дети плачут, потому что не могут заснуть. Фракции спорят из-за того, кто выступит с речью, когда они приедут в Петроград. Решено, что каждая группа будет иметь право на слово, а Балабанова будет выступать от имени циммервальдского движения. Предполагалось, что это сделает Роберт Гримм, но российское правительство не дало ему разрешения на въезд, так как его обвинили в шпионаже в пользу Германии.

Прибыв в Стокгольм, эмигранты получают известие, что шесть социалистов, в том числе Церетели, Скобелев и Чернов, вошли в коалиционное правительство. Разочарование огромно, особенно по отношению к Чернову: он – революционный социалист, подписавший документы Циммервальда и Кинталя, поэтому его вхождение в состав коалиционного правительства должно было быть обусловлено требованием мира. Зато благодаря Чернову удается получить визу для Гримма. Швейцарский журналист с товарищами пересекает финскую границу у Керимяки и въезжает в Россию.

Поезд останавливается, и Анжелика выглядывает из окна, чтобы посмотреть, что делается по ту сторону границы. Несколько человек ждут на перроне. «Серый дождливый день, и в этом сером мареве с трудом можно различить однообразные солдатские шинели, и только несколько красных знамен вносят оживление в это зрелище»[332]. Люди совсем не радостные. Лица у всех серьезны и грустны, на них написаны боль и страдания: от голода, смерти ближних. Эти люди не разделяют радостный энтузиазм вернувшихся из-за границы: они жаждут хлеба, земли, жилища и окончания войны. Что-то «мистическое, мессианское» чудится Анжелике в глазах людей, что смотрят на нее «с верой и немой надеждой»[333]. Она подавлена, на ней лежит тяжелая ответственность. Эти люди пришли сюда не для того, чтобы отпраздновать победу, они пришли за помощью. Анжелика очень взволнована.

Когда мы спустились на платформу, толпа хлынула вперед, все еще распевая «Интернационал», но мне показалось, что люди пели его скорее как молитву, нежели как победный гимн или как призыв к борьбе[334].

Едва Анжелика оказалась на перроне, ее сразу попросили выступить. Она отказывалась, повторяя, что чувствует себя «слишком маленькой, слишком незначительной»[335]. Некоторые солдаты решили, что она имеет в виду свой маленький рост, и они подняли ее себе на плечи своими «мозолистыми руками».

И с этой высоты, в полной темноте, освещенная лишь фонарями, которые держали демонстранты, и темными красными флагами, я произнесла свою первую речь, слова солидарности, поддержки гражданам своей обновленной родины, призывающей к новой борьбе, к новым испытаниям, новым победам[336].

Однако после этих возвышенных слов наступил неприятный момент: солдаты, воевавшие на фронте, показали, что они не принимают интеллигенцию, приехавшую в Россию при поддержке ненавистных врагов, немцев. Военные очень сурово и даже грубо проверяли багаж и паспорта прибывших. Этим «предателям», направляющимся в Петроград, выделили поезд, принадлежащий Красному Кресту. Это грязные вагоны, со следами крови, обрывками бинтов и прочим мусором, оставшимся от транспортировки раненых. Ехать в таких условиях опасно для здоровья пожилых людей и детей. Прежде все надо вымыть кипяченой водой, но русские солдаты отказываются помогать нежеланным гостям. Их начинают терпеливо убеждать. Кто-то показывает следы пыток в царских застенках, кто-то объясняет, что не имеет ничего общего с Германией. Среди последних и Балабанова: она вспоминает, что ее выгнали из Германии из-за крамольных речей. Наконец приносят горячую воду, и революционеры могут ехать дальше, в Петроград. Все жмутся друг к другу, чтобы согреться.

Наш приезд в столицу имел довольно символический вид: впереди группы эмигрантов, прибывшие из Швейцарии, несли огромный красный флаг, который держал Гримм и ваша покорная слуга, на котором было написано: «Да здравствует циммервальдский и кинтальский Интернационал, международный социалистический Комитет». Во время поездки все политические группы шили ярко-красные флаги. И самый главный флаг был этот, «циммервальдский», говорю я с сожалением, потому что я не заготовила свой собственный флаг. Но именно потому, что это был «главный флаг», все мне помогали. Один товарищ дал мне огромный кусок материи, одна соратница вышила надпись, польский социалист сделал рисунок, а грузинский товарищ – огромного роста, во время остановки поезда на одной из финских станций сбегал в лес и принес две палки[337].

Приезд в столицу становится потрясением для Анжелики. Среди людей, собравшихся на перроне, она замечает своего брата Сергея с женой. Они пришли встретить ее, но это ее не радует. После смерти матери и начала войны Балабанова прекратила все отношения с семьей. Кроме всего прочего, переписка с членом Циммервальдского комитета может быть расценена как предательство. Но они здесь, ее «буржуазные» родственники, и они приглашают ее к Анне, самой старшей сестре, той, которую Анжелика в детстве звала мамой. Патриотичные братья, «пропитанные» всевозможными условностями, рабы общественного мнения. Анжелика понимает: это приглашение – не выражение любви к сестре, вернувшейся в Россию через двадцать лет, а формальность, вызванная боязнью критики со стороны окружающих. Особенно поражает Анжелику «германофобия» ее семьи. Она считает, что ее братья и сестры должны быть более благосклонны к Германии: ведь они люди без политических пристрастий и симпатии их зависят от «того, насколько хороши отели, курорты, продавцы, персонал гостиниц»[338].

Приехав в дом Анны, она сразу же замечает, что сестра очень переживает.

Ей уже было не скрыть свое волнение, когда ее дочь, которая всегда относилась ко мне с большим уважением и глубокой привязанностью, вошла и глаза ее округлились от удивления. Она поехала было на вокзал, но на полпути ее охватил ужас от этого поступка, моего приезда из Германии. «Это правда, Анжелика, что ты приехала из Германии?» Это был не цинизм, а страх, и я ничего не ответила, я пожалела ее. Поскольку из всей нашей большой семьи я была единственной, у кого были идеалистические устремления, и потому выбрала для себя жизнь, лишенную привилегий и лжи, девушка, с совестливой душой, испытывала ко мне что-то вроде обожания. Меня удивляло, что в ее сознании любой мой поступок мог быть только правильным. А теперь она была как в дурмане, обусловленном общественным мнением. Итак, когда на следующий день я заявила, что собираюсь жить в другом месте, сопротивление моих родственников, которые по-своему любили меня, было весьма условным[339].

Анна обескуражена, огорчена тем, что Анжелика стала большевиком, позорным клеймом, и вернулась в Россию, чтобы бороться и с новой властью. Сказать по правде, Балабанова еще не вступила в группу Ленина, но сестре не возражает. Напротив, она подтверждает то, что пишут газеты, и добавляет, что в Италии она была еще похуже чем большевичка.

Обед в доме Балабановых получается прохладным. Ночью Анжелика спит в комнате, увешанной портретами предков. Она долго не может заснуть. Наконец ей удается задремать, но вскоре ее будит какой-то шум. Это Анна, она сидит в кресле рядом с кроватью, сжимая руки, на ее лице отчаяние, глаза опущены. Она тихо говорит: «Сколько несчастий может случиться в одной семье. Одни сходят с ума, другие спиваются, третьи становятся большевиками. И надо же, все это случилось в нашей семье»[340].

Анжелика устала. Она встает и уходит. Но куда? Свободных домов нет, город полон демобилизованных солдат и крестьян, бежавших из сельской местности. Дома буржуазии и аристократии пока не экспроприированы. Кроме того, у Балабановой нет ни рубля в кармане. Свою квартиру ей предлагает Сергей.

Политическая ситуация, с которой сталкивается Анжелика в июне 1917 года, – запутанная, ситуация экономическая – тяжелейшая. Временное правительство не думает идти дальше реформации капитализма, а что касается войны, в июле оно переходит в контрнаступление, которое ставит австро-германские войска в тяжелое положение. В Италии превозносят Муссолини, тот насмешливо говорит о социалистах-пацифистах, называя их «изумленными, растерянными и униженными», и о «дорогом» товарище Балабановой, которую Avanti! защищает за то, что она «честно и мужественно выполнила задачи, возложенные на нее партией».

«Несомненно, – пишет редактор Il Popolo d’Italia, – что в последнее время русская революция подняла цены на пацифистские идеи на Циммервальдском рынке, особенно в Италии. Члены партии были глубоко убеждены, что Россия никогда больше не возьмет в руки оружие»[341].

Анжелика и вправду разочарована этой псевдореволюцией. Она не верит, что Россия плавно, парламентским способом перейдет в новую фазу, а затем постепенно – в капитализм, как это происходит на Западе. Нет, нужно сразу и немедленно переходить к социализму, потому что только так можно дать мир и хлеб голодающим людям, наполнившим город, и безземельным крестьянам. Будучи ортодоксальной марксисткой, она отвергает учение Карла Маркса, не видит опасностей, которые таит в себе социальная революция, если она совершается в отсталой стране, где 75 % населения – крестьяне, а рабочий класс составляет меньшинство (менее 9 %), сосредоточенное в нескольких городах. Как и многие другие социалисты-максималисты, она уже не прислушивается к предостережениям Розы Люксембург, которая еще в 1904 году предупреждала о грубом политическом мышлении Ленина, о его «ультрацентрализме», о его стремлении задушить, а не «обогатить» партию и рабочее движение[342].

Люксембург пророчески видела в ленинизме будущую тоталитарную власть. Но к ней не прислушались даже в спартаковском движении, настолько все были ослеплены революционной эйфорией.

Даже Карл Либкнехт и лучшие подруги Розы – Клара Цеткин и Анжелика Балабанова – не разделяли ее пессимизма в отношении ленинских теорий. Но когда большевики захватили власть с оружием в руках, та же Люксембург не критиковала большевистские методы, чтобы не подвергать опасности восстание в Германии: это стало достоянием гласности только после ее смерти. По ее мнению, «Свобода, предоставленная лишь приверженцам правительства, членам одной партии, – это не свобода. Свобода – это всегда свобода только тех, кто думает по-другому». Социализм не может быть принят «декретом и дарован десятком интеллектуалов». А потому те, кто претендует править от имени рабочего класса, не имеют права на «диктаторские полномочия фабричных инспекторов», они не должны прибегать к «драконовским наказаниям»: это не диктатура пролетариата, а «диктатура кучки политиков, диктатура в буржуазном смысле, в якобинском смысле»[343].

В 1918 году Балабанова хорошо понимает мысли своей соратницы, однако видит в решениях Ленина инструмент, необходимый для нейтрализации противника. Уже в 1917-м, едва приехав в Петроград, Балабанова ясно осознает, насколько отличается экономический контекст, в котором находятся российские социалисты, по сравнению с западным миром. Она смотрит на Ленина другими глазами: теперь она видит в нем не коренастого эмигранта-интеллектуала, то и дело заводящего бесконечные дискуссии, а человека, ясно мыслящего в чрезвычайно запутанной ситуации. Меньшевики и революционные социалисты тоже выступают за немедленное заключение мира и за наделение крестьян землей, но большевики, похоже, – единственная группа, предлагающая дать немедленный ответ контрреволюции.

На самом деле Ленин в меньшинстве, в его собственной группе большинство не поддерживает его. Большевики не единодушны в вопросе о необходимости немедленного вооруженного восстания. Зато у Владимира Ильича Ульянова в голове уже сложились четкие идеи. Он излагает их 4 апреля 1917 года в Таврическом дворце. Там собрались все социалисты русской галактики. Балабанова еще в Швейцарии: она читает в «Правде» речь Ленина, которая войдет в историю как «Апрельские тезисы». Тезисы, которые Каменев, Сталин и Муранов (члены редакции «Правды») не захотели публиковать, поскольку не разделяли экстремистских позиций Ленина. В марте Каменев отказался публиковать статью, которую Ленин прислал из Швейцарии: в ней он наметил все то, что скажет по приезде в Россию.

По мнению редактора «Правды», нельзя требовать от армии сложить оружие в то время, когда идет война. Однако 7 апреля Каменев публикует речь Ленина под названием «О задачах пролетариата в современной революции» и уточняет, что она выражает только личное мнение: «недопустимо, завершив буржуазно-демократическую революцию», сразу перейти к социалистической революции.

Каменев и Сталин считали, что «участвуя в войне после Февраля, солдат и рабочий защищают революцию»[344].

Ленин же считал, что «они участвуют в войне как подневольные рабы капитала». «Даже наши большевики, – говорит он своим противникам, – слишком доверчивы к правительству. Это можно объяснить только угаром революции. Это гибель социализма… Если так, нам не по пути. Пусть лучше останусь в меньшинстве»[345].

Когда в начале июня Балабанова приезжает в Россию, перед ней открывается целая галактика – революционная галактика, поделенная на тысячу частей. 3 июня в Петрограде открывается Всероссийский съезд Советов. Это «Генеральные штаты революции», где подавляющее большинство социалистов-революционеров и меньшевиков. Большевики насчитывают всего сто пять делегатов. Есть еще Троцкий со своей небольшой группой интернационалистов, число которых не превышает двадцати. Анжелика с трибуны Таврического дворца слушает яростное выступление Ленина против министра почт и телеграфа Церетели, который заявил, что нет ни одной политической партии, способной взять власть в свои руки. «Нет, такая партия существует, – гремит с трибуны Ульянов, – это партия большевиков».

Вот когда перед всеми предстает во плоти «черный зверь», «чума», беспринципное «чудовище». «Коренастый, лысеющий человек с рыжеватой бородой, одетый просто, но по моде»[346]. Ленин выступает против нового правительства, которое ничем не отличается от предыдущего, он объявляет, что его партия готова взять всю власть в свои руки. Керенский обвиняет его в желании привести страну к анархии и проложить дорогу к диктатуре. Бывший соратник Ленина Богданов[347] кричит: «Это бред, бред сумасшедшего!»[348] Даже большевики и те недоумевают и выглядят подавленными. «Только Коллонтай поддержала его, и он ушел из зала, не воспользовавшись правом реплики»[349]. Однако в зале, судя по аплодисментам, речи Ленина вызывают одобрение. Солдаты воодушевлены тезисами этого большевика, который излучает почти нечеловеческую энергию и предлагает взять в руки оружие и выступить уже не против немцев, а против капиталистов, который призывает к передаче всей власти Советам. Ленин говорит, что социалистам, вместо того чтобы заседать в правительстве вместе с «господами капиталистами», следовало бы их арестовать.

Вот уже несколько недель бледный большевик со слегка раскосыми глазами бьется над этими вопросами и думает, как организовать партию: он уже яростно выступал против объединения социал-демократических фракций, обосновывал позиции «циммервальдских левых», выступал за выход из Второго интернационала с целью создания коммунистического. 4 апреля на партийном собрании, посвященном как раз обсуждению объединения с меньшевиками, Ленин объяснил, что пришло время «сменить белье: надо снять грязную рубашку и надеть чистую»[350].

На Всероссийском съезде Советов звучит много оскорблений в его адрес. Некоторые считают его безумным фантазером, а потому при голосовании Ульянов терпит поражение. Именно военная ситуация (кажущаяся безвыходной) и набирающее силу социальное недовольство становятся причиной поражения Ленина. Большевики начинают борьбу с меньшевиками за контроль над фабрично-заводскими комитетами и принимают в коммунистические ряды сотни солдат, расквартированных в Петрограде. Среди них те, кто сыграет важнейшую роль в Октябрьской революции: кронштадтские матросы, которые летом 1917 года приглашают Гримма и Балабанову выступить на одном митинге.

День стоит знойный. Невозможная толчея. Около восемнадцати тысяч моряков жаждут услышать двух руководителей Циммервальда. Когда Анжелика и Роберт покидают сцену, они с трудом протискиваются сквозь толпу. Анжелику, такую маленькую, толпа поглощает. Крепкий матрос подхватывает ее и поднимает в воздух. «Поможем выйти товарищу Балабановой», – кричит он. Сотни мускулистых рук прокладывают ей путь: сопровождаемые воинственными криками, они с Гриммом проплывают сквозь толпу как священные сосуды. Анжелика чувствует себя неуютно: «Во всей этой сцене было что-то экзотическое, что-то религиозное, что-то восточное»[351].

Для Циммервальдской комиссии отправляют четыреста рублей.

Мы покинули тихую Неву в час торжествующего заката и увидели молчаливый и серьезный Петроград, полный воспоминаний и обещаний: зрелище, представшее перед нами по возвращении в Красную столицу, было столь же великим и символичным, как и пережитый нами день[352].

В первый месяц пребывания в России Анжелика много времени проводит с Троцким, который в мае вернулся из США. Балабанова всегда застает его мрачным и в плохом настроении: он не чувствует себя в центре этого политического момента. Он считает, что его друзья-меньшевики ничего не сделали для того, чтобы помочь ему вернуться на родину, когда началась Февральская революция. Он тогда находился в тюрьме в Канаде, и никто не оказал давления на союзные правительства, чтобы его вовремя выпустили. По крайней мере, так он говорит Анжелике, которая замечает плохие отношения между Троцким и большевиками. Но Ленин хочет, чтобы Троцкий во что бы то ни стало был рядом с ним. Однако Троцкий очень самонадеян, он организовал собственную фракцию. Он не хочет растворяться в коммунистической партии, где руководит только один человек – Владимир Ильич Ульянов.

Балабанова очарована этим высокообразованным человеком, который может одним словом вызвать сильные страсти и тонко анализирует положение в Европе. Однако ее поражает его эгоцентризм и стремление отнять инициативу у Ленина: он постоянно пытается обойти его слева. Так происходит, например, на заседании Циммервальдской группы, которая собирается в июне, чтобы обсудить, участвовать или не участвовать в съезде, созванном в Стокгольме социалистическими партиями, которые голосовали за военные кредиты. Гримм – за, Балабанова – против. Ленин также выступает против, но самое горячее и яростное выступление – Троцкого.

Этот психологический нюанс со стороны Троцкого позабавил меня, и когда мы с Лениным уходили с заседания, на котором остальные делегаты были все еще заняты обсуждением, я спросила его:

– Скажите мне, Владимир Ильич, в чем разница между большевиками и Троцким? Почему он держится в стороне от вашей группы и создает другой документ?

Ленин казался и удивленным, и раздосадованным моей наивностью, возможно потому, что он подозревал, что я пытаюсь поддразнить его.

– Вы что же, не знаете? – резко ответил он. – Амбиции, амбиции, амбиции![353]

Летом 1917 года происходит нечто вызывающее большой резонанс в Циммервальдской группе. Гримма обвиняют в том, что он немецкий агент, и газеты утверждают, что у них есть доказательства. Дело было так: швейцарский журналист отправил телеграмму министру иностранных дел своей страны, чтобы выяснить, на каких условиях Германия хотела бы заключить мир. Во время одной из своих пацифистских пропагандистских поездок по пролетарским окраинам (в карете, запряженной лошадьми бывшей царицы), Гримм признается Анжелике, что та телеграмма была перехвачена, но отрицает, что является ее автором. Балабанова верит ему и даже смеется над этим, полагая, что это обычная клевета политических противников. Однако со временем Анжелика замечает некоторую нервозность Роберта. С тех пор как он приехал в Петроград, он чувствует себя ненужным, вне происходящих событий: он не говорит по-русски и при общении всегда вынужден полагаться на Балабанову. Кроме того, он все более пессимистично смотрит на войну, повторяя, что еще много пролетарской крови прольется на полях сражения.

Слухи о телеграмме разносятся по Европе, и в газетах появляются статьи на этот счет. Тогда правительство просит Гримма категорически отказаться от авторства телеграммы или покинуть Россию. Он отрицает авторство, но Керенский ему не верит и в конце концов высылает его из страны. Балабанова и другие товарищами Циммервальда объединяются, чтобы защитить Гримма. Встречи, заседания, митинги на заводах, давление на социалистов, сидящих в правительстве, ничего не дают и Гримм вынужден собрать вещи и уехать.

Следующая ночь после этих митингов была одной из самых ужасных в моей жизни. Я провела ее, свернувшись на софе в доме друзей, которых мы разбудили на заре, чтобы сообщить им о случившемся… Меня терзали ужасные кошмары… что теперь будет? Неужели в этой злонамеренной новости есть правда? Сомнения росли во мне по мере того, как я вспоминала некоторые жесты, некоторые слова Гримма[354].

Кошмары обернулись явью, когда газеты опубликовали телеграмму. Все сомнения рассеялись: автор ее – Гримм. Анжелика шокирована. Теперь и она попадает на скамью подсудимых как агент Берлина, и все это происходит именно тогда, когда немецкая армия наносит русским войскам ощутимый удар. Скандал разражается во всем мире. Гримма устраняют из Циммервальдского комитета, он изгнан из движения, которое сам создал. И все же нужно спасти это движение, особенно идею, на которой оно было основано. Прежде всего необходимо назначить нового секретаря и отправить его в Стокгольм, и уже оттуда восстановить запятнанную репутацию движения. Эту миссию, кажущуюся безнадежной, поручают Балабановой. В июле Анжелика вынуждена покинуть Россию спустя лишь месяц после приезда.

Она готовится к отъезду, и в это время ей звонит Анна, но не для того, чтобы попрощаться с сестрой, а чтобы попросить ее сменить фамилию и обезопасить жизнь своих родственников. В поезде, следующем из Петрограда в столицу Швеции, Анжелике кажется, что она проваливается в какой-то темный колодец. В вагоне несколько русских горячо обсуждают дело Гримма. Один утверждает, что Россия должна продолжать сражаться насмерть, другой обрушивается на немцев и интернационалистов – предателей Отечества. Третий спрашивает: «Вы слышали историю о немецком шпионе Гримме и всей этой циммервальдской шайке?» «Позор! Их следовало бы расстрелять!» Она, новый секретарь Циммервальдского движения, молчит и еще больше съеживается на своем месте: «К счастью, они не знали, кто я такая»[355].

Анжелика уехала спешно: ее собирались арестовать вместе с большевистскими лидерами, организовавшими неудавшееся июльское восстание, захлебнувшееся в крови.

Временное правительство, – писала газета Corriere della Sera[356], – вчера вечером подписало приказ об аресте большевистских лидеров, возложив на них ответственность не только за кровавые беспорядки в Петрограде, но и за причастность к иностранным интригам. Среди подлежащих аресту Ленин, Каменев, Троцкий, Зиновьев. Анжелика Балабанова, входящая в руководство официальной итальянской социалистической партии, и Коллонтай также должны были быть арестованы, но им удалось пересечь границу и сейчас они находятся в Стокгольме[357].

Лето 1917 года оказывается очень печальным для Анжелики. На нее возложили позорное обвинение в том, что она двойной агент на службе у немцев, разносятся сплетни, что она любовница Ленина. Самые жестокие удары ей наносят в газете Giornale d’Italia:

Мы до сих пор точно не знаем, какая доля ответственности за скандал, разразившийся в Петрограде, лежит на этой несчастной даме, которая до сих пор представляет наших социал-нейтралистов в России. Но старая пословица гласит: «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», а сами наши социал-нейтралисты никогда не ставили под сомнение большую близость своего «дорогого товарища» с не менее «дорогим товарищем» Лениным. Более того, госпожа Балабанова всегда хвасталась этой близостью, как и печальными делами, совершенными этими чистейшими сторонниками Интернационала в России[358].

Затем Giornale d’Italia нападает на «продажного» Гримма, который вместе с Балабановой организовал Циммервальдский съезд «под эгидой германской миссии в Берне» и под наблюдением немецкого агента Хоффмана.

В июле та же газета идет дальше и ставит под сомнение личность Балабановой, выпуская интервью г-на де Амбри[359], который представляется как бывший социалист и «искренний интервенционист». Что значит, он является заклятым врагом Анжелики: его свидетельство не представляет особой ценности, практически никакой. Де Амбри рассказывает, что летом 1913 года в Цюрихе он познакомился с женой одного своего друга анархиста-синдикалиста, русской революционеркой. Несколько дней назад она вернулась из Сибири, где находилась в заключении четыре года. За ужином разговор зашел о Балабановой. «Я не знаю Балабанову, – сказала она, – и я не слышала, чтобы женщина с таким именем когда-либо принадлежала к революционному движению в России. Я только удивляюсь, что итальянская социалистическая партия принимает в свои ряды не как рядового члена, а как члена руководства женщину, имя которой неизвестно; неизвестно, откуда она и на какие средства живет». Де Амбри добавляет, что действительно довольно странно, что Балабанова не поехала в Россию, когда началась революция 1905 года, а предпочла остаться в Италии, «читать лекции и… предаваться любовным утехам!». Анжелика не назвала свое настоящее имя, не раскрыла свое происхождение, не рассказала о средствах к существованию даже тогда, когда достопочтенный депутат спросил ее об этом публично на заседании Социалистического интернационала. Она не ответила и «сослалась на солидарность руководства партии». Солидарность была немедленно проявлена секретарем Лаццари: он выступил с письмом протеста в адрес де Амбри; в этом письме он выразил недоумение по поводу «инсинуаций, выдвинутых против женщины, которая так много сделала для святого дела социализма»[360].

Позднее я узнал от Муссолини, что в руководстве, куда была отправлена записка о солидарности, произошла любопытная сцена. Лаццари прочитал письмо и спросил:

– Вы довольны?

– Да, все отлично.

– Тогда, раз уж мы об этом заговорили, может быть, вы хотя бы нам расскажете, кто вы? Ведь, по правде говоря, мы не знаем…

Балабанова слегка опешила, но потом рассмеялась. Я не знаю, не напела ли она романс Лоэнгрина: «Никогда не спрашивай меня, не пытайся узнать, откуда я пришел и как меня зовут»[361].

Де Амбри высказывает подозрение, что Балабанова – немецкий агент, внедренный под чужим именем в ИСП, и Центральное бюро расследований Министерства внутренних дел подтверждает эту гипотезу, ссылаясь в том числе на статью в Avanti! защищающую Анжелику[362]. Социалистическая газета напоминает: «Сотни, тысячи русских беженцев меняли свои имена. И вот ирония судьбы! Тот самый обвинитель годами называл себя аристократическим именем “де Амбрис”, а он был всего лишь пошлым де Амбри, ворона в перьях павлина!»[363]

Все в том же июле 1917 года на Анжелику обрушивается еще одна серьезная неприятность: Турати обвиняет ее в том, что она говорит и действует в России от имени руководства ИСП, не имея на то права. Бывший лидер социалистов считает, что Балабанова перестала быть членом руководства с начала войны «по понятным причинам, поскольку она иностранка».

«Конечно, Балабанова не гений, – заявляет Турати римскому корреспонденту Петроградского телеграфного агентства, – но я не могу поверить, что она сделала известные заявления; она прекрасно знала, что ее слова могут опровергнуть, если только она не стала полной идиоткой, которую впору отправить в психушку!»[364] На следующий день в газете Avanti! Турати нападает на журналистов, которые якобы приписали ему «необоснованно грубые» высказывания в адрес соратницы, но по существу подтверждает свои тезисы, напоминая, что, когда началась война, «будучи иностранкой, она сама раньше других почувствовала деликатность своего положения в руководстве и поэтому оставалась там “неактивной”. Ее настолько мучили угрызения совести, что она сама уехала из Италии!»[365]

27 июля Балабанова пишет Турати, что ей очень больно от его заявлений. Она поясняет, что никогда не разговаривала с Кронштадтским Советом от имени ИСП. Хотя признает, что яростно выступала против «четырех итальянских эмиссаров Каппа, Лерда, Лабриолы и Раймонди», которые приехали в Петроград просить о продолжении войны, выдавая себя за представителей ИСП[366].

Руководители партии развеивают недоразумение, они подтверждают принадлежность Балабановой к руководству и ее право представлять ИСП по любому поводу и на любом собрании за границей. А также передают «доблестному товарищу свое одобрение и благодарность за жертвы, принесенные на благо угнетенных и интернационалистов». По правде говоря, Анжелика несколько раз подавала заявление об уходе из руководства именно для того, чтобы избежать спекуляций и полемики на свой счет, что в конечном итоге могло бы навредить партии. В увольнении ей всегда отказывали. Но в какой-то момент она почувствовала, что пришло время «отстраниться чисто внешне». Речь шла о формальном отстранении, «вызванном осознанием того, что, отделенная от вас физически непреодолимыми границами и барьерами, я не имею права присваивать себе честь, которой не заслуживаю»[367].

Балабанова разочарована. Ей совсем не хочется ехать на работу в Стокгольм. Швеция – страна, языка которой она не знает, там у нее нет друзей. Она убеждена, что не найдет общего с людьми, которых считает слишком флегматичными и однообразными. Кроме того, скандинавские социалисты никогда не отличались активностью и не участвовали в международных съездах: короче говоря, у них особый социализм, руководствующийся первоочередными практическими интересами. Так, по крайней мере, считает Анжелика.

Но ее предубеждение вскоре исчезает. Она приятно удивлена теплотой, гостеприимством и революционными идеалами шведских радикалов. Она узнает, что и там, несмотря на то что правительство сохраняло нейтралитет, Первая мировая война привела к глубоким разногласиям: в 1914 году основная часть социалистической партии была на стороне Франции и Англии, а левое крыло вместе с молодежным социалистическим движением занимало революционную интернационалистическую позицию и теперь сочувствует большевикам. Ее друзьями становятся левые социалисты Ханс Хёглунд, которого незадолго до этого освободили из тюрьмы, куда он попал за подрывную деятельность, Фред Стром и Ката Дальстром. Они принимают у себя Анжелику как сестру. Их до конца жизни будут связывать очень теплые отношения. Когда в 1921 году она, разочарованная и на грани нервного срыва, навсегда покинет Россию, именно Фред и Ката будут утешать и лечить ее.

Первой задачей Анжелики в Стокгольме становится восстановление Циммервальдского исполнительного комитета, у которого теперь была новая цель: поддерживать самые экстремистские позиции русской революции. Первый же опубликованный манифест начинается со вполне однозначного вопроса: «Убьет ли революция войну, или война убьет революцию?» Движение должно решить, на чьей оно стороне. Циммервальдийцы, пишет Анжелика в своих «Мемуарах», знают, что «только революционный путь может положить конец войне и как следствие, этот путь может привести народы к гражданской войне»[368]. Так можно «свести счеты с буржуазией не только за войну, но и за все зло, которое породила капиталистическая система». Балабанова думает об окончательном разрыве со Вторым интернационалом, который хочет «буржуазного мира» и сохранения «“священного” союза между капиталом и трудом», и с «фальшивыми социалистами – рабами буржуазных и воинственных правительств»[369].

Чтобы начать этот новый этап, Балабанова организовывает Третий Циммервальдский съезд. Он открывается 5 сентября 1917 года в Стокгольме. Все приготовления проводились в обстановке строжайшей секретности. Балабанова сумела добиться того, чтобы ни единый намек на это собрание не просочился наружу. Шведские товарищи находили ее осторожность преувеличенной, но Анжелика считала, что это необходимо, чтобы сохранить жизнь участников конференции и избежать тюремного заключения по возвращении домой. Теперь Циммервальд – уже не просто движение за мир: это международный ориентир для всех, кто хочет перехода от войны к революции. Вполне естественно, что секретные службы европейских правительств обращают внимание на Анжелику.

Стокгольм кишит шпионами и тайными агентами. А еще есть армия жадных до новостей журналистов, прибывших в шведскую столицу с информацией, что здесь состоится съезд европейских социалистов. Но это вряд ли произойдет: правительства стран-союзниц не дают делегатам уехать. В Англии сами профсоюзы моряков запрещают своим членам работать на кораблях, которые могли бы везти делегатов в Стокгольм. Журналисты остаются ни с чем, они набрасываются на Балабанову, надеясь, что она организует конспиративную встречу. Репортеры буквально преследуют ее, пытаясь выведать неофициальную информацию. Но она отгоняет их и не дает им даже приблизиться к штаб-квартире Комитета. Нападения продолжаются, но безрезультатно.

Я давно уже приучила их [журналистов] к своему непреклонно враждебному отношению к различным интервью и публичности. На протяжении нескольких лет я выпускала бюллетень на разных языках, который распространялся по всему миру, и ни разу я не подписала статью, ни разу не упомянула себя. Моя осторожность была в основном вопросом самодисциплины, так как я по своей природе человек открытый и общительный, и она выросла из моей убежденности в том, что революционная воспитательная работа должна быть, насколько возможно, анонимной, чтобы предотвратить преклонение перед известными людьми и чрезмерное влияние отдельного человека на все движение[370].

Среди разношерстной публики, хлынувшей в шведскую столицу, есть те, кого Анжелика презрительно называет «туристами-пацифистами». Некоторые из них присутствуют на встрече, которая, к счастью, проходит конспиративно. Самые удивительные из них – американцы: некий Азиз[371], «латыш из Бостона», представлявший небольшую группу под названием «Лига социалистической пропаганды». А еще Дж. Эдс Хоу, утверждавший, что он является членом некой организации «Международное братство», о которой никто до этого не слышал, вспоминает Балабанова.

Позже я узнала, что он пользовался определенной известностью в Соединенных Штатах как эксцентричный «странствующий миллионер». Я до сих пор не знаю, как ему удалось стать делегатом на этом съезде известных и серьезных революционеров. После съезда он остался на некоторое время в Стокгольме, где снял небольшой зал и читал воскресные лекции собравшимся пацифистам и английским и американским туристам. На этих лекциях он щедрым жестом раздавал слушателям черствые кексы и фрукты. В то время он часто намекал на большие денежные суммы, которыми он намеревался одарить наше движение за мир.

Этот факт заставил некоторых наших товарищей относиться к нему серьезнее, чем он заслуживал. Однажды он зашел в мой офис и с видом заговорщика-благодетеля, субсидирующего дело международного значения, сунул мне в руку пять шведских крон. Позднее мы обнаружили, что от своей семьи он получал небольшой доход, достаточный для того, чтобы путешествовать по миру[372].

Анжелике удается организовать Третий Циммервальдский съезд так, что в газетах не появляется ни единой строчки. На этом съезде возникают две противоположные позиции: меньшевик Аксельрод противостоит большевику Радеку. Балабанова встает на сторону последнего. Радек – польский еврей, учился в Германии, человек большой культуры, он примкнул к Ленину и вскоре станет одним из самых доверенных его лиц. Ленин поручает ему очень деликатные и секретные задания, в том числе переговоры с немцами о возвращении большевиков в Россию. Луи Фишер вспоминает о нем как о «человеке сильном духом, несколько злобным и капризным»:

У него были лохматые вьющиеся волосы, которые выглядели так, будто их расчесывали не расческой, а полотенцем; близорукие, пронзительные глаза за толстыми стеклами очков; пухлые губы, длинные бакенбарды до подбородка и нездоровый желтоватый цвет лица. Но его пылкая речь, блестящее остроумие и культура заставляли забыть о его внешности[373].

На Циммервальдском съезде побеждает радикальная линия Радека, то есть Ленина. Принятая резолюция призывает пролетариат ко всеобщей забастовке и объясняет, что борьба рабочих всех стран необходима еще и из-за ситуации, сложившейся в России. Падение царизма было первым и решительным шагом к миру между народами. Но в условиях империалистической войны один народ не может вырвать мир у правительств воюющих стран. Поэтому «наступило время всеобщей, одновременной борьбы за мир и за освобождение народов. Победить или умереть в борьбе»[374]. Эту линию выбирает меньшинство левых социалистов, в основном русские, – в отсутствие итальянцев, французов и немцев, которые не смогли доехать до Швеции. Нужно, чтобы и они одобрили резолюцию, но невозможно провезти ее через границу. Для этого необходимо послать человека в воюющие страны, причем человек этот сильно рискует: его могут поймать с документом в кармане и расстрелять. Анжелика находит решение, достойное шпионского фильма. Она дает одному молодому и отважному датскому товарищу выучить наизусть Стокгольмский манифест на английском языке и отправляет его в Лондон. Здесь другой товарищ выучивает наизусть обращение на французском языке и, в свою очередь, отправляется в Париж. Конечный пункт назначения – руководство ИСП: из французской столицы в Милан отправляется последняя эстафета с выученным итальянским текстом.

На осуществление этого плана требуются месяцы, но Радек торопится, он хочет, чтобы все узнали немедленно, что в Стокгольме принято решение о начале всеобщей забастовки в воюющих странах. По мнению этого большевика, дело не может долго ждать: кризис в России быстро развивается. Балабанова не хочет, чтобы воззвание было опубликовано прежде, чем будет одобрено группами – участниками Циммервальда. Радек, не испытывающий подобных угрызений совести, публикует его в финской газете, которой руководят большевики. Анжелика приходит в ярость, она возмущена беспринципностью ленинского соратника. И все же именно в то лето 1917 года она делает свой выбор: как и многие другие революционеры, ослепленные большевиками, она решает вступить в большевистскую партию.

Какими бы ни были мои личные разногласия с большевиками и мое мнение о некоторых большевистских вождях, в то время мне казалось – как и другим марксистам, которые никогда не были большевиками, – что спасение русской революции – в том направлении, которое они представляют. Революция не может остановиться с установлением буржуазной республики, и ситуация в России в переходный момент укрепила это убеждение. Только программа социальной революции, логическое развитие сил, приведенных в движение во время Мартовской революции, могли спасти страну от полного краха, который похоронил бы под своими руинами все надежды и стремления рабочих и крестьян. Разработка такой программы требовала сосредоточения на внутренних проблемах России[375].

То же утверждал и Троцкий: «Большевизм, и только большевизм, имел смелость до самого конца проповедовать лозунги революционной демократии»[376].

Анжелика поручила своей подруге Александре Коллонтай, проезжавшей через Стокгольм, записать ее в члены КПР, но по возвращении в Москву Коллонтай забыла это сделать. Похоже, вернувшись в Россию в конце 1918 года, Балабанова сама попросила официально принять ее в партию. Комиссия, рассматривавшая ее заявление, насчитала двадцать пять лет членства в партии (настоящий старый большевик): ей засчитывают все годы боевой деятельности в университете, Итальянской социалистической партии и Интернационале. На том же заседании Чичерину, комиссару иностранных дел, было засчитано только пять лет из-за того, что ранее он примыкал к меньшевистскому движению, а Надежде Крупской, жене Ленина, чуть было не объявили выговор за непосещение партийных собраний. Все это объясняет, с каким уважением относятся к Балабановой большевики.

Призыв ко всеобщей забастовке, выдвинутый Циммервальдским движением, остался без внимания; это указывает на то, что инициатива шла от лица меньшинства, не способного превратить европейские рабочие массы в революционную ударную силу. Однако в России левый фланг во главе с Лениным сумел укорениться среди городских рабочих и взять под контроль самый важный совет – петроградский. Балабановой приходилось издалека наблюдать за неистовыми неделями, предшествовавшими ленинскому перевороту 24 и 25 октября, и последующими драматическими месяцами. Анжелика осталась в Стокгольме до сентября 1918 года. Она во всех смыслах была связующим звеном между коммунистической революцией и остальным миром.

Глава четырнадцатая

Анжелика в вихре ленинского урагана

Вечером 25 октября 1917 года шведские радикалы собираются в кафе, среди них и Анжелика. Она в волнении ждет новостей о взятии Зимнего дворца. Каждые несколько минут Радек подскакивает к телефону, чтобы услышать последние новости из Петрограда. Все знают, что скоро это произойдет. Вопрос всего нескольких часов. Но сообщение не приходит. В два часа ночи у Анжелики слипаются глаза, и она решает пойти спать, попросив Радека разбудить ее, как только придет известие. В шесть часов утра Балабанову будит телефонный звонок: Радек сообщает, что Революционный комитет ворвался во дворец на берегу Невы, где расположена резиденция правительства Керенского, – первая пролетарская революция заявила о себе на мировой политической сцене.

В этот момент Анжелика хотела бы оказаться рядом со своими товарищами, увидеть собственными глазами, как сбывается мечта, к которой она стремилась много лет, которая теперь становится реальностью в ее стране. Но она должна оставаться в Стокгольме. Это просьба Ленина: он хочет, чтобы она объясняла всем, что же произошло в России, ему нужно решить, как противостоять клеветнической пропаганде и ложной информации, которые распространяются социалистической прессой, всегда ненавидевшей его. Балабанова становится лицом и рупором Октябрьской революции. Но как же трудно объяснять всё европейским социал-демократам, которые не забыли яростные речи большевиков на конференциях, и убеждать их. И в любом случае, никто не одобряет революцию, совершенную кучкой меньшевиков и экстремистов, захвативших власть в результате государственного переворота. Только две газеты открыто поддерживают Ленина: итальянская Avanti! и шведская «Politiken», орган шведских социалистических левых. Однако они не имеют никакого влияния на европейское политическое мнение, да к тому же выходят на малоизвестных языках. Итак, задача Балабановой состоит в том, чтобы донести до всех концов планеты весть об исключительном событии с точки зрения Владимира Ильича Ульянова, нового «красного царя».

Чтобы выполнить эту пропагандистскую работу и создать «противоядие» (по выражению Балабановой), ей приходится действовать в одиночку, заручившись помощью товарищей-шведов. Радек тем временем возвращается в Россию.

Она одна занимается всем: она директор, редактор и переводчик циммервальдского вестника, который издается на двенадцати языках. Эта роль ей в тягость, но она никогда не покинет пост без приказа Ленина. Анжелика работает, сжав зубы: она понимает, насколько полезна ее работа, но, когда она встречает своих русских товарищей, уезжающих в Петроград, ей хочется закрыть кабинет и уехать с ними. Все они обещают ей помочь, прислать кого-нибудь, кто сможет ее заменить, и освободить ее из этой ссылки.

Я знала, что это будет нелегко осуществить, но решение о моем отъезде в Россию зрело в моей душе. Это не было простым сентиментальным стремлением, это было желание вдохнуть воздух революции, почувствовать ее вибрации, ощутить реальность, которая виделась в мечтах, сопереживать вместе с нею. Это было нечто большее, нечто иное, нечто более реальное, то, что мне было нужно, чтобы эффективнее заниматься своей работой. Для меня это была попытка дать возможность пролетарским массам в других странах почувствовать и понять дух русской революции[377].

У зарубежного «пресс-секретаря» большевизма есть одна серьезная проблема: она не всегда в курсе того, что происходит в России. Регулярной почтовой службы нет, корреспонденция прибывает очень поздно, курьеры из Петрограда привозят коробки с газетами, выпущенными несколько недель назад. Анжелика жалуется на это Ленину, тот приходит в ярость и просит сообщить ему имена этих запаздывающих курьеров: «Я прикажу расстрелять этих саботажников!»[378] Большевистский вождь осознаёт ненадежность новой советской власти, ему хочется, чтобы повсюду началось международное рабочее движение. Он настаивает, что нужна мировая революция, ожидает взрыва немецкой пороховой бочки от русской искры. Но ничего не происходит: ни восстания в Берлине и других европейских столицах, ни даже всеобщей забастовки. Ленину придется ждать окончания войны и «красного» лихолетья 1919–20 годов, прежде чем у него появится надежда, что русский пример станет прологом к другим революциям. Если только он действительно думает, что мировая революция – необходимое условие для спасения октябрьской революции. В это верится с трудом[379].

А вот что говорят факты: вслед за официальной пропагандой Балабановой потекли деньги из Москвы. Теперь европейские революционные движения могут распоряжаться государственными кассами, драгоценностями и сокровищами, захваченными у семьи Романовых и русской аристократии. «Не Сталин придумал «Золотого тельца», неисчерпаемый источник средств и денег для грандиозного проекта. Настоящим (и признанным) изобретателем золота Москвы является Ленин»[380]. Кремлевский постоялец ставит Радека во главе этой огромной машины для расходования и выдачи денег и его же назначает главой отдела международной пропаганды, созданного в Наркоминделе (министерстве иностранных дел, возглавляемом Троцким)[381]. Официально Ленину нужно, чтобы вокруг русской революции образовался санитарный кордон из социалистических республик. Но искра так и не разгорается, и вскоре он понимает, что поддержки мирового пролетариата у него нет. Так в 1919 году он подойдет к своей настоящей цели: расколоть международное социалистическое движение, извлечь из его состава коммунистические фракции, направляемые Москвой, и ожидать «экспорта» своей революции. В Кремле считается само собой разумеющимся, что Балабанова разделяет позиции за и против европейских социалистических партий. В Стокгольм начинают поступать огромные деньги, их слишком много, чтобы заниматься только пропагандой и международной дезинформацией в пользу российского правительства. Анжелика в автобиографиях пишет, что она поражена и даже обескуражена: учитывая финансовое положение России и голод народа такие растраты ресурсов недопустимы. А вот агенты итальянского МВД рассказывают совсем другое: Анжелика регулярно использует эти деньги, отправляя их из Стокгольма или лично отвозя в Швейцарию, снабжая ими максималистскую Итальянскую социалистическую партию, а также другие пробольшевистские европейские партии[382]. И она делает это до 30 апреля 1919 года. «Кавалер Пиперно сообщает, что Брандербергер Альберто, агент компании «Феникс» и страховой компании Италии, распределяет субсидии среди большевиков с помощью своей жены. Его жена – полячка, близкая подруга Анжелики Балабановой, от которой она якобы получила 75 000 франков для распределения субсидии в целях революционной пропаганды»[383].

В марте 1919 года швейцарский центр итальянской разведывательной агентуры информирует, что Балабанова «появится в Роршахе, на швейцарско-германской границе и там с ней встретятся известные Доменико Агуцци и Роза Блок». Естественно, как всегда, она приедет с миллионами рублей в чемодане для раздачи в Италии, Франции и Англии. Информация кажется неправдоподобной: в это время Анжелика точно находится в Москве. Однако одно ясно: денежные потоки стекаются в Циммервальдское бюро Балабановой, в котором, как оказалось, открылась штаб-квартира российской торговой делегации.

Каждую субботу в Стокгольм прибывали пароходы. Мне привозили ящики с газетами и кучей денег, которые я клала в банк, так как мне для весьма скромного бюджета моей конторы они были не нужны, я также не понимала, для чего они предназначались. На тех же пароходах прибывали люди, чтобы приобрести оборудование или что-то другое, так как в России не хватало всего. Часто покупки не осуществлялись или не требовали всех денег, которые «эмиссары» привозили с собой, и эти деньги также передавались мне. Я чувствовала себя неловко и пользовалась каждой возможностью обратиться к Ленину за разъяснениями и указаниями. <…> Это мое желание стало еще более настойчивым, после того как я получила от Ленина письмо, в котором дословно говорилось следующее: «Дорогой товарищ Балабанова! Молодец, молодец, молодец [подчеркнуто трижды, как это было принято у Ленина, когда он хотел выделить свои слова], вы наш самый заслуженный сотрудник. Но, прошу вас, не экономьте. Тратьте миллионы и даже десятки миллионов»[384].

Маловероятно, что Анжелика кладет эти деньги в банк и не использует их на цели, которые преследовал Ленин: не сохранилось никаких бухгалтерских отчетов.

Первые бухгалтерские отчеты, касающиеся московского золота, составляет некая товарищ Крунима[385], которая записывает выплаты с конца 1920 года, когда Балабанова уже отстранена. Валерио Рива убежден, что несколько миллионов рублей, доверенных Балабановой, были распространены по всей Европе, начиная с Италии. Но как это было на самом деле, неизвестно. «Балабанова, хотя она всегда гордилась, что отчитывается перед Лениным до последней копейки, не оставила, насколько это известно на сегодняшний день, письменного отчета»[386].

Анжелика отрицает, что играла роль кассира и курьера кремлевского «Золотого тельца». В книгах, написанных спустя много лет после произошедших событий, она рисует себя в ином свете. Она говорит, что была раздосадована, когда ее попросили открыть крупную коммунистическую газету в Копенгагене.

Меня поразил недостаток революционного здравого смысла. Это был период, когда большевиков изображали подстрекателями кровавой революции во всем мире, отчаянно пытающимися добиться или сохранить коммерческие отношения с Западной Европой и дружбу с рабочим классом Европы. Все знали, что во всем Копенгагене найдется всего лишь горстка коммунистов. Что подумают датские рабочие, не говоря уж о правительстве, если вдруг ниоткуда возникнет ежедневная коммунистическая газета, получившая огромные финансовые вложения?[387]

Балабанова считает, что революция не может быть навязана сверху, но в конце концов она сдается. Ленинская логика осталась логикой подпольной борьбы с царизмом, только теперь представители Ленина, разосланные по всему миру чтобы сделать прививки большевистского вируса, обладают огромной силой: у них есть печать и деньги первой пролетарской революции. И Анжелика не понимает, что она свидетель «возникновения той коррупции международного движения, которая стала организованной системой при Коминтерне». Ее «наивный ответ» Ленину, что ей не нужно так много денег, привел к «более поздним разногласиям с вождями русской революции»[388].

Глава пятнадцатая

У Анжелики плохие новости

В течение 1918 года в Стокгольм приходят плохие новости. Балабановой все сильнее хочется вернуться в Россию, но она вынуждена оставаться в Швеции, чтобы сохранить штаб-квартиру Циммервальда, которая по сути является первым и единственным советским посольством за рубежом. Это важное место для всех, кто хочет получать свежие новости о революции, как, например, журналист из чикагской газеты, который предлагает Анжелике гонорар в несколько тысяч долларов в обмен на закулисные сведения. Оттолкнув его к двери, Анжелика грозно кричит: «Убирайся отсюда, жалкий негодяй! Ты думаешь, что сможешь меня подкупить?»

Анжелику со всех сторон осаждают репортеры, и, хорошо зная этот народ, она не доверяет даже тем из них, кто, возможно, считается другом большевиков. Таков, например, американец Джон Рид, один из многих иностранцев, увлеченных «необыкновенным» событием – большевистской революцией. Он приезжает из Москвы с женой Луизой Брайант, ее тоже пригласили; и поскольку у него при себе письмо от комиссара иностранных дел Чичерина, он часто видится с Балабановой. Анжелика думает, что Джон и Луиза – друзья Советской России, от которых Чичерин хочет избавиться. Тот факт, что американский репортер за несколько недель написал книгу о событиях лета – осени 1917 года[389] – не самая лучшая визитная карточка. С точки зрения Анжелики это признак поверхностности и высокомерия со стороны иностранца – претендовать на то, что за столь короткий срок он сумел разобраться в таких непростых событиях.

Но познакомившись с супругами Рид и прочитав книгу Джона, Анжелика меняет свое мнение. Со временем она узнает, что Радек поручил ему организовать в Соединенных Штатах, куда он скоро вернется, большевистское ядро в Социалистической партии (в следующем году раскол в рядах партии приведет к рождению Американской коммунистической партии). Но главное, у него в кармане, помимо крупной суммы денег, лежит открытое письмо Ленина к американским рабочим, которое Анжелика читает с большим интересом: в нем Ульянов защищает Брест-Литовский договор, положивший конец войне, критикует империалистов, не желающих мира, и призывает американских рабочих не верить слухам о преступлениях большевиков: «Английская буржуазия забывает свой 1649 год, французская – свой 1793 год. Террор был законным и легальным, когда он служил интересам буржуазии в их борьбе против феодалов. Но он стал чудовищным и преступным, когда рабочие и крестьянская беднота осмелились использовать его против буржуазии». Ленин признает, что революция имеет другие формы и произошла в другое время, но утверждает, что она неизбежна в Европе и США: «Мы живем, как в осажденной крепости, но помощь извне обязательно придет. Одним словом, мы непобедимы, потому что непобедима мировая пролетарская революция».[390]

Итак, Риду можно доверять. Анжелике достаточно было прочитать первые главы книги «Десять дней, которые потрясли мир» с предисловием Ленина, чтобы понять, что американец постиг глубокий смысл большевистской революции и питает большую любовь к русскому народу. Они становятся близкими друзьями. Именно Риды впервые рассказывают Балабановой о жизни в Америке и вызывают у нее желание познакомиться поближе с этой страной по ту сторону океана, с этим Новым Светом, неизвестным большинству революционеров начала века. Балабанова рассказывает им о своей неспокойной жизни, в которой так много людей, творящих историю. На Джона это оказывает сильное впечатление: «Анжелика, – говорит он ей, – ты не должна уйти из этого мира, не пересказав, не изложив письменно свой опыт, с твоим знанием современной истории и людей, которые ее творят»[391].

Балабанова встречается с Ридом в Кристиансанне, норвежском городке, где американец готовится к отъезду в США. Каждый вечер они проводят вместе. В один из таких вечеров Джон приглашает ее в кино. Это одна из редких минут отдыха для русской революционерки. Они идут смотреть фильм Чарли Чаплина, впервые Анжелика видит Бродягу: «Я получила огромное удовольствие»[392].

Это самый тревожный и трудный период в ее жизни. Злость на Муссолини и поражение Интернационала из-за начала войны отошли на задний план. Ее волнует не прошлое, а то, что происходит в ее России. Но Ленин не дает ей разрешения на возвращение, и теперь, помимо большевистской пропаганды во всем мире, ей приходится заниматься и другим: закупкой сельскохозяйственных машин для советского правительства и поисками человека, который мог бы стать первым послом большевиков за рубежом. Послом становится Вацлав Воровский, очень интеллигентный человек, которого Анжелика хорошо знает. У них складываются очень хорошие отношения. Они могут говорить о литературе и истории больше, чем о политике. Он единственный большевик, с которым ее связывает личная дружба. Вацлав – очень чуткий человек, он может оценить духовное богатство Анжелики: он считает, что она единственная интересуется психологией вождей социализма и коммунизма, а не только политическими вопросами. Этим она вызывает еще больший интерес к себе.

Воровский получает место в штаб-квартире циммервальдского движения, там, где царит Балабанова. В штаб-квартиру часто обращаются женщины, нуждающиеся в помощи. Однажды утром приходит беременная девушка: говорит, что она жена финского офицера, сражавшегося в Красной армии, погибшего в бою. Молодая женщина просит взять ее на работу машинисткой, но Анжелика никому не доверяет. Девушка приходит снова и снова, и в конце концов Анжелика дает ей деньги: то ли чтобы она больше не приходила, то ли из сострадания. А вскоре в Стокгольме происходит сенсационное массовое убийство. Его организовал один казачий офицер, который пригласил на ужин всех представителей новой России, живущих в Стокгольме, в том числе и Балабанову. Она отказалась, так как не любит светских приемов, и тем спасла себе жизнь. На ужине убили всех, кто принял приглашение. За этим последовало много арестов. Вдова, хотевшая получить место машинистки, тоже попадает в руки полиции, выясняется, что она была членом антибольшевистской организации. Она же однажды ночью попытается убить Анжелику: бросит ей в окно огромный камень из дома напротив. Но Анжелики не будет дома, днем раньше она уедет в Москву.

Балабанова покидает Стокгольм в первых числах сентября 1918 года. Она не получила разрешения вернуться, просто изменились обстоятельства: Ленин при смерти. 30 августа социалистка-революционерка Фаня Ефимова-Ройтман, известная как Дора Каплан, произвела три выстрела в «красного царя» во время его встречи с рабочими завода Михельсона. Две пули попали ему в лопатку и шею. Каплан покушалась на жизнь человека, который установил новую диктатуру, распустил Учредительное собрание и принялся устранять революционных социалистов, своих главных конкурентов на политической арене (они пользуются большой популярностью в стране, особенно среди крестьян). Бывшие союзники большевиков используют любые средства для свержения нового режима. Они даже хотят возобновления войны с Германией. Так, 6 июля 1918 года, рассчитывая спровоцировать разрыв отношений с Берлином, двое наемных убийц ворвались в посольство Германии в Москве и убили посла фон Мирбаха.

Эти кровавые события сопровождались рядом беспорядков на местах, спровоцированных меньшевиками и другими оппозиционными партиями. Но еще опаснее кажется реакция Франции и Англии: они поставляют белым вооружение. Россия зажата в тиски. Покушение Каплан на вождя большевиков происходит в тот момент, когда, кажется, революция уходит с исторической сцены, рассеивается как мимолетная туча. Но Ленин делает жестокий ход. Он ставит во главе Красной армии гениального Троцкого и дает свободу действий ВЧК – политической полиции, созданной им, Лениным, в декабре 1917 года. Начинается «Красный террор».

Дора Каплан была казнена 3 сентября, через четыре дня после ареста, без всякого судебного разбирательства, убита несколькими выстрелами в затылок Павлом Дмитриевичем Мальковым, бывшим матросом Балтийского флота, комендантом Кремля. Как может революционное правительство расстреливать тех, кто уверен, что действует в интересах народа? Человеческая жизнь для социалистов неприкосновенна – разве это не отличает их от капиталистов и буржуазии? Анжелика хочет знать, каких людей расстреливают в России. Действительно ли все они «контрреволюционеры» и политические противники, как говорят ее друзья меньшевики и анархисты? Эти вопросы мучают ее. Как секретарь Циммервальда, она решает выяснить этот вопрос и едет за ответом прямо к Ленину. К тому же она беспокоится за здоровье Ильича, которого она успела полюбить и очень ценит.

Перед отъездом она получает письмо от Христиана Раковского, главы Советской Украины, в котором он сообщает, что опечален «ужасной трагедией», постигшей ее семью. Об этой трагедии Раковский говорил в предыдущем письме, которое Анжелика не получила. Только несколько месяцев спустя в Москве она узнала, что случилось с ее братом и его женой.

Однажды я выходила из канцелярии Чичерина очень поздно ночью, город был в полнейшей темноте в этот час, и один солдат Красной армии, стоявший перед зданием, предложил проводить меня до гостиницы. Он был украинцем, и, пока мы шли, он описывал хаос, последовавший за революцией, когда шайки невменяемых мародерствующих солдат, дезертировавших с фронта, предавались буйным пьянкам и террору. Убийство одного из самых состоятельных граждан Чернигова было особенно отвратительным. Пока мародеры грабили его дом, хозяина расстреляли, и тело разрубили на куски. Его жена тоже была ранена солдатами. Несколько дней спустя она умерла, не зная о судьбе своего мужа.

– Я помню, товарищ, – заметил солдат, а я чувствовала, как меня охватывает холодный ужас, – у этого человека была такая же фамилия, как и у вас, – Балабанов[393].

На границе между Финляндией и Россией ее путешествие прерывается: здесь идут сражения между Красной армией и белыми. Она не может ехать дальше. Ей ничего не остается, как вернуться в Стокгольм. В начале октября она предпринимает новую попытку и наконец после более чем годового шведского «изгнания» возвращается в Россию. В Москве ей дают комнату в гостинице «Националь». Эта знаменитая гостиница предназначена для так называемых «ответственных работников»: сотрудников правительства, занимающих исключительно важные посты и отличившихся в борьбе за освобождение русского народа. До революции в гостинице «Националь» останавливались богатые люди, такие как семья Анжелики. Услышав ее фамилию, горничная указывает на сейф в стене и вспоминает, как ее родственники клали туда свои драгоценности. А у Анжелики «нет даже куска хлеба, чтобы спрятать его от мышей»[394].

Бывшая богатая наследница черниговского купца помнит тот великолепный отель, с фантастической кондитерской на первом этаже, полной сладостей, знаменитых на всю Европу. Теперь, возвращаясь в свой номер, она каждый раз смотрит на пустые потускневшие окна, покрытые пылью и паутиной.

Глава шестнадцатая

Ужин у Ленина

В кремлевском коридоре Балабанова беседует с председателем СНК России Свердловым, влиятельным председателем Московского Совета Каменевым и комендантом Мальковым. К ним подходит сотрудник и вручает Малькову записку. Записка от Ленина: получив разрешение у врачей, которые велели ему соблюдать полный покой и запретили свидания, Ильич просит привезти Анжелику в Горки, в загородный дом, где он выздоравливает после покушения. Анжелику уже ждет автомобиль, тот самый, в котором ездила императорская семья. За рулем – бывший шофер царя, который мчится на полной скорости по улицам Москвы, желая оторваться от преследователей.

Приехав в Горки, Анжелика сразу видит Ленина. Он сидит на большом балконе и греется на солнце. Его рука висит на перевязи, один рукав пиджака свисает. Ее охватывает сильное волнение: она нежно обнимает его и тайком вытирает слезы.

Ни до, ни после этого между нами не было минут такой личной близости, но в тот момент нас обоих очень беспокоило то, что ждало нас впереди…[395]

Рядом с Ильичом сидит верная Крупская. Анжелике подумалось: как же она постарела, какая она измученная… С ней Балабанова никогда особенно не дружила. Даже в швейцарской ссылке они виделись только на политических собраниях. Анжелика всегда считала, что Крупская слишком послушна воле мужа, она довольствуется ролью жены и исполнительницы политических директив. Они по-разному смотрели на роль женщины, секс и свободную любовь. Впрочем, Надежда относится ко всему этому так же, как Ильич, который в этих вопросах не более чем «скучный аскет», как он сам охарактеризовал себя в одной долгой беседе с Кларой Цеткин осенью 1920 года[396].

Клара тоже в конце концов всегда соглашается с Лениным, а вот Анжелика – гораздо более «современная», свободомыслящая. Она не разделяет чуть ли не монашескую позицию вождя, критиковавшего немецких социалисток за разговоры на вечерних собраниях: они много говорили о сексуальной свободе и альтернативных формах брака.

Сейчас, – объясняет Ильич Кларе Цеткин, – есть проблемы более насущные, чем маорийские формы брака или кровосмешение в древние времена. Они считают, что их главный долг – просвещать пролетариев на эти темы… Самая популярная работа сейчас – это памфлет одной молодой венской соратницы, посвященный сексуальной проблеме. Как печально! <…> Расширение фрейдистских гипотез кажется «умным», даже научным, но это невежественная простота. Это мода сегодняшнего дня. Я с недоверием отношусь к сексуальным теориям, изложенным в статьях, эссе, памфлетах, которые в конечном счете пышно разрастаются на грязной почве буржуазного общества. <…> Мне кажется, что эти процветающие сексуальные теории, в большинстве своем гипотетические, а часто и необоснованные, возникают из личной потребности оправдать перед буржуазной моралью личные аномалии или проблемы в сексуальной жизни и добиться толерантности[397].

Все, даже сексуальная энергия, по мнению Ленина, должно быть направлено на революцию, которая требует «сосредоточенности». Революция «не может мириться с разнузданным состоянием, свойственным героям и героиням Д’Аннунцио»: «Несдержанность в половой жизни буржуазна, она признак разложения. Пролетариат не нуждается в опьянении, которое оглушало бы его или возбуждало»[398].

Этой безапелляционной позицией Ленин показывает, насколько он далек от западной культуры, в которой тогда появлялись новые идеи, а более передовые левые их воспринимали. Он – человек одного плана, исключительно политического. Во время встречи с Горьким Балабанова получает еще одно доказательство этой ограниченности. Ленин спрашивает ее, читала ли она книгу Барбюса «Огонь». Балабанова кивает, и Владимир Ильич говорит, что его поразила сцена, в которой немец и француз обнимаются и вместе мечтают о том, как они будут жить, когда в мире больше не будет границ и частной собственности. «Вы видите, как повсюду проникают наши идеи?»[399] Из всего того, что описывает Барбюс, Ленина интересует только то, что может вписаться в его политическую стратегию; а ведь он упускает из виду оригинальность книги, которая пользуется большим издательским успехом именно потому, что в ней впервые говорится о «страданиях, конфликтах, душевных и телесных муках, причиняемых войной»[400].

Что это, культурное невежество? По мнению Балабановой, дело не в этом: революционеры ленинского поколения находят ответы на все вопросы в социальном и экономическом ходе событий. Все остальные вопросы – мелкобуржуазные. К тому же правительственные обязанности не оставляют времени ни на что другое. Но в октябрьский день 1918 года им есть о чем поговорить.

Ленин забрасывает Анжелику вопросами о политической ситуации в Европе, о шансах на революцию в Германии. Балабанова искренна, она реально смотрит на вещи, она не верит, что это может произойти. По правде говоря, и Ульянов не особо в это верит, а если и надеется, то держит надежду в себе, ничего не говорит секретарю Циммервальда: самое насущное и осуществимое для него – расширить влияние Москвы на европейское рабочее движение, отобрать его у реформистов и использовать через лояльные и военизированные партии как инструмент давления на буржуазные правительства. Анжелика удивлена тому, что Ульянов придает чрезмерное значение роли революционных фракций в Европе. Только в Италии большинство членов ИСП поддерживают большевиков, а в Германии на максималистских позициях стоит небольшая изолированная спартакистская группа Либкнехта и Люксембург.

Все утро уходит на обсуждение этих вопросов. Ни слова о покушении и Каплан. Когда приезжает машина, чтобы отвезти Анжелику в Москву, Ленин просит ее остаться на ужин. Стоит необычайно мягкая погода. Они обедают на веранде втроем, вместе с крестьянскими детьми и двумя кошками, которых супруги Ульяновы все время гладят. На стол ставят немного хлеба и сыра, маленький кусочек мяса, стакан чая и несколько кусков сахара.

«Этот хлеб мне прислали из Ярославля, этот сахар – от товарищей на Украине. А также мясо. Они хотят, чтобы я ел мясо и пошел на поправку. – Он говорил так, как будто это было чрезмерным требованием ради него[401] в условиях голода, который переживает страна. Анжелика привезла ему сыр, а еще «любимую плитку шоколада»[402] – подарки от шведских товарищей. Ильич хочет, чтобы Балабанова отдала все это товарищам в Москве, но в конце концов принимает подарок: Балабанова обещает ему, что другая половина достанется одной из многочисленных столичных бедных семей.

О Доре Каплан не говорят. Не упоминается и о репрессиях ЧК. Ленин недооценивает состояние своего здоровья. «Как видите, – говорит он, указывая на свою руку, – я еще не могу надеть пиджак, но это пройдет…» Он хочет продолжить разговор о политике. Они долго говорят об Италии, о местности, которую Анжелика сейчас считает наиболее благополучной. Она хочет ненадолго вернуться туда, проехав через Германию и Швейцарию. Это хорошая возможность лучше узнать политическую ситуацию в этих странах и возобновить прямые контакты с пробольшевистскими движениями. Ульянов против: он хочет, чтобы она продолжала руководить Циммервальдским движением из Стокгольма, или, если она больше не хочет оставаться в шведской столице, – из Москвы.

Такова смягченная версия, которую Балабанова излагает в своих мемуарах. Однако скорее всего, Ленин просил ее продолжать финансировать связанные с Москвой западные партии и лично ездить в Швейцарию для передачи денег итальянским максималистам.

Когда они прощаются, Балабанова не может удержаться и спрашивает его о Доре Каплан, о ее судьбе, о смертном приговоре.

У меня сложилось впечатление, что и он тоже испытывает чувство тревоги и ему предстоит разрешить тот же конфликт. Его ответ был довольно уклончивым: «Не знаю, это не мне решать… поговорите об этом с товарищем Каменевым…». Тогда мне показалось, что, давая мне этот совет, он хотел смягчить наказание, чтобы оно не было «жестоким»[403].

Она ошибается. Ленину не свойственна слабость. Казнь этой женщины должна стать примером для всех «контрреволюционеров», сигналом для всех, кто хочет развалить молодую Республику Советов. Балабанова поймет все, когда в 1919 году расстреляют нескольких меньшевиков, и, видя ее разочарование, Владимир Ильич холодно ответит: «Неужели вы не понимаете, что, если мы не расстреляем этих нескольких главарей, мы можем оказаться в ситуации, когда нам потребуется расстрелять десять тысяч рабочих?»

Весь день Крупская не принимает участия в разговорах. Она с невозмутимым выражением лица кивает на все слова мужа. Но как только речь заходит о Каплан, ее лицо неожиданно омрачается. А когда в четыре часа дня Ленин уходит отдохнуть, Надежда, провожая Анжелику до машины, обхватывает ее за шею и разражается слезами: «Революционер, казненный в революционной стране! Как же так, так не должно быть!»[404]

С дачи Ленина Балабанова уезжает, вспоминая слова Ильича. «Красный террор – это неизбежное оружие встающего на ноги класса, у которого есть вооруженный враг; для уничтожения его привилегий он вынужден применять оружие, которое вчерашние правители сами выковали, довели до совершенства, и без стеснения применяли в огромных масштабах»[405]. Враги пролетариата используют все средства, чтобы подавить коммунистическое восстание. Прибегают даже к алкоголизму: революция рискует утонуть в водке и вине. Все винные погреба Москвы и Петрограда разгромлены. Сами солдаты Преображенского полка – революционного оплота, охранявшего подвалы Зимнего дворца, – напиваются допьяна. Ближе к вечеру появляется лозунг: «Выпьем остатки Романовых»[406]. «Водка – такая же политическая сила, как и слово. Помните, что каждый день пьянства приближает врагов к победе и возвращает нас в рабство», – предостерегает Троцкий[407].

Итак, Анжелика смиряется с красным террором. Но со смирением приходит мучительное разочарование. По крайней мере, так она опишет свое душевное состояние позже, когда ее антикоммунизм достигнет высшей точки во время сталинских чисток, уничтожения большевистских лидеров и подписания пакта о ненападении между Германией и Россией. Этакая ретроспектива чувств. Совсем не так она считает в своих «Воспоминаниях» в 1920 году, в пору своей верности коммунистическому режиму. В этих воспоминаниях она полностью оправдывает репрессии, вплоть до порицания «нечестивых и слабоумных», тех, кто не понимает жизненной необходимости для России защищаться от внешних и внутренних напастей.

Те, кто, решая столь важное дело, ослеп от классового дальтонизма, и не понимает, насколько мала разница между войной и гражданской войной во время революции, и что последствия гражданской войны столь же трагичны, эти люди – плохие солдаты революции. Плохие не потому, что они «слишком хороши», как можно было бы упростить подобное отношение. Они плохие солдаты, потому что не умеют дисциплинировать свое сердце, свой разум, свою волю, подчиняя их только одному: осознанию того, чего требует не наш собственный темперамент, а дело, связанное с жизнью или смертью, спасением или гибелью, победой или поражением сотен миллионов человеческих жизней[408].

В «Мемуарах» 1920 года Балабанова совсем другая, нежели в поздних автобиографиях 1930-х годов. Язык ее резкий, порой жестокий («я бы послала… тех интеллигентов, которые не способны на насилие»). Она доходит до того, что говорит, что они более «вредны и отвратительны», чем сторонники «белого террора». Она ненавидит «добрых людей, которые хотят примириться со своей совестью», чистые души, которые:

…утирают слезы бывшей буржуазии и удивляются, что пролетарская Россия забрала из лачуг и чердаков столько детей и поселила их в бывших дворцах, и что она до сих пор не построила современных тюрем для врагов республики и не подумала пока сделать так, чтобы каждый член Чрезвычайной комиссии был юристом или человеком с высочайшим образованием![409]

А если она вынуждена прибегать к средствам и орудию борьбы, к которым она испытывает врожденную ненависть, виноваты в этом классовые враги пролетарской страны. Это достойная месть: яростно подвергнуть побежденного врага наказанию и унижению, используя его же методы борьбы[410].

В книге «Ленин вблизи», написанной в 1950-е годы, когда Анжелика стала ярой антикоммунисткой, большевистские методы вызывают в ее душе «раскаяние». Она пишет о переполненных тюрьмах. «Бутырки» в Москве – все круги ада: на крыше вместо царского флага развевается красный. Голодающие родственники пытаются передать еду тем, кто находится внутри, толкаются, кричат, умоляют, стоя на морозе. Длинные очереди исхудавших людей. Отчаяние и плач. За порядком следят те же тюремщики, что при Николае II, с той же жестокостью они обращаются с людьми. Для Балабановой это зрелище невыносимо. Она обращается к Ленину, говорит, как ужасно видеть, что некоторые порядки старого режима не изменились, и просит направить ее на работу в «Бутырки», чтобы прекратить пытки заключенных, а «нам избежать позора, проклятий и ответственности».

Ленин. «Но вы не выдержали бы и одного дня таких мучений! Ваши нервы…»

Балабанова. «Неважно, товарищ, хотя бы одним проклятием будет меньше, хочу облегчить хотя бы одно страдание, освободить одного невинного…»[411]

Анжелика в роли сестры милосердия действует на нервы новому царю. Ему нужны практичные мужчины и женщины, которые не задаются лишними вопросами. В политике нет места чувствам, а в ленинской – тем более. Лучше бы Балабанова не занималась внутренними вопросами, а продолжила бы свою деятельность за границей. Хорошо бы ей вернуться сначала в Стокгольм, а затем в Швейцарию и распределять там московское золото.

Незадолго до отъезда она узнает, что сестра Анна и брат Сергей, лишенные всего имущества и доведенные до нищеты, переехали с семьями в Одессу. В послереволюционной России царят нищета и страшный голод. С большим трудом можно достать хлеб и мясо. Продукты могут получать лишь новые хозяева страны, но никто из них этим не пользуется. Ленин – первый среди тех, кто следует правилу максимальной экономии. Анжелика считает «оскорблением» совет врача есть побольше, не ограничиваясь положенными пайками.

Мой организм преждевременно состарился, истощился до такой степени, что температура не превышала 35,7–8°. Каждая лекция вызывала у меня мучительную боль, и после нее я ложилась в постель. Лечивший меня врач Виноградов, расстрелянный много лет спустя, устал уговаривать меня достать себе белого хлеба; обычный хлеб, который давали небольшими порциями и не каждый день, был из бобов, и часто в нем было немного соломы.

– Скажите: в уставе вашей партии действительно есть запрет на белый хлеб? – повторял врач, человек абсолютно аполитичный.

Я отмахивалась.

– А разве нужны уставы, чтобы было понятно, что нельзя есть белый хлеб, когда у населения нет даже черного? Вы можете это понять?[412]

Жизнь Балабановой становится аскетичной. Из-за вынужденного голодания у нее ухудшается зрение, но она не идет к окулисту за очками. Она предпочитает одолжить пенсне у товарища, приехавшего из Америки. После выздоровления Ленин встречает ее в Кремле и поражается, увидев любимого товарища, голодного, бледного, с нацепленным на нос пенсне. Анжелика выглядит лет на двадцать старше. Ульянов ругает ее: «Как вам не стыдно, как вы дошли до такого состояния? Посмотрите на меня, я почти ваш ровесник и до сих пор обхожусь без очков. И потом, вы были у окулиста? Вам подобрали очки? Вы ведете себя как неграмотный крестьянин: как вы можете носить непонятно какие очки?»[413]

Балабанова никогда не стоит в очереди перед казенными кухнями, где раздают несколько мисок тошнотворной жижи и куски черного хлеба с соломой. Когда анархист Марио Мантовани зимой по тридцатиградусному морозу приезжает к ней в гостиницу «Националь», он застает ее лежащей на диване, бледной, измученной, замерзшей, еле дышащей. Марио поднимает ей голову и вливает в рот ложку быстро остывающего супа. «Всегда найдется итальянец, чтобы меня спасти!» – тихо говорит Анжелика, открывая глаза.

Глава семнадцатая

Эфемерная революция

Война заканчивается поражением Германии. Кайзер Вильгельм II отрекается от трона, и рейхсканцлером избирается социал-демократ Фридрих Эберт. Неужели наступил долгожданный момент для революции в Германии? В отличие от других большевиков, Анжелика убеждена, что немецкий пролетариат не последует примеру России. Она хорошо знакома с этой страной и ей известно, насколько сильно влияние СДПГ на рабочих и насколько слабо влияние спартакистов. Ленин тоже это знает, он не верит в «сказку» о скорой мировой революции[414]. Однако в его речах как молотом по наковальне постоянно звучит эта тема: она становится панацеей от бед, которые переживает русский народ. Анжелика понимает, что это всего лишь успокоительные слова, продиктованные желанием скрыть от русских людей, что никакой солидарности с другими народами нет.

В Европе заканчивается кровавая бойня, Балабанова уезжает из Москвы: ее путь лежит в Швейцарию. Она своими глазами хочет увидеть, что происходит в двух странах, превратившихся в политический вулкан: в Италии и Германии. Но есть и другое предположение: по заданию Ленина она везет деньги итальянским социалистам. Однако получить въездную визу у швейцарских властей не так-то просто. Ситуация облегчается, когда Москва дает добро на репатриацию нескольких швейцарских граждан. Балабановой выдают дипломатический паспорт: она путешествует под эгидой Российского Красного Креста. В начале ноября она на несколько дней останавливается в Берлине, гостит у первого большевистского посла в Германии, 35-летнего Адольфа Абрамовича Иоффе, вступившего в должность в мае 1918 года. В Берлине на вокзале ее ждет посольская машина. Резиденция Иоффе находится на Унтер-ден-Линден, «великолепной аллее, обсаженной деревьями», в «искусственном оазисе покоя и комфорта»[415]. А вокруг творится нечто ужасное: через несколько дней над императорским дворцом будет поднят белый флаг и вслед за военным поражением случится событие, которое войдет в историю как «ноябрьская революция».

Гнев, страдания и унижения ветеранов войны и немецкого народа облегчают задачу революционерам. На родине Вильгельма II, как и в России Николая II, военное поражение выливается в восстание солдат и матросов.

«Ноябрьская капитуляция, – пишет Франсуа Фюре, – приводит народ к анархии: она как бы повторяет ситуацию в России год назад, ставя на повестку дня революцию, возглавляемую группами крайне левых социалистов». Но события, замечает французский историк, будут развиваться иначе, потому что немецкий Керенский, т. е. социал-демократ Эберт, возглавивший правительство после отречения кайзера, не дает ситуации выйти из-под контроля и пресекает восстание в зародыше. «Но с самого начала на горизонте русской революции маячила германская революция. Предпосылки мятежа возникают во всей Европе: в Венгрии – Белы Куна, в Италии – фабричных советов, даже в победившей Франции, где Советы нашли отклик у профсоюзных и политических ультралевых. Недовольство войной, переросшее в октябрь 1917 года, дало мощный импульс антикапиталистической революции»[416].

Иоффе и Балабанова много говорят об этом политическом моменте, но ни у того, ни у другой нет особых надежд на то, что Германия может последовать примеру большевиков. Молодой посол должен выполнять приказы и претворять в жизнь секретные инструкции, поступающие к нему из Москвы, направленные на поддержание хороших дипломатических отношений с Берлином и в то же время на тайное финансирование и вооружение революционных групп. Иоффе, по словам Балабановой, вынужден вести эту двойную игру, хотя он не согласен с некоторыми директивами и считает их неприменимыми к ситуации в Германии. С трудом верится: Ленин не стал бы отправлять в Германию в качестве своего первого посла большевика, обуреваемого сомнениями.

Еще за обедом они обсуждают статью Ленина, опубликованную 11 октября в «Правде» под заголовком «Пролетарская революция и ренегат Каутский». Это лобовая атака на основателя австромарксизма, друга Энгельса, ориентир левых социалистов, не примкнувших ни к ленинизму, ни к ревизионизму Бернштейна. Владимир Ильич пишет: «В Европе нет революционных партий. Есть партии предателей, таких как партии Шейдемана, Реноделя, Хендерсона, Сиднея и Беатрис Веббс и компании, или подневольных душ, вроде Каутского». Отсутствие революционной партии в Европе – «великое несчастье», «препятствие», которое надо обязательно преодолеть, и единственный способ сделать это, по мнению Ленина, – «во что бы то ни стало разоблачить предателей вроде Каутского».

Поэтому «устранить» нужно самого авторитетного и заслуживающего доверие оппонента, самого прямого наследника Карла Маркса, критиковавшего роспуск российского учредительного собрания, революционера, который боролся против войны и который основал вместе с Гуго Хассе Независимую социалистическую партию. В своем памфлете «Пролетарская революция» Каутский отмечает, что большевистский режим – это новая форма абсолютизма; он отрицает, что по Марксу диктатура пролетариата является формой правления; напоминает его мнение, что в Соединенных Штатах и Англии пролетариат сможет захватить власть мирным и демократическим путем. По словам Ленина «ренегат Бернштейн оказался щенком по сравнению с ренегатом Каутским». Московский «красный отец» бросил ему обвинение в «вероотступничестве», и, когда уже заканчивал свою брошюру о Каутском (начатую вышеупомянутой статьей в «Правде»), в Германии была провозглашена республика рабочих и военных советов.

Он рад и может написать, что «заключение стало излишним», не понимая, что именно его идеологический догматизм и экстремизм российского правительства способствовали провалу германской революции. «Одиннадцать месяцев большевистской диктатуры в России смогли загасить любое стремление к осуществлению революции, какое только было у Социалистической партии Германии и у Каутского. Большевизму нужна была Коммунистическая Германия, но он сделал все, чтобы она стала невозможной»[417].

Балабанова не согласна с обвинениями Ленина в адрес Каутского. Она не собирается считать «ренегатом» и «предателем» человека, преподававшего марксизм в социал-демократической партии Германии. Однако Анжелика уже примкнула к ленинской коалиции и следует ее логике.

В Берлине ей не удается встретиться со своей подругой Розой Люксембург, та сидит в тюрьме за антивоенный протест. Однако она успевает встретиться с группой циммервальдцев из независимой социалистической партии Каутского. Встреча происходит в одной из комнат Рейхстага. Анжелика пытается убедить их последовать примеру большевиков, но у ее собеседников много сомнений. Они хотят знать, что на самом деле происходит в России, спрашивают, правда ли то, что пишут западные газеты о политических репрессиях и расправах над товарищами. А как поведут себя французы и англичане? Поддержат они немецкую революцию или будут сторонними наблюдателями, как в случае с русской революцией? А если в Германию все же войдут армии победителей? Анжелика, оправдывающая «красный террор», не может дать убедительного ответа и уходит с отчетливым ощущением, что эти товарищи определенно выбрали другой путь. Она очень огорчена.

Как только поезд, на котором она едет в Цюрих, переезжает границу, она с удивлением читает в газетах заметку о себе. «Анжелика Балабанова, известная революционерка, едет в Швейцарию из России со ста миллионами франков, чтобы устроить революцию здесь и в Италии». Тут же приводится история с «немецким золотом», которое она якобы получила в 1914 году для финансирования кампании социалистов в пользу нейтралитета. Теперь это золото стало российским.

Она категорически все отрицает, однако «невероятная сплетня» становится предметом шуток ее итальянских товарищей. «Сколько миллионов ты нам сегодня принесла?» – спрашивают ее, когда она появляется в кооперативном ресторане в Цюрихе[418]. Из-за этого случаются и неприятные истории. Например, один мужчина, узнав Балабанову в трамвае, просит у нее в долг семьдесят тысяч франков. Еще ей поступают предложения о покупке домов и гостиницы. Газеты пестрят сплетнями о «подозрительной Анжелике», которая приехала, чтобы устроить в стране конец света и уже занимается подрывной деятельностью в Швейцарии.

Итальянские товарищи защищают ее:

Раньше на революционную и антивоенную пропаганду в Италию рекой лилось немецкое золото. А теперь, когда история с немецким золотом, идущим на революцию, оказалась фальшивкой, вдруг появляется другая: русское золото, золото большевиков. И это русское золото, ровно десять миллионов рублей, это точно подсчитано, перед высылкой из Швейцарии раздавала госпожа Балабанова, и кому? Ясное дело – итальянским социалистам. Это следует из телеграммы одного всем известного великого человека, известного также и в Риме, где даже дети не верят ему ни на грош, который из Стокгольма, где он является специальным посланником все знают кого, пишет и телеграфирует то, что ему велено писать и телеграфировать в различные газеты, весьма патриотические и, как известно, незаинтересованные, такие как Messaggero и Secolo[419].

Это было так глупо и наивно, что я с трудом верила, что все это было инспирировано полицией или что правительство хоть сколько-нибудь поверило в то газетное сообщение. Власти Швейцарии знали меня и знали также, что, если бы большевики захотели спровоцировать в Швейцарии революцию, им не нужно было бы посылать деньги через меня. У советского правительства было постоянное посольство в Берне, и денежные суммы можно было бы перевозить более легким путем с помощью дипломатических или торговых курьеров[420].

Нет никаких доказательств, что Балабанова приехала в Швейцарию с московскими деньгами, но итальянские службы убеждены, что она пытается передать миллионы своим итальянским товарищам, и нет оснований не верить в это, хотя она всегда стремилась создать образ непреклонной особы, далекой от «темных» дел. По пятам Анжелики ступают все тайные агенты и шпионы в Берне и Цюрихе, которые рассказывают о загадочных перемещениях русской революционерки с января 1918 года, когда она вместе с Гриммом якобы «отправилась в подвал Кантональского банка в Берне, где хранятся ящики и сейфы, сдаваемые в аренду населению для хранения ценностей, и пробыла там около двух часов»[421]. В другом «строго конфиденциальном» сообщении от 23 июля говорится об информации, переданной в Швейцарию «неким человеком, занимающим высокое положение в политике одного из новых российских государств, а потому обычно очень хорошо информированным»[422]. Этот господин, имя которого не называется, сообщает, что Ленин передал с Балабановой в Швецию:

…два с половиной миллиона рублей золотом, предназначенных для организации революции в Италии и для разжигания беспорядков в Швейцарии. Означенная сумма должна быть направлена лидерам максималистского движения в Швейцарии через один из скандинавских банков. Как утверждается, дипломатический курьер максималистского правительства Гольцманн получил инструкции относительно использования этих денег.

В октябре, когда Анжелика приезжает в Швейцарию, особые службы всерьез обеспокоены, и их отчеты становятся подробными.

Несомненно, – пишут из штаба военно-морского флота 29 октября, – что готова сумма в 10 миллионов [валюта не уточняется, но вероятно, это франки. – Прим. автора. ] для ввоза в Италию. В связи с этим несколько дней назад было сделано предложение одному богатому итальянскому коммерсанту, имя которого пока нам неизвестно, отправить эту сумму в Италию. Операцию должны провести через банки и под чужим именем. За эту услугу ему предлагалось вознаграждение в размере 100 000 франков; но тот, боясь рисковать, взял неделю на размышление. Затем он должен был передать деньги представителю Советов, пока нам неизвестному, но уже находящемуся в Италии[423].

Коммерсант не соглашается на это рискованное поручение, и революционеры начинают изучать списки курьеров и дипломатических работников, которые могли бы пересечь границу с деньгами без досмотра. На них должны выйти два большевистских адепта, «одного из них будто бы зовут Равинский: особые приметы – длинные волосы». Если и этот путь окажется неудачным, они будут подкупать консульских работников, «нуждающихся в помощи, которые могут дрогнуть, узнав о вознаграждении в 100 тыс. франков». В частности, вероятно, будут рассматриваться швейцарские и ватиканские курьеры.

Они не обошли вниманием даже эмиграционное бюро в Люцерне. Рассматривались и поезда для обмена заключенными. Следует добавить, что большевики также пользуются поддержкой некоторых представителей швейцарской власти, в том числе ряда высокопоставленных чиновников и председателей судов, которые являются социалистами и сторонниками большевиков. Большевики поставили перед собой цель: деньги необходимо перевезти любой ценой в Италию, где должна вспыхнуть революция[424].

Словом, нет никаких сомнений, что Анжелика привезла деньги из Москвы; по крайней мере, если верить информации Центрального бюро расследований. Миллионы, прибывшие в Швейцарию, «уже находятся в обороте в нескольких банках. Эту информацию легко проверить, поскольку в последнее время действительно наблюдается большой приток российских банкнот в различные банки Швейцарии. В том числе в банк Розенберга. Деньги были размещены на пять подставных лиц». С такой же уверенностью можно сказать, что деньги поступили в Италию. Информатор Бернского морского ведомства, некий Кавалер Ростаньо, сообщает Центральному бюро расследований, что «человек, знавший о назначении средств, привезенных Балабановой, уверяет, что они были переданы федерациям железнодорожников, металлургов и печатников. Революционные брошюры вручены всем партийным секретарям и готовы к распространению»[425]. Сто тысяч революционных брошюр отпечатаны в Лугано в типографии С. Вито и ввезены в Италию через границу из Кьяссо неким Паскуале Таборелли и Анджело Неурони: последний – профессиональный контрабандист.

Находясь в Швейцарии, Балабанова работает в тесном контакте со старым знакомым Франческо Мизиано, журналистом из Avvenire dei Lavoratore[426] и организатором Комитета по делам дезертиров и уклонистов от призыва. Одна из задач этого комитета, называющего себя «Без Родины», – сбор средств на поддержку дезертиров в кантонах Цюриха и Берна. По сведениям агентов из Итальянского королевства, Балабанова не испытывает недостатка финансирования. Те же информаторы сообщают: «Мизиано не считают человеком большого ума, но он пользуется доверием Анжелики Балабановой, он ее любовник, и был таковым даже когда она жила в Цюрихе после своего изгнания из Италии». Мизиано женат на Марии Конти, бывшей учительнице начальной школы и «большом друге» русской революционерки.

Подрывной штаб большевиков располагается в Роршахе. Здесь в октябре – ноябре 1918 года проходят тайные встречи, на которых присутствует Балабанова, пожелавшая увидеться со своими дорогими итальянскими товарищами. Службы сообщают: «Балабанова скоро въедет в Италию в мужской одежде по фальшивому паспорту. Поскольку ее рост составляет 1,50 м, на границе отдали распоряжение, чтобы все лица (независимо от национальности), прибывающие в Королевство, имеющие рост около 1,50 м, подвергались особому осмотру, если их личности неизвестны»[427]. Также указываются возможные фамилии в ее поддельном паспорте: Балди или Балаби.

Анжелика уже предвкушает возвращение в Италию. Ей уже чудится аромат любимой страны. Однажды вечером, сумев оторваться от секретных агентов, она погружается в дружескую атмосферу в одной итальянской пекарне. Это редкая возможность отдохнуть, посмеяться и выпить вина, как когда-то, когда она проводила вечера на своей приемной родине во время скитаний по селам и городам. У пекаря есть гитара, он начинает петь «Интернационал», коверкая слова: «Вооружимся и отправляйтесь…» – и все хохочут.

Этот сон заканчивается печально. В восемь утра 8 ноября 1918 года ей звонят из российского посольства в Берне и сообщают, что она выслана из Швейцарии и должна покинуть страну до 13 часов того же дня. И вместе с ней – все сотрудники посольства Советской Республики. На высылке настаивает и итальянское правительство, которое требует арестовать русскую революционерку и выдать римским властям. Ей предъявлен ордер на арест от 25 мая 1915 года от имени Судебного исполнителя города Турина за участие в подстрекательстве к преступлению. Кампания против «большевистских агентов» достигла апогея. Швейцарские города находятся в осадном положении, на улицах полно военных: начинается всеобщая забастовка железнодорожников. Как русские могут уехать из Швейцарии? Правительство организовало автомобильный конвой, который должен выехать из Берна в строжайшей тайне. Надо избежать распространения этой новости: она может еще больше взбудоражить рабочих. Балабанова не успевает забрать личные вещи, которые оставила в Цюрихе.

Уехать без единой книги, без ничего, в страну, отрезанную от мира, где всего не хватает! Приехать в Россию в начале зимы в осенней одежде![428]

Швейцарская полиция обыскивает чемоданы, которые Анжелика оставила в Народном доме в Цюрихе и находит тот мужской костюм, в котором она должна была пересечь вожделенную итальянскую границу.

Наступает день отъезда. У входа в российское посольство кучка людей дожидается, когда выйдут большевики с семьями. Они выходят, среди них и Анжелика, она идет рядом с бледным и больным Берзином, главой дипломатической делегации. Но провожают их вовсе не рабочие, а антикоммунисты, французские офицеры, находящиеся на лечении со своими супругами, и сотрудники французского посольства. Сыплются оскорбления, кто-то плюет им вслед; главным образом достается Балабановой, ее сразу узнают, на нее указывают пальцем, ее окружают. Какая-то женщина пытается ударить ее зонтиком, дети начинают плакать, лошади офицеров пугаются. Анжелика отделяется от группы и выходит к толпе: «Да, это я, Анжелика Балабанова. Чего вы хотите?» Люди окружают ее, она падает и теряет сознание. Когда она приходит в себя, она лежит на скамейке на железнодорожном вокзале с кровоточащей рукой. Она просит солдата купить ей бинты, но офицер приказывает не двигаться и обещает стрелять, если Балабанова попытается уйти. Через несколько минут ее сажают в одну из машин вместе с другими русскими.

Путешествие длится двадцать шесть часов, в двух небольших городах поезд делает остановки, люди встречают военных аплодисментами, благодарят их за «освобождение от большевистских бандитов». Но куда же везут этих «зверей коммунистов»? Им ничего не объясняют. Есть одно действительно опасное направление – Франция: там их могут расстрелять. В конце концов большевиков передают немецким властям, это происходит в день перемирия, когда Германия проиграла войну. Для изгнанников складывается весьма опасная ситуация, а между тем они находятся под арестом и не знают, что происходит в эти дни.

Несколько подразделений морского флота Германии бунтуют, народные ополчения вблизи столицы поднимают восстание; по всей стране формируются советы рабочих и солдат по российскому образцу; Берлин парализован забастовками и митингами. 8 ноября кайзер Вильгельм II отрекается от престола, и империя Гогенцоллернов прекращает существование. В этой взрывоопасной ситуации во главе нового правительства становится правый социал-демократ Фридрих Эберт. Его предшественник, принц Макс фон Баден, разорвал отношения с Россией, а 5 ноября выслал посла Йоффе, обвинив его в нарушении договора о невмешательстве, подписанного в Брест-Литовске. И его тайные дела тоже были раскрыты: он покупал оружие для немецких революционеров и финансировал пропаганду.

Балабанова, которую сначала охраняли швейцарцы, а затем немцы, ничего не знает о «Ноябрьской революции». Только во время стоянки в пути ей становится известно, что война закончилась и Германия стоит на пороге государственного переворота. Однако умеренные социал-демократы очень сильны, а ее друг Либкнехт далеко не Ленин: его никто не поддерживает, на собрании Советов рабочих и солдат, где его прерывают, освистывают и где ему угрожают оружием, он остается в меньшинстве. Несмотря на все это, 9 ноября 1918 года Либкнехт с балкона императорского дворца объявляет о создании Советской Республики. Всего в нескольких сотнях метров оттуда, несколькими часами ранее, социал-демократы Фридрих Эберт и Филипп Шайдеманн, возглавляющие легитимное правительство, тоже сделали заявление. В ту ночь генерал Вильгельм Гронер звонит Эберту и предлагает «вооруженную помощь» для подавления коммунистического восстания. На следующий день Эберта избирают президентом Совета народных комиссаров, состоящего в основном из умеренных социал-демократов СДПГ.

Это подтверждает догадки Анжелики: в Германии преобладает реформизм как террористическая реакция против всего, что связано с ленинизмом. И конечно, она не может представить себе, что произойдет через два месяца, в январе 1919 года: Розу Люксембург и Карла Либкнехта убьют сторонники войны при пособничестве социалистического правительства Эберта. Их убьют, а трупы выбросят в Шпре, реку, протекающую через Берлин.

Глава восемнадцатая

Первый секретарь Коммунистического интернационала

На российской границе Балабанова узнает, что подъезжает поезд Иоффе со 186 сотрудниками посольства. Все они высланы из Германии за финансирование коммунистического заговора. Их сажают в один поезд, и они вместе доезжают до Москвы. На дворе зима. Дома не отапливаются, даже тот, что выделили Балабановой, Иоффе и бывшему послу в Швейцарии Берзину. Их поместили в большой, роскошный дом, экспроприированный правительством.

Как только я вошла в него, я сразу смутно ощутила, что мне знакома эта безвкусица. Все в доме мне казалось холодным и унылым как мраморная лестница и дешевая скульптура «под Микеланджело», стоявшая в вестибюле. На следующее утро за завтраком, когда я спросила официанта, кому принадлежал этот дом, его ответ подтвердил мое смутное впечатление. Этот дом принадлежал очень состоятельной семье, в которую, женившись, вошел один из моих братьев. Я решила немедленно уехать из этого дома. Несколько дней спустя я переехала в один из номеров в гостинице «Националь», которые в то время отводились для членов правительства и тех, кто все свое время отдавал работе в Советах[429].

Холод и голод мучили Анжелику. Ей пришлось оставить в Цюрихе свое пальто и шерстяную одежду. Когда Ленин увидел ее почти оледеневшей, он приказал предоставить в ее распоряжение меховой склад. Она выбрала самую простую шубу, но кладовщик упросил ее взять мех потеплее. Голодная и слабая, она подолгу оставалась в постели. Если она находила в себе силы встать, она отправлялась на заводы, убеждать рабочих потерпеть, объясняя, что во всем виноваты капиталисты, которые морят голодом славный русский народ, но скоро рабочим на помощь придет мировая революция.

Однажды ее приглашают выступить перед офицерами Красной армии. В конце митинга она не может встать на ноги из-за спазмов в животе. Два молодых офицера берут ее под руки и несут в столовую. Наконец-то еда. И это, должно быть, очень хорошая еда, ведь солдаты, защищающие революцию, получают самую лучшую пищу. Но на тарелке с темной кашей, которую приносят именитой гостье, образовалась корочка льда.

– Товарищи, я чувствую себя слишком счастливой, слишком взволнованной этим собранием, чтобы есть сейчас, – сказала я.

Когда мы ехали назад в гостиницу, молодой офицер, сопровождавший меня, неожиданно повернулся ко мне и сказал:

– Вы так убедительно говорили о грядущей мировой революции. Мы верим, что она придет. Но будут ли наши руководители с нами, чтобы приветствовать ее, когда она свершится? Некоторые из них уже старые. Другие изнурены работой и голодом.

Я знала, что эта последняя фраза подразумевала меня.

– Почему вы такой пессимист? – спросила я его.

– Революция не заставит себя долго ждать, и появятся новые вожди.

– Вы так долго не сможете: вы слишком много работаете и ничего не едите. Товарищ Балабанова, следите за собой, ешьте. Вы нам нужны. Не оставляйте нас[430].

И в самом деле, она уже не может выдерживать такой ритм. Ей нужна какая-то постоянная работа и возможность отдыхать. Она спрашивает комиссара юстиции, может ли сотрудничать с ним: ей поручают работать в Комиссариате религии. Но надолго она там не остается. Она не самый подходящий человек для решения вопроса о возвращении колоколов, увезенных в Москву во время войны (их забрали у немцев, которые собирались переплавить их в оружие). Но это был интересный опыт, позволивший ей узнать смекалку и глубокий здравый смысл российских крестьян – верные своим религиозным традициям, они приезжают в столицу, чтобы забрать обратно колокола своих церквей под самыми ничтожными предлогами: «У нас в деревне много старух, которые до сих пор занимаются такими вещами…» Или еще: «Мы, конечно, могли бы подождать, но как быть в случае пожара или какой другой нужды? Как поднять тревогу?[431] Однако вскоре она получит в Москве работу более сложную и ответственную.

1919 год стал поворотным в ее личной жизни. С назначением ее секретарем Коммунистического Интернационала, Балабанова получает доступ в некоторые кабинеты Кремля. Именно в некоторые, а не во все, потому что еще есть кабинеты Ленина, Троцкого, Чичерина, Зиновьева и Радека, где разрабатываются международные стратегические планы, о которых Анжелике не сообщают.

В год «военного коммунизма» население доведено до отчаяния, Россия оказалась в полной изоляции, белые наступают со всех сторон. Адмирал Колчак движется из Сибири и доходит до Волги; генерал Деникин занял Орел и идет на Москву; генерал Юденич подходит к Петрограду – он уже в нескольких километрах. Кажется, для большевиков все потеряно. В этом же году в берлинском восстании убиты Люксембург и Либкнехт. Анжелика испытывает невыносимую боль из-за гибели близких друзей, вместе с которыми она пережила самые яркие годы учебы в университете и свой международный «дебют». Казнь спартаковских лидеров свидетельствует о провале революции в Германии, и становится ясно, что Россия осталась в одиночестве, отрезанная от мира «санитарным кордоном». Все границы закрыты. Зарубежные газеты поступают в Москву нерегулярно или не поступают вовсе. Работы Ленина полны жалоб на невозможность получать точную и свежую информацию о том, что происходит в мире[432]. Не удерживает власть даже единственное успешное коммунистическое восстание – восстание Белы Куна, оно капитулирует через 133 дня. Однако большевики обладают сверхчеловеческой решимостью сопротивляться.

Более того, у них есть гений Троцкого. К концу 1919 года Лев Давидович Бронштейн добился своих первых побед. В этот страшный год Ленину нужно было придумать какой-то политический ход, который позволил бы ему выйти из изоляции и показать, что у самого безумного эксперимента, поставленного социалистическим лагерем, все еще есть сторонники. Так родилась идея Коминтерна. В течение многих лет Ленин выступает за отмежевание от Социалистического интернационала и ратует за превращение Циммервальдского движения в коммунистическую политическую организацию. Новый Интернационал, по сути, должен «символизировать победу Октябрьской революции»: «Предложение никому не известной группы эмигрантов в Швейцарии стало к 1919 году настоятельной потребностью дня[433].

Итак, момент настал. Операция проводится, но это блеф чистой воды. На созванной большевиками конференции тридцать делегатов из тридцати четырех не являются представителями своей нации. Это латыши и литовцы, уже состоящие в российской компартии, в основном бывшие военнопленные, живущие в России и не имеющие связи с родными партиями. Два делегата, прибывшие из Норвегии и Швеции, не представляют никаких коммунистических партий по той простой причине, что в этих странах такие партии никогда не создавались. Двое других – австрийский печатник Карл Штейнгардт и спартакист Гуго Эберлейн: первый выступает за немедленное создание Коминтерна, а второй против. По мнению немца, эти тридцать четыре человека, собравшиеся в Кремле, ничего и никого не представляют, у них нет полномочий от их предполагаемых партий. Когда в январе комиссар иностранных дел Чичерин выступал с призывом провести в Москве совещание левых интернационалистов, Люксембург дала Эберлейну точное указание: выступать против создания Коммунистического интернационала, т. к. это преждевременно. «Немецкие коммунисты, слабые и подвергающиеся преследованиям у себя на родине, – пишет английский историк Эдвард Карр, – ясно понимали, что Интернационал, основанный в Москве, при существующих обстоятельствах должен носить исключительно русский характер и иметь русских руководителей: а они хотели бы подождать, пока коммунизм не получит дальнейшего развития в Германии и Западной Европе»[434]. И вот Эберлейн объясняет раздраженному большевистскому руководству, что он в принципе не против создания Коммунистического интернационала, но лучше отдать инициативу в руки съезда. Заседание, на котором в качестве секретаря Циммервальда присутствует Анжелика Балабанова, затягивается, предложение большевиков, кажется, «обречено на провал»[435]. И вдруг дело принимает неожиданный оборот.

И хотя предложение о том, чтобы считать это собрание символом нового Интернационала, провалилось накануне, одно случайное обстоятельство изменило весь его тон и характер. В самый разгар одного из заседаний на сцене появился бывший австрийский печатник [это был Штейнхардт. – Прим. редактора], который перед возвращением на родину провел несколько месяцев в российской тюрьме. Запыхавшийся, возбужденный, демонстрируя все приметы проделанного опасного путешествия, он попросил дать ему слово и получил его. Он сообщил, что только что возвратился из Западной Европы, и во всех странах, в которых он побывал с тех пор, как покинул Россию, капитализм рушится, массы на грани восстания. В Австрии и Германии революция особенно близка. Везде народные массы восхищает и вдохновляет русская революция, и в приближающемся социальном перевороте они рассчитывают на то, что Москва укажет им путь[436].

Это трюк, поставленный Радеком: он привел Штейнхардта, чтобы оживить аудиторию и устранить все сомнения относительно преждевременного и незаконного рождения Коммунистического интернационала. В Кремлевском зале раздаются аплодисменты: Зиновьев предлагает немедленно поставить на голосование устав Коминтерна. Эберляйн протестует и заявляет, что голосует против. Балабанова воздерживается.

Анжелика и Ленин обмениваются записками.

Ленин. «Почему вы не голосуете? У вас столько полномочий от ИСП, вы читаете “Avanti!” и знаете, что происходит в Италии».

Балабанова. «Нет! Моих полномочий недостаточно, чтобы обязывать Итальянскую партию к такому решительному действию».

Ленин. «Ошибаетесь; даже как секретарь Циммервальдского движения вы имеете право голосовать за ИСП, вы должны…»

Балабанова. «Я не могу этого сделать. У меня нет с ними связи… Мы здесь можем решать, здесь победила революция, мы под защитой Красной армии. Но там, в капиталистических странах, положение совсем другое… какое мы имеем право связывать наших товарищей резолюциями, не дав им возможности обсудить их?»[437]

Ленин в который раз понимает, что Анжелика – не тот человек, которого можно переубедить. Она даже отказывается передать руководителю новообразованного Третьего интернационала документы Циммервальдской комиссии. Просьба изложена в письменном виде Лениным, Троцким, Зиновьевым, Раковским (председатель совнаркома Украины) и швейцарским социалистом Платтеном. Но Анжелика непреклонна. Она отвечает, что знает: движению, секретарем которого она является, больше нет смысла продолжать работу, ведь оно было создано, чтобы протестовать против войны. Но это не дает ей права принимать решения от лица тех циммервальдцев, которые не присутствуют на встрече в Москве, и тех, кто не разделяет ленинскую политику и методы. Большевики считают такую позицию абсурдной и надменной, Анжелика слишком формально подходит к делам и слишком привержена букве закона, к тому же руководствуется чувствами, им же нужны циничные, решительные солдаты, готовые на подкуп и убийство, если потребуется.

Как только заканчиваются праздники, посвященные фарсовому рождению Коминтерна, Анжелика решает немедленно вернуться на Украину, куда ее отправили двумя месяцами ранее на должность комиссара по иностранным делам вместе с болгарином Христианом Раковским. В коридоре Кремля она сталкивается с Троцким. Поздоровавшись, она сообщает, что намерена как можно скорее приступить к работе. Командующий Красной армии удивлен: «Вы что, опять хотите уехать? Разве вы не знаете, что вы будете секретарем Интернационала? Это уже обсудили. Пойдемте со мной к Владимиру Ильичу»[438]. Они идут к Ленину, в один из кремлевских залов: он встречает Анжелику очень тепло. Странно, но о ее неповиновении, кажется, забыли. Балабанова и не догадывается, что здесь есть какой-то скрытый смысл. Анжелика – это возможность заполучить в свои руки все, что своей работой заслужил Циммервальд, его престиж, в том числе у некоммунистических партий и движений. Большевикам нужен презентабельный вид. Анжелика в тот момент этого не понимает. Наоборот, она просит не ограничивать ее одной этой ролью, она больше хочет работать на Украине или продолжать пропаганду в массах. Но Ленин не слышит ее доводов: «Партийная дисциплина, товарищ Балабанова, существует и для вас тоже»[439]. Это решение Центрального комитета.

Анжелика подчиняется. Она и так слишком часто восставала против приказов вождя. Вечером 6 марта 1919 года в московском Большом театре празднуют основание Коминтерна. Собираются сотни радостных рабочих: они видят в этом новом Интернационале луч солнца, пробивающийся сквозь черные тучи гражданской войны и голода. Звучат революционные песни, воспоминания о товарищах, погибших за революцию, Балабанова переводит пафосные речи с эмоциональным подъемом. Ее тоже охватывает душевное волнение. Это один из тех моментов, когда она чувствует, что жила не напрасно. Здесь проявился результат стойкости Циммервальдского движения – узы международного братства были обновлены[440].

На следующий день после этого незабываемого вечера вокруг Третьего интернационала начинаются организационные действия. Первые собрания проходят в гостинице «Националь» в комнатах, занимаемых Анжеликой. Затем офис Коминтерна переезжает в здание бывшего немецкого посольства. Появляются секретари, помощники, машинистки, техника, пишущие машинки, личные автомобили. Все это кажется Балабановой чрезмерным, не соответствующим экономическому положению, в котором находится Россия. Она говорит это Ленину, напоминает ему, что для работы ей достаточно иметь две гостиничные комнаты. Ульянов не слушает ее и, пользуясь случаем, сообщает, что у нее будет заместитель, Вацлав Воровский, посол в Швеции, с которым она уже работала в Стокгольме. Это хорошая новость, а плохая заключается в том, что председателем будет Зиновьев, идеальный исполнитель приказов. Как можно поставить во главе организации, целью которой является объединение революционных сил, мастера интриг и клеветы?

Даже в этот момент Балабанова не понимает, каковы тайные цели Ленина. В ней живет настоятельная потребность верить в мудрость и добросовестность кремлевских вождей. Однако Анжелика ясно видит: тот Интернационал, который провозгласили с таким триумфом, ничем не занимается, вся его деятельность ограничивается простыми административными приемами. Это «бюрократическое учреждение». В 1919 году Коминтерн, по сути, не являлся той «мировой революционной партией, которой он стремился стать», а был скорее «малым ядром организации, которую еще предстоит создать»[441]. Это по-прежнему некий тайный комитет, который собирается в одной комнате Кремля и начинает принимать решения и готовить заявления, причем от лица Балабановой. Без ее ведома. Анжелике сообщают об этом постфактум: она находит на своем столе документы, которых никогда не видела, однако подпись под ними ее. Сначала она обвиняет в нечестности одного лишь Зиновьева. Но указания были даны не кем иным, как Лениным: Анжелика ничего не должна знать, она лишь «фасад» для руководства Коминтерна[442]. Она не должна знать, что Радеку в западных странах поручено вербовать для создания коммунистических ячеек всех, кто попадется под руку, даже «отбросы рода человеческого». Первый такой удивительный персонаж отправляется в Италию в 1919 году, зовут его Николай Маркович Любарский, это тридцатидвухлетний украинец, «высокий, худой, с красивой светлой бородкой и манерами молодого дворянина, культурный и элегантный»[443].

Италия, как и Германия, казалось, находится на грани революции: захвачены фабрики и земля, установлен восьмичасовой рабочий день, рабочее движение в Турине сумело создать заводские советы. Классовая борьба обостряется, и максималистские левые ориентируются на русскую революцию как на маяк пролетарского освобождения. Итальянские социалисты созвали в Болонье конгресс, который должен одобрить предложение Серрати: содействовать и следовать «самому благотворному событию истории пролетариата», а именно русской революции. И действовать нужно тоже с «применением насилия для защиты от буржуазного насилия, для завоевания власти»[444]. Именно этой ИСП Любарский должен был привезти деньги, но с условием: они не должны ограничиться формальным присоединением к Третьему Интернационалу. Ленин хочет полного подчинения, даже в названии: ИСП должна называться коммунистической партией и исключить «предателей-социалистов» Турати и его товарищей.

Николай Маркович путешествует под вымышленным именем Карлоса Ферраро и с фальшивым дипломатическим паспортом. Посланник революции, выехавший из Белоруссии, за два месяца добирается до австро-германской границы, а когда таможенники проверяют его чемоданы, они обнаруживают деньги, предназначенные для итальянцев. Надо сказать, молодой украинец уже потратил половину суммы на рестораны и женщин. Так что в Италию он прибывает без единого рубля. Серрати приходится принять его у себя и содержать за свой счет.

Радек и Зиновьев – беспринципные специалисты по использованию самых невероятных людей, и первые настоящие стычки между председателем и «марионеточным» секретарем Интернационала разгораются в тот момент, когда Анжелика понимает, что огромные средства выделяются бывшим военнопленным, которые никогда не были активными членами социалистических партий в своей стране. Двое из них прибыли из Триеста.

Мне достаточно было поговорить с ними несколько минут по-итальянски, чтобы понять, что они ничего не знают ни об итальянском движении, ни даже элементарной социалистической терминологии. Я решила заявить свой протест непосредственно Ленину. <…> Его ответ камнем упал ей на сердце:

«Для развала партии Турати они вполне годятся». <…> Через несколько недель после разговора с Лениным от наших итальянских товарищей стали поступать жалобы на то, что эти два посланца потратили доверенные им деньги в ресторанах и борделях Милана[445].

Балабанова начинает понимать, какие цели преследует Владимир Ильич: разрушить и расколоть социалистические движения, изолировав не угодных ему революционеров. По правде говоря, понять это было нетрудно: она прекрасно видела, как работают ленинцы еще со времен Лондонского съезда 1907 года. Однако теперь Ленин вызывает у Анжелики невероятное восхищение. Он «настоящий лидер» огромной нравственной чистоты, он обладает колоссальной волей к борьбе с человеческим неравенством и непревзойденным политическим интеллектом. Лишь много лет спустя, встав на антикоммунистические позиции, она признает, что Сталин – не отклонение от ленинизма, а его законное продолжение, «чудовищная карикатура на основателя большевизма»[446]. Именно система, созданная Лениным, позволила, чтобы «в таких личностях как Сталин, взросли все заложенные в них зародыши зла, садистские инстинкты и аморальные наклонности»[447].

Анжелика знакомится со Сталиным в марте 1919 года, в те самые дни, что последовали за созданием Интернационала. Балабановой хочется отвлечься, провести вечер во МХАТе. Там идет спектакль «Три сестры» – великая классика, такое нельзя пропустить. Русский театр – единственное связанное с ее страной, по чему она очень скучала. Кроме того, это постановка Станиславского, основателя Московского художественного театра. Единственная проблема: как достать билет. Когда она приходит к театру, надеясь, что у кого-то найдется лишний билетик, ее ждет сюрприз: перед входом она видит Ленина, он тоже пытается купить билет. Два таких серьезных революционера не злоупотребляют своим положением, не выпрашивают привилегий. В театре нет свободных мест. Разочарованные, Анжелика и Владимир Ильич собираются уходить, как вдруг слышат, что их окликает историк и писатель Рязанов. «Вы что, хотите отправить ни с чем товарищей Ленина и Балабанову? Вы разве не можете их где-нибудь посадить? Принесите стулья». Стулья тут же находятся – для Анжелики и вождя Советской Республики в сопровождении человека, которого она принимает за телохранителя или чекиста. Ленин представляет его. Это Сталин. Грузин пожимает ей руку, лукаво улыбается в усы и отходит в сторону. Анжелика не обращает на него никакого внимания, он не вызывает у нее интереса. А вот Ленин ее завораживает: она то и дело бросает взгляд на него, он с большим увлечением смотрит на сцену. Интересно, если бы актеры узнали, что в зале сидит вождь большевиков, это не смутило бы их? В антракте она спрашивает об этом самого Ульянова, но он не видит причин для смущения. Кстати, актеры знают, что он в зале: они даже приглашают его выйти на сцену, но он отказывается. Анжелика воспринимает это как доказательство того, сколько нравственной чистоты в этом застенчивом человеке, сколько достоинства – с тех пор как стал одним из самых влиятельных политиков в мире, он ничуть не изменился.

Чего не скажешь о многих других большевистских лидерах: тот же самый Троцкий, например, как только надевает военную форму, становится тщеславнее.

Казалось, он постоянно смотрит в зеркало истории, чтобы увидеть, какое место, какая слава, какое восхищение уготованы ему. При этом, в отличие от Ленина, он не довольствовался только статистикой или фактами, а говорил, украшал и интерпретировал факты в свойственной ему манере. Кажется, еще мальчишкой он любил выступать, восхищать и удивлять своих одноклассников и учителей тем, что он знал, тем, что отличало его от сверстников[448].

При этом Троцкий – несомненно гений, он единственный, кто действительно достоин стать преемником Ленина. Анжелика считает, что невозможно сравнивать заслуги этих двух людей. Только благодаря их железной решимости удалось установить коммунистический режим, возникший в примитивной и отсталой стране. Однако ее еврейский соратник – надменный, буйный, эгоцентричный интеллектуал, обладающий исключительной харизмой в глазах российского народа. Она наблюдает странную метаморфозу: у Троцкого появилась привычка одеваться в форму, отдавать воинское приветствие, он серьезно относился к церемониям. Ее разбирает смех, когда она видит, как он вскакивает на коня и отдает приказы. И не только он: другие революционеры, которые еще несколько месяцев назад были антимилитаристами, тоже перешли на военное обмундирование.

А Ленин совсем не меняется. У него та же одежда, те же жесты. Он всегда торопливо подходит к трибуне, говорит красноречиво, но сухо, без предисловий, не обращая внимания ни на аплодисменты, ни на свист. Теперь-то ему только аплодируют, а раньше, когда он был малоизвестным лидером небольшой группы, его речи нередко сопровождались свистом. Троцкий, напротив, выходит на трибуну нарочито медленным, «почти торжественным» шагом, слова произносит «твердым и звучным голосом военачальника» – кажется, что слышишь «эхо воинского марша», его «мерный шаг»[449].

Балабанова задумывается о психологических особенностях обоих вождей и задается вопросом, почему Ленин выбрал именно Троцкого, столь не похожего на него, в качестве своего главного соратника. Ответ прост: харизма и политический интеллект Льва Давидовича – именно это нужно большевизму.

Глава девятнадцатая

Кровь Украины

Между Балабановой и Зиновьевым все чаще возникают конфликты, постепенно Анжелика понимает, что она – всего лишь вывеска, которую Кремль использует в своих целях. Анжелика пишет, что считает Зиновьева «самым презренным человеком, с которым она когда-либо встречалась»[450]. После Муссолини, разумеется. В конце 1919 года именно Зиновьев сообщает ей, что она должна переехать на Украину, где находится отделение Международного Коммунистического интернационала. Чтобы подсластить пилюлю, Зиновьев добавляет, что во главе его надо поставить «товарища проверенного, пользующегося непререкаемым авторитетом в заграничном движении. Товарища, известного во всем мире»…

Балабанова. «Меня? А почему меня? Я только что приехала с Украины, и я умоляла оставить меня там. Я только начала работать, а вы меня оттуда вызвали. Почему сейчас вы хотите меня туда отправить?»

Зиновьев. «Вы единственный человек, который может занять такую ответственную должность!»[451]

По замыслу Ленина, Коминтерн должен превратиться в своеобразное поле боя. В Берлине создается секретариат для Западной Европы. Еще два отделения открываются в Амстердаме и Киеве. В последний и направляют Балабанову, назначенную комиссаром по иностранным делам. Она не хочет туда ехать. Анжелика считает открытие этих новых заграничных отделений излишним и расточительным, по ее мнению, это ненужное бюрократическое раздувание Интернационала. Более того, у нее есть подозрение, что Зиновьев хочет от нее избавиться. Она понимает, как важен Ленину этот регион, только когда вождь большевиков разворачивает на столе карту и объясняет ей, какое стратегическое значение имеет Украина. И потом, у Анжелики там будут все полномочия, она сможет работать без бюрократических приказов из Москвы и будет располагать средствами, которые захочет. Анжелика уезжает. Ее утешает только одно: ей больше не придется иметь дело с Зиновьевым, и она сможет работать со своим другом Раковским.

Конец 1919 года. Киев – это огромный лагерь беженцев, людей разных национальностей, стремящихся уехать в свои страны. На Украине, где Анжелика не была с тех пор, как уехала в Брюссель, царит полный хаос: здесь все неспокойно, то и дело происходят набеги расформированных солдат, беглых бандитов. Это один из самых жестоких фронтов, залитый кровью вследствие столкновений революционных и контрреволюционных войск, которые подпитывают Франция и Англия. Генералу Деникину противостоит ослабленная Красная армия с примкнувшими партизанскими отрядами и своеобразной «интернациональной бригадой», состоящей из сторонников большевиков и иностранных авантюристов. Вырезаются целые села, вспыхивают эпидемии тифа, тысячи представителей интеллигенции, бежавших из России, попадают в еще более страшный ад. По ночам Анжелика слышит непрерывные выстрелы: это казни, но ей говорят, что это учения. Сотни семей обращаются за помощью и толпятся в офисе Балабановой – растерянные, голодные, больные люди. Воспоминания о страданиях и трагедиях тех дней останутся с ней до конца жизни.

Кто-то просит укрытия, где могут спать дети, кто-то ищет мужа, кто-то – родственника, кто-то – друга, попавшего в тюрьмы Чека, трудовые лагеря или просто пропавшего без вести. Анжелика в ужасе, она не знает, что делать. Она составляет длинные списки людей, которых надо найти в тюрьмах, использует имеющиеся в ее распоряжении средства, чтобы накормить как можно больше семей, но ее усилия – капля в океане горя. Каждый день она спрашивает себя: а действительно ли нужно было идти на такие меры? Но времени на размышления у нее почти нет. Слишком много дел, ей, например, приходится убеждать молодых людей вступить в ряды Красной армии. Многие из этих молодых людей живут в Одессе, со своими семьями, готовые бежать в Турцию, если большевики захватят всю Украину. Здесь же находятся ее родственники: ее сестра Анна и один из братьев. Она не получала известий о них с 1917 года. Она не хотела знать, что с ними стало после коммунистических экспроприаций. В Москве, после возвращения из Стокгольма в 1918 году, она узнала о судьбе брата, оставшегося в Чернигове: мародерствующие солдаты, дезертировавшие с фронта, расстреляли его, а тело разрубили на куски. Жена его была ранена. Несколько дней спустя она умерла[452]. Об Анне, Сергее и племянниках она не узнавала сознательно, чтобы не доставлять себе мучительную боль, не видеть, как они голодают, и не желая получать обвинений в том, что она использует свое положение для помощи родным. Поэтому, когда Ленин звонит ей по телефону и просит поехать в Одессу, Анжелика содрогнулась.

Одесса казалась лишь призраком того прекрасного приморского города, который она помнила. В приемной Анжелики всегда много посетителей, желающих поговорить с ней. Однажды вечером на совещании один молодой коммунист говорит ей, что в коридоре ее ждет какая-то женщина.

Мое сердце почти перестало биться, когда я гадала, кто это. И все же, когда я вошла в небольшую комнатку за сценой, я не узнала свою сестру. Старая, дрожащая женщина, которая стояла там, была одета как нищенка, а ее голову покрывал большой платок. Пока она не заговорила, я едва могла поверить, что это Анна. Минуту мы молча смотрели друг на друга, и, после того как я сделала этому молодому коммунисту знак оставить нас одних, она начала быстро говорить тихим, прерывающимся голосом[453].

Анна слышала, что Анжелика находится в городе, но она ни за что не пошла бы к ней, если бы не узнала, что одна из задач сестры-большевички – мобилизация молодых людей в Красную армию. Со слезами на глазах Анна говорит, что готова терпеть голод и всевозможные лишения, только бы ее сына не мобилизовали. Она просит Анжелику спасти племянника. Из зала раздаются нетерпеливые крики: товарища Балабанову зовут на сцену. Анжелика не знает, что делать. Она просит старшую сестру прийти к ней на следующий день, Анна появляется в шесть утра, дрожащая, вся в слезах. И так она ходит каждый день, рассказывая о жизни своей семьи, вынужденной ютиться в одной комнате, без света и отопления. Однажды Анжелика отправляется в гости к родственникам. Зять, он же двоюродный брат, который тоже носит фамилию Балабанов, – сломлен морально и физически. Племянница, выросшая в роскоши, люто ненавидит большевиков. Племянник, который младше Анжелики всего на пять лет, сделал неплохую карьеру, тетя-коммунистка с одобрением слушает его историю. Он вынужден был оставить научную работу и совсем не интересовался политикой. Однако во время войны он стал секретарем министра финансов. За эту должность после Октябрьской революции его арестовали и при очной ставке на вопрос, не состоит ли он в родстве с Анжеликой Балабановой, молодой ученый ответил отрицательно. Он не хотел никаких знаков уважения. В словах племянника нет и следа упрека, он не ждет сочувствия: он ведет себя с достоинством и не приемлет коммунизм, который, по его мнению, разрушил Россию. Он просит не о спасении, а о возможности продолжать работу за рубежом.

Анжелика качает головой, обводит всех взглядом и говорит: «Как я могу призывать крестьянских и рабочих матерей посылать своих сыновей на смерть ради спасения революции, а потом просить за своего племянника?» Год спустя она услышала, что ее родственникам удалось бежать в Турцию. Несколькими годами позже Балабанова встретится с племянником в Париже и узнает, что ее сестра и зять умерли от голода в Константинополе[454].

В украинскую «мясорубку» ЧК вербует одного лжебразильского посла, некоего графа Пирро, он как магнит притягивает всех желающих вырваться из этого ада. Получить выездную визу не так-то просто, нужно заплатить немалую сумму. Анжелика старается помочь уехать многим людям. Она протягивает руку помощи любому, но особое внимание уделяет итальянцам. Однако визы подписывает не она, а председатель Народных комиссаров, ее друг Раковский, с которым она общается на французском языке. Однажды она просит его подписать разрешение для группы «итальянских пролетариев». «Pour vous, – замечает Раковский, – tous les italiens sont proletaires»[455]. В другой раз упрашивает его разрешить оказать материальную помощь другим итальянцам. «Mais, Angelica, vous ruinez la Russie avec vos secours aux Italiens»[456].

Но чего Анжелика не знает, так это того, что ее друг прикрывает все грязные операции чекиста Лациса, и прежде всего дела Пирро. Этот лжепосол Бразилии на Украине, утверждая, что он ярый противник большевиков, выдает бразильские паспорта направо и налево. В его кабинеты стекаются тысячи людей, страстно желающих уехать. Но это ловушка: списки фамилий передаются в политическую полицию, которая начинает облавы. Многих отправляют в концлагеря, других расстреливают. Анжелика, ничего не понимая, просит у Лациса объяснений: почему Пирро не арестован? Она не получает убедительного ответа: «Мы о нем позаботимся…» Вернувшись в Москву, Балабанова напрямую обращается к Дзержинскому, и тот сообщает ей, что Пирро на самом деле – агент секретных служб: его используют, чтобы выяснить, кто хочет бежать или готов перейти на сторону врага. Сильно возмутившись такой жестокостью, испытывая отвращение к подобным методам, она вновь обращается к Ленину. Она старается сохранять спокойствие перед Владимиром Ильичом. Он смотрит на нее с состраданием.

– Товарищ Анжелика, – сказал он, – неужели вас жизнь ничему не научила?

В его тоне не было и намека на превосходство или упрек. Он говорил как отец с ребенком, у которого недостает некоторых качеств, чтобы добиться успеха, нет понимания того, что жизнь навязывает компромиссы и необходимость приспосабливаться – в данном случае это условия и методы, унаследованные от прежней власти. Он был осмотрительным и не пытался убедить меня, что я ошибаюсь, и после беседы с ним я ушла в состоянии глубокой подавленности. Для меня были неприемлемы эти методы не только потому, что я считала их недостойными социалистической власти, но и потому, что я знала: они со временем развратят тех, кто их использует[457].

И еще:

Это было для меня откровением, я и по сей день причисляю его к самым страшным в моей жизни. Класс, призванный возвысить и преобразовать общество, прибегал к тем же отвратительным средствам, которые использовал режим, с которым он боролся. Казалось, какой-то заклятый враг ослепил Ленина именно в том, что требовало от него величайшей проницательности. В самом деле, он не видел или не хотел видеть, что, прибегая к незаконным средствам, он тем самым сокращает число творцов, способных принести человечеству обновление, которое требует прежде всего чистоты намерений и абсолютной честности[458].

У Анжелики появляются первые сомнения, но она подавляет их: нужно сомкнуть ряды, чтобы противостоять нападкам внутренних и внешних врагов революции. Она никому не рассказывает о своих разногласиях с российским руководством, не говорит о дурноте, которую испытывает, наблюдая метаморфозу, происходящую с революционерами и новыми тюремщиками, худшими, чем царские. В статье, написанной для газеты Avanti! она сочиняет несколько лицемерных заявлений. По ее заметкам видно, что она не имеет представления о том, что происходит в России: «Чудо великой перестройки старой и дряхлой системы, которую могут возродить только новые свежие силы». Она напоминает о бойкоте России и «вере в человеческие силы и божественную силу Идеала». Последствия войны ощущаются в России меньше, чем в других странах: «При любом другом режиме эти последствия привели бы к уничтожению классов, менее способных к сопротивлению, здесь же они поддерживаются и разделяются справедливым образом». Своих итальянских товарищей она убеждает не верить лжи, которую рассказывают о преступлениях красного террора:

Когда вам говорят, что мы живем в ужасных условиях, имейте в виду, что никогда еще не было так мало убийств, а что касается террора, достаточно сравнить его с несколькими днями боев в Германии и в других местах, чтобы понять, что здесь это была менее жестокая битва. Вы знаете, насколько мое естество восстает против насилия: поверите ли вы мне, когда я скажу, что белый террор в тысячу раз более жесток и коварен и что все басни, которые вы слышите о красном терроре, – это выдумки. Какая наглость выдавать за терроризм то, что является законной самообороной[459].

Она превозносит «дух радостного самопожертвования» рабочих, уходящих с заводов на фронт. Она объясняет различие между войной и гражданской войной («нашей войной»). Завершает статью интернационалистская риторика:

Народ и его вожди знают, что рабочие других стран не допустят, чтобы русская революция захлебнулась в крови, как и германская революция, которая, несмотря на неимоверные трудности, движется к победе[460].

Уже в момент написания этих слов Анжелика понимает, что они не соответствуют действительности. Многие факты, с которыми она сталкивается на собственном опыте, не могут не открыть ей глаза. Она терпит, она оправдывается, она страдает. Она надеется, что после гражданской войны и Октябрьской революции установится режим на демократической основе и он устранит методы, недостойные социалистов. Но когда чрезвычайная ситуация заканчивается, ничего не меняется. В большевистскую мясорубку попадают ее любимые итальянские товарищи, которым она лицемерно пишет, что в России «каждое упоминание о них вызывает энтузиазм».

Хотя нам не хватает известий о вас, я не сомневаюсь не только в вашей преданности делу русской революции, но и в вашей политической проницательности. Вы поняли, что речь идет о выборе не между большевизмом и другой социалистической фракцией, а между отстаиванием пролетарского права и прямой защитой буржуазных привилегий. Выхода нет и быть не может. Тот, кто этого не видит, становится пособником реакции, предает, может быть невольно, пролетарское дело и спасает капиталистическую систему в самый решающий момент. <…> Коммунизм проистекает из той же империалистической вакханалии, и честного революционера, не понимающего этого, можно только пожалеть. Мы рассчитываем на итальянских социалистов как на самых решительных основателей Третьего интернационала[461].

Глава двадцатая

Итальянцы в Москве

В начале 1920 года большевики теряют Украину. Красная армия разгромлена, большевики оставили Киев. Балабанова возвращается в Москву и обнаруживает, что ее кабинет занят бывшим послом в Швейцарии. Она знала, что Берзин займет ее место временно, для выполнения чисто технических, формальных задач. Так ей сказал сладким голосом Зиновьев, и Анжелика не стала возражать, хотя считала Берзина неприятным и тщеславным. И вот, вернувшись в Москву, она понимает, что ее заместитель и не думает покидать свой пост. Правда, Балабанова уже не слишком стремится заниматься своей работой. Тем более вместе с Зиновьевым.

Она очень ослабла, устала, недоедает. Партия предлагает ей отдохнуть в санатории. Она отказывается. Она считает это привилегией. Тогда секретарь партии Крестинский предлагает ей «особенную» поездку в Туркестан. Анжелика очень удивлена. Сначала ее хотят отправить в санаторий, а теперь ей предлагают изнурительную поездку: полгода ездить на поезде, в краю, где так много болезней и такое «примитивное» население. К тому же она не знает местный язык. Но именно там, на далеких окраинах империи, возникла острая необходимость заявить о приходе новой революционной власти.

Анжелика соглашается сесть в специальный революционный поезд, украшенный лозунгами и картинками, с библиотекой, радиотелеграфом и всевозможными агитационными материалами. Она должна будет произносить политические речи, а остальные участники – рассказывать о новых санитарных и гигиенических мерах, о сельском хозяйстве и налаживать работу местных отделений. Ясно, что к организации поездки приложил руку Зиновьев: он хочет удалить Балабанову из Москвы к приезду английской лейбористской делегации и, главное, итальянской делегации во главе с Серрати. Эти два представительства приедут, чтобы удостовериться в реальной экономической и политической ситуации в «новой России». Это расследование на месте, цель которого понять, правда ли все то, что пишут и говорят о преступлениях красного террора. Кроме того, делегаты хотят поближе познакомиться с «тайной, окутавшей политику последнего Коминтерна»[462].

Когда Анжелика узнает дату приезда итальянской делегации, она понимает, что, предложив ей поездку в Туркестан, ее «выпроводили» из Москвы. Но как же она может отказаться от встречи с дорогими товарищами итальянцами? Кто, если не она, сможет все объяснить им на их языке? Она решает остаться, отказывается выполнять приказ Центрального комитета партии. В конце концов, ее работа зависит от исполнительного органа Коммунистического интернационала, и именно к нему она обращается, делая вид, что ей неизвестно, что всё управляется из потайных покоев Кремля. Она хочет бросить вызов Зиновьеву. На заседании Коминтерна она просит его объяснить, почему ее попросили покинуть Москву именно в то время, когда планируется приезд английских и итальянских товарищей. Пока что она является секретарем Коминтерна, не так ли? Берзин смотрит на нее с удивлением; сотрудники и соратники ошарашены; представители фальшивых иностранных партий недоумевают, как она смеет так говорить с высокопоставленным руководителем Советской Республики.

Мое заявление прозвучало так неожиданно и вызвало такой испуг, как будто на собрании престарелых высохших дипломатов, безропотно подчиняющихся власти, когда все решается верхушкой иерархии, вдруг прозвучал голос, неожиданно выразивший собственное мнение.

Зиновьев позеленел. Я еще не успела закончить свой вопрос, как он уже строчил записки своим сподвижникам, сидящим справа и слева, распределяя, как обычно, роли: один должен был взять слово и сказать, что вопрос не стоит на повестке дня, другой – попросить закрыть его и т. д.[463]

Наконец берет слово Зиновьев. Голос у него высокий, губы тонкие. Он говорит, что это решение ЦК, для которого Восток имеет большое значение. Балабанова возражает, что иностранные социалисты не поймут ее отсутствия.

Зиновьев уже не был ни зеленым, ни желтым – его лицо стало трупного цвета. Губы его дрожали. Его сторонники смотрели на него растерянно.

– Мы поговорим об этом на другом заседании.

– Когда?

– Сегодня вечером… завтра…[464]

В этот момент Анжелике звонят из Кронштадта: председатель местного совета приглашает ее на следующий день выступить на демонстрации. Она не хочет ехать, ей нужно прояснить ситуацию с коварным Зиновьевым. Но тот уверяет ее, что ее вопрос будет обсуждаться после обеда, не раньше пяти часов. У нее достаточно времени, чтобы вернуться в Петроград. В день ее выступления в Кронштадте идет снег и на море неспокойно. Анжелика собирается на пароход, но, прибыв в порт, понимает, что ей придется остаться в Кронштадте. Она звонит своим товарищам и говорит, что остается на ночь. В Петроград она возвращается во второй половине дня и, направляясь в кабинет Зиновьева, сталкивается с несколькими членами руководства, выходящими от него. Заседание только что закончилось: оказывается, товарищ председатель Коминтерна изменил свое расписание. Анжелика вне себя от ярости, превращается в разъяренную тигрицу. Она сталкивается с Зиновьевым лицом к лицу, но он на этот раз ангельски спокоен.

Зиновьев. «Исполком решил, что вы должны подчиниться требованию ЦК: вы должны ехать в Туркестан».

Балабанова. «Я не поеду».

Зиновьев. «Партийная дисциплина…»

Балабанова. «Что такое партийная дисциплина, я знаю, и я ее не нарушу, но вы, товарищ Зиновьев, пожалеете о том, что вы сегодня сделали».[465]

Зиновьев не боится гнева Анжелики: он пользуется полным доверием Ленина, а ее судьба решена. Теперь все ясно: от нее хотят избавиться, потому что она слишком много знает и слишком часто выражает несогласие. Это говорил ей Джон Рид, а она никак не могла в это поверить.

Нервная система Балабановой уже на пределе. Она не выдерживает, когда ей сообщают, что она уволена, хотя и формально, из секретариата Коминтерна за нарушение субординации. Зиновьев даже не удосуживается сообщить ей об этом решении. «Я думал, Троцкий тебе сказал…», – отвечает он, когда Анжелика требует объяснений. Все революционеры, и прежде всего Ленин, глубоко разочаровывают ее. Она жертвовала своей жизнью, оправдывала разорение и смерть своих родных, а теперь, когда утопия становится реальностью, проклятие матери вновь является перед ней как шекспировский призрак.

Она впадает в депрессию, которая вскоре перерастает в тяжелый нервный срыв. В течение многих недель она не выходит из своего номера в гостинице «Националь», не принимая посланных от Зиновьева и Троцкого. В конце концов Ленин приходит ей на помощь: он поручает ей принимать и сопровождать иностранные делегации. Анжелика выходит из своего болезненного состояния, но начинает думать о том, что в этой России для нее больше нет места.

Пока Анжелика ждет итальянцев, она знакомится с девушкой, которая станет ее лучшей подругой. Когда Джон Рид сообщает ей, что с ней хотят встретиться два известных американских анархиста, Балабанова не проявляет особого энтузиазма: у нее нет желания заводить новые знакомства. Кроме того, она не выносит крайнего критицизма анархистов, которым никогда ничего не кажется правильным. Но Рид развеивает ее предубеждения, рассказывая историю Эммы и Александра, ярых антимилитаристов, попавших в тюрьму за протест против войны и высланных из США в декабре 1919 года. У Александра Беркмана солидная революционная биография. В конце XIX века он был приговорен к двадцати двум годам тюремного заключения за покушение на крупного питтсбургского предпринимателя, который создал отряды для расправы над рабочими и жестоко подавил забастовки в своей компании. Эмма Гольдман не настоящая американка. Она, как и Анжелика, происходит из еврейской семьи. Она родилась в Литве в 1879 году, в русско-немецкой провинции Курляндии, где ее отец работал на царское правительство. До тринадцати лет она училась в Пруссии, в Кенигсберге, городе Иммануила Канта; затем вместе с родителями переехала в Петербург. Здесь ее увлек вихрь нигилизма и анархизма, и в семнадцать лет она решила стать независимой от семьи: поступила работать на фабрику. Она активно участвовала в самых радикальных группах российской столицы, а до того, как попала в Сибирь, она поехала вслед за старшей сестрой Еленой в США. Балабанова соглашается встретиться с ними.

В начале февраля оба анархиста приезжают из Петербурга в Москву. Они приходят навестить больную и измученную Анжелику. Уже при первой встрече в гостинице «Националь» между женщинами возникает сильная симпатия. Балабановой нравится сила духа Эммы, природное, а не только интеллектуальное, стремление к свободе и справедливости. Именно этот инстинкт дал ей понять, что в России не все в порядке. Гольдман видит, в каких условиях находится осажденная и изолированная страна; она уверяет, что не будет протестовать или рассказывать миру о том, что видела и слышала: это было бы «недостойным поведением». Но разве можно терпеть, когда первая рабочая республика расправляется с честными революционерами и отправляет в тюрьмы анархистов? В ее словах столько отчаяния, что неожиданно она начинает рыдать. Анжелике тоже хочется плакать, но она старается взять себя в руки, объяснить «трагическую необходимость» революции, произошедшей в отсталой стране.

Балабанова понимает, что ее слова звучат фальшиво, что она все еще возлагает большие надежды на будущее. В конце разговора Эмма спрашивает, можно ли ей встретиться с Лениным. Обычно Анжелика с неохотой отвечает на подобную просьбу, но для этих своих гостей она делает исключение. Она пишет письмо Ульянову, вложив туда антивоенные брошюры, которые написали Гольдман и Беркман. Владимир Ильич сразу соглашается на встречу, и на следующей неделе Анжелика, Эмма и Александр являются в Кремль, где их вводят в кабинет коммунистического вождя.

Он проницательно смотрел на нас своими слегка раскосыми глазами. Обстановка, казалось, вполне соответствовала человеку, известному своей строгостью и практичностью. Все вокруг отличалось простотой. <…> Не менее удивительной была его манера радоваться всему, что он считал любопытным в себе или в своих посетителях. Особенно если ему удавалось прижать человека к стенке: тогда великий Ленин так хохотал, что все невольно начинали смеяться вместе с ним…[466]

Ленин забросал их вопросами об американском движении. Он не понимал, почему его гости не пытаются вернуться в США и не захотели остаться там, пусть даже сидя в тюрьме; они могли бы продолжать там свою «подстрекательскую работу». Гольдман объясняет, что их главное желание – внести вклад в построение социализма. Пользуясь случаем, она обращается к председателю Народных комиссаров с просьбой. Они с мужем хотят создать союз «Друзья американской свободы» и выпускать газету. Но по выражению лица Ленина Анжелика понимает, что эта идея ему не нравится.

Беседа длится более часа, и когда они уже собираются уходить, Беркман спрашивает об анархистах, сидящих в российских тюрьмах. Большевистский вождь яростно отрицает, что арестованные сидят в тюрьмах за свои взгляды. Они, мол, «вне закона», «террористы». «Анархисты? Что за чушь! Кто вам рассказал эти сказки? У нас в тюрьмах сидят только бандиты и махновцы, а не идеологические анархисты». Эмма отвечает, что даже в капиталистической Америке анархисты делятся на две категории: преступники и философы. Балабанова понимает, что дискуссия приобретает не лучший оборот, особенно когда Эмма спрашивает «красного царя», верит ли он в свободу слова. Его ответ ставит американцев в тупик:

Свобода слова – буржуазный предрассудок, удобный пластырь для лечения социальных проблем. <…> В современных условиях России спорить о свободе означает играть на руку реакции, стремящейся разгромить Россию. Тот, кто этого не понимает, – просто бандит, и его надо держать под замком[467].

Встреча не складывается. Ленин предлагает Гольдман и Беркману работать за границей на Коминтерн. Те отказываются: они хотят остаться в России, но им приходится попрощаться с мыслью о союзе «Друзья американской свободы». Зато перед ними ставится «прозаическая» задача: курировать некоторые здания в Петрограде, которые должны быть переоборудованы под приюты для бедных. Гольдман же мечтает о Музее революции, который создается в Зимнем дворце. Эмма знакомится с директором музея и предлагает сотрудничество. Но ее внимание по-прежнему приковано к анархистам в коммунистических тюрьмах, которые объявляют голодовку и сотнями умирают. Единственный человек, который внял ее мольбам, – Анжелика, которая тяжело переживает некоторые эпизоды, случающиеся в «стране трудящихся». Она пытается обратиться в партию, стучится в двери Ленина и Троцкого, но все ее усилия напрасны. Все отчетливее перед ней является мысль о бесполезности всякой борьбы. Проклятие матери теперь неотступно преследует ее.

В начале мая для подготовки к визиту лейбористской делегации в кабинете министра иностранных дел Чичерина проходит совещание. Присутствуют глава комитета по приему гостей Балабанова и Радек, который сразу начинает выдвигать невероятные предложения: резиденция, где остановятся англичане, должна быть роскошной, а в номерах должны стоять ликеры и вина. Анжелика пытается сказать, что в таком приеме нет необходимости, он только исказит российскую действительность. На самом деле большевики именно этого и хотят: очаровать лейбористов, поселив их в петроградском дворце Нарышкиных, экспроприированном у русской княгини и богато украшенном по этому случаю.

Такие «потемкинские деревни» действуют не на всех. В группе англичан Балабанова замечает необычного и обаятельного джентльмена. Его зовут Бертран Рассел, он профессор Кембриджа и участвует в поездке неофициально. Во время официальных встреч он отрывается от группы и ходит по городу, разговаривая с людьми напрямую. Так ему удается получить истинное представление о революционном блефе[468].

У кембриджского профессора поэтическое видение мира, он не скован никакими рамками. Он превозносит современную психологию, «глубоко проникшую в океан безумия, по которому с риском для жизни проплывает корабль человеческого разума». Профессор утверждает, что климат и секс оказывают большое влияние на поступки человека, а развлечения и душевный покой делают его счастливым. По мнению Рассела, пришедшие к власти большевики не учитывают менталитет пролетариата, а их интересы не совпадают с интересами простых рабочих.

Остальные англичане не нравятся Анжелике. Она считает их снобами, они даже к ней относятся недоверчиво. Вообще ее голова занята только приездом итальянцев. На дворе июнь 1920 года. Делегация большая (семнадцать человек) и шумная, итальянцы постоянно спорят. В состав делегации входят Серрати и Вацирка – от руководства ИСП, Бомбаччи и Грациадеи – от парламентской группы, Д’Арагона, Бьянки и Коломбино – от Всеобщей итальянской конфедерации труда (ВИКТ). Среди участников также анархист Борги, представители социалистов из муниципалитета Милана и секретарь социалистической молодежи Луиджи Полано. Лига красных кооперативов из-за установления торговых отношений между Италией и Россией тоже направляет своих представителей.

25 мая итальянская делегация отправляется с миланского вокзала в коммунистическую Мекку. Премьер-министр Франческо Саверио Нитти предоставляет два вагона: он уверен, что поездка социалистов в страну бедняков и оборванцев станет лучшей антикоммунистической пропагандой. Отвечая в парламенте депутату-либералу Джованни Амендоле, Нитти язвительно заявляет, что от этой поездки представителей рабочих организаций можно только выиграть, поскольку они увидят, что «Россия в результате становления нового режима находится в самом бедственном положении»: это «пойдет на пользу общественному спокойствию в Италии»[469].

Газеты пестрят нелепыми подробностями этой поездки. Предусмотрительные и мудрые итальянцы набили предоставленные правительством вагоны макаронами, ветчиной, томатным соусом, сыром, флягами с кьянти, маслом, сахаром, лекарствами, иголками, мылом и большим количеством свечей. Анжелика думает, что они привезли это для бедного российского населения. Но на самом деле, эту провизию итальянские товарищи привезли с собой, боясь остаться без еды и света в «земле обетованной».

6 июня 1920 года итальянцы приезжают в Петроград. Балабанова взволнована, она рада, что наконец-то может говорить по-итальянски и почувствовать «родной воздух». С улыбкой смотрит она, как они выходят из поезда.

Солнце уже садилось, и тени сумерек окутывали город, но фонари еще не горели. Казалось, красный цвет флагов хочет пробиться сквозь туман и в одиночку осветить улицы и площади, в одиночку встретить и проводить дорогих братьев по домам. Мне казалось, что эта напряженная торжественность, сотканная из страданий и надежд, передалась и гостям, она слышалась в самом ритме их шагов, пока они шли от поезда к автомобилям. Без шума и неуместных жестов, распевая революционные гимны, большая часть толпы последовала за нами к дому, отведенному гостям[470].

И еще:

Я повидала много многолюдных сборищ и массовых манифестаций в России с красивыми знаменами, молодежными и военными парадами, манифестаций как радостных, так и траурных. Но ни одна из них не была столь спонтанной и единодушной, как те, что последовали за их приездом в Петроград[471].

Объятия, слезы радости, военная музыка; солдаты и школьницы в белых шляпках выстроились вдоль дороги. На транспаранте на выходе с вокзала написано по-русски: «Братский привет дорогим гостям». Впереди идет Балабанова, платье до пят, в руках трость с белой рукояткой и наконечником. Рядом с ней Серрати, в очках а-ля Сильвио Пеллико[472], с короткой щетиной на щеках и длинной на подбородке. Немного позади – Зиновьев, по обыкновению мрачный, Радек с лохматыми волосами и аккуратный Бухарин, коммунистический режим представлен на самом высоком уровне.

Эмма Гольдман вспоминает об этом дне совсем по-другому, с бесконечной горечью. Когда Анжелика приходит к ней в Зимний дворец, где она занята подготовкой передвижной выставки в российских провинциях, Эмма замечает, что ее подруга стала совсем другим человеком, «преображенной», восторженной, счастливой. Ее заграничные друзья приносят ей «дыхание, краски и тепло ее любимой Италии», в то время как здесь, в России, в этой холодной и жестокой стране, ее новая лучезарная жизнь оказывается обманом. Однако Анжелика не хочет признаться даже себе, что то, что она считала величайшим событием в истории, оказалось иллюзией, неудачей.

Зная ее, нетрудно было понять, насколько горьки были ее мысли по поводу неудачного и страшного политического опыта, совершенного над Россией. Но ведь сейчас приехали любимые итальянцы![473]

И сейчас это для нее главное. О приезде итальянцев Эмма рассказывает не так, как Анжелика.

На площади Урицкого люди устали от долгого ожидания. Многие стояли здесь уже несколько часов, пока из Таврического дворца не прибыла итальянская делегация. Церемония только-только началась, как одна женщина, бледная и худая, расплакалась, прислонившись к стене. Я стояла недалеко от нее. «Им легко говорить, – стонала женщина, – а мы весь день не могли поесть. Мы получили приказ под страхом лишения хлеба идти сюда прямо с работы. Мы с пяти часов на ногах. Нам не разрешили после работы пойти домой, чтобы поесть немного. Пришлось идти сюда. Семнадцать часов с кусочком хлеба и глотком горячей водой. Знают ли гости хоть что-нибудь о нас?» Речи со сцены продолжались, в десятый раз пели «Интернационал», моряки показывали свои фантастические номера, а клакеры кричали «ура». Я убежала оттуда. Я тоже плакала, хотя глаза мои оставались сухими[474].

Гольдман безжалостна. Она приводит эпизод, который произошел в тот день, когда она пришла навестить Анжелику во дворце Нарышкиных, где жили итальянцы.

Я застала ее в смятении. Княгиня Нарышкина, прежняя хозяйка дворца, пришла просить серебряные иконы, которые принадлежали ее семье. «Только иконы, больше ничего не надо», – умоляла она. Но теперь иконы были государственной собственностью, и Балабанова ничего не могла сделать. «Ты только подумай, – сказала мне Анжелика, – Нарышкина, старая и нищая, стоит на углу и просит милостыню, а я живу в этом дворце. Какая ужасная жизнь! Я не могу, я должна уехать». Но Анжелика была связана партийной дисциплиной, она оставалась во дворце до своего возвращения в Москву. Я знаю: она чувствовала себя не более счастливой, чем изможденная, голодная княгиня, просившая милостыню на углу[475].

Совсем другую версию мы читаем в газете Avanti! от 3 июля 1920 года под заголовком «Восторженный прием в Петрограде итальянских и британских делегатов социализма». Эта статья прислана из Лондона, ее написали, руководствуясь телеграммой, присланной двумя представителями Британской социалистической партии Маклейном и Квелчем. Вот как описывается в ней приезд делегации в Петроград.

На вокзале и вокруг него собрались, наверное, сотни и сотни тысяч людей. Играл оркестр, люди аплодировали; пришли матросы, солдаты и даже пожарные. Это был самый прекрасный момент в нашей жизни. Как только мы сошли с поезда, нас встретили товарищ Анжелика Балабанова и Зиновьев, они приветствовали нас от имени Третьего интернационала. Никогда в жизни мы не видели такой массы, такого восторженного народа. <…> Наши первые впечатления – у людей хорошее настроение и дети выглядят здоровыми. <…> Люди терпеливо переносят все лишения, но везде говорят, что война и блокада доставляют страдания и все ждут, чтобы в британском профсоюзном движении произошли подвижки.

Банкет во Дворце труда: речь Серрати, Д’Арагона, Бомбаччи, Маклейна; оркестр военно-морского флота играет избранные произведения из опер «Тоска» и «Паяцы» в исполнении русских артистов. «Пели народные песни и танцевали русские и итальянские танцы. Затем хор рабочих исполнил “Интернационал”. Мы легли спать в два часа ночи». Большой митинг у дворца Думы, почти тридцать тысяч человек, народ повсюду, речь Зиновьева переводит Балабанова, «которая, – пишут Маклейн и Квелч, – кажется, может говорить на всех языках». Еще митинги, посещения казарм и снова переводит «неутомимый товарищ Анжелика Балабанова».

Из России пишет журналист Вацирка. 21 июля в газете Avanti! публикуют статью, в которой он описывает Анжелику, невысокую, по-прежнему бледную.

Глядя на нас огромными черными добрыми глазами, она пожала всем нам руки, она была тронута и счастлива. Сегодня у нее праздничный день. Ощущая атмосферу дружелюбия и живого сочувствия, которая окружает нас, которая проявляется в вещах и в людях, мы угадываем горячее сердце этой русской женщины, влюбленной в социализм и Италию, как нежная мать может быть влюблена в двух своих детей, между которыми, даже если бы она хотела, она не могла бы выбрать. Она специально приехала из Москвы, чтобы впервые поприветствовать нас на русской земле. Специальным поездом она доехала до финской границы, откуда, как она знала, мы приедем. И теперь она не может найти слов, чтобы рассказать нам о своей радости, она то по-детски заикается, то широко улыбается. Дорогая, добрая, маленькая Анжелика, наша сестра, спутница в вере и борьбе! Здесь я делаю отступление, чтобы удовлетворить твое горячее желание рассказать рабочим, трудящимся женщинам Италии о твоей безграничной любви к ним, о твоем желании вновь их увидеть, пережить вместе с ними героическую борьбу. Твой привет, полный любви, пронесется по землям Италии, дойдет до деревень Романьи и откликнется среди шумных цехов Турина и Милана, среди цветущих деревень Ривьеры и на водах лагуны. И все они передадут братский привет пламенному пропагандисту, сплаву страсти и ума, который еще до того, как буря войны опустошила мир, символизировал ту глубокую любовь, которая связывала итальянский социализм с Россией, боровшейся за свою свободу[476].

Вацирка описывает аристократический особняк, в котором они разместились:

…обставленный с роскошью: ковры, зеркала, все на своих местах. Они дали нам прекрасные комнаты, очень светлые. Мы со стыдом думаем о наших мерах предосторожности в вопросе гигиены. О наших упаковках с инсектицидным порошком, который мы привезли, об одеялах, даже простынях, и о нескольких герметичных костюмах, которыми глава Консорциума потребителей города Милана снабдил каждого члена миссии. Мы живем в абсолютной чистоте, все кругом прибрано, хорошо продумано. И это кажется нам самым невероятным в поездке[477].

Вот как Балабанова располагает гостей во дворце Нарышкиных: максималисты на первом этаже, реформисты – на втором. Но Серрати не устраивает такое разделение. Он объясняет соратнице, что итальянцы приехали не для того, чтобы представлять ИСП и ее фракции: это нейтральная, аполитичная делегация, цель которой – наблюдать и высказывать объективное мнение. Однако у большевиков другие планы в отношении итальянских социалистов. Через три дня после их приезда Зиновьев просит Балабанову вызвать к себе максималистов Серрати, Бомбаччи и Вацирку. Анжелике кажется нормальной отдельная встреча с крылом партии, наиболее близким к ленинским позициям. Серрати же так не думает, однако редактор Avanti! не знает, что Ленин уже созвал второй съезд Коммунистического интернационала и хочет воспользоваться присутствием итальянских максималистов для раскола ИСП.

По пути из Петрограда в Москву Зиновьев приказывает прицепить свой вагон к вагонам «дорогих гостей» и вызывает итальянцев, чтобы спросить, как они относятся к съезду Интернационала. Съезду? Какому съезду? Серрати смотрит на Анжелику, та пожимает плечами: ей об этом ничего не известно. Редактор Avanti! поворачивается к Зиновьеву и напоминает, что он прибыл в Россию по другому поводу и не получал никаких полномочий от руководства ИСП на обсуждение и принятие каких бы то ни было серьезных решений. Зиновьев надеется, что Анжелика поможет ему убедить итальянцев, но здесь она полностью согласна с Серрати. Единственная возможность решить эту проблему – телеграфировать в Милан и просить руководство партии выдать ему полномочия. Так они и поступают. Однако Серрати сразу предупреждает: он никогда не отдаст свой голос за роспуск ИСП.

И вот они прибывают в Москву, их торжественно принимает в Кремле Ленин, а Анжелика организовывает для них трехнедельное путешествие по Волге. Но Бомбаччи и Грациадеи остаются в столице.

Выбор пал именно на этих двоих делегатов, потому что они были слабы и тщеславны и не способны устоять перед лестью и похвалой. Их принимали, им льстили в Кремле, бывшей резиденции русского царя, в такой обстановке, которая говорила о власти и деньгах![478]

Анжелика знает Бомбаччи и его слабости. Она считает его «сентиментальным и наивным человеком», «дешевое тщеславие» которого стимулировал оказанный ему прием[479]. И правда, Николу «почтили более всех»: он был принят Лениным. Большевики «прекрасно осведомлены о соперничестве Серрати и Бомбаччи» и поэтому решили использовать последнего для осуществления своего замысла[480].

Полная подозрений и дурных предчувствий, Анжелика уезжает вместе с остальными членами группы. Волга оказывает на нее благотворное действие. Это редкий случай, когда она может отдохнуть, ослабить свою политическую и революционную одержимость и предаться поэтическому настроению.

Волга, которую русский народ, а за ним следом и поэты, называли «матерью», матерью своей души, Волга, казалось, хотела оправдать это название даже перед нами, непокорными детьми и приемными (русских в группе было очень мало). Она была такой по-матерински доброй и величественной, торжественной и близкой, такой нежной и одновременно суровой, с ее ласковыми объятиями! В ее материнском лоне мы отдыхали целыми неделями, мы, которые годами не имели ни дня, ни вечера отдыха, мы, чьи мысли беспокойно блуждали в человеческом познании, решая самые трудные и смелые задачи, усложняя их, создавая новые, еще более трудные. Казалось, что в скитальческой жизни появилась передышка, предоставленная нашему беспокойному мышлению. <…>

Кроме агитационных выступлений, у нас были и другие обязанности, а еще мы посещали институты и мастерские, были на приемах и т. д. Но Волга, такая спокойная, с ее тихими, такими красивыми ночами; движение волн так совпадало с движением парохода, а ритм воды с ритмом наших сердец, что усталость исчезала, мелкие заботы и страдания тонули в воде; спокойное, уверенное, ритмическое движение парохода предвосхищало в нашем жаждущем сознании, в наших мыслях путь человечества, наше движение к выбранной цели. Казалось, бури стихли[481].

Однако настоящая буря еще впереди. В Москве все готово к съезду Коммунистического интернационала. От Италии выдвинуты три делегата: Серрати, Бомбаччи и Грациадеи. Анжелика – делегат от Российской коммунистической партии, но без права выступать и голосовать. Она должна только выполнять функции переводчика и выполняет их три недели подряд. Ленин как всегда активен и бесцеремонен, он по обыкновению готов отмахнуться от любого выступления, если оно ему не нравится. Это кромешный ад, и Серрати, занимающий пост председателя съезда, ведет себя как смелый, прямой человек, преданный своей партии.

29 июля начинается обсуждение условий приема в Коминтерн – двадцать один пункт, написанный Лениным. Когда Балабанова читает и переводит пункт номер семь, она не может поверить своим глазам. «Разрыв с реформистами и центристами является важнейшим и безусловным требованием. Он должен произойти в кратчайший срок. Коммунистический интернационал не может допустить, чтобы такие отъявленные оппортунисты, как Турати, Модильяни и т. д., имели право выдавать себя за членов Третьего интернационала». Такова формулировка первого чтения, но список «отъявленных оппортунистов»[482] оказывается слишком коротким, поэтому в него включают имена Каутского, Лунге, Рэмси Макдональда, Хиллквита и Хильфердинга. Однако быстро становится ясно: мишенью является ИСП. Двадцать первый пункт гласит: «Члены партии, отвергающие условия и тезисы Коммунистического интернационала, будут исключены».

Серрати просит слова. Анжелика знает, что перевод речи на русский язык будет означать приговор ее дорогому Джачинто, которого она так часто упрекала за дурной характер и резкость в обращении с людьми. Но в данном случае она убеждается в необыкновенном величии этого человека. Редактор Avanti! смело смотрит большевикам в глаза. Он говорит, что не понимает, почему постоянно упоминаются имена Турати и Модильяни: в Италии «любят тех, кто всегда ясно выражает свое мнение и никогда не предает свою партию». Это Италия, это настроения итальянского пролетариата, и «в том, что мы итальянцы, нет ни особого достоинства, ни недостатка, точно так же, как и у вас в том, что вы русские». Для Серрати здесь еще и вопрос жизнедеятельности партии: исключение Турати и Модильяни вредно. «Предоставьте, дорогие товарищи, Итальянской социалистической партии возможность самой выбрать момент для исключений своих членов».

Тут берет слово Ленин. Он нападает на Серрати, заявляя, что реформистское течение нетерпимо в партии, входящей в Коммунистический интернационал. Он предупреждает итальянцев о необходимости скорейшего созыва съезда и исполнения двадцати одного условия. Серрати заметно меняется в лице. Он повышает голос: «Вы всегда путаете меня с Турати и, может быть, специально!» Ленин отвечает: «Никто вас с Турати не путает, кроме самого Серрати, когда он его защищает». Балабанова переводит эти препирательства вплоть до последней реплики Джачинто: он объявляет, что голосует против каждого из двадцати одного пункта (в итоге он воздержался).

Редактор Avanti! «отказывается делать различие между социалистами, потому что все, рабочие и крестьяне, руководители и депутаты, реформисты и революционеры, внесли одинаковый вклад, в едином духе, в великое движение, которое привело к рассвету цивилизации и к завоеванию человеческого и политического сознания у разрозненного и уставшего народа»[483]. До тех пор, пока реформисты сохраняют верность ИСП и не сотрудничают с буржуазией, Серрати не готов отдать голову Турати Ленину. Анжелика с этим полностью согласна. Она не выступает на пленарном заседании, но берет слово во время работы комитетов и, как бывший секретарь Циммервальда, напоминает, что настоящее различие существует между теми социалистами, которые выступали против войны, рискуя жизнью и подвергаясь тюремному заключению, и теми, кто вместо этого голосовал за военные кредиты. Это и есть та основа, на которой можно построить новый Интернационал; для ленинцев это абсолютно очевидно. Для тех, кто записывается в армию, действует своего рода «амнистия» за политические преступления, совершенные в прошлом. Точно так же произойдет несколько лет спустя с французом Марселем Кашеном, подозреваемым в том, что он привез Муссолини деньги французского правительства для финансирования его предательства и для издания газеты Popolo d’Italia. Этот самый Кашен в 1918 году отправился в Россию, чтобы убедить рабочих продолжать войну, и сейчас находится в Москве, представляя французских социалистов, его опекают и окружают заботой, в то время как к Серрати относятся враждебно и с подозрением.

У меня было такое чувство, что я участвую не просто в политической, но также и в личной трагедии, затрагивающей некоторых самых дорогих мне друзей. Джон Рид, который наблюдал за всем происходящим, явно разделял мои чувства. Для Рида […] эта трагедия состояла […] в понимании того, что он борется с системой, которая уже начала пожирать своих собственных детей. Его уход из Коминтерна символизировал его отчаяние[484].

Русские хотят навязать свою организационную модель партии, представить советский опыт как единственный путь к революции, не принимая во внимание, что в Западной Европе иная политическая и профсоюзная традиция рабочего движения. У большевистской партии остался «неизгладимый след, оставленный гражданской войной: главной ее задачей стало совершенствование “штурмовых отрядов”, это было важнее, чем вливаться в массы»[485]. Ленин хочет расколоть социалистические партии и держать на поводке множество мелких партий коммунистических, не вникнув, что это означает в такой стране как Италия, где уже свирепствуют отряды Муссолини. Серрати обозначает четко и ясно: то, что предлагает Ленин, не соответствует потребностям революции на Западе. Он говорит больше. В письме Владимиру Ильичу он указывает, что большевистская партия в количестве сильно выросла по сравнению с тем, что было до революции, но, «несмотря на строгую дисциплину и частые чистки, она не много приобрела, если говорить о качестве[486].

В ряды вашей партии вступили все те, кто привык рабски служить тем, кто обладает властью. Эти люди составляют слепую и жестокую бюрократию, которая в настоящее время создает новые привилегии в Советской России. Эти люди, которые стали революционерами на другой день после революции, сделали пролетарскую революцию, стоившую народным массам стольких страданий, источником, который они используют для получения благ и власти. Они делают цель из того террора, который для вас был только средством[487].

Ленин ставит на голосование свой двадцать один пункт, которые принимаются единогласно (Серрати и испанец Пестана, обвиненный в анархизме, воздерживаются). Закрытие съезда 6 августа становится началом крестного пути Серрати. Балабанова именно в этот день окончательно решает покинуть Россию и вернуться в Италию. Она не может больше терпеть диктатуру, которая хочет убить европейский социализм, которая направлена против «ее» ИСП и Серрати, самого серьезного и этичного человека, которого она когда-либо встречала. Но ей не дают разрешения на отъезд. Большевики не могут помочь итальянцам так, как может русская социалистка – авторитетный и достоверный свидетель закулисных махинаций в Москве, – которой Ленин постоянно повторял, что Италия не готова к революции, потому что не может выдержать напора капиталистов, не имеет сырья и не обладает жертвенным духом русских. Все это прямо противоположно тому, что он утверждал на публике.

Раскрытие этой двойной игры может привести к делегитимации находящихся под влиянием Кремля итальянских коммунистов, которых Ленин втайне недолюбливает. Например, Амадео Бордига, которого он называет «мелким буржуа», Никола Бомбаччи, которого в Италии считают главным ставленником Кремля, а в Москве за спиной его высмеивают за тщеславие и нелепые речи. «Сократите перевод речи этого бородатого дурака», – пишет Ленин Балабановой в одной из многочисленных записок, которые он передает ей во время съезда Третьего интернационала. «Не говорите мне об этом безграмотном дураке! Он идиот!» – восклицает Ленин, когда Анжелика дает ему прочитать заявление, в котором Бомбаччи называет его синтезом Маркса и Бакунина. И все же Бомбаччи оказывается очень полезен, чтобы переломить хребет Серрати. Этому способствуют его внешность и мимика, которые сильно отличают его от жесткого и сурового Серрати. Альфред Росмер, видевший его в действии, описывает Бомбаччи как обаятельного человека с бородой и волосами, «сияющими, как золото на солнце». На трибунах Бомбаччи выделяется «особой мимикой: у него величественные жесты и он движется всем телом», свешиваясь со сцены, «словно хочет броситься вниз»[488].

Итак, Балабанова не может уехать с итальянцами. Она могла бы подтвердить слова Серрати, который, вернувшись домой, объяснил своим товарищам, что большевики показали недостаточную информированность о ситуации в ИСП и Италии. Она могла бы пересказать один эпизод, свидетелем которого была.

После съезда Коминтерна Бухарин и Зиновьев очень хотели, чтобы Бомбаччи и Грациадеи поскорее вернулись в Италию. Они должны показать, что находятся на переднем крае борьбы (в Италии рабочие уже заняли фабрики), в то время как редактор Avanti! все еще в «отпуске» в России. Оба российских лидера делают все, чтобы удержать Серрати, приглашая его провести несколько дней «отпуска» вместе. Но итальянец объясняет, что должен вернуться, потому что у него есть личные дела. И он рассказывает о займе, полученном от одного человека во время войны. Этот человек исчез, и Серрати начинает что-то подозревать: он думает, что это агент-провокатор, который теперь может обвинить его в том, что он находится на службе у полиции. Перед поездкой в Россию Серрати опубликовал в социалистической газете объявление о том, что он заложил у нотариуса денежную сумму, эквивалентную займу. И вот, как это ни банально, он должен вернуться, чтобы решить этот вопрос. Бухарин и Зиновьев смеются. «И поэтому вы хотели бы сократить свое пребывание в России? Давайте, оставайтесь!» – говорит первый. «Стоит ли, – замечает второй, – думать о таких пустяках? С нами, большевиками, случалось и не такое. Кого из нас не подозревали в том, что он немецкий агент? Об этом даже думать не стоит»[489]. Но Серрати не поддается на уговоры и садится в поезд. При этом разговоре, происходящем на вокзале в Москве, присутствует Балабанова, которая не может расстаться с Серрати. Она сопровождает его до границы. 20 сентября 1920 года она в последний раз видит своего друга Джачинто. Анжелика возвращается в Москву «с душой, наполненной ностальгией по социалистической Италии»[490].

Через несколько месяцев в ряде европейских газет появляется крупный заголовок: «Редактор Avanti! лидер ИСП, получает деньги от доверенного лица итальянской полиции». Сфальсифицированная новость приходит и в российское посольство в Риме через агентство печати. Когда Анжелика читает сообщения этого агентства в российских газетах, она думает, что «трусость, предательство и ложь не имеют предела»:

Это был последний удар, отразившийся на всем моем существе и последствий от которого не могли ослабить годы![491]

Во время съезда она прямо просит Ленина разрешить ей уехать, но ничего не может добиться. Более того, через несколько месяцев он хочет, чтобы она написала памфлет против Серрати, который в это время в своей партии ведет борьбу не на жизнь, а на смерть против коммунистов-раскольников под лозунгом «В своем доме решаем мы сами».

«Я против Серрати? Вы один можете написать такой памфлет, Владимир Ильич. Позиция Серрати – это и моя собственная позиция. Но вы прекрасно знаете, что Серрати – джентльмен, один из лучших социалистов, и в душе вы цените его и восхищаетесь им за смелость, с которой он нападает на ваши доктрины, ваши методы и на вас, но вы хотите скомпрометировать его в глазах других!»[492]

Но не только итальянский вопрос толкает Анжелику на отъезд. В 1921 году происходят очень серьезные события. Крестьяне отказываются отдавать излишки и нападают на колонны с зерном, направляющиеся в голодающие города. Беспорядки в сельской местности множатся, и Кремль приказывает расстреливать целые семьи и сжигать деревни. Потрясением для Балабановой становится восстание рабочих в Кронштадте, последовавшее за подавлением демократии Советов. Десятый съезд КПР вводит единое руководство производством и назначение на профсоюзные и партийные должности высшим руководством. Однако некоторые большевики ставят это решение на обсуждение, в частности лидер металлистов Юрий Лутовинов и комиссар соцобеспечения Александра Коллонтай. Они вместе с Александром Шляпниковым возглавляют движение «Рабочая оппозиция».

На открытии съезда Коллонтай распространила среди делегатов брошюру. В ней содержался призыв к большей самостоятельности рабочих организаций, к большей демократии, к меньшей бюрократии: враги побеждены, чрезвычайное положение закончилось, теперь мы можем вернуться к порядкам 1917 года. Балабанова никогда не видела Ленина таким сердитым. Он ни с кем не здоровается. Он выходит на сцену и обрушивается на Коллонтай с ругательствами и даже намеками на ее личную и сексуальную жизнь. В частной беседе красный диктатор называет ее шлюхой. Ему никогда не нравились теории Александры о свободе и сексуальном равенстве, которые она применяет в своей личной жизни. Ленин вводит в семейную жизнь с Крупской свою любовницу Инессу Арманд[493], но при этом считает мелкобуржуазным все, что касается частной жизни, чувств и эротизма. А Александра, как и Анжелика, убеждена, что революция покончила со всяким угнетением, в том числе и с сексуальным. Но вскоре наступает разочарование. Товарищ Владимир Ильич использует все свое оружие, чтобы уничтожить каждого, кто осмелится подорвать единство партии и ее военную дисциплину.

Во время речи Ленина Коллонтай остается бесстрастной. И столь же невозмутима она, когда выходит на сцену, чтобы отстоять свои аргументы. В эту минуту Анжелика восхищается спокойствием и самообладанием женщины, осмелившейся бросить вызов вождю большевиков, так же, как это сделал Серрати. Особенно она восхищается, когда Коллонтай приводит несколько примеров порочных методов против партийных «бунтовщиков»: например, «попытку отправить Анжелику Балабанову в Туркестан есть персики»[494].

После съезда Коллонтай впадает в немилость: ее отстраняют от руководства женским коммунистическим движением. Эту должность предлагают Балабановой, но она теперь отказывается от любого участия в политической деятельности, жизни государства и делах Интернационала. Александру не исключают из партии, но удаляют из страны, назначив послом в Норвегии, Швеции и Мексике. Ее портрет убирают из помещений партии. «Когда мы впадали в немилость, наши изображения удалялись из группы достойных»[495]. Там оставалась только Крупская.

Еще одно доказательство немыслимой тирании Анжелика получает в один из вечеров весной 1921 года в доме писателя Рязанова. Историк-марксист только что вернулся со съезда профсоюзов, на котором обсуждалась его программа, гарантирующая право профсоюзов избирать своих руководителей. Во время ужина Рязанову звонят по телефону. Когда он возвращается к столу, на лице его отчаяние. Он очень бледен.

«Невероятно. Это просто деспотизм. Вы знаете, что случилось? Меня вызвали в Революционный трибунал. Я должен явиться сегодня вечером. Меня отдали под суд за то, что я осмелился выступить с программой, противоречащей программе Центрального Комитета партии, и за то, что я требовал хоть какой-то независимости профсоюзного движения».[496]

Подавление Кронштадтского восстания, перекинувшегося на Петроград, становится последней каплей, переполнившей чашу терпения Балабановой. Это первое восстание рабочих прямо в колыбели революции. Чисто политический протест против диктатуры партии. Матросы легендарного острова распускают городской Совет и создают коммуну без коммунистов. Восставшие требуют еды, обуви, одежды, а еще демократии, тайных выборов в Советы, свободы печати и собраний для социалистов и анархистов. Словом, возврата к законности. В феврале 1921 года восстание проникает в города. Перед лицом «третьей революции, которая разорвет последние цепи, порабощающие рабочий класс» (так кричали кронштадские рабочие), реакция Москвы была жесточайшей. По приказу генерала Тухачевского в бой вступают элитные коммунистические части. Начинается ужасающее кровопролитие. Тщательную работу по зачистке инакомыслящих выполняет ВЧК. В этом году растет число ГУЛАГов в Сибири. После Кронштадта наступает очередь Тамбова: уничтожаются целые деревни, причем используются даже удушающие газы.

Анжелика уже сомневается в добрых намерениях Ленина. Она больше не может мириться с таким положением дел. Она замыкается в своем гостиничном номере, пьет чай и пишет мемуары, ожидая возможности уехать в Италию. Ленин предлагает ей поехать в Рим в качестве российского посла. Она отказывается: никогда она не сможет быть верной соратницей Москвы после обмана и преследования ее дорогих товарищей. И потом, она не хочет иметь ничего общего с монархией и правительством, которые итальянский пролетариат ненавидит и желает свергнуть. Троцкий тоже пытается ее переубедить, но тщетно.

Разговор происходит в кабинете начальника Красной армии. Он одет в безукоризненную военную форму. Он признается, что не понимает, как женщина, отдавшая всю свою жизнь социалистическим идеалам, может захотеть покинуть единственную в мире страну, где эти идеалы воплощаются в жизнь.

Балабанова. «Понимаете, Лев Давидович, я нахожусь на острие бритвы. Еще немного – и я превращусь в демагога. Все изменилось, и, не имея возможности сказать правду, я предпочитаю уйти. За свою жизнь я произнесла тысячи речей, возможно, я не раз ошибалась, но ни разу из моих уст не прозвучало ни одного слова, которое не соответствовало бы моим глубоким убеждениям».

Троцкий. «Если хочешь добиться цели, надо иметь и средства…»

Балабанова. «Что бы вы сказали, если бы Зиновьев заразил вашу армию своими демагогическими речами?»

Троцкий. «Если Зиновьев хороший агитатор, то почему бы и нет?»[497]

Балабанова знает, что Троцкий не верит в то, что говорит: если бы Зиновьев только вздумал сунуть свой нос в военные дела, Троцкий бы жизнь его превратил в ад. Анжелика нетерпеливо встает и направляется к двери. Он останавливает ее, просит снова сесть.

«Подумайте еще раз, товарищ, не уходите. Правительство готово предложить вам любую работу. Не хотите ли занять пост наркома пропаганды, не для одной России, а для всей Европы?»

Предложение заманчивое, обещающее большую международную известность, как нельзя лучше подходящее для профессионального агитатора-пропагандиста. Но это еще один способ заманить ее в ловушку, привязать к себе, заставить подчиняться. Анжелика отвечает отказом. Троцкий настаивает и делает ей другое предложение.

Троцкий. «Послушайте, мы собираемся создать университет для офицеров всех стран. Вы могли бы стать его ректором. Вы понимаете, какое это обширное поле деятельности?»

Балабанова. «Не нужно настаивать».

Троцкий. «Подумайте еще раз, пожалуйста. Завтра, в четыре часа дня, я пришлю вам одного из своих помощников: он лучше объяснит наш проект»[498].

На следующий день, точно в срок, в доме Балабановой появляется армейский офицер, идеальная троцкистская модель: он рассказывает Анжелике даже о том, сколько бумаги ей потребуется для работы. Через полчаса звонит телефон. На другом конце провода Троцкий. Она благодарит его, объясняет, что не может принять предложение, так как хочет вернуться в Италию. Он приходит в ярость и не скупится на саркастические восклицания: «Ах! Значит, вы предпочитаете, чтобы итальянская монархическая армия во главе с Серрати напала на нашу страну? Вы предпочитаете Италию и ваших итальянских товарищей? Вы предпочитаете буржуазные страны?»

Это последний их разговор в России. Однако событие, предрешившее разрыв, произошло несколькими месяцами раньше. Троцкий хвастался тем, что собрание рабочих вынесло решительное осуждение итальянских социалистов, «они дали хороший урок для этой говённой нации…»

– Но что русские рабочие знают об итальянских делах? – спрашивает она.

– Вот как надо говорить с этими вашими товарищами! – кричит Троцкий, стуча револьвером по столу.

– Если это и есть ваши аргументы, то я тоже могу к ним прибегнуть, – отвечает Анжелика, замахнувшись палкой, которую она носит с собой для самообороны[499].

Глава двадцать первая

Побег из ада

Здоровье Анжелики ухудшается. В Москве нет продуктов. Немного рыбных консервов, немного супа, иногда селедка, изюм, изредка сахар, чтобы подсластить чай, и капля подсолнечного масла в суп. Она не пользуется продовольствием, хранящимся на кремлевских складах. Иногда она чуть не падает. Врачи, навещающие ее в гостинице «Националь», опасаются за ее жизнь и назначают восстановительное лечение. Но она приняла решение: или она уедет, или останется и умрет. Она не хочет чувствовать себя частью политического механизма, который вызывает у нее страх.

На одной из фотографий этого периода она сидит с газетой Avanti! в руках: крупный заголовок гласит о «неуступчивости Серрати». У Анжелики грустные глаза: видно, что она болезненно переживает это испытание. В эту трудную минуту приезжает Клара Цеткин. Балабанова с ней встречается: перед ней усталая, больная, истеричная женщина. Она нуждается в ком-то, кто ухаживал бы за ней, лечил, кормил ее. Ленин просит Балабанову найти для немецкого товарища отапливаемую комнату. Анжелика соглашается, хотя и обижена на Клару за то, что она уехала в Италию и выступала там за раскол ИСП. Она находит комнату в помещениях итальянских кооперативов: она сама устроила эти помещения в здании бывшего шведского посольства. Там есть теплая и уютная квартира, в которой и поселяется Клара, Анжелика спит на кушетке в ее комнате.

Зиновьев водит Цеткин по митингам, но Анжелика предупреждает ее. Она напоминает Кларе о маневрах и интригах большевиков против немецких коммунистов. При этом она замечает, что немецкая революционерка очень чувствительна к лести и аплодисментам. Это одно из «самых горьких разочарований» в ее жизни.

Я была не только ее горячим приверженцем, но и другом. Однажды она уверяла меня, что после смерти Розы Люксембург, которой она была безгранично предана, она видела во мне своего самого близкого друга[500].

Цеткин не разделяет критического отношения Балабановой и предлагает ей занять место секретаря международного женского движения. Почетная должность, не более того. «Ты не должна уезжать, Анжелика. Ты одна из немногих честных людей, оставшихся в движении». Бывшая ученица непреклонна, она и слышать об этом не хочет: «Нет, я не могу сделать это, даже ради Клары Цеткин»[501].

Проходят месяцы, а разрешение на выезд из страны все не приходит. Наступил июнь 1921 года. Балабанова написала в руководство Коминтерна, что не намерена выступать в качестве переводчика на III съезде Коммунистического интернационала. Зиновьев объяснил такое поведение товарища соображениями здоровья. Действительно, Анжелика была в очень плохом состоянии, но, чтобы показать, что ее отказ не связан с ее здоровьем, она появилась на открытии собрания, где должны были исключить ИСП из Интернационала.

В январе в Италии «глаза Москвы» (так называли итальянских коммунистов) вышли из ИСП и основали Коммунистическую партию Италии. А проходящий в июне московский съезд главным образом посвящен «итальянскому вопросу». На этот раз от имени итальянских социалистов выступает бывший секретарь ИСП Костантино Лаццари. В Кремлевском зале Анжелика Балабанова сидит в секции для гостей. Она слушает, как Зиновьев ругает итальянских социалистов, которые якобы упустили «подходящий момент для борьбы»[502], и обвиняет их в том, что они «преспокойно бросили рабочий класс в руки буржуазии». Серрати – «иуда», потому что он рассматривал эту борьбу не как «попытку совершить революционное восстание», а лишь как профсоюзное движение, избравшее мирный путь[503].

Анжелике очень хочется уйти, закричать, что все это клевета, выдумка: ведь она самолично переводила письма, которыми Ленин забрасывал Серрати и Лаццари, чтобы замедлить революционные действия в Италии, потому что эта страна не готова к перевороту, она не выдержит осады капиталистов, у нее нет сырья… Она остается, чтобы дослушать этого лицемера, обвиняющего ИСП в том, что это «вульгарная социал-демократическая партия»: «Я считаю итальянский пример типичным для всего внутреннего положения дел Интернационала, а также для общей политической ситуации»[504]. Затем выступает Клара Цеткин. Анжелика не верит своим ушам. Цеткин говорит, что во имя единства итальянскому пролетариату надо запретить сражаться с буржуазией: «Поддерживать и защищать Серрати – все равно, что мешать пролетариату осознанно, по-революционному объединиться»[505].

Теперь настала очередь бывшего секретаря-социалиста. Лаццари возмущен. Он не согласен с тем, что его называют предателем. Он четко произносит следующее: «Предатели – те, кто ищет собственной выгоды. Мы всегда служили своему делу преданно и самоотверженно». Он напоминает о сорока годах борьбы с итальянской буржуазией:

…борьбы, ради которой я пожертвовал семьей, здоровьем, всем. Дженнари[506] говорит, что я вел себя двусмысленно по отношению к войне. Я напоминаю ему и вам, что из-за своей позиции я был осужден и попал в тюрьму, в то время как он, проводивший столь безупречную политику, не испытал никаких неудобств[507].

Анжелика согласно кивает, когда Лаццари вспоминает, что те же туринские коммунисты заявили, что «невозможно продолжать борьбу и не надо занимать фабрики». Те самые коммунисты, которые расколом в Ливорно ослабили весь итальянский пролетариат. «Мы всегда ревностно следим за сохранением единства политической организации», которая не состоит из групп, образовавшихся вокруг Серрати и Турати, а является «единым и целостным движением, противостоящим итальянской буржуазии». Это не означает, продолжает Лаццари, что они не хотят «устранить» реформистов: «Но оставьте за нами право самим отвечать и выбирать пути для сохранения влияния партии на рабочих»[508].

Речь Лаццари сопровождается свистом, выкриками из зала, а выступление Дженнари – аплодисментами. Особенно когда итальянский коммунист с поднятым забралом набрасывается на Турати и утверждает, что ИСП, возглавляемая максималистами Серрати, Лаццари и Балабановой, придерживалась последовательной антивоенной линии: фактически, говорит он, в конце концов от абсолютного нейтрализма они перешли к лозунгу «Не присоединяйся, но и не саботируй». И все это благодаря патриотизму Турати. Врагами коммунистов номер один теперь стали не фашисты, а реформисты.

А Ленин Итальянской социалистической партии подписывает смертный приговор. «Партия, которая по-прежнему имеет союзником такого оппортуниста, как Турати, не может быть партией Коммунистического Интернационала». Анжелика убита. Она не может поверить, что Владимир Ильич, который в личных беседах всегда подтверждал ей свое политическое уважение к Серрати и Лаццари, теперь их распинает. «Вы не готовите революцию, вы ее дезорганизуете». В зале раздаются аплодисменты. И Ленин опускает нож гильотины: он упрекает максималистов, получивших девяносто восемь тысяч голосов, в том, что они решили «идти с четырнадцатью тысячами реформистов против пятидесяти восьми тысяч коммунистов». Это «ясное, точное, вещественное доказательство того, что политика Серрати вредна для Италии». В прошлом году Серрати приезжал в Москву, назвал «идиотизмом» подражание и служение русским и просил предоставить итальянцам свободу действий.

И что же мы увидели? Серрати проделал великолепный трюк. Он порвал с 58 тысячами коммунистов. И теперь товарищи приходят сюда и говорят нам: «Если вы нас отвергнете, то рабочий класс будет дезориентирован». Нет, товарищи, вы сами себя обманываете. Рабочий класс в Италии сейчас дезориентирован, и каково же будет их смятение, когда мы скажем: «Выбирайте, товарищи, выбирайте, итальянские рабочие, либо вы с Коммунистическим интернационалом, либо с меньшевиками, которых мы знаем уже лет двадцать, с которыми мы никогда не будем стоять вместе в подлинно революционном и коммунистическом Интернационале[509].

Анжелика больше не может это слушать. Она выходит из Кремля, в длинной юбке до пят, и уединяется в своем гостиничном номере, а в голове у нее эхом отдаются слова матери. Еще одна человеческая и политическая неудача, что для нее одно и то же. Речь Ленина падает, как лезвие гильотины, на шею всех социалистических движений. Слова диктатора на долгие десятилетия определят отношения между Москвой и коммунистическими партиями в остальном мире.

Июнь 1921 года. Через шестнадцать месяцев Муссолини вступит в Рим. Многие коммунисты, придерживающиеся жесткой линии, поддержат фашистский режим; многие реформисты-социалисты будут убиты, брошены в тюрьмы, отправлены в ссылку. Через полгода Балабанова уедет из России без всякого сожаления. «Неудобная моралистка» получит разрешение ЦК КПР на эмиграцию «при условии, что она никогда не будет предавать гласности свое несогласие по итальянскому вопросу».

Еще долго Анжелика будет повторять, что принципы Октябрьской революции были здравыми, справедливыми, но пока они не реализованы, а то и вовсе преданы. Только годы, проведенные в Америке, заставят ее понять, что социализм – это либо демократия, либо ее отрицание. И что теории Ленина – та благодатная почва, на которой вырос сталинизм. Она убедится, что режим, установленный в России в 1917 году, представляет собой «чудовищную карикатуру на то, что Маркс и Энгельс обозначили термином “коммунистический”». Более того: большевизм появился, чтобы разрушить социализм, а социалисты были ограблены коммунистами, завладевшими его символами и успехами. «Тот, кто искренне или лицемерно отождествляет большевизм с марксизмом или с социализмом, льет воду на мельницу большевистского тоталитаризма. Его сторонникам только того и надо»[510].

Нравственные страдания, вызванные невозможностью обнародовать свое несогласие с русским правительством, были настолько сильны, что само мое существование казалось мне трусостью и малодушием, да и на здоровье моем это не могло не сказаться. Когда мои верные шведские товарищи и друзья, разделявшие мои идеи и понимавшие мои мучения, добились от своего правительства визы и приехали за мной в Москву, я уже была на краю пропасти. Им я обязана своим физическим и духовным спасением[511].

Глава двадцать вторая

Стокгольм, Вена, Париж – билет в одну сторону

В годы становления советской власти появилось первое поколение разочаровавшихся: Балабанова, Паскаль, Суварин, Монатт, Росмер, к которым вскоре, во время поворота влево, так называемого «третьего периода», присоединились Силоне, Таска, Морен, Марион[512].

Анжелика болезненно пробуждается от революционного сна, ее мучают сильные боли в животе. Она ничего не ест, даже сейчас, когда живет в Стокгольме. Ее тошнит при одном упоминании о еде. Она может только пить сладкий чай с конфетами и шоколадом.

Она перебралась с кресла на кровать. У нее снижается зрение. Ей трудно читать. Врач, пришедший ее осмотреть, спрашивает, чем она жила все эти годы, как она довела себя до такого состояния.

Анжелика впадает в бездну отчаяния. У нее крайняя степень нервного истощения. Единственная ее отдушина – поэзия. Первое стихотворение она посвящает Леопарди, своему любимому поэту, столь далекому от марксистской и просветительской культуры, которой она пропитана насквозь. Дело доходит до того, что она пишет, что человек не хозяин своей судьбы – кощунственная для социалиста мысль. Провал революции нанес ей непоправимую травму. Балабанова переживает тяжелейший момент, она полностью ушла в себя, и в этом состоянии она останется до конца жизни.

Если бы люди были бессмертны;

Если бы боль, скорбь, зло

Не превратили мир в долину слез;

Если бы мы знали,

Откуда мы пришли

И куда идем;

Если бы это было нам дано…

Если бы мы не были молчаливым и терпеливым инструментом

В руках нашей судьбы,

А были бы сознательными ее творцами…

Возможно, тогда жизнь стоила бы того, чтобы жить, страдать, наслаждаться.

О мой великий и печальный Поэт!

Ты, который в жизни испил

Всю горечь,

Ты, который коснулся вершин

И познал бездну человеческой судьбы,

Ты тщетно искал,

И не нашел ничего настоящего

Одно лишь зло…

<…>

Жизнь должна быть книгой,

В которой каждый из нас мог бы написать

Что жизнь не стоит того, чтобы ее прожить;

В ней должно быть написано

Что все мелко и ограниченно,

Потому что ни одну идею кроме зла…

<…>

Нельзя осуществить,

Ни одну, если не запачкана реальностью,

Такой мелкой, такой ничтожной,

Перед которой все мы преклоняемся[513].

Она пишет на нескольких языках и придает каждой версии свой ритм, свои нюансы, свое особое настроение. Наконец, в период сильных личных страданий, проявилась художественная жилка, подавленная семейным воспитанием.

Теперь для меня началась новая жизнь. Испытывая чистую радость созидания, я чувствовала, что родилась заново. Я осознала, что эта новая деятельность является продолжением моей ораторской деятельности, и поняла, что имели в виду люди, когда писали о моем искусстве оратора. Бессознательно я выражала в своих речах то же самое стремление к гармонии и ритму, которые я теперь выражала в стихах[514].

В Швеции она прожила чуть более года. В голове у Анжелики поселилась навязчивая идея – вернуться в Италию. Но получить итальянскую визу невозможно. Да и время не самое подходящее: в 1922 году происходит Марш на Рим, и государственная власть уже нацелилась на новый политический курс. Однако Анжелика хочет быть ближе к итальянцам. И решает переехать в Австрию, вернуться в старую добрую Вену, голодную и разрушенную войной. В этом городе Балабанова чувствует, как в ней снова просыпается творческая энергия. Здесь иной, более гуманный социализм, без насилия. Строится жилье для рабочих, школы для их детей. Австромарксизм проповедует не революцию, а глубокие реформы. В Европе царит социализм Отто Бауэра и Фридриха Адлера – он совсем другой, он построен по своим правилам: не демонизирует коммунистический опыт, но и не разделяет его репрессивные методы. В «красной Вене» Балабанова видит другую возможность построения мира, здесь соблюдают оптимальный баланс между умеренным социализмом и социализмом с ленинским уклоном. Однако этого слишком мало для нее, оставшейся максималисткой, революционной социалисткой. Австрийцы, напротив, считают, что Анжелика готова вновь присоединиться ко Второму интернационалу. Это иллюзия. Она не может стереть из памяти историю Циммервальда. Кроме того, у нее больше нет сил заниматься политикой.

Она измучена и срочно нуждается в работе. Она не приняла деньги, которые Ленин выделил ей на отъезд, она не сотрудничает с журналистами; чек, который она получила от своей семьи, после войны пропал. У нее нет денег. Она практически ничего не ест, но вынуждена платить за маленькую комнату, которую занимает в пансионе на Альзер-штрассе, 26. Ей ничего не остается, как снова начать преподавать языки. Она размещает в газетах объявления и начинает давать уроки французского на дому или в своей скромной квартирке.

Когда я стояла в переполненном трамвае или давала уроки на дому, лежала на кушетке, страдая от боли и изнеможения, были моменты, когда я чувствовала себя слишком больной, чтобы продолжать все это. И все-таки я была счастливее, чем когда-либо за прошедшие три года моей жизни в России[515].

Рано утром я шла на первый урок и возвращалась домой поздно вечером. Перерывы между уроками я проводила дома, лежа на диване, с компрессами и лекарствами, замученная физическими болями, но морально удовлетворенная тем, что выбрала путь, который диктуют мне мои принципы.[516]

Теперь она чувствует себя свободной от морального бремени, она чувствует себя пролетарием среди пролетариев. Постепенно к ней возвращается желание жить. Появляются силы. Общение с молодыми учениками – панацея, оно вливает в ее жилы новую энергию. Но она продолжает писать стихи, которые вступают в противоречие с ее представлением о жизни как о «порыве и напоре», обнаруживая двойственность ее души, скрытую ее сторону.

Жить, чтобы страдать?

Умирать, чтобы не страдать?

Страдать, чтобы не умереть?

Жизнь всегда приходит к нам, чтобы предупредить нас.

Что мы должны терпеть, терпеть,

Выдержать.

Но мы бунтуем.

И спрашиваем себя

Cui prodest?

Жить иллюзиями,

Ради иллюзий,

Ради разочарования

В конце жизни

Cui prodest?[517]

Еще она вновь начинает писать для Avanti! и других итальянских газет: она не может оставаться в стороне от политики, не может больше молчать о том, что произошло в России. Она должна защищать честь итальянских социалистов и существование европейского социализма. И вот в 1923 году она начинает рассказывать правду, и коммунисты делают все возможное, чтобы заткнуть ей рот. Такую попытку предпринимает русский посол Шлихтер, человек, который относится к ней как к другу. Балабанову часто приглашают на приемы к послу. В 1924 году в связи со смертью Ленина ее даже просят выступить с рассказом о личности большевистского вождя. Однажды Шлихтер приглашает ее и сообщает, что Центральный Комитет партии выделил «значительную сумму» на ее лечение в санатории, чтобы потом она вернулась в Москву. Она отказывается, говоря, что может зарабатывать себе на жизнь сама. Посол, смутившись, говорит, что Кремль, где уже царствует Сталин, требует объяснений по поводу статей, написанных ею для некоторых итальянских газет.

«Мне нечего объяснять и нечего менять. Я написала то, что я думаю об итальянском вопросе. И точка». Это последний акт непослушания святая святых коммунизма: в августе 1924 года Анжелику исключают из российской коммунистической партии. Именно в этот год Италия Муссолини раньше всех стран официально признает коммунистическое правительство Москвы.

В то время исключение из партии принимались очень серьезно. Мое дело было первым случаем, касающимся всемирно известного реолюционера. Поэтому было необходимо обнародовать указ, который делал вопросы и ответы излишними. В этом указе утверждалось, что мое членство в партии было заблуждением, ошибкой с самого начала и позором для партии[518].

«Указ», который Анжелика читает в «Правде», полон классической большевистской лексики. Анжелику обвиняют в том, что она меньшевик, опасный сотрудник «фашистской» газеты, то есть Avanti! миланскую штаб-квартиру которой в то время штурмуют и поджигают фашистские чернорубашечники.

Анжелика теперь находилась в изгнании, она стала опасной для коммунистов всего мира. Однако для нее это даже почетно. В письме к Эмме Гольдман она пишет, что ее отъезд из России был освобождением и что она нисколько не страдает из-за исключения из партии большевиков.

Я не страдала так сильно, как страдала бы в другой ситуации. Прежде всего, как ты знаешь, у меня не было глубоких отношений, не было глубокой солидарности с людьми из партии, с их тактикой. Если бы это было не так, я бы никогда бы не уехала из страны, несмотря на свою болезнь. Кроме того, моя болезнь есть следствие моего бездействия, а само бездействие – следствие моих разногласий и мучений. Иначе я бы не вышла из партии. Я вступила в партию, потому что считала это долгом и не хотела терять связь с русским рабочим классом. Я понимаю причины изгнания, но не то, как они себя вели. Ты помнишь, дорогая Эмма, мои расхождения по итальянскому вопросу: они были политические, моральные и педагогические. Раскол партии был несчастьем для движения во всем мире и был на руку фашизму. Более того, я никогда не стала бы нападать на партию, которую самым убийственным образом преследует враг. Чем слабее становилась ИСП, тем труднее мне было присоединить свой голос к голосу сильных мира сего. Когда я узнала, что эта разгромленная партия хочет, чтобы я высказала свое мнение, я так и сделала и начала писать в их газету, я не думала о том, какие последствия это будет иметь для меня. Я так мало думала об этом, когда покидала свой дом, чтобы отправиться к ним и разделить страдания партии, у которой было прекрасное прошлое и которая не хотела поддаваться коррупции и запугиванию[519].

Тем временем ее мысли заняты совсем другим – Италией. Новыми хозяевами страны стали громилы в черных куртках. Убийство Джакомо Маттеотти[520] подтверждает, насколько правильной была защита итальянских социалистов, всех, без различия между максималистами и реформистами (Маттеотти относится к последним). И вот в Вену стали прибывать первые антифашисты, они размещались во временных жилищах, построенных специально для них австрийскими социалистами. Этот-то итальянский островок и начинает посещать Анжелика, она слушает рассказы о трагических случаях из жизни, о фактах, о событиях в Италии. Она чувствует, что Европа стоит на пороге катастрофы, что муссолиниевский вирус рано или поздно распространится по телу Германии. Она часто говорит об этом с Отто Бауэром. Но лидер австрийских социал-демократов и президент Социалистического Интернационала успокаивает ее: «Не бойтесь, товарищ, фашизм у нас невозможен. У наших рабочих слишком высоко классовое сознание, и они слишком едины. Наш народ никогда не потерпит Муссолини: дешевого комедианта, авантюриста».

Однако Балабанову мучает неприятное предчувствие. Она хотела бы, чтобы ее австрийские товарищи отправляли своих бойцов противостоять фашистской агрессии, чтобы на каждый акт насилия они отвечали всеобщей забастовкой. Насилию нужно противопоставить насилие: именно этого, по ее мнению, не хватило в Италии. Она объясняет, что в капиталистическом обществе война может разразиться, но при фашистском режиме она начнется обязательно, и это будет страшная и разрушительная война. Единственный способ избежать самоубийства человечества – это беспрерывно бороться с итальянским фашизмом и помочь итальянским антифашистам искоренить его. Ее слова – слова Кассандры, предвидящей наступление нацизма и Второй мировой войны. Анжелике не верят, более того, немецкие социал-демократы слушают ее с раздражением, с некоторой снисходительностью относятся к ней доброжелательные австрийские товарищи, которые считают Муссолини просто-напросто комедиантом.

В то время все, что я говорила или писала, считалось преувеличением, вызванным буйством моего «южного» темперамента, которому приписывали и ту страсть, с которой я клеймила неслыханное насилие и унижения, которым фашизм подверг итальянский народ[521].

Итог этих событий вскоре станет историей. А в убийстве Маттеотти она впервые видит, насколько фашизм схож с советским коммунизмом. В то время как это убийство вызывает возмущение и негодование во всем мире, даже в буржуазной прессе, Муссолини приглашают на завтрак в российское посольство в Риме, и он увековечивает себя под фотографией Ленина и серпом с молотом. Анжелика не в силах перенести такой удар.

Фашизм заставляет ее заняться преимущественно итальянскими вопросами. Она выходит из долгой депрессии, снова начинает есть и занимается политикой. Муссолини становится объектом сильного политического и медийного внимания, но его никто не знает. Кто, как не она сможет объяснить, кем на самом деле является этот римский лже-Цезарь? В 1925 году она впервые публично рассказывает о дуче в интервью одной из самых авторитетных австрийских газет – Arbeiter-Zeitung[522]. Интервью расходится по шестидесяти европейским изданиям. Так начинается изнурительная борьба за то, чтобы развеять образ человека, уверенного в себе, спасителя отечества от большевистской орды.

Любовь к Италии возрождает Анжелику, и на волне антифашистской эмиграции она встречает молодого банкира, уволенного из Коммерческого банка Милана. Это худощавый и симпатичный мужчина. Его зовут Джузеппе Сарагат: он приходит в Швейцарию вместе с Клаудио Тревесом через горы Комо в ночь с 19 на 20 ноября 1926 года. Его побег, как и побег Ненни, был организован в Турине Карло Леви и «согласован» с секретарем Социалистического интернационала Фридрихом Адлером[523]. Сарагат – образованный интеллектуал. Он выделяется своими передовыми теориями о фашизме и большевизме, которые он рассматривает как насильственные и «дегенеративные» формы либерализма и социализма: марксисты не должны отказываться от классовой борьбы, но ставят перед собой задачу соединить социализм и демократию[524].

Атмосфера «красной Вены» оказывает очень благотворное влияние на Сарагата, который присоединяется к кружку Маттеотти, основанному в апреле 1925 года австрийским депутатом Гульельмо Элленбогеном, Балабановой и итальянскими социалистами, проживающими в Вене. Молодой итальянец наслышан о Балабановой, но никогда не встречался с ней лично. Он считает ее одной из трех самых влиятельных женщин Вены наряду с известными женами Каутского и Бауэра. На одной из фотографий того времени Сарагат запечатлен с сигаретой в руке вместе с женой Джузеппиной Боллани, они стоят с этими тремя женщинами: Анжелика в центре, и она единственная напряженно улыбается. У русской революционерки потухший взгляд: это грустная, сломленная женщина, прошедшая весь свой политический путь, а теперь воодушевленная антифашистскими идеями, что, по сути, является следствием личного поражения.

Анжелика наблюдает за этим молодым человеком, но считает его слишком умеренным. Кроме всего прочего, она убеждена, что фашизм с каждым днем укрепляет свои позиции, а между тем Сарагат пишет Модильяни, что уверен, что «фашизм уже исчерпал себя в своем стремлении к разрушению», и поэтому скоро он вернется домой[525]. В том же письме Сарагат рассказывает, что Анжелика сообщила ему о «неких сплетнях», пущенных Ненни о якобы имевших место любовных отношениях между ней и ее бывшим преподавателем Лабриолой, – в результате этих сплетен Ненни был вынужден уйти с поста секретаря антифашистской Концентрации. «К черту максимализм и его пророчиц!» – заключает Сарагат[526].

Мир вокруг Балабановой сжимается. Ленин уже несколько лет как умер, Троцкий стал объектом нападок со стороны Зиновьева, в Москве сияет красная звезда Сталина. В Риме ее бывший протеже заткнул рот партиям и профсоюзам и захватил Avanti!. Во Франции жестоко убит Пьеро Гобетти. Та же участь постигла либерала Джованни Амендола. В этом году уходят из жизни Кулишева и Серрати. Ее близкий товарищ Джачинто умирает от сердечного приступа через четыре года после своего «коммунистического обращения» и отстранения Турати и реформистов от власти.

Анжелика убеждена, что Серрати не умер коммунистом, потому что такой человек, как он, не мог стать истинным приверженцем коммунистических идей. Но факт остается фактом: редактор Avanti! вновь приезжал в Москву в 1922 году на IV съезд Коминтерна, и, подавленный успехами фашизма, сдался. Он тешил себя надеждой, что изгнание Турати и реформистов в 1921 году может открыть путь к воссоединению с коммунистами. «Освобождение» – так Серрати озаглавил комментарий к статье в Avanti! посвященной этому изгнанию. Но это было началом его трагического конца. Он увидел, что ИСП не последовала за ним по самоубийственному пути роспуска Коммунистической партии Италии.

В рядах автономистов проявил себя Пьетро Ненни, писавший в Avanti! что «флаг не бросают на землю просто так, как что-то бесполезное. Флаг можно опустить, но с честью, с достоинством, из-за того, что изменились твои идеи»[527]. На съезде социалистов, состоявшемся в апреле 1923 года, партия подтвердила свои революционные устремления, но дистанцировалась от Третьего Интернационала: ИСП отстаивала свое имя, свои традиции и свою итальянскую индивидуальность. Серрати сделал собственный выбор и перешел к коммунистам «неохотно, доведенный до крайности»[528].

В последние годы московских гонений его силы ослабли. Враждебно относясь к методам коммунистов, он стал их честным последователем, но лишенным веры в будущее. Его преждевременная смерть была следствием надрыва физических и моральных сил, которые истощались в течение этих долгих лет. Серрати не смог пережить того, что он любил больше всего на свете, во что единственное верил: Итальянскую социалистическую партию. Остаться в стороне и бороться с ней было бы выше его сил. Смерть освободила его от конфликта, о котором знал только он один и который ушел в могилу вместе с ним[529].

Без харизматического лидера Серрати и бывшего секретаря Лаццари ИСП превратилась в партию сирот, лишенную авторитетного руководства. Дышать в Италии стало нечем. Руководство было вынуждено скрыться за границей. Один за другим лидеры итальянских максималистов стали перебираться в Париж. В 1927 году и Анжелика переехала во французскую столицу по настойчивой просьбе своих товарищей, которые доверили ей место секретаря партии и руководство газетой Avanti!.

Началось очередное испытание, где было все: голод, шпионы и стервятники дуче, и продлилось оно до декабря 1935 года. В своих воспоминаниях Анжелика будет описывать французский период как самый бессмысленный в ее жизни.

Глава двадцать третья

Упорные итало-американские фашисты

В декабре 1935 года, после длительной передышки в Париже, Анжелика ступила на землю Нью-Йорка. Товарищам-максималистам, оставшимся во французской столице, она сказала, что вернется, как только закончится «антифашистское паломничество» в США. Но, поднимаясь на лайнер, Балабанова знала, что после неудачного десятилетия, проведенного среди итальянских беженцев, она еще долго не сможет пересечь океан. В свои пятьдесят восемь лет, без устали работая, она нуждалась в отдыхе и спокойствии, вдали от дантовских кругов, которые она оставила позади, вдали от ненавистных сталинистов, заполонивших Европу вместе с фашистами и нацистами.

«Но ты рождена для страданий», – без конца повторяет ей Эмма Гольдман. Как будто ей есть за что искупать вину. Однако теперь нужно думать о новой жизни, не такой как европейский вулкан, где для Анжелики больше нет места. Америка, на которую она всегда смотрела как на чуждую реальность, дарует ей освобождение, становится безопасным лоном. Ее с энтузиазмом встречают социалист Норман Томас, еврейская община, профсоюзы, особенно профсоюзы швейников (Amalgamated Clothing Workers of America и International Ladies Workers of America). Первый из них (ACWA) – очень богатый профсоюз, он руководит одним из первых в истории США рабочих банков, Amalgamated Bank. Второй (ILGWU) был основан демократическими социалистами Бенджамином Шлезингером и Дэвидом Дубински. Во главе его самой важной секции, влиятельной «Local 89», стоит итало-американец Луиджи Антонини. Президент – Дубинский, русский эмигрант, бежавший в США после революции 1905 года. Именно они становятся главными «спонсорами» Анжелики. Эта политическая среда, разительно отличающаяся от европейской, захватывает ее. Американские социалисты не выступают единым фронтом с коммунистами, более того, они являются их злейшими врагами, как и фашисты.

Анжелику Балабанову принимают как почетного гостя. Ее размещают в нью-йоркском отеле «Плаза Парк» с видом на Центральный парк, это станет ее постоянным местом жительства. В такой удобной постели она не спала со времен черниговской юности. Теперь ей больше не придется каждое утро собирать чемодан. Ей больше не нужно ежедневно думать о том, где поесть и поспать. Ее больше не посещают мысли о самоубийстве. И самое главное, ей больше не нужно без устали бегать с митинга на митинг, с ужасом осознавая, что в этой политической деятельности нет никакого смысла. Наконец-то чистая комната и достойная жизнь. После Парижа она чувствует себя «в раю». Об этом чувстве благополучия она говорит Эмме Гольдман в письме, которое пишет в канун Нового года, через несколько дней после приезда в Нью-Йорк. Она называет свою подругу «my sister, my sweet sister». Между американской анархисткой и русской марксисткой существует глубокая привязанность.

Я думаю о тебе по сто раз на дню. Каждое сравнение и ассоциация мыслей приводит меня к тебе! Конечно, я не могу сказать, что знаю американскую жизнь или американцев. То, что я чувствую, – результат моих наблюдений. Все здесь помогает мне понять, почему ты предпочитаешь жить в Америке, и мне жаль, что ты вынуждена отказаться от нее. И я очень благодарна тебе за то, что ты помогла мне приехать. Ты знаешь, моя дорогая, что значит поддержка, когда приходится сталкиваться с трудностями, как это случалось со мной до самого последнего момента… Здесь я чувствую себя в раю, особенно после Парижа…

Что касается моей работы, я не могу сказать тебе ничего определенного, но надеюсь, что сумею найти какую-то полезную работу. Хотя программа съезда определена на всю зиму, учитывая актуальность темы (проклятый Муссолини!), есть шансы, что я найду что-то еще через госпожу Гроссель, которая, если я правильно помню, кажется, очень заинтересована во мне. Я хотела бы читать лекции в женских и в радикальных еврейских организациях (не только пролетарских), чтобы суметь собрать деньги в пользу жертв гитлеризма. Как видишь, я еще не поселилась в квартире, а живу в Парк Отеле, который мне рекомендовала г-жа Розенфельд и который мне очень нравится. У меня чистая, тихая, теплая комната с хорошим освещением, за которое я не плачу. Вероятно, я останусь здесь. Чистая отдельная комната в районе Центрального парка стоит не меньше. Здесь она стоит девять долларов в неделю[530].

Бостон, Чикаго, Детройт, Буффало, Филадельфия, Балтимор, Сан-Франциско – в этих городах Анжелика останавливается надолго, на месяцы, в качестве гостьи в еврейских или итало-американских семьях. На неизменных фотографиях, сделанных во дворах во время американских обедов и вечеринок, она предстает в образе «доброй тетушки», среди улыбающихся людей. Она тоже улыбается, но это уже не та застенчивая улыбка, которую Мартов запечатлел в Москве в 1919 году. На американских снимках мы видим на лице натянутую улыбку. Кажется, Анжелика смирилась с формальностями, со всем тем, что так отличается от привычного ей уклада. Это американский образ жизни. Но именно эти новые, немного буржуазные друзья, мелкие бизнесмены, помчатся в больницу, когда в июне 1936 года она поскользнется в ванной комнате отеля «Плаза Парк» и вывихнет плечо. Они приходят с выпечкой, цветами, подарками и в сопровождении своих детей, которых Анжелика обожает, балует и осыпает вниманием.

Все двенадцать лет в США Анжелика окружена искренней привязанностью, не похожей на корыстные «щупальца» Муссолини. Она знакомится с разными людьми, не только с социалистами, но и с либералами, сионистами, представителями Демократической партии. Она ближе сходится с Гаэтано Сальвемини, совместно с которым занимается антифашистской пропагандой. Ее главная задача – поделиться личными впечатлениями от Муссолини, рассказать о его человеческих слабостях, о его предательствах, раскрыть истинную природу фашизма, предостеречь демократические правительства от опасности войны. 3 марта 1936 года газета «Справедливость и свобода», выходящая во Франции, пишет, что в Нью-Йорке…

…в очень популярном пригороде Бруклина, где подавляющее большинство рабочих-иммигрантов, с большим успехом прошло выступление Анжелики Балабановой. От Сицилийского рабочего комитета пришло более 1500 человек: многие не смогли найти себе места в большом зале и вынуждены были уйти. Это было лучшим доказательством того, что здоровая часть итальянской иммиграции, та, что зарабатывает на жизнь своим трудом, по-прежнему придерживается антифашистских взглядов и не поддается патриотической и подстрекательской пропаганде, которую в течение нескольких месяцев ведет подвластная фашистскому режиму пресса, принадлежащая известному богачу, некоему Дженерозо Попе[531].

Дженерозо Попе – редактор и директор газеты Progresso italiano-americano, призывающей к почитанию Муссолини. Благодаря ему между двумя странами установились «долгие годы согласия», это был «государственный деятель», которого уважали и слушали европейские канцлеры и Белый дом. То, как Рим справился с экономическим кризисом 1929 года, рассматривается как исторический успех, привлекший благосклонное внимание демократических кругов как в Европе, так и в США.

В 1930-е годы корпоративное государство казалось очагом тлеющей промышленности. В то время как Америка отчаянно пыталась выжить, прогресс Италии в судоходстве, в авиации, в гидроэлектротехническом строении и в общественной деятельности представлял собой прекрасный образец конкретных действий и национального планирования. По сравнению с неумелостью, с которой президент Гувер справлялся с экономическим кризисом, итальянский диктатор выглядел образцом государственного деятеля[532].

Фашистский режим, несомненно, вел себя уверенно на фоне «растерянности» общего мирового кризиса, он представлял «добродетель силы», как писал в 1932 году журнал Fortune. Даже прогрессивная Nation желала, чтобы в Соединенных Штатах появился свой Муссолини (тот еще не стал «вассалом» Гитлера, еще не совершил роковой ошибки, поставив Италию на сторону вермахта, и пока не обнародовал расовые законы 1938 года). Тогда лидер «чернорубашечников» оставался «новым Юлием Цезарем, который наводит страх на весь мир», – писала итало-американская газета Il Progresso.

Британские и американские газеты (в том числе и авторитетная «Нью-Йорк таймс») восхищались человеком, который заставил поезда приходить вовремя, остановил большевистскую Вандею, вызволил Италию из экономической пропасти. Анжелика часто ссылалась на лекции профессора Сальвемини, хорошо известного в Америке, чтобы опровергнуть эту басню. Экономический кризис уже был преодолен благодаря ряду факторов: кредиты, которые Италия получила на войну от США и Англии, не были погашены; забастовки и беспорядки красного двухлетия 1919–20 годов уже сошли на нет; кроме того, сами чернорубашечники, по словам Сальвемини, «активно способствовали обострению послевоенного психологического кризиса в течение этого двухлетнего периода»[533].

Когда Балабанова приехала в Нью-Йорк, в Америке уже прочно укрепилась слава ее бывшего ученика. Новоизбранный президент Франклин Делано Рузвельт, считавший Муссолини и Сталина «кровными братьями», назвал первого «истинным джентльменом», способным «обновить Италию и предотвратить серьезные потрясения в Европе»[534]. Это утверждение было полностью противоположно тому, о чем предупреждала Анжелика: дуче – величайший блеф современной истории, аморальный тип у власти, убийца своих «братьев», создатель «социальной чумы»:

По сравнению с его подлым предательством, безобидными кажутся ужасные фигуры Иуды Искариота, продавшего Иисуса Христа за тридцать динариев, и не менее печально известного братоубийцы Каина[535].

Журналист и профсоюзный деятель Ванни Монтана вспоминает, что «в Нью-Йорке и других американских городах фашистская пропаганда сумела опьянить итальянскую общину тяжелым вином патриотизма, приправленным возрожденной римской славой»[536]. Фашистская пропаганда также обращалась к рабочим и работницам текстильного профсоюза[537]. Чтобы добиться всеобщего согласия, Муссолини распустил военизированные группировки «Фашистская лига», отбросил в сторону черный вымпел и повсюду водрузил национальный триколор. А антифашисты продолжали пользоваться старыми клише, были все так же непримиримы и называли фашистами «любого итало-американца, рабочего или любого другого, попавшего под влияние патриотической фашистской пропаганды»[538].

Итальянское посольство, итальянские консульства, которые Сальвемини называл «шпионами режима», и газеты, верные режиму, работали очень хорошо. Анжелика была глубоко встревожена и удивлена этим ядом, проникшим в среду итало-американцев, особенно самых бедных. Почти все они

труженики, с самопожертвованием работающие ради близких и дальних семей. Приехав в Америку босиком и с узелком на плечах, они прошли через невыразимые лишения и страдания, презираемые всеми за то, что они итальянцы. И вот теперь они без конца слышат, как даже американцы твердят, что Муссолини сделал Италию великой страной, в ней нет безработных, и у каждого дома есть ванная, и поезда приходят вовремя, и Италию уважают и боятся во всем мире. Те, кто говорил обратное, не только разрушали их идеальную родину, но и ранили их личное достоинство: критиковать Муссолини – значит быть врагом Италии, и это было для них личным оскорблением[539].

Только японская бомбардировка Перл-Харбора и вступление США в войну против зловещего союза Рим – Берлин – Токио вынудят итало-американцев сделать выбор между старой и новой родиной. И они выберут новую, сражаясь и умирая в рядах американской армии. В 1942 году Анжелика получит слабое удовлетворение, бросая упреки, обвинения и даже оскорбления всем тем, кто верил в «Великого Каина».

То, что вы, итальянцы, проживающие или родившиеся в Америке, так или иначе внесли свой вклад в поддержание этого кровожадного и позорного режима своим энтузиазмом или безразличием, возложили на себя ответственность за преступление, не имеющее себе равных, то, что вы позволили, чтобы этот режим террора и шпионажа, принесший моральные и материальные страдания, стали отождествлять с вашим народом и вашей страной, является как для народа, так и для вас позором, и такого вреда не мог бы причинить ни один не патриот. И сегодня вам предстоит искупить эту вину, точно так же, как ваша бедная, униженная, ограбленная и опозоренная родина вот уже четыре десятилетия расплачивается за это безмерными страданиями, непоправимым горем и невыразимым унижением[540].

Это ее гневная реакция на слухи, ходившие на ее счет. В самом деле, если в материальном отношении она ни в чем не испытывает недостатка, то возмущает ее то, что ей постоянно ставят в вину связь с Муссолини. Это прошлое возвращается, как вышитая алая буква, которую, к своему вечному стыду, должна носить на груди Эстер Принн[541]. Бенито – главный источник проклятья, которое преследует Анжелику. Сплетни об их интимных отношениях тянутся за ней и ее на другом конце света, невольно подпитываемые самим Муссолини: когда он читает первые главы «Предателя», присланные в Рим итальянским посольством в Вашингтоне, он приходит в ярость и называет Анжелику сумасшедшей, потому что она рассказывает о нем нелепые истории. На самом деле, разглагольствует дуче со своими соратниками, она плохо отзывается обо всех, кто с ней не спал. Фашистская пропаганда тут же пускает в оборот эти гадости. Ей даже приписывают роман с Лениным: об этом пишет Buffalo Evening News, рассказывая о конференции, которую Балабанова проводит в городе, где выходит эта газета. Анжелика подает на издание в суд и выигрывает дело о клевете. Таблоидные не могут не выкинуть еще одну порцию сплетен о ее связи с молодым Бенито: они задаются вопросом, кто является матерью Эдды. И снова Балабанова подает в суд.

Были те, кто смеялся над моими словами, были и такие, кто выражал мне презрение. И когда я продолжала свои антифашистские высказывания, нашлись те, кто не постеснялся намекнуть, что мной движет личная обида. Эпилог этой глупой и печально известной инсинуации произошел в зале суда в Нью-Йорке. Одна из газет этого города, из тех, что процветают на сплетнях и сенсационных новостях, осмелилась опубликовать такую ложь. Тут же был назначен суд, и ей удалось избежать публичных дебатов, опубликовав опровержение и выплатив компенсацию. Вычтя сумму, причитающуюся адвокату, я с большим удовольствием передала ее антифашистским изданиям на нескольких языках, еще раз подчеркнув отвратительное, подлое предательство Муссолини, и помогла таким образом нескольким жертвам фашизма[542].

Анжелика не понимает, как Муссолини может вызывать такое восхищение и иметь авторитет даже на уровне международного общественного мнения, которое он не контролирует. Она не может понять, как «вульгарный комедиант, продавшийся богачам», может очаровывать публику своим дешевым ораторским искусством. По мнению Балабановой, своей славой великого оратора он обязан восхищенным туристам и льстивым журналистам, которые приезжают в Италию, чтобы «полюбоваться на чудесного человека»[543].

Подобно любителям сенсаций, которые восхищаются акробатами и фокусниками, хотя знают, что те пользуются обыкновенными трюками, эти гости фашистской Италии, открыв рот, восхищались акробатом, который переворачивал с ног на голову идеи, факты, принципы, словно они в цирке, где прыгают с трапеции на трапецию[544].

Разумеется, ее понятие об ораторском искусстве, как и обо всем остальном, чем она занимается, – нравственное. Уже в 1920 году в ее «Воспоминаниях» несколько страниц занимает своеобразное пособие по ораторскому искусству: у оратора не должно быть ни малейшего расхождения между мыслями и словами. Нельзя использовать «экзотические и искусственные слова», речь не должна фокусироваться на самом ораторе, нельзя допускать никаких клише и демонстрировать свою образованность, только чтобы произвести впечатление на аудиторию и подчеркнуть разницу между неграмотным народом и оратором, который «наполовину или на три четверти тоже неграмотен». Балабанова – «религиозный» проповедник: когда она говорит, она впадает в транс. Даже чужие речи она переводит столь эмоционально, что всегда вызывает восхищение. Но она не любит, когда аплодируют ей лично: она считает это «осквернением революционной деятельности». Аудиторию должно захватить «социалистическое слово», а оратор должен сохранять нейтральную позицию: только так он может уберечь себя от «тщеславия, честолюбия, от подмены средств целью, того рокового зла, которое привело к моральному и политическому краху стольких ниспровергателей»[545]. Однако Анжелика осознает, что этот ее образ мыслей «привнес в ее жизнь много трудностей и проблем»[546].

Надо сказать, что в «теории ораторского искусства» Балабановой есть одно противоречие. К моменту написания воспоминаний у нее уже созрела мысль об отъезде из России, она на собственном опыте ощущала крах коммунистического режима, бессильно наблюдала за интригами, направленными против европейских социалистов и своих дорогих итальянских товарищей. И все же на митингах она держала несогласие при себе. И писала, что «тот, кто не чувствует святости кафедры, на которую он взошел, – самый несчастный из несчастных»[547].

Но теперь она в Соединенных Штатах, и все это осталось далеко, на расстоянии светового дня – это относится к трем предыдущим жизням. Теперь перед ней совсем другая публика, привыкшая есть, когда выступает оратор, задавать вопросы гостю и ждать от него конкретных ответов, по возможности ироничных и на хорошем английском языке (Анжелика никогда не говорила свободно, но ее сильный русский говор придавал ее манере говорить особую привлекательность). Американская кафедра не дышит святостью: Балабановой платят за «паломничества», организованные Кейт Вулфсон, менеджером, который с огромной скоростью возит ее из одного города в другой.

Подыскать менеджера Анжелике посоветовала Эмма Гольдман: «У тебя патологически отсутствует практический смысл, ты живешь в каком-то своем мире». Гольдман привела Анжелике три причины, по которым лучше жить и работать в США: в отличие от Европы, лекции здесь оплачиваются; американцы любят ходить на лекции как в театр («это избавляет их от чтения и помогает понимать прочитанное, а вот в Англии интеллектуалы не ходят на конференции, а рабочие не тратят на них ни копейки»); в США «работа “самозанятого” возможна и легка».

Тот факт, что у тебя уже есть менеджер, говорит о том, что тебе не будет трудно. Все зависит от хорошей организации. Лучше всего, когда твои выступления запланированы, когда не надо самой организовывать конференции. В этом случае ты ни за что не отвечаешь и ни за что не платишь[548].

То, что Балабанова берет плату за проведение конференций, не означает, что она стала продажной. Это далеко не так. Еще ей помогает жить и выживать Avanti! и ее небольшая партия, оставшаяся во Франции. Ей нужно все больше и больше денег, потому что она должна финансировать антифашистов, бегущих из Италии, и евреев, покидающих Германию и Австрию. Она не упускает ни одной возможности и приходит в ярость, когда Джордж Селдес не присылает ей ни копейки от продажи своей книги-бестселлера[549], в которой целая глава посвящена эпизодам из жизни, связанным с Лениным и Муссолини, рассказанным Анжеликой несколько лет назад в Париже. И она подает на него в суд. Он «вор и негодяй», – пишет она Гольдман[550].

Эмма с трудом верит, что Джордж мог совершить такое, она требует от него объяснений, говоря, что не стоит раздувать скандал из-за денежного вопроса, который может появиться в буржуазной прессе. Селдес объясняет ей, что

ее касается одна лишь страница 38 и нескольких абзацев на странице 39, вот и все. Конечно, возможно, никто не будет публиковать ее автобиографию после выхода моей книги, но это не имеет никакого отношения к делу. Харпер[551] позвонил мне, чтобы узнать мое мнение о возможной покупке ее мемуаров. Я сказал им, что они просто обязаны их купить и что я помогу отредактировать книгу, если это будет необходимо. Я надеюсь, что она продаст книгу. Я оскорблен, что Балабанова хоть на минуту заподозрила меня[552].

Когда летом 1936 года Анжелика поскользнулась в отеле «Плаза Парк» и попала в больницу, она была вынуждена прервать свои оплачиваемые турне. Она переезжает в Чикаго, на Западную Ван-Бурен-стрит, в дом своего товарища Александра Винса. Она чувствует себя неловко, но вынуждена просить американский профсоюз о небольшой финансовой поддержке. Поэтому она пишет Карлу Шлоссбергу, казначею Межнационального профсоюза дамских портных. Она объясняет, что, к сожалению, вынуждена отказаться от любой деятельности и зависеть от других людей: «Мне нужна медицинская помощь. Мой врач посоветовал мне оставаться на месте на некоторое время – примерно на месяц». В любом случае лучше не рассказывать друзьям о состоянии ее здоровья, «учитывая неуместность личной ситуации перед лицом настоящей и будущей судьбы человечества»[553]. Шлоссберг отвечает очень ласковым письмом и пожертвованием в размере трехсот долларов. «Ты не должна чувствовать себя неловко. Все знают, что сумма в 300 долларов внесена на антифашистское дело, которое ты представляешь»[554].

Лето 1936 года оказалось невеселым. Если несколькими месяцами ранее, по приезде в Америку Анжелика говорила Эмме, что чувствует себя как в раю, теперь ее мучает вынужденная неподвижность, но больше всего – ужасная новость, которую она узнает из газет: Александр Беркман покончил с собой. Саша, любимый друг Гольдман, выстрелил себе в висок. Он был болен: его поедал рак, и он больше не мог терпеть этого. Но настоящая болезнь, которая давно его грызла, называлась «разочарование», «бессилие». Александр, много лет назад изгнанный из США за подрывную деятельность, увидел крах своих идеалов и вернулся из России измученным тяжелыми переживаниями.

«Эмма, мой друг, моя сестра, где ты?» – пишет Анжелика. Она говорит, что надеялась, что новость в «Трибюн» была ошибкой, что она не может поверить, что такой человек, как Саша, мог совершить такой поступок, но понимает, что он «имел право поступить так, как поступил»[555]. Эмма в отчаянии: больше всего ее мучает то, что она не до конца понимает причины самоубийства. Действительно, он был болен, и последние приступы боли изнуряли его, но за несколько дней до того, как он покончил с собой, он не проявлял никаких признаков, которые могли бы свидетельствовать о том, что он совершит самоубийство. Последний раз они общались 27 июня, в день 67-летия Эммы, в четыре часа дня. «Он застрелился в полночь. То, что происходило в течение этих восьми часов, не дает мне покоя». Эмма в полном смятении: ее борьба в Англии, куда она переехала много лет назад, потерпела фиаско; теперь она оказалась во Франции, голодная и без Саши. «У меня ничего не осталось, ничего. Зачем жить, для кого, ради чего? Так бессмысленно и совершенно бесполезно ждать…»[556]

Жизнь Балабановой снова безрадостна и усугубляется кошмарной международной политической ситуацией. Размышлять о своих внутренних переживаниях некогда: надо заниматься делом. Прежде всего антифашистской пропагандой. Анжелика, почти шестидесятилетняя маленькая женщина, снова начинает проповедовать антифашизм, приводя доводы, не входившие раньше в ее идеологический арсенал. Теперь лейтмотивом ее выступлений становится демократия, а также социальная справедливость. Нельзя отменить свободу в одной стране без последствий в других странах. Вот почему изучение итальянского примера важно и для американцев: «Ни одна страна не застрахована от бедствий фашизма». Именно это она тщетно проповедовала в Германии и Австрии в 1920-е годы. И вот теперь ее предсказание сбылось. Ее задача заключается в сборе средств для вывоза евреев из Европы, но рабочие, которые приходят на ее конференции, не отличаются особой солидарностью: ей требуется шесть недель, чтобы собрать тридцать долларов.

И вновь она обращается к Шлоссбергу. Она пишет ему проникновенное письмо. «Я пишу, чтобы попросить тебя помочь мне помочь[557]. Мне нужно помочь одной венской семье. Кроме того, что они евреи и радикалы, у них настолько еврейская внешность, что я содрогаюсь каждый раз, когда думаю, что может с ними произойти каждый день, каждый час. Пожалуйста, помоги мне! Скажи, не знаешь ли ты организацию, которая занимается выдачей виз для британцев из Найроби? Такой запрос я получила из Вены через Париж. Я прошу прощения за то, что прошу тебя помочь мне, но я считаю это своим долгом…»[558] Вскоре после этого приходит ответ из секретариата профсоюза, подтверждающий его готовность помочь евреям. Действительно, в эти же дни венской семье была оказана помощь в побеге. Самой действенной является «организация госпожи Розовской и HIA[559], которые занимаются именно такими делами». Однако, по мнению секретариата профсоюза, «ситуация сложилась безысходная»[560].

И это только начало трагедии: худшее еще впереди – в ноябре 1939 года наступает «Хрустальная ночь», за ней – Холокост. Рим следует политическому курсу Берлина и принимает расистские законы: начинается исход итальянских евреев. Среди них и Маргарита Сарфатти, бывшая любовница дуче, которую он отдалил, а потом прогнал: вокруг много других, более молодых женщин, ему не до престарелой Маргариты. Синьора Грассини – прошлое, она напоминает ему о возрасте, и это заставляет его чувствовать себя старым, а старение вызывает у Бенито тревогу. Теперь близость с ней вызывает у него отвращение, и ей закрыт вход в Палаццо Венеция[561]. Муза некогда молодого редактора Avanti! вытеснившая Анжелику Балабанову, утонченная вдохновительница стольких политических и культурных битв, последовавшая за Муссолини в Марше на Рим, теперь не нужна. Она еврейка, ей пятьдесят восемь лет. У Бенито уже два года роман с девушкой двадцати шести лет, Клареттой Петаччи[562]. Сарфатти понимает, что фашизм охвачен вирусом антисемитизма. Евреев исключают из фашистской партии, в списке уже есть и ее имя, ее, одной из основательниц партии. Маргарита бежит в Париж с драгоценностями и пачкой любовных писем от Муссолини. Она посещает самые шикарные салоны, например – Коко Шанель и Кокто, но ее цель – Соединенные Штаты, где она уже была в 1934 году.

Это была успешная поездка. Газеты говорили о ней как о подруге дуче, представительнице величайшего социального эксперимента современной эпохи – фашизма. В 1938 году Маргарита снова уехала в Америку, но прием был уже не тот, что четырьмя годами ранее. Имидж Муссолини среди американцев (но не среди итальянцев) рухнул из-за расистских законов, союза с Гитлером и жестоких нацистских погромов. В Европе ощущалось веяние войны, которое очень беспокоило вашингтонскую администрацию: гражданская война в Испании – лишь предвестие того, что произойдет вскоре после этого.

Все помнят, что Сарфатти – фашистка первого призыва, но она умелый манипулятор: теперь она утверждает, что подвергалась политическим преследованиям, что Муссолини изменил и продался немцам. Часть еврейской общины верит в это и организует Маргарите несколько лекций в университетах и колледжах. Балабанова в ярости, она возмущена приемом, оказанным давней сопернице. Она пишет Сальвемини, предлагая ему подписать обращение-обвинение, в котором будет сказано, что Сарфатти выставляет себя жертвой фашизма. Но профессор из Мольфетты отвечает, что это ничего не даст: все скажут, что это просто свара между итальянцами. Гораздо лучше мобилизовать на это группу евреев и американцев: «Если что, мы, итальянцы, могли бы вмешаться позже, чтобы подтвердить своими показаниями обвинения в ее адрес»[563].

Кампания против Маргариты удалась. Американские власти посчитали ее персоной нон грата и не стали продлевать ей вид на жительство. Сарфатти переехала сначала в Монтевидео, а затем в Буэнос-Айрес, где прожила до 1947 года. Наконец она вернулась в Италию и продолжила писать о своем прошлом и об Анжелике, «истеричке», «грязной уродке-калмычке с бесформенным телом», но при этом «революционерке, изумительно красноречивой и говорящей на шести или семи языках»: «Когда она говорила, у вас загоралось сердце, и вы смотрели на ее лицо. На котором только и видно было, что пылающие огнем глаза, то ли от энтузиазма, то ли от негодования. Для нее не существовало золотой середины». Маргарита признает, что была «недальновидна», когда недооценила силу и мужество Балабановой.

Это наше время романтических и трагических событий приведет ее в Италию, когда она снова бежит – из сталинской России, чтобы возглавить здесь поход социализма против коммунизма. Это она-то, экстремистка! <…> Худенькая восьмидесятилетняя старушка, на шумном митинге спокойно заявила коммунистам: «Вы напрасно шумите, я решила говорить и буду говорить»[564].

В 1938 году издательство Harper and Brothers выпустило автобиографию Анжелики «Моя жизнь – борьба». Однако ей пришлось ждать 1943 года, чтобы опубликовать свои стихи[565]. Анжелика не возлагала больших надежд на продажи этих стихов. Зато она ожидала успеха своих воспоминаний, которого не случилось. Книга оказалась провальной. Очень мало американцев откликнулось на «пропаганду» антифашистов, а итало-американцев и того меньше. Анжелика вынуждена была искать деньги и снова обратилась к Карлу Шлоссбергу. Письмо очень жалостливое, написанное от чистого сердца.

Дорогой товарищ,

вспомни, что на нашей последней встрече я просила тебя о помощи и ты обещал помочь мне… помочь нашему движению.

Мне, конечно, не надо тебе объяснять, ради чего я жила и боролась и ради чего я живу и борюсь до сих пор. Ты это прекрасно знаешь. Мне также не нужно объяснять тебе, как мне больно, что мою книгу не читают те, для кого я ее писала. Конечно, я прекрасно понимаю причину отсутствия интереса, но я также понимаю, что цена книги слишком высока, чтобы рабочие могли ее себе позволить. Это обстоятельство не зависит от моей воли и над ним я не властна. С другой стороны, новая шовинистическая волна, связанная с «успехом» Муссолини, представляет собой большую опасность для итальянских рабочих организаций. Поэтому было бы особенно полезно, чтобы члены профсоюзов ознакомились с правдивой информацией, содержащейся в книге «Моя жизнь – борьба». Неизвестно, удастся ли позже выпустить более дешевый вариант книги, когда нынешний будет распродан!

Я написала Антонини и переписывалась с Ромуальди. В результате Совет решил приобрести несколько экземпляров и рекомендовать их своим участникам. Прошу тебя, окажи содействие в этом же направлении!

Это еще не все. Мне, конечно, не нужно рассказывать, насколько велик мой личный вклад и приверженность итальянскому социалистическому движению и эмигрантам независимо от их происхождения. Но мои возможности, конечно, очень ограничены. Я остаюсь борцом и нонконформистом, но это не приносит финансового успеха. Я пишу, чтобы спросить тебя, есть ли надежда на то, что Итальянская социалистическая партия, партия, которая не идет на компромиссы и героически борется против шовинистического окружения и предательства партий Второго и Третьего Интернационала, может получить финансовую поддержку. Необходимость такой помощи появилась на прошлой неделе, когда я поняла, что не смогу своими силами спасти тех, кто вынужден уехать.

Мои товарищи предприняли необходимые шаги для Avanti! и для партии. И никто в своих письмах, подтверждающих эти экстренные решения, не упоминает о своих личных проблемах. Ни один из них! Только лишь из чувства ответственности и солидарности обращаюсь я к тебе с неофициальным письмом[566].

Глава двадцать четвертая

Максималисты сворачивают деятельность

Многие из итальянских товарищей, оказавшихся в черной дыре, которой стала Европа, находятся на фронте гражданской войны в Испании. Максималисты Балабановой выступают на стороне анархистов и социал-революционных бригад POUM[567], уничтоженных сталинистами и франкистами. Те, кто остался во Франции, голодают, они в полной растерянности. Из донесения фашистского шпиона Сончелли явствует, что в июне 1937 года швейцарская секция партии обратилась с посланием к товарищу Балабановой, «умоляя ее принять участие, вопреки ее воле, в съезде максималистской партии, так как на нем придется принимать важные решения. Швейцарская секция выступает против сотрудничества с коммунистами, пока те не прекратят нападки на Балабанову и товарища Консани»[568]. Анжелике совсем не хочется возвращаться. Ее товарищи чувствуют себя брошенными. Тот же Мариани, который во Франции исполняет обязанности секретаря, эмигрировавшего в США, признается, что «от нее ждали гораздо большего»[569]. Несправедливое замечание, возможно, продиктованное отчаянием.

В европейском аду взоры дуче по-прежнему устремлены на Анжелику. Последняя информация о ней приходит в Рим от Консани, обвиненного коммунистами в шпионаже. Она датирована 22 ноября 1937 года и поступила из Лондона. Номер 51 пишет, что он получил письмо от Балабановой. Она рада известию, что он переехал в Англию: «Таким образом ты укрылся от мести сталинистов». Она советует ему остаться в Англии и быть «очень настороже, потому что такие убийцы способны на все». Она говорит, что ей очень жаль партию и товарищей, которые «вновь осиротели»: «Кто знает, увидимся ли мы еще, в такие-то времена!». Но она больше не хочет возвращаться во Францию, «потому что там она слишком много страдала»[570].

Немногие социалисты, все еще держащие флаг ИСП, не имеют денег даже на то, чтобы встречаться в кафе Caffè dei Due Emisferi. Они изредка выпускают номера Avanti! где теперь рядом с заголовком красуются знаменитые высказывания Маркса, Ленина и Балабановой. В номере от 4 апреля 1937 года есть такое: «Путь один, мы несем свой крест, и его невозможно сократить ни остановками, ни передышками. Цель у нас одна. Нет никого более одинокого, чем мы, на трудном пути к торжеству социализма. Вперед, товарищи, с ИСП за ИСП!»[571] Но, несмотря на все невзгоды, внутренняя борьба не прекращается, подпитываемая в основном фашистскими шпионами. Главный ее вдохновитель – все тот же Консани. На съезде 1937 года он вносит предложение, поддержанное письмом Балабановой, против прокоммунистической фракции Семераро-Бачигалупи. А в Avanti! он печатает ответ газете коммунистов Il Grido del Popolo, которая неоднократно предупреждала социалистов о том, что у них на груди пригрелась змея. Консани защищается, называя противников «презренными пропагандистами». И пишет, что в газете Avanti! которая благодаря ему «в полном порядке», никогда не публиковались «шпионы, пойманные с поличным, признавшиеся бандиты и обычные головорезы, чьи имена ему известны, а также вся их деятельность, о которой он готов написать, если кому-нибудь доставит это удовольствие»[572].

Ничего не подозревающая Балабанова в восторге от того, как Консани справился с нападками коммунистов, и пишет ему письмо с похвалой «энергии, с которой Консани служит партии»: «Я считаю, что это очень уместно, именно сейчас, когда против нее ведется ожесточенная борьба». Тем временем Консани хвастается главе политической полиции Микеланджело Ди Стефано, что ему удалось установить контроль над тем, что осталось от бедной и разбитой максималистской партии. Он передает ему список членов партии и их контакты с оставшимися в Италии антифашистами. Среди членов партии и Анжелика Балабанова, все еще числящаяся по адресу: рю-Бломе, 78, где «в настоящее время не проживает»[573].

В июне на съезде победило течение, к которому принадлежала Балабанова. Назначается его руководство: Анжелика Балабанова (директор Avanti! и секретарь партии) и Мариани (политический секретарь). В административной комиссии – три шпиона: Талатин, Консани и Делаи. Фракция Семераро и Бачигалупи перешла на сторону ХДП[574] Италии. Максималистская группа окончательно упразднена. Опасаясь мести коммунистов, Консани уезжает в Лондон. Из Нью-Йорка Анжелика посылает двадцать долларов для Avanti!. Через несколько месяцев – еще десять: это последний взнос. В сообщении за подписью Франко говорится, что «деятельность партии почти полностью приостановлена»[575].

1938 год. Адольф Гитлер вторгается в Австрию. Муссолини принимает расистские законы и связывает свою судьбу со страшной нацистской Германией. Те, кто может, бегут в США или Францию, но даже здесь атмосфера накалена. Максималисты боятся, что их архивы будут разграблены, и уничтожают всю документацию. Списки членов и товарищей, оставшихся в Италии в подполье, отправляются Балабановой, которая будет служить центром связи.

В эти дни решается судьба миллионов людей. В 1939 году, после вторжения нацистов в Польшу, Берлин и Москва подписывают пакт о ненападении, что вызывает недовольство и возмущение итальянских социалистов, вступивших в союз с коммунистами в рамках антифашистского фронта. Балабанова, можно сказать, предвидела это. Очень бурно реагирует Сарагат[576], а Ненни пишет для Il Nuovo Avanti довольно мягкую статью о КПИ, которая сразу же вступила в союз со Сталиным[577]. Это стоит ему поста директора газеты. Модильяни даже хочет его выгнать, но на его защиту встают Сарагат и Бруно Буоцци. Хотя Ненни и проголосовал против, новая исполнительная группа социалистов утвердила документ, в котором говорилось о «моральной несовместимости» с итальянскими коммунистами, являющихся «ополчением на службе у русского государства, которых удерживает вместе либо фанатизм, либо коррупция». С КПИ «невозможно заключить какой-либо договор, основанный на доброй воле договаривающихся сторон, заключить какой-либо союз, так как она может в любой момент изменить своим обязательствам и даже перейти в стан врага, если получит приказ из Москвы»[578].

Именно это и предсказывала Балабанова с 1920-х годов. Она писала в книге «Моя жизнь – борьба» о риске, которому подвергался дух международного социализма:

Этот дух могут убить те самые, кто проповедовал и, казалось, олицетворял его. Ситуация, которая созрела в России за последние несколько лет создала ему такую угрозу, какую не смог создать фашизм. Ростки этой ситуации вынудили меня покинуть Россию менее чем через пять лет после моего возвращения в нее в 1917 году и порвать все отношения с ее руководителями[579].

Балабанова видит, что она была права, но это не доставляет ей радости. Не только максималисты уходят со сцены. Социалисты-реформисты тоже вынуждены приостановить политическую деятельность во Франции. Они решают передать полномочия руководства в Швейцарскую федерацию, где в 1941 году был создан политический центр, возглавляемый Иньяцио Силоне[580] и финансируемый итало-американским профсоюзным деятелем Луиджи Антонини, с целью противостоять коммунистической гегемонии в оставшемся антифашистском движении. Из Нью-Йорка Анжелика наблюдает за трагическим отступлением европейского социалистического движения. Ее небольшая максималистская партия спускает красный флаг. Прекращается издание Avanti!. Война охватывает весь Старый континент. Германия вторгается в Норвегию, Данию, Голландию, Бельгию и, наконец, во Францию. 10 июня 1940 года Муссолини ставит Италию на сторону Гитлера. Оккупированная Франция под управлением коллаборационистского правительства Виши распускает партии и объявляет вне закона все политические организации политэмигрантов. Многие антифашисты арестованы и переданы итальянской полиции. Те, кто может, бегут в Англию, Швейцарию и Америку. Другие прячутся в маленьких деревушках в Пиренеях, в окрестностях Толосы и на территории, не оккупированной немцами.

Сидя у окна в своем отеле, шестидесятитрехлетняя Анжелика смотрит пустым взглядом на деревья Центрального парка. Она возвращается мыслями к тому дню, когда встретилась с Муссолини. Чувство вины гложет ее, но разве могла она в тот вечер 1903 года представить себе, что Бенито, молодой бродяга и невротик, совершит позорное предательство и станет союзником Гитлера? Вот уже несколько месяцев ее мучает эта мысль. Однако у нее хватает сил отбросить эти кошмарные думы. Нельзя стоять в стороне и беспомощно наблюдать за событиями. Началась война, и на поле боя выходят Соединенные Штаты вместе с другими демократическими странами, тактическими союзниками коммунистической России. Нужно продолжать борьбу, объяснять, кто скрывается под маской дуче. В 1942 году Анжелика начинает писать на английском и на итальянском языке книгу «Предатель»: восемь брошюр продаются по подписке в небольшом итало-американском издательстве Джузеппе Пополицио. Спонсором издания выступает профсоюз работников трикотажной промышленности, возглавляемый Луисом Нельсоном.

Книга «Предатель» успеха тоже не имеет. И снова Анжелика обвиняет издателя, что он недостаточно старается, что он «шарлатан, дурак, вор». Но Пополицио отвечает Балабановой, что она и пальцем не пошевелила, чтобы создать книге рекламу, и что она слишком много разглагольствует, как надо работать издателю. «Чем лучше и уважительнее ты относишься к человеку, тем больше шишек и пинков ты от него получаешь. Так, товарищ Балабанова, мы с вами не сработаемся, потому что мы оба с детства бунтари»[581].

Издатель хотел бы публиковать в каждой брошюре имена товарищей, помогающих распространять «Предателя», но она против: ей кажется это нелепым. Джузеппе просит ее подарить этим товарищам свою книгу с автографом, но Анжелика этого не делает. Дать рекламу в газетах? Ни в коем случае: это «бульварная пресса».

Но как, по-вашему, – спрашивает ее Пополицио, теряя терпение, – каким образом надо бы рекламировать «Предателя»? Если бы мы послушались вас, у нас не было бы и тысячи подписчиков и это было бы полное фиаско. […] Если же вы решите, что не хотите больше писать и продолжать издание, как вы говорили, то вы вольны это сделать, ибо я уже теряю силы и очень нуждаюсь в покое и отдыхе, мне надо лечь в больницу и заняться своим здоровьем. И объясняться с подписчиками предоставляю вам[582].

Письмо Пополицио имеет трагикомические последствия. Чтобы убедить Балабанову быть менее суровой и более сговорчивой, он сообщает ей, что у него и так хватает проблем дома со «злыми детьми, женщиной, которая во много раз хуже детей и абсолютно невежественна». И вместо «ободрения и утешения я получаю от вас лишь пинки и зуботычины, а ведь я отдал вам и идеалу все, и душу, и тело. За тридцать лет своей мятежной жизни я не раз попадал в такие переделки; и я всегда клянусь себе, что никогда больше со мной такого не случится, и оно всегда случается. И единственная причина в том, что мой антифашизм и мой идеал – выше моих сил»[583].

Приближается день ее возвращения в Италию. В Америке у Анжелики созрело убеждение, что демократия и плюрализм – не формальные атрибуты, а цели будущего идеального общества, которое должно сначала подвергнуться унижениям диктатуры пролетариата.

Демократия и социализм – субстанция современного общества. Его твердую максималистскую оболочку пробивает американская действительность и американские социалисты, начиная с их лидера Нормана Томаса. Анжелика не ожидала увидеть страну, столь передовую и развитую даже в плане классовой борьбы. Ее немецкая и европоцентристская культура приучила ее верить, что настоящая битва за социализм ведется на Старом континенте. А в результате в самом сердце Европы победили нацисты и фашисты, а по эту сторону океана – демократ Рузвельт. Строгая революционерка, воспитанная на книгах и газетах, вдруг обнаруживает, что с капитализмом можно бороться и под гитару и губную гармошку Вуди Гатри, фольклорного певца, который прыгает в товарные поезда с американскими мигрантами, бегущими с иссушенных земель Техаса, Оклахомы и Арканзаса в Калифорнию. В этих вагонах Вуди поет песни о голоде и гневе, как Том Джоад, герой романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева»: «Везде будут плакать голодные дети | Везде будут люди, которые не свободны | Везде будут люди, борющиеся за свои права, | Я буду именно там, с ними рядом». На своей гитаре Гатри написал: «Это оружие против фашистов». А в 1942 году на Пьяццале Лорето он пел пророческие песни: «Муссолини долго не продержится, | Мы посолим его плоть | И повесим сушиться на крюк».

Это другой мир, даже с эстетической точки зрения, в глазах атеистки Анжелики религиозный аспект приобретает политическое значение. После встреч с американскими еврейскими союзами, особенно с Еврейским комитетом труда, она понимает, что религиозная идентичность – понятие, которое может играть важную роль в борьбе против диктатуры и за социализм. Концентрационные лагеря заставляют ее задуматься о новом аспекте истории, а именно: миром движет не только классовая борьба – между людьми может существовать и другая, не менее разрушительная ненависть. Неслучайно еврейка Анжелика всегда будет связана с Израилем и будет там желанным гостем. В душе она остается ортодоксальной марксисткой, верящей во вдохновляющие принципы советской революции, преданные самими большевиками. Но мир изменился, перевернулся с ног на голову, и нужно определиться с выбором начиная с международной политики. Она на стороне США, которые в 1941 году решительно вступили в войну. И выбор очевиден: Вашингтон является единственной реальной силой, которая в перспективе может выступить против Сталина. И на этом пути Вашингтон всегда находил поддержку итало-американских профсоюзов и Луиджи Антонини, который создал Совет труда, основанный на программе несокрушимой оппозиции как фашистской, так и коммунистической диктатуре.

Первым актом этого Совета стало обращение к президенту с просьбой исключить итальянцев, проживающих в Америке, из категории enemy aliens[584]. Вступление Италии в войну против США меняет отношение итало-американцев к дуче. Даже газеты, которые до сих пор превозносили фигуру «нового Цезаря», начиная с Progresso Дженерозо Попе, отказались от трехцветного вымпела и предпочли флаг со звездами и полосами. 12 октября 1942 года, в День Колумба, в нью-йоркском театре Метрополитен-опера было сделано заявление, что итальянские граждане – а не немцы и японцы – больше не считаются «враждебными иностранцами».

Другой большой друг Балабановой, сицилиец Ванни Монтана, секретарь Итало-американской социалистической федерации, привел своих солдат в специальные подразделения армии США. Среди этих добровольцев – уроженцы Сардинии братья Эджидио, Клементе и Тони Камбони из Чикаго, которым поручено установить контакт с итальянским сопротивлением, прорвавшись сквозь ряды противника. Тони попадет в плен к фашистам и его передадут итальянцам. Парень и его семья очень близки Балабановой и останутся таковыми до конца ее жизни. После войны, став богатым торговцем автоприцепами, Тони Камбони будет высылать Анжелике деньги в Италию, а она каждый раз будет от них отказываться. Но Тони и его жена Мария будут умолять ее: «Это небольшие деньги. Мы делаем это с радостью, они включены в расходы на рекламу»[585].

Глава двадцать пятая

Военное безмолвие и наконец – любимая Италия

На несколько лет Балабанова потеряет всякую связь с товарищами, скрывавшимися во Франции или бежавшими в Швейцарию. Только в конце войны она узнает, кто из них остался в живых. Уходит целое поколение: политическое поколение, к которому принадлежит Анжелика, прошедшее через две мировые войны, у которого всюду шрамы от коммунистической революции и многочисленных расколов. Мужчины и женщины за семьдесят, прославившие социалистическое движение, терпят поражение, оказываются в изоляции. По мере того, как война принимает благоприятный для союзников оборот, эти люди предстают в ином свете в американских и британских СМИ. Балабанову начинают считать пророчицей. Многие журналисты едут в Нью-Йорк, чтобы взять у нее интервью, прочитать ее книги, привлечь к ней больше внимания. Даже Даунинг-стрит, которая во время «политического флирта» Черчилля с Муссолини всячески ее игнорировала, приказывая издательствам не публиковать ее статьи, изменила свое отношение. Теперь дуче – враг, которого нужно уничтожить, причем любой ценой. Однако далеко не все относятся к ней благосклонно.

В 1941 году лондонская газета The Star открывает серию статей под названием Italy Revelations («Откровения Италии»). Второй выпуск называется «Женщина, создавшая Муссолини». Женщина, создавшая Муссолини, – Анжелика Балабанова. В статье рассказывается о первой встрече будущего лидера фашизма и «ярой проповедницы марксизма» в Лозанне. Лондонская газета пишет:

Судя по тому интересу, который проявляла к этой девушке полиция многих стран, в том числе и Скотланд-Ярд, можно подумать, что это была самая красивая шпионка в Европе, оставлявшая за собой слабый аромат фиалок, эксперт по похищению секретных планов военно-морского флота, загадочная интриганка. На самом деле госпожа Балабанова не шпионка и не красавица. Это скорее невысокая молодая женщина с бесформенным телом и выпуклыми темными глазами. Со славянской внешностью и звонким голосом. В ней есть задумчивая серьезность, непосредственность и искренность. Современному обществу она может показаться довольно нелепой, но как только она начинает говорить, все замолкают[586].

В статье прослеживается вся история этой пары, рассказывается о влиянии, которое оказала Анжелика на политическое и культурное становление Муссолини, и в одном месте говорится, что «невольно думается, насколько иной была бы современная история, если бы Муссолини не освободился от влияния Анжелики Балабановой. Она пыталась вложить в него душу, но ей это не удалось. Все, что она сделала, – создала чудовище»[587].

Горечь и чувство вины не покидают «дорогого товарища», она признает ошибки – как свои, так и организаций, в которых она вела борьбу. Она не согласна с товарищами, которые 1 мая 1940 года закрыли газету Avanti! выпустив последний номер: она слепо верит, что социалистическая идея в конце концов восторжествует и враги не смогут преградить ей путь, ведь «по природе вещей добро должно победить зло». Но по мнению Анжелики есть все же нечто, что может задушить социализм и его интернационалистский дух. И это не фашизм, а коммунизм, то есть «те, кто был его пророками, и кто, похоже, был его воплощением». Именно из-за этого она решила покинуть Россию и разорвать все отношения с ее лидерами. Даже с Троцким, которого она считала одним из «самых влиятельных интеллектуалов» своего времени.

Перед смертью от руки сталинского убийцы Троцкий пытался всеми способами убедить Балабанову вступить в его Четвертый интернационал. Когда он приехал в Нью-Йорк по пути в Мексику, он связался с ней. И из Мехико он прислал ей письмо, в нем поблагодарил за поддержку, которую она всегда ему оказывала с тех пор, как его выслали из России.

– Ваш протест меня не удивляет. Я знал, что вы будете с нами против этой банды из…

– Конечно, я с вами против них, – ответила Балабанова, – но я хочу напомнить вам, что те отвратительные методы, которые сегодня используются против вас, применялись с вашего одобрения против Серрати и других революционеров, о чьей добросовестности, честности и преданности социализму вы прекрасно знали.

– Это были другие времена, другие условия. Кроме того, дорогой товарищ Анжелика, давайте не будем вспоминать прошлое. Не будем разрушать наши дружеские отношения.[588]

Нет, Анжелика не думает, что тогда были другие времена, потому что теперь последователи Троцкого применяют те же методы против Американской социалистической партии. Ее антикоммунизм стал жестким, радикальным, как всегда, когда она делала тот или иной выбор. Она отождествляет большевизм с фашизмом. Она обвиняет первый в том, что он убил дух рабочего движения во всем мире и извратил его. Она считает позорным поведение коммунистов во время гражданской войны в Испании, сталинские процессы и чистки – ужасными. Война с нацизмом и фашизмом навязала союз со Сталиным и Красной армией, которая выстояла против немецких танков и теперь вошла в Берлин. Но этот тактический союз надо разорвать немедленно, как только закончится война.

В три часа ночи 25 июля 1943 года фашистский Большой совет голосует по повестке дня Гранди – Чиано. Дуче уходит в отставку. В семнадцать часов Муссолини выходит на виллу Савойя для встречи с королем. Двести карабинеров окружают здание. В укрытии стоит машина скорой помощи, ожидая «выдающегося» заключенного. Дни Бенито сочтены. Генералу Бадольо поручено сформировать новое итальянское правительство.

В Соединенных Штатах жара, воскресенье. Нью-Йорк задыхается от духоты. Анжелика решает отправиться с друзьями за город на пикник. Она отказывается от участия в большом собрании, организованном итало-американскими левыми. Там, в зале Купер-Юнион, между Астор-плейс и Третьей авеню, звучат сенсационные новости из Рима. Аплодисменты, энтузиазм в зале. Паччарди вызывают на трибуну. Сальвемини ищет Анжелику, чтобы сообщить ей радостные известия, но не застает ее дома. Только вечером, вернувшись в город, она узнает новость от журналиста Генри Бекетта, который берет у нее интервью. На следующий день выходит «Эксклюзивный номер, посвященный Анжелике Балабановой» под заголовком Mussolini’s “dearest” rejoices; “Should have happened sooner” («“Дорогая подруга” Муссолини торжествует: “Это могло бы случиться раньше”»).

Первое, о чем спрашивает ее Беккет, – каково ее душевное состояние. Сердце Анжелики громко стучит, в голове проносятся тысячи мыслей, воспоминаний, новых надежд; но она женщина, закаленная жизнью, привыкшая сдерживать свои эмоции. Ее реакция чисто политическая: «Мои чувства? Я надеялась, что это случится двадцать один год назад, и это могло бы случиться, если бы ему не помогли сильные мира сего, которые сейчас стали причиной его гибели, – монархия и папа»[589]. Ее лицо меняется, когда Беккет спрашивает, не испытывает ли она жалости, сострадания к «павшему Цезарю», к человеку, ставшему «увядшей надеждой ее молодости». Анжелика сердится: «Жалости? Как можно жалеть такого человека? Никогда бы не подумала, что он продержится так долго. Итальянский народ, рабочие и крестьяне, всегда были антифашистами. Если бы у них была возможность высказать свои желания, его карьера закончилась бы через полгода»[590]. Журналист тут же наносит удар: он вспоминает, что ее считали учительницей, секретарем, а также женщиной Муссолини, который называл ее «дорогой». Анжелика сдерживается из последних сил. Она указывает интервьюеру, что «дорогая» – это просто слово, не более того, этим словом обычно друзья и товарищи называют друг друга, если между ними есть доверие. И чтобы поставить точку в этом вопросе, она напоминает об исках и опровержениях, опубликованных в газетах, которые осмелились выдать подобные инсинуации.

А сейчас, спрашивает Беккет, может ли дуче покончить жизнь самоубийством? Вопрос задан в упор, Анжелика минуту колеблется. И отвечает неторопливо:

Вообще-то, у него нет характера, он просто трус, но иногда и трус может покончить с жизнью. С другой стороны, Муссолини всегда был всего лишь плохим актером, всегда осознавал свое лицемерие, поэтому его падение, возможно, не станет для него глубоким потрясением. Возможно, он и сейчас продолжает играть[591].

Интервью завершается предсказанием возможной «контрреволюции», если союзники помогут монархии сохраниться. Контрреволюции не происходит, итальянцы изгоняют Савойских, Муссолини не кончает жизнь самоубийством, его расстреливают. Европа освобождена, и, как только связь с нею восстанавливается, Анжелика начинает искать своих друзей, товарищей, их семьи. Кто из них остался жив, как их дети, в чем они нуждаются? В Италии, Германии, Австрии, Франции пустые прилавки.

Ее главная задача – отправлять продовольственную помощь, обувь, одежду и медикаменты. Через Момбелло, одного из немногих выживших «французов» из бывшей максималистской организации ИКП, ныне расформированной, ей удается выяснить адрес Марии Джудиче, у которой есть еще одна дочь от сицилийца, адвоката Сапиенца. Ее зовут Голиарда. Дома девушка часто слышала о мифической «русской тетушке», доброй, высокообразованной и обладающей потрясающим умом. Мать рассказывала ей о героических временах рубежа веков, о журналистских расследованиях, о союзе «Вперед, соратницы!», о феминистском движении в Милане, возглавляемом Кулишевой. А еще о «печально известном» Муссолини, о том, как он пришел в гости к Анжелике и осыпал Марию комплиментами по поводу приготовленных ею блюд. Голиарда, которой уже двадцать три года, мечтает однажды встретиться с Анжеликой, обнять ее.

Моя Анжелика, дорогая сестра, мы получили твою посылку, это была большая радость, как будто ты сама на минуту вошла в наш дом. Голиарда очень благодарна тебе за все, особенно за мыло. Там была бумага, кофе, чай и много других вещей, нужных и хороших, не было сахарина, неужели его забрали? В общем, большое спасибо. <…> О! Анжелика, я буду ждать тебя в Италии, Голиарда ждет тебя. Я только что из Министерства иностранных дел [министр – Ненни, прим. ред.]. Они заверили меня, что написали в консульство, дав точные указания относительно твоего приезда в Италию. Они рекомендовали мне написать тебе, чтобы ты обратилась в итальянское консульство, где тебе скажут, что нужно сделать, чтобы получить визу. Они хотели знать, какое у тебя гражданство. Я не могла им сказать, потому что сама этого не знаю[592].

Балабановой не терпится вернуться в Италию и снова заняться политикой. Мария пишет ей, что «новый семейный совет» (т. е. второй съезд ИСРП[593] после апрельского съезда 1946 года) должен будет принимать решения: «О! Если бы ты приехала поскорее, мы бы действовали вместе. Приезжай, приезжай, не знаю, что еще тебе сказать». Анжелика идет в консульство, просит визу в Италию: она не хочет пропустить битву со сторонниками объединения партий Ненни. Политическая путаница в головах у социалистов огромна, «но если отвращение испытывают многие, то решения и ясность есть у немногих».

Теперь вся семья разладилась, развалилась. Сарагат, как мне кажется, не имеет ясности и непоследователен. <…> А тут еще карьеристы – алчная свора. Хищные, работают только на себя. Кузены [коммунисты, прим. ред. ] – опасные, активные и властные. Но итальянский народ в целом обладает здоровой интуицией. Я возлагаю на это большие надежды[594].

Семидесятилетняя Джудиче пишет своей подруге-одногодке, что пришло время засучить рукава и снова бороться вместе, как это было сорок лет назад. В ее письмах чувствуется невероятная сила и нежность. Она больна, у нее диабет, но она уверяет Анжелику, что выздоравливает и скоро будет «такой же энергичной, как прежде»:

Я сделаю это для тебя, для семьи [социалистической, прим. ред. ], для Голиарды, которой ты еще очень и очень нужна. Она всегда говорит мне о тебе, ей очень нужно тебя увидеть. Она говорит по-английски, и, если ты не приедешь, она хочет поехать в Америку. Я бы тоже хотела приехать[595].

У Марии есть брат, который живет в Соединенных Штатах: сейчас он вошел в Италию с Пятой армией. С его помощью она может получить визу в Америку и встретиться с Анжеликой, и Голиарду возьмет с собой. Встреча – ее мечта: «Если бы только ты смогла приехать в Италию. Тогда все было бы по-другому, и мы снова могли бы работать вместе»[596].

Пожилая Анжелика готова выступать: она считает своим долгом поделиться в Италии своими знаниями и стать героиней нового республиканского строя. Она увлечена новыми мечтами. Ее ждет очередное поражение. Максималистам, которые спрашивают ее совета, она предлагает вступать в теперь уже единую социалистическую партию (Итальянская социалистическая партия пролетарского единства, ИСППЕ), но придерживаться более автономистских позиций. Союз между социалистами и коммунистами, заключенный в августе 1943 года, нужно разорвать. В этом с ней полностью согласен Сальвемини, который, однако, допускает оплошность по отношению к Балабановой, когда в письме обвиняет Сарагата в том, что тот не оставил Ненни в меньшинстве и не поддержал Иньяцио Силоне на съезде 1946 года.

Дорогая Анжелика, марксизм – это наркотик, который пробуждает спящие души, но это также и наркотик, который, если принимать его постоянно, одурманивает бодрствующие души. Это случилось с Серрати в 1917–1922 годах, это происходит с Ненни, и это, я боюсь, происходит с Сарагатом и моим старым и дорогим другом Мондольфо[597].

Слова Сальвемини беспокоят Балабанову. Марксизм – наркотик? Несмотря на американскую детоксикацию, она полностью от него не избавилась. И потом, никто не имеет права оскорблять Серрати, которого Анжелика по-прежнему считает святым. Что касается Сарагата, то она начинает относиться к нему с большим уважением. Он единственный, с кем она на «ты», она считает его лучшим теоретиком гуманитарного марксизма и самым передовым в левом антикоммунизме в Италии.

Ее первые контакты с итальянскими социалистами после войны происходят не через Сарагата, а через Джузеппе Фаравелли, это непреклонный последователь Турати и ведущий автор газеты Critica Sociale. Она познакомилась с ним через итало-американцев Антонини и Монтана. Она не знала его лично, но он стал ей «неизмеримо дорог, потому что с такой последовательностью и страстью» защищал «то благо, которое более других» дорого ее сердцу: наследие идей и автономию ИСП.

Я хотела бы быть рядом с вами не потому, что считаю, что могу повлиять на ситуацию в нашей партии больше, чем любой другой член партии, а потому, что не хочу быть в стороне в трудную минуту. Я не слишком удивлена тому, что происходит в мире, в Италии и в ИСП – никто и ничто не смогло избежать катастроф, прямым следствием которых являются войны, фашизм и большевизм. Притягательность успеха, отсутствие угрызений совести – вот преобладающий момент нашей эпохи. Неудивительно, что под явным или скрытым давлением московских ставленников некоторые наши соратники или те, кто считает себя таковыми, также увлекаются этим течением. Соратники, не знающие событий последней четверти века, которые верят в Россию, как мы верили много десятилетий назад, но… Когда я слышу, как такие товарищи, как Пертини, к которому я отношусь с глубочайшим уважением, говорят или повторяют, что лучше с коммунистами в тюрьме, и т. д., то я удивляюсь и впадаю в отчаяние. Как будто речь идет о том, чтобы отправиться с ними в тюрьму, а уже не в Кремль, не в Ватикан, не навстречу всем компромиссам, всем капитуляциям, к катастрофе не только моральной, но и политической[598].

Анжелика объясняет, что задача социалистов – оставаться «твердыми, независимо от того, мало их или много, даже если ближайшее будущее не сулит внешних, многочисленных побед: есть другие, более прочные». В конце письма она предлагает деньги, поскольку «те, кто помогает социализму обходить все подводные камни, не могут иметь в своем распоряжении много средств»: двадцать долларов на политическую кампанию Фаравелли и десять «молодым людям, если они стремятся к той же цели»[599].

В ответном письме Фаравелли напоминает ей, что, когда он приехал во Францию, она уже уехала в США, но он полюбил ее по рассказам своих товарищей, прежде всего Клаудио Тревеса. Джузеппе признает, что двадцать лет фашизма и войны вызвали в рабочем классе «интеллектуальный и моральный регресс», и рабочие «впали в самый фанатичный утопизм, тем самым сделавшись послушной добычей демагогов и смутьянов». То есть коммунистов. Фаравелли уже не сомневается, чем закончится съезд: «Теперь я и несколько товарищей твердо убеждены, что эффективная работа в партии уже невозможна и поэтому неизбежен раскол, каким бы болезненным он ни был». И ничего страшного, если нас останется «небольшая горстка», если она полна решимости любой ценой отстоять «марксистский, демократический и революционный социализм»[600]. Для Анжелики эти слова звучат как музыка.

Она садится на пассажирский лайнер «Вулкания» и отправляется в Италию, где не была тридцать два года. 9 января 1947 года она высаживается в Неаполе. В порту ее ждет взволнованная Мария Джудиче. Две пожилые дамы обнимаются. Мария плачет от радости, Анжелика не может проронить ни слезинки, но сердце ее готово вырваться из груди. Она сразу же едет в Рим и останавливается в пансионе «Калифорния» на улице Авроры, 43, что неподалеку от виа-Венето. В этот день открывается съезд ИСППЕ. Американский Госдепартамент никак не помог Анжелике с выездом из Нью-Йорка. При этом Балабанову обвиняют в том, что она приехала в столицу как агент этого ведомства, содействовать расколу. Получить визу ей помог американский лидер социализма Норман Томас: он выделил ей деньги из созданного специально для нее фонда солидарности.

Страна, в которой Анжелика оказалась, сильно отличается от той, которую она покинула в 1915 году. Кроме старых социалистов и беженцев-антифашистов, Анжелика неизвестна основной массе левых избирателей, выросших в последнее двадцатилетие. Прежде чем взойти на борт «Вулкании», она делает заявление для ANSA[601], в нем она говорит о «достоинствах итальянского народа», которые теперь «должны признать во всем мире». Это всегда было ее главной идеей: доказать, что итальянцы никогда не были фашистами, что это добрый, отзывчивый народ, порабощенный «чернорубашечниками». Что касается возрожденной социалистической партии, к которой она «имеет честь принадлежать, то ее задача огромна и трудна, как и ее ответственность не только перед мировым социализмом, но и перед судьбой человечества. Вердикт истории сейчас ясен: либо социализм, либо варварство и самоубийство человечества»[602].

В Риме стоят холодные дни, но прогулки по улицам города доставляют Анжелике огромное удовольствие. Наконец-то Италия, ее Италия. Она может заглянуть в газетный киоск в центре города и купить Avanti! и другие итальянские газеты, как она делала это полвека назад, когда бежала за Лабриолой и Биссолати и ждала, когда Турати выйдет из Монтечиторио и можно будет его увидеть. В газетах говорится о поездке премьер-министра Альчиде Де Гаспери в США и его встрече с Трумэном, о голоде и нищете итальянцев, об американской помощи. Говорится также о работе Учредительного собрания и о жарких спорах части социалистов с ИКП. Сарагат – враг коммунистов номер один, Пальмиро Тольятти обвиняет его в желании расколоть ИСППЕ и народный фронт, что играет на руку буржуазии и реакции. Тольятти называет Сарагата «бледным героем Метастазио», то ли из-за частой смены его настроения, то ли потому, что бывший банковский служащий был «романтической фигурой, интеллектуалом, любителем литературы» с рассеянным и отстраненным взглядом[603]. Фаравелли опасается поведения Сарагата, считает его «импульсивным, непредсказуемым»: «Он сильно страдает политическим нарциссизмом, болезнью, которая мне кажется совершенно невыносимой»[604].

А Анжелике он кажется именно тем человеком, который должен нанести удар Ненни и Тольятти. Она приходит к этому убеждению, читая газеты, которые отложила для нее Мария. В статьях газеты «Унита» Тольятти задается вопросом, чего же на самом деле хочет Сарагат.

«Чего я хочу? Просто, – отвечает Сарагат, – чтобы социалистическая партия, в которой я состою уже двадцать пять лет, могла свободно осуществлять свою деятельность в защиту итальянского рабочего класса. Итальянская социалистическая партия ввела методы, которые ни один честный человек не может считать демократическими и которые, если бы они восторжествовали, парализовали бы ее деятельность».[605]

Сарагат призывает Тольятти считать итальянских рабочих не «маневренной массой, находящейся в распоряжении боссов, которые всегда правы, а товарищами, связанными пактом демократии и солидарности»[606].

Анжелика «покорена» Сарагатом, с которым она может говорить о немецкой литературе и философии и с которым они на «ты».

Глава двадцать шестая

Анжелика снова ошибается в человеке

Очередное политическое и интеллектуальное увлечение после Муссолини и Ленина, еще одна ошибка. Материнское проклятие вновь напоминает о себе.

У нее на глазах происходит трагедия раскола. 10 января 1947 года, в половине пятого, на второй день работы съезда социалистов, Анжелика Балабанова входит в актовый зал римского университета. На ней коричневое платье, на голове – шляпка того же цвета, на шее белый шарф. Когда среди делегатов появляется эта маленькая женщина, на сцене молодой испанец обличает злодеяния Франсиско Франко. Молодые не знают, кто она, а пожилые знают прекрасно: они подходят к ней и на руках несут ее на сцену, не обращая внимания на испанца, который продолжает выступать перед растерянной аудиторией. Уго Заттерин, политический обозреватель газеты Tempo, пишет, что в зал вошел «первозданный социализм, романтическое прошлое движения»: «Уверенная в себе, одетая как старая дворянка, с седыми причесанными волосами, она склонилась над микрофоном»[607]. Сенатор Лонгена, председательствующий на дневном заседании, представляет Анжелику как свидетеля самого важного периода итальянского социализма. Ее сразу же просят выступить, и она начинает неторопливо говорить, вспоминая этапы итальянского и европейского социализма, излагая их от первого лица. Раздаются аплодисменты, все расчувствовались. И вдруг голос Балабановой меняется. Становится резким: так всегда случалось на ее выступлениях, слушатели поражались, как такая маленькая женщина может говорить так громко. Она уточняет, что ее на съезд никто не посылал и что все, что о ней пишут в буржуазной прессе, – политические спекуляции. Только ее прошлое дает ей право высказывать ясное и авторитетное мнение о ИСП. Тут она поворачивается к сцене и иронически благодарит товарища Ненни за то, что в прошлом, когда он был ее злейшим противником в Париже, он защищал социализм от натиска коммунизма, фашизма, а затем максимализма. «Конечно, – говорит Анжелика, – нет ничего плохого, когда человек меняет позицию, если только этот человек остается в ладах с совестью»[608].

Ненни качает головой. Раздаются первые громкие свисты. Делегаты-фузионисты, которые еще несколько минут назад с восторгом приветствовали живую легенду социализма, живую свидетельницу русской революции, теперь кричат: «провокатор, подосланный Антонини», «американский агент». В отчете о съезде L’Unità, газета, руководимая Тольятти и Сталиным, пишет, что через несколько минут популярности старушке, говорящей с явным американским акцентом, пришел конец: немного времени прошло от ее появления в зале до начала ее речи. «Я уехала из своей страны, – говорит она, – когда поняла, что большевики спекулируют идеей коммунизма…» Следующие ее слова перекрываются свистом и выкриками делегатов. Один из делегатов встает перед сценой и кричит: «Вы позорите свою страну!». Другие кричат: «Возвращайтесь в Америку». Слышны крики: «Да здравствует Россия!»[609]

Журналисты лихорадочно строчат в своих блокнотах, фотографы сверкают магниевыми вспышками. Анжелика на мгновение теряется, скрещивает руки на груди. «Тише, тише, пожалуйста, товарищи… дайте товарищу Балабановой закончить выступление, пожалуйста…» – вмешивается Лонгина. Балабанова ждет, пока крики стихнут, и продолжает громким голосом «свою антисталинскую обвинительную речь, – как говорит Иньяцио Силоне, – слушатели удивлены, и никто не решается нарушить тишину. Все остатки ее жизненной силы будто вылились в голос. Речь ее походила на вдохновенные пророчества Сивиллы»[610]. Позже Балабанова признается Силоне, что она прикусила язык, чтобы не отвечать на «эти проклятые “Viva l’Italia”». А тем, кто кричит «Да здравствует Россия!», она напомнила, что именно благодаря ей они научились любить Россию, «когда ее презирали за приверженность революции»:

Нас было немного, тех, кто провозглашал в мире святость русской революции. Я вам так скажу: если вы крикнете «да здравствует русская революция», я скажу «тысячу раз да здравствует русская революция», но никогда не буду кричать «да здравствует Россия»[611].

Балабанова очень красноречива и, когда начинает говорить о коммунистах, язык ее становится острым как бритва. Она говорит, что всегда были товарищи, которые искренне или неискренне считали, что с коммунизмом надо договариваться, но это невозможно, потому что коммунистическая партия не является ни демократической, ни пролетарской. Зал взрывается. Она крепко сжимает руки на груди. Когда крики немного стихают, она добавляет, что за сорок пять лет ни фашисты, ни большевики не сумели заткнуть ей рот, не заткнут и социалисты, очарованные Москвой. Заттерин в газете Tempo отмечает, что Балабанова затронула больную тему, «истинное происхождение зла, которое все подспудно осознавали, но никто на съезде до сих пор не назвал открыто». В самом деле, до этой минуты сторонники Ненни и Сарагати спорили по поводу нарушений, допущенных съездами на периферии, причем последние требовали признания недействительным заседания, проведенные в Риме. А Анжелика открыла завесу над советским коммунизмом, ведь она в 1921 году была живым свидетелем раскола итальянской социалистической партии, которого добивалась Москва. Это незаживающая рана, и если сейчас ИСППЕ не станет независимой, она будет уничтожена убийцами социализма, которые попытаются присвоить себе исключительное право на рабочий класс. «Я знаю коммунистов! Я их видела! Не верьте им!»[612]

Анжелика чувствует, что больше не может продолжать, но прежде, чем сойти с трибуны и покинуть университет, она кричит: «Да здравствует международный социализм!» Ненни подходит к ней, чтобы попрощаться, и говорит: «Когда вы проживете в этой стране несколько месяцев, вы убедитесь, что мы спасли партию». Анжелика отвечает: «Я знаю коммунистов и знаю, что социалисты всегда дорого платили за свои союзы»[613].

На следующий день Анжелика, которую коммунисты прозвали старой каргой, отправилась в палаццо Барберини. Ей подарили огромный букет цветов. Именно в этот день была создана Социалистическая партия итальянских трудящихся (СПИТ), членами которой стали представители старой гвардии: Джудиче, Д’Арагона, Ригола и, конечно, Балабанова. Сарагат вел Анжелику под руку по коридорам и залам дворца, как трофей: она олицетворяла собой сплав нового и старого социализма. Это трофей, который можно предъявить Ненни.

13 января корреспондент газеты Nuova Stampa Витторио Статера навещает Анжелику в небольшом пансионе, расположенном недалеко от виа Венето. Она встречает его сдержанно, даже холодно. Но узнав, что Витторио сын социалиста-эмигранта, с которым она познакомилась во Франции, она становится приветливой. Статера отмечает, что Балабанова «прекрасно говорит по-итальянски, с тем акцентом, который был у бывшей королевы Елены, обе славянки говорят на нашем языке». Она рассказывает свою историю, затем он расспрашивает ее о Муссолини, об их первой встрече. Она отнекивается, говорит лишь, что он был очень бедным. «Я помогала ему, я была его учителем, примером, наставником. Но лучше больше не говорить об этом человеке, причинившем столько вреда стране». А Ненни? Анжелика никогда не опускается до сплетен, однако не преминет сказать, что Ненни состоит в союзе с коммунистами, потому что не может устоять перед «обаянием Тольятти: так же, как он не устоял перед обаянием Турати и Тревеса, когда в 1930 году покинул максималистов и присоединился к реформистам». И все же не удерживается от критики: «У Ненни нет глубоких социалистических убеждений. У него нет настоящей социалистической культуры, поэтому он так часто меняет свои взгляды. Это серьезный недостаток для итальянского социализма. Я пыталась объяснить это на 25-м съезде, но не смогла…»[614]

Анжелику возят по Италии как переносную мадонну. Секции, митинги, собрания. Сарагат размахивает ею как знаменем. Но энтузиазм по поводу рождения новой социалистической партии длится недолго. СПИТ не становится антиклерикальной и оппозиционной христианско-демократической партии. В этом политическом котле преобладает проправительственная линия. Поворот вправо происходит в конце 1947 года, когда нарушается международное равновесие между бывшими антифашистскими союзниками. Де Гаспери удаляет из правительства Ненни и Тольятти, а в 1948 году выдвигает социал-демократа Сарагата. Луиджи Прети, один из главных сторонников проправительственного поворота, говорит: «Не надо думать, что Сарагат был таким уж сторонником жесткой оппозиции, как того хотела Балабанова»; «Каким был его выбор, было ясно с самого начала. По крайней мере, мне это было ясно. Многие, в том числе и Анжелика, питали иллюзии, что СПИТ была создана для того, чтобы образовать оппозицию к ХДП и получить голоса социалистов: ее хромосомы были умеренными и центристскими по определению»[615]. Так же и Рино Формика, тогда еще совсем молодой член группы Социалистической инициативы троцкистского толка, объясняет, что «раскол слева не удался, потому что не выступили рабочие с Севера и крестьяне с Юга, которые еще остаются в ИСП».

Формика вспоминает, что Балабанову не любили в «Социалистической инициативе», потому что ее считали любовницей Муссолини и Ленина.

Но не эти сплетни были важны. Гораздо более суровым был политический приговор. Ее считали слишком ярой революционеркой, не способной к анализу и размышлениям, ибо нельзя ставить на одну доску таких революционеров как Муссолини и Ленин. Ее собственный антикоммунизм не поддавался никакой критике, а сами реформисты оценивали Советский Союз более взвешенно. Когда она приехала в Рим, она уже состарилась, была совсем без сил. Каждое ее слово нужно было пояснять. Надо понимать, что она была травмирована сильными разочарованиями юности, своими любовными переживаниями… Муссолини, Ленин, революция… Словом, Балабанова приехала в Италию измученной, разочарованной, как это бывает со всеми людьми определенного возраста, которые возвращаются в страну, где так долго жили. У нее было столько надежд, а ей пришлось отречься от своей коммунистической идеологии и стать свидетелем раскола, который сразу же превратился в правый раскол. Еще одна утраченная иллюзия и еще одно разочарование. Жаль было встретить ее в такой ситуации[616].

Не только утраченная иллюзия, но и, увы, еще один человек, не оправдавший надежды Анжелики. Сарагат хотел заменить Ненни в правительстве. Но на Национальном совете СПИТ после раскола он не проронил ни слова, которое бы говорило об этом его намерении. Он выдвинул Прети, который без обиняков заявил, что судьба социал-демократов – рядом с Де Гаспери, поскольку международные условия не позволят ХДП продолжать править вместе с коммунистами.

«Против моей речи, – вспоминает Прети, – горячо выступила Балабанова». «Это абсурд. Мы – левая партия, марксистская и антиклерикальная. Мы могли бы войти в правительство вместе с буржуазией и клерикалами. Вместо этого нам надо сохранить антикоммунистическое, но левое настроение». Анжелика всегда говорила одно и то же: она всегда говорила о «пролетариате, революции». Ей казалось, что она все еще разговаривает с петербургскими рабочими… Это была женщина, которая очень верила в свои идеи. Она была тверда и не имела представления о государстве. Правда, Сарагат знал, что 95 % окраин думают так же, как я и Модильяни, а в Риме большинство думало как Балабанова.

Выбор был сделан[617].

Но Анжелика этого не знает: она доверяет Сарагату. В октябре Балабанова возвращается в США. Она сходит на острове Эллис, ее останавливают и задерживают на три дня. Оскорбленная и униженная, 70-летняя женщина требует объяснений: ее обвиняют в том, что она опасная коммунистка. В дело вмешивается Норман Томас, он связывается с иммиграционной службой. Там ему отвечают, что ничего не могут сделать. Тогда Томас обращается напрямую к своим друзьям в Вашингтоне, и Балабанову наконец-то освобождают. «Для меня позор, что меня считают коммунисткой», – заявляет она на пресс-конференции. Она напоминает, что боролась с коммунизмом не из корыстных побуждений и не для того, чтобы угодить американскому правительству, а потому, что считает его опасным для социализма и всего человечества. Но как такое могло произойти после стольких лет жизни в Америке и поездок в Италию, целью которых как раз была борьба против союза социалистов и коммунистов? Она дает поразительное объяснение: по ее мнению, это удар хвоста «коммунистического зверя», которого вдохновлял и подстрекал, используя ложную информацию, иммиграционный департамент. Но теперь, когда все прояснилось, можно приступить к сбору средств для СПИТ.

В Нью-Йорке и Чикаго создается Спонсорский комитет для свободной и независимой Италии: около двухсот человек в одиннадцати штатах подписались под этим предложением, и всего за несколько недель собрали четыре тысячи долларов для финансирования новой политической работы, которую Балабанова планирует вести в Италии. Тем временем Сарагат занимает место в правительстве.

«Я ни в коей мере не могу одобрить деятельность Сарагата. Мне кажется, – писал ей Сальвемини, – что, войдя в правительство вместе с де Гаспери, он погубил не избирательную, а моральную и политическую ситуацию, которая могла бы принести драгоценные плоды в течение следующих десяти лет. Этот человек срубил дерево, чтобы съесть плод»[618].

Но Анжелика по-прежнему доверяет Сарагату. Теперь ее единственным кредо становится антикоммунизм. Над Европой опускается железный занавес холодной войны, надо делать выбор, с кем ты: с Москвой или с Вашингтоном. Оказавшись на этой развилке, она даже не сомневается, на чью сторону встать.

Глава двадцать седьмая

«Я не желаю реабилитации»

В 1952 году Анжелика окончательно переехала в Италию. Если бы она родилась в 1869 году, как утверждает ее наследник по завещанию Джорджо Джаннелли, ей было бы уже восемьдесят три года. Однако до сих пор я считал годом ее рождения 1877-й, а значит, ей семьдесят пять лет. Джаннелли говорит, что Балабанова всегда скрывала свой возраст, потому что «не хотела, чтобы ее считали старой». «Стариков отодвигают в сторону, ими никто не интересуется, а она хотела вести активную жизнь, продолжать встречаться с людьми, разговаривать, заниматься политикой, ездить по областям, деревням, как в молодости… Ее очень угнетало, что она уже не может этого делать, как по здоровью, так и потому, что партия не хочет, чтобы эта “зануда” путалась под ногами», – говорит Джорджо, сидя в гостиной своего дома в Кверчете, в Версилии, где висит фотография Анжелики, читающей Avanti!.

Пыл политической борьбы в ней не угас, неиссякаемый источник ее энергии – решимость принести справедливость в этот мир, и это несмотря на промахи, на людей, в которых она ошибалась, и неизбежность выбора, который ей приходится сделать в силу международной обстановки. Она снова хочет заняться женскими правами. Вернувшись в Италию, она предлагает Сарагату основать женское движение СПИТ. Женская эмансипация, участие женщин в общественной жизни, равная оплата труда – эти вопросы занимали ее всю жизнь. Однако в политике, где главное место принадлежит исключительно мужчинам, добиться этого очень трудно. Анжелика не отступает: если создавать массовое движение, необходимо вовлекать в него большинство населения страны. Нельзя допустить, чтобы в правительстве Де Гаспери не было ни одной социалистки (в правительстве есть единственная женщина: заместитель министра промышленности и торговли, христианский демократ Мария Чинголати Гвиди).

«Организация женского движения, – пишет ей секретарь СПИТ Сарагат, – всегда занимала мои мысли, потому что я хорошо знаю, что прозелитическая способность женщины не идет ни в какое сравнение с деятельностью самых активных лидеров. Поэтому на ближайшем заседании исполнительного комитета я предложу поручить тебе организацию женского движения»[619].

Женскую тему в правительстве даже не упомянули. И само обещание организации женского движения кануло в Лету. Когда пост секретаря занял Марио Танасси, ситуация ухудшилась: в 1954 году он даже раскритиковал назойливую и настойчивую старушку, которая в преддверии съезда вновь потребовала, чтобы ее включили в оргкомитет. Правда, уверял он, он не собирался «ограничивать ее личную свободу действий в партии»[620].

«Что касается моей свободы действий в партии, – с досадой отвечала Анжелика, – я благодарю вас, но не думаю, что это необходимо, поскольку я намерена пользоваться правами, которыми я обладаю как член Социалистической партии (и обладаю ими уже пятьдесят лет)»[621].

Социал-демократы заняты борьбой за места в ХДП. Им некогда думать о правах женщин или о Социалистическом интернационале, первый послевоенный съезд которого состоялся в Вене в 1955 году. Балабанову отправляют представлять их интересы. Ее сопровождает молодой журналист из Avanti! Джорджо Джаннелли.

Из Рима мы выехали поездом. У Анжелики была огромная холщовая сумка, похожая на хозяйственную. В ней было все: чай, пиалы, чашки, чайные ложки, одежда, резинки для чулок. Они то и дело сползали и сворачивались вокруг щиколоток. В Венеции поезд остановился, чтобы поменять моторный вагон, и она попросила меня сходить в бар за горячим чаем. Когда я ей его принес, она стала капать лимон в чай, но нож, которым она пользовалась, упал и разбил стакан, и чай пролился на пол. Балабанова была в отчаянии: она не могла жить без чая. В Вене ее ждал триумф. Ее принял президент Австрии, который был ее другом-социалистом. Она отправилась в ратушу: на пороге ее ждал бургомистр. Самая сильная сцена была, когда она вошла в зал, где проходил съезд. Выступал лидер лейбористской партии Клемент Эттли: увидев ее, он прервал выступление и сказал: «Товарищи, встаньте, в зал входит примадонна социализма». Раздались такие аплодисменты, каких я не слышал никогда в жизни[622].

Но в Италии, да и в партии «примадонна социализма» все больше и больше отходит на второй план, оказывается в изоляции. Она ищет издательство, чтобы опубликовать свою книгу с развенчанием Ленина, но все двери перед ней закрыты. В 1950-е годы кощунственно звучит утверждение, что без Ленина не было бы Сталина, что преступления, разоблаченные Хрущевым, уходят корнями в большевистскую революцию. Альберто Мондадори[623] хочет, чтобы Балабанова писала историю Ленина и ленинизма, «а не занималась психологическими исследованиями». Что касается стихов, то «я прошу ее еще немного потерпеть»[624]. В результате ни в «Мондадори», ни в каком-либо другом издательстве книга не выходит. Анжелика обратилась к Индро Монтанелли[625], но и тому не удается пристроить антикоммунистическую книгу бывшей революционерки. Таков удушающий конформизм в сфере культуры. Лишь одно небольшое и неизвестное издательство, близкое к социал-демократам, Editoriale Opere New, публикует в 1959 году ее книгу «Ленин вблизи». И тогда Балабанову охватывает страх: она боится, что ее убьют коммунисты.

Между тем американские товарищи ее не забывают. Норман Томас пишет Луиджи Антонини, что получил весточку от Анжелики Балабановой:

Она очень болела, но очень хочет остаться в Италии, где она сможет с полной отдачей работать при новом правительстве. Она не исключает возможности вернуться в США. Кажется, мне удастся добиться, чтобы она подпала под гриф «исключительный случай» согласно закону Маккарена. Пользуясь случаем, благодарю тебя за предложение предоставить ей пенсию, когда наш нынешний пенсионный фонд будет исчерпан. У нас еще есть около 800 долларов. Сколько есть у вас? Не могли бы вы уже сейчас перечислить их, а то, что у меня есть, использовать как дополнение к вашей выплате или как резерв, если Анжелика в ближайшее время вернется? В любом случае мы не можем ее бросить[626].

Антонини объясняет, что пенсионный фонд Итало-американского Трудового Совета называется Old Age Relief, и время от времени, в зависимости от конкретного случая, он производит выплаты на временной или на постоянной основе.

В прошлом ежемесячную помощь до конца жизни получал Модильяни. Мы помогали и другим ветеранам социалистического и лейбористского движения, таким как Валерия Вампа, Мария Джудиче, Джованни Фараболи, Ринальдо Ригола и др. Я думаю добиться для Анжелики ежемесячной субсидии, и надеюсь, смогу это сделать, особенно с учетом ее возраста. Одновременно и ты можешь помочь ей с помощью тех средств, которые у тебя имеются. Конечно, мы не можем ее бросить![627]

10 мая 1954 года итало-американский Трудовой Совет устанавливает Балабановой ежемесячное пособие в размере пятидесяти долларов. Антонини ежемесячно присылает ей чек. Последний пришел в сентябре 1958 года: она получила его в Риме по адресу: Азуни, 9, одному из многочисленных временных адресов, где почти восьмидесятилетняя Анжелика жила как цыганка. Потом, вероятно, заботу о ней взял на себя Сарагат, очевидно, на деньги партии. На этот же адрес ей приходит письмо от Голды Меир, министра иностранных дел и восходящей звезды израильской политики: она приглашает Анжелику на десятую годовщину основания государства Израиль[628].

Уже много лет Анжелика мечтает посетить землю Давида: там, среди выживших в Холокосте, есть много товарищей, с которыми она познакомилась в первые десятилетия века и во время своих американских поездок. И вот, несмотря на возраст и недуги, в 1958 году она садится в самолет и летит, чтобы обнять Бен-Гуриона и Голду Меир. Между ними устанавливается крепкая, братская дружба. Балабанова всегда и во всем будет поддерживать политику Израиля. За рубежом Анжеликой восхищаются, ей помогают, ставят ее на пьедестал, а на второй родине она оказывается на втором плане.

Новые партийные руководители-карьеристы больше не приглашают ее даже для того, чтобы усмирить гнев Сарагата. Раньше, когда «вождь» сердился, достаточно было привести к нему Анжелику, и она успокаивала его цитатой из «Фауста» на немецком языке. Но после своего избрания 28 декабря 1964 года президентом республики, Сарагат разорвал с ней всякую связь. Однако он предоставил ей партийную машину для выездов, которые она делала все реже и реже, поскольку не могла выносить римских пробок и партийного водителя Ромолетто. Последний часто отказывался приезжать за ней, потому что она постоянно ворчала, утомляя его выпадами в адрес «бандитов», управляющих партией. Однажды Ромолетто повез ее на собрание молодых социал-демократов, и вместо того, чтобы вселить в них оптимизм в отношении будущего СПИТ, Анжелика яростно обвиняла лидеров партии в карьеризме, обогащении и оппортунизме: «Перед секциями ИСДП[629] нужно поставить табличку с надписью “Оставь надежду всяк сюда входящий”»[630]. Удрученный водитель отвез ее домой.

Даже жилье ей оплачивала партия. Последние годы жизни Анжелика проводила в маленькой квартирке в Монтесакро. Сарагат прислал Анжелике сиделку (мать Лины Аликво, главы женского движения), но ни разу не пригласил ее в президентский дворец. Ни одного телефонного звонка, ни одного письма. Прошли те времена, когда он фотографировался, носился с ней как с истинным свидетелем социализма. Во главе СПИТ стоят Танасси, Карилья, Ипполито, Ригетти, Николацци, именно их она пренебрежительно называет «бандитами». Она считает их коррумпированными, буржуазными, продавшимися Ватикану. Когда стало известно, что Пьерлуиджи Ромита обвенчался в церкви, она пришла в ярость и позвонила Энрике Маркетти, секретарю парламентской группы, которая каждое утро выслушивала ее гневные речи. «Синьора, но это его жена хотела обвенчаться в церкви…» – пыталась успокоить ее Энрика. «Это абсурд, позор. Он должен был отказаться, ну какой же он социалист, что за социалисты эти господа, руководящие партией! Социалистический лидер должен быть верен прежде всего своим идеалам и убеждениям»[631].

«Что вы хотите, – говорит мне госпожа Маркетти, которой сейчас восемьдесят один год, – она была такой. Она была русской, резкой, она зависела от своего происхождения, была очень антиклерикальной, но еще и антикоммунисткой. Нам такие антиклерикальные и радикальные позиции казались устаревшими. Она же в этом отношении была непоколебима. Она не была раздражительной или грубой, наоборот, она была добрым и вежливым человеком. Помню, однажды я пришла к ней домой, и она предложила мне чашку чая из самовара, который она возила с собой не один десяток лет. Нет, она не была грубой, но была очень настойчивой…»

Очень настойчивой, но при этом достаточно здравомыслящей, чтобы понимать, что ИСДП (так по-новому называется партия социал-демократов) так и осталась политическим карликом, вовлекающим представителей правящего класса, желающих проникнуть во власть, и партия эта прекрасно подстроилась под своих сторонников. Задачей Сарагата было попасть в правительство, а его сторонников – набрать как можно больше мест в ХДП. Понятно, что все это вызывало неодобрение Балабановой.

Разочарованная, она все больше времени проводит за границей. Она возвращается в места, которые так хорошо ей знакомы. Большую часть 1957 года проводит между Австрией и Швейцарией. В 1959 году Джаннелли пишет ей, что огорчен тем, что его «мать-подруга» больше не хочет возвращаться и что она решила остаться в Германии.

«Я хорошо понимаю, – пишет он ей, – ваше душевное состояние и вашу реакцию на то, что по-прежнему происходит в той партии, на которую вы возлагали свои самые большие надежды. Но я по-прежнему убежден, что в Италии еще многое предстоит сделать для борьбы с оппортунизмом и коррупцией, с беззастенчивостью и социалистическим вырождением, проникшими в существующие социалистические партии»[632].

В том же письме Джорджо сообщает Анжелике, что нашел уютный дом на Монте-Марио, и просит ее «поселиться там навсегда» с ним и его женой Вильгеминой: «Будьте уверены, что, если вы вернетесь в Рим, вы больше не будете одиноки, у вас будет двое детей, которые составят вам компанию, не утомляя вас заботами, которые обычно вас угнетают. Вы будете свободной среди свободных людей. Это будет нашим девизом».

В 1960 году Балабанова возвращается в Италию. Но, скажем в скобках, она не едет жить к Джаннелли, потому что дом находится слишком далеко от центра. Ей нужна независимость, она не хочет быть обузой для других, хотя и чувствует себя очень одинокой, никому не нужной. Ее старые друзья умерли. Новые – намного моложе нее, и все они живут активной жизнью. Мало кто из партийных приходит к ней в гости, и звонят они редко. Кроме Джаннелли, изредка навещает ее член римской городской управы, социал-демократ Спартако Эго Мета, сын анархиста, который потом добьется, чтобы одну из улиц и одну школу столицы назвали именем Балабановой.

Она была очень сдержанной женщиной, не любила говорить о пустяках. Одевалась старомодно, носила очень длинные юбки, а на голову часто надевала сеточку. Ее революционное прошлое придавало ей флер славы, но когда она начала высказываться против обогащения руководителей, ее отодвинули на задний план, и те же товарищи, которые некогда льстили ей, стали говорить, что она сумасшедшая и у нее дурной глаз, потому что она всегда вспоминала «наших павших» и читала свои стихи, посвященные мученикам. Когда она была рядом или произносилось ее имя, все произносили заклинания против сглаза[633].

Как раз одно из ее стихотворений называется «Нашим мученикам (от Маттеотти до братьев Росселли)»:

Когда смерть забирает

Того, кого мы любим,

И память о нем исчезает,

И пропасть забвения поглощает его,

Это преступление, которое совершили мы.

Слишком быстро выросла трава

На земле, где ее скосила смерть,

А мы только и сделали, что

Бросили букет цветов

На останки убитых героев.

Тот не силен, кто бежит от горя:

Скорбь, траур,

Память о погибших

Делает нас сильными,

Помогает всем нам бороться,

Отомстить

За наших мучеников, за наших героев.

Погибших за нас, погибших за вас…[634]

А новые политические столпы хотят их забыть. Они хотят жить настоящим, которое дает им власть и место под солнцем в новой республике. Друзья «бандитов» фыркают, партийный водитель Ромолетто, скрестив пальцы, чертыхается каждый раз, когда ему волей-неволей приходится ехать за «той, с дурным глазом». Анжелика тяжело переносит одиночество, и у нее случается нервный срыв.

«В 1962 году, – вспоминает Джаннелли, – эти господа заперли ее в римской психиатрической клинике. Я узнал об этом и забрал ее к себе домой на улицу Ронченьо». Вильгемина, жена Джорджо, хорошо помнит «госпожу Анжелику». Ей приходилось помогать ей залезать в ванну: кроме того, что ей было много лет, она была настолько маленького роста, что не могла самостоятельно перелезть через бортик. «Какой она была хороший человек, очень добрая, вежливая, никогда не давала понять, что она историческая личность, а я домохозяйка». «А помнишь, – спрашивает Джорджо жену, – как ты ходила по дому, изображая ее? Балабанова всегда была у телефона, ей звонили со всего мира. Когда она жила у нас, телефон постоянно звонил, а она сидела рядом и разговаривала на всех языках с этим своим русским акцентом… Между собой мы называли ее Синьора Бонзи-Бонзи, и моя жена ее изображала…» Джорджо также вспоминает, как во время обеда Анжелика отругала его отца за то, что он обращается с женой как со служанкой: «Неужели вы не уважаете свою жену и мать ваших детей?»

Анжелика несколько месяцев жила в доме Джаннелли. Сарагат, который уже поселился в Квиринале, вытеснив оттуда Ненни, устыдившись, попросил Танасси найти дом для старой революционерки. Ее поселили на улице Вальчизоне, 26, в Монтесакро. Лечащим врачом был Антонио Грио. К ней приходил и психиатр Эрнесто Скеттини. Ей выписывали валерьянку, нейробион, пассифлору – седативные средства от нервного истощения.

«Она боялась, что к ней вот-вот войдет какой-нибудь коммунист и убьет ее. Боялась, что закончит жизнь как Троцкий, и потому находилась в постоянном стрессе. Она любила копченую селедку и никогда не пила воду, только чай. Она рассказывала мне, что всякий раз, когда ей приходилось выступать на публике, она была настолько напряжена, что у нее начиналась диарея, но, когда она начинала говорить, очень радовалась, видя, как людей захватывают ее речи. У меня было ощущение, что тем социал-демократам, которые навещали ее, было на нее наплевать: они приходили, чтобы обсудить свои партийные вопросы. Однажды я прогнал Танасси, потому что он говорил без остановки и мешал мне работать. Там всегда были представительницы женского движения. Анжелика была очень обижена на Сарагата оттого, что он никогда не приходил к ней, даже когда она болела. Между тем, – вспоминает Грио, – она беспокоилась за деньги, которые ИСДП тратила на нее, на аренду дома, на гонорары, которые я получал от партии. В конце концов она умерла от рака толстой кишки, диагностированного очень поздно: у нее началось кровотечение из прямой кишки, но она оставалась в здравом уме до самого конца. За несколько минут до смерти я слышал, как она звала свою мать. А ведь она никогда не говорила о семье. Более того, я думаю, что у нее никогда не было хороших отношений с братьями и сестрами»[635].

А вот госпожа Маркетти вспоминает, что в последние годы Балабанова была не в своем уме. И последний год был уже «просто мучением». Лина Аликво рассказывала ей, что она уже никого не узнавала, стала настолько агрессивной, что прогоняла всех, кто к ней приходил.

Я помню, как Лина возвращалась в штаб-квартиру партии после того, как побывала у нее. Я говорила ей: «Но почему ты по-прежнему ходишь туда, когда там есть человек, который за ней присматривает?» Она отвечала, что это указание президента Сарагата: у нее было поручение поддерживать Анжелику.

Джаннелли утверждает, что этот рассказ не соответствует действительности. Анжелика оставалась в сознании до самого конца:

Я навещал ее за несколько дней до смерти, и она все еще размышляла. Ей было девяносто пять лет, а жизнь ее не была праздной. Она уже не выходила из дома, но много расспрашивала, узнавала о партии, критиковала тех, кого она называла бандитами, разрушающих и разлагающих партию.

В ночь на 25 ноября 1965 года долгая, полная отчаяния и страсти, честная жизнь Анжелики доходит до конечной точки. Теперь Балабанова видит одно лишь лицо матери. Она говорит что-то по-русски, ее слова звучат как молитва. Кто-то подумал, что она молится, что она обратилась к Богу на пороге смерти. Что совершенно неправдоподобно. Никто в этой комнате не понимал, что говорит Анжелика. Все слышат одно слово – «мамочка», и видят, как ее губы целуют воздух. Мамочка, мамочка… Она целует ей одной видимое лицо Анны Хофман. Возможно, просит прощения за все зло, которое она причинила той, что прокляла ее.

Прощание проходило в штаб-квартире римской федерации ИСДП, на виа дель Тритоне. Похороны были на Пьяцца дель Пополо. Шел дождь. Пришел Ненни. Сарагата видно не было, был лишь протокольный венок с надписью: «Дорогой Анжелике Балабановой». Ее похоронили в Риме, на некатолическом кладбище Пирамиды. Она просила похоронить ее рядом с учителем Антонио Лабриола. Ее могила находится в русской части, через четыре ряда от могилы Антонио Грамши[636]. В своем завещании она просила уничтожить все ее письма и бумаги:

Похороны должны быть гражданскими. Никаких венков, только красные гвоздики, пусть их бросят те, кто любил меня, разделял мои стремления к социалистическому обществу, к торжеству человеческой Свободы и Правды.

Эта книга – дань уважения, которого она заслуживает. Уважения к женщине, которая порвала с Муссолини и Лениным. К «социалистической святой», ставшей антикоммунисткой, неумолимо бичевавшей человеческие и политические слабости итальянских левых. И поплатившейся за это изоляцией, одиночеством. Хотя «неудобной моралистке» было бы что возразить и по этому поводу. В 1960 году она надиктовала статью, которая была опубликована в газете La Giustizia и в которой она вспоминает о разрыве с большевиками как о лучшем дне в своей жизни и говорит, что ей не нужно ни прощения, ни понимания:

«Я не хочу никакой реабилитации. Я была первой, кто выбрал для себя не только Свободу, но и великую, неизмеримую привилегию остаться верной Социализму и, думаю, должна гордиться всеми теми, кого я, может быть, побудила последовать моему примеру.

Я никогда не была спокойна.

Но сегодня я обрела покой.

Я умираю»[637].

Примечания

1

Здесь и далее перевод стихов Н. Колесовой.

2

Так у автора. В дальнейшем автор называет другую фамилию матери А. Балабановой: Хофман. Кроме того, в повествовании часто упоминаются брат и сестра Анжелики, ошибочно названные автором Балабановыми. Анжелика (при рождении Ройзман) взяла фамилию мужа. – Прим. перев.

3

Балабанова А. Моя жизнь – борьба. Мемуары русской социалистки. М., 2007. Далее – «Моя жизнь». С. 14.

4

Источник не указан.

5

Balabanoff A. Memorie, Società editrice L’Avanti!. Milano-Paris, 1931. P. 12. «Мемуары» были написаны Балабановой в Москве в 1920–1921 году.

6

«Моя жизнь». С. 12.

7

Там же. С. 14.

8

«Моя жизнь». С. 10.

9

«Моя жизнь». С. 13.

10

Balabanoff A. Memorie, Società editrice L’Avanti!. P. 20.

11

Точная дата рождения Балабановой покрыта тайной. Это единственная слабость, которую она себе позволила в жизни: скрывать свой возраст. «Кто-то, – писал Индро Монтанелли в Corriere della sera, – в посвященной ей статье сообщал, что ей девяносто лет, другие утверждали, что девяносто пять. Возможно, она и сама уже не помнила свой возраст, наверное, он ничего для нее не значил. Неустрашимая старушка была на ногах до самого последнего времени […].» Что касается года ее рождения, возможно, это 1870 год, потому что кто-то вспоминал, что в 1900 году, когда в Савоне праздновались выборы мэра-социалиста Муссо, Балабанова воскликнула: «Как я рада, что ты выиграл именно в день моего тридцатилетия!». Джорджо Джанелли, единственный живой родственник, утверждает, что ее год рождения 1869-й. В фальшивом паспорте, который австрийское правительство «даровало» Балабановой, не имевшей гражданства, была указана дата 14 июля 1877 года, то есть на семь лет меньше. Днем рождения Анжелика выбрала день взятия Бастилии. На плите старинного некатолического кладбища для иностранцев выгравировано 4 августа 1877 года. Анжелика хотела выглядеть моложе. Я хотел уважить ее волю. Итак, будем считать ее годом рождения 1877 год.

12

«Моя жизнь». С. 19.

13

Резня «Бава-Беккарис» – подавление голодных бунтов в Милане 6–10 мая 1898 года. Названа по имени итальянского генерала Фьоренцо Бава Беккариса. Известна в Италии как Майские события, или Миланские беспорядки. – Прим. перев.

14

«Моя жизнь». С. 21.

15

Balabanoff A. Memorie, Società editrice L’Avanti!. Pp. 92–93.

16

«Новое время» (нем.) – журнал Социал-демократической партии Германии. Издавался в Штутгарте в 1883–1923 гг. – Прим. ред.

17

Люксембург Р. Социальная реформа или революция. М., «Красная новь», 1923.

18

«Моя жизнь». С. 31.

19

Там же.

20

Там же. С. 32.

21

«Моя жизнь». С. 33.

22

La corrispondenza di Marx e Engels con gli italiani 1848–1895, a cura di G. Del Bo. Feltrinelli, Milano, 1964. P. 510.

23

«Моя жизнь». С. 34.

24

«Моя жизнь». С. 35.

25

Там же. С. 36.

26

«Вперед!» (итал.) – итальянская газета. Выпускается с 1896 года. Была создана как центральный орган Итальянской социалистической партии. – Прим. ред.

27

Casalini M. La signora del socialismo italiano. Vita di Anna Kuliscioff. Editori Riuniti, Roma, 1987. P.172.

28

Письмо хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), фонд Балабановой.

29

«Моя жизнь». С. 40.

30

Серрати Д. М. Выставка фашистской революции. Коллекция Пеннати, машинописный текст Il dittatore, b. 72. Текст посвящен Муссолини, ранее не опубликован, написан в 1923 г., когда Серрати находился в заключении в Милане.

31

Balabanoff А. Il Traditore, Napoleone editore. Roma, 1973. Pp. 24–25. («Предатель»).

32

Balabanoff А. Il Traditore. P. 26.

33

Pini G., Susmel D. Mussolini, l’uomo e l’opera. La Fenice, Firenze, 1953–1955. Р. 421.

34

Fossati I. Da Gualtieri al Quirinale, in «Mussolini». Centro Editoriale Nazionale, Roma, 1958. Р. 41.

35

Джорджо Джанелли – журналист-социалист с большим опытом политической работы, единственный наследник Балабановой по завещанию, которое она составила при жизни. Он был большим другом русской революционерки, считал ее своей второй мамой. В ее честь назвал дочь Анжеликой.

36

Balabanoff А. Il traditore.

37

Balabanoff A. Ricordi di una socialista. Donatello De Luigi, Roma, 1946. Р. 77.

38

Selders G. Sawdust Caesar. The Untold History of Mussolini and Fascism. Harper & Brothers, New York, 1935. Р. 41.

39

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 26.

40

Карл Иоганн Каутский – немецкий экономист, историк и социалист. Редактор четвертого тома «Капитала» Карла Маркса. – Прим. ред.

41

Balabanoff A. Il Traditore. Р. 26.

42

Balabanoff A. Ricordi di una socialista. Р. 78.

43

Так ее описывал журналист Игорь Ман, который познакомился с ней в 1947 году. «Когда мы встретились, – рассказывал мне Игорь Манлио Манцелла (это его настоящее имя), – она была очень недоверчива. Она посмотрела на меня своим проницательным взглядом, от которого мне становилось не по себе. По правде говоря, она была недоверчива ко всем журналистам, но как только я сказал, что я наполовину русский со стороны матери, она сразу изменила поведение».

44

Mussolini E. Mio fratello Mussolini. La Fenice, Firenze, 1957. Р. 32. (Е. Муссолини. «Мой брат Муссолини»)

45

Begnac de Y. Taccuini mussoliniani. Il Mulino, Bologna, 1990. Р. 5.

46

Palazzo Venezia. Storia di un regime. Editrice La Rocca, Roma, 1959. P. 129.

47

«Успокойтесь, Бенитушка, успокойтесь» (фр.).

48

В Коппе́, местечке в швейцарском кантоне Во, находится замок, которым владел французский министр финансов Неккер. Его дочь г-жа Сталь привлекала в Коппе замечательных людей того времени. – Прим. перев.

49

Begnac de Y. Taccuini mussoliniani. Р. 28.

50

Agenzia Giornalistica Italia – одно из главных информационных агентств Италии. Основано в 1950 году. – Прим. ред.

51

Встреча с Де Беньяком также описана в автобиографической книге Д. Джанелли «Una noce nel sacco» («Орех в мешке») Libreria Editrice Gianelli, Forte dei Marmi. 2006. Р. 445.

52

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. Feltrinelli, Milano. 1979. Pp. 45–46.

53

Begnac de Y. Taccuini mussoliniani cit. P. 5.

54

Там же.

55

Практика перевоспитания (нем.).

56

Begnac de Y. Taccuini mussoliniani cit. Р. 5.

57

«Единственный и его достояние» (также встречается вариант «Единственный и его собственность») (нем.) – самая известная работа немецкого философа анархо-индивидуалистического толка Макса Штирнера. Была впервые опубликована в 1844 году. Оказала большое влияние на развитие нигилизма, экзистенциализма, анархизма и постмодернизма. – Прим. ред.

58

Mussolini E. Mio fratello Mussolini cit. P 161.

59

«Моя жизнь». С. 57.

60

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 31.

61

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 31.

62

Там же. Р. 34.

63

Balabanoff A. La mia vita di rivoluzionaria cit. Pp. 46–47.

64

Бо́льшая часть историков и биографов Муссолини считают эту связь очевидной. Но Де Феличе так не думает, он поднимает все на другой уровень: «Именно Балабанова пыталась направить его на путь марксизма и углубленного изучения социализма» (Felice de R. Mussolini il rivoluzionario. Einaudi, Torino, 1965. Pp. 39–40). По мнению же французского историка Пьера Милца, это была «дружеская влюбленность, а не настоящая любовная связь» (Milza Р. Mussolini. Carocci, Roma, 2000. Р. 92).

65

Felice de R. Mussolini il rivoluzionario. Pp. 39–40.

66

Mussolini V. Due donne nella tempesta. Mondadori, Milano, 1958. Р. 88.

67

Эдда Муссолини (1910–1995) – старшая дочь Бенито Муссолини. – Прим. ред.

68

Ходили слухи, будто бы ее семеро детей от семерых разных мужчин. Последняя дочь, зачатая в Катании в 1924 году, куда Мария поехала руководить Палатой труда, – Голиарда Сапиенца, сицилийская писательница, написавшая «Искусство радости» (Эинауди, Турин, 2008). В этой книге на стр. 289 Джойс объясняет главной героине Модесте, что Анжелика Балабанова – «большой друг Марии Джудичи. – Она такая же красивая как Мария? – спрашивает Модеста. – О, нет, совсем некрасивая, но очень интересная, а ум у нее необычный для женщины».

69

Mussolini В. Opera omnia. А cura di E. e D. Susmel, La Fenice, Firenze, 1951–1963. Vol. XXXIII. Р. 258.

70

В 40-х годах Мария Джудичи напишет брошюру, посвященную ее подруге Балабановой, – «Мелкие факты, которые нужно знать о Муссолини».

71

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. Р. 38.

72

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish), Amsterdam. Рукописи конца 50-х годов. URL: http://iisg.nl/archives/en/files/b/10729041.php.

73

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish). Рукописи конца 50-х годов.

74

Там же.

75

Tamborra А. Esuli russi in Italia dal 1905 al 1917. Laterza, Bari, 1977.

76

Один из семи холмов Рима. На Квиринале расположена официальная резиденция главы Италии. – Прим. перев.

77

Tamborra А. Esuli russi in Italia dal 1905 al 1917. Р. 22.

78

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. Pp. 62–63.

79

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 63.

80

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 65.

81

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 65.

82

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 67.

83

Luxemburg R. Scritti politici. Editori Riuniti, Roma, 1967. P. 226.

84

«Моя жизнь». С. 70.

85

Август Бебель (1840–1913) – деятель германского и международного рабочего движения; Жан Жорес (1859–1914) – деятель французского и международного социалистического движения; Виктор Адлер (1852–1918) – один из лидеров австрийской социал-демократии. – Прим. перев.

86

Густав Эрве (1871–1944) – французский журналист, профсоюзный деятель, политик. – Прим. перев.

87

Il Popolo («Народ», итал.) – итальянская социалистическая газета, основанная Чезаре Баттисти в 1900 году. – Прим. ред.

88

В 1878 году Менотти Гарибальди основал союз «Ирредента» (итал. Irredenta, «неискупленная»), выступавший за присоединение к Итальянскому королевству территорий Австро-Венгрии с итальянским населением – Триеста, Трентино и др. – и положивший начало итальянскому ирредентистскому движению. – Прим. перев.

89

Pini G., Susmel D. Mussolini, l’uomo e l’opera. Р. 135.

90

Mussolini В. Opera omnia. Vol. XXXIII. Р. 262.

91

«Моя жизнь». С. 60.

92

«Моя жизнь». С. 61.

93

Сидней Соннино (1847–1922) – итальянский политик, дважды возглавлявший кабинет министров страны. Луиджи Луццатти (1841–1927) – итальянский государственный деятель, ставший премьер-министром после Сиднея Соннино. Джованни Джолитти (1842–1928) – итальянский политик, становившийся премьер-министром страны пять раз. – Прим. ред.

94

«Моя жизнь». С. 99.

95

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 83.

96

Пьетро Ненни (1891–1980) – итальянский политик и журналист. В 1911 году – секретарь Палаты труда Форли. – Прим. ред.

97

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 83.

98

«Моя жизнь». С. 102.

99

Balabanoff А. Il traditore. Pp. 53–54.

100

Mussolini В. Opera omnia cit., vol. III. P. 313.

101

Arfè G. Storia dell’Avanti!. Giannini Editore, Napoli, 2002. Р. 81.

102

14 марта 1912 года Антонио Д’Альба дважды стрелял в короля Италии Витторио Эмануила III, но оба раза промахнулся. – Прим. ред.

103

Arfè G. Storia dell’Avanti!. Р. 81.

104

Balabanoff А. Il Traditore cit., Р. 71.

105

Il vibrato discorso di Angelica Balabanoff, in «L’Avanti!», 10 luglio 1912. («Энергичная речь Анжелики Балабановой», напечатанная в L’Avanti! 10 июля 1912 г.) Последующие цитаты взяты также из хроники L’Avanti! того же дня.

106

Источник не указан.

107

L’Asino («Осел») – итальянский журнал политической сатиры, основанный в Риме в 1892 г. – Прим. перев.

108

Источник не указан.

109

Источник не указан.

110

«L’Avanti!», 11 июля 1912 г.

111

Источник не указан.

112

Grimaldi U. A., Bozzetti G. Bissolati. Rizzoli, Milano, 1983. Р. 218.

113

Ленин В. И. ПСС. Т. 26. С. 115.

114

Felice de R. Mussolini il rivoluzionario. P. 133.

115

Arfè G. Storia dell’Avanti! cit., Р. 103. Critica Sociale – газета реформистов Турати и Кулишевой.

116

Mussolini B. Opera omnia cit., vol. IV. P. 182.

117

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 76.

118

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 77.

119

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 77–80.

120

Ricordi di una socialista, Donatello De Luigi, Roma, 1946. P. 43.

121

Рашель Муссолини (1890–1979) – вторая жена Бенито Муссолини. – Прим. ред.

122

Begnac de Y. Taccuini mussoliniani. Р. 6.

123

Felice de R. Mussolini il rivoluzionario cit., Р. 145.

124

Il Popolo d’Italia («Народ Италии») – итальянская газета, основанная Бенито Муссолини 15 ноября 1914 года в результате его раскола с Итальянской социалистической партией. – Прим. перев.

125

L’Avanti! 28–29 марта 1913 г.

126

Il prossimo eccidio, там же, 17 января 1913 г.

127

Tamborra А. Esuli russi in Italia dal 1905 al 1917. Laterza, Bari, 1977. Р. 159.

128

Tamborra А. Esuli russi in Italia dal 1905 al 1917. Р. 161–162.

129

Источник не указан.

130

Della nostra intransigenza, L’Avanti! 6 января 1913 г.

131

Valorizzare o concretare, L’Avanti! 15 февраля 1913 г.

132

Dal principio al metodo, L’Avanti! 3 февраля 1913 г.

133

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 93.

134

«Моя жизнь». С. 111.

135

Balabanoff А. Il Traditore cit., Pp. 132–133.

136

«Моя жизнь». С. 115.

137

Balabanoff А. Il Traditore cit. Р. 133.

138

Там же. Р. 134.

139

Milza Р. Mussolini. Carocci, Roma, 2000. Pp. 141–142.

140

Castellini F. Il ribelle di Predappio: amori e giovinezza di Mussolini. Mursia, Milano, 1996. Р. 162. По правде говоря, Муссолини не придает особого значения женской красоте. Напротив, замечено, что он подпадал под чары крупных и часто некрасивых женщин, это подтверждает и его дочь Эдда. «Оказывая им внимание, – говорила она брату Витторио, – он демонстрировал очень плохой вкус». Mussolini V. Due donne nella tempesta. Mondadori, Milano, 1958. Р. 25.

141

Mussolini R. Il mio uomo. Rizzoli, Milano, 1958. Pp. 28–29.

142

Там же.

143

Двадцатилетие – период фашизма в Италии (1922–1943). – Прим. перев.

144

Галеаццо Чиано (1903–1944) – итальянский политик периода фашизма, зять Муссолини. – Прим. ред.

145

Ciano E. La mia vita, in «Insieme di Roma». Roma, 1950.

146

Карло Коллоди (1826–1890) – итальянский писатель и журналист, автор сказки «Приключения Пиноккио». Джан Бурраска – герой произведений итальянского журналиста и карикатуриста Вамбы (Луиджи Бертелли). На русский язык истории о приключениях Джана Бурраски переведены под названием «Дневник Джанни Урагани». – Прим. ред.

147

La mia vita: intervista di Domenico Olivieri, Mondadori, Milano, 2001. Р. 9.

148

Там же. Р. 17.

149

Sarfatti М. Dux. Mondadori, Milano, 1929. Pp. 137–138.

150

Acqua passata, Cappelli, Bologna, 1955. Р. 67.

151

Casalini M. La signora del socialismo italiano. Vita di Anna Kuliscioff. Editori Riuniti, Roma, 1987. Pp. 172–173; cfr. Farnese W. (pseudonimo di G. Ansaldo) Il vero signore. Guida alle buone maniere, Longanesi, Milano, 1947. Р. 439.

152

Cannistraro P. V., Sullivan B. R. Margherita Sarfatti, l’altra donna del Duce. Mondatori, Milano, 1993. Р. 98.

153

«Равенство» (нем.) – социал-демократический немецкий журнал для женщин. Выпускался в 1892–1923 гг. – Прим. ред.

154

Kuliscioff А. Carteggio. Einaudi, Torino, 1977. Р. 755.

155

Там же. Р. 686.

156

Там же. Pp. 755–76. Письмо Турати: «мне очень жаль, но я больше не позволю издеваться надо мной нашим социалисткам […] короче, я счастлива, что они больше мне ни подруги, ни враги».

157

Casalini М. La signora del socialismo italiano cit. Р. 235.

158

Sarfatti М. Acqua passata cit. Р. 80.

159

Sarfatti М. Acqua passata cit. Р. 81.

160

Cannistraro S. Margherita Sarfatti, l’altra donna del Duce cit. Р. 97.

161

Rafanelli L. Una donna e Mussolini. Rizzoli, Milano, 1975. Р. 42.

162

Там же. Р. 42.

163

Там же. Pp. 43–44.

164

Rafanelli L. Una donna e Mussolini. Р. 48.

165

Там же. Р. 50.

166

Там же. Р. 51.

167

Wieland K. Margherita Sarfatti. L’amante del Duce. Utet, Torino, 2006. P. 111.

168

Эгерия – в древнеримской мифологии нимфа-прорицательница. Божественная супруга римского царя. Нумы Помпилия, его советница в делах организации религиозной жизни в Древнем Риме и его учительница в законотворческой деятельности. – Прим. перев.

169

Giudice M. Piccole curiosità non del tutto inutili da sapere. Casa editrice «L’Avanti!», Roma-Milano, 1945. Р. 19.

170

«Моя жизнь». С. 64.

171

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali, b. 63, Balabanoff Angelica.

172

Sarfatti М., Dux cit. Pp. 69–70.

173

Felice de R. Mussolini il rivoluzionario. P. 139.

174

Balabanoff А. Il Traditore. P. 144.

175

Balabanoff А. Il Traditore. Pp. 145–144.

176

Milza Р. Mussolini. Carocci, Roma, 2000. P. 168.

177

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 148

178

Там же. P. 148.

179

«Моя жизнь». С. 8.

180

Джанелли полагает, что у Балабановой была история с Моргари: «Она рассказывала мне о нем с большой грустью и нежностью».

181

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Donatello De Luigi, Roma 1946. P. 30.

182

Источник не указан.

183

Il Traditore, Napoleone editore, Roma 1973. P. 154.

184

Al passo! in L’Avanti! 23 agosto 1914.

185

«Моя жизнь». С. 129.

186

Monelli Р. Mussolini piccolo borghese. Garzanti, Milano 1959. P. 93.

187

In camera caritatis (лат.) – без свидетелей, с глазу на глаз. – Прим. перев.

188

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 161.

189

Alcune obiezioni, in L’Avanti, 29 agosto 1914.

190

Джузеппе Эмануэле Модильяни (1872–1947) – деятель итальянского социалистического движения. Публицист. С 1908 года – член руководства Итальянской социалистической партии. В 1913–1926 годы – депутат парламента. – Прим. перев.

191

La neutralità assoluta, in l’Unità, 7 agosto 1914.

192

L’Avanti! 2 settembre 1914.

193

Il Resto del Carlino, 7 ottobre 1914.

194

Mussolini В. Opera omnia, a cura di E. e D. Susmel, La Fenice, Firenze 1951–1963. Vol. VI. P. 442.

195

Felice de R. Mussolini il rivoluzionario. P. 248.

196

Здесь и далее в тексте – примечания редактора оригинального издания. Примечания редактора русскоязычного перевода приводятся в сносках.

197

Della Seta A. Ricordi a zig e zag. l. Valiani e A. Della Seta, Il Partito socialista italiano nel periodo della neutralità 1914–1915, Feltrinelli, Milano, 1977. Pp. 133–134.

198

«Вперед» (нем.) – газета Социал-демократической партии Германии, основанная в 1876 году. – Прим. ред.

199

Felice de R. Mussolini il rivoluzionario cit. P. 253.

200

Il direttore dell’Avanti! smascherato. Un uomo di paglia. Lettera aperta a Benito Mussolini, in Il Resto del Carlino, 7 ottobre 1914.

201

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 167

202

Dalla neutralità assoluta alla neutralità attiva e operante. L’Avanti! 18.10.1914.

203

Dalla neutralità assoluta alla neutralità attiva e operante. L’Avanti! 18.10.1914.

204

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 169.

205

La successione di Mussolini, in Il Giornale d’Italia, 21 октября 1914 г.

206

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 65.

207

L’Avanti! 25 октября 1914 г.

208

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 65.

209

Там же. P. 67.

210

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 67.

211

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 174.

212

Pini G., Susmel D. Mussolini, l’uomo e l’opera. P. 254.

213

Блудный сын (фр.) – Прим. перев.

214

Begnac de Y. Taccuini mussoliniani cit. Pp. 31–32.

215

OVRA – Organo di Vigilanza dei reati Antistatali – Орган надзора за антигосударственными проявлениями. Орган политического сыска в Королевстве Италия времен правления короля Виктора Эммануила III. – Прим. перев.

216

D’Aroma N. Mussolini segreto. Cappelli, Bologna, 1958. Pp. 126–127.

217

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali, b. 63, Balabanoff Angelica: informativa del 29 luglio 1931.

218

См. книги: Franzinelli M. I tentacoli dell’Ovra. Bollati Boringhieri, Torino, 1999 и Canali M. Le spie del regime. Il Mulino, Bologna, 2004.

219

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit., informativa di Giovanni Liguori, ex giornalista dell’Avanti! 1° ottobre 1927.

220

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit., informativa di Giovanni Liguori, ex giornalista dell’Avanti! 1° ottobre 1927.

221

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

222

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

223

В 1928 году Балабанова переехала с авеню Рейл, 51, на улицу Святого Грегора, в пансион мадам Древерт.

224

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

225

Salvemini G. Memorie di un fuoruscito, Feltrinelli, Milano, 1960. P. 96.

226

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit., informativa 5 июля 1932 г.

227

Низкосортный (нем.). – Прим. перев.

228

Рабочий кабинет в Риме Муссолини устроил в Палаццо Венеция, в зале под названием «Карта мира». Одним из основных украшений зала, помимо бесподобных фресок, является очень подробная карта с руслами рек, горами, лесами, городами, портами и достопримечательностями. – Прим. перев.

229

Архивы политической полиции, сообщение Консини от 24 ноября 1932 г.

230

Архивы политической полиции, письмо без даты.

231

Архивы политической полиции, письмо без даты.

232

Там же.

233

Итальянское антифашистское движение, действовавшее в 1929–1945 годах и выступавшее против Национальной фашистской партии Италии. – Прим. перев.

234

Palma P. Una bomba per il Duce. Rubettino, Soveria Mannelli, 2003. Pp. 17–20.

235

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cjit., appunto del capo divisione Pol. Pol (24/02/1931).

236

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

237

L’Humanité («Человечество», фр.) – французская ежедневная коммунистическая газета, основанная в 1904 году. – Прим. ред.

238

Emma Goldman Papers, International Institute of Social History (Iish), Amsterdam (http://iisg.net/archives/en/files/g/10749558.php). Traduzioni dall’inglese di Francesca Urpis.

239

Emma Goldman Papers, International Institute of Social History (Iish), письмо от 15 августа 1925 г.

240

Balabanoff А. Ricordi di una socialista, Donatello De Luigi, Roma 1946. P. 355.

241

Социалистическая партия итальянских трудящихся. – Прим. перев.

242

Arfè G. Storia dell’Avanti!. Pp. 256–257.

243

Письмо Росселли Сарагату, (f. fornaro, Giuseppe Saragat, Marsilio, Venezia 2003. P. 51).

244

Письмо Росселли Сарагату, (f. fornaro, Giuseppe Saragat, Marsilio, Venezia 2003. P. 51). P.52.

245

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

246

Там же.

247

Там же.

248

Galli G. Storia del socialismo italiano, Baldini Castoldi, Milano, 2007. P. 203.

249

Arfè G. Storia dell’Avanti! cit. Pp. 265–266.

250

Там же. P. 268.

251

Puglionisi С. Sciacalli. Edizioni del Borghese, Milano, 1948. P. 126.

252

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit., informativa del 18 febbraio 1929.

253

Там же.

254

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit., informativa del 18 febbraio 1929.

255

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

256

Canali M. Le spie del regime cit. P. 236.

257

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit., informativa dell’11 agosto 1931.

258

Canali M. Le spie del regime cit. Pp. 78–79.

259

Emma Goldman Papers cit.

260

Там же.

261

Emma Goldman Papers cit.

262

Для более подробной информации о лазутчиках среди социал-максималистов см.: Franzinelli, I tentacoli dell’Ovra cit. Pp. 278–279; canali, Le spie del regime cit. Pp. 448–449; Acs. Pol. Pol., Mat., b. 140, fasc. 12; Acs. Pol. Pol., Mat., b. 131, fasc. 1, Partito socialista massimalista all’estero.

263

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

264

Там же.

265

Источник не указан.

266

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

267

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

268

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

269

Там же.

270

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

271

Там же.

272

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

273

Источник не указан.

274

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

275

Там же.

276

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

277

Латинское выражение, буквально обозначающее: «Я хочу раствориться», выражает христианское желание оставить земную жизнь и присоединиться ко Христу в вечной жизни. – Прим. перев.

278

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

279

Источник не указан.

280

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

281

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

282

Жертвам фашизма (фр.). – Прим. перев.

283

Balabanoff А. Tears, Laub Publishing Co., New York 1943. «Ai mille caduti senza nome massacrati dai fascisti», Golfe-Juan 1927. Pp. 87–88.

284

Журналист Альберто Джаннини в 1924 году основал сатирический антифашистский еженедельник Il Becco Giallo («Желтый клюв»), который был закрыт в 1926 году.

285

Анжелика просит разрешения у Рондани взять с собой Террачини в Пальму-де-Майорку. «Просьба его обескуражила, – пишет Сончелли, информатор номер 37, – Рондани, упражняясь в остроумии, распространяет слухи что Б. настолько влюблена в Т., что потеряла всякий стыд и достоинство». Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali, b. 20B, fasc. Rondani Dino.

286

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

287

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

288

Balabanoff А. Tears cit. Pp. 133–135.

289

Balabanoff А. Tears cit. Pp. 133–135.

290

Balabanoff А. Tears cit. Pp. 133–135.

291

Витторио Террачини, туринский коммерсант еврейского происхождения, был одним из информаторов, которого полиция использовала для получения сведений в том числе и о гомосексуалах, хотя он и отрицал свою к ним принадлежность. Более того, он проповедовал теорию, что между гомосексуализмом и антифашизмом существует прямая связь. Однако в Риме его считали «отвратительным типом» и «неисправимым педерастом». Об использовании в политике во времена фашизма гомосексуализма и доносов в этой среде см. интересную работу: Denadusi L. Il nemico dell’uomo nuovo. Feltrinelli, Milano, 2005.

292

Emma Goldman Papers cit., lettera del 16 agosto 1934.

293

Emma Goldman Papers cit. Письмо от 26 августа 1934 г.

294

Там же.

295

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali cit.

296

Emma Goldman Papers cit., lettera della Balabanoff a Goldman, 1° ottobre 1934.

297

Emma Goldman Papers cit. Письмо от 21 декабря 1935 г: «Мне надо уехать как можно скорее».

298

Seldes G., Caesar S. The Untold History of Mussolini and Fascism. Harper & Brothers, New York, 1935.

299

Emma Goldman Papers cit., lettera del 7 luglio 1935.

300

Emma Goldman Papers cit. Письмо от 8 августа 1935 г.

301

«Ты, моя дорогая, рождена, чтобы страдать». Emma Goldman Papers cit. Письмо от 5 декабря 1935 г.

302

Источник не указан.

303

Paris-Midi («Парижский полдень») – французская ежедневная газета, выходившая с 1911 по 1944 год. – Прим. ред.

304

Acs. Pol. Pol. Fascicoli personali cit.

305

Acs. Pol. Pol. Fascicoli personali cit.

306

Emma Goldman Papers cit., lettera di Balabanoff a Goldman del 24 dicembre 1935. Балабанова пишет, что в Вене живется лучше, чем в Париже: «Я рада, что у меня есть чистая комната, которую я снимаю у госпожи Россетти».

307

Acs. Pol. Pol. Fascicoli personali cit.

308

Там же.

309

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. Р. 231.

310

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 334.

311

Подлинник хранится в Международном Институте Социальной истории (IISH) в Амстердаме. Датирован 10 августа 1920 г., подписан Ульяновым (Лениным). В воспоминаниях Балабановой описана более высокопарная версия этого «пропуска»: «Подательница данного документа, товарищ Анжелика Балабанова много лет является активным членом партии и самым ярким борцом Коммунистического интернационала. Прошу всех товарищей оказывать ей содействие во всем».

312

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. Pp. 232–233.

313

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. Р. 227.

314

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. Р. 45.

315

Источник не указан.

316

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. Р. 45.

317

«Моя жизнь». С. 309.

318

«Моя жизнь». С. 234.

319

Там же. С. 232.

320

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. P. 131

321

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 85–86.

322

Walter G. Lenin. Dall’Oglio Editore, Milano, 1962. Р. 269.

323

Георг Ледебур (1850–1947) – немецкий политик, социал-демократ, активист рабочего движения. Адольф Хоффман (1858–1930) – немецкий социалист, в течение нескольких месяцев 1918–1919 года был министром науки, культуры и образования Пруссии. Альфонс Мергейм (1871–1923) – французский лидер профсоюзов. Альбер Бурдерон (1858–1930) – французский медник, синдикалист и один из ведущих социалистов. – Прим. ред.

324

Walter G. Lenin. Pp. 275–276.

325

«Моя жизнь». С. 150.

326

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. Р. 110.

327

Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. С. 288.

328

Archivio Turati, b. 45, lettera di Balabanoff a Turati del 28 gennaio 1917.

329

D’Encausse H. C. Lenin, l’uomo che ha cambiato la storia del ’900. Corbaccio, Milano, 2000. Р. 179. (Д’Энкосс «Ленин, человек, изменивший историю XX века».)

330

«Моя жизнь». С. 152.

331

«Моя жизнь». С. 151.

332

«Моя жизнь». С. 122.

333

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 115.

334

«Моя жизнь». С. 156

335

«Моя жизнь». С. 157.

336

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Pp. 115–116.

337

Lettere dalla Russia, in «L’Avanti!», 3 luglio 1917.

338

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 119.

339

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 119–120.

340

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 120.

341

Mussolini B. Bandiere rosse. Il Popolo d’Italia, 7 luglio 1917.

342

Luxemburg R. Scritti politici. Editori Riuniti, Roma, 1967. P. 232.

343

Luxemburg R. La rivoluzione russa, ibid. P. 553

344

Троцкий Л. История русской революции. С. 223.

345

Там же.

346

D’Encausse H. C. Lenin, l’uomo che ha cambiato la storia del ’900 cit. P. 362.

347

Псевдоним Александра Александровича Малиновского. – Прим. перев.

348

Carr E. H. La rivoluzione bolscevica (1917–1923). Einaudi, Torino, 1964. P. 81.

349

Там же. P. 81.

350

Троцкий Л. История революции. С. 225.

351

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 124.

352

Там же. P. 125.

353

«Моя жизнь». С. 165.

354

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 132.

355

«Моя жизнь». С. 168.

356

«Вечерний вестник» (итал.) – крупнейшая ежедневная газета в Италии, основанная в 1876 году. – Прим. ред.

357

Corriere della Sera, 23 luglio 1917.

358

Il Venduto, in Il Giornale d’Italia, 23 luglio 1917.

359

Angelica Balabanoff, ovvero la Signora Lohengrin, intervista all’on. De Ambri a firma Felton, ivi, 5 luglio 1917.

360

Angelica Balabanoff, ovvero la Signora Lohengrin, intervista all’on. De Ambri a firma Felton, ivi, 5 luglio 1917.

361

Там же.

362

Acs., Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. Uci, 1916–19, b. 67, fasc. 1816.

363

L’Avanti! 6 luglio 1917.

364

Турати опровергает, что Балабанова представляет в России ИСП, в Il Messaggero, 11 июля 1917 г.

365

Lettera dell’on Turati, in L’Avanti! 12 luglio 1917.

366

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. cit.

367

А. Балабанова, письмо из Стокгольма, 19 июня 1918 г.

368

Balabanoff А. Memorie, Società editrice L’Avanti!. P. 260.

369

Там же.

370

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria cit. P. 136.

371

Сама Балабанова не была уверена, кто он: Пьер Бруэ, в своем Le congrès de l’International communiste от 1974 года, утверждает, что на самом деле его звали Фриц Розин.

372

«Моя жизнь». С. 137.

373

Fischer L. Vita di Lenin. Il Saggiatore, Milano, 1967. Р. 512. (Л. Фишер. «Жизнь Ленина».)

374

«Моя жизнь». С. 141.

375

«Моя жизнь». С. 141.

376

Троцкий Л. История русской революции. С. 636.

377

Balabanoff А. Memorie, Società editrice L’Avanti!. P. 320.

378

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 142.

379

Историк Пьетро Мелограни приводит один оригинальный и противоположный тезис: «Ленин не только понял, что социалистическая революция была немыслима в более экономически развитых странах, но даже и не желал ее. Он знал, что революционное движение в Германии или в другой европейской стране могло бы создать большие трудности для русского большевизма». Il mito della rivoluzione mondiale, Laterza, Bari, 1985.

380

Riva V. Oro da Mosca. Mondadori, Milano, 1999. P. 73.

381

Радек был прекрасным закулисным манипулятором, идеальным исполнителем секретных поручений. Мелограни уверен, что он был замешан в убийстве Розы Люксембург: между ними возникла враждебность, когда она исключила его из польской партии за то, что он растратил партийные деньги.

382

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. PS. Uci, b. 67, fasc. 1816

383

Там же.

384

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. Pp. 90–91.

385

Вероятно, Крунина (прим. перев). Riva V., Oro da Mosca cit. Pp. 75–78.

386

Там же. P. 11.

387

«Моя жизнь». С. 185.

388

Там же. С. 185.

389

Джон Рид – автор книги «Десять дней, которые потрясли мир».

390

Источник не указан.

391

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 145. Именно благодаря этим словам появились на свет «Мемуары», которые Балабанова написала в 1921 году, через год после смерти Рида в России от тифа.

392

Там же.

393

Balabanoff А. La mia vita di rivoluzionaria. P. 147. Убит был действительно ее брат, но в своей книге Балабанова не указывает его имя и не выражает горя из-за судьбы своей семьи.

394

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. P. 189.

395

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. P. 161.

396

Zetkin C. Note su Lenin. Soc. Editrice Bandiera Rossa, s.l. P. 28.

397

Zetkin C. Note su Lenin. Р. 23.

398

Там же. Р. 31.

399

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 161.

400

Там же.

401

«Моя жизнь». С. 197.

402

Там же.

403

«Моя жизнь». С. 165.

404

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. P. 81.

405

Balabanoff А. Memorie, Società editrice L’Avanti!. P. 301.

406

Serge V. L’Anno primo della rivoluzione russa. P. 80.

407

Там же. Р. 81.

408

Balabanoff А. Memorie cit. P. 302.

409

Там же. P. 303.

410

Balabanoff А. Memorie cit. P. 315.

411

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 94.

412

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 76.

413

Там же.

414

«Да, мы увидим международную мировую революцию, но пока это очень хорошая сказка, очень красивая сказка, – я вполне понимаю, что детям свойственно любить красивые сказки. Но я спрашиваю: серьезному революционеру свойственно ли верить сказкам?» Ленин В. И. ПСС. Т. 35.

415

«Моя жизнь». С. 200.

416

Furet F. Il passato di un’illusione. P. 100.

417

Furet F. Il passato di un’illusione. P. 509.

418

Balabanoff А. Memorie, Società editrice L’Avanti!. P. 321.

419

Oro russo, in L’L’Avanti! 17 novembre 1918. («Русское золото» в L’Avanti от 17 ноября 1918 г.)

420

Balabanoff А. Memorie. P. 132.

421

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. P.S. 1916–1919, b. 67.

422

Там же.

423

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. P.S. 1916–1919, b. 67.

424

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. P.S. 1916–1919, b. 67.

425

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. P.S. 1916–1919, b. 67.

426

L’Avvenire dei Lavoratori («Будущее рабочих», итал.) – швейцарская социалистическая газета, основанная 1897 году. Выпускалась на итальянском языке. – Прим. ред.

427

Acs. Balabanoff А. Min. Int. Dir. Gen. P.S. 1916–1919, b. 67.

428

Balabanoff А. Ricordi di una socialista, Donatello De Luigi, Roma 1946. P. 174.

429

«Моя жизнь». С. 210.

430

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. P. 193.

431

«Моя жизнь». С. 217.

432

Carr E. H. La rivoluzione bolscevica. P. 921.

433

«Моя жизнь». С. 219.

434

Carr E. H. La rivoluzione bolscevica cit. P. 911.

435

Balabanoff А. Erinnerungen und Erlebnisse, Laubsche, Berlin 1927. Pp. 225–226.

436

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. P. 210.

437

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. P. 113.

438

«Моя жизнь». С. 227.

439

Memorie, Società editrice L’Avanti!. P. 356.

440

«Моя жизнь». С. 229.

441

Agosti А. La Terza Internazionale. Storia documentaria, Editori Riuniti, Roma 1974, vol. I. P. 80.

442

«Моя жизнь». С. 228.

443

Riva V. Oro da Mosca. Mondadori, Milano. 1999. P. 82

444

Resoconto stenografico del XXII Congresso nazionale del Psi, Milano 1962. Pp. 172–173.

445

«Моя жизнь». С. 221.

446

Balabanoff A. Lenin visto da vicino cit. P. 219.

447

Там же.

448

Balabanoff A. Lenin visto da vicino cit. Р. 161.

449

Balabanoff A. Lenin visto da vicino cit. P. 163.

450

«Моя жизнь». С. 231.

451

Там же. С. 235.

452

«Моя жизнь». С. 190.

453

«Моя жизнь». С. 243.

454

«Моя жизнь». С. 244.

455

На ваш взгляд, все итальянцы – пролетариат (фр.). – Прим. перев.

456

Но, Анжелика, так вы своей помощью итальянцам погубите Россию (фр.). Balabanoff A. Ricordi di una socialista cit. P. 255.

457

«Моя жизнь». С. 247.

458

Balabanoff A. Lenin visto da vicino. Pp. 106–107.

459

La nuova vita in Russia, in L’Avanti! 8 ноября 1919.

460

Там же.

461

Ai compagni d’Italia. Una lettera di Balabanoff А. ivi, 2 agosto 1919 (Итальянским товарищам. Письмо А. Балабановой от 2 августа 1919 г).

462

Furet F. Il passato di un’illusione, Mondadori, Milano 1995. P. 117.

463

Balabanoff A. Memorie. Р. 286.

464

Там же. С. 286.

465

«Моя жизнь». С. 198.

466

Goldman E. Living My Life. Alfred Knopf, New York, 1931. Vol. II. P. 504.

467

Goldman E. Living My Life. Pp. 504–510.

468

После поездки в Россию Бертран Рассел напишет одну из самых блестящих книг о большевизме: The Practice and Theory of Bolscevism. G. Allen & Unwin, London, 1921.

469

Resoconti parlamentari della Camera dei deputati del 28 marzo 1920.

470

Balabanoff А. Lenin visto da vicino. Р. 136.

471

«Моя жизнь». С. 275.

472

Сильвио Пеллико (1789–1854) – итальянский писатель, борец против австрийского господства в северной части Италии. Носил маленькие круглые очки. – Прим. ред.

473

Goldman E. My Disillusionment in Russia. Doubleday, New York, 1923.

474

Goldman E. My Disillusionment in Russia.

475

Там же.

476

Источник не указан.

477

Источник не указан.

478

«Моя жизнь». С. 279.

479

Там же. С. 278.

480

Petacco A. Il comunista in camicia nera. Mondadori, Milano, 1996. Р. 48. Бомбаччи станет одним из главных действующих лиц в коммунистическом расколе в Ливорно в 1921 году. С приходом фашизма он встанет на сторону Муссолини. Он будет расстрелян в Донго вместе с дуче, Клареттой Петаччи и другими лидерами фашизма, и его тело будет повешено на Пьяццале-Лорето (Милан).

481

Balabanoff A. Memorie. P. 310–311.

482

«Моя жизнь». С. 286–287.

483

Arfè G. Storia dell’L’Avanti!. Р. 173.

484

«Моя жизнь». С. 288.

485

Agosti А. La Terza Internazionale. Storia documentaria. Editori Riuniti, Roma, 1974, vol. I. P. 199.

486

«Моя жизнь». С. 289.

487

«Моя жизнь». С. 289.

488

Rosmer A. A Mosca al tempo di Lenin, La Nuova Italia, Torino 1953. P. 69.

489

Balabanoff A. Ricordi di una socialista cit. P. 325.

490

Balabanoff A. Memorie, Società editrice L’L’Avanti!. P. 28.

491

Balabanoff А. Memorie, Società editrice L’L’Avanti!. Р. 327.

492

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 143.

493

Инесса Арманд была замужем за богатым промышленником-текстильщиком, но оставила мужа и детей, чтобы присоединиться к делу Ленина, любовницей которого она стала в 1913 году. Только на ее похоронах Балабанова видела, как страдает Ленин, и заметила слезы на его глазах. Арманд умерла от тифа в 1920 году и была похоронена у Кремлевской стены, рядом с Джоном Ридом.

494

«Моя жизнь». С. 265.

495

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 155.

496

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 156.

497

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 169–170.

498

Balabanoff А. Lenin visto da vicino cit. P. 169–170.

499

«Моя жизнь». С. 278. В книге Lenin da vicino («Ленин вблизи») также приводится эта бурная беседа, только в той версии она замахнулась на Троцкого зонтиком.

500

«Моя жизнь». С. 304.

501

Там же. С. 304.

502

Имеется в виду тот факт, что в сентябре 1920 г. они заняли фабрики.

503

La Questione italiana al Terzo Congresso Comunista. Libreria editrice del Partito Comunista d’Italia, Roma, 1921. Р. 13.

504

La Questione italiana al Terzo Congresso Comunista. Р. 25–26.

505

La Questione italiana al Terzo Congresso Comunista. Р. 25–26.

506

Дженнари – делегат ИСП I, вместе с Умберто Террачини.

507

Источник не указан.

508

La Questione italiana cit. Pp. 53–66.

509

La Questione italiana cit. Pp. 73–79.

510

Balabanoff А. Lenin da vicino. Рр. 227–229.

511

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 343.

512

Furet F. Il passato di un’illusione. Р. 330.

513

Balabanoff А. Tears, Laub Publishing Co., New York 1943. Pp. 107–110.

514

«Моя жизнь». С. 311.

515

«Моя жизнь». С. 311.

516

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 344.

517

Balabanoff А. Tears cit., Danse macabre (Vienna 1924). P. 95.

518

«Моя жизнь». С. 317.

519

Emma Goldman Papers, International Institute of Social History (Iish), Amsterdam. URL: http://iisg.net/archives/en/files/g/10749558.php. Traduzioni dall’inglese di Francesca Urpis; la lettera, inviata da Vienna, è datata 3 giugno 1933.

520

Джакомо Маттеотти (1985–1924) – один из лидеров Итальянской социалистической партии, выступал против фашистского режима. 10 июня 1924 года был похищен и убит группой фашистских боевиков. – Прим. ред.

521

Balabanoff A. Ricordi di una socialista cit. Pp. 69–70.

522

«Газета трудящихся» (нем.) – ежедневная газета австрийской социал-демократической партии. Выпускалась с 1889 по 1991 год. – Прим. ред.

523

Fornaro F. Giuseppe Saragat, Marsilio, Venezia 2003. P. 38.

524

Saragat G. Fascismo e democrazia, in La Libertà, 4 novembre 1927.

525

Acs. Archivio G. E. Modigliani, b. 3, fasc. 16, s.fasc. 35.

526

Acs. Archivio G. E. Modigliani, b. 3, fasc. 16, s.fasc. 35.

527

L’Avanti! 3 gennaio 1923.

528

Balabanoff А. Ricordi di una socialista cit. Pp. 69–70.

529

Balabanoff А. Lenin da vicino. Р. 147.

530

Emma Goldman Papers, International Institute of Social History (Iish). Traduzioni dall’inglese di Francesca Urpis, lettera del 31 dicembre 1935.

531

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali, b. 63, Balabanoff Angelica.

532

Diggins J. P. L’America, Mussolini e il fascismo. Laterza, Bari, 1972. Р. 45.

533

Salvemini G. Memorie di un fuoruscito, Feltrinelli, Milano, 1960. Р. 43.

534

Diggins J. P. L’America, Mussolini e il fascismo cit. P. 365.

535

Balabanoff А. Il Traditore. Р. 16.

536

Источник не указан.

537

Montana V. Amarostico. Testimonianze euro-americane. Bastoni, Livorno, 1975. P. 115.

538

Montana V. Amarostico. Testimonianze euro-americane. P. 118.

539

Salvemini G. Memorie di un fuoruscito cit. Pp. 109–110. Su tutti questi aspetti cfr. r. de felice, Mussolini il Duce. Gli anni del consenso 1929–1936, Einaudi, Torino 1974; Diggins J. P. L’America, Mussolini e il fascismo cit.; g. quagliariello, Gaetano Salvemini, il Mulino, Bologna 2007.

540

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 62.

541

Эстер Принн – главная героиня романа Натаниэля Готорна 1850 года «Алая буква». Изображается как женщина, осуждаемая соседями-пуританами. – Прим. перев.

542

Balabanoff А. Ricordi di una socialista. Р. 74.

543

Среди них – Эмиль Людвиг, немецкий писатель, которого так ненавидит Балабанова. По поводу ораторского искусства: Муссолини объяснял ему, от чего зависит «сила слова» человека, который управляет государством или обращается к народу: «Нужно только все время менять свою речь. С народом надо говорить властным голосом, на собраниях – рассудительно. А с небольшими группами – дружески» / Ludwig Е. Colloqui con Mussolini, Mondadori, Milano 1970. Р. 186.

544

Balabanoff А. Il Traditore cit. P. 88.

545

Balabanoff А. Memorie, Società editrice L’Avanti. p. 68.

546

Там же.

547

Там же.

548

Emma Goldman Papers cit., lettera del 25 febbraio 1936.

549

Seldes G., Caesar S. The Untold History of Mussolini and Fascism.

550

Emma Goldman Papers cit., письмо от 3 февраля 1936 г.

551

Редактор, который в 1938 году опубликует My Life as a Rebel («Моя жизнь – борьба»).

552

Emma Goldman Papers cit., lettera di Seldes a Goldman del 10 febbraio 1936.

553

Письмо от 28 июля: «Dr Balabanoff А. c/o Alexander Vince. Archivio Kheel Center, Cornell University, Ithaca, N.Y., Usa», Collection 5780/049, Box 1, Folder 5.

554

Ivi. Письмо Шлоссберга Анжелике от 28 августа 1936 г.

555

Там же, письмо Гольдман Балабановой от 2 августа 1936 г.

556

Там же.

557

Подчеркнуто в тексте.

558

Письмо от 14 июня 1938 г., in Bullettin of the Socialist Party, Kheel Center, Cornell University, Ithaca (N.Y.).

559

Health impact assessment. – Прим. перев.

560

Письмо – Lettera della Secretary General Ilgwu del 24 giugno 1938, Kheel Center, Cornell University, Ithaca (N.Y.).

561

Wieland K., Sarfatti M. L’amante del Duce, Utet, Torino, 2006. Р. 319.

562

Кларетта Петаччи (1912–1945) – последняя любовница Бенито Муссолини, была убита вместе с ним. – Прим. ред.

563

Archivio Kheel Center, Cornell University, Ithaca (N.Y.), lettera del 4 gennaio 1939.

564

Sarfatti M. Acqua passata, Cappelli, Bologna 1955. P. 80.

565

Книга под названием Tears, сборник стихов Балабановой, которые она писала начиная с 1922 года на русском, итальянском, французском, немецком и английском языках.

566

Письмо от 3 октября 1938 г., Collection 5780/014 box 3 folder 6, Kheel Center, Cornell University, Ithaca (N.Y.).

567

Partido Obrero de Unificación Marxista (итал. Рабочая партия марксистского единства). – Прим. ред.

568

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali, b. 63, Balabanoff Angelica.

569

Там же.

570

Acs. Pol. Pol., Fascicoli personali, b. 63, Balabanoff Angelica.

571

Acs. Pol. Pol., Materia, b.131, f. 1. Partito massimalista all’estero.

572

L’Avanti! 18 апреля 1937 г.

573

Ivi. Informativa di Consani del 22 aprile 1937.

574

Христианско-демократическая партия. – Прим. ред.

575

Ivi, informativa del settembre 1938.

576

Lettera di Saragat a Nenni del 22 agosto 1939, Archivio Fondazione Nenni (Письмо Сарагата к Ненни от 22 августа 1939 г.). «Il tradimento è consumato. […] È la fine della III Internazionale ed è forse il principio di un nuovo movimento socialista a cui devono affluire i militanti comunisti stomacati e delusi» (Предательство совершено. Это конец III Интернационала и, возможно, начало нового социалистического движения, в которое должны влиться коммунисты, уставшие и разочарованные).

577

Il voltafaccia della politica sovietica, in Il Nuovo Avanti, 31 agosto 1939. (Перемена взглядов в советской политике.)

578

Fornaro F., Saragat G. Marsilio, Venezia 2003. P. 98.

579

«Моя жизнь». С. 332.

580

Иньяцио Силоне (Сегондино Транквилли) (1900–1978) – итальянский социалист и писатель. – Прим. ред.

581

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); la lettera di Popolizio è del 4 luglio 1942.

582

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); la lettera di Popolizio è del 4 luglio 1942.

583

Там же.

584

Враждебные иностранцы (англ.) – Прим. перев.

585

Ivi, письмо от 1951 г., написанное на листе с шапкой «Camboni’s Inc., New and Used Mobil Homes».

586

Источник не указан.

587

The Woman Who Made Mussolini, in «The Star», 11 febbraio 1941.

588

Источник не указан.

589

The New York Times, 26 июля 1943.

590

The New York Times, 26 июля 1943 (?).

591

The New York Times, 26 июля 1943.

592

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); lettera del 10 dicembre 1946.

593

Итальянская социалистическая рабочая партия. – Прим. ред.

594

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); письмо от 28 ноября 1946 г.

595

Там же.

596

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); письмо от 28 ноября 1946 г.

597

Письмо Савемини Балабановой от 6 мая 1946 года из Кембриджа, IISS.

598

Письмо Балабановой Фаравелли от 12 декабря 1946 г. из книги: Moretti P. I due socialismi, Mursia, Milano 1975. Pp. 200–201.

599

Там же.

600

Письмо Фаравелли Балабановой от 2 января 1946 г.; Moretti P. I due socialismi cit. Pp. 206–207.

601

Agenzia Nazionale Stampa Associata – Итальянское национальное информационное агентство. – Прим. перев.

602

Заявление в ANSA от 3 января 1947 г.

603

La Nuova Stampa, 9 gennaio 1947: «В период политического кризиса он только и делал, что повторял стихи Гете, вызывая раздражение как у товарищей, так и у противников».

604

Письмо Фаравелли Монтане от 14 декабря 1946 г.

605

Источник не указан.

606

La Nuova Stampa, 1 января 1947 г.

607

U. Zatterin, in Il Tempo, 11 gennaio 1947.

608

U. Zatterin, in Il Tempo, 11 gennaio 1947.

609

l’Unità, 11 января 1947 г. У Балабановой не было американского акцента, у нее всю жизнь оставался русский акцент.

610

Silone I. Da quel giorno fu profuga per sempre. Il Resto del Carlino, 1965.

611

Il Messaggero, 11 января 1947 г.

612

В. Бранкати в «Римском дневнике» (V. Brancati, Diario Romano, Bompiani, Milano 1984) так описывает Балабанову: «маленькая старушка, круглая как шарик. Когда она кричала в микрофон, набирая воздух в легкие, все ее больное тело раздувалось».

613

La Nuova Stampa, 12 января 1947 г.

614

V. Statera, в La Nuova Stampa, 15 января 1947 г.

615

Луиджи Прети, министр. Прети был социал-демократом. Записи были найдены в его римском кабинете в июне 2003 года. Умер в 2008 году. Ему было восемьдесят девять лет.

616

Я записал этот рассказ Рино Формики, бывшего министра-социалиста, 17 марта 1990 года.

617

Интервью Прети в июне 2003 года.

618

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish), Amsterdam; письмо от 9 февраля 1948 г. Из Кембриджа.

619

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); письмо от 6 декабря 1952 г.

620

Там же; письмо от 18 мая 1954 г.

621

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); письмо без даты.

622

Источник не указан.

623

Альберто Мондадори (1889–1971) – основатель крупнейшего в Италии издательства Arnoldo Mondadori editore. – Прим. ред.

624

Angelica Balabanoff Papers, International Institute of Social History (Iish); письмо от 28 ноября 1956 г.

625

Индро Монтанелли (1909–2001) – итальянский историк и журналист, автор Corriere della Sera. Выпустил более 100 книг, брал интервью у Эйнштейна и Гитлера. – Прим. ред.

626

Письмо написано в марте 1954 г., Kheel Center, Cornell University, Ithaca (N.Y.).

627

Письмо от 11 марта 1954 г, там же.

628

Angelica Balabanoff Papers cit., письмо от 18 ноября 1957 г.

629

Итальянская социал-демократическая партия. – Прим. перев.

630

Angelica Balabanoff Papers cit., письмо от 18 ноября 1957 г.

631

Сама госпожа Маркетти сообщила это автору 10 июня 2003 г.

632

Angelica Balabanoff Papers cit., письмо от 17 мая 1959 г.

633

Из рассказов свидетелей, записанных автором в 2003 году.

634

Balabanoff А. Tears. P. 55.

635

Свидетельства автору доктора Антонио Грио 16 мая 2009 г.

636

В указателе кладбища, где есть могилы таких известных людей, как Грамши, Шелли и Китс, ее имени не значится.

637

Источник не указан.

Content

Амедео Ла Маттина
Я никогда не была спокойна. Жизнь Анжелики Балабановой, порвавшей с Муссолини и Лениным

Глава первая Мамочка

Глава вторая Университет с революционным уклоном

Глава третья Италия: любовь на долгие годы

Глава четвертая Дорогой Бенито, дражайшая Анжелика

Глава пятая «Вперед, соратницы!»

Глава шестая Бесцветный Ленин

Глава седьмая Газета Avanti! – Детище Анжелики и Бенито

Глава восьмая Рашель, Эдда и «Русская мать»

Глава девятая Взаимная ненависть

Глава десятая Разрыв

Глава одиннадцатая Проклятие действует

Глава двенадцатая Бенито следит за Анжеликой

Глава тринадцатая Война и революция

Глава четырнадцатая Анжелика в вихре ленинского урагана

Глава пятнадцатая У Анжелики плохие новости

Глава шестнадцатая Ужин у Ленина

Глава семнадцатая Эфемерная революция

Глава восемнадцатая Первый секретарь Коммунистического интернационала

Глава девятнадцатая Кровь Украины

Глава двадцатая Итальянцы в Москве

Глава двадцать первая Побег из ада

Глава двадцать вторая Стокгольм, Вена, Париж – билет в одну сторону

Глава двадцать третья Упорные итало-американские фашисты

Глава двадцать четвертая Максималисты сворачивают деятельность

Глава двадцать пятая Военное безмолвие и наконец – любимая Италия

Глава двадцать шестая Анжелика снова ошибается в человеке

Глава двадцать седьмая «Я не желаю реабилитации»

Примечания