Марко Миссироли

Всё и сразу

Роман

Римини и Клаудио Каццаниге

(1980–2020)

Я живу тем, чего другие во мне не видят.

Петер Хандке

Marco Missiroli

Avere tutto

* * *

This edition was published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International Literary Agency, Barcelona

Охраняется законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Avere tutto © 2022 by Marco Missiroli, all rights reserved.

Original edition: 2022 by Giulio Einaudi Editore SpA

© А. Манухин, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО «Издательство Аст», 2024

Издательство CORPUS®

Июнь

Его звонок застает меня в супермаркете. Говорю «привет», он откашливается, но в ответ ни слова. По слухам, гоняет ночами на своей «рено-пятерке».

Спрашиваю, как дела.

– Прости, что беспокою, – говорит.

– Да брось.

Он затягивается сигаретой.

– Заплатили тебе в итоге?

– Пока нет.

Мы молчим – я так в детстве смотрел, как он чинит розетку, дверцу буфета, водосток на заднем дворе. На его легкие пальцы.

Потом говорю, что собираюсь в гости.

– В самом деле приедешь?

– У тебя же день рождения.

– А с работой что?

– Разберусь.

Через пять дней я в Римини. Жалюзи в доме опущены, дверь гаража нараспашку. Он, в своей вечной панаме, копается в помидорах.

– Привет, – отрывается от грядки, лицо блестит от пота. – В пробке стоял?

– Не, обошлось.

Проходя мимо, пытается перехватить у меня сумку, я уклоняюсь. Следую за ним в нижние комнаты, но в коридоре останавливаюсь. Только тогда он понимает, что спать я собрался наверху.

Поднимаю жалюзи в спальне, и лучи солнца, взметнув мелкую пыль, заливают стеллаж с альбомами футбольных карточек «Панини». Вижу в окно «рено-пятерку», на которой он ездит уже двадцать семь лет. Диск погнут, на бампере потертости. Дон Паоло звонил мне в Милан предупредить, что отца опять до самого рассвета не было дома, пахнет неприятностями.

– Да какие там неприятности…

– В баре говорят, что он приходит туда уже затемно, лицо перекошено… Ну, ты своего отца знаешь…

– Поговори с ним.

– Сам говори, Сандро.

Потом отец приносит наволочки и прочее. Заправляем постель, основательно встряхнув простыню, как это всегда делала она. Наши движения неторопливы и точны, а когда заканчиваем, он тотчас выходит из комнаты и удаляется на кухню.

Шарит по ящикам, гремит посудой, чем-то шумно хрустит. Заглянув, вижу: стоит на цыпочках на стуле, в консервах роется. Пузо наел.

Бесшумно, стрекозой спорхнув на пол, идет к плите, включает газ. Невесть откуда достает спичку, чиркает, головка вспыхивает: Нандо, стрелок с Дикого Запада.

Чуть позже выхожу привычным маршрутом. Пешочком по виа Маджеллано, по Ина Каза – кварталу социального жилья с его узкими улочками, где, прильнув к окнам, ждут наступления июня. Желанный июнь приходит, а с ним и толпы понаехавших на открытие сезона, и радостное предвкушение, которым мы так томимся вдали от моря.

До парка, чтобы стряхнуть с себя последние остатки Милана, иду, как всегда, мимо начальной школы, а потом срезаю двором подковообразного здания. К финишной прямой у бара «Дзета» ботинки уже окончательно запылились, а Север выветрился из головы: меня ждут молодые артишоки под соусом из тунца. Кто-то здоровается, кто-то шепчет: это ж сынок Пальярани.

Когда я возвращаюсь, в доме вкусно пахнет, но на кухне никого нет. Он торчит в моей комнате, проверяет москитную сетку. Кивает: порядок, мол, – и уходит. Успел выгрести все из тумбочки, прибрался на письменном столе. Сумка так и валяется на полу, но молния на сей раз расстегнута где-то на треть.

Ужинать садимся ровно в половине восьмого, но сперва он интересуется, погасил ли я свет. Какой еще свет? Да в комнате, откуда вышел. Совсем помешался на экономии, он и на нее ворчал: мол, ты не за «Энель»[1] замуж выходила.

Он запек цыпленка с картошкой, сделал соус с баклажанами и цветками тыквы. Глядя, как я обсасываю румяную куриную кожицу, берет и себе:

– В Милане-то небось одна заморозка…

– Ну уж.

– А откуда тогда мешки под глазами?

– Сказал Кларк Гейбл.

Потом он снова заговаривает об оплате, которую я жду. Рвется помочь.

– Все нормально, рано или поздно придет.

– Те же десять восемьсот?

– Десять четыреста.

– Тебе сорок лет, сколько можно!

– Зря я тебе сказал.

Фыркает.

– Точно не впритык?

– Да нормально всё.

Он доскребает остатки, отрезает хвостик баклажана и бросает туда же, прямо в тарелку.

– Стоило с насиженного места уволиться, и вот те на. – Потом, вскочив, достает из буфета вино, одним движением скручивает пробку, вертит ее в руке. – Когда мы закрыли бар «Америка», помнишь, я еще орал все время?

– Помню, ты вечно злой был как черт.

– Я Роберти лет за пять до того четырнадцать миллионов одолжил, только он мне их не вернул, а они бы знаешь как в баре пригодились, – и кладет мне еще цветок тыквы.

– К моим деньгам это как относится?

– А так, что у меня все духу не хватало те миллионы потребовать. Думаешь, я ему звонил, Роберти этому? Да ни в жисть! – Он утирает губы. – Что ни вечер, все садился и прикидывал, как концы с концами свести. Ты-то хоть им звонил?

Киваю.

– Хватит нам и одного бара «Америка», Сандрин. – Он наливает мне, поднимает бокал. – Приятного аппетита.

Но я знаю, что дело не в баре «Америка». Дело в ящике персиков «кардинал». И в траектории, которая успевает измениться, пока они с дедом эти персики собирают: отцу пятнадцать, он собирается в Равенну учиться на геодезиста.

Это она мне рассказала, пока мы взбирались к замку Веруккьо: рука уперта в бедро, лодыжки изящные, как у балерины, и так не сочетаются с маминым телом. Вконец запыхавшись, она чуть замедлила шаг и выдохнула: «Ты, Котя, университет выбирай по душе, а не как твой отец в тот день, в саду Сан-Дзаккария».

Мы остановились взглянуть на долину Мареккья под стеной.

Огромный фруктовый сад в Сан-Дзаккарии, помнишь? Представь: дедушка Джулиано, рядом с ним твой папа – он как раз решил, на кого будет учиться. Счастлив: очень уж нравятся ему все эти стройплощадки, фундаменты, уровни и квадратные метры. Думает о них, даже укладывая персики в ящик.

Стоило обогнать маму, как она схватила меня за футболку. Я протянул руку, взял ее на буксир, а она рванула вперед и сама меня потащила.

В саду тем временем папа поднимает ящик, который ломится от персиков, и с помощью твоего деда грузит в стоящую у дренажной канавы тележку. За канавой дорога, и по ней в этот самый момент идет инженер Русси. Здоровается с дедом, здоровается с папой, спрашивает, как дела, и тут взгляд его падает на персики: хороши ли? Дедушка жестом предлагает попробовать, Русси подставляет руки, готовясь поймать персик на лету. Но кто, угадайте, бросает ему этот персик? Твой папа: отличный бросок. Ты ж его знаешь, в такую мишень да не попасть? Поинтересовавшись, не думает ли папа стать бейсболистом, инженер Русси откусывает «кардинал», а пока жует, ему сообщают, что папа собрался в геодезисты. Русси, откусив еще, ищет глазами деда: поздно уже в геодезисты, теперь надо поступать на электронщика. На электронщика? На специалиста по электронике и телекоммуникациям, в Чезену, а то в Италии нынче каждый первый геодезист. Бросив косточку в канаву, Русси прощается и уходит. Дедушка склоняется над ящиком, продолжая укладывать персики, хотя они и без того уложены.

А потом?

Мы как раз почти закончили взбираться к Веруккьо.

А что потом… Твой папа уже купил линейки, угольники и миллиметровку. Но после тех персиков «кардинал» все разом взял да выбросил.

Со стола убираем под новости. Он заваривает растворимый кофе, разбавляет молоком. Ставит чашку и мне, трет глаза. Плечи пловца, а бедра девчачьи. И усы. Косит под Волонте у Серджо Леоне, а выходит Д’Алема[2]. Выпив таблетки от сердца, вдруг тянется к колоде для брисколы[3], лежащей в плетеной корзинке.

– Давай сыграем.

Я пью кофе.

– Играем или нет? – он отхаркивается, прочищая горло.

– Мне поработать надо.

– Всего партеечку, – и начинает тасовать. Потом надевает очки, закуривает. Мне сдает три карты.

Брать не спешу. Гляжу на него, он – на меня.

– Партеечку – и хватит, Сандро.

Играем. На третьем ходе бубновая тройка бьет моего бубнового короля, и уголки его губ ползут в стороны, как у лягушонка. Ухмыляется:

– Вечер обещает быть нескучным!

– А обычно, значит, скука смертная?

Он давит окурок в пепельнице.

– Вчера давали Скорсезе – «Славных парней». Помнишь сцену, где официант с забинтованной ногой, а Пеши[4] в него стреляет, – взяв карту, он сует ее к тем, что держит в руке. – А ты, ты чем по вечерам занят?

Я тоже беру карту, кончики пальцев совсем сухие.

– Работаю, гуляю. Как-то так.

– Джулию еще вспоминаешь?

Бью его пикового коня тройкой.

Специалист по электронике и телекоммуникациям, кондуктор в туристических автобусах, курсирующих вдоль побережья, железнодорожник, бармен, программист на железной дороге. Одно только он не желал писать в удостоверении личности: танцор.

Закончив партию, выходим на террасу, я тоже закуриваю. И тут же предлагаю другую игру: где выберешь оказаться, имей ты на миллион евро больше и будь на пятьдесят лет моложе?

Он сует сигарету в горшок с геранью и принюхивается: по Ина Каза тянет рекой. Отвечает не раздумывая:

– Снова с папой в поле поработать. И на танцульки в Милано Мариттима с твоей мамой.

Но видно, что мысленно он уже мотыжит дерн вместе с отцом: надо успеть, пока тот жив.

– А ты?

– Мне пятьдесят так просто не сбросить.

– Ну, двадцать пять.

Понимаю, что в свои пятнадцать возвращаться не хочу. Рожа в веснушках, к тому же тюфякам вроде меня в Римини спуску не дают.

– Мне бы в Лондон, квартирку на последнем этаже да за прохожими на улице подглядывать.

– А миллион?

– Квартирку на последнем этаже.

Он прищуривается, взгляд задумчивый. Потом выкашливает дым и заявляет: мол, есть в этих правилах одна заковыка:

– Кой смысл спрашивать, что бы я полвека назад купил на миллион евро, а в тех деньгах – порядка двух миллиардов лир? Лучше так: где ты хотел бы оказаться, сбросив полсотни лет, и что прикупил бы на нынешний миллион.

– Ну и?

Он, не ответив, перегибается через перила, разглядывает копошащихся внизу дроздов. В Ина Каза уже лето, на балконах гам, по дворам вопит ребятня. А он все молчит, курит, стоя ко мне спиной. Всегда отворачивается, когда хочет побыть один.

– Лучше подумай о миллионе, который нужно потратить прямо сейчас. – Я хлопаю его промеж лопаток и ухожу в комнату.

Включаю компьютер, рядом на столе лампа на длинной ножке, пачка старых квитанций, коробка с авторучкой, подаренной еще на окончание университета. Вскрываю упаковку и, записав в ежедневник «позвонить в банк по поводу кредита», приступаю к работе.

Через сорок минут «пятерка», взревев, уезжает.

Он поснимал со стен ее картины. Но вечерние платья пока здесь. И туфли. И сейф за двумя последними томами энциклопедии Фаббри.

Разбираю сумку: четыре футболки, трикотажный джемпер, две рубашки, сандалии, три пары брюк. Застегиваю молнию, укладываю и развешиваю все в шкафу. Сдается мне, когда я был подростком, он тоже шарил по моим рюкзакам, по карманам. Искал улики, подтверждающие подозрения.

Работать кончаю за полночь. Его еще нет. Оставил на плите кастрюлю и в ней на донышке молока, на весах – спичечный коробок. Замочил нут с лаврушкой, приготовил бутыль – перелить масло. Съедаю кусок эмменталя: его сыр, который он нарезает, виртуозно лавируя между дырок. Колода для брисколы лежит, перетянутая резинкой, в плетеной корзинке, на горке грецких орехов. Рядом с французской[5]. За окном, на виа Менгони, черным-черно.

Беру французскую колоду. Взвесив в правой руке, перебрасываю в левую. Сажусь, стягиваю резинку. Рассыпаю, касаюсь пальцами лежащих в беспорядке карт.

Потом собираю. Тасую по-американски: вторая фаланга указательного пальца давит на рубашку. Теперь по-индийски: большой палец ходит туда-сюда, ладонь согнута раковиной. Снижаю темп, когда кончики пальцев начинает пощипывать. Выкладываю полумесяцем, собираю, повторяю еще разок. Скорость не так важна, как аккуратность: изгиб локтя, поворот запястья, слаженный ход трех основных пальцев. Хотя я с первого раза был безупречен.

Начинаю снова, собираю. Ладонью прижимаю карты к столу. Их шуршание – шорох листьев, трепет крыльев щегла.

Он возвращается в три двадцать. Хлопает дверь, приближаются шаги. Ворочаюсь в постели, в голове две мысли: бессонница у него или… Или что? Годами он, вместо того чтобы спать, нарезал круги по гостиной, насчет остального не знаю. Не считая танцев, в нем вообще было мало телесного.

Жду, когда уйдет в комнату, а он все не идет. Слышу фырчание машины на виа Маджеллано, скрип своей кровати, гулкую пустоту комнаты. Потом встаю и выхожу в кухню, к нему.

Он сидит за столом, из пепельницы к потолку тянется струйка дыма. Одет прилично.

– Привет.

– Привет.

Потом говорит, что думал о нашей игре: кого вообще волнуют эти «на миллион евро больше», «на пятьдесят лет моложе»? Он бы хотел вернуться в 2009-й, на Большой рождественский бал в Габичче, в «Байя Империале»[6].

Выпив стакан воды, желаю ему спокойной ночи.

Когда мне было шестнадцать, он застукал меня в сарае с сигаретой в зубах. Спросил, давно ли курю. Я ответил, что нет, но он уже был в курсе, что я записной врун.

– Что куришь?

– «Мальборо».

– Сколько?

– Одну, две. По субботам три.

– Не вздумай попасться матери. Прошу тебя.

Как же приятно прозвучало это «прошу» из его уст.

На обед он готовит пасту, помидоры с собственного огорода, и не вздумай спорить о порциях. Сто шестьдесят граммов на двоих… Подхожу сзади, бросаю на весы еще три макаронины.

– Вот балда, – но убрать не убирает.

Мешает помидоры на огне, то и дело подливая из медных аламбиков. Зажигает две спички, нагибается проверить конфорки, утирает лоб.

Он зовет это пенсионным рецептом, корни которого – в 1997-м, когда он однажды заявился под вечер домой и, как оказалось, навсегда распрощался с железной дорогой.

Я в тот день сидел в кухне, переводил с латыни, а он вошел, попил воды, держась за живот, и прилег в спальне. Тут же о нем забыв, я продолжил переводить, потом поднялся в спальню и нашел его лежащим на боку. Он спал и почему-то не храпел. Слетев вниз, я позвонил врачу. Тот явился минут через сорок, сунул ему под язык таблетку и набрал номер больницы. Она тоже примчалась из школы и, застав нас всех дома, с порога сразу: «Нандо, милый!» И стала его по голове гладить, как обычно меня.

Трансмуральный инфаркт миокарда в пятьдесят, к работе он уже не вернется.

Удар кролика: так крестьяне из глубинки, прежде чем освежевать, глушат зверька по темечку. Бывает подобное и в боксе: удары по затылку. И за карточным столом, когда ты загнан в угол, а потом вдруг срабатывает грандиозный блеф.

– Народу много было ночью? – Я подцепляю макаронину на вилку и начинаю жевать.

Он качает головой, к пасте едва притрагивается. Вдруг вспоминает, что нужно в огород, взглянуть, не пошел ли паутинный клещ.

– Это еще что за хрень?

– Помидорный вредитель.

– Ты уже все посадил?

– Остались капуста с тыквой. Но нет.

– Что «нет»?

– Неохота.

– Почему неохота?

– А неохота. И все.

Мы доедаем, потом я уползаю к себе и через некоторое время слышу, что он копается в земле. Скрюченный, на макушке панама: сгибает и снова распрямляет спину, как батрачка на рисовом поле. Величайший танцор, говорила она, да и все говорили.

К вечеру выхожу купить ему торт на день рождения. Кручу педали к морю, на пляже уже куча раскрытых зонтиков и обгоревших лиц. Римини даже в июне Римини: все со всеми знакомы, гомон стоит такой, что песок сдувает.

Качу велосипед в горку, к площади у «Гранд-отеля», где мы гоняли когда-то под соснами на трехколесных с мордами животных на руле. Я всегда выбирал слона, она смотрела из-за ограждения, держа в руке мороженое, а он, стоя позади, курил.

Он уже тогда предпочитал исключительно «Сент-Оноре». Я беру тот, что на шестерых, прячу в нижний холодильник. А, свечку забыл. Осматриваюсь: и точно, в ящике письменного стола лежит парочка розовых, маленьких. Приличный костюм, который он надевал вечером, висит на ручке шкафа. Свежевыглаженный.

Еще до темноты на электронную почту приходит письмо, подтверждающее собеседование по кредиту. Заодно они хотят разобраться с документами о доходах. Откладываю телефон и, спустившись к нему, объявляю, что теперь моя очередь готовить: омлет с луком и цукини.

– Спасибо, – бросает он.

– Но лук я кипятком не обдавал.

– Спасибо, что приехал.

– Здесь хорошо.

Мы оба не голодны и включаем Ментану[7], готового поделиться хорошими новостями о биржевых индексах. Спрашивает, нет ли известий насчет подвисшего платежа: у меня их нет, и он досадливо морщится, не вынимая изо рта зубочистки. Потом в новостях показывают репортаж с «Ролан Гаррос», и мы вспоминаем, как ездили в Рим на Открытый чемпионат Италии, как пристроились на трибуне над Центральным кортом, его Надаля, моего Федерера[8] и бутерброды с колбасой, которые доедали в поезде на обратном пути.

– А ведь тебе завтра семьдесят два, Нандо.

– Ишь ты. – И он принимается убирать со стола.

Около полуночи «рено-пятерка» выезжает со двора. Костюма в его кабинете нет, колода для брисколы раскинута веером на кухонном столе.

Как-то в воскресенье мы с Джулией были в парке Семпионе[9], и он позвонил мне узнать, как моя мать раскладывает карты, когда гадает, – пирамидой или веером.

– Вот только ты в это не лезь.

– Так интересно ж.

– А ее что не спросишь?

– Говорит, не надо, поверю еще.

– И так, и так. В зависимости от того, на любовь гадает или на что другое.

Джулия расхохоталась: мы тогда уже собирались переезжать в Лиссабон, завести собственный дом.

Но у меня оставались неосвоенные дома и столы в них. Входя, я искал успокоения в предмете мебели, в безделушке, в виде из окна. Мы называем это потребностью отрешиться. Как будто, отрешившись от торжественности момента, отпугиваем неудачу.

И сделать это лучше в первые же минуты. Глаза выбирают сами: картину на стене, штопор, пачку сигарет, люстру. Неживое. Живое – никогда. Живое изучают, чтобы понять ходы. Живое – только после того, как вскрыта колода.

Наутро он завтракает, не присев, чаем и сливовым пирогом. Макает его в чашку и ждет, пока стечет, прежде чем откусить. Поджав губы, обсасывает усы. Потом разводит в воде пакетик обезболивающего.

– Старость не радость…

– Нандо?

– А?

– Поздравляю. – Я хлопаю его по плечу, он прихлебывает лекарство. – Я тут для тебя вечеринку приготовил.

Он кривится:

– Я в Монтескудо еду.

– Так я с тобой.

– Точно?

Не помню, на какой ветке он сидел в тот день, когда схватил инфаркт. Скорее всего, на нижней, самой толстой. Упершись ногой, забираюсь повыше. Гляжу вниз: должно быть, упал он между стволом и ближайшими зарослями сорняков. Потом очнулся, сел за руль и поехал в Римини.

Отсюда домик в Монтескудо смахивает на каменный ящик: купленный за сто тридцать миллионов лир в 1993-м, его собственными руками восстановленный из руин. Тут бы мы его и похоронили, если б он тогда умер. И пропустил бы: мою защиту диплома, выставку ее картин, нас с Энрикой голых в спальне, когда он вошел, потому что мы забыли закрыть дверь, мою первую рекламу, Большой рождественский бал в «Байя Империале», день, когда он узнал о моей страсти, все эти помидоры…

Игра вызывает мутации: фаланги пальцев становятся более гибкими, оттачиваются их движения, усиливается хватка. Увеличивается подвижность зрачков. Контроль над сердечно-сосудистой системой в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Практически акт эволюции, начинающийся сразу, с первых же месяцев. И расслабленные позы, у каждого своя, – наш талисман.

Через семь месяцев после инфаркта они снова начали танцевать. Это она мне рассказала.

– Слушай, в больнице советовали не торопиться…

– По утрам папа в прекрасной форме.

– Так вы дома танцуете?

– Ага, в постели… – Она по-прежнему не красила свои светлые волосы, а еще завела привычку звонить мне по средам в университет.

– И слышать об этом не хочу!

– Папа боялся, что у него шунт порвется.

– Не хочу слышать!

– Ну, Котя!

– Клянусь, сейчас трубку брошу!

Она смеется.

– Смейся-смейся.

– А прикинь, какие будут некрологи, если что пойдет не так: Нандо Пальярани умер от любви.

Мы возимся у подножия холма в Монтескудо, стрижем траву. Основное я срезаю кусторезом, остатки он доводит до кондиции серпом: грудь обнажена, мыски ботинок тонут в земле, тело скручено в нечеловеческом напряжении. Орудует серпом – острые лопатки похожи на крылья, – склоняется к узловатым кустикам, сжимает их в кулаке, вырывает. Торчащий живот, позвонки на загривке. Потом роняет серп и, утерев лоб, глядит на меня.

– Что? – Я выключаю кусторез.

– Я тут себе кое-что присмотрел на день рождения.

– Ага, новую машину.

– Камень из разрушенной церкви. Вырежу из него зверя.

Покончив с травой, мы направляемся в сторону церкви. На полдороге он меня обгоняет, потом чуть сбавляет шаг, принюхиваясь.

Вдыхает поглубже, приседает на корточки перед одуванчиком, сдувает его, снова принюхивается – ни дать ни взять гончий пес, держащий нос по ветру.

Церковь от нас шагах в пятидесяти. Колокольня осыпалась, у основания груда камней. Мой гончий пес роется в ней, выискивает камень покрупнее: увидел в нем черепаху в облезлом панцире. Тужится, думая вскинуть на плечо, но тут пружина не выдерживает, и он оседает, схватившись за поясницу, вжав голову в плечи.

– Ой-ей, – склоняюсь над ним я.

– Порядок, порядок… – Он весь скособочился, рубашка наполовину вылезла из шортов-бермуд, ветер раздувает ее, как парус. Тощие икры похожи на соломинки в найковских носках.

Я решаю немедленно возвращаться. Он сперва возмущается, но, когда я взваливаю камень на спину, позволяет себя уговорить. Еще и помочь рвется, но я его прогоняю, и он уходит вперед.

Всегда ли его ноги были тонкими, словно проволока? Они топают вниз по склону, пружинисто притормаживают на выбоинах, мчатся в гору, обгоняя ветер. Он снова силен как бык. Поняв, что оторвался, оборачивается и обнаруживает, что я стою столбом, а камень лежит на земле.

– Сандро!

– Ты мне подкинул неплохую идею для рекламы.

– Я?

Рассказываю.

Он задумывается:

– Значит, садовник в найковских напульсниках. Почтальон в найковской куртке. Роженица в больнице, со спины…

– Нет, ноги.

– Роженица в больнице тужится, упираясь в подножку.

– И на ней найковские носки.

Он смотрит на ноги:

– И в чем смысл?

– Everything is sport.

– «Спорт повсюду». А, какая разница, тебе все равно не заплатят. – И он, разразившись хохотом, шагает дальше.

Камень мы прячем в зарослях плюща возле сарая с инструментами и накрываем перевернутой тачкой. Спрашиваю, как спина.

– Неплохо, неплохо. – Он потягивается и начинает закрывать дом. Управляется в два счета и тут же ныряет за руль моей машины. Вести хочет. Так спешит добраться до Римини, что добрую треть пути немилосердно давит на газ, пока не притормаживает в Трариви, где уходит на какой-то скотный двор и минут через пять возвращается с желтым бумажным пакетом: приятный сюрприз, говорит.

Мой сюрприз ждет в холодильнике. Достаю торт, пока он в дýше: «Сент-Оноре» слегка подмерз, и я прикидываю, что вручать стоит через полчаса, не раньше. А он, едва вернувшись, заявляет: мол, скоро уедет.

– Что, и сегодня?

Он смущается, совсем как я, когда был подростком:

– Но сперва съедим наш приятный сюрприз… – И прямо в халате идет вскрывать желтый бумажный пакет. Внутри голубь, которого он тут же сует в кастрюлю, а меня посылает за розмарином.

Кусты розмарина высажены в глубине участка, где почва выветрена и немилосердно палит солнце. Жар здесь исходит снизу, шпаря лодыжки. Чуть дальше, на асфальте, тенечек, а в нем «пятерка». Вся блестит, включая диски.

Подхожу, оглядываюсь – осторожность прежде всего, – открываю дверь и сажусь. Пахнет чистотой, на заднем сиденье аварийный комплект и подушечка с бубенчиками по углам. С зеркала заднего вида свисает ее освященный веревочный браслетик из Монтефьоре-Конка. Надевать такое он отказался, но, обнаружив висящим на зеркале, смолчал.

Голубь из Трариви, запеченные перцы из Римини, в стаканах – санджовезе из Спадароло: такое у нас меню на день рождения. Подходит время для торта, я встаю из-за стола: сейчас вернусь, говорю, никуда не уходи.

Вижу, копытом бьет. Спускаюсь в подвал, достаю из коробки «Сент-Оноре», свечку втыкаю, а когда поднимаюсь наверх, он уже моет посуду.

Отнекивается:

– Да ну…

Ставлю «Сент-Оноре» на стол, зажигаю свечку.

– Тьфу, розовая…

– Загадай желание и задуй, – говорю я и запеваю «С днем рождения». Он машет, чтобы я перестал, но видно, что рад: вон, глазищи какие огромные. Набирает воздуха и задумывается, задувает не сразу.

Через полчаса, когда я описываю роженицу в найковских носках, «рено-пятерка» выкатывает за ворота. А у меня сразу нехорошие мысли – не знаю, стоит ли называть это предчувствием.

Она говорила: мой сын – ведун. Вконец помешалась на Густаво Роле[10] и его предсказаниях. После ее смерти он выбросил все эти пророческие книги и заперся на кухне. А потом, уже в сентябре, я обнаружил его рыхлящим старый газон за домом.

– И что это будет?

– Огород.

Странности, возникающие в повседневной жизни. Эйфория, если игра идет. Уныние, если нет. Тремор кистей рук, коленей. Подозрительность и внезапная сонливость. Жизнь согласно математике выигрышей и проигрышей, когда все сводится к сложению и вычитанию. К обжорству и голодухе.

Я засыпаю и его возвращения не слышу. А наутро он уже в кухне, варганит холодный нутовый суп. Кухарит спозаранку – значит, обошлось. Говорит, позавтракал «Сент-Оноре». Открываю холодильник: умял все профитроли, остальное не тронул.

– Ты ж их небось еще ночью сожрал!

– Ночью – только эмменталь. – Он приподнимает крышку, из кастрюли валит ароматный пар.

Судя по ловким движениям, он и впрямь в хорошей форме, да и я не жалуюсь. Глядишь, и не хуже, чем в 1998-м на Сардинии, когда мы поняли, что в мире есть не только Адриатика.

Тогда, в августе, мы просыпались в семь утра и до жары успевали приготовить на всех завтрак. А также обед, ужин, яблочные пончики, соусы и начинки для бутербродов, чтобы перекусить на бегу. Для мамы, Патриции и пары из Риччоне, которую с тех пор потеряли из виду. Я, двадцатилетний, был студентом Болонского университета, он – на пенсии; до сих пор помню счастье, переполнявшее кухню крохотной виллы, которую мы тогда снимали.

Потом наступил девятый день отдыха. Я пораньше ушел с пляжа и к дому решил подняться по тропинке, чтобы срезать пару поворотов на подъеме. Обычно, стряхнув песок с шлепанцев у каменной ограды, я перелезал через нее и поднимался на второй этаж по наружной лестнице. Однако в тот день мне послышался плеск воды из летнего душа, врезанного в стенную нишу: с тропинки его не было видно. Такое меланхоличное бульканье. Я двинулся на звук и увидел, что это Патриция, мамина подруга. В спущенном до пупа купальнике.

Я замер, не сводя с нее глаз: поджарое тело, мыло в руке, ускорившиеся движения, бронзовые соски, взгляд, брошенный на меня. Первый миг изумления, затем улыбка, и вот она снова начинает намыливаться.

Я отшатнулся, попятился, Патриция же, еще чуть приспустив купальник, ополоснулась, выключила воду и, завернувшись в полотенце, а другое намотав на волосы как тюрбан, ушла в дом. Глядя, как она скрывается за стеклянными дверями, я ощутил, что у меня вполне хватит наглости на… На что? Рвануть за ней? Я и сам не знал.

Но, так и не определившись, рискнуть или отступить, я увидел его: Нандо. Кураж мигом улетучился, и я молча, понурив голову, проскользнул мимо. Ни тогда, ни после мы не упоминали об этом, за исключением последнего вечера, когда Патриция вышла на прощальное барбекю в ярком платье в цветочек. А он, продолжая раздувать угли, повернулся ко мне и шепнул: «Веди себя прилично».

Я рассказывал ему все, на самом деле не рассказывая ничего. Мальчишкой мысленно беседовал с ним и надеялся немедленно уловить реакцию: изгиб брови, постукивание пальцами, понимающий взгляд. Словно он телепатически мог меня услышать.

И особенно счастлив был в те часы, когда терся рядом, а он нарочно подбирал себе занятие, за которым я мог бы наблюдать: за прочисткой трубы в кухне, подрезкой роз, уборкой салона в машине. За волшебством его рук.

– Я тут придумал, что сделаю с миллионом евро из нашей игры. – Он, не доев, отставляет суп, подходит к окну, открывает нараспашку. Во-первых, говорит, пристрою веранду к домику в Монтескудо, чтобы на запад глядела. И бассейн в конце участка: дерево и камень, и чтобы жалюзи с электроприводом. А еще подогрев, потому что во второй половине дня там тень.

– У тебя осталось порядка девятисот тысяч евро.

– Найму парня, чтобы ходил за тобой и выключал свет, который ты вечно везде оставляешь.

– Вот это уже деловой подход.

– Ладно, скажу. – Он садится ногу на ногу, закуривает. – Машину поменяю.

– А как же магнитола в «пятерке»? Скучать будешь.

– Музыку надо дома слушать.

– И?

– Куплю «дачию-дастер» на газу.

– Поверить не могу.

– Вот!

– Прости, а что ты ее сейчас не купишь?

– Моя пока бегает. – Он глубоко затягивается, потом снова вскакивает и, раскрыв тетрадку для покупок, принимается добавлять очередные пункты в список. – Нужны орегано и анчоусы. Будем пиццу делать.

– Давай лучше я тебя свожу куда-нибудь. Есть «Кувшин» или то местечко в Ривабелле…

– Сколько у меня осталось в нашей игре?

Беру сигарету из его пачки:

– С учетом машины примерно восемьсот восемьдесят тысяч.

– Это надо обмозговать.

На закуску – дежурная брискола. Только сперва я варю маккьято, а он идет за колодой, но за стол возвращается не сразу: стоит, глядит, как я наливаю молоко. Играть решаем пять конов.

Когда остается по паре карт, я беру его козырную тройку тузом. С досады он выкуривает подряд две сигареты, хотя с радостью спустил бы пар иначе, поклевав немного «Сент-Оноре»: вон как на холодильник косится. Потом заходится раздраженным кашлем и, держась за грудь, идет к буфету за сиропом. Выпивает, облизывает губы.

– Я тут подумал, – голос уже спокойный. – У меня ведь восемьсот тысяч с гаком осталось, верно?

– Верно.

– Тогда куплю себе хижину в горах, в Поцца-ди-Фасса. И на остаток пускай мне Тина Тернер живьем в гостиной поет.

Пиликает его мобильник, но мы так хохочем, что он не успевает ответить. Это дон Паоло названивает, тот, что учился с ним в одном классе, прежде чем стать священником. Отсмеявшись, перезванивает, они болтают о том о сем, а под конец дон Паоло просит передать трубку мне, как всегда, когда я рядом. Спрашивает, как мне Нандо.

Я ухожу в комнату и отвечаю, что выглядит он вполне нормально.

– Нормально, говоришь, – на том конце трубки раздумья. Дон Паоло – не только дипломированный юрист, но и, если верить легендам, бывший духовник Андреотти[11]. – Знаешь, Сандро, в день свадьбы он тоже выглядел нормально.

Это еще одна легенда: за два часа до того, как расписаться c ней в муниципалитете, Нандо начал сносить заплесневелую стену крохотной кухоньки.

После ужина моя очередь гулять. Мы с ребятами договорились сходить к Вальтеру, чье заведение, «Невод», некогда киоск, где перехватывали на бегу по куску арбуза, а нынче бистро с открытой верандой и видом на канал, открывает летний сезон.

У меня в кармане двадцатка, и, как назло, карту оставил дома. Прихожу, а все наши уже там. Один по-прежнему в Римини, другой актерствует в Риме, третий – врач в Болонье; встречаемся мы разве только на Рождество, а в течение года – так, по мелочи.

– О, летучий миланец, – кричат они.

– На сей раз чуток задержусь.

– На полдня?

– Пока Нандо терпит.

Даже с ними я зову его по имени, словно еще одного приятеля, всегда готового присоединиться к нашей компании. Мне освобождают местечко за столом, Леле протягивает арростичино[12]. Уверен, что бы ни случилось, мы друг друга не растеряем. Времена, когда мы, зажатые, нелюдимые провинциалы, разбрелись по университетам, давно прошли.

Заказываю пива, гляжу на канал. Чайки парят в вышине, снуют туда-сюда моторки, на улочках Борго Сан-Джулиано танцуют, взметая юбки. А я все думаю: вот уж четыре года он один, без нее.

Все заказывают еще по пиву, мы с Леле выпиваем его у парапета над каналом. Я рассказываю, как Нандо тайком уезжает на своей «пятерке» и возвращается посреди ночи. Леле – актер, смотрит в глаза, а лицо такое, будто на каждый чих разрешения просит. Размышляет вслух: говорит, Нандо гоняет, просто чтобы гонять.

– Просто чтобы гонять?

– Ну да.

– Несколько месяцев подряд?

– А ты почем знаешь, что несколько месяцев?

– Дону Паоло из бара звонят.

– Не их собачье дело.

Вода рябит от комаров, лодки тонут в сумерках. Вот и Леле все не женится, у него роман с театром, а толку чуть. Спрашиваю, надолго ли он в Римини.

– До следующего прослушивания. А ты?

– Должен был сегодня уехать.

– И что ж не уехал?

– Это допрос в гестапо?

Он застегивает манжеты рубашки, поднимает воротник: хочет казаться Аленом Делоном, о чем я ему и заявляю.

– Да иди ты вместе с Делоном, – и, уже серьезно: – Скорее уж Бруни.

– А что с ним?

– Держался бы ты от него подальше.

– Не начинай.

– Не нравится мне, что ты торчишь в Римини дольше, чем нужно.

– Не начинай.

– Повторяю: Бруни.

– А если у меня и номера его больше нет?

– Ага, так я и поверил.

– Вот вы два придурка…

– Учетку в Фейсбуке он, кстати, снес.

– И что?

– Смотри, все равно узнаю.

– Ну-ну.

– Как бы то ни было, Сандро, Бруни теперь не у дел.

Я допиваю пиво, облокачиваюсь о парапет:

– Еще пару дней побуду в Римини – и ладненько.

– Значит, успеешь познакомиться с Биби.

– Что еще за Биби?

– Биолог. Тридцать два года, связи в Милане. Имя говорит само за себя: Беатриче Джакометти.

– Богачка.

– Мимо.

– Еврейка.

– Мимо.

– Сиськи?

– Обычные.

– И на фига она мне сдалась?

– А у нее не забалуешь: чуть занесет, сразу по мордасам.

Домой я возвращаюсь поздно и поддатым. «Пятерка» на месте, в его комнате горит свет. Один из трех пончиков, купленных по дороге в баре «Дзета», съедаю в кухне, пока лезу в Инстаграм поглядеть, на что похожа эта Беатриче Джакометти. Профиль закрытый, есть только крохотная аватарка: шатенка, нос с горбинкой, глаза озорные. Биби, значит.

Два пончика оставляю на тарелке к завтраку, накрыв бумажным полотенцем. Поднимаюсь в ночную часть дома, дверь в его комнату чуть приоткрыта.

Окликает меня. Вхожу: читает, лицо в свете настольной лампы бледное. Снимает очки.

– Пиццу куда есть пойдем?

– Самая вкусная в Ривабелле.

– Меня что-то на каприччозу потянуло. – В руках Сименон: по-моему, он его всю жизнь читает.

– Этот твой Мегрэ какой-то бесконечный.

– Сериал мне больше нравится.

Желаю ему спокойной ночи, и тут мне приходит в голову, что сам-то я давно ничего не читаю: это первое, от чего отказываешься, когда одолевают собственные мысли.

Вдоль позвоночника: нечто вроде спазма. Затылок: мурашки. Или волна озноба от основания черепа. Мои дурные предчувствия. Появляются, стоит только сесть за стол. И уж если появились, колоды прежде остальных касаться не вздумай.

Все утро слоняюсь без дела. Он торчит в саду, пропалывает радиккьо, хотя сверху вовсю накрапывает: копает, согнувшись в три погибели, рыхлит землю, старую с новой мешает. Открытой ладонью, кулаком, одним пальцем, тремя пальцами, и все это под дождем, барабанящим по спине. Ползет на четвереньках, тянется к каждому кочану, особенно упорствуя возле корней, расправляет, подбирает листья. Вязнет в грязи, синяя майка и затылок промокли до черноты, но он, присев на корточки, все притопывает ногой, разглаживает бугры локтями и только время от времени, утерев землю со лба, хватается за бок, но не останавливается. Потом начинается гроза, и я, выглянув в окно, зову его в дом.

Он машет мне, что идет, и в самом деле идет, зажав в руках по кочану. Обстукивает подошвы на коврике у двери и входит внутрь, промокший до нитки, насвистывая что-то из Вендитти[13].

Хорошее предчувствие – не иметь предчувствий. Обыденность, спокойное течение дней. По накатанной, пока не вскрыта колода.

После полудня иду в банк. И запрашиваю второй кредит. Этим хватает папки с документами о доходах. О результатах сообщат в самое ближайшее время.

Как только возвращаюсь домой, делаю вид, будто набираю номер, зная, что он в кухне и все слышит:

– И можно узнать, платить-то вы когда собираетесь? Почему мне каждый раз приходится унижаться? Семь месяцев прошло, скажите спасибо, что я на вас адвокатов не натравил! Переводите уже деньги, и покончим с этим!

Сую телефон в карман, иду в кухню, а он там яблоки печет. Оборачивается:

– У нотариуса Лоренци есть хорошие адвокаты, если нужно.

– Всё, решили уже.

– Десять четыреста.

– Почти всё.

– А помимо них у тебя как?

– Порядок.

– С деньгами, я имею в виду.

– Преподавание в университете, как только лето кончится.

– А до лета?

– За прошлые месяцы уже заплатили. Ну ты сегодня дал, всю грозу на себя принял.

Бормочет телевизор, первый канал, он достает из духовки противень.

– Может, на кладбище съездим?

Дождь так и льет, а ему все нипочем. Размашистым шагом выходит из дома, забирается в «пятерку», я, прикрываясь руками, влезаю следом.

Оставив позади Ина Каза, мы ползем по виа Мареккьезе до самого Спадароло, а там, за школой, сворачиваем к первому холму. «Рено» едва тянет пятьдесят, и на разгоне мы от натуги аж языки высовываем, стараясь ему помочь. Веет сыростью, среди пшеницы видны маки и мальвы, на заднем сиденье лежит букетик полевых цветов. Он говорит, собрал в Монтескудо, а в гараже в воду поставил. Только я их в гараже не видел.

Паркуемся прямо у железных ворот, он выходит первым, уже с цветами, и ждет, пока я достану из багажника зонтик. Крестится: во имя Отца… После похорон мы еще ни разу не бывали на кладбище вместе.

Ее могила возле колумбария, поближе к родителям, подъем туда по узкой лестнице. На фотографии она смеется, но как-то натужно.

Он выскакивает из-под зонта и, сбегав к питьевому фонтанчику, наполняет лейку. Потом убирает засохшие цветы, ставит букетик из Монтескудо, доливает воды, протирает тряпкой надгробие. Суетливо отступив на шаг, встает боком, будто собирается уйти. Ан нет, снова подходит к ней, касается пальцами фотографии, что-то говорит. Что именно – я не знаю.

– А ты, Сандрин? Ты что с миллионом сделаешь? – Закурив, он неторопливо катит в сторону холма в Спадароло. Домой, ясное дело, не хочется, тем более что вышедшее солнце гонит сырость прочь.

– Часть в банк положу. – Я тоже расслабленно откидываюсь на сиденье. – Остальное на Лондон.

– Опять этот Лондон…

– Ну, у тебя Монтескудо, у меня – Лондон.

– Англичане – те еще засранцы.

– Тебе-то почем знать?

– Уж лондонцы – точно.

– Тот вежливый мужик с завода – лондонец.

– Так он ведь знал, что с тобой кучу бабла огребет.

– Ничего он не знал.

«Пятерка» уже карабкается на крутой склон в Ковиньяно.

– Я считаю, тому мужику явно намекнули, что на тебе можно хорошие деньги сделать.

– И кто же?

– Ну…

– Что тогда языком треплешь?

– А с чего бы иначе этой большой шишке лично открывать дверь пацану из Римини, который ему про фламинго на протезах рассказывает?

– Вот потому-то он и большая шишка, а ты… – Я отворачиваюсь к окну.

– А я?

– Ой, молчи лучше.

– Так кто я?

– Уж кто есть.

– Кто?

– Вы другое поколение.

– Какое еще другое?

– Да иди ты.

– Что это вообще значит – другое поколение?

– Все, хватит.

– Что с нами не так? Какие мы?

– До хрена осторожные.

Эта сторона холма в тени, и он сбрасывает скорость, чтобы привыкли глаза. Даже сигарету тушит.

– Фламинго на протезах… Ладно, колись, что за идею ты подкинул лондонской шишке?

– Нет.

– Ну же, колись!

– Поколение благоразумных, «как бы чего не вышло».

– И в чем же наше благоразумие?

– В том, что бляха железнодорожника для вас – предел мечтаний.

– Ну, а для тебя?

– А что для меня?

– А то! Сам-то ты часто рисковал, Сандро?

– Да уж побольше твоего.

– И в чем? Выбирая себе женщину? Создавая семью? Оформляя кредит?

– Бляха железнодорожника. Предел мечтаний.

– Ах да, ты же у нас рисковый картежник!

– Тут меня высади. – Я хлопаю ладонью по стеклу.

– Прекрати.

– Тут, сказал, высади!

А он знай себе на газ давит. Подбородок к груди, пальцы сжаты на рычаге передачи.

– Давай, расскажи мне про фламинго. В чем была идея, которую ты подкинул той лондонской шишке?

– Любите вы всех судить.

– Ладно, давай, не томи.

– «Мы все – фламинго», – рычу я.

– Там еще был один, который протез задирал вместо ноги, – вспоминает он, потом, заложив крюк, проезжает мимо бывшей дискотеки «Парадизо» и, сбросив скорость, заглядывает в ее заброшенный садик. – И что сделал этот толстосум, увидев тебя у дверей?

– Сам знаешь.

– Что-то не припоминаю.

– Он был не сильно приветлив. Я сказал, что у меня есть кое-какая идейка для его компании.

– И дальше что?

– Сам знаешь.

– Ну же, что дальше?

– Дальше он пригласил меня выпить кофе.

– А через полгода мама собрала всех перед телевизором. Человек пятьдесят, наверное, обзвонила: сегодня у Сандро реклама, работу Сандро по телевизору покажут, говорит. – Он поправляет зеркало заднего вида. – У тебя же всегда так, сказано – сделано, а, Сандрин?

– Ну тебя… Давай-ка прогуляемся лучше.

Мы идем вдоль берега, от пляжа № 5 к пляжу № 33: повсюду местные в нетерпеливом ожидании чудного лета – кто в маечке, а кто уже в купальнике, некоторые заходят в воду, хотя море еще неспокойное, а вдалеке по-прежнему громыхает. Но южнее, над торчащим рогом Габичче, уже развиднелось, и мы упрямо топаем вперед нашей романьольской походкой – не слишком быстрой и не слишком вялой, запрокинув головы и высоко поднимая ноги. Потом он вдруг, встав как вкопанный, начинает заваливаться вперед и руку ко мне тянет, пока наконец не хватается и не позволяет себя поддержать.

– Сандро…

– Опять спина?

– Поехали домой.

– Видать, умотался ты…

Он по колено в песке и весь взмок. Склоняюсь к нему, приобнимаю за талию, предлагаю руку, и мы медленно ковыляем к выходу с пляжа, то и дело останавливаясь, потому что он упрямо хочет идти сам, без помощи. Выбравшись наконец из песка, находим скамейку. Я сажаю его, утираю ему лоб рукавом и говорю, что схожу за машиной. Почти сразу перехожу на бег: тот давний приступ, на толстой ветке вишни, был последним звоночком. С тех пор мой телефон включен всегда, даже ночью – что в Болонье, что в Милане; расписания поездов вызубрены наизусть, а в голове звучит ее голос: «Приезжай, приезжай скорее, с папой беда».

Когда я возвращаюсь к пляжу № 33, он, безвольно уронив руки на колени, вглядывается в проходящих мимо людей. Я жду, пока он меня заметит, но он меня не видит, и я жму на клаксон.

Он поворачивается, вяло поднимает руку.

На ужин у нас фаршированные кальмары с огурцами, по бокалу вина. Спать он отказался. Поклевав немного, отодвигает тарелку, встает, шуршит списком покупок, потом, взяв из кухонного шкафчика лакричную улитку, скрывается в комнате и включает телевизор.

Я тоже ухожу к себе. Посидеть бы сейчас в хорошей компании, да не хочется оставлять его одного: и все-таки я набираю Леле, но тот уже без сил и врубил «Нетфликс». Можно сгонять к Вальтеру; в итоге сдаюсь и перерываю стопку чудом сохранившихся дисков в поисках какого-нибудь фильма. Натыкаюсь на документалку о марокканских козах, что пасутся на аргановых деревьях. Семь-восемь козочек покачиваются себе на ветках, поедая сочные побеги: ни дать ни взять шары на елке, только живые. Запускаю, и минут через десять слышу, как открывается дверь в его комнату. Шляется туда-сюда, из кабинета в гостиную и обратно. Идет в ванную, оттуда в кабинет и опять в коридор, возвращается в спальню, но некоторое время спустя снова оказывается в коридоре. Спускается по лестнице, открывает и закрывает дверь, слышны шаги по дорожке, потом заводится «рено».

Я сую ноги в ботинки, хватаю ключи и бегу вниз. «Пятерка» уже в конце виа Маджеллано. Прыгаю в машину и еду в том же направлении, теряю его, а, нет, вот же он, свернул на виа Мареккьезе… И вдруг понимаю, что не выключил документалку: наверное, успели и до коз на аргановых деревьях добраться. Оставив Вилладжо-Адзурро справа, следую за «пятеркой», держась на некотором расстоянии. А ведь он устал, – жму на газ, – а ведь отдохнуть собирался. Набираю скорость, на сей раз отчаянно надеясь застать его с подружкой, с другом, увидеть его веселым, как прежде.

На виа ди Меццо «рено» жмется к обочине. Он вылезает из машины, входит в бар «Серджо» и, отстояв очередь в кассу, возвращается с пачкой сигарет в левой руке. Сегодня на нем рубашка апаш.

Он снова садится в машину и заводит мотор, на сей раз направляясь в сторону порта, где забитые пляжными ведерками магазинчики окончательно поглотили газетные киоски; потом параллельно набережной, мимо игротеки «Центральный парк» и отеля «Эмбасси», поравнявшись с которым вдруг ускоряется и гонит до самой площади на пересечении с виале Триполи, название которого в детстве казалось мне африканским.

Паркуюсь следом за ним возле церкви. Он выходит и, пройдя немного пешком, оказывается возле здания без окон, на которое мы много лет назад засматривались, газуя на своих скутерах: раньше там устраивали приходские ярмарки, а в начале 2000-х переделали под артхаусный кинотеатр. Сегодня афиш здесь нет, неоновая вывеска с названием «Атлантида» потухла. Он здоровается с дежурящей у дверей седовласой дамой, и, перекинувшись с ней парой фраз, входит внутрь.

Немного обождав, выхожу из машины. Из кинотеатра слышны музыка, усиленные микрофонами голоса. Седовласая дама делает шаг мне навстречу. Поздоровавшись, я интересуюсь, какое сегодня кино, а она сообщает, что начиная с июня кино не показывают, зал забронирован для участников мероприятия.

– И что это за мероприятие?

– Собрание Клуба железнодорожников.

Из подвала доносится музыка: фолк, или кантри, или что-то в том же роде, – голоса из колонок то умолкают, то звучат снова.

– Спасибо, – говорю я и иду прочь.

– А вы не железнодорожник? Может, бывший?

Качаю головой:

– Так, просто спросил. – И, попрощавшись, обхожу «Атлантиду» с тыла. Окошки здесь крохотные, темные, свет льется только из трех самых маленьких, на уровне асфальта. Оттуда и несется музыка: внизу большой зал, полный танцующих. У многих в руках шляпы. Ковбойские шляпы, это в Романье-то!

Куколка: момент перед крупной ставкой. Закрытая поза, кончики пальцев давят на фишки, мысли улетучиваются. Забываешь, кто ты.

Не помню, чтобы дома была ковбойская шляпа. Или была?

Может, у нее, а не у него? Это ведь она затащила его на танцпол, хотя со временем ему даже понравилось: черная, заправленная в брюки рубашка, блестящие туфли… Он обеспечивал ей каскé[14], даже когда тот был не особенно нужен, и прыжок Ширеа[15] в качестве завершения танца. Я стыдился на них смотреть: привкус чувственности, смелые движения рук…

На обратном пути нарочно даю крюк, ищу по радио какую-нибудь песню, но в итоге просто выключаю. Разворачиваюсь, снова качу параллельно набережной, паркуюсь перед «Эмбасси»: раньше здесь была дискотека, теперь – ресторан. Чуть дальше – «Центральный парк», где нас, тогда безусых юнцов, ждал игровой зал: россыпь огоньков на экранах, заставки «Двойного дракона» и «Уличного бойца», лязганье касс.

Войдя, сразу меняю пятьдесят евро на монеты и топаю в зону игровых автоматов. Здесь все по-прежнему, не считая пинбола, что раньше стоял у входа, а теперь исчез.

Выигрываю двенадцать евро. Потом двадцать один. Потом проигрываю.

Выскакиваю на улицу и, сняв в банкомате еще полтинник, иду к кассе. Какая-то девушка меняет шесть евро на жетоны, автомат сплевывает их в лоток номер два. Мелодичное позвякивание. Ликующая трель. Целая куча радости. Я тоже хочу жетонов, заказываю сразу на двадцатку. Забираю сдачу и жду: позвякивания, трели, кучу радости – всего того, что раздается из механизма, отхаркивающего жетоны в лоток номер один. Сорок штук, плюс еще пять бесплатно. В одну руку не помешаются, подставляю вторую. Сгребаю их в горсть, сжимаю, чувствую, как они царапают мне ладонь, поскрипывают друг о друга, жгут кожу. Сыграть на них или нет: нет, не стоит, лучше просто подержать в руках, ощутив жар металла, выйти на улицу и по дороге к машине что есть силы сжимать кулаки, потом рассовать все по карманам. Набить их доверху.

А после искать номер Бруни в адресной книге, в старых сообщениях, даже если точно знаешь, что его там больше нет.

Мне тринадцать, и я, просунув палец в нижний отсек родительской кофемолки, выуживаю оттуда десять тысяч лир. Трачу их экономно: на «Дилана Дога»[16], журнал о скейтбордах, кусок пиццы вразвес по субботам, карточки «Панини». Растягиваю как могу, коплю сдачу, распределяю сокровища согласно пирамиде потребностей. Нужно быть готовым, вдруг подвернется случай прокатиться с кем-нибудь из друзей на водном велосипеде, купить толстовку «Бест Компани», сходить на дискотеку воскресным вечером или придется оплатить зонтик на пляже… В какой-то момент мы обнаруживаем в центре, под вывеской «Везувий», зал игровых автоматов и меняем на жетоны по три тысячи лир за раз, иногда даже по пять – так выходит больше бесплатных.

Кофемолка стоит в кухне, на самом верху, полкой ниже – тетрадь со списком покупок и записная книжка с рецептами. Чтобы забраться туда, приходится лезть на стул. Мелкие купюры лежат сверху. Вскоре стул мне уже не нужен, и я просто привстаю на цыпочки, выскребая со дна пятьдесят тысяч лир. Поначалу таскаю раз в четыре недели плюс карманные деньги на месяц. Потом раз в три. Потом раз в две. Зал в центре, автоматы в баре «Серджо», блэкджек на заправке.

Как-то он мне говорит:

– Ну и ручищи ты отрастил.

Я молчу. Проходит два дня, я лезу в кофемолку и понимаю, что деньги по-прежнему там. Стою, зацепив пальцем согнутую банкноту, наконец вытаскиваю, а руки дрожат.

– Теперь буду давать тебе сотню в месяц, – объявляет он мне в четверг. А она, порывшись в сумке, обычно сует мне тайком еще тысяч десять-двадцать.

После игротеки еду домой. Машину бросаю на виа Менгони и, войдя в открытые ворота, взлетаю через ступеньку к входной двери, только сорок пять жетонов в карманах звенят. Замираю, обеими руками придерживая добычу. Сорок пять жетонов. Растопыриваю пальцы, стискиваю в кулак, растопыриваю и снова сжимаю. Взмокшая кожа на стыках фаланг, этих хрустящих швов плоти: неизменный сигнал.

В кухне включаю свет над мойкой, откупориваю пиво, сажусь за стол. Перетасовав колоду для брисколы, раскладываю пирамидой: тринадцать карт, последнюю – на вершину. Понимаю, что забыл снять, начинаю заново.

– А у меня сработает? – спросил я однажды, пока она гадала на успех своей выставки в «Гранд-отеле».

– Главное, ноги не скрещивай.

Леле влюбляется в каждую встречную, всякий раз пуская на ветер свою актерскую карьеру:

– Полцарства за любую!

– Да ты же сам от них уходишь!

– Просто слезаю с лошади, пока она меня не сбросила.

В детстве мы часто ходили в бар «Лаура» на пляже № 5, где тратили карманные деньги и выдумывали всякие глупости. Он тогда таскался с сумкой через плечо, в которой лежал банан. Вечно шутил, что денег нет, и пока мы жрали «максибоны»[17], радостно заголял свою «чикиту». А теперь мы, решив выпить, заказываем в портовом баре «Сувенир» шейкерато[18] и садимся на самом краю тени.

Сегодня он строит из себя дальновидного парня и заранее выкладывает на стол сигарету, которую закурит, когда допьет кофе. Со мной особые церемонии не нужны, и все-таки этот инспектор Деррик романьольского разлива не упускает возможности смерить меня взглядом: вид мой его, понимаешь, не убеждает.

– В чем не убеждает?

– Сам знаешь.

– Да не особо.

– Та старая история…

– Ой, да хватит уже.

Он вцепляется мне в руку:

– Значит, это из-за отца у тебя такое лицо?

– Какое?

– Сандро? – но руку не отпускает.

– Чего тебе, Даниеле?

– Так что с той историей?

– С той историей полный порядок. – Я тоже достаю сигарету.

Официант приносит шейкерати.

– Насколько полный?

– Полный.

– А Бруни?

– Опять ты за свое?

– Разве не Бруни тебя в Милан отправил?

– Да при чем тут он?

– Пение сирен все так же завораживает, сам знаешь.

Допив кофе, закуриваем.

– Вот только я на мели, денег не платят. И Нандо рад, когда я здесь.

– Сколько тебе нужно?

Я отмахиваюсь:

– Просто хочу немного дома побыть.

Вечером, когда мы уже собираемся в Ривабеллу поесть пиццы, вдруг меня осеняет: так ведь ковбойская шляпа – в подвале! Спустившись, обнаруживаю котелок, который однажды надевал на карнавал. В углу штабель винных бутылок, там же сборный мангал и сундучок с инструментом: отвертки, мастерки и стамески, сверла, канифоль и еще бог знает что. Появился огнетушитель, а вот их боевые облачения так и висят. Приваливаюсь к стене. В детстве я часто бывал здесь: задвигал дверь-гармошку, включал фонарик и устраивался листать комиксы про Пружинку, дрожа от ощущения первой собственной тайны. А когда засиживался надолго – еще и от радости слышать, как меня окликают их встревоженные голоса.

Он и в самом деле заказывает каприччозу. Раньше предпочитал дьяволу, а еще, было время, брал исключительно с сосисками.

– Кроме тебя, Сандрин, с тунцом никто не ест.

– Мойра Орфей[19] ела, когда страдала от зависти.

– Да неужели? – хохочет он.

– Сама призналась в одном интервью.

– Ну, тогда за вас с Мойрой Орфей… – Мы чокаемся пивом, и его впалые щеки потихоньку округляются. Он все в той же нарядной синей рубашке, только рукава закатал. Утирает пену с усов, а у меня как раз к нему разговор.

Он будто чувствует:

– Как дела?

– Да ничего особенного.

– А не особенное?

Стелю на колени салфетку.

– Давай-ка ты с этими твоими приступами усталости к врачу. И я с тобой съезжу.

– Все недосып. – Он отворачивается, ищет взглядом официанта.

Но пиццу никак не несут, и мы, попивая пиво, глазеем по сторонам с веранды. Столик я попросил с видом на Адриатику, все зонтики, кроме двух, закрыты, в воздухе разлита скука, предшествующая бесконечным гулянкам. Иногда по вечерам, я еще среднюю школу не закончил, мы в это время ужинали на пляже: она брала с собой булочки, мы звали Леле и кого-нибудь еще, а потом гуляли по набережной, уже многолюдной, так и не переодев плавки.

– Помнишь, как было хорошо? – спрашиваю.

– Твой вечный тунец и яйца вкрутую.

Наконец подают пиццу, но есть мы не начинаем, ждем острое масло. Он наливает и мне: буквально несколько капель.

Пока мы гуляем по набережной, я говорю, что, как и Мойра Орфей, всегда знаю, когда меня мучает зависть. Только у меня не пицца с тунцом, а палец ноги. Всякий раз, когда я кому-то завидую, большой палец на левой ноге тут же вздергивается.

– Только на левой?

– Только на левой.

– Ну, приведи пример.

– Реклама стиральной машинки: одежда в барабане превращается в рыб в океане. Глазом не успеешь моргнуть, а вместо шарфа уже медуза. Помнишь?

Он не помнит.

– Я, как ее увидел, сразу почувствовал, что ботинок жмет.

Он закуривает, предлагает сигарету и мне, пару раз затягивается:

– Завистлив ты, значит…

– Случается.

– И чего, прости, тебе не хватает?

– Да какая разница… Хочет человек что-нибудь иметь, вот и завидует.

– В смысле? Что иметь?

– Мне-то почем знать.

– Ту самую женщину?

– Например.

– Квартирку в Лондоне?

– Угу.

– «Оскар» за рекламу?

– Пожалуй.

– А дальше?

Я подмигиваю:

– Сам знаешь.

Он вдруг замедляет шаг:

– Твоя страсть.

– Да ладно, я пошутил.

Но он уже развернулся и торопливо ковыляет прочь.

– Да шучу я, Нандо!

– Никакие это не шутки, бестолочь, – его щеки снова ввалились. – Выходит, зависти твоей не что-то одно нужно.

– Ну-ка, ну-ка…

– Ей нужно все и сразу. – Он останавливается. – Завладеть тобой, Сандро Пальярани, завладеть целиком и полностью, со всем твоим дерьмом.

Я молча затягиваюсь сигаретой. Он бросает свою, не докурив:

– А по-моему, в конечном итоге нам нужны-то всего две-три вещи, ради которых мы в этот мир и приходим.

– Ну ты философ.

– Ну ты дубина.

Дальше мы идем порознь, а вокруг вяло шевелится Римини. Вот уже два десятка лет мы ждем июльской толчеи, что в былые времена, года до 2002-го, наступала еще в мае. Я спрашиваю, не взять ли мороженого, он ворчит, что ему и так неплохо, а когда я беру себе, сердито фыркает при виде сливок и губы облизывает.

– Что до меня, я, пожалуй, позавидовал, когда Николини тот участок купили.

– В Сантарканджело?

– Повезло им, что уж тут говорить.

– А я на днях с Даниеле виделся.

– И как он?

– В перерыве между гастролями.

– Видел его по телевизору в какой-то фантастике. – Он колеблется, куда свернуть. Подталкиваю его в сторону пьяцца Триполи, одновременно ускоряя шаг, и мы углубляемся в лабиринт улочек, стекающихся от ресторана «Баунти» к площади. В какой-то момент он вдруг притормаживает, заскакивает в табачную лавку. Выходит с зажигалкой и тут же принимается впустую крутить колесико, сыпля искрами: как мальчишка, ей-богу, о чем я ему и говорю.

– Эх, молодежь. Все она, зависть проклятая! – Перейдя площадь, мы оказываемся у церкви. Доев мороженое, я выбрасываю салфетку и поднимаю глаза на «Атлантиду»: там открыто, в дверях маячит седовласая дама.

– Ну что, – спрашиваю, – поворачиваем обратно?

– Погоди, дай что покажу.

И он ведет меня прямо туда. Седовласой даме заявляет, что я его сын, которому он хочет показать настоящее веселье. Дама улыбается, и вот мы уже на лестнице. Народу – не протолкнуться, музыки нет, из кондиционера сквозит в затылок. Спустившись на добрую сотню ступенек, оказываемся в огромном зале. Танцпол где-то в глубине.

– Вот, – говорит он.

Сзади уже напирает толпа, от пятидесяти и старше, редко моложе, у всех в руках ковбойские шляпы. Он машет мне в направлении барной стойки и вскоре уже вовсю болтает с девицей в жилетке поверх белой рубашки.

– Что будешь пить? – спрашивает меня девица. – Твой папаня берет самбуку.

– Сойдет и самбука, спасибо. – Я забираюсь на табурет.

В полуметре от меня он протягивает барменше пару купюр и тоже садится. Народ прибывает, но тут слышится музыка, то ли фолк, то ли кантри, и все валят на танцпол. Пока я прихлебываю самбуку, он склоняется к моему уху:

– Вот, – повторяет, – как мамы не стало, хожу сюда.

Восемь секунд: в среднем именно столько новичку удается не раскрывать другим игрокам полученную комбинацию.

Его ноги под табуреткой приплясывают, дергаются, щелкают каблуками, а сам он время от времени, оглядев зал, люстры на потолке и ковбоев, косится на меня. Я смущенно отворачиваюсь в дальний угол, а когда возвращаюсь на исходную, он по-прежнему не сводит с меня глаз. Давай, киваю я наконец, иди, будто уступаю настойчивой просьбе.

Прикончив самбуку, он поднимается, закатывает повыше рукава. Потом взмахивает кистью, чуть выворачивая запястье, и я понимаю, что точно такое же движение, только с зажатой в руке шляпой, делают сейчас все на танцполе. А он уже мотает головой в ту сторону, приглашая меня.

– Иди сам.

Он забирается на капитанский мостик, откуда запускает музыку коренастый мужичок в джинсах, перекидывается с ним парой фраз, и коренастый достает из-под стола стопку ковбойских шляп, позволяя выбрать любую. Он берет две, благодарит и возвращается ко мне:

– Давай станцуем!

Но я не танцую. Так и сижу, держа в руке шляпу, как у Джона Уэйна[20]: вокруг тульи черная лента с металлическими заклепками.

А он-то где? Дождавшись окончания песни, пробрался по проходу между стульями и, расправив плечи и выпрямив ноги, занял место среди прочих на танцполе. Вместе они составляют семь горизонтальных шеренг, по десятку танцоров в каждой, примерно в полуметре друг от друга. Когда снова начинается музыка, он, держа шляпу за тулью, медленно поднимает ее от бедра к лицу, поворачивает к себе и надевает.

Потом, прогнувшись, трижды хлопает в ладоши, и вместе с ним пируэт с перестроением в соседний ряд совершают все остальные. Они одновременно снимают шляпы, одновременно начинают шаги – вперед, назад, пристукивая пяткой перед пируэтом. Вот он невероятно серьезен и полностью сосредоточен на своих ногах, а секунду спустя вдруг разражается хохотом.

Еще раз. И еще. Ведь он и есть Джон Уэйн.

Чтобы попасть в ближний круг, нужно, не наживая неприятностей, полгода поиграть за полутора десятками столов. Зато после говорят: ты свой.

Там, в Милане, став своим, я получил прозвище Римини.

На выходе из «Атлантиды» протягиваю ему свою куртку. Накидывает ее на плечи, не вдевая в рукава, а я поправляю воротник, чтобы прикрыть ему шею. Потом повторяю его пируэт и жест со слетающей шляпой.

– Забавно здесь, – хмыкает он.

В его устах это слово звучит идеально: «забавно» – таким низким, утробным голосом, – «забавно», Нандо Пальярани. А у меня сразу ком в горле, я пытаюсь его проглотить, но он замечает и спрашивает, всё ли в порядке.

Забавно. Целую вечность ждал, когда он это скажет.

Они танцевали под буги-вуги, под шестидесятнический рок и мазурку, под медляки. Танцевали под «Queen» и «Daft Punk», под Секондо Казадеи[21]. Участвовали в соревнованиях по шэгу[22]. Осенью, зимой, весной, летом. Но главный их танцевальный пик наступал через месяц после того, как окончательно закрывались зонтики на пляже, когда Римини еще не отошел от суеты, а в шкафах только-только начинали откапывать теплые куртки. Они стирали ноги до кровавых мозолей. Едва проснувшись, ставили пластинки и тренировались до темноты в доме и в гараже, постукивая каблуками и носками ботинок, напрягая икры и скрещивая руки, пока вечером не выходили на танцпол, где и торчали до самого рассвета. А потом возвращались домой – растрепанные, в измятой одежде, со сбившимися воротничками. Об остальном и думать не хотели – сердились, отвлекались. Нандо, Катерина и их танцы в межсезонье. Раздрай – вот как она это называла.

– Раздрай?

– Когда душа горит, Котя.

Потом все возвращалось на круги своя. Снова принявшись за дела, она в лучшем случае чуть покачивала бедрами в такт музыке по телевизору. Да и он разве что изредка, проходя по коридору, позволял себе ступить с пятки на носок, выбить чечеточную дробь или подскочить, словно намекая на прыжок Ширеа. Но кантри – никогда.

А еще вечер вторника, когда у нее бывали уроки рисования, а он, медленно закипая, ждал на диване. Ну, что нарисовала, спрашивал он, стоило ей переступить порог. Натюрморт. Ах, натюрморт – и он остервенело следил, как она, стоя перед зеркалом в ванной, снимает аметистовые серьги.

Серьги он теперь держит при себе, на тумбочке, рядом с бесконечным Мегрэ и японским рыбаком, подарком от коллег в честь выхода на пенсию. Была еще написанная ей копия картины Тамары Лемпицкой, но в тот майский день исчезла.

Это я ее нашел. В постирочной, что сообщается с гаражом. Раньше там была кухонька, где обедали ее родители, перебравшись из Верджано, но не успев еще обустроить оставшуюся часть дома: закуток метра три на два с мойкой, столом, веревками для просушки белья. Она добавила только шкафчик с кистями и темперой, готовые холсты и суккуленты. Да еще чернильницы конца шестидесятых. Почему именно конца шестидесятых? Память о первых годах моего учительства, Котя.

Она распласталась на кафеле, возле левого плеча утюг: мы целый час ее не видели. А ведь Катерину всегда было слышно: то с соседями болтает, то напевает где в доме или расхаживая с поливочным шлангом, то прошаркает мимо.

Ее глаза так и остались открытыми. Левая рука лежала вдоль тела, кулак сжат. Правая согнута под животом. На гладильной доске – его рубашка.

Здесь все осталось как было. Темпера в шкафчике, жестянка с чернильницами, холсты, веревки с прищепками, хотя сейчас белье сушится на террасе. Из нового только афиша «Байя Империале» в Габичче, Большой рождественский бал.

Он помог мне поднять ее, перенести в гараж. Пока мы укладывали тело на пол, висевший у нее на шее кулон задрался на подбородок. Теперь этот кулон в деревянном ларчике, на столе у него в кабинете: тоненькая золотая пластинка с изображением третьего глаза. Когда я спросил, что эта штука символизирует, она ответила: та часть тебя, что направлена на других.

– Член, что ли?

– А ты балбес.

– И что же у тебя направлено на других?

Она молчала.

– А я скажу: терпение.

– Серьезно?

– Ну, если уж ты за него вышла…

– Ах да, – и она расхохоталась.

Потом резким, торопливым шагом, словно боясь пропустить все веселье, вошел он.

– Добро пожаловать, – сказала она.

– Куда это?

– В третий глаз.

Как же он любил ею хвастать, своей красавицей Катериной! Будто медаль себе на лацкан прикалывал: «За завоевание и удержание».

А что она? Она не забивала себе голову, пытаясь быть лучше других или хотя бы держаться на равных. Боялась только оказаться хуже: осрамиться, вызвать пересуды неверным шагом, непохожестью на остальных. Перечеркивая тем самым все свои смелые заявления. В шестнадцать я сделал дреды: жуть, как ты людям на глаза покажешься? Оценки в табеле, вечное сравнение с ребятами: а Вальтеру сколько поставили? Или та реклама секс-лубрикантов: только, пожалуйста, не говори никому, что это твое.

Уверенность в собственном праве свернуть с проторенной дорожки – и суеверный страх заработать позорное клеймо. У обоих.

В банке мне предлагают только кредит под залог. А я-то надеялся, что хватит документов о доходах и того, что я их старый клиент. Ссылаются на новые правила. Спрашиваю, нельзя ли поговорить с управляющим, которого я знаю уже бог знает сколько лет, – встречу назначают только через три дня.

Дома проглядываю оба своих счета: если в ближайшее время оплатят консультации, смогу продержаться еще месяцев пять, с учетом аренды миланской квартиры. С тех пор как я приехал в Римини, он пытается взвалить все расходы на себя, но я настоял на том, что за продукты платим по очереди, иначе сбегу.

– Оставайся.

– Только если расходы пополам.

– А с работой как?

– Я и отсюда прекрасно поработаю.

А он только задумчиво усы приглаживает, будто заслушался рассказом или, жуя лакричные спиральки, смотрит кино про войну. Война и лакрица: не знаю, с каких пор так повелось, но у нас где одно, там и другое.

Пока мы несли ее в гараж, на шалфейного цвета платье расплылись пятна мочи. Он стянул простыню, что прикрывала велосипеды, набросил сверху. Буркнул:

– Позвоню в скорую, – и полез за телефоном.

– Я сам, – говорю.

Пока не послышалась сирена, он так и стоял на пороге гаража. А когда я вышел их встретить, зашел обратно и, опустившись на колени, поцеловал ее в лоб.

Римини: очередной лопух, ощиплем-ка ему перышки. Чуть позже: с Римини хлопот не будет. Еще чуть позже: тот Римини, что вчера играл на двух столах и обчистил оба. Еще чуть позже: Римини только на вид молокосос, с ним знай гляди в оба.

В день встречи с управляющим выхожу на час раньше, надеясь проветриться. Взморье кипит удушливым жаром, да так, что прохлада попросту не успевает стечь с холмов, а воздух хрустит от соли.

Неспешно гуляю парком вдоль Мареккьи: речка тихо журчит, островки тростника разметало вчерашней грозой. Сделав круг, возвращаюсь по улице, что упирается в мясную лавку «Пари», у знака «стоп» замираю: в этой точке Ина Каза вечно гуляет ветер. Раскидываю в стороны руки, рубашка раздувается, и дальше я лечу: лето в Римини существует только у моря, а улицы созданы исключительно ради того, чтобы вести к пляжу. Не считая, конечно, распространения звуков: радио с открытых веранд, кухонной суеты, тихого шелеста белья на растянутых веревках. Да еще пересудов, сплетен, летящих от дома к дому и провожающих меня до самой церкви. На площади уже ждет дон Паоло, весь взмокший в красной рубашке «Лакост», руки в карманах джинсов. Пристраивается рядом – мы так гуляем с тех пор, как она на исповеди рассказала ему о моих дурных наклонностях. Даже теперь, когда ее не стало, мы по-прежнему угрюмо тащимся вдвоем под бряцанье связки ключей у него на поясе.

До виа Мареккьезе мы и на сей раз доходим молча, только потом я сообщаю, что по ночам Нандо ездит танцевать.

– Уверен?

– На все сто.

Он глядит на меня с облегчением и, придерживая злополучные ключи, ускоряет шаг, пока мы не добираемся до банка.

Священникам вроде него достаточно просто кивнуть: он оставляет меня у входа, не настаивая на том, чтобы за всем проследить. Мол, умей быть один – одиннадцатая заповедь Божья. А какая же тогда двенадцатая? Не лезь не в свое дело – не наделаешь бед.

Управляющий проводит меня в кабинет, предлагает кофе. Допив, разводит руками: увы, нынешняя политика банковского кредитования не допускает исключений, даже в отношении давних клиентов. Впрочем, отцовской подписи было бы достаточно. Видел его, кстати, неделю назад в очереди в кассу. Поясняю, что отца впутывать в это ни в коем случае не следует.

Выходя на улицу, раздумываю, не попросить ли помощи у Леле или Вальтера, хотя на нем и без того заведение висит.

Если не дадут кредит: придется уехать из Милана и жить с ним здесь, на этой улице, среди железобетона и клумб, среди всех этих людей, знакомых с детства лиц и музыки до утра, жить провинциальной жизнью, которую, уехав, быстро забываешь. Жить здесь, в Римини. Я лихорадочно шагаю от банка к центру и на площади Малатеста, куда добираюсь уже почти бегом, выдыхаюсь окончательно. Легкие горят, приходится присесть. Гляжу, задрав голову, на театр Галли и его порыжевшие стены. Жить здесь. Вглядываюсь до рези в глазах. Ради нее, влюбленной в Риккардо Мути[23] – уж она бы точно хотела побывать здесь после реконструкции, – и ради него, взявшего билеты на концерт в Равенне в попытке вымолить прощение.

– Прощение за что? – спросил я.

– За бардак, – ответила она. И расплакалась. Танцевать они в те выходные не пошли. А через месяц мы ее похоронили.

– Что там такое с мамой? И что за бардак ты пытался уладить этими билетами на Мути?

Он задумывается, хотя прекрасно знает ответ, потом выключает телевизор, щелкает зажигалкой:

– Да выбесил я ее.

– Чем это?

– Да так. – Зажигалка скрывается в кулаке, он смотрит в сторону.

– Из-за «да так» она бы не плакала.

Он снова включает телевизор.

– Узнала про кота и про Паннеллу[24].

– Какого еще кота?

– Того, что клен в Монтескудо запоганил.

– Ну и?

– Что «ну и»? Грохнул я его.

– Кого?

– Кота.

– Совсем обалдел?

Пару раз сменив канал, он снова жмет «выкл».

– Мама пятна крови нашла, где у нас стол стоит. А она и так уже вся на нервах была, потому что про Паннеллу узнала.

– И что там с Паннеллой?

– Я за него голосовал. Дважды.

– Ты голосовал за Паннеллу?

– В 1994-м и в 1996-м.

– Поверить не могу.

Он мотает головой:

– Остальные мне уже вот где сидели.

– И кто ей сказал?

– Я и сказал. И про кота тоже. У нас друг от друга секретов не было.

– Как же ты его грохнул?

– Да из карабина. Бац – и попал.

Мне заплатят через четыре месяца. Или через полгода. Или вообще не заплатят. Может, он и прав: ничего-то я из них не выбью. Запершись в комнате, названиваю должникам. Одна контора – коммуникационное агентство, которое попросило меня объяснить пользователям ТикТока, как брать напрокат самокаты. Другая – расположенная в Крешенцаго фабрика по производству стопроцентно экологичной бижутерии.

Тороплю с оплатой, коммуникационное агентство в очередной раз клянется, что все сделают на днях. В Крешенцаго утверждают, что платеж уже в обработке. Что значит «в обработке»? Что мы им занимаемся. Что значит «занимаемся»? Отправим сегодня, возможно, завтра. Возможно? Заверяют, что не позднее завтрашнего дня.

Все зыбко – как за столом. До чего же это утомительно: в среду уносишь домой шесть сотен, в пятницу спускаешь восемь, сперва удачная сдача, после – несчастливая колода.

«Ты боишься выигрывать, Сандро», – ворчал Бруни в самом начале, когда я еще сторонился высшей лиги.

Это Нандо меня с ним познакомил. В августе 2003-го, в Лонджано, на свадьбе моего кузена. Приехал, когда уже собирались резать торт, привез какого-то коренастого парня с румянцем во всю щеку: представил его как сына своего бывшего коллеги Маурицио, с которым мы вместе отдыхали в 1979-м.

– Вам тогда и года не было, рыдали оба без устали, как одержимые, тоже мне рёвы-коровы.

И оставил нас болтать на террасе. Отдыха в Бальце мы помнить не могли, но Бруни был уверен, что видел меня в Римини сразу после выпуска из школы, в августе, у волейбольной сетки на бесплатной части пляжа № 5, где подрабатывал спасателем.

– А после спасательства что?

– Архитектура, но думаю бросать. Тем более, все равно пропадаю на ипподроме. Бывал там? – Я услышал, как он прищелкнул языком: такой характерный звук.

– На ипподроме? Бывал как-то, еще в детстве.

– Хорошие деньги. Я на «ауди» скопил.

Повисла пауза – долгая, но не вызывающая неловкости. Потом Бруни закурил, предложил мне сигарету, и я почувствовал, как мои плечи понемногу расправились. Мы пару раз затянулись, и сквозь клубы дыма я услышал его ровный голос:

– Приходи в воскресенье на скачки. Узнаешь хоть, как это красиво.

После ужина он стучится ко мне с вопросом, не брал ли я его галстук в ромбик.

– Да я двадцать пять лет у тебя галстуков не брал!

– Куда ж я его в таком случае сунул?

Перерывает ящики комода, шкаф, другой шкаф, ищет в кабинете, спускается вниз и снова поднимается, пока не возвращается ко мне совершенно багровым:

– Уверен, что не видел? Такой, в ромбик…

– Завтра найдешь, при свете.

– Да я его сегодня хотел надеть.

– Опять туда?

– Хочешь со мной? – И он щелкает каблуками.

Через десять минут мы, уже в джинсах и рубашках – никаких галстуков, – стоим перед зеркалом. Я выше на целую голову, и он давит мне на плечо, пока я не подгибаю ноги и наш рост не уравнивается. Сейчас мы ужасно похожи: взъерошенные волосы, торчащие скулы, провалы глазниц.

– Да ты никак пузо наел, а, Нандо?

Он, беззаботно насвистывая, втягивает живот. Потом идет в кухню, достает из буфета таблетки от сердца, пакетик обезболивающего и, растворив в воде, выпивает. Выпив, снова принимается насвистывать, после, когда мы садимся в машину, – снова.

– Чертова спина. Стар я становлюсь.

– А я сегодня потанцую.

Он косится: не вру ли. Но я не вру.

Садимся в «рено-пятерку», он трогается потихоньку, чтобы прогреть мотор. Но и за границами Ина Каза особо не гонит, поворачивает одной рукой, плавно притормаживая на всех светофорах аж до самой пьяцца Триполи. Парковка елочкой задним ходом – его коронный номер. Выскочив из машины, направляемся прямиком в «Атлантиду». Неон слепит глаза, радужные огни вереницей взбираются на крышу. «Атлантида» сияет, а вместе с ней сияет и Римини.

В первый раз сюда попадаешь случайно. Приглашение, счастливое совпадение – и вот ты уже по уши во всем этом, и садишься за стол, четко сознавая, что делаешь. Чувствуя, что чему-то научился, хотя никто тебя не учил.

Я выхожу на танцпол первым. Он обгоняет и по-хозяйски указывает мне место в четвертом ряду, а сам встает впереди, чтобы я мог копировать его движения. Рядом со мной женщина за пятьдесят в сапогах и белой рубашке, заправленной в джинсы с высоким поясом. Когда начинается песня, моя соседка прыгает влево, он тоже прыгает влево, и я за ним. Вижу и не вижу эти ловкие, проворные ноги, кожаные жилетки с бахромой, подвернутые штаны, перекошенные от возбуждения лица – они возникают, пропадают и снова появляются из моргающей тьмы «Атлантиды». Неужели этот порхающий мотылек – в самом деле мой отец?

– Давай, Сандрин! – кричит он мне в середине пируэта. О да, это он, теперь я точно знаю, что это он, и мы с ним оба – ковбои.

Верный признак игрока: целый день прикидывать за и против. За завтраком, на работе, рядом с Джулией. Смутная мысль о предстоящем вечере, подсчет раскладов. Прикидывать все за и против, как в игре.

После пятой песни думаю заканчивать, но соседка уговаривает меня остаться. Ее зовут Лючия, она из Веруккьо, а сюда приходит одна и всего раз в неделю. Начиная со второго танца она уже во весь голос подсказывает мне шаги.

– Караул! – кричу. – Я спекся!

– Ничего, – кричит она в ответ, – месяца через три войдешь в ритм.

Он хохочет, но остается в строю.

Я, надвинув свою джонуэйновскую шляпу на лоб, иду в бар и заказываю коктейль «Американо». Потом сажусь в первом ряду, а он занимает мое место на танцполе, в одной шеренге с Лючией.

Снова начинается музыка, они движутся в унисон. Каково ему быть с другой? Каково – без нее? Я гляжу на него, но и Нандо, в свою очередь, глядит на меня, и я застенчиво, как в детстве, опускаю глаза.

Перед самыми похоронами он вдруг исчез. На кладбище собрались ученики синьоры Катерины, уже взрослые, старые и новые друзья – почти все не в черном. Зато было много тюльпанов. Она их любила.

Мы с доном Паоло обнаружили его с сигаретой сразу за центральной часовней. Пока он докурил и все сгрудились снова, гроб уже готовы были опускать.

А он подошел, глянул, вытянув шею, и спросил, как укладывать будут – встык или внахлест.

Станцевав еще две песни, он провожает последнюю ноту полупоклоном, после чего мы покидаем «Атлантиду».

Сгустилась ночь, но ночь в центре кажется светлее дня. Взмокшие, спешим к «пятерке». Я говорю, что поведу сам, он колеблется, но соглашается.

Забравшись в машину, переводим дух. Я чуть откидываю спинку сиденья, он откидывает свое. Глядит в окно, трет над почками. Снаружи тихо, вывеска бара «Триполи» отражается на плитке. Но когда я собираюсь завести мотор, он берет меня за локоть. Держит мягко, а пальцы холодные. Потом отпускает, поправляет мне зеркало заднего вида:

– Я после мамы никого больше не хотел. – И начинает пристегивать ремень. Я тоже пристегиваюсь. – А ты после Джулии?

Жму на газ.

– Леле хочет женить меня на некой Биби.

– И как она тебе?

– А я тоже никого больше не хочу.

Быть готовым всякий раз, как появляется местечко за столом. Ответить на звонок. Или позвонить самому. А еще исступленно копить наличные, на которые будешь играть.

Всю дорогу мы так и несемся, не подняв спинки сидений, и притормаживаем, только добравшись до Ина Каза: ларго[25] Бордони с его приземистыми бараками и горящими окнами выглядит отсюда римским амфитеатром. Я спрашиваю, не хочет ли он поесть со мной пончиков в баре «Дзета».

В итоге идем вместе. От пончика он сперва отказывается, потом соглашается. Но, откусив пару раз, оставляет мне, только усы пудрой перепачкал. Щелкаю эту картинку телефоном и, не предупредив, отправляю ему, а он видит, уже когда мы паркуемся перед домом. Возмущается:

– Ты взгляни только на эту рожу! Старикашка!

– Да брось.

Он останавливается прикурить.

– Недолго мне осталось, Сандрин.

– Не выдумывай.

– Так в больнице сказали.

Октябрь, ноябрь

Пасадель – это прозвище дали ему в середине девяностых на празднике газеты «Унитá» в клубе железнодорожников, когда увидели, как он танцует. Пассателло: тонкая, простая в приготовлении и очень сытная паста. Нандо Пальярани, Пасадель.

– А ты сам-то не против, что тебя так называют?

– Пассателли в бульоне хороши. – Чтобы подняться, ему нужна моя помощь, но одевается он сам, после чего идет в ванную. Шумно встряхнув флакон лосьона после бритья, брызгает на себя, тут же выходит и заявляет, что хочет прогуляться вокруг дома. Но сперва мы завариваем чай, достаем сухое печенье – ему погрызть. Потом выходим, он потихоньку ковыляет впереди, останавливается у огорода.

– Жалко как, Сандро…

– Я займусь.

– Тебе ж не по душе.

– Ты-то откуда знаешь?

– Да ладно.

– В клубнику – дождевого червя, помидоры от паутинного клеща опрыскать зольным настоем. Высаживать на растущей Луне.

Он мне не особенно верит. Требует свою панаму, а когда я приношу ее из гаража, натягивает так, что лицо почти скрывается под широкими полями. Мы ставим у самых грядок пару складных кресел, его – в матросскую полоску.

– Давай-ка поглядим, – заявляет он, усевшись.

– Прямо сейчас?

– Ну так! – Он хватает лопату, будто это теннисная ракетка. Когда мы ездили в Рим, на теннисный чемпионат, он все распевал: «Старый добрый Рафа любил закрытый хват[26], а старый добрый Роджер хватался невпопад…» – Давай, покажи мне!

Закатываю рукава свитера и, вооружившись лопатой, занимаю позицию в начале тыквенной грядки.

– Выше пальцы, выше!

Я переставляю пальцы выше.

– Вот туда, молодец.

– Ага, понял.

– То-то помидоры у нас пойдут!

Ноги у него сильные: в шести случаях из десяти ходит сам, без помощи. Вчера вечером даже подергался под пластинку Принса. А сегодня по настоянию онколога выпил противовоспалительное помощнее.

– Выходит, не такая уж и змеюка эта докторша.

– Самая тупая врачиха во всей Италии.

– А я ж тебе не говорил, – он устал, голос слабый. – Это во вторник было. Я в кабинет вхожу, а она мне даже сесть не дает, сразу, с порога, объявила, чем я болен. Мол, из-за этого и живот раздувается, и спину ломит, и эта белесая дрянь. Что эта гадость уже по всему телу расползлась. Стоим столбами друг напротив друга, я смотрю, а у докторши в самом деле морда змеючья. И при этом спокойная, будто говорит что-то вроде «Погода сегодня не очень» или «Нужно фарша на котлеты купить». Этакая, знаешь, невероятная безмятежность.

– Да какая там безмятежность…

– Ты слушай! Я, как из больницы вышел, долго еще эту безмятежность ощущал. Сходил на крытый рынок, сардин купил, – он трет лоб и улыбается, словно анекдот рассказывает. – Потом пьяду[27] испек, лука в огороде срезал, радиккьо, сардины почистил и на огонь поставил.

– Вкусно было?

– Ясное дело, вкусно.

– А потом?

– Потом тебя набрал, а ты опять в супермаркете заморозку свою покупаешь.

Поединки мы перенесли на послеобеденное время. Пока двадцать один – семнадцать в его пользу. Играем в «скала куаранта»[28]: он – привалившись к изголовью кровати, я усаживаюсь боком. Между нами – тщательно разглаженное одеяло, чтобы карты лежали ровно. Вздыбленные карты нас обоих бесят.

Первый круг я выигрываю. Потом выигрываю второй, и он с досадой сползает вниз, на подушку. Закрывает глаза, вроде как дремлет. И вдруг распахивает во всю ширь:

– А напастям-то, смотрю, в Римини ход заказан?

– Каким еще напастям?

– Да твоим же.

– Не знаю никаких напастей.

Он забирает колоду и, снова прикрыв глаза, тасует.

Два месяца назад мне на счет упало восемь тысяч евро. Получив на мобильный сообщение, я полез разбираться: оказалось, он. Застал его за просмотром старого матча Надаля против Кориа на Открытом чемпионате 2005-го.

– Это что за хрень? – И сообщение о переводе показываю.

– Проценты.

– Какие еще проценты?

– За ремонт нижнего этажа.

– А, те пять тысяч, что ты мне вернул через три недели? За дом, который для меня же и ремонтировал?

– Привози сюда свою Биби.

– Да ты никак меня унизить хочешь.

А он с Надаля глаз не сводит.

– Нет, точно, унизить хочешь.

– Глянь, какой у Рафы форхенд[29], и это ему только двадцать!

Решив принять приглашение Бруни, я приехал на ипподром. Он вышел меня встречать, провел к мониторам. Отсюда было видно все поле и террасу, уставленную ненакрытыми столиками. Его задача заключалась в том, чтобы следить за заездами и подготовкой лошадей. Мне он первым делом указал на левый монитор, где была написана кличка чистокровки – Рассвет92.

– Сегодня, Сандро, все взгляды обращены к Рассвету.

– Что, сильная лошадь?

– На бумаге. Хочешь наварить – сосредоточься на тех, кто ни то ни се, или на темных лошадках, – он ткнул в строчку на пол-экрана ниже. – Вот, скажем, Эммет88.

– И как же на нем наварить?

– Поставить.

– Ах, поставить…

– Ну да, поставить.

Я вгляделся в монитор:

– Ладно, дай мне знать, если он выиграет.

– Ты не останешься?

Но мне нужно было в Болонью, обсудить диплом с преподом.

– Слушай, ну хоть что-то поставь.

– И где тут ставить?

– Есть у меня один дружок. Пять евро на нашего Эммета, сойдет? Ставки на него один к шести, домой с бабками вернешься.

– А если не выиграет?

– Потеряешь пятерку, и дело с концом.

Иногда по утрам он просит меня открывать окна, даже когда прохладно. Октябрь и ноябрь – его любимые месяцы. Из-за хурмы, конечно. Мальчишкой он забирался на дерево, срывал себе хурму и объедал до самых косточек, пока Клякса внизу захлебывалась лаем.

– Всему свое время: в ноябре – хурма, в августе – ююба[30], – бормочет он, пока я его стригу. Подбриваю шею, а он никак не хочет сидеть смирно, приходится придерживать ему голову. Почесывает место на плече, где торчал катетер для химиотерапии. Потом поднимает глаза:

– Вот ты бы на второй круг с этим лечением пошел? Чтобы прожить на три месяца дольше…

– Три месяца и миллион в придачу. – Я выключаю бритву. – И что бы ты сделал?

Улыбается:

– Валял бы дурака, как ты.

Его навещают: Леле, Вальтер, дон Паоло. Помашут снизу, стоя у лестницы, и сразу уходят; если он не слишком устал – поднимаются; когда мы сидим в огороде, останавливаются на дороге и болтают с нами. Как-то вечером они все случайно пересеклись у Нандо в комнате, посидели, попили кофе. Я глядел на нас – на него, на себя, на них, сплошь мужиков, – и думал, что наша жизнь дала крен, как только из нее исчезли женщины.

Сегодня пришел один Леле. Правда, просидел долго: они говорили о кино, спорили о Троизи. Для Леле это наследник Де Филиппо, а Нандо даже «Почтальон» не нравится[31].

А под конец вдруг ни с того ни с сего заявляет:

– Гаэтано Ширеа.

Он сообщает, что распоряжения насчет завещания оставил нотариусу Лоренци, хотя это чистая формальность. И что хотел бы подробно объяснить мне про отопительный котел: как с ним обращаться и разное прочее, что нужно знать, чтобы ничего не ломалось. А в кабинете у него на всякий случай лежит папка с надписью «Текучка», в ней все необходимое.

– Иди отдохни лучше.

– А про завещание ты, стало быть, ничего знать не хочешь?

Я говорю, что нет.

– Хорошо еще, что бар «Америка» закрылся. Не то остался бы ты с одними долгами.

– Зато с работой.

Судя по глазам, он не уверен, стоит ли смеяться.

– А университет?

– Только ближайший триместр.

– И сколько платят?

– Пятнашку грязными.

– Пятнашку грязными, – повторяет он, мысленно подсчитывая, сколько это выходит в месяц. – А «Найк»?

– Смотрю, зацепила тебя идея, а?

– Да, симпатичная.

– Они мне еще не ответили.

– Никто не отвечает, никто не платит. Что за время…

– А ты насчет моих страстей беспокоился.

– Те гроши, что я тебе оставил по завещанию… – Он выглядывает наружу, на террасу. – Хочешь – спусти подчистую.

Пять евро, вверенных Бруни, ставка на Эммета88. Моя рука, которая, расстегнув бумажник и забравшись внутрь, достает купюру, протягивает ему: мысленно я прощаюсь с деньгами. Но в глубине души знаю: они вернутся, еще и приумножившись.

Ест он с трудом. Горбушка с сыром «Филадельфия», полкусочка курицы, крекеры.

– Себе-то что готовил? – спрашивает.

– Пасту.

– Какую?

– С песто.

– Газ от спички зажигал?

– От зажигалки.

– От спички еда вкуснее.

– Ну ты скажешь.

– Вот дурья башка… Бедняжка Биби…

– Да она тоже не готовит.

– И как же вы?

– В ресторан ходим.

– Ага, ресторан «Позорище».

И мысль, едва отдал Бруни пять евро на ставку: удвоить. Дело за малым: снова раскрываю бумажник, достаю десятку.

Готовили они всегда вместе: он – у плиты, она – между холодильником и мойкой. Пересекались только у разделочного стола, возле кофеварки: резали, потрошили, снимали кожу, заправляли.

Рыбу готовила она, по пятницам. Мясо – только он, зимой в Романье его едят практически каждый день. С наступлением тепла: в полдень – пасту, вечером – овощи с кальмаром на шпажке. А пьяда? Пьяду, как и хлеб, она замешивала сама, без сала, но с оливковым маслом из Монтескудо. Он пьяду никогда не готовил.

Пока нет приступов удушья и болей в боку, паллиативщики заходят раз в неделю: проверить его состояние и скорректировать дозировки. А он уперся: ни в какую не желает носить эластомерную помпу с морфином. Мол, когда надо будет, тогда и приму. Наотрез отказывается от противопролежневого матраса, от кровати с бортиками.

На сей раз медиков двое, и приезжают они только через час после того, как я вызвал скорую: от вспухших лимфоузлов болит спина. Он страдает беззвучно: остекленевшие глаза, одеревеневшие ноги. Вчера пришлось полночи играться с надувными подушками, пока наконец не подобрали удобную позу.

– Ох уж эти мне подушки, – буркнул он, когда уже почти рассвело. – Как в тот раз, когда ты умер…

В тот раз, когда я умер, мы всемером поперлись на ферму Мулаццани, что на восточном склоне Ковиньяно. Весеннее равноденствие, последний год лицея. Мне и еще двоим выпало лезть в загон для свиноматок за поросенком. Схватить, вытащить, по очереди подержать в руках и дружно молить Пресвятую Деву о заступничестве. Раньше животинку приносили в жертву, но теперь нравы смягчились.

Забравшись в загон, я схватил было поросенка, но поскользнулся, а тут и его мамаша сверху навалилась. Меня каким-то чудом вытащили, уже без сознания, поначалу даже в реанимации держали. И вот спустя месяц я возвращаюсь домой, а там он с этими подушками: «Куда положить?», «Давай вот сюда», «Под тебя или сбоку?», – пока мне не полегчало.

– Слушай, Нандо, а если б я взаправду умер?

Он только отмахивается, в своей неповторимой манере умудряясь даже со смертного одра послать меня в задницу.

Потом заводит привычную шарманку:

– Ну, что будем делать?

Вроде упражнения по сольфеджио, сперва потихоньку, изредка, потом все гуще, мощнее: «Что будем делать? Что будем делать?»

Я поначалу переспрашивал, мол, в каком смысле, а он знай себе талдычит:

– Что будем делать?

За такими вопросами скрыто предчувствие конца: так мне сказал больничный психолог. Он словно застревает на этом на час-другой, время от времени спрашивает одно и то же – шепотом, втягивая воздух ноздрями, с силой выдыхая через рот. Потом наконец засыпает. А как только просыпается, вопросы сменяются действиями: он мнет одеяло и простыню, встает, ложится снова.

И снова, по кругу:

– Что будем делать, Сандрин?

Я глажу его по руке:

– А ты чего хочешь?

– Чтоб я сдох, – шипит он сквозь зубы: знакомое с детства ругательство, когда не сходятся цифры или когда он тщетно пытается выкорчевать корень в саду.

Я бросил играть на целых одиннадцать месяцев. А однажды в пятницу, в апреле, начал снова. Было утро, Джулия ушла на работу. Она тогда еще носила каре, а может, уже и нет: вечно я путаю.

В общем, я позвонил в агентство, сообщил, что в конторе не появлюсь, оделся и вышел. Доехав до пьяццале Лорето, снял в банкомате двести пятьдесят евро с текущего счета, еще двести пятьдесят по кредитке и долго сортировал банкноты по номиналу, прежде чем набрать номер и узнать, нет ли местечка за экспресс-столом.

Игра за экспресс-столом: случайные люди без всяких рекомендаций, непредсказуемость по долгам. Цыплята на ощип и налапники[32]. Разгромы и наглый блеф.

Когда я наконец выудил из кармана телефон и позвонил, они взяли паузу. Проявились минут через двадцать, предложили стол в районе Солари, встреча через два часа. Двести за вход, дальше без ограничений.

Заскочив домой, я взял нашу общую чековую книжку и еще четыре сотни наличными – заначку на крайний случай.

Квартира в Солари оказалась на виа Монтевидео, в доме с майоликовым фризом вдоль балконов. Лепные карнизы, красная герань. И, конечно, Милан с его суматохой и суетой, в которой даже нить собственной судьбы теряешь.

Пристроившись на скамейке чуть поодаль, рядом с женщиной, державшей на коленях терьера, я неотрывно следил за воротами. Первый игрок явился заранее. Как и второй. До чего же мы похожи в своем томительном ожидании: наворачиваем круги, время от времени замирая на месте и прекращая вытаптывать тротуар; шарим по карманам, то вынимаем стиснутые в кулаки руки, то суем их обратно; покуриваем и жуем жвачку.

Я присоединился к ним через десять минут. Поднялся наверх, поздоровался, но раздеваться не стал, пока окончательно не освоился; разглядывал стол и стулья, удостоверился, что колода новая, запечатанная. Потом, переместившись к напиткам, пригубил амаро. И только когда подошел четвертый игрок, разменял фишки, набрав себе мелкого и среднего номинала.

Расположившись поудобнее, я вытянул ноги, пытаясь понять, сколько в моем распоряжении места. Усевшийся рядом иностранец с кустистыми бровями, возможно, русский, немедленно принялся бормотать что-то себе под нос: резкий акцент, гортанные звуки, назойливые движения нижней челюсти.

Когда нам сдали карты, русский, до сих пор ни на секунду не прекращавший бормотать, вдруг заткнулся и закурил. Я спустил триста шестьдесят евро: в кармане оставалось пятьсот сорок плюс чековая книжка, способная покрыть три тысячи с нашего общего счета.

Перетасовав, мы начали вторую партию. Мне пришла пара семерок, русский сбросил три карты, мы уравняли ставки, прилично подняв банк. На двенадцать часов от меня сидел венецианец в бархатном пиджаке и с козлиной бородкой, на пятнадцать[33] – девица под тридцать в крохотных блестящих сережках. Можно попробовать выиграть их для Джулии: личные вещи ставить не запрещено.

Я поднял, они уравняли; поменяв карты, я поставил по маленькой, они подняли, я в свою очередь тоже поднял, после чего пасанул. Русский выиграл тысячу четыреста, венецианец проиграл.

Мы как раз сыграли третью, когда хозяин привел молчаливого хамелеона лет сорока пяти в очках в титановой оправе. Хамелеоны: игроки, которые только присматриваются к столу и до поры до времени в игру не лезут.

Перед последней раздачей мы сделали перерыв. Я встал поглядеть в окно, следом поднялись остальные. В перерывах я всегда старался смотреть в окно. Здесь окно выходило в парк: женщина с терьером на коленях уже отправилась восвояси, скамейка опустела. Из пепельниц на столе тянулся сизый дымок. Я все стоял у окна. Русский прикупил еще фишек, венецианец развалился на диване. Хамелеон проследовал к напиткам, девица, прислонившись к стене, крутила часы на запястье. У меня оставалось двести евро с мелочью, хватит только на то, чтобы пасануть и уйти при своих. Уйти при своих: не рисковать и сбросить карты, потеряв лишь начальную ставку.

Я достал чековую книжку и выписал чек еще на тысячу восемьсот.

У-у-у, у-у-у: он воет весь вечер, до самой полуночи или даже позже. Мучается от того, что прошел еще один день. Скулеж, переходящий в урчание.

Следующие несколько часов дела идут по-разному. Он то дремлет, то просит ему почитать, то включает телевизор, то расспрашивает о Биби.

На сей раз требует альбом с фотографиями. Листая, вспоминает, что его мать держала запряженную белой кобылой двуколку, чтобы по воскресеньям объезжать Сан-Дзаккария.

– Сто тысяч евро не жаль, лишь бы туда вернуться. – Он тут же заходится кашлем.

– Она и правила сама?

– Решено, продаю здесь все и за сотню тысяч евро возвращаюсь на двуколке в одно из тех воскресений.

– За такое ста тысяч маловато будет.

– Ну, а ты?

– А что я?

– Что вспомнишь и сколько заплатишь?

– Опять эти дурацкие игры, – мне отчего-то смешно.

– Ты ж сам их и начал, не я.

Я задумываюсь, присев на край кровати, хотя точно знаю ответ:

– Несколько дней до Рождества, мы с Катериной сидим за столом в кухне. Я мелкий еще совсем, в духовке печенье с разноцветной глазурью, а она шепчет: завтра сочельник, Котя.

– Чудесно.

– Подозреваю, я был тогда абсолютно счастлив.

– И сколько ты готов заплатить?

– Пятьдесят тысяч.

– А сотню тогда за что отвалишь? За Биби?

– Эк тебя на ней переклинило…

– Маме бы она понравилась.

– Ты ее даже не видел!

– Так и я прежнюю, Джулию, толком не видел.

– Она-то тут при чем?

– Мама считала, что ты ее с собой не берешь, чтобы ненароком на кон не поставить.

– Но я же к вам ее привозил!

– Ну да, раза три.

– И что?

– А то, что карты из тебя даже чувства к женщинам вытравили.

– Как бы то ни было: на Биби полсотни. – Взбиваю себе подушку.

– Полсотни за роман, которому всего пара месяцев?

– А что? Она красивая.

– Насколько красивая?

Растягиваюсь рядом:

– Мне с ней хорошо.

– Тогда сотню на Биби. А еще на что?

– Не занудствуй, Нандо.

– Ну же! – петушится он. – Давай!

Я гляжу в потолок.

– Розовая ночь, когда мне выпала тройка[34].

– Ого!

– Ага.

– И сколько ты выиграл?

– Не так чтобы очень много. Но тройка выпала.

– А покер выпадал?

– Да нет, конечно.

– Не выпадал, значит, покер? Четыре очаровательные карты, тебе бы непременно понравилось.

– Еще бы.

– А кому-нибудь из знакомых выпадал?

Я киваю:

– Одному парню из Буччинаско.

– И сколько он выиграл?

– Уже и не припомню.

– Счастлив он был?

– Мы никогда не бываем счастливы.

– Вы?

– Тебе бы в карабинеры да в участке на виа Дестра дель Порто допросы вести.

– Ну, расскажи, что это за «вы» такие?

Я осекаюсь, едва не ляпнув: те, кто живут полной жизнью. Но он уже зевает, рассеянно прикрывая рот рукой, потом вдруг резко отдергивает:

– Четыре карты, стало быть, просто чудесно. Какие-нибудь живописные руины, только чуток в порядок привести, и чтоб непременно с бассейном.

– Что еще за руины?

– Мой выигрыш в покер.

– Тогда уж мансарда в Буэнос-Айресе.

Он морщит нос:

– А разве не в Лондоне?

– В Буэнос-Айресе тоже играют в покер.

– Фриттата с колбасой.

– Сиськи.

– Локомотивы, которые гудели, подходя к станции, да так, что мы в цеху их слышали. Тина Тернер. Двуколка и белая кобыла.

– Карты.

– Да уж знаю, – удрученно вздыхает он.

– А если знаешь, зачем спрашиваешь? У тебя двуколка, у меня карты.

– Двуколка по воскресеньям, сразу после полудня.

Я сажусь на кровати, помогаю ему повернуться. Он что есть силы вцепляется в мою руку:

– А еще, бывало, по воскресеньям вожжи брал папа…

Чуть позже в дверь звонит дон Паоло, звонит уже второй раз. Нандо машет рукой, мол, не открывай, потом, минуты через три, выглядывает в окно, а тот все не уходит.

– Ладно, пускай поднимается.

Отказавшись от кофе, Паоло отстегивает связку ключей, бросает их на столе вместе с курткой и топает наверх, в спальню. Обходит кровать, присаживается на край.

Я прячусь от них в гостиной, в кухне, снова в гостиной, пока наконец не спускаюсь во двор и не задираю голову, глядя на горящие окна.

Они просиживают вместе около часа. Дон Паоло снова натягивает куртку, берет ключи. Выхожу его проводить.

– Знаешь, что мне сказал однажды Андреотти? «Все истинно верующие по сути своей романтики».

– Это Нандо-то романтик?

– Не иначе: как-никак девять лет в компартии…

Когда я снова оказываюсь наверху, он уже включил телевизор и, жалуясь на бок, щелкает каналами. Принимает морфин, вскидывает на меня глаза:

– Я спросил у Паоло, что лучше: верить самому или чтобы верили тебе.

– Ни то, ни другое. – Я укрываю его до пояса.

– Паоло почему-то уверен, что там я обязательно ее встречу. Ее, маму. – И вот уже он хочет ехать к ней, немедленно: поднимается, отбросив одеяло, ковыляет в сторону ванной. – Только побреюсь сперва.

Собрав все необходимое, приношу ему стул. Он усаживается и начинает разглядывать себя в зеркале.

Я тем временем иду к себе, складываю в корзину белье на постирушку: из чистого остались только штаны и джинсовая рубашка. Плюс кое-что из старья в шкафу: спортивный костюм, вельветовый пиджак, боевая толстовка. На днях я сказал ему, что за одеждой съезжу в Милан, заодно и в университет загляну. Поискал папку с медицинскими заключениями, чтобы передать в Онкоцентр в Нигуарде, но не нашел.

– Поезжай так, – отмахнулся он.

– Куда ты их дел?

– Перетопчемся.

– Хрена с два.

– Перетопчемся, – и тихонько добавил: – Адриатики-то в Милане нет.

Возвращаюсь в ванную, к нему. А он все головой вертит, пытаясь поймать свет, да пальцем по носу водит:

– Паршиво выгляжу. Давай лучше дома останемся.

Квартиры, где мы играли, все время менялись. Повторялись, крайне редко, лишь самые надежные, предоставленные по очереди участниками или агентами по недвижимости из тех, кто не сумел найти долгосрочных арендаторов и теперь готов был сдавать помещения на шесть часов, на полдня, на сутки. Оплата наличными, вчерную, плюс взнос за уборку. Виа Витрувио, виа Фьямма, корсо Верчелли, лучше в пределах второго кольца, почти всегда без мебели, не считая стола со стульями и дивана. Затем пять месяцев играли в пустующей квартире на виа Баццини: столешница из вишни, ванна на ножках-лапах, обои в ромбик, мармелад в серебряной миске.

Мы старались не шуметь, не вешали табличку на домофоне, приходили и уходили по одному.

– Ты ведь почему играл? Потому что натура у тебя такая, Сандрин.

– Какая?

– Да такая, шаляй-валяй.

– Хочешь знать, почему я играл? Нравилось, вот и все!

– И что ты хочешь сказать этим «нравилось»? Я, может, тоже сыграть люблю, только монету не ставлю!

– Просто тебе не везло.

– Ха, как же! Помню, в Милано Мариттима, в той халупе, чуть ли не миллионами швырялись.

– А ты не при делах?

– Так у меня ж девчонки.

Он предпочитает побыть один, ни с кем не общаясь. Но день на день не приходится: если повезет, и на звонки отвечает, и строчит что-то в мобильнике, то и дело громогласно объявляя, что зайдет дальний родственник или бывший коллега. Сегодня вот, например, дружок из Червии.

– У тебя и друзья есть?

Он как-то признался, что после свадьбы всех растерял. Остался только теннис с железнодорожниками и вечера с мужьями ее подруг. Он потихоньку влился, даже стал душой компании, а потом вдруг: этот мне не нравится. Почему не нравится? Шестое чувство. А с тем не хочу больше общаться. Почему не хочешь? Шестое чувство. А тому нельзя доверять. Откуда ты знаешь? Шестое чувство. Чувство, что все они поголовно влюблены в его Катерину.

Дружок из Червии действительно заходит, но даже куртки не снимает, у него девичьи ресницы, а говорит, будто кашу жует. Называет его Фердинандо. В какой-то момент я слышу, как они друг друга подкалывают: в молодости, что ли, привыкли так развлекаться?

Телефон зазвонил в поезде, на полпути в Болонью. На экране высветился номер с кодом Римини. Стоило мне снять трубку, как некий голос сообщил, что я выиграл шестьдесят.

– Что-что?

– Шестьдесят евро, дорогуша!

– Алло? Кто это?

– Эммет88.

– Бруни, ты?

– Правильно сделал, что поставил десятку, а не пятерку.

– Эммет выиграл?

– У тебя дар, Сандро.

На мне его ржаво-бурый свитер с заплатками на локтях, от которого разит лосьоном после бритья, – он разглядывает меня, как в детстве, когда я брал у него что-нибудь поносить.

– Плечи шире, что ты вечно горбишься!

Я расправляю плечи, встаю перед ним, разглаживаю плотный кашемир на груди, животе, боках, локтях:

– Не слишком кургузо?

– Тебе идет, – подозвав меня ближе, он протягивает руку и помогает одернуть сзади. – Катерина его на целый день замачивала, но запах мой так и не отбила.

И закрывает глаза.

– Алло, Сандро? У меня для тебя кое-что есть. Ветер, а не конь!

– Привет, Бруни! Я в универе, потом перезвоню, можно?

– Фаворит сдулся, но об этом пока никто не знает. Ирландец его живьем сожрет.

– Я свой выигрыш, те шестьдесят, потихоньку в «Диане» спускаю. Знаешь это место? Тортеллини в бульоне – пальчики оближешь.

– Поставь двадцатку на ирландца. Ветер, не прогадаешь!

– Ну, не знаю, Бруни…

– С твоим-то даром грех не поставить!

– Двадцатку?

– Да, двадцатку.

Засыпает он всегда часов в восемь вечера, но спит неспокойно: приходится держать дверь открытой, чтобы я мог услышать, если вдруг что понадобится. Просится в туалет, сменить позу, месяц назад хотел выйти на террасу вдохнуть первый прохладный бриз.

На сей раз он отрубается сразу, а следом и я. Проснувшись на рассвете, сразу бегу к нему: он не спит и вроде ничем не занят, но вид такой, будто всю ночь глаз не сомкнул.

– Два важных момента, Сандрин.

– Слушаю.

– Тебе нужен помощник, какой-нибудь медбрат из больницы на виа Дарио Кампана, а то ты совсем вымотался.

– Ничего я не вымотался.

Он переводит дух:

– А другое дело вот какое. Хочу маме цветов отвезти.

– Я отвезу.

– И меня захвати.

– Сегодня?

– Завтра у меня сил не будет.

Я не спеша помогаю ему со спортивным костюмом: сперва треники, потом куртку. Держась за перила, спускаемся по лестнице, садимся в машину. Он радуется, что поедем на «пятерке». Сиденье отодвинуто, вдоль дверцы уложена подушка, и когда на выезде из двора машину слегка подбрасывает, он показывает мне большой палец: мол, окей. Сразу набираю скорость, так «рено» меньше мотает. Хотя вообще-то она не хотела, чтобы ей носили цветы.

За двадцать минут он несколько раз меня поправляет, не давая срезать повороты, и, конечно, сразу замечает у входа на кладбище Леле: тот уже поджидает нас, присев на капот своей машины.

– Ты и его сдернул.

– Пустяки.

Леле открывает ему дверцу, подхватывает подушку, пока та не упала. Мы помогаем Нандо выбраться и под локотки ведем к колумбарию. Там берем на руки, шатаясь, взбираемся по лестнице.

– Прошу прощения.

– Да что уж… – Леле отходит, оставляя нас вдвоем.

Я провожу его к ней, помогаю усесться в кресло и ретируюсь, а он еще долго глядит на надгробие, подперев правой рукой подбородок.

Когда мы возвращаемся домой, он уже совершенно измотан. Но оставленный в ванной свет, разумеется, замечает.

– Потом выключу.

– Вечно у тебя все потом…

Я даже не успеваю переодеть его на ночь. Он просто падает на кровать: веки полуприкрыты, что-то бормочет, но слов не разобрать. Как можно аккуратнее укладываю, поднимаю жалюзи, и в комнату вместе с ранним закатом входит вечер.

Уходя, думаю закрыть дверь, но в итоге оставляю щелку. Потом принимаю душ, разогреваю пьяду. Немного прошутто, немного страккино. Жую, глотаю, за окном Сабатини разожгли мангал, дым валит клубами, а косой луч света освещает кактус на подоконнике, нашу этажерку… И кофемолку, стоящую только красоты ради.

– Сколько ему осталось?

– Пара месяцев, от силы три. – Меня онколог тоже держит в дверях.

– Поджелудочная, как у его отца.

– При мне он об этом не упоминал. – Обойдя стол, она наконец садится в кресло, жестом предлагает мне устраиваться напротив. Я остаюсь стоять. Стены в кабинете лимонные, на дальней фотография ребенка в белом фехтовальном костюме. И никакой тебе безмятежности.

Три месяца. Сегодня пошел четвертый. По вечерам он иногда рассказывает мне, какие гирлянды вешают Сабатини на Рождество: если они, как обычно, решат повесить их заранее, месяцев станет пять.

Я выиграл на Эммете88, выиграл на том ветре-ирландце. И, когда снова приехал на ипподром, Бруни сразу усадил меня рядом с собой у мониторов. Потом мы немного побродили вокруг, он показал мне конюшни. На сей раз выбор пал на чистокровного арабчака. Вложишь десятку – получишь в три с половиной раза больше. Был еще один запаленный датский жеребчик, на котором успели поставить крест: тут десятка принесла бы целых сто двадцать.

Мы остановились у стойла, где каспийской лошадке разминали круп.

– Ставлю на обоих. На арабчака и на датчанина.

Бруни, смерив меня взглядом, прищелкнул языком:

– Смотрю, скачки тебе по душе.

– Был бы выбор, предпочел бы карты.

– Даже так?

– В детстве, помню, с дедом играл и все время выигрывал.

Сегодня он предупреждает об очередном посетителе: Патриция. Патриция? Ну да, Патриция-с-Сардинии. В разговорах со мной он звал ее только так. А вовсе не Патриция-из-душа, как про себя называл ее я. Мы не виделись с маминых похорон, и за все время, что я в Римини, перекинулись разве что парой слов по городскому телефону, да еще открытка была.

Она приезжает после обеда, в плаще и с подарками, в глазах ужас. Обнимает меня, и сразу: запах можжевельника, спущенный под бьющей струей воды купальник. Легкое покалывание в носу. Лето 1998-го.

Я говорю, что он задремал, предлагаю кофе. Да, это она: лицо неуловимо светится, высокая грудь натягивает джемпер. В глаза смотрит лишь изредка, вскидывая голову.

Болтаем ни о чем: о проблемах с бедром у собаки, о переезде из Морчано в Римини, об октябре, больше похожем на сентябрь. Потом ее взгляд падает на записную книжку с рецептами.

– О, Катеринино рагу!

– С необычным ингредиентом.

– Точно, панчетта в фарше…

Я пью кофе. Патриция тоже делает глоток.

– В конце концов, твоей маме такая жизнь нравилась. – Она утирает губы бумажной салфеткой, ужаса в глазах больше нет. В этот момент он просит ее подняться.

За тот стол в Брере я сел, имея на руках половину наших с Джулией сбережений, снятых со «счета на будущее». Это название придумала она, буквально наутро после того, как мы сходили в банк его открыть. Деньги я снял накануне праздника Святого Амвросия.

Место было назначено неподалеку от Сан-Симпличиано, на третьем этаже невысокого грязно-серого здания, а вокруг расстилался Милан, где стоят у окон страдающие от одиночества вдовы.

Я играл без оглядки, поскольку новичков не приглашали, был только ближний круг: встреча старых друзей, объединенных… Чем?

В первых двух партиях это сошло мне с рук: две пары с банком в тысячу двести и пара семерок, на которых я без особых потерь спасовал. Потом банк стал расти, и сначала я проиграл тысячу восемьсот, а в итоге потерял все, да еще триста остался должен.

Он снова засыпает, и я не успеваю убрать с постели номер «Ресто дель Карлино»[35], бутылку воды, сигареты и пепельницу, альбом Челентано, который подарила Патриция-с-Сардинии. Они проболтали целых сорок минут.

Я тоже клюю носом, и будит меня только стук пятки по кровати. Он приноровился засыпать, свесив ногу, и сейчас, как и каждую ночь, стучит пяткой.

Сна ни в одном глазу, приподнимаюсь на локте, включаю свет, тянусь к прикроватной тумбочке. Рука нащупывает стопку материалов по рекламе ликера «Рабарбаро», коробку печенья, бутылку кинотто. В телефоне сообщение от Биби: предпочитает пойти со мной вдвоем, а не с Леле и остальными. Предлагает субботу, но я пока не знаю, что делать с Нандо.

Стук стихает, я слышу, что он меня зовет.

Прихожу. Голова над подушкой, рука приподнимает простыню, указывая на пижаму.

– Вот гадость, – шепчет он.

– Сейчас все уберем…

Добравшись до ванной, он начинает раздеваться, помогаю только со штанами. Сажаю его в душевую кабину, он вскакивает, отодвигая пластиковую табуретку:

– Я постою.

– Лучше садись.

– Придется надевать эту штуку, Сандрин. Я ж под себя нассал.

– Мы же договорились, никаких подгузников, верно? Садись.

Но он все упрямится, отказывается садиться. Протягиваю гель для душа и жду, пока польется вода. Он заметит даже тень отвращения, всегда замечает. Я не реагирую, а он все равно смотрит, не отрывается: понимает, что мне неловко, – ему и самому неловко. Голое, словно невесомое тело, проступившие вены, вздувшийся, нависающий над лобком живот и узловатый член – единственное, что не сдается болезни.

Первую нашу поездку в Рим на теннисный матч я подарил ему на шестьдесят шестой день рождения, только чуть заранее. И так тщательно упаковал билеты, что он, вскрыв конверт, не сразу понял, что держит в руках.

– Это финал, – заметила она, опередив меня.

– Финал… – повторил он, вглядевшись повнимательнее. Потом убрал билеты в комод в гостиной дожидаться мая, но, по ее словам, то и дело лазал проверять, на месте ли. Когда подошло время, мы решили добираться поездом, он из Римини, я – из Милана, а в Болонье встретиться и дальше ехать вместе.

В Риме он все порывался тащить мой чемодан – сперва в метро, потом по дороге до виа деи Гракки, где я забронировал гостиницу. И даже услышав, как я уточняю у дежурного, точно ли номер двухместный, и только тогда поняв, что будет ночевать в одной комнате с сыном, невозмутимо протянул документы.

Я предоставил ему кровать у окна, на которую он немедленно и уселся, проверяя матрас, после чего оккупировал ванную: лосьон после бритья, зубная щетка и паста заняли всю раковину. Свою одежду он развесил на плечики, чемодан сунул в шкаф и остался стоять:

– Главное – порядок, Сандро.

– Не начинай.

Поужинали в ближайшем ресторанчике карбонарой и вином с окрестных холмов, закусили цикорием, припущенным с острым перцем. Почти не разговаривали, потом поднялись и прогулялись до пьяцца дель Пополо, над которой уже витал аромат предвкушения: бог знает, что там завтра, бог знает, каким будет матч. Но чем сильнее вечерело, тем больше меня смущала необходимость вернуться в гостиницу, подняться по лестнице, войти в наш общий номер, по очереди принять душ, чтобы в итоге оказаться в одних трусах и майке в полуметре друг от друга, на соседних кроватях.

Тогда-то мы и позвонили Катерине:

– Да-да, все хорошо, только Нандо весь шкаф захватил.

– Да ладно тебе, ну-ка, передай-ка мне трубочку…

Потом он, надев очки, долго изучал карту Рима, а я продолжал тупить в мобильник, пока мы наконец не выключили свет и не пожелали спокойной ночи уличному фонарю на виа деи Гракки, чей свет, проникая сквозь опущенные жалюзи, очерчивал контуры его тела: сперва он лежал на боку, затем перевернулся на спину, грудь расправилась, и он захрапел.

Вид у него поутру был точь-в-точь как в Валь-ди-Фасса, или на Сардинии, или в тот раз в Лондоне: испуганный, но донельзя счастливый, в рюкзаке – пара кепок, ветровка и запасная футболка, в кармане брюк – таблетки от сердца. К стадиону «Форо Италико» мы подходили в плотной толпе, только для нас эта теснота означала… даже не знаю… обретенное чувство локтя, контакт на минимальном расстоянии: я сдерживал его нетерпение, его бесила моя заторможенность.

Издалека заметив Центральный корт, мы направились туда, и он аж подскочил, обнаружив, что на соседних полях уже разминаются финалисты. Шею вытянул и скорей-скорей, поглядеть, не найдется ли и для нас местечко. А когда оно все-таки нашлось, ровнешенько там, где Надаль отрабатывал форхенд, так и остался сидеть с рюкзаком на коленях, приговаривая: «Надо же, глянь-ка!», – только кепку мне протянул и свою надел.

Ровно в два мы поднялись на трибуну. Из-за послеполуденной жары места он подыскал на самой верхотуре. Всю игру мы сидели как на иголках: каждую ошибку Надаля он встречал гневным выкриком, однако поняв, что Федерера мучают боли в спине, принялся болеть и за него. И уже снова сгорал от нетерпения: так хотел вернуться домой, чтобы все ей рассказать.

– Вот гадость, – слышу я снова. – Обоссался как годовалый.

Помогаю ему выйти из душа. Он хочет еще немного посидеть перед зеркалом. Но прежде делает левой ногой подобие легкого па.

– Ого, да это ж Пасадель!

– Куда мне, теперь-то…

– Давай, прыжок Ширеа!

– Эх, что за вечер был у нас с мамой на Большом рождественском балу в «Байя Империале»…

Я вытираю ему спину и плечи, шею, спускаюсь к пояснице и снова поднимаюсь наверх, а он тем временем промокает другим полотенцем живот и грудь. Музыку поставить на сей раз не просит.

Закончив с полотенцем, расправляет его на коленях и складывает аккуратным прямоугольником.

– Знаешь, что я тебе скажу, Сандро? На тот миллион из нашей игры я, пожалуй, в Швейцарию поеду, и концы в воду.

– Это что-то новенькое.

– Нет, серьезно!

– Легально откинуть концы можно куда дешевле… – Я беру фен и принимаюсь сушить ему голову. – Вот бы мне в сорок лет такую шевелюру.

– А они еще хотели меня лысым оставить, – хрипло усмехается он. – Зачешешь направо, ладно?

Но я нарочно их взъерошиваю, под молодого Волонте.

«Байя Империале» в Габичче. Большой рождественский бал, где он был с ней. И где изобрел коронный трюк Пасаделя – прыжок Ширеа.

Бросаюсь искать фотографии, но ничего не могу найти. Спрашиваю, куда он их подевал. Да их и не было никогда, Сандрин. Но я же видел. Да брось: это мама тебя рассказами про тот бал закормила, вот в голове и отложилось.

Я возвращаюсь в кабинет, перерываю альбомы – ничего.

Вращение стопой да покачивание бедрами: вот и вся ее тренировка. Она ложилась на спину и, вскинув ноги, очерчивала круги по и против часовой стрелки, чтобы связки не теряли эластичности, а мышцы укреплялись. Лучший вариант для буги или шэга: начать движение еще до того, как заиграет музыка.

Он: вращать тазом, словно гоняя невидимый хула-хуп, раскрыть бедро, вытянуться в струнку – все ради того, чтобы, перебросив Катерину справа налево, ухватить ее за руку и отшвырнуть, словно йо-йо.

В ночь на Успение им позвонили сказать, что, раз их сын не выплачивает игровые долги, придется взяться за семью.

На следующий день он сам набрал мне в Милан, притворившись, будто ничего не происходит: «Как дела, как сам?» Потом перезвонила она и все рассказала. А в конце добавила:

– Папа расплакался.

– Ну-ка, ну-ка: что за голос был у человека, который с вами говорил?

– Ты теперь по гроб жизни в это влез, да?

– Какой был голос?

– Вежливый. Мужской.

– Что значит вежливый?

– Сказал, если не заплатишь, для нас для всех это добром не кончится.

– Фигня.

– Сколько ты должен?

– Восемьсот тысяч.

– Господи…

– Да ладно.

– Кончай шутки, Сандро!

– Я абсолютно серьезен.

– Я дам тебе денег, если пообещаешь бросить. Только скажи, сколько ты должен.

– Ни гроша ломаного.

– Не ври!

– Хватит!

– Я дам, сколько нужно.

– Я сказал хватит!

– Это тебе уже хватит! – И она тоже разрыдалась. – Родила на свою голову наркомана…

Перед сном из его комнаты доносится жуткий грохот. Бегу туда. Он стоит, вцепившись в штору, на одной ноге, другую волочит.

Поддерживаю его под руку.

Он отчаянно пытается встать ровнее, но тут штора обрывается, и он падает.

Наклоняюсь, чтобы помочь ему подняться.

Он копошится на полу, как упавший на спину таракан. Хватается за вторую штору, чуть приподнимается, но крючки и тут не выдерживают.

– Какого хрена! – обнимаю его и тяну вверх.

Он меня отпихивает.

Я хватаю снова, вцепляюсь крепче, тащу в сторону кровати. Его трясет, ребра торчком. Водружаю половину его задницы на матрас, но он отталкивает мои руки, бьет в плечо, толкает.

– Эй! – кричу я.

Он бьет снова.

– Эй! – Я нажимаю плечом, но он, высвободив руку, пытается влепить мне затрещину.

Приподнявшись, я теряю равновесие, ударяюсь о тумбочку и остаюсь на ногах только потому, что хватаюсь за стену и за фигурку японского рыбака.

– Какого хрена?

– Я в кухню иду!

– Идешь? Хрена с два! – Я сбрасываю рыбака на пол. Звенят осколки, он недоверчиво задирает голову, и только поняв, что произошло, сдается. Потом оборачивается к двери и видит, как я ухожу.

Той ковбойской ночью, рассказав мне о диагнозе, он сел на крыльцо. Руки в карманы сунул и сидел так, задранный воротник рубашки перекосился:

– Ноги-то как хорошо вытянуть, а, Сандрин!

Я оставляю его среди осколков рыбака. Выхожу из дома, сажусь в машину и принимаюсь нарезать круги, потом сажусь в баре «Серджо», выпиваю стакан пива, другой, заедая чипсами и соленым миндальным печеньем. Вижу, они заменили игральный автомат на дартс с электронными датчиками. Играю партию: из пяти бросков три на каких-то полпальца не попадают во внутреннее кольцо. Кто-то из стариков-завсегдатаев поднимает голову, всматривается и снова погружается в газету.

Вернувшись, застаю в его комнате свет. Поднимаюсь, заглядываю: сидит на полу, подложив под спину матрас, пытается собрать своего рыбака.

– Выброси, – бормочет. – Выброси все это к чертовой матери.

Подхожу, на сей раз он не сопротивляется. Поднимаю его, укладываю в постель.

– А всего-то покухарить хотел.

– И что бы ты приготовил?

– Голубя. У меня в морозилке лежит.

– Ну вот, настрой, значит, уже боевой.

Потом он засыпает.

Осколки я раскладываю по столу в кабинете, правда, склеить могу только самые крупные. В итоге к концу моих трудов у японского рыбака недостает рук и куска плаща.

Знать, что он умрет, и находить в этом утешение.

– У тебя дар, Сандро! Потому ты у деда в карты и выигрывал!

– Брось, Бруни, какой еще дар…

– Так я ж говорю: карты! Это даже лучше, чем лошади. Лошади себе на уме, а с картами все делаешь сам.

– Да я не знаю, что делать!

– Еще как знаешь!

– Ничего подобного!

– А тебе и не нужно быть знатоком, Сандро. У тебя дар! Слушай, давай так: сыграешь разок и поглядишь, зайдет или нет.

– Разок?

– Ну да, один разок.

– И когда же?

– Выясню, и сразу тебе звоночек.

По утрам я больше не просыпаюсь в тревоге о нем: не думаю, случится это сегодня, завтра или через несколько недель. Уже пару дней, открыв глаза, кошусь на окно, за которым свистит, отвечая зову маяка с Адриатики, парочка дроздов.

Потом одеваюсь и пытаюсь его покормить. Печенье, три глотка чая. До ванной он доходит сам, после чего возвращается в постель.

Говорю, что хотел бы сходить на часок прогуляться до прихода медбрата.

– На море туман.

Он, кажется, рад:

– Ну, привет туману!

Возвращаюсь, но медбрата еще нет. А я ведь специально сделал крюк, чтобы до последнего побыть вне дома: заскочил в газетный киоск и в бар «Дзета», где купил бриошь с тунцом и яйцами. Там же и съел, листая «Гадзетта делло спорт».

Ему приношу «Ресто дель Карлино» и подробный отчет: унылый прибой, туман, Гаттеи вконец разожрался.

– Филиппо Гаттеи? Ты его видел?

– Нет, я про архитектора[36].

Он недоверчиво качает головой. Неужто, спрашивает, ни одна живая душа ракушки пособирать не вышла. Я вру, что там целые толпы – он закрывает глаза, наверняка представляет застывшую морскую слюну – соленый налет на берегу по утрам. Еще шаг – и ноги уходят по щиколотку. Над водой рассветная дымка, чайки безмолвно перелетают с места на место. И почему это в Римини чайки не кричат?

Представляю, как ему сейчас хочется выйти на пляж, стянуть футболку, перекинуть ее через плечо и, сунув шлепанцы за пояс, шагнуть в полосу прибоя.

– Ты уже у моря, Нандо?

Глаза по-прежнему закрыты, но он кивает, и я едва касаюсь его ступни ладонью: это, говорю, пена морская.

Его удары в тот вечер, когда я разбил японского рыбака: слабые, но точные и болезненные. Потираю плечо там, куда он бил, пока я тащил его в постель. Ярость приговоренного к смерти.

Ближе к вечеру получаю запрос на консультацию по мужскому шампуню против выпадения волос. Они хотят его перезапустить, начать кампанию на радио и телевидении. Добавили протеинов, избавились от парабенов, меняют цвет упаковки с красного на белый. Просят приехать в миланский офис: объясняю, что сейчас не в городе, могу разве что организовать видеоконференцию.

Договариваемся о конкретном дне и времени. Мужское – мой конек. С мужчинами мне проще, потому что их проще сбить с толку. Львы без гривы[37], желание все контролировать, страх старения: в рекламном деле таких называют «возбудимыми покупателями» или попросту живчиками.

Медбрат по имени Амедео к своим тридцати уже отец двоих детей. Хвастает ими, пока крепит капельницу, словно это огромный успех.

– И зачем тебе двое? – Нандо весь внимание.

– Тебе какое дело? – перебиваю я.

– Хотелось мальчика и девочку… – Амедео наконец заканчивает возиться с трубкой. Парень здоровый, но по натуре слишком чувствительный, с девически-гладкими щеками. Наклоняется посадить своего пациента, и тот доверчиво, обеими руками хватается за подставленную шею.

– Так кто в итоге, мальчик и девочка?

Амедео качает головой и смущенно отворачивается, словно не желая признаваться в постыдной слабости. Потом поднимает его и осторожно, как младенца в колыбель, перекладывает в кровать.

– А пока сдавали карты, что ты чувствовал?

– В каком смысле?

– Ну, что ты в тот момент чувствовал?

– Спокойствие.

– Спокойствие?

– Спокойствие. И влечение.

– Любопытство?

– Влечение.

– Поясни.

– Как будто тебе дарят подарок, а он в упаковке.

– Нетерпение, да?

– Как будто говорят: вот есть старый дом, практически руины, отдадут за гроши, нужно только отремонтировать. Но это значит впрягаться и делать ремонт.

– Но ведь это трудно.

– Взять сданные карты тоже непросто.

– Тебе бывало трудно брать карты?

– Ага.

– Ну, а когда тебе их уже сдали?

– Потом ясно, что с ними делать.

– А если сразу поймешь, что шансов немного?

– Просто не подавай виду, делов-то.

– Вот, значит, как затевается блеф!

– А ты сечешь!

– И каковы были самые ничтожные шансы, на которых ты блефовал? Какая была комбинация?

– Никакой.

– Совсем-совсем никакой?

– Совсем-совсем никакой.

Он осекается.

– И зачем тогда блефовать?

– Просто блефуешь, и всё.

– Иначе зачем садиться, да?

– А ты вот почему в маму влюбился?

– Ну, знаешь… Потому что это она.

– Так и я о том.

Амедео давно ушел, а ему все не спится. Просит меня принести из гостиной пластинки. Их штук сорок: достаю по одной, а он говорит «да», то есть нужно сохранить, поскольку цена на них еще будет расти, или «нет» – мол, решай сам. Мы спорим из-за Дзуккеро и «Матиа Базар», к которым он равнодушен. Зато Патти Право и Вендитти ничего не грозит. Единственные, по кому нет вопросов, – это Далла и Тина Тернер: хранить всё, хранить вечно.

– А Гуччини?

– Дону Паоло отдай.

Гуччини заводила она. Даже субботним вечером, перед уходом, для затравки. И в минуты радости. А он все пытался вырваться за границы этого Катерининого мирка, проявить самостоятельность. Но без толку: в первый свой год в Милане, работая над рекламой цирка Барнума, я придумал ему тайное прозвище – Дрессированный.

Судьба подкаблучника. Того, кто оставляет другим сцену, блестящие туфли, тягу к безумствам. Особенно после инфаркта. А эти их общие друзья, которые за ужином сперва обращаются к ней, с ней одной спорят…

Мне девять, слышу ее крик: ну и спасай этот чертов бар «Америка», Нандино из Равенны.

Нандино из Равенны. Зато потом появились танцы.

Утром не нахожу его в комнате. Нет ни в кухне, ни в ванной. Ни даже в гостиной. Обнаруживаю возле огорода: выволок прямо к грядкам кресло в матросскую полоску и сидит. В руке лопатка, которой он проскребает канавку к оливе.

– Ты ж замерзнешь тут!

– Запомни, тыквы попарно! Одна с одной стороны, другая с другой!

– Брось, замерзнешь!

– А лозу обрезать в январе. И окапывал мне чтоб на полный штык!

– Ладно, пойдем уже.

Он отказывается, но, когда поднимает голову, лицо уже прежнее. Я, махнув рукой, иду в гараж за пледом, кладу на подлокотник его кресла. Оборачиваюсь от угла: он так исхудал, что даже со спины кажется, будто смотришь в профиль.

Та работенка, с шампунем против выпадения волос, срывается. Хотят моего регулярного присутствия в Милане на мозговых штурмах.

За университет тоже тревожно: не могу гарантировать, что приеду вовремя, так что рискую потерять целый триместр. По телефону успокаивают, что отложить начало курса можно будет хоть на месяц. Мои два раза в неделю растянут на весь семестр или поставят пять дней подряд.

Повесив трубку, беру в руки мобильник и перечитываю сообщение Биби: «Хочешь, сходим поужинать к Вальтеру? Я угощаю. У них вечер в синем, надень тот блейзер».

Синий блейзер. Биби уверена, что мне удалось соблазнить ее только благодаря блейзеру столь редкого оттенка, да и то лишь со второго раза. Выходит, девицам вроде тебя достаточно синего блейзера? Синего блейзера и длинных рук.

Натягиваю и обнаруживаю, что испачкал рукав. Ничего не поделаешь, остается только примерить пальто из валяной шерсти цвета морской волны, которое я носил еще в универе: на удивление, оно и по сей день мне впору. Достаю из шкафа, надеваю и захожу к нему попрощаться, а он смотрит изучающе. Потом хватается за спинку кровати, пытаясь сесть. Амедео бросается на помощь, но он отмахивается, сползает обратно и уже лежа продолжает меня разглядывать. Только тогда я понимаю, что левый карман вывернут наизнанку. И, вместо того чтобы поправить самому, подхожу ближе, ему ведь не сложно.

Мне семь, мы в скобяной лавке у моста Тиберия. Он где-то в глубине, возле стеллажа с краской, заканчивает разговор с продавцом. А возле кассы стенд с десятком брелоков, и на каждом – логотип автогиганта: «Феррари», «Ламборгини», «Порше», «Фиат», «Альфа Ромео»… Я подхожу ближе, беру «Альфу» – лощеную, с алыми вставками. Стискиваю в руке, сую в карман джинсов. Вернувшийся продавец упаковывает кисти и валик, он расплачивается, мы уходим.

Садимся в машину, и я всю дорогу ощущаю тяжесть сокровища в кармане. А оказавшись дома, первым делом бегу в свою комнату, закрываю дверь и достаю брелок. Мне все сходило с рук: а поймай меня продавец, может, и жизнь бы пошла иначе?

Ее суд: один приговор за другим. Упоминая о каком-нибудь парне: ну, не знаю. Упоминая о какой-нибудь девчонке: ну, не знаю. Не будь как та девчонка. Не будь как тот парень. Ты лучше того парня. Она хуже той девчонки. И высокомерно раздутые ноздри.

Часами распиналась, а он все кривился да губы поджимал. И лишь в последние годы начал взрываться:

– Побойся Бога, Катерина!

– Бог-то здесь при чем?

– Здрасьте, а кто тебе рот твой болтливый дал?

Иду встречаться с Биби. О нем не думаю, только если прогулка выдается недолгая: по магазинам, в аптеку, за газетами. Но стоит задержаться, в голове сразу возникает комната, тусклый свет, пятка, бьющая по кровати, заострившийся профиль. Сегодня вот вспоминается чубчик, что разделяет его лоб пополам.

К Вальтеру прихожу с запасом: от лета остались одни воспоминания, но он не собирается сдаваться и расставил по веранде газовые обогреватели. В темноте возникает Биби: из-под шарфа видны только глаза, внимательно изучающие мое пальто. Тянется ко мне, но я опускаю голову, и она, размотав наконец шарф, отворачивается, глядит на канал с его укрытыми брезентом лодочками. Потом все-таки подходит, утыкается носом мне в шею, и некоторое время мы стоим обнявшись.

После ужина едем к ней трахаться. Она чувствует, что мне хреново, и подстраивается под меня. А под конец кладет ладони мне на виски и держит, пока я не начинаю рыдать.

С Биби я затеваю ту же игру: на сколько-то лет моложе или на миллион евро больше. Ей любопытно, какие ответы дал мне он: Равенна, они с отцом работают в поле; Тина Тернер, поющая живьем у него в гостиной.

– А я бы предпочла Бормио, кемпинг с бабушкой, когда мне было четырнадцать.

– Вы с бабушкой жили в кемпинге?

– В бунгало.

– А с деньгами что?

– Миллион сейчас или два миллиарда тогда?

– Ну, ты хоть не начинай…

– Нет уж, уточни.

– Миллион сейчас.

– Тогда так: купить дом в Канаде. С мраморной ванной и видом на лес.

– И уволиться.

– Ни за что. Да и потом, в Канаде живет целых сто пятьдесят восемь видов браконид, замучаешься в микроскоп смотреть.

Она одевается, ненавязчиво давая понять, что время вышло. Бросает мне футболку и едва слышно бормочет с того конца комнаты:

– Свози его в Равенну. На то поле, где они с отцом работали.

Когда я возвращаюсь домой, он уже не спит. За столом в кухне Амедео заполняет бортовой журнал: без приключений. Снова пытался убедить его надеть помпу с морфином, но он и слышать не хочет. Зато по собственной инициативе попросил подгузник и, выпив слабительного, облегчился. Потом они смотрели «Матч Пойнт», и ни тот, ни другой не заснули.

– Финал нам показался неубедительным.

– Его ни один финал не убеждает.

– А ты вообще смотрел «Матч Пойнт»?

Киваю.

– Прости, но ведь детективы в курсе, что на момент убийства она была беременна. Разве это не повод для ареста любовника-убийцы? – Прежде чем распрощаться, Амедео топает обратно в кухню и открывает створку буфета, где мы держим лекарства. Там появилось два новых пузырька. – Этот при сильных болях, тридцать капель плюс фентанил. Сегодня я дал ему пятнадцать. А этот – чтобы крепче спалось, сорок капель.

Дождавшись, пока Амедео уйдет, он зовет меня. Оказывается, подслушал наш разговор.

– Ясное дело, что для полиции любовник – первый подозреваемый, – голос переходит в хрип, и он тянется за водой. – Как можно его не арестовать?

Ложусь рядом:

– А знаешь, Нандо, нравится мне эта Биби.

Звоночек Бруни раздался в среду: у него есть для меня стол.

– Стол?

– Карты, Сандро!

Игра в субботу, жилой комплекс под развесистым олеандром в Падулли – квартале Римини к западу от Ина Каза. Вход сто евро, фишки, нормальные люди. Он тоже там будет.

– В самом деле?

– Работа такая.

– А как же игра?

– Организаторы не играют.

– Максимум сто евро?

Тогда-то Бруни и сказал: тебе понравится, вот увидишь.

Утром он встает сам. Требует свитер, пропахший лосьоном после бритья, желает надеть его без посторонней помощи. Треники разрешает поддернуть на лодыжках. Еще хочет ботинки, я их ему шнурую.

– Сегодня получше?

– Получше, да.

Завтракаем, спину держит ровно, а лицо серое, пепельное. Съедает канестрелло[38], чай пьет уже стоя, прислонившись к разделочному столу. Оглядывает посуду, сваленную возле мойки.

– Ну и бардак, – это он обо всем: о стаканах, о банках со специями, о плите. Да еще в коробок спичек тычет: – Дай-ка глянем!

– На что?

– Не дашь ли осечки!

Я убираю канестрелли и ковшик с чаем, мóю и вытираю свою чашку. Беру коробок спичек, достаю одну, чиркаю – головка вспыхивает.

– Осечки не дал, что уж…

Пламя гаснет на середине соломки, а он все смотрит, точно она еще горит. Потом берет новую. Подносит к глазам, разглядывает соломку, головку, будто изъян ищет, прячет в кулак и выходит из кухни. Топочет по коридору к лестнице. Спускается по одной ступеньке за раз; я придерживаю под мышками, пока не оказываемся у двери. Там оставляю, возвращаюсь с куртками, а он уже вышел, прямо так. Накидываю на него куртку, пока идем через лужайку за гаражом, потом сворачиваем за угол и доходим до огорода. У капусты он останавливается, падает в кресло, только воронье гнездо шевелюры торчит.

Спичка так и зажата между большим и указательным пальцами, он пытается чиркнуть ее о подлокотник кресла, но роняет и нагибается, чтобы поднять. Я успеваю первым, протягиваю и, едва он в нее вцепляется, вижу – плачет. Под глазами синюшные мешки, а осень пахнет сухим деревом, как в детстве, когда он перед заморозками складывал поленья в дровницу. Вытираю ему щеку, чувствую горячее дыхание.

– Давай съездим в Равенну, Нандо. В Сан-Дзаккария. Я тебя свожу.

– Огород, Сандрин, – он шмыгает носом. – Выжги его к черту.

Столов, где вместо фишек ходили купюры, я избегал: слишком жесткие ставки. Избегал мест, где играют за несколькими столами одновременно. Избегал техасского холдема: дети онлайна как правило равнодушны к чарам ближнего круга. Намеренно выбирал часы, когда Милан бурлит, когда в толпе, как за стеной, проще скрывать томление в ожидании очередной игры.

По возможности просил обеспечить зеленое сукно: коснуться ворсинок тыльной стороной ладони, потереться запястьем, пока остальные отвлеклись на сданные карты.

Он не отрываясь глядит в тот угол, где растет лоза.

– Давай съездим в Сан-Дзаккария, Нандо.

– В Сан-Дзаккария? – видно, что он потрясен.

– Ну да.

– Знаешь, туда новую дорогу проложили.

Вытираю ему и вторую щеку. Почувствовав, насколько она замерзла, прижимаю крепче ладонь и держу, согревая. Потом помогаю ему встать, веду к дому.

– Нет, Сандро, в Сан-Дзаккария точно не стоит.

– Как скажешь.

Он косится на гараж:

– А поехали, да.

– Ты прямо как Сивая бабка!

Сивой бабкой звали одну старуху, известную всему Римини. На любой вопрос она отвечала отказом, который в мгновение ока превращался в согласие. Хочешь арбуза? Нет. Ладно, давай кусочек. Пойдешь на пляж? Нет. Может, через часок. Поужинаем с родней? Нет. К какому часу подходить? И так далее. Сивая бабка была совсем седой, а ее внуков я в какой-то момент даже считать перестал.

– Восемь, – уточняет он, когда мы съезжаем на шоссе «Адриатика» в направлении Равенны. Разлегся себе на подушках, поглаживает пальцем то пепельницу, то бардачок: те отполированы и блестят, как, впрочем, и рычаг переключения передач, приборная панель и коврики. Мы отдраили «рено» на заправке «Q8» на виа Мареккьезе, положили клетчатый плед, а к магнитоле приделали новую красную ручку. – Но на самом деле Сивой бабкой была твоя мама.

– По субботам.

– Нет, постоянно. Не только по субботам.

– Я помню только субботы. Пойдешь танцевать, мам? Нет, и не думаю даже.

– А в итоге первая на танцполе. – Он умолкает, за ним и я, так что к Червии мы подъезжаем, наслаждаясь тишиной, которую нарушает разве что едва слышное посвистывание двигателя.

Потом он говорит, что однажды даже рад был оказаться Сивой бабкой. Считай, только этим и спасся.

– В каком смысле?

– Да была там одна дамочка…

– В каком смысле?

– Ну, я сперва согласился, а после на попятный…

Мы проезжаем Червию.

– Это уже при маме было?

Он, приподнявшись на локте, выглядывает в окно: хочет увидеть солеварни. Бесконечный язык дороги тянется между соляными прудами, медленно уползая прочь от берега. Это зрелище его убаюкивает, только колени ходят на поворотах из стороны в сторону, выписывая чечетки, вальсы и кантри-вестерны.

В следующий раз он поднимает голову метров за двести до таблички «Сан-Дзаккария, городской округ Равенна». Смотрит на перекресток, от которого дорога ныряет в деревушку на девятьсот душ, включая теперь и его собственную: цепляясь за ручку над дверью, делает боевую стойку, словно мангуст на охоте, выворачивает шею, пытаясь проникнуть взглядом во все дворы, в бар со стариками в окне, к памятнику павшим героям и даже за стеклянные двери супермаркета «Краи», бывшего в его детстве кафе-молочной с горками сахарного печенья в витрине.

Просит притормозить у штаб-квартиры отделения республиканской партии. Здесь все по-прежнему: разве что чуть облупился лист плюща на фасаде, их эмблема, зато окна и двери хоть и обшарпаны, но целы.

– Аурелио Пальярани, – произнося имя и фамилию отца, он улыбается. Без горечи, зацепился взглядом за эмблему – и вспомнил: вот отца избирают секретарем партячейки, и он буквально через две недели после вступления в должность обнаруживает недостачу членских взносов. Об этой пропаже Аурелио Пальярани оповещает сразу. Всего пара десятков лир, никто никого не обвиняет, – просто незначительная оплошность, доставшаяся по наследству ошибка в бухгалтерии.

– Папа тогда себе места не находил. Реестры те перерывал с утра до вечера, а по ночам брал лопату да в поле ярость свою вымещал. – Он задумчиво жует губами. – И через полгода в гроб сошел.

Сворачиваем на виа дель Сале к большому дому с зелеными окнами, где они жили. Паркуюсь у ворот, затянутых металлической сеткой: с тех пор как дом продали соседу, здесь так никто и не поселился. Трава по колено, во дворе два комбайна и трактор. Колодец весь увит лозой, за ним начинается поле.

– Вот где мы с папой работали, – машет он рукой. Поле вспахано, но давно иссохло. – А там мы с мамой запрягали белую кобылу в двуколку по воскресеньям.

– А сад?

Он тычет чуть восточнее, за сарай, где раньше держали технику и весы для скота. Вместо персиков там теперь яблони в человеческий рост. До самой дренажной канавы. А он вдруг поднимает палец и как будто за что-то цепляется: неведомый романьольский портной наконец сметал на одну нитку все лоскуты его воспоминаний.

Бруни ожидал меня во дворе, под развесистым олеандром. Мы поднялись, прежде чем войти, я достал из кармана сто евро. Не дрейфь, Сандро. А он уже представлял меня остальным:

– Синьоры, у этого парня дар.

Но выиграть мне не удалось: разве что отстоять свою сотню за вычетом семи евро. Потом я, попивая двойной амаро, смотрел, как играют другие. А ближе к вечеру, попрощавшись, покинул дом под олеандром.

И уже по дороге домой сказал себе: зашло.

У кладбища Сан-Дзаккария останавливаться он не хочет. Катим мимо, а когда выезжаем из деревни, он и вовсе засыпает. Спит, просыпается, засыпает снова и снова просыпается. Милано Мариттима, Червия, Чезенатико – он повторяет названия всякий раз, как открывает глаза и выясняет, где мы. И только перед тем, как плавно съехать с шоссе в сторону Римини, говорит, что хотел бы взглянуть на море.

– Может, лучше завтра?

– Расскажи мне пока об этой Биби.

Но мы молчим, только «пятерка» надрывно свистит. Въезжаем в город, он сворачивается калачиком и лежит так, прижавшись к двери, до самого порта.

Потом, чуть приподнявшись, снова оборачивается ко мне:

– Смешливая она?

– Кто?

– Да твоя Биби!

– Смешливая, смешливая.

– И как же она смеется?

– Так, что ямочки видны, вот здесь, – я касаюсь его левой щеки и въезжаю на парковку. Колесо обозрения уже убрали, у мола, несмотря на послеполуденный час, пришвартованы рыбацкие лодки.

– Как же так? – Он удивленно откидывается на подголовник.

– Наловили, должно быть, уже целую гору.

– Да я не про то! Как так вышло, что мы с мамой целый месяц в межсезонье по вечерам танцевать ходили? Как мы выдержали весь этот раздрай?

– Крем с арникой, чтобы ноги не болели, и нет проблем.

Он запрокидывает голову, потом осторожно возвращается на исходную.

– У нас танцы, Сандрин. У тебя карты.

– Я – другое дело.

Он скребет подбородок:

– В конце концов, вольному воля, а?

Одну из лодок отвязывают от кнехта, за кормой пенный след, и я, опустив окно, напеваю ей вдогонку: «Ветер морской, ко мне прилетай и больше в пути меня не покидай». Пока он ищет мою руку, на лоб ему прыгает солнечный зайчик.

Я ведь лучше других, мы ведь лучше всех? И трахаюсь я лучше? И то время, что мы вынужденно провели в Лиссабоне, оно ведь тоже было лучшим? В итоге это «лучше» оказалось нашим последним словом.

Когда Джулия обнаружила недостачу на нашем совместном счете, я не стал ей ничего обещать – ей больше не нужны были мои обещания. Вещи она забрала, пока я был на работе.

А носила ли она вообще каре? Поначалу волосы точно доходили до плеч. А может, и нет. Темные, совсем черные, как вороново крыло. Изящные руки: мать думала сделать из нее пианистку. Ростом мне по грудь или до подбородка. Нос, рот, как положено, и еще родинка на скуле. Джулия, призрак.

Призраки. Она и те, кто были до нее, друзья и коллеги, прохожие на улице и старые знакомые, включая их обоих и сам Римини. Единая расплывчатая масса. А чуть в стороне, в прозрачной пустоте, стол и мы, прочие. Игроки.

Мы так и сидим в машине у мола: рыбацкие лодки наконец ушли, остались только фургончик со жратвой да чайки у памятника-якоря.

Оказывается, ему хочется съездить на отдых. И куда же? Поскольку он никак не может определиться, решаю сам: мы с тобой на Сардинии. Так ведь мы уже были на Сардинии. А в Саленто? Да, Саленто годится. А сколько нам лет? Двадцать один, Нандо. Почему именно двадцать один? Просто – двадцать один. На нас панамы – тут я касаюсь его головы, – и рубашки с короткими рукавами – касаюсь плеч. А в нагрудном кармане – сигареты? Да, непременно сигареты в нагрудном кармане, мы ведь салентинская золотая молодежь. Небрежным жестом протерев запотевшее стекло, он выглядывает в окно и оборачивается ко мне:

– А по девчонкам кто из нас круче, Сандрин?

– Ты, понятно, но я дышу тебе в спину и в итоге все-таки догоню.

Его смех тонет в кашле.

– В Римини, Нандо, – говорю я. – Мы с тобой отдыхаем в Римини. Где полным-полно немок и курортных танцулек.

– Полным-полно танцулек…

Первую пропажу они обнаружили в 2007-м: в сейфе не хватало двухсот евро. Обсудили это за ужином, в моем присутствии. Слушай, Катерина, похоже, промашку мы где-то дали. Да, Нандо, видать, дураки мы с тобой старые, совсем считать разучились. В общем, деньги я решил не возвращать.

А через пару недель позаимствовал три сотни, которые вернул наутро, проведя ночь за столом. Еще через два месяца – восемьсот, наутро вернул. Через неделю – триста, наутро вернул. Еще двести, и сотню, и шесть. Все возвращал наутро или чуть позже, максимум дней за шесть. Потом, сев за стол в Пезаро, продул четыре тысячи, из которых девять сотен – их. Такую сумму мне было не вернуть.

Я ждал разговора, но так и не дождался. Зарплата моя в то время составляла тысячу четыреста евро, и, затянув пояс, мне удалось за два месяца скопить тысячу. Играя за столом со средними ставками, я дотянул до пяти тысяч двухсот. Девять проигранных в Пезаро сотен возвращать было уже поздно. Но я их вернул.

Тем же вечером они стояли на пороге моей комнаты:

– Сандро…

Он опускает окно и вытягивает руку, словно приветствуя возвращающийся в порт тримаран. Сжимает и разжимает кулак, ловя легкий бриз.

– Ты так простынешь.

– Попрощайся за меня с Монтескудо. – Не до конца расслышав, что он сказал, я не отвечаю, и он, обернувшись, повторяет: – Попрощайся за меня.

– Да съездим еще…

– Тот камень, что мы у церкви подобрали. Не забудь, он возле сарая с инструментами, прикрыт тачкой и плющом. Черепаха.

– Больно длинный для черепахи.

Он что-то бормочет, но я не слышу ни слова. Дожидается, пока я нагнусь, и повторяет:

– Возле сарая, понял?

Я киваю.

– Для тебя выбирал, – он откидывается на сиденье и машет рукой, мол, домой пора. Я жму на газ, чувствуя, что эта ночь станет последней.

Отношу его в кровать, переодеваю, застегиваю пуговицы на пижаме, накрываю до пояса одеялом. Потом беру за ногу, медленно тяну на себя, свешиваю с края. И долго еще стою на коленях.

По-крупному я блефовал всего раз: на виа Марончелли, на третьем этаже дома с ангелочками-путти у ворот. Январский Милан то прятался за яркой подарочной упаковкой, то исчезал в густом тумане.

Нас за столом пятеро, оплата наличными или под гарантию до двух дней: четыре тысячи за вход. Помимо меня, еще один по приглашению, плюс нерегулярный игрок с рекомендациями от надежных людей, цыпленок на ощип и хамелеон, для него это первая игра в Милане.

Цыпленок – аудитор, который, едва отучившись на аудитора, унаследовал небольшую фармацевтическую компанию под Пьяченцей: этот никогда не возмущался, всегда исправно платил, всегда оставался в проигрыше, всегда был обласкан. Хамелеон – бахвал лет сорока пяти, отпрыск нотариуса, от которого и перенял страсть к игре: отец за него ручается, пусть и не напрямую, но этого вполне достаточно, поскольку сам нотариус тоже в деле. Если же кровной гарантии нет, представить новичка должен кто-то из ближнего круга, как это произошло со мной: за меня поручился мой гендиректор, финансовый консультант и основатель рекламного агентства, где я работаю. Он фанатично предан мне с тех пор, как я в первый же год работы помог выиграть тендер на рекламу гербицидов. Уважение, доверие, ужины в Милане и у него дома в Монце, с женой и Джулией, и все в таком духе.

Второй приглашенный – бывший футбольный тренер. Нерегулярный игрок – лондонский эмигрант, сколотивший состояние в инвестиционном фонде: дружелюбный, улыбчивый, рубашка на размер больше, стрижка под ежик.

Карты сданы, но у меня полный голяк. С обмена – ничего нового. Сразу ясно, что цыпленок что-то затевает, упорно повышая ставки. Странно другое: отваливаются лондонец с хамелеоном, сперва один, сразу за ним второй. Есть у меня подозрение, что эти трое сговорились дать аудитору выиграть в обмен на процент. Бывший тренер тоже это понял и практически сразу слился.

Я на распутье: уйти за свои или попытаться исполнить «удар кролика», грандиозный блеф. Кролик добивается цели, если выглядит естественно. Главное – не дать им понять, к чему ты клонишь: повышать по мелочи, тянуть время, не спеша, но и не слишком расслабляясь. Не терять тонуса, поглядывать в свои карты, то откладывая, то разворачивая веером, уверенно, без театральных жестов, двигать фишки в банк.

А банк тем временем увеличивается до десяти тысяч трехсот: мы с цыпленком все повышаем. И с каждым новым кругом, с каждой ставкой я воображаю, что кладу очередной кирпич в стену строящегося храма инков. Этот образ позволяет мне отрешиться от происходящего, что называется, выпасть из контекста: я сразу выгляжу спокойнее, черты лица не искажены, щеки не горят.

Так продолжается, пока воображаемый храм не достигает трех четвертей своей высоты: отвечая на ставки цыпленка, я подстегиваю свое желание увидеть его завершенным. Никаких сомнений, он будет достроен! Мы доходим до восемнадцати тысяч с мелочью.

Я уравниваю, цыпленок не возражает, храм инков завершен, и мы наконец вскрываемся. Но прежде чем показать свои карты, я на секунду задумываюсь, как стану заполнять яму, которую сам себе вырыл: долг, конечно, переведут на моего гендиректора, он вычтет часть из моей зарплаты, но этого не хватит, и тогда придется звонить в Римини.

Вскрываемся: у цыпленка тоже голяк. Но у меня червы, а червы старше. Я уношу домой почти девятнадцать тысяч.

На следующий день Джулия говорит: играешь, значит.

Нога свешивается с кровати, щиколотка в синюшной паутине вен. Это из-за меня он, опустошенный, задыхающийся, до сих пор цепляется за жизнь. А я все не могу собраться с силами, чтобы его оплакать, и от этого хочется плакать только сильнее.

Разделить расчетный счет мы с ним так и не решились. Обнаружив недостачу в сейфе, он сходил в банк и распечатал список транзакций. В среднем по двадцать шесть снятий в месяц за последние полтора года, крупные пополнения наличными каждые сорок дней. С точки зрения управляющего: движение средств, характерное для небольшого предприятия.

По ночам он задыхается: долгие паузы между вдохами, бульканье и шипение на выдохе.

Слышны и стоны: монотонные звуки, что умирают в горле, не успев сорваться с губ, будто воет в лесу зверь.

Он ворочается в постели, то приподнимаясь на локте, то укладываясь и немедленно приподнимаясь снова. Окликаю, в ответ стон, пока не окликну еще раз.

Перед рассветом он колотит рукой по тумбочке. Настольная лампа падает на ковер, рука так и остается висеть плетью. Веки опущены, в тихом сипении сквозит хрип. На запястье темное пятно: кровь.

Заклеиваю ссадину пластырем, он не шевелится, только бормочет что-то. Из уголка рта по шее тянется нитка слюны, я вытираю ее, потом поправляю подушку, укладываю руки вдоль туловища. Одну он сразу отдергивает.

– Так ты, оказывается, с нами, Нандо!

Отдергивает и вторую.

Середина утра, он открывает глаза, бессмысленно шарит взглядом по комнате, пока не натыкается на меня. Обнаруживает пластырь на запястье, оборачивается к тумбочке. Потом снова принимается изучать пластырь и успокаивается, только когда я натягиваю ему простыню до груди.

– Чего ради, спрашивается, я до сих пор тут?

– Ну же, не надо так…

– И как только мама умудрилась…

– Что умудрилась?

– Да раньше меня уйти!

На пластыре выступает кровь, я тянусь его сменить.

– А помнишь, что она сказала нам в Монтескудо в тот вечер, когда налетели светлячки?

Он кивает, что помнит. Я убираю с его лба торчащий чубчик.

– Карты, это из них она все узнала. А ты-то помнишь?

– Только Катеринин загар и светлячков.

Она нашла меня в подвале – где же я еще мог пропадать. Я уже не был ребенком, но и до Джулии оставалось еще ого-го сколько. Тогда-то они и обнаружили очередной налет на сейф.

– Котя, ты здесь? – открыв дверь-гармошку, она сразу услышала, как я шуршу в углу за вешалками. Но свет включать не стала, просто нащупала галошницу и села. Так мы просидели довольно долго, не просто в молчании, а в абсолютной тишине, едва дыша, хотя в какой-то момент она, кажется, и дышать перестала. Наконец я заорал, чтобы она ушла, а когда остался один, вцепился в висящие куртки и понял, что мне нужно было сказать ей одно-единственное слово: мама.

Мучительная боль в боку, он пытается встать, но не может. Снова ложится, отвернув голову к краю кровати. Горло сжимает рвотный позыв. Я подставляю ведро – ничего, и он снова откидывается на подушку, а я вытираю ему усы.

Звоню Амедео, тот советует немедленно вызывать паллиативщиков. Сам он заскочит утром, но, если начнутся мышечные сокращения, я должен сразу ему сообщить.

– Какие сокращения?

– Спазмы, судороги. Когда тело дергается помимо его воли. Я буду завтра в восемь. – Амедео едва слышно.

– Приходи сейчас, – я тоже понижаю голос.

– Что-что?

– Сейчас!

– Сейчас я не могу.

Я прижимаю телефон к уху:

– Я не справляюсь, Амедео.

– А у меня смена в больнице.

– Я не справляюсь.

– Сегодня к девяти. Заскочу на пару часов, – добавляет он совсем тихо.

– Не справляюсь.

За столом: казаться одним, быть другим. Это, значит, и есть дар?

Вызываю паллиативную службу. Они и на сей раз являются вдвоем. Пока мужчина занимается им, сижу в изножье кровати. Женщина сообщает, что добавят к фентанилу еще и морфин. После укола черты его лица сразу заостряются, и прежде, чем отрубиться, он успевает только сказать: «Дон Паоло».

Когда поднимается дон Паоло, паллиативщики еще здесь. Встав у двери, священник глядит на спящего и ждет, пока врачи уйдут.

Потом осторожно, на цыпочках входит в комнату, садится рядом, почти прижавшись щекой к его щеке. Гладит, не касаясь. И вскидывает руку, благословляя.

Игрока из меня сделал стол на виа Картолерия в Болонье. Нас было четверо, я сел с девятью сотнями евро налом. Дал себе слово, один раз – и все: играл нагло, решив хотя бы шикануть напоследок. А в итоге выиграл четыре тысячи восемьдесят.

Амедео появляется еще до девяти. Некоторое время они о чем-то шепчутся в комнате.

Спустившись ко мне в кухню, он ставит на стол рюкзак и, расстегнув молнию, достает диск с «Бойцовским клубом».

– Твой папаня выбрал фильм про крутых парней.

– Да ну.

– А мог бы выбрать «Особое мнение» или «Матрицу».

– Вот уж не ожидал от тебя такого.

– А чего ожидал?

– Ну, не знаю… «Ноттинг Хилл»?

Он глядит на меня поверх очков:

– Иди уже, гуляй.

Первый раз меня отделали в квартире у метро «Миссори» с видом на заправку. Мы, игроки, собрались лишь в последнюю минуту.

В дальней комнате включен телевизор. Перед началом подхожу к окну, гляжу вниз: фонарные столбы вокруг вывески «Аджип», на крыше примостился белый голубь. Чувствую, что он принесет мне удачу.

Доводим банк до четырех тысяч с мелочью. У меня на руках пара дам. Играю осторожно, но в определенный момент начинаю повышать – просто потому, что мне так хочется. Одиннадцать тысяч триста. Решаю снова повысить: держа стопку фишек двумя пальцами, большим и указательным, двигаю ее в банк. Чуть отставленный мизинец судорожно жмется к безымянному пальцу, пытаясь не задеть уже лежащие в банке фишки. Затем рука уходит в сторону, и мое движение, слишком осторожное, слишком медлительное и робкое, не достигает цели, оставляя фишки вне банка. Да, слишком осторожное: теперь все знают, что карта у меня слабая.

Удерживаю позиции и, дождавшись своей очереди, торопливо повышаю, чтобы сгладить впечатление. Если спасую, потеряю слишком много: это они знают не хуже меня, поэтому повышают столь же торопливо. Затем еще раз. Банк переваливает за пятнадцать тысяч. Пасовать сейчас бессмысленно: и все-таки я пасую. Выхожу из-за стола, снова иду к окну: голубь по-прежнему там. За столом повышают еще три раза и вскрываются: у одного грандиозный блеф, у другого – пара семерок. Оставшись, я прикарманил бы больше шестнадцати тысяч.

Дождавшись, пока Амедео запустит «Бойцовский клуб», я спускаюсь во двор и вхожу в гараж. Ключи от «рено» мы еще с 1994 года храним в пустой банке из-под скипидара. Достаю их, завожу мотор, выгоняю машину на улицу. Он там, наверху, конечно, уже навострил уши, может, обрадуется, что его Мильве неожиданно выпал шанс поразмяться: это имя, Мильва, он дал когда-то «пятерке» за цвет кузова, так похожий на цвет волос певицы.

Еду в сторону больницы, виа Бастиони, древней городской стены и гостеприимных огней Римини: подкатывая к дому Биби, жму на клаксон.

Она чуть скована, поскольку не ждала меня, и эта скованность не проходит даже после того, как мы устраиваемся на диване и я заверяю ее, что все в порядке.

Выпиваем по пиву, смотрим серию «Короны». Стена вокруг телевизора увешана рисунками и фотографиями: вот она среди галапагосских игуан, вот стоит на руках, головой вниз, на занятиях по акробатике, вот бордер-колли, который был у нее в детстве, литографии с изображением экзотических насекомых.

Потом я жестко трахаю ее, вцепившись обеими руками в горло.

– Эй! – ворчит она, когда мы кончаем.

– Мне домой пора.

Но домой я не собираюсь. Выкатываю на набережную в районе порта и гоню до Мирамаре, а потом обратно, побившись сам с собой об заклад, что на круге у «Гранд-отеля» «рено» свистеть не будет. Ниже семидесяти не опускаюсь: колеса визжат, но рулить легко, я даже повороты не срезаю.

Притормаживаю у кондитерской на пьяцца Триполи, где еще не опущены жалюзи: с потолка свисают лакричные тросточки в разноцветной обертке вперемешку с зефирными косичками и засахаренной клубникой на палочке. Продавец-пакистанец домывает пол, косясь на прикрученный к стене телевизор. Раньше в приморских магазинчиках подрабатывали дети местных – летом и даже когда лето кончалось: обычно вечером, когда старики уставали и просили их подменить, закрыть вечером кассу и жалюзи. Потом родители повыходили на пенсию, а дети нашли работу за пределами Римини, оставив пляжные лавочки понаехавшим и преждевременной спячке…

Объехав пьяцца Триполи, паркуюсь возле церкви, глушу двигатель и радио. Здесь все закрыто: с приходом октября танцзал превратился обратно в кинотеатр, так что вывеска «Атлантида» снова горит.

Откидываюсь на подголовник, вздыхая: «Эх, ковбои». И эхо в салоне звенит металлом: «Ковбои…»

По-крупному я начал играть только через пару лет после боевого крещения в доме с олеандром. На дворе 2005-й, рождественские каникулы, стол в Чезене, на вход нужно наскрести не меньше двух тысяч. Бруни звонит в середине дня, есть несколько часов на раздумье. Я принимаю предложение. И, выиграв на тройке пять тысяч двести, позволяю себе то, чего никогда больше не повторю: проявляю радость, приподняв сжатый кулак.

Победный дебют за серьезным столом – своего рода рубеж: в тридцати семи процентах случаев удачно начавшие остаются в игре. Большинство завсегдатаев «гиперфронтальны», по названию области мозга, которая активируется при стимуляции адреналином. Симптомы активации проявляются уже через полминуты после стимула: ощущение сдавливания в грудной клетке, тремор рук, отсутствие слюноотделения, учащенное сердцебиение, повышение электроактивности кожи. Все равно что влюбленность.

Снова обогнув пьяцца Триполи, возвращаюсь в пакистанскую кондитерскую. Покупаю мармеладных крокодильчиков и шоколадное драже, которое грызу, как арахис. Приканчиваю его, даже не успев сесть в машину.

Потом отгоняю «рено» домой, и двигатель, кстати, даже не думает свистеть. В кухне горит свет. Поднявшись, застаю Амедео за столом: снова пишет что-то в бортовом журнале. Предупреждает, что во сне дыхание может быть прерывистым, и это нормально, хотя иногда пугает.

– «Бойцовский клуб» его усыпил. Может, стоило показать «Ноттинг Хилл». – Он встает со стула и, оторвав бумажное полотенце, стирает с моих губ сахарную пудру. – Смотрю, у тебя тоже вечер задался.

– Он меня не искал?

Амедео качает головой и принимается копаться в своем патронташе, полном блистеров и пузырьков. Он донельзя скрупулезен, даже этикетки выравнивает так, чтобы можно было сразу прочитать.

– Амедео…

– А?

– Спасибо тебе.

Он надевает куртку.

– Всю ночь, как глаза закрывает, танцует. Признался мне сегодня.

Попрощавшись, Амедео выходит из дома, садится в свою «тойоту-ярис» и выжимает газ: тихо-тихо, чтобы его не разбудить.

Во сне его дыхание прерывисто: застревает где-то в диафрагме, высвобождаясь только со вторым вздутием грудной клетки.

– Это я, – шепчу я едва слышно. – Я здесь.

Он не шевелится.

– Я здесь, с тобой, – я стискиваю его руку, и он снова проваливается в сон. Сажусь в плетеное кресло, дремлю, просыпаюсь снова. К полуночи он уже дышит ровнее, сведенные мышцы расслабляются.

Иду к себе, раздеваюсь, надеваю толстовку и, нырнув в постель, прислушиваюсь. Его храп каждые три-четыре вдоха замирает, обрывается. Я почти засыпаю, но тут он хрипит, закашливается: приходится вскакивать снова.

Возвращаюсь к нему, приглядываюсь. Грудь вздымается и опускается, луч света из коридора очерчивает контуры тела. Правая нога, по-прежнему торчит из-под одеяла, проветривается.

Когда я ложусь рядом, он с головой сползает под одеяло. Мы спим.

Просыпаюсь перед самым рассветом: он лежит в той же позе. А я прижимаюсь к мягкому изголовью и думаю о матери: она ведь тоже так прижималась и, наверное, не раз.

Середина лета, мне одиннадцать. Мы с ним на пляже, время к восьми вечера, она на уроке рисования. Он предлагает купить в ларьке на набережной пиццу, а после, вернувшись под зонтик, ее схомячить. Топая напрямик через пустынный пляж, мы вдруг замечаем на лежаке чьи-то футболки, а поверх футболок – очки, обычные и от солнца. Поравнявшись с лежаком, он останавливается, разглядывает футболки и очки. Говорит, те, что от солнца, – складные «персоли». Оборачиваемся: никого, кроме спасателей, которые уже складывают зонтики, начав, как обычно, от берега. Тогда он подходит к лежаку, хватает очки и машет мне: пошли, мол. Я иду, опустив голову, собственные ноги кажутся мне несоразмерно длинными, а на его ступнях выступают вены, – я стараюсь не отставать, но вижу только оттопыренный карман его шортов.

Подойдя к ларьку, мы делаем заказ, просим упаковать нам пиццу и возвращаемся к морю. Идем по дорожке на пляж № 41, подходим к нашему зонтику. Прежде чем сесть, он достает из кармана «персоли» и заворачивает их в полотенце, которое, в свою очередь, скатав в большой ком, прячет в пляжной сумке. Когда мы наконец принимаемся за пиццу, я нахожу взглядом лежак с футболками: он метрах в двадцати, и я, не отрываясь от еды, все кошусь на него, пока из моря не выходят женщина с девочкой. Они разбирают полотенца, девочка опускается на колени, нашаривает свои очки, надевает их. Женщина сперва вытирает голову, потом нагибается, приподнимает футболки, нагибается ниже, шарит под ними, рядом. Девочка тоже принимается искать.

– Ешь пиццу, Сандро.

Я ем пиццу и слежу за женщиной с девочкой, которые, подойдя к спасателям, что-то им втолковывают. Футболки и полотенца перекинуты у них через руку. Потом направляются к нам.

– Идут, – хриплю я.

– Ешь пиццу.

Я делаю глоток кока-колы, он – пива, и говорит, что все не может забыть вчерашний гол Скиллачи Уругваю, шикарный гол, а женщина, обогнав девочку, уже совсем близко.

– Добрый вечер, – кивает она.

– Добрый вечер.

– Вы случайно не видели, возле того зонтика, – она тычет пальцем в сторону, – никто не крутился?

Я мотаю головой.

– Простите, мы за пиццей ходили, вот только вернулись, – лопочет он с набитым ртом.

– Там солнечные очки лежали, а теперь их нет.

– Очень жаль. – Из рук у него свисает кусок пиццы.

– Все равно спасибо. – Женщина прощается, мы киваем в ответ, а вот девочка так и стоит столбом, только в последний момент проявляя признаки жизни.

Мы молча откусываем еще по куску, после чего он, отложив пиццу обратно на картонку, решает промочить горло солидным глотком пива. То и дело повторяет:

– Нет, какой голешник Скилаччи положил, а?

Я хочу домой, но нужно перетерпеть еще минут пять, чтобы не вызвать подозрений. Наконец мы встаем, выбрасываем картонку от пиццы и банки в урну и идем к машине. Несколько минут спустя он вальяжно заруливает в Ина Каза, паркуется во дворе, глушит мотор и, постукивая пальцами по рулю, заявляет:

– Ах, Сандрин, как же нам повезло найти в песке настоящие складные «персоли»!

И только потом достает их примерить.

На рассвете он снова хрипит, не может дышать. Трясу его за плечи – хрипит, приподнимаю, усаживаю.

Кричу ему:

– Эй! – И снова укладываю, думая, не вызвать ли скорую. Он смотрит прямо на меня, но не видит.

– Нандо! – Я приобнимаю его за шею. – Нандо! – Отвожу со лба непокорный чубчик. Он дышит, но едва-едва.

Когда она танцевала с другими, плечи у него покрывались сыпью.

– Шутишь? – не поверил я, услышав от нее это признание. А она рассмеялась и велела побожиться, что я ему не скажу. Я, конечно, поклялся, но воскресным утром то и дело невольно искал у него на шее красные точки. – Что бы тебе тогда не танцевать с ним одним?

– Да понимаешь, не даются ему карибские танцы.

Дыхание по-прежнему слабое, словно легкие выдавливают из себя последние остатки воздуха. Это я, Сандро, я здесь. Пытается приоткрыть глаза. Я здесь, а за окном будто бы слышится пересвист славок.

Его рука лежит в моей, другая с каждым новым хрипом сильнее вцепляется в простыню. Я глажу ее, она теплая, безымянный палец утыкается мне в костяшку пальца. Он хватается за рукав моей толстовки, поднимает голову.

– Сандро…

– Папа?

Обокрасть Бога: вот его ответ на безжалостные удары судьбы. Мы слышали, как он сплевывал эти слова сквозь зубы, возвращаясь с похорон своей матери.

– Но что можно украсть у Бога? – поинтересовался тогда дон Паоло, сидевший с ним рядом в машине.

– Нравятся ему наши страдания – так помрем раньше, чем он ожидает!

– Тогда ты сам у себя украдешь.

– Поясни.

– Уж коли Господь избрал для тебя юдоль страдания, на то есть причина.

– Что за чушь!

– А как же страсти Христовы?

– Ага, страсти-мордасти! Мама моя страдала. А до нее отец. Ну и Христос страдал.

– И как бы ты поступил со своей мамой? Что бы сделал? Скажи, а мы послушаем.

– Сам знаешь.

– Нет уж, скажи. Что бы ты сделал?

– Будь я врачом или хотя бы медбратом… – Проезжая солеварни, он откинулся на подголовник, вцепившись обеими руками в руль.

– Да, что бы ты сделал, трепло? – не унимался дон Паоло.

А он просто молча свернул в сторону Червии.

Потом рассвет догорает, и мы снова ложимся. Держу его за запястье. Он скребет мою ладонь мизинцем, затихает, начинает снова. Разглядывает потолок, лепнину, которую выбирала она: цветочный мотив, в каждом углу – по рогу изобилия.

Тогда я только начинал играть. И как-то вечером Катерина проследила за мной до дома с олеандром в Падулли, где меня уже ждали Бруни и остальные.

Я вышел из своей машины, она – из своей, бросилась ко мне и умоляла не ходить. Но я все равно пошел, а она ждала, до самой темноты. Ты проиграл? Выиграл. Сколько ты выиграл? Шесть сотен. А сколько проиграешь завтра? Может, снова выиграю. Не выиграешь, всем известно, что выиграть нельзя.

Потом пришел мой черед следовать за ней. Но вместо того, чтобы свернуть к дому, она поехала дальше, в центр, припарковалась у старой римской стены. Мы выбрались из машин и молча пошли по улице. В какой-то момент она вдруг сказала: «Есть один специалист, он тебе поможет». Я развернулся, юркнул в бар «Джандоне», она за мной. Мы взяли по бутерброду с ветчиной и майонезом, бутылку кока-колы разделили на двоих. В итоге снова всплыла та история с телефонным звонком в ночь на Успение. Я сделал вид, что не помню.

– Ну же, Сандро! Телефонный звонок. Вежливый мужской голос, который угрожал всех нас убить за твои долги. Папа тогда еще расплакался…

– Не выдумывай, – буркнул я, глядя ей прямо в глаза.

Ох и лицо у нее было! Одно слово – мама…

Грудная клетка раздувается, но выдоха нет. Надо позвонить Амедео, в хоспис или этой его врачихе. Достав телефон, снова сую в карман. Иду на кухню за фентанилом, роюсь в коробке с лекарствами. Ага, капли, чтобы крепче спалось. Беру ложку.

Я выигрываю, потому что способен перейти черту. Остаться в игре, когда остальные сбрасывают карты.

Таблетку фентанила под язык. Потом скручиваю с пузырька крышку, подставляю ложку, отсчитываю тридцать капель. Губы у него мертвенно-белые. Дергает головой, будто из петли не может выпутаться.

Меньше фишек, меньше столов, пока не брошу совсем: вот моя цель. Именно это я обещал Джулии. И слово держу. Три стола в месяц, два стола в месяц, ни одного. Джулия уже ни о чем не спрашивает, она тоже видит симптомы: нервозность, сумбур в постели, разыгравшийся аппетит – за два с половиной месяца я набрал шесть кило. Когда приезжаю в Римини, они тоже сразу понимают, что я в завязке. Она говорит: давно пора. Он не говорит ничего. Только потом, наедине: «Прошу тебя!»

Проглотив эти тридцать капель, он закашливается. Мне кажется, я слышу спасибо.

И все-таки я снова начинаю играть.

Бросаю и начинаю опять. Начинаю, надеясь, что эта зависимость ушла. Что колода от меня устала.

Царапина от лампы у него на запястье: бурая черточка. Я глажу ее, а он снова скребет мою ладонь – на этот раз большим пальцем, едва заметно, словно муравей пробежал.

Распухшие карманы после удачного захода. Выйти из квартиры, из дома, влиться в поток на улице, вглядываться, прикрывая рукой вздувшийся бубон на пальто, в лица прохожих. Повторять про себя: мне – все, вам – ничего. Вам – только дыры в карманах.

Он спит. Жду час, два, наконец веки приподнимаются, но глаза по-прежнему застывшие: сипит, руки трясутся, спина колесом, темечко колотится об изголовье. Потом замирает, из груди едва слышно выходит воздух.

После, на ее похоронах, я снова клянусь: брошу, раз и навсегда.

Бывает, завязывают, подвешивая над головой нечто вроде дамоклова меча. Потихоньку чем-нибудь замещают, компенсируют. Потом возвращаются за стол, всего на один раз: понять, что колода устала, игра окончена. Этакое контрольное тестирование.

Я же оборвал все нити в одночасье, без каких бы то ни было компенсаций, без контрольных тестирований. Просто со дня маминых похорон непрерывно представлял: она в гробу, тело охвачено тленом, тает свечой лицо, а вместе с ним тает и мой порок. Размытый образ, родные черты, поглощенные землей. Она исчезает, и я исчезаю.

Близится полдень. Голова запрокинута, торчит кадык. Последний вздох он испустил двадцать минут назад.

Ноябрь

За окном по-прежнему ночь. Он мертв уже шестьдесят пять часов, вчера были похороны.

Включаю свет, распахиваю все четыре створки его шкафа. Достаю из-за каждой ворохи пиджаков и брюк, снимаю их с вешалок, бросаю на пол, потом собираю и в три захода перетаскиваю к себе в комнату. Ту же операцию проделываю и с полками для джемперов, по три на каждую створку: сбрасываю их на пол, оттаскиваю в комнату, потом перехожу к держателям для галстуков и ремней – снимаю все, швыряю на пол и волоку к себе. Напоследок остаются домашние рубашки да пара ветровок. Перчаток он никогда не носил.

Хватаю вещи в охапку, выношу в коридор, потом возвращаюсь, опускаюсь на колени перед старинным комодом, забитым шерстяными майками, теплыми футболками, ситцевыми носовыми платками и трусами, нагребаю очередной ворох, поднимаюсь, оглядываюсь. Простыня, которой он накрывался, вся сбитая, лежит ровно посередине двуспальной кровати, на наматраснике зеленоватый ореол: плащаница с размытым контуром спины и таза, обретающим четкость к ногам.

Вытаскиваю из общей кучи пиджаки, осматриваю карманы, внутренние, внешние, если что-то нахожу, не глядя складываю в пакет. Откуда-то выпадает листочек в рамочке из блесток и с номером участника: танцевальный конкурс в «Трех звездах» 30 апреля 2009 года, вошедший в историю как облом.

Облом, как он сам это называл: в тот раз в «Трех звездах» танцевали шэг, одиннадцать членов жюри, человек семьдесят за столиками. В финале он должен проскользнуть у нее за спиной. Вот этот момент: он отходит назад, касается ее талии, делает два скользящих шага вбок и, уже собравшись подпрыгнуть, цепляется левой ногой за линолеум и падает, подсекая заодно и ее.

Закончив инспектировать одежду, я проглядываю пакет, куда свалил содержимое карманов: бумажные носовые платочки, старая квитанция, выцветший билет в кино, членский билет Клуба железнодорожников за 2018 год, зажигалка, пачка жвачки, шарик нафталина.

Сложив пиджаки в картонную коробку, стоящую посреди коридора, точно так же перетряхиваю брюки. Обнаруживаю полупустую пачку сигарет и зубочистку.

Свитер, от которого разит лосьоном после бритья, брошен на стул, один рукав свисает до полу. Беру в руки: ворот порван, повсюду катышки. Неспешно, методично сворачиваю, кладу на колени.

Его вещи. И ее вещи, до сих пор остающиеся в шкафах, на чердаке, в подвале. Давай уберем их, Нандо, тебе же больно. Ранит то, от чего бежишь.

Когда я поднимаю жалюзи в кабинете, уже светает. На столе вижу деревянную шкатулку с франками и фунтами стерлингов, монетами, которые друзья привозили ему из путешествий: иены, пять долларов, десять мексиканских песо, сто и двести лир, ее кулон с третьим глазом, фотография Ширеа со «снежного матча» Брешиа – Ювентус. На обороте он записал дату смерти отца, 6 марта 1969-го.

Папка с надписью «Котя» переместилась на стол. В ней журнальные вырезки с моей рекламой. А рядом другая папка, «Текучка», внутри прозрачные файлы с казенными платежами на каждый месяц плюс отдельный файл с гарантийными талонами и инструкциями по эксплуатации.

Сейф вмонтирован в полку под окном, за последними двумя томами энциклопедии Фаббри. Ключ всегда лежал в майонезной банке на верхней полке холодильника. Холодный, как лед, грею его в кулаке, как делал тайком в детстве.

Щелкает замок. Внутри три золотые монеты, чековая книжка, тысяча шестьсот пятьдесят евро купюрами по полсотни.

За четыре года и пять месяцев они одиннадцать раз переводят мне разные суммы. В общей сложности на сорок одну тысячу евро. Назначение перевода: «пополнение счета».

Получить деньги и немедленно запустить привычный сценарий, в приступе напускного возмущения набрав Римини: «Ну зачем», «Да на что они мне», «Я вам непременно верну». И ответные реплики, их реплики: «У нас кроме тебя никого нет, так что бери, и покончим с этим». Прекрасно зная, конечно, что тем самым они потворствуют пороку.

Мой рисунок, еще времен начальной школы, она обожала его за то, что справа написано «мама», и засунула между двумя атласами.

Но как же трудно ей было смириться с тем, что я зову ее исключительно Катериной, его – Нандо. А вот он имя, которым был крещен, из уст сына воспринимал совершенно спокойно.

В адидасовской ветровке меня поджидает сюрприз: сигара. «Тосканелло», не какая-нибудь. При мне он никогда сигар не курил. А в кармане парки обнаруживаю застиранные десять евро.

Совсем в него превращаюсь: это же он копался в моих вещах, силясь понять, что у меня на уме.

Сложив шарфы, закрываю коробки. Половину уношу в гараж, ставлю возле верстака. Двигаю так, сяк, возвращаю на прежнее место. Сажусь сверху. Каменею. Жжение в глазах понемногу распространяется на пищевод, на легкие. Наконец поднимаюсь, выхожу на улицу, а там уже третье утро без него. На сосне, поклевывая отставшую кору, сидит сорока, кресло в матросскую полоску валяется далеко от стены, опрокинутое резким ноябрьским ветром.

Позорный облом в «Трех звездах». Впрочем, сами они это позором не считали. Скорее, нелепостью. Нелепость, ерунда, глупость, дурацкая случайность, анекдот, который даже не стоит рассказывать.

Но с того дня их тела потихоньку начали костенеть.

Возвращаюсь к нему в спальню. Простыня и наматрасник: запах уже совсем выветрился. Протягиваю руку, касаюсь их, стискиваю. Ложусь, прижимаюсь щекой, и комнату наполняют рыдания.

Приехавшие к полудню Леле и Вальтер обнаруживают в коридоре гору коробок. И еще столько же в гараже.

– Нас подождать не мог?

– Не спалось что-то.

– Куда их?

– Дон Паоло пришлет людей.

– Что за бред, пускай хоть несколько дней пройдет, – переговариваются они у меня за спиной, но я не слушаю, снова начинаю таскать. Вальтер упорствует, говорит, стоит ли подчищать все так, чтобы и следов не осталось. След: это короткое слово вводит меня в ступор, как будто, когда я все разберу, отец окончательно канет в небытие.

Вальтер пробирается между коробок в гостиную. Леле топает за ним, разваливается на диване, ноги вытянуты до середины ковра. Начинает снимать пальто, да так и застывает, едва взявшись за пуговицы:

– Значит, здесь он и разучивал свои танцы?

Да, именно здесь он и разучивал свои танцы: после того облома прошло несколько недель, ему не спится. Он поднимается с постели, идет в гостиную и повторяет движение, на котором они упали. Вскинуть левую ногу, отпрыгнуть вбок, приземлиться на ковер. Вскинуть левую ногу, отпрыгнуть вбок, приземлиться. Ковер морщит, и тут входит она:

– Нандо…

– Как же они хохотали, Катерина! Все, все до единого!

Леле хочет еще раз осмотреть спальню. На пороге крестится, смотрит на матрас: пятно мочи похоже на опрокинутый дуб. Пытается меня увести: можно подумать, это я его сюда притащил. По дороге в кухню жмется плечом к моей спине, чуть ли не подталкивая: иди, мол. Садится рядом, загорел на своих Канарах.

Вальтер роется в буфете. Спрашиваю, закрыл ли он уже заведение.

– В следующий четверг. – Он достает кофеварку, готовит кофе. – Знаешь, Нандо часто у меня бывал.

– Знаю, что бывал, конечно.

– В первый месяц после открытия что ни вечер у меня просиживал. Предпоследний табурет, с видом на канал. «Кампари» с тоником.

– «Кампари» с тоником. Странный выбор. – Леле бросает на меня загадочный взгляд.

– И арростичини. – Вальтер смотрит не менее загадочно. Выйдя вместе в коридор, они принимаются переставлять коробки. Выстраивают штабелями в ряд у стены, с верхних снимают крышки. – Мы тут подумали… ты, может, хоть один его пиджак себе оставь?

– Ну…

– Ладно, подумай еще. А пока поехали.

– Куда это?

Они не удостаивают меня ответом.

Наш сын играет: между собой они стали говорить об этом открыто, даже когда я бывал дома. Подбирая точные слова. Болезнь. Страсть. Азарт. Игра.

Едем на «альфе-мито» Леле: тесновато, хорошо еще, что Вальтер мастерски умеет скрючиваться сзади. Включаем радио. Пока тащимся по виа Мареккьезе в сторону гор, рассказываю им о сигаре, обнаруженной в адидасовской ветровке. Вальтер вспоминает, как видел его однажды в своем заведении с такой же в руке: он курил, сгорбившись, и с каждой затяжкой на конце сигары вспыхивал огонек.

Втиснуться между подголовником и окном – так, кажется, он предпочитал? Сижу, скребу ногтем большой палец.

– У тебя кровь, – сообщает через некоторое время Вальтер, а Леле сует носовой платок, которым я заматываю ранку. Они так до сих пор не сказали, какова тайная цель нашего путешествия.

Чертова пятка, тупое копыто, это из-за тебя я в «Трех звездах» споткнулся, повторяет он до изнеможения. И, нагнувшись, колотит по ней ладонью.

Тайной целью оказывается Пеннабилли. Здесь почти зима, но это все сырость из долины Мареккья, от такой зябнешь не сразу. Паркуемся и идем к смотровой, мощеной площадке на пологой вершине скального гребня.

По дороге покупаем в магазинчике три пива, но не открываем, складываем в пакет и долго еще карабкаемся переулками в гору. Дорогу знает только Вальтер, а значит, пиши пропало, и он в самом деле водит нас кругами, но мы упрямо шагаем вперед, и пиво успевает закончиться еще до вершины.

Там мы ложимся, постелив под спины куртки, и солнце светит совсем по-сентябрьски. Я прикрываю лицо рукой, может, даже засыпаю ненадолго, а когда просыпаюсь, они сидят, курят.

– Знаешь, мы тут подумали… – говорит Леле. – Вот теперь ты и в самом деле свободен.

Помню, в Милане один из нас, прежде чем вскрыть колоду, пробормотал напутственно:

– Я сделал то, что должен был сделать, и был тем, кем хотел быть.

Он оставил мне восемнадцать тысяч евро чистыми, участок земли в Сан-Дзаккария за девять тысяч, не предназначенный под застройку, плюс недвижимость в Римини и Монтескудо. Это нотариус Лоренци сообщил по телефону, когда звонил с соболезнованиями. Есть еще какой-то конверт, содержимое которого Лоренци неизвестно. Его нотариус мне передаст, как только я найду время заскочить к нему в контору подписать бумаги.

– И когда ты пойдешь? – интересуется Вальтер.

– В понедельник.

Мы ждем сумерек в абсолютной уверенности, что звезды в Пеннабилли падают даже в ноябре.

Вальтер поднимается размять ноги.

– Как думаешь, что в конверте?

– Последние распоряжения по Монтескудо. Или куча долговых расписок.

– За бар «Америка»?

– Не исключено.

– Он что, никогда об этом не упоминал?

– Только то, что долги пришлось покрывать за счет материного выходного пособия.

– Ну, значит, Монтескудо.

– Или, – воодушевляется Леле, – какой-нибудь клочок пустоши. Типа, не продавай, пока не облагородишь.

– Или про баб. – Вальтер снова растягивается рядом. – Крепись, не женись, не дай Биби и всяким прочим себя охмурить.

– Сперва пускай он женится, – тычу я в бок Леле.

Тот машет «козой» от сглаза:

– Лучше ты. Ты ведь помнишь: где похороны – там и крестины.

Через час после его смерти я позвонил Биби. Хочешь взглянуть, прежде чем вынесут тело? Я сам испугался своих слов, и она, поняв это, не стала отвечать. Просто сказала: «Люблю тебя».

Повесив трубку, я представил, как она входит, садится возле постели. Он по шею укрыт простыней. Запах лосьона после бритья и старости, позеленевшее лицо. И меня замутило, будто я на поругание его выставил.

Мы с Вальтером и Леле жмемся друг к другу. Я в середине, но холодает все сильнее, и Вальтер предлагает сгонять в магазин за поркеттой, пока мы ждем осенние звезды – те, что вдвое сильнее летних.

– Вдвое сильнее?

– Ну да, желание в двойном размере исполняют.

– И что же ты попросишь в двойном размере?

– Другое заведение. У моря. Жареная рыба с картошкой. Заработать кучу денег.

Но звезды все не падают. Леле показывает нам Большую Медведицу и Тельца, а Вальтер под шумок съедает половину моей поркетты. Попивая кинотто, мы то молчим, то подвываем на луну, и тогда морозный воздух сгущается облачками пара. Мне хочется домой, но они меня не пускают. Тогда я рассказываю, что к концу жизни он повадился танцевать в «Атлантиде», артхаусном кинотеатре на пьяцца Триполи.

– Ого. – Леле даже садится от неожиданности. – А там танцуют?

– Летом. В последнее время он туда заглядывал по вечерам.

– И ты за ним проследил? – Ответ Вальтеру не нужен. – Молодец! Прикинь, он пошел бы в парк сомов ловить в озере!

– Каких еще сомов? – заливается Леле.

И дальше мы уже хохочем все вместе.

Потом я предлагаю игру:

– На миллион евро больше и на двадцать лет моложе, – голос предательски срывается.

Ждем, пока приступ кашля пройдет. Вальтер, не переставая дымить, отвечает, что, расплатившись с долгами, купит то местечко у моря с жареной рыбой и переделает его в сетевое. Ça va sans dire[39].

Леле задумывается.

– А я бы купил себе немного спокойной жизни. Положу деньги на новый счет, поставлю ежемесячный автоматический перевод на старый. И так двадцать лет. И смогу наконец завести семью, поскольку у меня будет гарантированная зарплата, даже когда с прослушиваниями голяк.

– И сколько будешь переводить?

– Три тысячи, двадцать седьмого числа каждого месяца.

Я достаю телефон, запускаю калькулятор.

– Хватит почти на двадцать восемь лет.

– Ну вот, двадцать восемь лет спокойной жизни.

В день его смерти, позвонив Биби, я набрал Амедео, и тот заехал, когда в больнице кончилась смена. Вошел в комнату, склонился над телом.

Потом приблизился ко мне, снял очки, протер их краем джемпера и, сграбастав меня обеими лапами, которые больше подошли бы какой-нибудь горилле, притянул к себе.

Я проводил его в кухню, он прислонился к навесному шкафчику.

– Нандо очень страдал, – пробормотал я.

Амедео снова принялся протирать очки.

Я плеснул в стакан воды:

– Только мне духу не хватило помочь ему уйти. Мне всегда не хватает духу.

У меня зуб на зуб не попадает от холода. Леле прижимается слева, Вальтер справа, оба уже ледяные. Предлагаю поехать домой, они отнекиваются, «брось» да «брось», но в итоге мы все-таки решаем двинуться в сторону парковки. Когда забираемся в машину, Вальтер просится за руль.

– Я видел, как он умер, – сиплю я.

Пару минут мы пытаемся прочистить горло. Леле это удается первому:

– Никогда не видел смерть так близко. – Он приобнимает меня сзади. – Не считая собаки.

– Он вдохнул – и не выдохнул. Грудная клетка вздулась…

– Парни, хватит, я вас очень прошу. – Вальтер одним движением включает и снова выключает радио. Рассказывает, как встречал его у себя в заведении: стоит себе в уголке, ждет, пока заметят. – А если мы по какой-то случайности его не замечали, так и стоял и курил у ограды. Я однажды говорю: «Нандо, это ты, что ли? Чего тогда прячешься?» Но он только плечами пожал, мол, все в порядке.

– Ты его хоть раз с кем-нибудь видел?

– Да постоянно. С пачкой сигарет.

Курильщиком он был заядлым.

После того облома, что ни утро, покурит – и давай повторять прыжок: в гостиной, в спальне. Хлесткое щелканье лодыжек, скольжение пяток по ковру и дорожке, сопение, которые было слышно из коридора. Двадцать минут, полчаса. Тогда он еще не придумал названия «прыжок Ширеа».

– А этот вот прыжок Ширеа… С чего твой папа так на нем зациклился? – Сворачиваем на виа Маджеллано.

– Был в 1987-м такой «снежный матч», Брешиа – Ювентус. Он потом на блошином рынке в Сантарканджело прикупил фотографию.

– Ширеа классный игрок был.

– Да дело не в том, какой он игрок. Просто на фото морда у него как у мастифа, вылитый дед.

– Ага, он мне показывал. – Леле выключает радио.

– Ширеа в шпагате между соперником и мячом. Летал – самой Карле Фраччи[40] на зависть.

– Прыжок Ширеа. Я видел его в Мирамаре. – Леле задумчиво барабанит пальцами по стеклу. – Божественно.

Когда мы паркуемся возле дома, они спрашивают, не остаться ли на ночь.

– Ко мне Биби приедет.

– Уверен?

– На все сто.

Они кивают, хотя всегда понимают, когда я вру. Ждут, пока я войду, и уезжают. Наконец ворчание мотора стихает где-то в конце виа Маджеллано. В полной темноте поднимаюсь по лестнице: штабеля коробок, гудящий холодильник, тиканье часов на стене. Спички, запах фосфора. Люстра, похожая на крылатый чепец монахини: в детстве я ужасно боялся оставить ее включенной и вечно бежал проверять, пока он не заметил.

Нащупываю выключатель, щелкаю. Ослепительно вспыхивает лампочка. Иду в столовую, нащупываю выключатель, щелкаю. Иду в ванную, щелкаю. На лестнице, в мастерской, в моей комнате, потом включаю свет во второй ванной, в кабинете, в кладовке, включаю ночники, телевизор, лампу на столе и на комоде в гостиной, торшер, лампочки над раковиной, в духовке, на вытяжке, даже аварийные лампы в прихожей. Дом, виа Маджеллано, Римини – все освещается разом.

Я свободен и осиротел. Я осиротел и свободен. Подхожу к двери в его комнату и ясно вижу ногу, что колотит по кровати посреди ночи.

Как-то ближе к вечеру, когда он был уже очень болен, я подсовывал ему под бок подушки. А он вдруг:

– Те десять тысяч четыреста, что тебе якобы не заплатили… – и осекся.

– Я не врал.

– Правда?

– Они и в самом деле были мне должны.

Он закрыл глаза.

– А ты, Нандо… Моя сумка и брискола.

– А что я? – Глаза мигом распахнулись снова.

– Когда я только приехал из Милана на твой день рождения. Сумка почему-то оказалась расстегнута. И потом, после ужина, когда тебе вздумалось сыграть…

– С сумкой – это ты пальцем в небо.

– Ты, значит, в ней не рылся?

– Нет.

– А брискола после ужина?

– Ну…

– Хотел выяснить, не начал ли я снова?

Он отпихнул лишнюю подушку и кивнул:

– Понять, мой ты сын или тот, другой.

– И что понял?

– Что ты – мой.

Мой или тот, другой. С этими же словами он отправлял ее звонить в Милан, чтобы справиться о моих делах. А когда она вешала трубку, спрашивал: наш или тот, игрок?

А еще как-то раз, за ужином. Он, не поднимая глаз от тарелки, хмыкает, что с «Тремя звездами» разве только Большой рождественский бал в Габичче сравнится.

– Так запишись на него и кончай ныть, – рявкаю я.

– Не для спотыкунов это.

В половине второго ночи я выхожу из дома. На перекрестке виа Маджеллано и виа Менгони, в конусе света от фонаря, мостовая серебрится на морозе. Здесь меня высадили после поездки в Пеннабилли Вальтер и Леле. Присматривают за мной. Как и Биби, дон Паоло, покойники и вся Романья. Грифельное небо процарапано клочьями облаков, и зима вот-вот вступит в свои права.

Сажусь в «рено», жму на газ, глушитель ревет. Выехав из Ина Каза, сворачиваю в сторону Падулли, притормаживаю у большой стройки. Дом с олеандром в самой глубине. В мансарде горит свет, на первом этаже темно. Я останавливаюсь там, где остановилась она, когда следила за мной: за воротами не вижу ни «ауди» Бруни, ни какой-то другой знакомой машины.

Щелчок – и висящий на зеркале веревочный браслетик качается, как маятник. Клетчатое одеяло брошено назад, пепельница по-прежнему пуста, а вот подушечка, которую я просовывал между ним и дверью, так и лежит под сиденьем. Достаю ее, что есть силы сжимаю коленями. Развожу колени и опять сжимаю. Снова жму на газ.

Первых метров тридцать «пятерка» свистит, потом переходит на привычное гулкое контральто – узнаю нашу Мильву. Оставив ее возле дома, поднимаюсь по виа Маджеллано, изо рта вырываются облачки пара. Ныряю на узкую мощеную улицу у начальной школы, по которой гуляют коты: вон, даже сейчас трое свернулись с краешку. Миную их, и один, серый, с пятном у основания хвоста, увязывается следом – сдается только на ларго Бордони. Площадь безлюдна, я сажусь на скамейку. Церковь и все, кто пришел на похороны, остаются где-то за домами.

Продавец в газетном киоске, помощник спасателя, бариста, консультант в магазине одежды, копирайтер, игрок, креативный директор в рекламном агентстве, творческий консультант, но неизменно – игрок.

Они говорили: почил. Говорили: ушел. Говорили: его больше нет.

Когда гроб грузят в катафалк, я вижу Джулию. Она глядит на меня издалека, ближе не подходит. Волосы сильно ниже плеч. Эта сказала бы, наверное: он умер. Нандо Пальярани умер. Твой папа умер.

В тот год на виа Меравильи весь июнь устраивали стол с закрытием по времени. Участников звали к шести, чтобы в четверть седьмого начать, а к девяти уже разъехаться. Игра за таким столом длится строго от и до: никаких задержек, передумать нельзя. Круг, другой, и так до самого конца. Секрет в том, чтобы, когда время уже почти истекло, интуитивно почувствовать, успеешь ли, закончив текущую партию, разыграть еще одну, последнюю, пойти ва-банк, вернув хотя бы часть проигрыша или закрепив законный выигрыш: так сказать, отвáльную[41].

К двадцати минутам девятого я проигрывал шесть тысяч шестьсот. По моим подсчетам до девяти нам предстояло еще две партии. Но уже следующая затянулась настолько, что обещала стать прощальной. У меня на руках была пара десяток. Нас оставалось трое, включая тугодума. Тугодумы: игроки, которые всячески замедляют темп, чтобы заставить понервничать любителей спасти вечер, что называется, на флажке. У них самих, как правило, все складывается успешно.

В без четверти девять мы по-прежнему сидели за столом: это означало, что надежды на еще одну партию не осталось, зато был шанс немного переиграть, чтобы добросовестно закончить текущую. Именно в такие моменты ставки сыплются в банк щедрее обычного, поскольку другой возможности законопатить дыры или хотя бы просто попытать счастья уже не будет. Именно здесь игроки и переходят черту. Перейти черту: использовать имеющиеся средства с крайним безрассудством и дерзостью.

В десять минут десятого в банке лежало три тысячи восемьсот. В двенадцать минут десятого мы вскрылись. Тугодум блефовал, у другого игрока оказалось две пары: я проиграл еще пять тысяч с гаком. Итого порядка двенадцати тысяч, а на руках у меня было всего четыре. На оставшееся пришлось дать расписку.

Помню, я вышел на улицу, а на площади у виа делле Орсоле гомон. Люди носятся туда-сюда, радуются грядущим праздникам, а где-то в глубине виднеется фреска с Мадонной и младенцем, обнаруженная четырьмя веками ранее каменщиком, которому пришло в голову оттереть закопченную стену собственным фартуком. Я подошел ближе, постоял немного, разглядывая Мадонну и Христа, ее небесно-голубой покров и его бурую кожу. Мне нужно было присесть, немного размять руки, спину, порыться в обчищенных карманах в поисках неоплаченного чека и потерянных денег. Наконец я поднялся, прошел через площадь и уже на выходе, миновав последнюю группу людей, семь лет спустя после первого стола, вдруг осознал, что меня вело все эти годы: не упоение; не адреналиновая зависимость; не тайная надежда на удачу; не выигрыш и не желание рискнуть; не стремление перейти черту или горячая кровь. Выйдя на улицу, я вдруг понял слова одного парня, бросившего пару месяцев назад в Новаре после особенно буйной партии: «Насыщенный был вечер, а?»

Насыщенный вечер. Полнота жизни. Максимальная концентрация бытия в минимально возможную единицу времени. Мадонна и Христос в своих нимбах, благословляющие этот укромный уголок Милана. Мы и наше все-и-сразу, блаженствующие в этом укромном уголке Милана. Благословение и блаженство.

Дон Паоло во время проповеди: Нандо, человек, чьи ноги сами шли в пляс.

В понедельник Биби решает сходить со мной к нотариусу. Ждем в приемной, но едва нас вызывают, она машет рукой, что не пойдет. Так и сидит сгорбившись, скрестив на коленях руки и закусив нижнюю губу.

В кабинете Лоренци пахнет свежим лаком. Меня усаживают в бежевое кресло с мягкими подлокотниками, выражают соболезнования. Секретарша, раскрыв папку, передает нотариусу бумаги: восемнадцать тысяч двести двадцать евро на текущем счете, недвижимость в Римини, в Монтескудо, «рено-пятерка» и участок земли в Сан-Дзаккария без права застройки.

Затем мне вручают конверт: на нем мои инициалы, а на обороте – дата четырехмесячной давности. Нотариус протягивает мне нож для писем, вспарываю и обнаруживаю внутри отпечатанный на принтере листок, подписанный «Фердинандо Пальярани».

Это согласованный с банком инвестиционный план, который я, если захочу, могу одобрить. Считается, что соответствующее отделение должно будет проинформировать меня лично.

Я досадливо морщусь.

– Что-то не так? – спрашивает Лоренци.

– Долгов нет. Это другое.

Отрабатывать прыжки в гостиной и в гараже он бросил. Ни слова больше о том обломе. Ни слова больше о Большом рождественском бале в Габичче. Ни единого танца.

Лето заканчивается, и когда наступает первый субботний вечер их любимого сезона, я застаю их слоняющимися туда-сюда по гостиной.

– А вы-то что?

– Нам уже хватит.

Когда мы выходим от нотариуса, я говорю Биби, что в конверте лежал инвестиционный план. Она сперва теряется, потом произносит еле слышно:

– А он насквозь тебя видел.

Смеряю ее суровым взглядом.

– Ты же транжирой был, да?

– Так меня еще не называли.

– Нет, значит?

– Спроси Даниеле.

– Да ладно, я пошутила. – Она гладит меня по плечу.

– Ну, раз пошутила, то сегодня этот транжира сводит тебя куда-нибудь поесть, – но это «куда-нибудь поесть» мне вдруг словно ком в горле. Встаю как вкопанный.

– Эй! – Биби берет меня за руку.

– Я как-то сказал ему, что ни ты, ни я не готовим. Видела б ты его лицо…

– Типа?

– Будто небеса разверзлись.

Биби улыбается, ямочки у нее на щеках, как две запятые. Она широко шагает, волоча меня за собой.

– Ну, Нандо вечно у плиты, а нас сегодня ждут всякие вкусности. Тальятелле.

– Тальятелле?

– И конвертики с инвестициями. – Она тащит меня по пьяцца Кавур и пешеходной улочке, тянущейся вдоль театра Галли, а у меня внутри все кипит от злости: на него, на его предусмотрительность, на то, что он всю жизнь считал деньги.

Номер телефона Бруни. Смутно помню, как вырвал тот листок из старой записной книжки и сунул в какую-то книгу. Перерываю залежи на полках в спальне, во встроенном шкафу: хватаю книгу, встряхиваю, бросаю, хватаю, встряхиваю, бросаю. Куча растет, расползается по полу. Выхожу из комнаты, ступая прямо по обложкам, снова лезу в телефон. Ничего. В день ее похорон, пообещав завязать, я все стер.

Может, номер есть у брата моей бывшей соученицы по лицею? Он как-то вечером тоже забрел в дом с олеандром. Из всех присутствовавших только с ним мне будет легко связаться.

Звоню, вопросов он не задает, но, в свою очередь, просит дать ему время поискать. Мы заговариваем о его сестре: она стала статистиком в римском отделении Продовольственной программы ООН. Заговариваем о Нандо, о смерти которого он узнал от матери, они оба выражают мне искренние соболезнования. Потом вешаем трубку, и минут через десять он присылает мне эсэмэску с номером Бруни.

Прощайте, танцы. По субботам она рисует в постирочной, а он, жуя лакричных улиток, смотрит кино про войну.

В маленьком ресторанчике в Канонике мы с Биби в самом деле заказываем тальятелле. А к ним красного вина, местных цесарок и пьяду с запеченными овощами. На десерт приносят сладкую альбану и чамбеллу[42]. Биби скрупулезно исследует блюдо, на каком ломтике больше пудры, какой потолще, где корочка хрустящая, принюхивается. Потом, разлив альбану по бокалам, протягивает мне мой и хватает ломтик с самой хрустящей корочкой. Макает в вино, склевывает подмокший краешек, с серьезной миной косится на меня и клюет еще, зажимая между губами, чтобы высосать сладкое. Ест крохотными кусочками, пачкаясь и утирая губы, а глаза все такие же серьезные. Наконец, осознав, что на дне бокала осталась только размокшая кашица, выуживает ее ложкой, сует в рот и жмурится от удовольствия.

– Ой, прости. – Когда глаза снова распахиваются, в них прыгают чертики.

И последняя его частичка растворяется в ней: частичка того, кто о ней только слышал, кто был рядом, когда у нас все только начиналось. Но не будь в ней этой частички, разве она была бы собой?

Три условия, чтобы не выпасть из ближнего круга. Первое: рекомендации. Второе: платить по счетам. Третье: никакого шулерства.

За дверями ресторана – типичная романьольская темень, успевшая поглотить даже луну. Парковка в самом конце засыпанной мелким гравием дорожки. Включив телефон, чтобы стало хоть немного светлее, Биби рассказывает, что работает сейчас с жуком-водолюбом Regimbartia, единственным насекомым, которое способно выйти живым из пищеварительного тракта лягушки. Чтобы избегнуть смерти, жуки отчаянно молотят лапками, и это спасает их от растворения едким желудочным соком.

– Вот уж спасибо за дижестив, Беатриче Джакометти!

Взмахнув напоследок телефоном, она выключает экран, и мы проваливаемся в темноту. Поначалу слышно похрустывание гравия, потом пропадает и оно. Я оборачиваюсь, замираю, отступаю на шаг. Биби! Да где же ты, Биби?

Возникнув из ниоткуда, она сгребает меня в охапку.

В Милан он звонил примерно раз в неделю, спрашивал заискивающе, как дела, как то-се. Сам я проявлялся только с важными известиями или если вдруг что-нибудь вспоминал. Доставал телефон и, набирая номер, готовился заговорить бодрым тоном.

В тот день, через два месяца после ее смерти, когда я без предупреждения заявился в Римини, он заметил меня еще с террасы. Открыл дверь с почти встревоженным видом, привет, как дела. Поднялся первым по лестнице, долго держал меня на пороге кухни – я заметил гору виниловых пластинок, высящуюся на столе среди арахисовой скорлупы и банок кукурузы. Кресло из кабинета вместо стула, медные кастрюли в раковине, на низком шкафу – проигрыватель. Запах прокисшего супа и кружащие под потолком мухи.

– Вот, список дисков начал вчера составлять. – Он порылся в холодильнике. – Знаешь, Сандрин, я еды-то не закупил.

– Лучше скажи, как сам.

– Нормально.

– Насколько нормально?

Он достал эмменталь, отрезал мне ломтик.

– Есть еще крекеры.

Я отыскал свободное местечко, пристроился, откусил сыра. А он все стоял и смотрел, как я жую, восседая между Стиви Уандером и Иваном Грациани.

Спать не могу. Встаю, иду на кухню, перечитываю инвестиционный план. В конце его тягучая подпись, «о» с чубчиком. Бумаги оставляю на столе: не понимаю пока, что делать с кастрюлями, в которых он готовил по своему пенсионному рецепту. Еще консервы. Набор банок со специями. Орехи в плетеной корзинке. Наша колода для брисколы, перехваченная зеленой резинкой. Беру ее – ладонь чувствует холод. Сжимаю, пальцы слегка покалывает, грудь сдавливает – и вот он передо мной, дымок сигареты неторопливо тянется к потолку.

Месяца через полтора после облома, когда они уже бросили танцы, застаю его в кабинете с фотографией Ширеа в руке.

– Поди-ка сюда, Сандро. – Он включает лампу. – Глянь, как легко он взлетает. Тут главное – вовремя оттолкнуться.

Руки, которые он, умирая, без конца вскидывал, колотя ими по матрасу. Лицо, запрокинутое к изголовью. Вывернутая шея. Новый облик: разинутый рот с лопнувшей верхней губой.

Они и в самом деле больше не танцевали. Но фотографию Ширеа он сунул в бумажник. И рассортировал пластинки в гостиной, хотя со времен «Трех звезд» так ни одной и не поставил.

И вот наступает тот самый день: полуопущенные ставни, «Би Джиз» и топот ног, раз за разом пытающихся повторить знаменитый прыжок.

Голос Бруни по телефону, удивленный и приветливый. Он уже некоторое время не при делах, но добыть мне стол может без проблем. Я спрашиваю, с чего он решил, будто мне нужен стол. И слышу знакомый смех, где-то между детским плачем и сухим кашлем.

– Ну да, хочу еще разок попробовать.

– Сколько?

– Три тысячи.

– Дай пару дней, я тебе наберу.

Ежегодное закрытие Вальтерова заведения мы отмечаем так, будто закрывается он сам. Впадает по осени в спячку: никаких поездок в экзотические страны, забаррикадируется в своем доме в Борго Сан-Джованни и кухарит, выбираясь разве что по воскресеньям отобедать в каком-нибудь рыбном ресторанчике. Пару раз выезжает за город. А к Пасхе поднимает ставни и начинает все сначала.

В одном из тостов всплывает и его имя: за Нандо. Это говорит Леле, и Биби сразу же наполняет мой бокал. Здесь, на веранде с видом на канал, собрались мы все. Столы сложены на заднем дворе, вывеска «Невод» завернута в пленку, шипучий, игристый Римини уходит в прошлое. Как и Милан, ушедший вместе с ним.

После расставания с Джулией они все спрашивали, не завелась ли у меня пассия. Это слово, пассия, использовала она, а он тут же навострил антенны в ожидании ответа. Зная, что я в Милане, один в двухкомнатной квартире с покосившимся столом… Милан и железобетон сильно меняют детей.

Они объявились месяца через два после того, как съехала Джулия. Я уложил их на двуспальной кровати, сам лег на диване. А утром он разбудил меня скрипом отвертки: подтягивал стеклянную столешницу, которая перекашивалась, стоило только поставить на край локти.

– Ты храпишь? – спрашивает Биби.

– А ты?

В самом конце вечера в честь Вальтерова закрытия я пригласил ее переночевать у меня, и это для нас впервые.

Приехав домой, я отвел ее в нижнюю спальню. Мы сразу легли в постель: матрас оказался удобным, только холодно, я ведь даже не успел включить отопление. Накрываемся одеялами, одни носы торчат.

– Бывает, всхрапываю. – Она прячет ступни мне между ног. Мы то не спим, то засыпаем, то просыпаемся снова, то засыпает она, а я разглядываю ее силуэт рядом. Костлявое плечо, мягкий бочок. Человек ко всему теряет привычку.

Потом засыпаю и я, а когда просыпаюсь, она лежит ко мне лицом, смотрит. И я тоже смотрю – острые черты, свернувшееся клубочком тело; подушка постепенно впитывает ее запах. Теперь я вижу ее совсем четко.

Поднимаемся наверх позавтракать. В кухне тепло, и мы закрываем дверь, чтобы его сохранить. Биби не садится: исследует специи, варенья – проводит пальцами, почти не касаясь.

– Где он обычно садился?

– Здесь, – я указываю на стул ближе к плите.

– А ты, Сандро, где?

– Здесь, – указываю на стул возле окна. Она выбирает мой, а я, сварив кофе, прислоняюсь к буфету.

«Би Джиз», «Джексон Файв», Чак Берри. Он что ни день пытается танцевать – дома, в одиночестве. Потом приходит она, заводит шэг – тот самый, с обломом.

И говорит:

– Давай, может, еще разок попробуем?

Захожу в банк, чтобы закрыть последние вопросы по завещанию. Меня проводят в кабинет управляющего, выражают соболезнования, сообщают, что он оставил точные инструкции: потребовал, чтобы прежде, чем я решу, подписывать ли инвестиционный план, хранящийся в конверте у нотариуса, меня надлежащим образом проинформировали обо всех плюсах и минусах. Возможно, даже предложили бы альтернативу.

Слушаю их минут двадцать, потом говорю, что подумаю. Управляющий возвращается к пенсионным фондам и смешанным стратегиям на развивающихся рынках. Запрашиваю пять тысяч евро наличными.

Игровая циклотимия: синусоидальные психические колебания, по шесть-восемь эмоциональных пиков в день игры. На эмоциональном пике: эйфория, учащенное сердцебиение и тремор, резкие движения, дисперцепция. На эмоциональном спаде: ощущение безысходности, отсутствие мотивации, резкое снижение эмпатии.

Выходя из банка, я слышу, как меня окликают: это Патриция-с-Сардинии. Она машет мне рукой с той стороны виа Мареккьезе, подходит. Из сумки выглядывает бумажный пакет из пекарни.

– Сандро! – говорит она, поправляя шерстяную шапку. – Видела, как ты входил. Давай по кофейку? Время есть?

Раз в месяц, вечером в среду, мы с твоим папой ходили в кино. Потом ужинали, но совсем недолго. Он часто спрашивал меня о твоей маме, словно я знала о ней то, чего сам он не знал. Среди прочего я рассказала о том дне, в Риччоне, когда мы взяли напрокат каноэ и течение отнесло нас в море. Видел бы ты его! Каноэ? Какое еще каноэ? Течение? Какое еще течение? Катерина мне об этом не рассказывала. И все спрашивал, спрашивал… А иногда мы просто гуляли. Нет, танцевать он меня не приглашал.

Патриция подбрасывает меня домой. Мы еще некоторое время сидим в машине, не глуша мотор, а когда я все-таки собираюсь выйти, она спрашивает, нельзя ли ей попрощаться с домом. Входит в ворота, но подниматься отказывается. Только раз привстает на цыпочки, заглядывает в окно спальни и, обойдя дом, останавливается у огорода.

Там ни травинки, все насквозь промерзло, и она молча ковыряет землю острым мыском туфли.

Проигрыш за столом: по ходу игры непрерывно прикидывать в уме потенциальный размер долга. Сколько ты в состоянии заплатить. На что готов пойти. Осознание экономических последствий, осознание реальности шансов на погашение, осознание отголосков в личном плане.

Поначалу тебя, вчерашнего новичка, слегка придерживают: разрешают играть только в рамках лимита и только на наличные, которые ты меняешь на фишки. Просьбы поверить в долг не удовлетворяются категорически. Затем потихоньку начинают разрешать кредиты, долговые расписки. Через некоторое время ближний круг, осознав, какой у кого кошелек, потихоньку избавляется от тех столов и игроков, что создают проблемы, оставляя незакрытый кредит. И, наконец, последний этап, когда тебе уже позволено все.

Работающая схема: прежде чем войти в квартиру, записать свой лимит и последствия, с которыми готов иметь дело. Записать – и больше о них не думать.

Звоню сказать Амедео, что он забыл здесь халат. Еще остались шприцы, медикаменты и прочие штуки: вдруг пригодится. Он говорит, что как раз собирался заскочить, может, заодно пообедаем? И добавляет, что рад будет снова повидать дом.

Когда он подъезжает, еще нет и часу дня: выходит из «тойоты», открывает заднюю дверцу и, взяв на руки девочку, совсем кроху, не спеша поднимается по лестнице. В коридоре мы бросаемся обниматься, малышка поджимает ноги, чтобы нам не мешать, а когда я отступаю, снова их вытягивает: глаза у нее живые, отцовские. Пытается коснуться пальцем моих губ, зубов. Потом ей становится любопытно, что в коробках, и она выгибает спину, будто хочет схватить ту, что сверху.

– Эту синьорину зовут Маргерита, и она умирает от жажды. – Когда Амедео подносит дочь ко мне, она несколько раз дергает меня обеими руками за бороду, растягивая губы в утиный клюв.

Я беру ее за руку, но она снова вцепляется в отца. Тот идет в кухню, сажает ее на стол. Я жду, пока он достанет поильник, но Амедео показывает, что хватит и стакана. Наливаю воды, усаживаюсь на стул, и малышка пьет у меня из рук.

– Помнишь тот вечер, когда мы с твоим отцом смотрели «Бойцовский клуб»?

В голове все смешалось: ночи, утра…

Амедео помогает мне убрать со стола:

– В какой-то момент боль стала такой сильной, что понадобился морфин. Я сходил за шприцем, а когда вернулся, чтобы сделать укол, он спросил, не помогу ли я ему умереть.

Я мою посуду, по сковородке плавают пятна жира: на обед была треска и жареная картошка с острым перцем. Маргарита уползла в коридор, но Амедео не теряет бдительности.

– У меня тоже никогда не хватает духу, Сандро.

Малышка уже в гостиной, играет с бархатной подушкой.

– Папа, папа! – лепечет она, размахивая руками.

Но прихожу я. Она растерянно ищет взглядом отца, однако стоит мне протянуть другую подушку, тотчас прижимается к ней щекой.

– А что, если не в силе духа дело? – бормочет Амедео. – Что, если это страх Божий?

Он и она в гараже, развинчивают короб над окном: заклинило ставень.

– Не ходить нам больше в «Три звезды», Катерина.

Она придерживает стремянку, уже готовая ответить, мол, ну и ладно, и не пойдем. Но руки сами стискивают его лодыжки:

– Давай тогда попробуем в Габичче, Нандо, Большой рождественский бал.

Он, нагнувшись, смотрит на нее сверху.

Перед отъездом Амедео показывает мне наиболее комфортное положение для ношения ребенка (произнеся «комфортное положение», он поправляет очки): наклоняется, поднимает Маргериту, разворачивает ее горизонтально и, прижав локтем, словно мяч для регби, идет по коридору. Малышка нисколько не возмущается – напротив, лежит расслабленно, болтая руками-ногами.

– Теперь попробуй ты.

– У меня она заплачет.

– Ты попробуй.

И я пробую. До чего же забавно свисают ее ноги, руки, головка! А с какой хитрой мордочкой она изучает меня, пока мы уходим из дневной части дома в ночную и возвращаемся обратно! Мы с Маргеритой в комфортном положении, наше путешествие по дому с выпотрошенными шкафами… Наконец я ее поднимаю – она не сопротивляется, целую в затылок и оставляю на руках у отца.

Через час, когда Маргерита и Амедео уже ушли, мне звонит Бруни. Говорит, есть экспресс-стол на шесть тысяч минимум. Где-то в Визербе.

– Шесть тысяч – без шансов. Максимум три плюс твоя доля.

– А ты стал оглядчив.

– Три – это максимум.

– Я спрошу.

– Спасибо.

Сказать он может уже к вечеру. Повесив трубку, я вытягиваю руки, и они едва заметно дрожат.

Следующий сигнал – осязание. Достаю пять тысяч, которые взял в банке, добавляю к ним тысячу шестьсот пятьдесят из сейфа. Тащу на кухню, вскрываю пачку, пролистываю, шелестя купюрами. Подушечкой большого пальца ощущаю шершавость, боковой частью фаланг – рельефность купюр, острые уголки. Плотность соток. Легкость двадцаток. Потертость полсотенных. В былые времена, электроактивность моей кожи повышалась за какие-то десять секунд: тонкая пленочка пота на кончиках пальцев, уплотнение подушечек.

У меня свой собственный способ считать деньги: быстро листаю, закрыв глаза, потом указательным пальцем, словно зажимом, перегибаю пачку пополам, разворачиваю и листаю снова, чувствуя, как пульсирует точка на шее, прямо под кадыком. Останавливаюсь, начинаю сначала, и так по кругу, пока не прогреются тончайшие волокна в купюрах.

Из раннего детства: на первое причастие бабушка дарит мне двести тысяч лир в конверте с поздравительной открыткой. Прячу их, а сердце колотится в полной уверенности, что когда-то я смогу иметь и еще, смогу иметь всё сразу.

Он ужасно мучился, что их бар стоит пустой. Бар «Америка». Редкие гости из числа друзей заставали внутри лишь его, ее, одинокого клиента да меня, делавшего домашку в углу.

Как привлечь людей: целых двадцать шесть месяцев они ни о чем другом не говорили. Потом она устроила там вечерами, по вторникам, уроки живописи. Потом джаз по пятницам. Потом комбо: капучино и круассан за две тысячи лир. Потом они начали опускать ставни еще до ужина.

Время к трем, а Бруни все не звонит. Берусь за подготовку лекционного модуля для университета. Перетаскиваю консервы из кладовки в нижний ящик, освободив буфет от кастрюль, которые расставляю во встроенном шкафу. Потом беру стремянку, мою окна. Отсюда видно даже кусочек соседского сада: его уже начали украшать рождественскими гирляндами, которые Сабатини развешивают аж за полтора месяца. О чем он сейчас не преминул бы им объявить, распахнув настежь окно и впустив в дом осеннюю непогоду.

Съездить на кладбище, выкинуть засохшие цветы и венок от Клуба железнодорожников. И фото из бара в Червии, где он смеется, выбранное родней из Сан-Дзаккария.

Ближе к вечеру без предупреждения заявляется Леле: он подписал контракт на десять съемочных дней для сериала о Монике Витти. Приходит и Вальтер: мы откупориваем пиво, кухня наполняется сигаретным дымом, а сами они то и дело присаживаются прямо на стол. Леле, любитель всяческой живности, выглянув в окно, возмущается, что там нет крошек для птиц. Я киваю на пакет, лежащий на микроволновке, он достает оттуда полбулочки, крошит в ладонь, рассыпает веером:

– Малиновка зерно клюет – тебе удачу в дом несет.

– Ага, изрек знатный птицегадатель. – Вальтер закрывает окно: ему зябко.

– Катерина бы, кстати, эту мысль поддержала, – не соглашаюсь я.

– Какую? Что Леле у нас птицегадатель?

– Что малиновка удачу приносит.

– За малиновку, Катерину и птицегадателя! – объявляет Вальтер, поднимая стакан. – За Монику Витти!

– За сказанное! – И мы дружно чокаемся пивом.

Большой рождественский бал в Габичче: тридцать пар профессионалов, двадцать – любителей. Набрав организаторам, она узнает, что регистрация закрыта. Не спорит: по телефону это у нее выходит плохо.

Когда звонит Бруни, Леле и Вальтер еще здесь. Ухожу с вибрирующим телефоном к себе в комнату, обещаю перезвонить. А когда возвращаюсь, Леле уже в коридоре, в кухне только Вальтер, который, высыпав остатки арахиса из банки себе на ладонь, одним движением забрасывает их в рот и тычет в меня пальцем:

– Мы сваливаем ко мне, у тебя в холодильнике шаром покати.

– Сегодня я пас…

Леле тем временем уже в ночной части дома, крадется от двери к его комнате. Заглядывает внутрь, возвращается тем же путем и только потом начинает спускаться по лестнице.

– Значит, без ужина? Опять к тебе Биби придет?

– Ага, она самая.

Леле провожает меня взглядом. Что в нем? Облегчение? Сомнение? Что?

Тогда она лично отправляется в Габичче, чтобы записаться на бал.

Свет не горит, ворота открыты. Подойдя ближе, она видит за стеклянными дверями какого-то человека и отступает, поскольку не готова опускаться до того, чтобы просить милостыню. Потом замечает фотографии танцоров на стенах.

Не считая танцев, в нем вообще было мало телесного: как, однако, быть с теми моментами, когда он объедался своим «Сент-Оноре»? Или когда сам шкурил мебель? Или когда таскал камни по тридцать кило весом, чтобы потом высечь из них скульптуру? А край стола, который он вечно стискивал за обедом в июле-августе: рука на прохладном дереве как страховка от жары – он вечно потел и не любил, чтобы его трогали. Или тот единственный раз, когда я видел его голым: мне, наверное, лет десять, футбольный матч в парке Мареккья, лопнувший мяч… Бегу домой за запасным, взлетаю через две ступеньки по лестнице в ночную часть дома и сразу бросаюсь к себе, едва повернув голову в сторону их комнаты: а там стоит он, волосы мокрые, халат на спинке стула, руки на уровне колен, пальцы стискивают резинку трусов, которые он еще только собирается натянуть. И мощный член, болтаясь, хлещет из стороны в сторону.

Перезваниваю Бруни: он нашел мне экспресс-стол в Ковиньяно, на той же улице, что и бар «Ильде», через пару минут мне все подтвердят. Вход четыре тысячи, но сойдет и меньше. Люди хорошие, он за меня ручается. Всего игроков шестеро.

– Я хочу сыграть только один круг.

– Где один, там и два…

– Один-два.

– Ладно, я их предупрежу.

– Спасибо.

– Сандро?

– Да?

– Ты что-то пропадаешь.

Перекладываю телефон к другому уху:

– Вот он я.

Он молчит, только прищелкивает языком. Потом говорит, что сам в Ковиньяно не поедет, он вообще больше никуда не ездит. Встреча назначена на девять, он диктует адрес и номер, на который звонить.

Сунув мобильник в карман, я тяжело опираюсь о разделочный стол. Обеденный после Вальтера и Леле стоит наперекосяк, три стула оставлены где попало, остатки арахиса, чипсы, лакрицу и две зажигалки мы сложили в одну тарелку. Вальтер раскурочил пачку «Мальборо», думая сделать из нее самолетик, но в итоге получился крылатый танк. Гоняю его по столешнице, потом отправляю в полет, и вот он уже истребитель-бомбардировщик: облетает кухню, проносится над мойкой, над полками, приземлившись возле плетеной корзинки. Бросаю его там, беру колоду, стягиваю резинку, сжимаю карты правой рукой.

– Будет ли этот вечер удачным? – спрашиваю я вслух и тасую, как это делала она, прежде чем сесть гадать: не спеша, уставившись в одну точку. Вдруг из колоды выпадает сложенный вчетверо листок, я разворачиваю… Это его записка: «Прошу тебя, Сандрин».

Мой ящик персиков «кардинал»: стол в Мирамаре ди Римини Розовой ночью 2011 года. Это было первое июля, и толпа подростков устроила вечеринку прямо под окнами квартиры, где мы собрались играть.

Стол наклевывался жирный, в этом Бруни был уверен. Восемь тысяч за вход: я опустошил текущий счет, но двух тысяч девятисот евро все равно не хватало. Двести занял у Вальтера с кучей извинений, четыреста – у одного парня из Мизано. Ради оставшихся двух тысяч трехсот сделал кучу звонков в Милан, но все без толку; думал даже продать браслет, который мне подарили на восемнадцатилетие, или поспрашивать у местных приятелей, но не хотелось раскрывать, что я на мели. Оставались они: мама хранила карту в ящике стола в кабинете, и я накануне игры позволил себе воспользоваться ею аж два раза, до и сразу после полуночи. Остальное взял из сейфа. О том, что скажу ей, что скажу ему, когда они узнают, я тогда не думал. О таком вообще не думаешь.

Нас было пятеро, все видели друг друга впервые, кого-то Бруни выудил аж из Виареджо, чтобы исключить фактор знакомства. Игра до последнего патрона, три раунда без ограничений по времени и дальнейших раздач. Из игры до последнего патрона нельзя выйти, не сыграв заранее условленного количества партий. Гипотетически в процессе кто-то может проиграться в ноль, поэтому, чтобы довести три акта пьесы до конца, разрешены долговые расписки. Проигравшись в первом и во втором круге, в третьем придется, забыв прошлые разочарования, начать с чистого листа и перейти в атаку. Выигрыш – та же история. Если же в первом-втором круге удастся лишь удержаться на плаву, в третьем понадобится трезвый расчет.

Для большинства из нас поворотный момент вечера пришелся на дебют: обернись он катастрофой, чудовищные отголоски могли аукнуться нам на втором, а затем и на третьем круге. Неудавшийся блеф, откровенный жест, секундная потеря самообладания запускают цепочку событий, в конце которой – проигранные дома, переходящие из рук в руки машины, пущенное с молотка имущество, членовредительство. Скажем, Джаннини в Милане начал третий круг, проигрывая двадцать семь тысяч, а в итоге заложил дом в Санта-Маргерите одному парню из Монте-Карло. Или наоборот: последовательное закрепление удачи – и незабываемый вечер. Ходят слухи, что именно так Филони в 2002-м заполучил отель «Басслер» в самом центре Рима.

Исходя из запрошенного Бруни восьмитысячного входного взноса, к концу вечера каждый из нас потенциально мог недосчитаться шестидесяти тысяч. Покрыть такую дыру наличными не в состоянии практически никто, поэтому на игре до последнего патрона всегда присутствует гарант. Именно он, заранее убедившись, что никто из нас не создаст проблем, в следующие пару недель все уладит: с моей стороны гарантом выступал сам Бруни, которому предназначалась четверть моего гипотетического выигрыша.

Бруни занял место на диване в соседней комнате, он же принес и новую колоду. После первого круга я проигрывал чуть меньше трех тысяч. После второго – девять с чем-то. Колебания относительно изначальной суммы записывались на отдельном листке. Перед третьим туром хуже меня шли двое: игрок из Корреджо был в минусе примерно на двадцать тысяч, другой, из Пьяченцы – на шестнадцать.

Из окна доносился смех, музыка техно, гомон веселящихся ребятишек, думающих только о том, чтобы хорошо провести время: жизнь того Римини и того меня, которых я уже не помнил. И я сказал себе, что, проиграв в первом круге, проиграв во втором, стоило бы теперь проиграть и в третьем. Я хотел потерять все, ощутить тяжкое бремя долга, которое заставит меня искать помощи у родителей, в банке, у друзей, а после, зафиксировав невосполнимость ущерба, может быть, позволить себе вернуться туда, к подросткам, музыке на пляжах, танцам, выпивке и попыткам догнать свою юность.

В ожидании раздачи я упер локти в подлокотники кресла и уронил голову: поскольку на блеф не тянуло, я подумывал ограничиться сменой слабых карт, сыграв на том, что окажется на руках. Мне перевалило за тридцать два, я был уважаемым рекламщиком, вел сравнительно неплохую жизнь в Милане, мог жениться.

И тут приходят три семерки – как на блюдечке. От таких сюрпризов даже на самых опытных накатывает волна эйфории. Не отрывая локти от подлокотников, я еще раз оглядел семерку треф, семерку пик, семерку червей, и наконец, отбросив недоверие, сказал себе, да, это наконец случилось: три карты одного номинала, вероятность чего составляет лишь 2,11 процента.

Я сделал ставку, поменял две карты, но комбинация не изменилась. Когда все пятеро подняли, я запросил кредит еще на девять тысяч. Бруни согласился, и мы продолжали игру, пока банк не вырос до тридцати девяти тысяч евро. Потом вскрылись, и стол остался за мной.

На том же листке подвели баланс: мой выигрыш скорректировали, вычтя долг за первые два раунда, не считая доли Бруни. Выписали два чека плюс одиннадцать тысяч наличными. Все поднялись из-за стола, проигравшие сразу ушли. Я постоял еще, глядя на стол, смятые фантики, окурки в замусоренных пепельницах. Потом на секунду задержался возле окна и увидел все это: набережную, музыку и веселящихся ребятишек, что первого июля увели с собой того Сандро, которым я никогда больше не буду.

Прошу тебя, Сандрин. Его записку вместе с колодой для брисколы я оставляю там, где он обычно нарезал овощи. Тарелку из-под арахиса мою, убираю обратно в буфет, выбрасываю чипсы, окурки, пустые пивные бутылки. Протираю стол – сперва мокрой тряпкой, потом насухо, расставляю стулья. Зарядку для телефона, которую Вальтер забыл в розетке для микроволновки, откладываю в сторону. Открываю окно: от крошек остались только следы. Ничего себе рановато для малиновок.

Прошу тебя, Сандро.

Но карты сказали: сегодня тебя ждет выигрыш.

Катерина и Нандо Пальярани, Большой рождественский бал 2009 года, «Байя Империале», Габичче. Записаны в категорию: любители. Сбор в 19.30.

Играть только днем. В Милане с наступлением весны за стол садятся засветло, а выходят, когда еще открыты рестораны и в воздухе висят отголоски вечерней суеты. Офисный народ, ослабив галстуки и перекинув через руку пиджаки, шагает по улицам под звон бутылок, доносящийся от молодежных заведений. Очень важно знать, что ты должен вернуться домой, что должен следить за временем, и эта спешка не дает в запале азарта натворить бед. А дома скажешь: задержался в конторе.

Никогда не садиться играть в ночь. Накатывает странное спокойствие, и кажется, что все еще поправимо.

Вечером, к самому началу Большого рождественского бала, в Габичче ветрено. Они подходят к «Байя Империале», и он замедляет шаг. Она поправляет ему лацкан пиджака, берет его под руку.

Хрустальные брызги света на танцполе: этот свет они будут потом вспоминать до конца своих дней.

Бруни перезванивает еще раз, поскольку его тревожит сегодняшний дилер: это юрист из Феррары, уже двадцать лет живущий в Цюрихе. Проездом из Венеции. Славится тем, что не идет на компромиссы в вопросах опозданий или нехватки наличных.

– Ладно.

– Но за тебя поручились, и ему этого достаточно.

– А остальные кто?

– Кардиган из Болоньи, помнишь его?

– Ага.

– Единственный, кого ты знаешь. Остальные – проверенные ребята, все не местные.

Поначалу я заявлялся на игры в последнюю минуту. Потом, в тот вечер на корсо Гарибальди, приехал на час раньше: побродил вокруг, выпил амаро в «Томбоне», прогулялся до метро Москова и обратно, по этому Милану засыпанных каналов, царящего возбуждения, кривых улочек и широких проспектов, снова дошел до нужного дома, покурил и снова удалился, вернувшись ровно к назначенному времени.

За стол я сел уже порядочно утомленным всеми этими хождениями взад-вперед: усталость сделала меня почти равнодушным, хладнокровным, непроницаемым. Я выиграл тысячу триста, и с тех пор всегда приходил пораньше.

До стола в Ковиньяно, добытого мне Бруни, еще пара часов. Перед выездом набираю Биби. Она сразу берет быка за рога: в кино с остальными не хочется, почему бы мне не зайти к ней домой для молекулярного обмена, а там как пойдет? Отвечаю, что предпочел бы побыть один. Мы умолкаем, потом она желает мне приятного вечера, и голос у нее такой, что тоже хочется сказать ей: «Люблю тебя».

Полтора часа спустя, в машине, я снова вспоминаю этот голос, способный на полном серьезе произнести «молекулярный обмен». И даже потом, уже припарковавшись у бара «Ильде» и направляясь к месту встречи, и в последний миг перед игрой, когда то, в чем уверен, уступает место тому, что лишь возможно, я думаю о Биби.

Танцпол на Большом рождественском балу в «Байя Империале» узковат, это тоже пришлось учитывать. Они пойдут шестыми. Сольное выступление, все остальные стоят вокруг, не считая, конечно, жюри, уже расположившегося поудобнее в ожидании профессионалов.

Она заняла позицию первой. Он же сначала щелкнул каблуками и шепнул левой ноге: «Не дай осечки».

Если к кому-то не лежала душа, он говорил: «Плохой танцор». Кем бы ни был тот человек, одной стычки оказывалось достаточно, чтобы подвести черту: «Не дано ему».

– Ты-то откуда знаешь? – спрашивала она.

– Да уж не дурак, понимаю.

– Как? По лицу, по голосу? По движениям?

– А ты что, не видишь?

– Нет, не вижу.

Потом, когда выяснялось, что он прав, она просила прощения. Подлизывалась:

– Ну, а я?

– Что ты-то, Катерина?

– Как я танцую: хорошо, плохо?

– Ты – хорошо.

– А я? – вмешивался я.

– Ты – себе на уме.

Сверяюсь с адресом, который продиктовал мне Бруни: дом, где мы будем играть, на холме, немного не доходя до круга с притаившимися в зарослях домишками. Вилла из мергеля с тремя торчащими дымоходами, пальмами в саду и верандой, увитой глициниями. Жалюзи везде, кроме первого этажа, подняты. Я приехал на восемнадцать минут раньше.

Достаю сигарету, но едва успеваю затянуться, как вижу мигающие фары. Это один из припаркованных елочкой автомобилей через улицу: машина Леле. Поворачиваюсь к нему спиной и ухожу, он выскакивает, идет следом:

– Валил бы ты отсюда.

– Кто тебе сказал?

– Угадай.

– Бруни позвонил?

– Ну, уж явно не Биби, она ведь с остальными в кино.

– Не лезь.

– Вали отсюда.

– Не лезь! – Я топаю ногой.

– Ты ведь уже понял, что справишься! – Он стискивает мой локоть.

Я вырываюсь:

– Иди гуляй!

– Ты справишься! – Он снова тянется ко мне, но я отдергиваю руку, разворачиваюсь, возвращаюсь к бару «Ильде», сажусь в машину и стартую в направлении Сан-Фортунато. За смотровой площадкой останавливаюсь. Рядом паркуется Леле. Выходит, стучит мне в окно: – Ладно, делай, как знаешь. Я тебя здесь подожду.

Станцевав на Большом рождественском балу уже три четверти своего шэга, он сменил позицию: никто во всем зале этого не заметил. Только она, и то лишь когда потеряла его из виду. Пасадель и этот его шаг назад: тайная подготовка пространства для прыжка Ширеа. Риск всей жизни.

Леле и в самом деле остается у смотровой. Я возвращаюсь к воротам виллы с тремя торчащими дымоходами и жду, пока вернется спокойствие. Оно накатывает внезапно, и только когда оказываешься почти у самого стола: все прочее улетучивается как дым. Набираю номер, который дал мне Бруни. Отвечает сиплый голос. Называю себя, он говорит, что сейчас откроет.

К воротам выходит мужчина лет семидесяти, приглашает меня войти, показывает дорогу. На нем очки в толстой оправе, рубашка застегнута наглухо, до последней пуговицы. У двери он отступает в сторону, пропуская меня:

– Добро пожаловать!

Гостиная направо. Играть нам предстоит за круглым столом под одним из окон с опущенными жалюзи. Свет исходит от настольных ламп на полках и на комоде, на тумбе под телевизор без самого телевизора. Одна лампа стоит на полу. Остальные игроки уже сгрудились в углу, у столика с напитками. Здороваюсь, парень в бейсболке, должно быть, лет тридцати, отвечает. Киваю типу, который во времена дома с олеандром жил в Болонье: он рад меня видеть, как и тот, в кардигане, что наверняка рано выйдет из игры.

Диван сдвинут к окнам в противоположном конце гостиной, из обстановки только пустой книжный шкаф да журнальный столик с хрустальной фигуркой белого медведя. Однако нет ощущения, что гостиная долго стоит закрытой, да и в целом дом производит впечатление обжитого: опустошали его явно впопыхах, решив на всякий случай вынести все ценное. Я сажусь на подлокотник дивана, остальные разбредаются кто куда, ждем последних двоих. Подождать не грех, если соблюдается негласное ограничение: не больше двадцати минут. Дальше любой из игроков может потребовать начинать, оставив за бортом тех, кто не уважает регламент, или извиниться и уйти. На сей раз опаздывающие являются через четверть часа, вместе, одинаковые носы с горбинкой – наверное, братья. Один скалится: ухмылка будто приклеенная, и я понимаю, что это нервное.

Никто ни о чем не спрашивает, у всех есть поручители, за исключением семидесятилетнего, который, впрочем, раскрыв бумажник, демонстрирует наличные. Их должен пересчитать человек, не принимающий участия в игре, но также имеющий поручителя: обычно это делал Бруни, который распределял входные взносы и следил, чтобы те, кто с одобрения стола превысил возможности своего кошелька, не забывали оставлять долговые расписки. Со мной такое случалось дважды: сроки расчетов оговариваются с должником, условия обычно достаточно мягкие. В подобных случаях нужен кто-то, кто знает проигравшего и готов за него заплатить в обмен на последующее возмещение расходов. У меня для этих целей имелись сам Бруни и мой миланский гендиректор. Проценты запрашивают редко, практически никогда. Тому же, кто не оплачивает проигрыши, в приличном обществе грозит потеря места в ближнем кругу, а то и карательные меры иного рода.

Семидесятилетний, убрав бумажник в кожаную сумку, расстегивает одну пуговицу на рубашке и тотчас заходится в приступе влажного кашля. Потом идет к столику с напитками, наливает себе чуть-чуть вермута. Не исключено, что он, как говорят в Милане, наживка. Наживка – это мелкая сошка, которая садится за стол, чтобы своевременно протянуть руку помощи другому или другим, искусственно раздувая банк. Впрочем, наживкой может быть и любой из нас, при всех наших поручителях.

Сняв пальто, я оставляю его на вешалке и возвращаюсь к столику с белым медведем. Беру его в руки: в луче света хрусталь переливается всеми цветами радуги, завораживая взгляд. Отодвигаю фигурку чуть подальше от глаз, взвешиваю на ладони. Подушечки пальцев сухи, рука тверда, чтобы согнуть ее, мне больше не приходится напрягать мышцы до самого загривка. Иду в другую часть гостиной, выглядываю в открытое окно: Леле так и не вернулся, парковка теперь пуста. И тут вдруг понимаю, что медведь по-прежнему у меня в руке.

– Все в порядке? – спрашивает семидесятилетний.

Ставлю медведя на место, и мы усаживаемся за стол. Стулья удобные, с подлокотниками, а это неплохое подспорье: возможность разгрузить локти способствует вялости позы, а вялая поза, в свою очередь, способствует сокрытию намерений. В идеале нужно с самого начала выглядеть непринужденно, но это под силу немногим. Большинство с самого начала демонстрирует проявления физического характера: кто-то непрерывно ерзает, надеясь скрыть за этим случайную неловкость в обращении с картами; у кого-то руки уже с первой минуты, независимо от хода игры, не знают покоя, – так выплескивается напряжение. Один из действенных способов не дать промашки – отрешиться: нужно просто вглядываться в одну конкретную точку на столе, стене или предмете мебели.

– Ладно. – Семидесятилетний допивает вермут и берется за дело.

Поддернув рукава рубашки, он раздает фишки, равными долями распределяя сумму вступительных взносов. Движения аккуратные, не слишком быстрые, на левой руке массивное обручальное кольцо и браслет-цепочка из мелких морских узлов. Он вскрывает колоду, бросает обертку на пол и тасует по-американски, упором в ладонь придавая силы движению и слегка подкручивая, чтобы карты перемешивались равномернее: словно крылья трепещут. Удовлетворившись результатом, просит соседей справа и слева подрезать, затем сдает каждому по одной карте. Вскрываемся: старшая достается ухмыляющемуся брату, которому и вручают колоду. Теперь он вполне серьезен: поудобнее устроившись на стуле, выкладывает в банк трехсотенную фишку, жмет на нее, как на кнопку, и лишь потом убирает руку. Дожидается остальных, мы отвечаем. Тогда он, добавив еще одну фишку, начинает тасовать, и знакомый трепет крыльев слышен даже после того, как карты перестают порхать. Он просит соседа справа подрезать, равняет колоду. Сдает карту, проверяет, что она удобно легла под руку, смещается по часовой стрелке, сдает карту под руку, по часовой, под руку. Глаза не отрываются от банка, пока он наконец, внезапно вскинув голову, не убеждается, что все в порядке.

Момент, когда карты сданы, – своего рода распутье: есть те, кто, даже не заглянув в них, заранее считает расклад хорошим, обрекая себя на трудно скрываемое разочарование. И те, кто, ожидая слабых карт, избегает разочарованной гримасы, которая могла бы скомпрометировать блеф. Себя я отношу ко вторым, если не считать слабости к тузам: туз на руках вызывает у меня приступ азарта, даже если в итоге не приводит к выигрышу. Не знаю, в чем причина, но это так.

Семидесятилетний смотрит свои карты первым: приподнимает по одной за уголки, заглядывает, кладет на стол, заглядывает снова. Создается впечатление, что они неплохи, поскольку на третий раз он раскладывает их веером, все никак не налюбуется. Есть, правда, шанс, что потенциально они и в самом деле хороши, но в комбинации не складываются, отчего игроки с плохой памятью подглядывают в карты до тех пор, пока не смогут быстро управляться с ними в уме. Остальные предпочитают сдвигать карты на себя, по одной за раз, кроме Кардигана из Болоньи, который, как всегда, делает это собственным способом, приподнимая за уголок отращенными ногтями. Два брата ведут себя одинаково: втянув шеи и аккуратно отодвинув одну карту от другой, принимаются поигрывать фишками. Парень в бейсболке глядит на свои карты, складывает их, он спокоен.

Их карты – это они сами. Прикидывающие шансы на блеф, чувствующие вкус победы, готовящиеся к поражению, гадающие, как бы к выгоде для себя поменять карты. Этот процесс еще называют чистилищем: в среднем он длится секунд сорок или чуть больше, если часть игроков сговорилась и хочет пощекотать нервы цыпленку. Новичков затянувшееся чистилище вынуждает раскрыться. Помню, в 2014-м мы совершенно измотали одного нотариуса из Генуи, имевшего порочную привычку, блефуя, поправлять воротник пиджака: промучившись в чистилище первые четыре партии, он потерял шестнадцать тысяч в пятой.

Сорок секунд спустя я остаюсь единственным, кто еще не видел карты. Под тяжелым взглядом семидесятилетнего кладу ладони на край стола. Кончики пальцев теплые, руки вытянуты, ноги неподвижны, дыхание размеренное.

Теперь и остальные на меня смотрят.

Пасадель на Большом рождественском балу: внезапное движение у нее за спиной, прыжок Ширеа вместо скольжения. Он взмывает над полом, кажется, вот-вот снова споткнется, упадет, а он лишь поднимается выше, невесомый, в порыве азарта.

Убираю ладони со стола: карты, не глядя, оставляю там, куда они легли. Хватка крепкая, голова трезвая, ноги не дрожат. Кожа на стыках фаланг сухая. И наконец чувствую: колода устала.

– Прошу прощения, – говорю я, поднимаясь. Отодвигаю стул, иду к вешалке, сую руку во внутренний карман пальто, достаю три тысячи евро. Вернувшись к столу, отсчитываю тысячу, кладу на свое место: – Еще раз прошу прощения.

– Вот так просто? – спрашивает семидесятилетний.

– Ну да.

– И все бросите?

– Да. – Я жду, пока они примут мои извинения. Что они и делают, кивая, Кардиган – последним.

Потом семидесятилетний встает, подходит пересчитать деньги, просит меня удалиться, и я удаляюсь. Он провожает меня до дверей и дожидается, пока я выйду, раз и навсегда простившись с виллой с тремя торчащими дымоходами и собственным раздраем.

Твой папа: человек, взлетевший на Большом рождественском балу. Видел бы ты всех этих людей, Котя. Видел бы ты их.

В 2008-м он позвонил Даниеле и Вальтеру, пригласил их в гости: хотел понять. Леле предупредил, что они пойдут, я сперва разозлился, потом мне стало любопытно, и я попросил как можно скорее ознакомить меня со стенограммой.

Прождав некоторое время за столом в конторе, я выскочил прогуляться по корсо Семпионе, дошел до Арки Мира, выпил кофе и уже направлялся в сторону Порта-Романа, когда получил сообщение от Вальтера: они по-прежнему там, собираются вместе поужинать. Что значит «вместе поужинать»? То и значит, поужинать, не могли же мы отказаться, твой папа такого цыпленка по-охотничьи потушил…

Черт бы подрал вашего цыпленка по-охотничьи, думал я, жуя панино с артишоками в баре «Куадронно» и притворяясь, будто читаю газету. Сидел и ждал, сидел и ждал, пока через час, а то и больше, они не набрали мне из машины по громкой связи: ты его в гроб загонишь, Сандро, и Катерину тоже.

А после рассказали, что к середине ужина приехала моя мать, и они поначалу свернули с темы, но потом опять заговорили обо мне, уже вместе с ней, а она слушала с таким видом, будто знает больше других. Все образуется, сказала она наконец, устав от многоголосого хора, который он так хотел услышать. Потом они сожрали засахаренный инжир, целую банку, закусили козьей рикоттой, и разговор стал потихоньку затихать, пока совсем не умолк.

Когда я поднимаюсь на смотровую площадку Сан-Фортунато, Леле сидит на низком парапете и курит. Паркуюсь бок о бок с его машиной, присаживаюсь рядом.

– Ну? – спрашивает он, затянувшись.

– Сам знаешь.

– Ты все-таки завязал.

– Мне надо съездить к Бруни.

– Нет, правда завязал?

– Нужно все с ним уладить.

– У него ребенок, а та, с кем он живет, не любит гостей по вечерам.

– До завтра нужно с этим покончить.

– Похоже, ты и правда завязал.

Меня разбирает смех.

– Ты чего ржешь, Сандро?

– Да твою рожу вспомнил там, у виллы, когда я подъехал.

– Говнюк ты. – Он тушит сигарету, окурок прячет. – А за столом что сказали?

– Да я даже карты не посмотрел.

– Вот так взял и не посмотрел?

Я мотаю головой.

– Поверить не могу! Не посмотреть собственные карты!

– Посмотришь – придется играть.

Я никогда от него не слышал: это ты, Сандро, разбил маме сердце. Это ты и твоя страсть к игре ее погубили.

К Бруни Леле едет со мной. Пристраивается на своей машине в хвост и ждет в конце улицы. Жилой комплекс раскинулся почти у самого порта, возле теннисных кортов.

Набираю его номер – не отвечает. Отправляю эсэмэску, Бруни выглядывает на балкон, машет, чтобы я ждал его в машине, потом спускается, садится рядом. Я достаю две тысячи евро, протягиваю ему.

Он берет.

– Меня предупредили.

– Я завязал.

Он крутит на пальце ключи от дома. Румянец щек скрыт бородой.

– Извини, что потревожил.

– Просто перейдешь на казино и онлайн-игры.

Я качаю головой:

– Ты же знаешь, я предпочитаю то, что доступно лишь избранным.

Мы умолкаем, Бруни смотрит в сторону, но я знаю, что он улыбается.

– А как же дар, Сандро?

– Это все твои выдумки.

На сей раз он оборачивается, смотрит на меня в упор. Потом, приподняв задницу, сует деньги, которые все это время держал в руке, в задний карман брюк, шипит:

– Не звони мне больше, – и прищелкивает языком.

Вам хлопали? Не представляешь, как хлопали, Котя! А папа что? Папа – легкий как пушинка. Как пушинка? Да, до самых облаков взлетал, даже когда мы с танцпола уходили. И потом тоже: так в облаках и витал.

А потом мы, Леле и я, бросив машины на улице у дома Бруни, решительно шагаем к памятнику-якорю, оттуда на мол, и там, среди огромных камней, вдруг тонем в тумане. Так внезапно, что теряем друг друга из виду.

– Эй, ты здесь? – кричу я.

Леле берет меня под руку, и мы единодушно решаем, что Вальтера на таком холоде попросту не дождемся. Звоним ему, чтобы предупредить, но он уже возле порта. К его приходу мы сидим у желтого маяка.

– Это вы, придурки?

– Кто же еще.

– Ну вы и уроды. – Он подсаживается к нам, коренастый гриб под курчавой шляпкой, и мы снова жмемся друг к другу, как когда смотрели на звездопад, только теперь в середине Леле. Куртки застегнуты по самое горло, мигает маяк, вокруг нас клубится туман, какой бывает только в Римини.

– Я тут придумал окончательный и бесповоротный ответ на «миллион евро больше». – Вальтер чуть отстраняется. – Лодка. Швартуемся у мола, в обед продаем жареную рыбу, а вечерами выходим в море.

– У меня морская болезнь, – бурчит Леле.

– Господи, у него даже от моря болезнь. – Вальтер встает, маяк слепит ему глаза. – Но вы все-таки подумайте.

– У тебя остается еще целая куча денег.

– Нет, потому что вот этот, – он указывает на меня, – их в карты продул.

Мы хохочем.

– А как насчет на двадцать лет моложе?

– Да на кой нам быть на двадцать лет моложе?

Конец сентября, я на двадцать лет моложе, стою на платформе в Римини, со мной Леле, и мы вот-вот сядем на электричку до Болоньи, поскольку завтра начинаются занятия в универе. Третий курс.

У нас по чемодану плюс еще один чемодан с постельным бельем, мамиными котлетами и соусами. Он, как это всегда бывало в начале учебного года, провожает нас до платформы.

– Берегите себя, вы оба, – говорит, когда мы садимся в вагон.

Поезд трогается, мы глядим на него из окна, а он стоит, машет рукой, в которой зажаты ключи от машины. На двадцать лет моложе: что я тогда мог ему сказать, что?

– Что ты его любишь, – говорит Биби. – Вот что еще можно сказать отцу. – Она подстраивается под мой темп и ухитряется держать его от пьяцца Кавур до моста Тиберия. Потом сбивается, и я перехожу на обычный широкий шаг. Мы с ней завели привычку ходить от Ина Каза к морю через центр, а возвращаться парком.

– Хотелось сказать ему, что во мне есть кое-что и от него. – Мы входим в Борго Сан-Джулиано. – Кое-что из того, что он мне дал.

– Но ведь он и так это понимал.

– Почем мне знать, что он там себе понимал.

– Разумеется, понимал.

– Ну да, понимал, что я совершенно другой.

– Как и все дети.

– В плохом смысле, – ухмыляюсь я.

– В плохом?

– Ага. Яблочко, укатившееся от яблони.

Биби кутается в шарф:

– Давай, пошли.

Она ускоряет шаг, почти бежит, и я, пытаясь угнаться за ней, вдруг понимаю, что гнетущие мысли потихоньку улетучиваются, она это тоже чувствует и к концу Борго уже улыбается, довольная, что смогла разогнать мою хандру. Мы выходим к Площади на воде[43], где нет больше ни беседок, ни скамеек, лишь отражение моста Тиберия с его арками, которые выглядят сейчас наполовину утопленными цилиндрами. Морозный воздух сразу начинает щипать щеки, и Биби наконец сбавляет ход:

– Тем более что нам, девчонкам, как раз плохие парни и нравятся.

Не взглянуть на карты, перед тем как выйти из-за стола на вилле с тремя торчащими дымоходами в Ковиньяно: а вдруг там, как на блюдечке, оказались бы пара, две пары, тройка.

Поутру объявляется дон Паоло, укутанный, будто на Северный полюс: капюшон, перчатки, шарф натянут по самый нос, одни брови видны. Пригладив их, он давит на кнопку звонка и терпеливо ждет у ворот, под яростными порывами трамонтаны. Приглашаю его подняться, хотя дон Паоло явно предпочел бы пройтись. В конце концов он позволяет себя уговорить, заходит, некоторое время оттаивает. По коридору ступает на цыпочках, боясь наследить. Стягиваю с него куртку, разматываю шарф.

– Может, все-таки прогуляемся, Сандро?

– Проходи в гостиную.

Он упирается.

– Да проходи же!

В итоге мы осторожно протискиваемся вместе. Пока я достаю пакет с пластинками, оставленный ему в наследство, Гуччини и десяток других, дон Паоло топчется рядом. Пару минут он роется в них, выбирает, протягивает мне:

– Поставь-ка.

Это Джимми Фонтана. Послушно иду к проигрывателю и ставлю пластинку, хотя у родителей его «Мир» всегда заводили воскресным утром. Склонив головы, успеваем прослушать примерно три четверти песни, когда я поднимаю глаза и впервые в жизни вижу, что священник плачет.

Они познакомились 22 ноября 1970 года на танцах в Милано Мариттима. Катерина была с подружками, Нандо – с друзьями, но не успел он ее пригласить, как вечер подошел к концу.

Она уже собиралась уходить, а ему нужно было еще несколько минут, чтобы собраться с духом. Пришлось поторопиться – вскоре он, подойдя к диванчику, где она сидела, уже протягивал ей руку со словами: «Синьорина, могу я пригласить вас на танец?»

Я поставил 210 450 евро. Проиграл 122 470 евро.

Когда я просыпаюсь, небо подернуто дымкой, а на ветках покачивается хурма. Распахиваю окно и чувствую дыхание трамонтаны. В огороде потихоньку наносит песчаные дюны, побеги виноградной лозы торчат обугленными культяпками. Заварив чай, я стою у окна, ем сливовый пирог и смотрю, как Сабатини выгружает из своей «панды» мешки с землей. Достает их по одному, оттаскивает в глубину сада и складывает штабелем возле грядки с цветной капустой: на следующий день после похорон Сабатини сам вызвался проследить, чтобы мой огород не умер, пока не созреют помидоры. Рождественская иллюминация – тоже его рук дело: позавчера он развесил фонарики, белые – на смоковнице и акации, голубые – вокруг дровяного сарая и на трех гранатовых деревьях.

Достаю из шкафа толстовку, натягиваю поверх свитера, но согреться не могу. Надеваю куртку, проверяю, лежит ли в кармане шапка. Беру ключи и спускаюсь вниз, в гараж. Вдоль борта припаркованного «рено» стоят семь оставшихся коробок с пиджаками, свитерами и парадными рубашками. Рядом, на гладильной доске в постирочной, я сложил грязное белье. Забросив цветное, запускаю стиральную машинку, между отопительным котлом и ее холстами разворачиваю сушилку.

– Слушай, Нандо, не испортятся картины от такой жары?

– Да ты чего. – А сам каталогизировал их по годам и темам.

Вытаскиваю ближайший холст, отгибаю пленку: скрюченный можжевельник на пляже Пишинас. На одной из веток – разноцветные пятна: купальники и плавки, которые мы развешивали сушиться. Отставляю в сторонку, на шкафчик с красками, освобождая место за жестянкой с чернильницами, прямо под афишей Большого рождественского бала.

Распахнув двери гаража и ворота, вывожу «пятерку», закрываю гараж, ворота и вливаюсь в поток машин на виа Маджеллано, а потом дальше, по широкой дороге на юг. Чуть приоткрываю окно, вместо привычной солоноватой горечи трамонтана доносит запах горящих в полях костров.

Наконец я выбираюсь на объездную – узкую кишку, за которой уже нет города, одни только поля в ожидании заморозков, а вместе с ними и покоя; бессильное солнце, да еще люди и вещи, что с окончанием лета снова становятся собой. Потом съезжаю на шоссе и оставляю Римини позади: утро уже занялось и к тому времени, как я добираюсь до Монтескудо, потихоньку напитывается первозданной красотой.

Включаю радио, щелкаю станции, но нужной мне песни нигде нет. Это было что-то вроде игры, в которую мы играли втроем: каждый вслух называл исполнителя и пять раз подряд крутил ручку настройки в надежде его услышать. Однажды у нее получилось, но это ничего не значило, поскольку накануне Энрико Руджери победил в Сан-Ремо. Он, конечно, отказался засчитывать ей победу, да и я тоже.

В Монтескудо теплее, городок разделен надвое мощеной улицей, и я качу над обрывом до самой развилки, откуда дорога начинает карабкаться в гору. Поднявшись наверх, сворачиваю на грунтовку, идущую краем поля. Дом наполовину скрыт акациями и лещиной, фасад из розового камня, беленая крыша. После того как кто-то срезал колючую проволоку, он там еще табличку повесил, «Территория под наблюдением», и муляж камеры, чтобы отпугивать грабителей. Больше к нему не лезли, и он, бывало, этим хвастался, но всякий раз, проходя под камерой, весьма ненатурально задирал голову.

Распахиваю широкие ворота и паркуюсь там, где он по весне ставил стол. К нему ведь постоянно кто-то приезжал, дон Паоло, бывшие коллеги, но случалось поесть и в гордом одиночестве на веранде, глядя на далекую полоску Адриатики.

Спустившись по склону, я останавливаюсь у череды олив, в конце которой маячит одинокая вишня. Там, где заросли гуще, пять кустов лещины укутал плющ, покрывший своей драной мантией всю землю вокруг. Это единственное место, которое он не трогал, куда не заходил с вечным кусторезом. Она просила: пожалуйста, сохрани заодно лужайку с полевыми цветами. И он в самом деле надолго оставлял тот клин нетронутым, хотя под конец выкашивал и его.

Миную паутину плюща. Склон здесь образует ровную площадку: широкий прямоугольник, где они все думали поставить стол для пинг-понга. Но как-то раз принесли камень из разрушенной церкви, он взял долото, наждачку, она пририсовала глаза – получился каменный дикобраз.

Теперь он развернут в сторону изгороди и совсем ушел в землю, зрачки выцвели, спина снова заросла мхом. Рядом лягушка и вепрь, которого они называли зайцем, и семь других фигур, в том числе три новые, которые он добавил уже после ее смерти. Их легко узнать по отсутствию краски: последний – канюк с обрубленным клювом. Я утаптываю землю, выравнивая пятачок вокруг каждой фигуры, потом направляюсь к кадкам с дождевой водой. Беру ведро, тряпку, возвращаюсь к каменным зверюшкам, усаживаюсь на корточки и начинаю их мыть. Когда я заканчиваю, мокрые камни заметно темнеют.

– Какое-то кладбище животных, – ворчал он.

– Только они живые, – не соглашалась она.

– Тогда заповедник.

– Да, заповедник.

Спускаюсь к сараю с инструментами, метрах в двадцати ниже по склону, ищу наш камень. Он надежно похоронен под опрокинутой тачкой и пеленой плюща. Откапываю, хватаюсь за край, пальцы скребут по грязи; упираюсь ногой, пытаюсь его поднять, но в конце концов сдаюсь: затянуло его основательно. Нахожу в сарае кирку, притаскиваю палку и начинаю подкапывать угол. Дыхание перехватывает, я ненадолго останавливаюсь, потом снова берусь за кирку, пока камень не высвобождается окончательно, а на меня не снисходит безмятежность.

Я нагибаюсь, подхватываю его и на этот раз все-таки вытаскиваю. Не снимая куртки, взваливаю на спину и начинаю взбираться по склону: прохожу часть пути, потом еще немного, пока руки не начинают гореть, а спина – отваливаться. И вот я в заповеднике. Кладу камень между канюком и вепрем, длинной стороной к Адриатике: здесь будет голова.

Твоя черепаха, папа.

Примечания

1

«Энель» («Enel») – международная компания, производящая и распределяющая электроэнергию и газ. (Здесь и далее – примеч. перев.).

2

Джан Мария Волонте (1933–1994) – знаменитый итальянский актер. Снимался в том числе в спагетти-вестернах режиссера Серджо Леоне (1929–1989). Массимо Д’Алема (р. 1949) – итальянский журналист и политик, премьер-министр Италии (1998–2000).

3

Брискола – карточная игра со взятками, колода состоит из 40 карт. Вместо короля, дамы и валета используются разные комбинации (обычно вариант с королем, конем и пажом).

4

Джо Пеши (р. 1943) – американский актер. Много лет сотрудничал с режиссером Мартином Скорсезе (р. 1942), в том числе снялся в фильме «Славные парни» (1990).

5

Французская колода состоит из 52 карт и не включает джокеров.

6

«Байя Империале» – знаменитая дискотека, существующая с 1975 г.; считается одной из самых красивых в мире.

7

Энрико Ментана (р. 1955) – итальянский журналист и телеведущий.

8

«Ролан Гаррос» – стадион, на котором проходят матчи Открытого чемпионата Франции по теннису. Рафаэль Надаль (р. 1986) и Роджер Федерер (р. 1981) – теннисисты, поочередно бывшие первыми ракетками мира. Их пятичасовой матч в финале Открытого чемпионата Италии 2006 года (победил Надаль) считается классикой тенниса.

9

Семпионе – парк в центре Милана.

10

Густаво Роль (1903–1994) – итальянский парапсихолог, маг и «духовный учитель».

11

Джулио Андреотти (1919–2013) – юрист и политик, три раза избиравшийся премьер-министром Италии, в 1993 г. был уличен в связях с мафией.

12

Арростичино – тонко нарезанный шашлык из баранины.

13

Антонелло Вендитти (р. 1949) – итальянский певец.

14

Каскé – позиция в танце, главным образом в танго: партнерша запрокидывается назад, опираясь на левую руку партнера.

15

Гаэтано Ширеа (1953–1989) – итальянский футболист, один из лучших защитников в истории футбола, чемпион мира 1982 года.

16

«Дилан Дог» – популярный итальянский ежемесячный комикс в жанре ужасов, выходящий с 1986 года. Главный герой – лондонский частный детектив Дилан Дог.

17

«Максибон» – популярный в Италии десерт, сэндвич из печенья с прослойкой мороженого.

18

Шейкерато – холодный эспрессо с сахаром, льдом и лимоном, взбитый в шейкере.

19

Мойра Орфей (1931–2015) – итальянская цирковая артистка, актриса и телеведущая.

20

Джон Уэйн (1907–1979) – американский актер и режиссер, «король вестерна».

21

Секондо Казадеи (наст. имя Аурелио Казадеи, 1906–1971) – итальянский скрипач и композитор, руководитель оркестра. Известен обработками народных танцев Эмилии-Романьи.

22

Шэг – быстрый танец, разновидность фокстрота.

23

Риккардо Мути (р. 1941) – итальянский дирижер, художественный руководитель театра «Ла Скала» (1986–2005).

24

Марко Паннелла (наст. имя Джачинто Паннелла, 1930–2016) – скандальный итальянский политик и журналист, один из основателей Радикальной партии.

25

Ларго – небольшая площадь.

26

Хват (хватка) – способ держать ракетку в теннисе, в зависимости от положения кисти. Закрытый (западный) хват, позволяющий сильно закручивать мяч, – характерная черта игры Рафаэля Надаля, ориентированная на медленные грунтовые корты. Роджер Федерер, напротив, предпочитал открытый (восточный) хват, позволяющий наносить простые, но быстрые и мощные удары, или полузакрытый хват.

27

Пьяда – тонкая лепешка, обычно с начинкой, типичное блюдо области Романья.

28

«Скала куаранта» – итальянская карточная игра двумя колодами по 54 карты.

29

Форхенд – удар по мячу на средней высоте со стороны ведущей руки (для правши – справа).

30

Ююба (также зизифус, унаби, китайский финик) – сладкий красно-коричневый плод кустарника, распространенного в Азии и Средиземноморье.

31

Массимо Троизи (1953–1994) – итальянский актер, сценарист и режиссер, последним фильмом которого стал «Почтальон» (1994, Троизи скончался через 12 часов после окончания съемок). Эдуардо Де Филиппо (1900–1984) – итальянский комедиограф, актер и режиссер.

32

Цыпленок на ощип – термин, которым опытные карточные игроки называют новичков и откровенно слабых игроков. Налапники (от жарг. «играть на одну лапу») – игроки, тайно сговорившиеся помогать друг другу и, как правило, разделяющие выигрыш.

33

На двенадцать часов… на пятнадцать… – во многих играх, в т. ч. карточных, расположение игроков за столом, описываемое по аналогии с циферблатом часов. На двенадцать часов – напротив игрока, на пятнадцать часов – по правую руку.

34

Розовая ночь – летний праздник в Римини.

35

«Ресто дель Карлино» – региональная ежедневная газета.

36

Филиппо Гаттеи – профессиональный футболист и однокашник Марко Миссироли, регулярно упоминаемый героями его романов. В Римини работают как минимум трое архитекторов с той же фамилией.

37

Лев без гривы – имеется в виду поговорка: «Лев без гривы – львица, мужик без бороды – девица».

38

Канестрелло – разновидность сдобного печенья в виде цветочка или корзиночки.

39

Ясное дело (фр.).

40

Карла Фраччи (1936–2021) – итальянская балерина и актриса.

41

Отвáльная – пышные прощальные посиделки перед отъездом, в картах – последний розыгрыш.

42

Чамбелла – кекс в форме кольца.

43

Площадь на воде – парковая зона отдыха в Римини с видом на канал и античный мост Тиберия.

Content

Марко Миссироли
Всё и сразу
Роман

Июнь

Октябрь, ноябрь

Ноябрь

Примечания