Хуан Филлой

Оп Олооп

10.00

Часы пробили десять.

Все приглашения были готовы. Оставалось подписать последний конверт, адресованный Питу Ван Саалу, его самому близкому другу. Но какая-то непреодолимая сила мешала сделать это. Будто свинцовые когтистые лапы стиснули плечи и не позволяли выполнить, что должно.

Поддавшись обволакивающей слабости, он долго сидел, откинув голову на спинку вращающегося кресла. Затем с улыбкой открыл глаза. И медленно, словно пытаясь обмануть усталость, снова склонился к столу. Настороженно оглянулся по сторонам, как человек, который замыслил что-то дурное, и взялся за перо. Но смог вывести только «S» от слова Señor. Тонкую и элегантную «S», похожую на крюк для туш в мясной лавке. И повесил на этот крюк свою бессильную плоть и свою недовольную душу.

Оп Олооп в очередной раз убедился в невозможности предать самого себя. Правило гласило: «ВОСКРЕСЕНЬЕ. ПИСЬМА С СЕМИ ДО ДЕСЯТИ».

Если жизнь — это уравнение, математические рамки становятся непреодолимыми. Он был попросту неспособен на импровизацию за пределами заранее установленных для себя норм, даже на ничтожнейший графический экспромт, состоявший в том, чтобы дописать имя и адрес на конверте.

«Скажу ему лично», — успокоил он себя.

Неумолимый палач всего незапланированного, Оп Олооп являл собой живое олицетворение метода. Метода, ставшего глаголом. Метода, загнавшего глубоко внутрь все мечты, чувства и порывы. Метода практически овеществленного, избегающего волнений духа и прихотей плоти. Как нарушить его ритмичное биение? Как прервать его привычное течение?

«Бесполезно. Мне никогда не обрести свободы. Привычка взрастила во мне жестокосердную тиранию. Я всего лишь хотел сделаться лучше, обрести величие, начав с малого, уподобиться крошечным сокровищам эпохи Возрождения, плодам трудолюбивого терпения, несущим отпечаток живой интуиции и истинной прозорливости. А в результате обрек себя на бессмысленную муштру через горькое и беспощадное самоограничение. Я превратил свой дух в точнейший хронометр, снабженный будильником и светящимся циферблатом… Провал моей «точной» методы открывается мне со всей очевидностью на каждом шагу. И я страдаю от невозможности одолеть себя, совладать с недостойным произведением искусства, готовым удушить и малейшие угрызения совести, и сильнейшие страсти. И пусть во мне зреет бунт, еще вчера робкий, а сегодня неудержимый, и желание перепахать горемычное поле моих идей, — все тщетно. Я сам кастрировал в себе стремление стать чем-то, чем-то значимым в устройстве этого мира! И превратился в опухоль, живую боль, часами ноющую под кожей, лживую покорность самому себе».

Он не говорил вслух. Его голос был обращен внутрь, к скорчившемуся в его сознании daimon.[1]

В комнату вошел valet:

— Сеньор, позвольте напомнить, что сегодня, в воскресенье, в десять часов тридцать минут у вас запланированы турецкие бани. Если вы хотите успеть вовремя, до выхода остается всего несколько минут. Вызвать такси?

— Этого еще не хватало! Я уже говорил вам, что никогда ничего не забываю. Машина заказана. Вручите сегодня же эти письма их адресатам.

Слуга поспешно склонил голову в привычном поклоне, стукнув подбородком о грудь. Затем, съежившись, протянул хозяину шляпу, трость и перчатки.

Некоторые люди узнают, какое сегодня число, по трамвайным билетикам, банковскому уведомлению об оплате или календарю в лавке, где им бесплатно заправляют перьевые ручки. Но Оп Олооп был не из таких. Его дом представлял собой оживший ежедневник, строго упорядоченную картотеку, собрание дат и цифр. Стены пестрели классификационными таблицами, статистическими картами и цветными диаграммами. Каждый шкаф служил вместилищем данных и отчетов, сведений об исследованиях и опытах. Каждый ящик, каждая полка оберегали все, что было дорого его памяти. И даже в карманах Опа Олоопа лежали выписки по результатам глубоких изысканий.

Единородный сын метода и упорства, Оп Олооп был самой совершенной человеческой машиной, самым выдающимся плодом самодисциплины, которого только знал Буэнос-Айрес. Привычка с отрочества сличать и упорядочивать все основополагающие явления мироздания и мельчайшие промахи свела самовыражение системы к минимуму, к обожествлению иерархии метода, ведь величие метода являет себя в его превосходстве над всем ничтожным!

Оп Олооп вышел.

Естественность и опрятность.

Задержавшись у зеркала в прихожей, он оценил свой вид, поправил шляпу и убедился в чистоте лацканов. На фоне коричневого ансамбля выделялись матово-белая кожа и табачного цвета глаза. И тремя звездами блестели проницательные зрачки и жемчужная булавка на темно-красном галстуке.

Он оглянулся на свой рабочий кабинет. Легкий сквозняк проникал в комнату через заостренную арку открытой двери на балкон. Утро в полном разгаре. Любопытное праздничное солнце. Взгляд скользнул по массивным книжным шкафам, колоннам картотечных ящиков, рамам счет и дыроколам, выделявшимся на фоне спокойно-серых стен, занавесок и ковров. Это зрелище успокаивало, придавало уверенности и уравновешивало. Оп Олооп решительно кивнул. Все пребывало в порядке. Его напряженный труд был бы попросту невозможен в пустых и изнеженных модных интерьерах, где безразличная лень праздно проводит время в ортопедических креслах, любуясь роскошными переплетами без текста, поверхностно-напыщенной ковкой Эдгара Брандта и пронзенными астрами вазами Рене Лалика.

Уже сидя в машине, он продолжил размышлять об этом, и его мысль устремилась ввысь. Сам того не замечая, он преисполнился пафоса:

«О эти великие князья, богатые наследники и верховные жрецы наших дней… Пресытившиеся кумовством, скукой и юными девами… Не познавшие усталости от труда, благородных порывов… Не ведающие ни героизма, ни насилия, ни жестокости… Они размякли от вседозволенности, богатства и чванства… Всего, что сыплется к ним «сверху», от Бога: золотых колыбелек и блюдечек с каемочками… И того, что приползает к ним снизу: лакеев с поясницей на шарнирах, рабочих с увитыми венами мышцами и старых дев с их жирными ласками, напудренной сладостью и шелково-приторной потасканностью!..»

Жизнь состоит из схем. Мы чертим их в воздухе, на земле, в воде и на всем, что нас окружает, спутным следом, бороздой в поле, кильватерной струей, написанными словами. Повесы, чьи схемы составлены кольцами дыма, ритмом танца и противоестественными спортивными упражнениями, были Опу Олоопу абсолютно безразличны. Если бы вместо этих никому не нужных схем люди занялись подсчетом зонтиков, которые теряются в летних кафе, случаев двоеженства или аппендицита, запятых, мешающих толкованию кодексов, их труд, по крайней мере, позволил бы установить нормы расчета вероятности отклонения от средних значений. Впрочем, не все приходят в этот мир исполненными Божественного огня, не все умеют приносить пользу на своем месте. Есть люди, которые не занимаются ничем, кроме как построением схем из собственной ничтожности. Но не таков был Оп Олооп. Он носил дождевик, но при этом знал, сколько теряется зонтиков, был холост, но изучал положения международного права касательно двоеженства, отличался хорошим здоровьем, но читал устаревшие и современные теории об аппендиците и, слегка презирая юристов, был осведомлен о том, какое количество запятых вызывает горячие споры у любителей латыни и герменевтики.

Машина затормозила напротив бань.

Дальнейшее может показаться ложью, но это не так. Одинокая жизнь самых развитых представителей своего вида всегда протекала в железных объятиях рутины. Императивы обрекли несчастного Канта на вечное скитание по пивным его городка; микробы заставили несчастного Пастера довольствоваться незамутненным одиночеством пастеризованного молока; изобретения погрузили несчастного Эдисона в мир бессонницы и глухоты. Величие духа обрекает плоть на неизбежные клише. Сон, отдых, еда приобретают математический характер. И дневные часы, безвозвратно отданные на откуп этим не меняющимся удовольствиям, функциям и событиям, тонут в чувстве долга. Чем дальше острый ум погружается в неведомое и абстрактное, тем больше материальное загоняется в подвал привычки.

10.40

Ровно в десять часов сорок минут тело Опа Олоопа в легкой набедренной повязке на чреслах вышло из раздевалки и направилось в sudatorium.

Всегда улыбчивая и гибкая, не забывающая о чаевых прислуга склонялась на его пути. Слуги подобны резчикам по дереву: снимая стружку со своих клиентов, они думают лишь о конечном результате. Впрочем, он действительно ценил их. Стоило ему пройти через вестибюль и скрыться в apodyterium, как они начинали кучковаться поблизости. А он вещал:

— Когда-нибудь я воздвигну себе достойный дом с самым великолепным убранством, подобный вилле Плиния Младшего в Лаврентинуме. И тогда я возьму одного из вас себе в помощники. Я привезу туда массажиста из Maison de Bain, что на улице Каде в Париже, парфюмера из хамама на первом бульваре квартала Пера, в который я частенько захаживал в Стамбуле, и американского инженера из больших бань в Вальпараисо. Другие владельцы особняков обзаводятся винными погребами, чтобы травить себя и гостей, а я создам уникальные термы, Каракаллы в миниатюре, чтобы радовать ими своих друзей.

— И подруг…

— Ни в коем случае. Вы не видели картин Энгра. Нет ничего более отталкивающего, чем дамы академической полноты, плавящиеся в tepidarium. Как бы надушен и музыкален ни был воздух, нет ничего, что могло бы избавить от их дурного запаха. Женщины ужасно ранят обоняние. Это их большой недостаток!

Он наконец дошел до первого зала. Было бы преувеличением сказать, что его мощное тело требовало жара, чтобы с облегчением сбросить с себя лишние жир и воду. Отнюдь. Его восемьдесят шесть килограмм веса прекрасно укладывались в метр восемьдесят сантиметров роста. Он любил турецкие и римские бани по другим причинам. Во-первых, за неполных два десятилетия вдалеке от Финляндии он перенял привычки южных народов. Во-вторых, финская баня не прижилась в местной среде. В-третьих, финские бани будили в нем давно забытое чувство национальной идентичности, несовместимое с его ненавистью. Он любил свою страну не так, как основная масса его соотечественников, а с истинным чувством патриотизма, синтезированного из декантированного осадка великой всеобщей любви. Но основной причиной были плоскостопие и стержневые мозоли. Чудовищная, ничем не заслуженная кара в виде плоскостопия и мозолей!

«Задумывались ли вы когда-нибудь, — часто спрашивал он, — о том рисунке, том узоре, той сети, которые вычерчивают и сплетают ваши ноги при ходьбе день ото дня, год за годом, в течение всей жизни? Конечно же нет. Нормальные люди не обращают внимания на то, из чего состоит их нормальность».

Оп Олооп часто размышлял на эту тему. Больные ноги заставляют мозг без конца думать о пятках. Все дороги становятся разбитыми. И человек преисполняется слез и бесполезных рецептов.

Статистик прекрасно знал, что боль в ногах может быть следствием инфекционного поражения зубных альвеол или миндалин. И, на всякий случай, удалил последние, а затем заменил большую часть зубов на искусственные. Был осведомлен о том, что неправильная обувь приводит к плохой осанке, патологическим изменениям стопы и, впоследствии, недостаточности кровообращения, несварениям, анемии, болям в спине, ревматизму, нарушениям работы почек, бессоннице и слабости в ногах. И потому, также на всякий случай, проводил в физиотерапевтических целях целые дни босиком у себя дома. Но его патология, как и у некоторых демократий, имела конституционный характер. Это подтверждала целая коллекция отпечатков стопы, которые снял с него ортопед, чтобы выписать Олоопу серию бесполезных протезов.

«Ортопедия, — утешал он себя, растирая стопы при сорокавосьмиградусной температуре, — это обман, недостойный нашего внутреннего совершенства. Что с того, что тебе приходится хромать, как калеке, если ты все равно никогда не сможешь разбудить в своем мозгу клетки, что отвечают за потерянные чувства? Лазарь был велик, пока лежал неподвижным и безмолвным. Знаем ли мы хоть что-нибудь о том, куда он побежал после чуда? Да и что есть чудо, как не Божественная ортопедия? Главное — это не стать инвалидом духа, ведь тогда вся психология жизни покрывается плесенью добровольного отречения. Желания становятся хромыми, убеждения — колченогими… И сколько бы тростей и костылей нам ни предлагали надежда и мудрость, любое дело будет брошено нереализованным на середине пути. И решить задачу жизни за время существования станет невозможно».

Обильно пропотев в первом зале, он почувствовал слабость мысли и членов, так часто отпугивающую новичков. Тогда он положил на затылок намоченный холодной водой платок, закрыл веки, упавшие, как деревянные жалюзи, и предался размышлениям. Ему хотелось отгородиться от ощущения, что больные стопы тянут все его существо на путь преждевременной старости. Культура старит людей. Она ставит в рамки юношескую непосредственность, лепит по своим лекалам взрослого человека и заставляет его следовать строгим нормам. Нет большего раба, чем идолопоклонник свободы, превозносимой современной культурой! Чувственная восприимчивость Опа Олоопа, ущербная из-за физической патологии, не могла не сказаться на складе его ума, ведь все в человеке взаимосвязано и переплетено. Если, конечно, ты не варвар, не какой-нибудь футболист или марафонец, чьи ноги ценятся за выносливость и неприхотливость!

Стоило открыть глаза, и глубокая внутренняя гармония испарилась. И все же Оп Олооп решительно поднялся на ноги. Ему предстояло закрепить очищающий поры эффект в шестидесятипятиградусном caldarium. Какое горькое разочарование ожидало его! Его движения были неуклюжи, руки и ноги дрожали. Пот тек с него ручьями, он стал похож на разбитого горестями старика… на истертый и прохудившийся шланг деревенской пожарной команды.

Тридцать девять лет — не возраст для спортсмена или докера, щедро растрачивающих свою жизнь просто так или корысти ради. А вот для йога, сберегающего психическую энергию, или для флегматичного человека, избегающего бесполезных движений, этот возраст имеет свои горькие недостатки. Его случай. Оп Олооп знал, что любого, кто не растрачивает себя, своих эмоций и богатств, одолевает целый сонм призраков. Что анализ чувств других людей притупляет собственную интуицию. И что вскормленное скептицизмом понимание устремлений и проявлений человеческой воли, ведущих на сторону зла, наполняет спокойствие ужасом.

Он благоразумно отказался от laconicum, маленького зала с самой высокой температурой. Там парились три ожесточенно растиравших свои тщедушные тела jockeys. Их и без того неприятные лица скривило гримасой горечи. Возможно, они думали о своих дружках, вытягивающих из них информацию и перемывающих сейчас им косточки в каком-нибудь из городских баров, сидя за столом, уставленным выпивкой и закусками. А может, их мысли занимали тальятелле с болоньезе, главное воскресное украшение и благовоние любого дома. И, в пику своим помыслам, они продолжали остервенело тереть себя, чтобы выйти на старт на вытянувшихся в струну pur-sang в нужном весе, от шпоры до кончика хлыста превратившись в такую же струну.

Оп Олооп ожег их яростным взглядом. Когда твоя голова расположена на уровне одного метра восьмидесяти сантиметров от пола и расстояние это заполнено крепкими мышцами, то априори смотришь на таких типчиков — костлявых, угловатых, с желтоватой и дряблой кожей — как ЧЕЛОВЕК на три мешка картошки.

Вдобавок он терпеть не мог скачки и их завсегдатаев. Он «систематически» проигрывал во всех казино мира, несмотря на беспроигрышные методы. Провел тысячи бессонных часов в попытках применить на деле постулат Наполеона «Le calcul vaincra le jeu».[2] Пятнадцать лет был подписан на научный журнал «La Revue de Montecarlo», чтобы вывести закономерности игры на рулетке и рассчитать вероятности. Прочел книгу «654 способа игры для настоящего игрока» и проверил эти способы на практике: от логически безупречной системы Мариньи до бессистемных предсказаний гадалки мадам Кассандры. Делал ставки согласно теориям Тео Д’Алоста, Д’Аламбера, Гастона Бессилье, профессора Альетта и китайца Чинь Линь By, результатом чего была лишь потеря времени, денег и нервов, вне зависимости от того, шла ли речь о дифференциальной игре на простых шансах, игре с неравновесной равной массой, игре с непрерывной перемежающейся общей массой и так далее. И пришел к выводу, что удача неуловима и подобна угрю, выскальзывающему из детских пальцев.

В это мгновение огромный толстяк, из тех, кого может обнять только целый гарем, врезался в Опа Олоопа округлым концом своего живота.

— Послушайте! Смотрите, куда идете!

Ответа не было, лишь невнятное ворчание. Странное ворчание чревовещателя. Практически flatus vocis.[3]

Позабыв про jockeys, On Олооп обрушил свой внутренний гнев на нахального толстяка:

«Да что он о себе возомнил?! Если, конечно, он вообще умеет думать… Такие субъекты склонны вести себя подобно животным. Чем больше они сжирают, чем больше травят себя едой, тем больше жира встает на пути их мыслей. И генерировать их становится крайне сложно. Мысли оказываются заперты в клетке из плоти. Ну а те немногие из них, которым невероятным образом удается сбежать, растворяются во рту в череде странных звуков. Толстяков трудно понять. Их тонкие икры, их относительно небольшие ягодицы говорят за них, повествуя о невыносимой усталости от борьбы с неизбежным. Их живот растет и растет, сколько бы они ни голодали, потому что ожирение вызвано скудостью идей, и чем их меньше, тем круглее становится жирдяй, превращаясь в конце концов в шар, и даже его рот забывает, как говорить, всецело сосредоточившись на пережевывании яств и сладостей… И два полушария мозга перебираются в ягодицы…»

Размышляя таким образом, Оп Олооп вернулся в tepidarium, чтобы принять душ и помыться с мылом. Ему было грустно, его дух упал куда-то вниз, к ступням, которые он волочил подобно человеку, загребающему ногой песок или пытающемуся распугать лягушек в канаве.

Никогда еще он не преодолевал этот путь со столь скорбной гримасой на лице. Казалось, его мозг не в силах прекратить упражняться в злословии в отношении жокеев и толстяка. Но едва душ выпустил первые струйки воды, как в глазах Опа Олоопа расцвела теплая улыбка, едва обозначившаяся на губах. Он понял, что, подобно молчаливому Дон Кихоту, в который раз ринулся в битву во имя равновесия с неприглядными крайностями, воплощением которых стали чрезмерные худоба и ожирение. Вместе с холодной водой на него обрушился поток чистых мыслей о здоровье и своем теле. Он позвонил в звонок.

Банщик, привстав на цыпочки, завернул его в два полотенца, сделав из них подобие тюрбана и халата. Затем спросил:

— Позвать вам массажиста?

— Нет. Я немного поплаваю в бассейне. А потом шотландский душ, циркулярный душ, педикюр и cocktail из хереса и трех яичных желтков.

Неторопливо переместившись в другую залу и немного не дойдя до края бассейна, Оп Олооп обнажился и с размаху бросился в турмалиновую соленую воду.

Оп Олооп знал, что в этом заведении нагота была под запретом. И, будучи человеком, с уважением относящимся ко всем запретам, он заранее уведомлял о нарушении банщика, суля ему хорошие чаевые, и свою физиократическую наивность, соблазняя ее возможностью обплыть препоны, выставляемые разумом и совестью.

— Плавать! Плавать! Какая же это благодать — броситься в воду с вибрирующего трамплина! Человек в воде словно летит в отражающемся в ней небе. Размеренные over-side arm stroke[4] вплетаются в ритм волны. Погружаясь на глубину — вот где истинное наслаждение, — тело оказывается во власти мистической гармонии. Плавать! Плавать!

Его гибкое золотистое сильное тело направлялось теперь во frigidarium, последний из залов терм. Напевая. Andante. Allegro vivace. Presto… Великолепная статуя из плоти стойко перенесла обстрел холодными и горячими струями контрастного шотландского душа, насладилась циркулярным душем в клетке из никелированных труб, где тысячи коварных водяных иголочек промывают, кажется, каждую пору, и, завернувшись в чистые полотенца, всецело, плотью и разумом, предалась сладкой праздности.

Он отдыхал уже десять минут.

— Ваш cocktail, сеньор…

— Педикюр, сеньор.

Физическая и психическая нега была столь глубока, что он с трудом открыл глаза, услышав обращенные к нему голоса. Но не сделать этого было нельзя. Он простер руку к первому говорившему, чтобы забрать у него душистый золотистый стакан, и протянул ко второму свои деформированные стопы, изуродованные мозолями.

«Счастья следует остерегаться не меньше, чем беды, — подумал он про себя. — Стоит ему захлестнуть тебя, и оно приводит к горю. Если бы человек умел осторожно и постепенно дегустировать счастье маленькими глоточками, по чуть-чуть, в мире было бы меньше несчастных».

Он пригубил коктейль из хереса, покатав его во рту.

Вдруг его мысль словно рухнула в воздушную яму.

Резкое и неприятное чувство, вызванное неловким движением педикюрщика, оборвало полет его идей. Его внутренний мир внезапно напитался страхом. Он ощутил бесполезное трепетание души, пытавшейся вернуть ощущение благодати. И, обессилев, рухнул вниз и падал, падал и падал, пока не достиг кожи своих ступней.

Оп Олооп ничего не сказал. Он настолько вымуштровал свои чувства, что в ситуациях, когда требовалось сделать суровый выговор или достойно принять тяжелый удар, его слова и мысли практически не отражались на лице гримасой недовольства.

— Прошу вас, сеньор, поаккуратнее! Я знаю, что мои мозоли велики и шероховаты. Что стопа из-за них похожа на резиновый cŕepe.[5] Да, да именно так. Но умоляю вас, не бойтесь и не торопитесь! У вас есть ровно полчаса, чтобы сделать свою работу.

— Вы правы, сеньор… Это все спешка… Сделаю все в лучшем виде. Кроме того, смею посоветовать вам отличную мазь. Три грамма коллодия и три с половиной грамма салициловой кислоты. Увлажняйте ею стопы, как выдастся свободное время…

— Займитесь своим делом. У меня нет свободного времени.

Его тяжелые слова вбили педикюрщика в пол, заставив вернуться к работе. Беднягу будто ударили по затылку.

Воцарилась столь же тяжелая тишина.

Резкий ответ Опа Олоопа был в первую очередь неприятен ему самому. Он был человеком с anima symphonialis, одного резкого высказывания или неудачного жеста было достаточно, чтобы расстроить тонкий внутренний ритм его бытия, нарушить совершенную гармонию метода. Но впереди его ждало еще большее испытание.

Любого, даже самого флегматичного из людей, может внезапно захлестнуть беспокойство. Оп Олооп подавил в себе проявления этой неизбывной слабости. И теперь страдал. Он не мог смириться с тем, что столь глубоко сидевшая в нем мысль сорвалась у него с языка, тогда как губы его должны были защелкнуться на замок, едва она попала в рот. И он вновь прокричал, но уже про себя и для себя:

— У меня нет свободного времени!

— У МЕНЯ НЕТ СВОБОДНОГО ВРЕМЕНИ!

— У МЕНЯ НЕТ СВОБОДНОГО ВРЕМЕНИ!

Казалось, его раздирало изнутри яростное многоголосие.

Фраза, возникшая в голове спонтанно, словно продиктованная подсознанием, возвращалась снова и снова, множилась, отзываясь в разных уголках духа. Она отскакивала от стенок его души, разлетаясь на куски и вспышки. Завязывалась узлом, загоралась неоновыми вывесками вдоль бульваров эндопатии. Горела и кричала, варясь заживо в адских котлах.

— ИНЕМЕРВ ОГОНДОБОВС ТЕН ЯНЕМ У!

— У-МЕ-СВО-НЯ-НЕТ-БОД-ВРЕ-НО-МЕ-ГО-НИ!

— МБ-И-ЕНР-ЯВН-НЕВ-ЕГ-СЕ-ОУ-ОТ-ДО-ОНМ!

В какой-то момент ему показалось, что хаос воцарился навеки. Слова причудливо летали в его голове, как труппа акробатов на репетиции. Никогда в жизни ему не было так страшно. Привыкший к упорядоченному миру, к практически полному духовному спокойствию, нормальному для любого несчастного человека, он не мог объяснить себе этот взрыв и этот ужас.

В один из коротких светлых промежутков его мозг, пробужденный резкими голосами jockeys, вооружившись разумом, попытался избавиться от ненужных волнений. Но не смог. Все в нем взбунтовалось. Все бурлило в водовороте предчувствий. Ветер печали и тоски объял его сердце.

И тогда, поняв, что другого выхода нет, он принял классическую позу, которую принимали его предки в тяжелые моменты жизни. Позу, в которой Сорен Олооп, знаменитый предок Олоопов, запечатлен на картине Остаде. Позу, которая укрепляет и защищает, закрывает все входы для незваных гостей и утверждает превосходство тишины. Он немного приподнялся на кушетке. Вонзил свой локоть в подлокотник. Обхватил ладонью выступ подбородка. Вытянул указательный палец вдоль носа до грозных глаз. Закрыл замком из трех пальцев бойницу рта. И придавил большим пальцем, как домкратом, челюсть, словно подчеркивая свою решимость.

Так он провел четверть часа.

Тот, кто научился усмирять страсти, порывы и желания, знает, что все они уступают решительному внутреннему голосу. Любой бунт по прошествии острой стадии неповиновения подчиняется приказу, после чего восстанавливается дисциплина. Оп Олооп был этому свидетелем. Строгость к самому себе не раз вызывала в нем ожесточенный протест энтелехий, идей и порывов, но стремление обрести прежние мир и покой, пусть и управляемые безжалостной рукой, вновь делало их покорными и загоняло обратно в казармы.

Он моргал, как человек, который только что чихнул. В зрачках Опа Олоопа словно отражались ранее неслыханные яростные крики. Бунтовало его глубинное «я», его инстинкты, за которыми следовали самые дерзкие leaders, meneurs у condottieri[6] в лице его совести, разума и воли.

Педикюрщик закончил свою работу. Поддерживая ладонями пятки, он смотрел на стопы, и в его взгляде читалось глубокое удовлетворение созданным произведением искусства. Подобный экстаз в такого рода профессии — это что-то из области мистики и психопатологии. Но он этого не знал. И, отрешившись от всего, смотрел на угнездившиеся у него в ладонях ноги, похожие на фрагмент фарфоровой статуи.

Издав невнятный крик, Оп Олооп подпрыгнул, забыв про позу своих предков. При виде этого поклонения деформированным ступням эскадрон его мыслей, занятый подавлением внутренних волнений, развернулся и рванул наружу:

«Безобразие! Бред! Уберите отсюда этого фетишиста!»

И обнаженным, с банным полотенцем в руке помчался в apodyterium.

На бегу он снова врезался в толстяка. Гигантский живот, сыгравший роль импровизированного бампера, завибрировал.

— Да смотрите же, куда вы идете, сеньор!

Толстяк остановился. И глухое ворчание, памятное по предыдущей встрече, внезапно превратилось в четкие слова:

— Видите ли, вы говорите мне это уже второй раз, при этом вовсе не я пытаюсь сбить вас с ног. Вы или сумасшедший, или на грани помешательства…

Оп Олооп окаменел. Его губы скривились в гримасе сквернословия. Перекошенные глаза блестели, он искал достойный ответ. И не нашел его. Резкая отповедь, которую предвещали его яростные движения, развалилась и свелась к тихому бормотанию:

— Сумасшедший?! Сумасшедший? Сумасшедший… «Сумасшедший». Сумасшедший! Сумасшедший. Сумасшедший! «Сумасшедший». Сумасшедший… Сумасшедший? Сумасшедший?!

Он произносил это слово всеми возможными способами. Спустился и поднялся по внутренней лестнице своего «я», пытаясь найти в нем какое-то неизвестное ему значение. И, внезапно, вновь поддавшись подавленной было ярости, проделал то же самое в полный голос, сначала негромко и горячо, потом в соответствии со всеми нормами языка, затем in crescendo до полного исступленного отчаяния:

— Сумасшедший?! Сумасшедший? Сумасшедший… «Сумасшедший». Сумасшедший! Сумасшедший. Сумасшедший! «Сумасшедший». Сумасшедший… Сумасшедший? Сумасшедший?!

Шум быстро утих. Увещевания банщиков сыграли роль целебного бальзама. Уговоры отвлекли его от навязчивой мысли, убедили, что сумасшествие к нему не относится. Чудесное решение! Но слово, превратившееся в концепцию, по инерции продолжало вертеться у него в голове.

Он попытался успокоиться. В его растерянные глаза вернулся осмысленный взгляд, чресла прикрыло полотенце. Заходя в раздевалку, он сказал:

— Спасибо, ребята. Не пугайтесь. Ничего страшного. Все уже прошло… Все этот отвратительный толстяк! Извините… У меня голова сейчас как карманное издание ада!

Omne individuum ineffabile![7] Старая схоластическая мудрость наконец нагнала Опа Олоопа. Образ методичного, упорядоченного, исполненного софросюне человека, которым он наедине с собой так гордился, противопоставляя неуравновешенности всех прочих, рассыпался, бросился в бездны слабоумия с самой вершины его незаурядной личности.

Пока он переодевался, его мозг по неизбывной привычке снова начал размышлять. Он квалифицировал утренние злоключения как временный сбой мыслительной деятельности. И, чувствуя себя в осаде извне, под действием сложившихся обстоятельств, и под угрозой изнутри со стороны неподдающихся пониманию сил, решил кокетливо притвориться, что ничего не произошло, обмануть метафизическое зеркало.

Какая глупость! Можно контролировать разум, когнитивную функцию, мораль, все то, что человек получил или унаследовал от других людей, с которыми имел дело на протяжении своей жизни, но нельзя установить арифметический контроль над исключительно биологической составляющей своего вида. Что за абсурдное стремление достичь величия, направив волю и энергию на то, чтобы ежедневно превозмогать себя! Что за глупая страсть игнорировать все метания и позывы плоти и земные страсти! Что за нездоровое желание быть императором царства порядка, где нет места капризам и сбоям!

Чтобы справиться с катастрофой, Оп Олооп попытался провести психоаналитическую ревизию. Подойти к делу спокойно и ответственно, используя метод. Но, увы, метод оказался бессилен против запутанной стратегии случая. Пока метод управляет всеми духовными токами и жестко подавляет ненужные порывы и намерения, случай выводит реки духа из берегов, наполняя их водами тоски, ненависти или злости, захлестывая человека, заставляя его захлебнуться. И, не увидев ни берега, ни края своего «я», великолепный пловец ощутил глубокую горечь и предательскую усталость.

Невелика заслуга стать самодержцем своих поступков во внешнем мире и лежащих в их основе психических механизмов во внутреннем, если в момент опасности все твои усилия разбиваются вдребезги, споткнувшись об инстинкты.

Его могучая мысль, задушившая в себе первородный грех, саму возможность ошибки, стремление к подражанию и силлогизмам; его железная самодисциплина, обуздавшая все материальное, подчинившая плоть и покорившая кровь, были повержены, уступив простому образу, образу женщины!

11.45

На часах было без четверти двенадцать.

Оп Олооп смотрел на себя изнутри и видел жалкое раздавленное чудовище. Часы трижды пробили по два раза. Механически и бездумно одевшись, он собрался, взял перчатки, шляпу и трость. И вышел.

Банщики поджидали его в нетерпеливом ожидании чаевых, изображая кипучую деятельность.

Скупыми математически выверенными движениями, точно так же, как и в прошлые разы на протяжении уже целого ряда лет, статистик вручил каждому из четверых по тридцать пять центаво монетами по двадцать, десять и пять.

Банщики пробормотали «спасибо» и перемигнулись.

Он платил чаевые всегда. По тридцать пять центаво на человека монетами по двадцать, десять и пять. Рутина затягивает. Она паразитирует на человеке, множится в его делах, как лобковые вши в паху. И только сумасшествие или жар могут избавить от них.

Он исполнился многозначительности. Его кожа после бани приобрела яблочный оттенок. У него был вид человека, готового поведать какую-то тайну.

— Подойдите, — таинственно поманил он банщиков.

Их насторожила столь быстрая смена настроения. Но они полагали, что «приступ» уже прошел. И приблизились к нему.

— Я дам вам полезный совет. Но будьте осторожны! Мой рот вмещает молчание пигмея. Так пусть же ваша грудь вместит благоразумие гиганта!

Подошел педикюрщик.

Оп Олооп смерил его взглядом.

Возникла неловкая пауза.

Окружающие переглянулись и медленно покачали головами. И почти одновременно пробормотали, не понимая смысла:

— Мой рот вмещает молчание пигмея… Так пусть же ваша грудь вместит благоразумие гиганта?!.

Недоумение возрастало. И Оп Олооп решил действовать. Соображения репутации требовали стереть дурное впечатление, оставленное его поведением. Он трепетно относился к своему реноме. И знал, что простой люд лучше запоминает отклонения от нормы, чем саму норму. Знал, что мнение плебса разлетается, как пыль, оседая на хрустале славы и делая его мутным. И чтобы очиститься и стереть воспоминания этого утра, он заявил:

— Да, ребята, я дам вам полезный совет. Юридического толка. Муссолини запретил чаевые в тысяча девятьсот двадцатом году. Первого октября тысяча девятьсот тридцатого года то же самое сделал испанский закон. Многие люди, начиная с Рудольфа фон Иеринга, посвятившего чаевым целое психологическое и критическое исследование от тысяча восемьсот восемьдесят второго года, и заканчивая Пьером Мазуаром с его работой «Usage et evolution du pourboire»,[8] написанной в Париже в тысяча девятьсот тридцать первом году, занимались этим вопросом. Я же вынужден следить за ним, как и за многими другими, по роду своей деятельности. Ведь я — статистик, составитель юридической картотеки для академий, семинарий и экспертов!.. Так вот, не позволяйте своему начальнику обманывать вас! Я знаю, что вы зарабатываете всего пятьдесят песо в месяц. Соответственно, ваше жалованье состоит из чаевых. И если завтра с вами что-то случится на работе, вам не следует довольствоваться жалкой компенсацией, рассчитанной на основе вашего официального жалованья, требуйте учитывать клиентское вознаграждение, которым спекулирует ваш наниматель. Это точка зрения, которой придерживаются Саше и вся французская юриспруденция. Не спите! Объединяйтесь! Прожить на пятьдесят песо невозможно. Каждый раз, когда я даю вам 1,40 чаевых, я компенсирую своей щедростью несправедливость вашего начальства. И потому могу призвать вас: объединяйтесь! Создайте бюро учета чаевых в каждом заведении, в каждом городе, в каждой стране. Не спите! Учредите Интернационал чаевых!

Под конец голос Опа Олоопа достиг пророческого пафоса. Затем он сделал прощальный жест. И вышел на улицу.

Оставшиеся озадаченно смотрели ему вслед. Казалось, даже его плоскостопая подпрыгивающая походка стала легче. Не скрылись от них и несвойственные ему говорливость, красноречие и манеры: слова срывались с его губ с необычайным жаром, били из него артезианским ключом. Его цель была благородной: отстоять свою честь. Но он совершил ошибку, не приняв в расчет ограниченность своих слушателей. А ведь стоит забыть про это обстоятельство, и знание превращается в оскорбление. Оп Олооп слишком распустил хвост. Культура неприятна тем, кто влачит свое существование на задворках духа. Даже хорошее расположение вызывает подозрение, когда выходит за установленные рамки. Печальная и глупая ошибка обесценила все его усилия.

Со всех сторон посыпались возгласы:

— Да что за ерунда с ним творится? В жизни не видел его таким.

— «Мой рот вмещает молчание пигмея». Вы это слышали? А что он городил про чаевые?!

— Может, у него мозги расплавились в последней парилке?

— Представляете, он наорал на меня за то, что я смотрел на его ноги. И все, без какой-то другой причины… А я обрабатываю их уже четыре года…

— А мне по барабану. У него паразиты в крови. Он — сифилитик. Он же сам сказал: «У меня голова сейчас как карманное издание ада»…

Жокеи, оскорбленные тем, как он смотрел на них в парной, тоже не преминули высказать свою точку зрения.

Толстяк внимательно выслушал всех, отгородившись полуметровым животом, и подытожил, несколько раз медленно повторив:

— Никакого сомнения. Он или сумасшедший, или на грани помешательства…

До чего же сложно понять и объяснить причины душевного расстройства! Психиатрия, наука о географии помешательства, пытается определить границы homo sapiens при помощи формул. Используя те же ориентиры, что заставляют человека замыкаться в себе и устремляться в первобытное животное состояние, психиатр соотносит их с координатами исходно здорового состояния и определяет корень проблем, привязываясь к темпераменту или наследственности пациента. Но так происходит не всегда. Полушария мозга преставляют собой запутанный лабиринт, а если они к тому же расположены не в черепе, а в мясистых ягодицах — есть люди, у которых мозг точно граничит с линией, разделяющей зад пополам, — то пиши пропало. Их разум теряет всякую остроту и дает такую психопатологическую картину, что самый умудренный опытом врач опустит руки.

Оп Олооп быстро добрался до Авенида-де-Майо и резко свернул на запад.

Он шел раскованной, свободной походкой, радостно и широко махая рукой каждому, кто задерживал на нем свой взгляд.

Слабоумие придает энергии. Встряхивает флегматика, смазывает внутренние пружины привыкшего к апатии меланхолика. Но в его случае эта удивительная бодрость не поддавалась никакому объяснению. Любой человек, склонный к порядку, последовательно избавляется от всего лишнего. Становится все совершеннее и компактнее, менее ярким снаружи и более концентрированным внутри. Каким образом можно за столь короткий промежуток времени позабыть о стремлении к идеалу, как объяснить резкие и не столь заметные перепады настроения у того, кто всегда отличался уравновешенностью и спокойствием равноденствия?

Водитель автобуса расценил приветственный взмах Опа Олоопа как просьбу остановиться и прижался к обочине. Оп Олооп замер на мгновение в нерешительности, а затем подскочил с резвостью разносчика газет. Его тело раскачивалось от стремительного рывка. Он вскарабкался в салон и направился к незанятым сиденьям. Рядом сидели несколько баскетболистов. Он не обратил на них никакого внимания. Они виделись ему совсем по-другому. Проезжая напротив роденовского «Мыслителя», он вытянул руку и, подобно Цицерону, произнес:

— Господа, это Le Penseur Огюста Родена. Часть композиции «Врата ада». Как неудачно выбрано место. Он похож на постового. Я протестую. Категорически протестую!

Баскетболисты встали со своих мест. Позвали кондуктора. Когда тот приблизился к Опу Олоопу, чтобы ссадить его с автобуса, бедняга безутешно повторял:

— Как ничтожен Le Penseur из окна автобуса!

У здания конгресса он застыл посреди улицы, сбитый с толку плотным потоком машин, а затем заметался под гудки автомобилей, визг тормозов и скрип разваливающихся автобусов. Что за грустное зрелище! Он, всегда такой обязательный, такой благоразумный, казался сломанной механической куклой. В какой-то момент обреченность отпечаталась на его лице. И, вконец ошалев от происходящего, словно пытаясь любой ценой найти хоть какое-то решение, он вскочил в едущее на полном ходу такси.

— Не останавливайтесь, езжайте вокруг площади.

Он не сел. Он растекся по сиденью. И, покорившись, закрыл глаза.

Человек сделан из негодного материала. Оп Олооп понимал это. Об этом писал Менкен: «Человек являет собой вершину ошибок и просчетов Творца, это самый ущербный из всех механизмов, по сравнению с которым лосось и стафилококк — здоровые и эффективные машины». Но он-то считал себя героическим архитектором своей судьбы. Он креп и зрел в лоне порядка, комфортной и удобной системы, с упорством мазохиста совершенствуя себя. И ради чего? Ради этого? Чтобы позорно развалиться на ровном месте? Чтобы горько ковылять по развалинам самого себя?

Раздражающее беспокойство разъедало его изнутри. Одним из основных жизненных принципов Опа Олоопа, которые он последовательно применял на практике, была вера в то, что неудачи закаляют интеллект. И вот безусловный провал продемонстрировал цену его выпестованным предрассудкам и слабость его суждений; показал, что вместо надежного фундамента он вложил все свои силы в арабески, что он предавался оргии самолюбования вместо достижения реального этологического превосходства. И по той же причине, по которой он ненавидел театр, его захлестнуло отвращение к своей малоформатной душонке, из тех что становятся посмешищем, когда земные неурядицы показывают их такими, какие они есть, на фоне того, чем они должны быть.

Он сидел, разбитый и раздавленный, но постепенно в его мысли стал вплетаться звук работающего двигателя. Гул мешал сосредоточиться. Мало-помалу звук приобретал все большую четкость, пока не превратился в откровенно угрожающий назойливый стук. Оп Олооп попытался избавиться от него, зажав ладонями уши. Но стук не прекращался, он шел изнутри его тела. Ощущение не отпускало. Хуже того, казалось, стук издевается над ним: будто кто-то пускал газы, и их шум складывался в обидные и злые слова.

В этот момент статистик испытал непередаваемое отвращение к своему «я». Напрасно он воспитывал свои чувства в строгой атмосфере лишений и невозмутимости, приучал свой темперамент к синестетической гармонии. Всегда гордившийся своей сверхнейтральностью, высшей формой нейтралитета, обретенного через адаптацию и психологический абсолютизм, он вдруг осознал ничтожность своих теорий перед лицом материального, перед лицом случая.

Chauffeur заметил в зеркало заднего вида странное поведение пассажира и, недовольно полуобернувшись, требовательно спросил:

— И долго мне еще наматывать круги?

— Продолжайте!

Водитель вдавил газ до отказа.

Эта передышка стала целебным бальзамом. Вопрос водителя помог Авенида-де-Майо занять привычное драгоценное место в голове Опа Олоопа. Для человека, утратившего возможность сконцентрироваться, совпадение картинки с реальностью означает возврат здравого смысла, ritomo all’antico,[9] к норме. Он сумел оценить произошедшее. И несколько раз жадно вдохнул благодать исцеления.

Но дух состоит из проспектов, улиц, переулков… Великолепных кварталов с богатыми магазинами. Наводящих тоску грязных районов. Темных и безнадежных тупиков. Все в нем устроено так же, как и в жизни! Напротив чувственной, роскошной, переливающейся огнями Флориды мрачно стоят печально известные Рековас, где кишат пороки и бурлят инстинкты. Рядом с величественными дворцами искусств, банками и особняками высокого света ютятся в лачугах несбывшиеся призвания, безразличие ночует в трущобах Вилья-Десокупасьон, и, не останавливаясь ни на миг, копошится в отбросах нищета…

Оп Олооп недолго держался прямой дороги… Образы, скользнувшие по его чувствам, омывшие их чистой реальностью прошлого, вновь начали путаться между собой. Он уже не мог ничего различить, его окружила паутина абсолютной тишины. И сквозь эту паутину абсолютной тишины со скрежетом прорезалось назойливое жужжание, оно то отдалялось, то приближалось, царапало изнутри стекло его глаз, заставляя закрыть их, раздирало раковины ушей, заставляя распахнуть их, чтобы подарить спасительный шум, недолгое спасение от окружающего ужаса.

Жужжание не прекращалось ни на миг. С каждым поворотом это чувство немного отступало и стихало, но затем возвращалось и снова преследовало его мозг, подобно охотничьему соколу.

12.50

Непрекращающиеся гримасы, ужимки и кривлянья привели к тому, что в двенадцать пятьдесят chauffeur, не в силах более сдерживаться, резко затормозил:

— Скажите, сеньор, сколько мне еще наматывать круги? С вас уже шесть восемьдесят!

— Хорошо. Возьмите.

Он с трудом вышел из машины. И, пока водитель пытался отсчитать сдачу с десяти песо, Оп Олооп увидел другую машину и крикнул:

— Такси!

По дороге ко второму такси его могучее тело раскачивалось, как камень на краю пропасти. Сев в салон, он услышал:

— Вы не взяли сдачу, сеньор.

— Засуньте ее себе в задницу!

Он ответил автоматически, по наущению какого-то духа-матерщинника, дремлющего в его сознании. Оба chauffeurs остолбенели, Оп Олооп же даже не смутился. Сказанное настолько не соответствовало его складу ума, что он попросту не услышал своих слов. И когда новый водитель неуверенно спросил его: «Куда, сеньор?», он ответил одновременно вымученно и радостно: «Вокруг площади».

Зависть, раздражение и гнев не имели постоянной прописки в его душе. Но все же низкие чувства бродяжничали в ней, как в душе любого из нас. Воспитание морального «я» сегрегирует и подавляет их, но они всегда готовы вырваться на свободу, как только ослабнет воля или поддастся безумию разум.

Оп Олооп был воплощением церемонной торжественности self control. Те, кто живет, постоянно контролируя, ограничивая и направляя себя, неизбежно, сами того не желая, приобретают безупречные манеры. Корректность. Опрятность. Непогрешимость. Слова, жесты и действия выверены и отточены многолетним трудом. И человек глупеет. Потому что, когда уважение к другим начинается с себя, самоуважение раздувается до чрезмерных пределов.

Еще печальнее то, что разум не фиксирует собственных ошибок. И тогда рано или поздно другие подмечают, что внутренний цензор человека впал в спячку и что в личности его наступил полный разлад. Таксисты сразу обратили на это внимание. Тот, что вез его вторым, подкрутил счетчик… Они проехали не больше трех кругов, а сумма уже составила четыре песо десять центаво.

Статистик не заметил этого. Не мог заметить. Его взгляд уперся в жужжание, взяв на себя работу слуха, бездыханно почившего в многоголосье городской суеты. При синопсии зрение начинает слышать. Болезнь наделяет его характеристиками других чувств. Оп Олооп непонимающе замер, у него словно перепутались нервные окончания, идущие в мозг, и теперь он слышал глазами и трогал обонянием.

Могло ли жужжание обозначать траекторию его помрачения? Стать звуковой волной мысли, мечущейся в попытках разбить туманное узилище? Непросто понять ускользающую природу жужжащей мглы! Он впал в исступленное возбуждение, в таком же состоянии Рембо написал свой сонет «Гласные». Непродолжительный раптус. Лицо Опа Олоопа ожило и исказилось резко сменяющими друг друга гримасами. Оп Олооп переживал что-то, что нельзя выразить словами. На экране его бледной кожи плясали ужасы из коллекции страшных масок. Сардонически кусали его. Его душа была смятена, сморщена и перекручена. Его рот изрезали шрамы страха.

Еще два круга.

Скорость вдохнула в него свежесть. Шрамы и гримасы отступили, и на его лице застыла маска восхищенного ангела, глубокая улыбка которого лучилась физическим светом.

Без видимой на то причины он радостно поаплодировал сам себе, несколько раз хлопнув в ладоши. И крикнул:

— Сворачивайте на Кальяо. Быстрее. Быстрее!

Жужжание, несомненно, исчезло, кристаллизовавшись в его голове во что-то более вещественное. В идею? В чувство? Зачем понадобилось столько кругов вокруг Пласа-дель-Конгресо?.. Возможно, его внезапный порыв был подобен импульсу почтового голубя, который тоже сначала выписывает круги, чтобы сориентироваться на местности… Или непонятным собачьим метаниям перед сном… Иногда инстинкт кажется запертым в разомкнутом кольце. И тогда приходится кружить. Вращение помогает ему найти разрыв и вырваться наружу, чтобы сделать свое дело.

Еще больше поспособствовал прояснению разума Опа Олоопа неосторожный торговец фруктами. Бедняга вышел в неположенном месте из-за припаркованного у обочины грузовика и был сбит машиной. Ушибы. Две перевернутые корзины.

Появился представитель власти:

— Скажите, сеньор, вы что-нибудь видели?

— Ничего. Я думал о Франциске. О Франциске Оэрее.

Невинный свет, которым лучилось лицо Опа Олоопа, произвел на инспектора полиции дурное впечатление. Не сдержавшись, он пробормотал:

— Какая чушь! Такой здоровенный лоб — и думает о какой-то ерунде…

Оп Олооп действительно не видел ничего вокруг. Он ехал в благостном полуобмороке-полусне. И продолжал пребывать в этом состоянии.

— Зайдите завтра в участок.

— Ничего. Я думал о Франциске. О Франциске Оэрее.

— Я не с вами разговариваю, сеньор!

Отпустив машину, инспектор остался в большей степени заинтригован состоянием ее пассажира, чем дорожно-транспортным происшествием. И из чистого любопытства отправился за автомобилем на своем side-car.[10]

За годы полицейской службы он усвоил важную науку: науку о случайностях и мелочах, которые выступают предвестниками чего-то большего. Предчувствие, порыв, импровизация всегда давали ему лучший результат, чем взвешенный и разумный подход. Получив очередную нашивку, он погрузился в сложные размышления о том, как происходит зачатие и вынашивание преступления. Ведь любому нарушению закона предшествует духовная беременность, а пытливый и опытный взгляд может предугадать, когда преступник разродится от бремени. Многие детективы из «Личной безопасности» и «Общественного порядка» были настоящими повивальными бабками, специализирующимися на абортах преступлений. Так почему бы не последовать их примеру? Он кое-что заметил. У некоторых преступников внутреннее давление столь высоко, что опухает голова и раздуваются глаза: они буквально потеют своей судьбой, прежде чем кровавыми родами произвести на свет преступление. На этот раз, правда, инспектор этого не увидел.

Оп Олооп вышел напротив солидного особняка, подпадавшего под юрисдикцию инспектора и принадлежащего серьезному человеку: консулу Финляндии. Инспектор расстроенно развернул мотоцикл. Спустя несколько минут, проезжая место аварии, он с усмешкой посмотрел на невинное сливово-помидорное побоище.

Кинтин Оэрее и Пит Ван Саал (первый — низенький, плотный, с короткими волосами и блестящей, как шлем, лысиной; второй — с угловатым лицом, стальной грудью и сложением чемпиона по метанию копья) встали, приветствуя входящего в living room Опа Олоопа. Тот же, позабыв про свои манеры, не успел остановить друзей, до его прихода удобно расположившихся в дорогих креслах. Им владел удушливый и непроглядный зной.

— Извините. Извините меня! Я впервые опаздываю на встречу. Вы знаете, что метод для меня превыше всего. Что это функция моего организма. Что я никогда не отклоняюсь от установленного мной образа жизни. Но сегодня…

— Ладно, ладно. Не беспокойся. Мой шурин и моя дочь еще не вернулись с гольфа.

— Как скажете. Но я себя не прощаю. «Человек методичный, каталогизировавший боль, голод и грусть, не познав будоражащего нервы бича страсти», как писал Эрнест Лависс, не имеет права допускать существенных нарушений жизненного ритма. А я сегодня…

— Хватит городить ерунду. Присядь. Джин-тоник?

— Это не ерунда. Человек, знающий о своих недостатках и не признающий их, встает на путь провала. Завтра, когда погрешность войдет в систему, будет слишком поздно: несовершенство пропитает меня своей низостью. А я не хочу отказываться от своего скипетра. Хотя сегодня…

Пит Ван Саал вступил в беседу, раздраженно сказав своим резким голосом:

— Слушай, Оп Олооп, достаточно. Мы знаем, что метод стал частью тебя, пустил в тебе удивительно глубокие корни и иногда заставляет тебя, как сейчас, совершать идиотские поступки. Выпей и забудь об этом. К чему все эти страдания по поводу твоей пунктуальности, если у остальных ее и в помине нет? Или ты видишь здесь Франциску и консула? Так что…

— Умоляю вас принять мои извинения. Меня сегодня преследуют злой рок. Весь мой метод полетел в трубу. Жалкое зрелище, жалкое, да и только. Моя душа, моя плоть говорят мне, что я расфокусировался, утратил форму, стал расплывчатым. Тот твердый, конкретный и неприхотливый человек, что жил во мне, испарился. Я — человек-зыбь. И я не знаю, как прогнать от себя это ощущение. Моя личность была строгой системой, построенной на мысли. Теперь я не вижу себя. Я захвачен в плен. Моя гибкость ума и морали исчезли. Остался лишь скелет из воли и подпорки мечты. Я раздавлен и жалок, невероятно жалок.

— …!

Нетипичная для него горечь слов заставила двух друзей настороженно переглянуться. Растерянность и недоумение приблизили их самих к состоянию Опа Олоопа. Они ничего не поняли, но постарались успокоить его. Их попытки оказались малоуспешными и практически безрезультатными. Так прошло довольно много времени. Пит Ван Саал списывал все на временный сбой, вызванный sur- menage[11] Мысль более проницательного Кинтина Оэрее склонялась к эмоциональной подоплеке, обусловленной помолвкой с его дочерью.

Смех и приветственные возгласы консула Финляндии и его племянницы застали их за утешением друга.

Новоприбывшие застыли.

Оп Олооп сохранял беспристрастную неподвижность: пустой взгляд, заброшенное вместилище души.

Никто не отважился нарушить его мрачного растительного молчания.

Романтическое выражение лица и загадочноблагородное поведение вызвали жалость у окружающих и слезы у Франциски.

Внезапно дерево ожило.

Будто порыв ветра всколыхнул изнутри листья его век. Зрачки загорелись. И на одеревеневшем лице расцвела улыбка.

Беспокойство окружающих уступило место облегчению, выразившемуся в синхронном вздохе всех четверых. Взгляд Опа Олоопа мгновенно обратился к глазам Франциски.

Хозяин дома отвел своего шурина и Пита Ван Саала к письменному столу. Первым заговорил Кинтин Оэрее:

— Я в смятении. Ты и представить себе не можешь, что мы здесь только что наблюдали. Горячечный бред из-за какой-то безделицы. Набор чудовищной околесицы из-за якобы непунктуальности. Страшное и жалкое зрелище. За семь лет знакомства с Опом Олоопом я впервые вижу его в таком состоянии. И надо же было, чтобы это случилось именно сегодня!

— К счастью, ваша дочь ничего не слышала. Для меня это тонкий вопрос. Я знаю, что мой друг — крепок и здоров как дуб. Насколько мне известно, у него нет никаких травм или угрожающих его здоровью патологий. Это нервное расстройство, просто нервное расстройство. И мне кажется, что нам следует отложить прогулку на яхте.

— Напротив, — вмешался Консул. — Будет лучше отвлечься. К тому же присутствие Франциски, кажется, успокаивает его…

В этот момент раздался взрыв смеха, заставивший всех троих автоматически повернуться. Они бросились обратно.

Тело статистика раскачивалось, подобно тополю на сильном ветру. Эйфория красными пятнами проступила на матово-белой коже его щек. От скованности не осталось и следа. Он говорил и говорил, фразы обрывками сыпались у него изо рта.

— …Комедия, чистой воды комедия!.. Я насчитал сто двадцать восемь прилагательных… в одном абзаце… представляешь? В ОДНОМ АБЗАЦЕ… речи Альмафуэрте…[12] А теперь не могу найти ни одного для тебя!.. Комедия, чистой воды комедия!.. Это было в Ла-Плате… В тысяча девятьсот десятом году… на студенческом празднике… Достойно ли это?.. Присвоить себе все прилагательные?.. Комедия, чистой воды комедия!

Под сардонический хохот жениха слабая улыбка Франциски наполнилась ужасом. Ее кукольное личико, ее baby face, как он выражался, вдруг затуманилось. И губы сердечком, бледнея в предобморочном состоянии, четко по слогам, как говорят маленькие дети и куклы, произнесли:

— Па-па! Па-па!

Хохот Опа Олоопа заполнил все помещение. Звенели вазы, и содрогался абажур. Смех прыгал с фортепиано на подушки. Скользил по шахматному полу. Цеплялся за дорогие корешки книг на полке. Под действием синопсии смех представлялся ему мультяшными чертиками. Их ловкие движения становились звуком, колебавшимся на высоких тонах до самых верхних значений регистра.

Пока ошеломленные отец и дядя занимались Франциской, Пит Ван Саал выбрал единственно верную линию поведения: резко скомандовал, чтобы купировать приступ.

— Оп Олооп! — крикнул он что было сил. — Оп Олооп! Немедленно прекрати!

Его слова молнией ударили Опа Олоопа прямо в мозг. И вбили в мягкое кресло. Статистику показалось, что он с размаха уселся ягодицами в грязь. Он брезгливо поморщился и попытался стряхнуть ее с себя. Спустя немного времени по его лицу, резко контрастировавшему с напряженным лицом его друга, за одну секунду пробежала вся гамма выражений от легкой улыбки до откровенной ухмылки.

Вернувшиеся Кинтин Оэрее и консул в голос, почти дуэтом, произнесли:

— Нужно вызвать врача.

— Нужно вызвать врача.

Оп Олооп резко подобрался, словно внутри него сработала пружина.

— Врача — мне? Зачем? Потому что я смеюсь? Ха-ха-ха! Так знайте! Я смеюсь вынужденно… чтобы сбросить дурное настроение одиночества, подпитываемого человеческой глупостью… Ха-ха-ха! Мне не нужен врач! Никто не излечит демона, поселившегося у меня во рту!.. Ха-ха-ха! Демона, присвоившего мои мысли… Ха-ха-ха! Демона, который скачет у меня на языке… у меня в ушах… у меня в глотке.

Последние слова были произнесены in crescendo. Оп Олооп, казалось, увеличился вдвое, но затем опал и снова рухнул в широкое кресло, с которого только что встал.

Незамедлительно вызвали врача.

Прострация поднималась из его глубин и одышкой билась о губы, подобно тому как разбушевавшееся море накрывает волнами пляж. Все присутствовавшие прониклись к нему сочувствием.

Еще не придя в себя от брошенных им в запале слов, друзья отвели Опа Олоопа в спальню консула, и он рухнул поперек кровати, словно гигантский тополь, перегородивший песчаное русло небольшого ручья.

Наступила неловкая тишина, наполненная тяжелыми думами. Такие мысли приводят к несварению разума и бурлению в голове, как в кишечнике. Каждый переживал приключившееся с Опом Олоопом со своей точки зрения. И, глядя на неподвижного виновника событий, толковал эту драму по-своему.

Кинтин Оэрее думал:

Мне больно видеть то, что происходит, но хорошо, что это случилось сегодня, а не завтра. С тех пор, как Франциска влюбилась в тебя, я живу в постоянной тревоге. Чего ждать от статистика? От человека, который считает, пересчитывает, сравнивает, проверяет и каталогизирует. Это не мужчина, это машина. Мне нравятся цифры, к чему отрицать, особенно если речь идет о месячной прибыли, но чужие цифры меня не интересуют. Я всегда хотел подыскать для Франциски живого и энергичного юношу, который продолжил бы мое дело импорта фанеры — лучшей в этом городе! — и мне было больно, что она подарила свою любовь взрослому крупному флегматичному мужчине, противнику риска, отваги и дерзости — того, что делает прекрасной жизнь и торговлю! — помешанному на порядке, дисциплине и иерархии метода. Срыв помолвки, честно говоря, меня не тревожит. Мне жаль бедняжку Франциску, но это предупреждение свыше! В конце концов, она еще совсем девчонка. И хотя я знаю, что дочери всегда мечтают о судьбе, противоположной родительской, быть может, время наставит ее сердце на верный путь и она подыщет зятя на мой вкус. Так будет лучше и для нее, и для моего дела по импорту и продаже фанеры.

Пит Ван Саал думал:

Мой бедный друг! У меня из головы не идут твои слова, которые ты сказал мне как-то, когда мы шли на веслах по Эль-Тигре. Помнишь? «Одиночество суть наслаждение собственной перспективой», «Одиночество — школа сильных мужчин»… Ты хотел расширить горизонты своей души, познав другую, а в результате лишь перевернул собственную душу кверху дном. Бедный On Олооп! Любовь — это короткая вспышка и мрак. Ослепительная вспышка, если дух твой пуст или девственен. Но если он исполнен мудрости и дисциплины, это мрак, и только мрак, мой дорогой друг. У меня не было возможности сказать тебе об этом, человек часто теряется перед таинственным величием чужой души. Но ты ошибся! Я думал, что ты стал доктором науки одиночества в энергетической академии, в которой каждый обретает свой опыт, но… Ты лишь первокурсник… Мой бедный друг! Просто студентик, который валится на экзамене… Просто студентик, который выучил урок по книжкам, бездумно зазубрил материал, но не подумал, что его эмоциональное состояние может подставить ему подножку… On Олооп, видишь, во что превратились вся твоя стойкость, твой метод, твоя система? On Олооп! On Олооп! Бедный мой друг.

Консул Финляндии думал:

…Ну что ж, запасемся терпением. Такова жизнь! Жаль только сиесты, которую я планировал проспать на яхте. Какие тяжелые веки. Черт подери! Взбредилось же ему съехать с катушек именно сегодня, да еще и у меня дома! Как я зол! В следующий раз, On Олооп, тебе придется подыскать другое место. Дом консула для этого не годится. Это все Франциска. Я же ей говорил. А ей хоть кол на голове теши! Девушка с 65-го градуса северной широты влюбилась, как неаполитанка! Чушь какая! Бред! И вот что действительно любопытно. Она с самого утра вся на нервах, словно что-то предчувствовала. Я пытался заставить ее играть в гольф, чтобы отвлечь. Но все бесполезно! Ее удары попадали куда угодно, кроме мяча. Еле шевелилась. От беспокойства то возбуждалась, то затихала. Да, она выиграла у меня три очка. Но она не играла против меня, я в этом уверен! На последнем грине, безукоризненно загнав мяч в лунку, моя бедная Франциска больше не могла сдерживаться и расплакалась. Дурной знак, когда человек выигрывает и плачет. Запасемся терпением. Такова жизнь! Но где же врач? Что за напасть? Непростительный идиотизм с твоей стороны, Оп Олооп. Хорошенький способ поставить людей в неудобное положение! Боже! Какие тяжелые у меня веки!

Если бы Оп Олооп мог поднять из глубины своего маразма перископ, чтобы заглянуть с его помощью в души окружающих, это, безусловно, потрясло бы его. Но его воля ушла на дно, завязла в беспросветном болоте полного равнодушия.

Появление Франциски заставило картину измениться. Одного ее присутствия оказалось достаточно, чтобы прервать мучительный внутренний монолог дяди и отца. И омыть нежностью жалостливое лицо Ван Саала.

Казалось, что она не в себе, на ее лицо легла печать спокойной грусти. Уста оставались безмолвны. В одной руке она держала флакончик с нюхательной солью, в другой — бокал коньяка. Кто-то неведомый диктовал ей, что делать. В ней было что-то от Офелии и в то же время от благоразумной Шарлотты. Что-то от Лигейи и в то же время от невозмутимой Элеоноры. Стоило ее руке лечь на лоб суженого, как тот обмяк. Исчезли морщины, напряженные складки, легкий ветерок ее нежности развеял морок. Едва запах соли проник в носовые пазухи, гримаса отчаяния и боли, мучивших Опа Олоопа, исчезла. Как только целебный коньяк пролился ему в рот, могучая грудь статистика начала жадно вздыматься и опускаться.

— Потерпи минутку, любимый. Я открою окна. Здесь слишком надумано.

Услышав эти слова, присутствующие оторопели. Затем, подгоняемые собственным недоумением, один за другим вышли из комнаты и направились в столовую, чтобы обсудить произошедшее.

Стараясь удержать в памяти увиденное во сне, Оп Олооп начал подниматься на ноги, морща лоб. Слова Франциски тронули его своей нежностью. Он встал рядом с кроватью, выпрямившись во все свои сто восемьдесят сантиметров, и его хрупкая и невысокая суженая стала похожа на загадочные египетские статуи, изображающие жен фараонов совершенно крошечными, похожими на складку на боку у своего гигантского супруга.

Их лица обратились друг к другу. Взгляды встретились на полпути. Ее, снизу вверх, казался исполненным обожания, его, сверху вниз, — сострадания… Но в них самих не было ни обожания, ни сострадания, но и то и другое вместе, ибо такова суть любви, и, пребывая в ней, можно смотреть с обожанием сверху вниз и с состраданием снизу вверх.

Лишь исполненные торжественности Франциска и Оп Олооп прочувствовали значение момента. И, всецело отдавшись чувству единения, омрачили абсолютно безответственным поцелуем виртуальную чистоту своих душ.

Инстинкт обожает контрасты и любит соединять противоположности. На этом зиждется равновесие. Когда разомкнулись объятия, Оп Олооп невинно покраснел, а Франциска смотрела с гордостью любимой женщины. И в этой безупречной гармонии его тяжелый голос поведал ей об образах, увиденных во сне.

— Франциска, обещания любви, подписанные душой, обязательны к исполнению. Страсть не может обанкротиться, только если это не страсть, а бижутерия. Верь в мою любовь так же, как я верю в твою. Наше обручение для меня желанно и есть плод взаимных мечтаний. (Пауза.) Мне ведомо, что срочный депозит надежды оформляется музыкой улыбок и парафируется безмолвными взглядами. Слова лишь мешают духу вести дела. Великие любовники всегда были скупы на слова. Страдания Вертера и муки Марии Башкирцевой не сопровождались излишними откровениями. Познавший величие высшего чувства знает и то, как оно подавляет ораторские способности! (Глубокий вдох.) Со временем ухаживания превращаются в состязание по обмену любезностями или ежедневный культ одержимости. Последнее — мой случай. Да, при помощи хитроумных финтов и умелого парирования можно уклониться от ранящей Божественной стрелы, но можно и гордо принять ее грудью и пасть, чтобы познать сладость манящего томления, нередко перерастающего в боль под коростой чужой извращенности. (Тяжелый вздох.) Не следует доверять тем, кто играет в любовь. Они — профессиональные соблазнители, тешащие свое тщеславие донжуанством на неприкрытых ярмарках глупости. Они кичатся, несчастные нечестивцы, тем, что мешают кристаллизоваться немногому, что подпитывает их желание. Болезнь Стендаля — это про них. Ведь если любовь — движущая сила жизни, любое ее ограничение — это насилие над природой, любая эстетика — извращенная экстравагантность. (Утомленная слабость.) Страсть — это щедрость эгоизма. Когда любовь отчаянно поднимается над влечением, она являет собой высшее проявление прекраснейшего из чувств, совладавшего с предрассудками, укрощает гиен корысти и оплодотворяет близость, парит над презрением окружающих и самой себя. «La societй m’importune, la solitude m ’accable…»[13] И я, пав духом, повторяю слова «Адольфа» Бенжамена Констана. (Скупые слезы.) Бессмысленно искать сердечного опьянения в примитивной алхимии добрых советов. Бесполезно предлагать этому exarcerbatio cerebri[14] что-то отличное от умиротворяющего блаженства объекта любви. Терапия любви бессмертна. Любовь — это яд, от которого есть только одно противоядие: ответная любовь. (Сдерживаемый всхлип.) Франциска, так пусть же она излечит наши измученные молчаливой пыткой души! Пусть унесет их к счастью в эпиталаме слез! Слез, которые суть декантированная нежность!.. (Его голова, как переспелый плод древа боли, падает на грудь.)

Казалось, так прошла вечность. Блаженство приглушает чувства и останавливает ток времени. Но затем раздался невероятно пронзительный звонок, и они услышали, как отец Франциски, консул и Ван Саал собрались в парадной, чтобы встретить врача.

— То, что происходит, ужасно, Оп Олооп! Они не понимают тебя! Не знают, что причина твоего состояния — любовь. Они хотят вырезать ее, вырезать меня из тебя.

— О нет, cherie![15] Им никогда не абеляризовать нас. Наш союз несокрушим. Он выше пошлой повседневности. Чем больше трудности, тем проще нашей вере преодолевать их. Я — не Абеляр. Никому не абеляризовать меня! Им никогда не абеляризовать нас!

Он чеканил эти слова со все возрастающим неистовством, когда в комнату вошли врач и сопровождающие. Всех их заинтриговало никогда ранее не слышанное слово:

— Абеляризовать?

— Абеляризовать?

— Абеляризовать?

Врач, молодой юноша, недавно окончивший университет и прикрывавшийся регалиями, именем и практикой своего отца, тоже задался этим вопросом. И, не в силах ответить на него, сказал вполголоса остальным:

— Это неологизм. Дурной знак! Много душевных расстройств начинается со склонности к неологизмам. — И он направился к Опу Олоопу.

Тот сильно изменился. После горячего и нежного признания Франциске в любви он собрался. Собрался, как здоровый человек. По нему не было заметно никакого расстройства, ни физического, ни умственного. Молодой врач не смог увидеть никаких отклонений от нормы, за исключением разве что высокого роста. Болезнь коварно притаилась внутри. Внезапно запыхавшийся Оп Олооп растянулся на софе. Его лицо скривила гримаса горечи, казалось, он потерял сознание.

Когда живешь чужой славой, сложные случаи становятся незавидным испытанием. Именно это и произошло с молодым доктором. Он приехал по вызову вместо отца, прикрываясь его регалиями, именем и номером телефона, и теперь был вынужден расплачиваться за свою дерзость и непредусмотрительность взявшего его под свое крыло папы. Но промолчать он не мог. Беспокойство окружающих было видно невооруженным глазом.

Отчаянно ища выход, он отступил назад пару шагов и сказал:

— Пульс в норме. Жара нет. Это нервный шок. По всей видимости, пациент только что перенес сильное потрясение. Душевные страсти и горе могут давать такие болезненные проявления. Быть может, какая-то назойливая мысль нарушила работу его мозга. Это все временно. Если, конечно, мы не выявим у него гистологического повреждения… Тогда другое дело. Симпатический нервный…

— Сами вы симпатический нервный! — проревел Оп Олооп, резко поднявшись. — Пребывая в якобы обмороке, я обратил внимание, как вы наслаждаетесь, когда эти сеньоры внимательно слушают вашу ахинею. Так знайте же, что я абсолютно нормален. Клетки спинного мозга, ответственные за мои чувства и мысли, находятся в полном порядке, спасибо за беспокойство. Я не нуждаюсь в ваших услугах. Вы свободны.

Растерянность взъерошила воздух, наполнив его раздражением, беспокойством и зноем.

Молодой врач сердито отошел в сторону и проворчал, обращаясь к консулу и отцу невесты:

— Он псих. Рассудительный псих. Он опасен. Больше не зовите меня на такие случаи. Это не моя специализация.

— Хорошо, доктор. Но что же нам тогда делать?

— Делайте что хотите. Отвезите его в сумасшедший дом… Дайте ему цианида… Прощайте.

Столь вольная манера речи только подлила масла в огонь. Оба финна покраснели от стыда и злости.

Под любящим взглядом Франциски статистик смягчился и иронично засмеялся. Пит Ван Саал решил еще раз попробовать привести своего друга в чувство при помощи убеждения:

— Ну же, Оп Олооп, давай начистоту. К чему эти псевдоприпадки? Мне странно твое поведение. Ты же знаешь, как тебя любят в этом доме. И мне непонятно, почему в день вашей помолвки ты решил перепугать нас. Не кажется ли вам, Франциска, как и мне, что это дурной вкус?

— Дурной вкус? Почему? Все, что думает, чувствует или делает ту darling[16]— само совершенство.

— Вот как?!.

— Она права. Совершенно права, — вмешался Оп Олооп. — Не удивляйся. Ты ничего не понимаешь. Ты никогда не любил.

— Послушай! Не смеши меня. И не преувеличивай. Я видел сотни влюбленных за свою жизнь. Но никогда не видел ничего подобного!

— Это и возвышает нашу любовь над прочими. В ином случае я сама сказала бы ему об этом. Но нет. Я мирюсь с его сумасшествием и его разумностью, принимаю его импульсивность и его обмороки. Такой человек, как вы, пустой в своей нормальности, не может разглядеть наши души. Любовь — единственное, ради чего стоит жить. Те, кто не любит, — слепы. Те, кто отказался от любви, — близоруки. Вы не видите или едва различаете ярко освещенный шар, по которому идет наш путь. Ни вам, ни моему отцу, ни моему дяде не стоит и пытаться вести нас: ваши советы только сбивают с дороги. Не нужно пробовать изменить ход наших мыслей, любое вмешательство затеряется в нашем лабиринте.

Оп Олооп трепетно схватил ее за правую руку. Поцеловал ее. И, оборвав наслаждение, тронутый новой мыслью, подхватил мягкую речь Франциски:

— Да. В лабиринте. Лабиринте, построенном из ее веры и моей веры, ее жара и моего жара, ее отчаяния и моего отчаяния. Лабиринте, Пит, у которого есть только один ключ, полный тайн и глубины, — наше взаимопонимание.

— И это говоришь мне ты! Всегда такой выдержанный, строгий, пунктуальный…

— Не надо сочувствия. Не зли меня. Приверженность привычкам жива лишь до тех пор, пока инстинкты не обратятся против нее. Мой метод жил за мой счет, соблазнив меня отвратительно рациональной выгодой. Я построил свое бытие так, чтобы свободно течь средь стада. Подчинил себя уместности и своевременности, старался выжимать максимум пользы из каждого часа. Режим, порядок, культура… Бирюльки, стекляшки и прочая чушь… Культура называть бегемота гиппопотамом… Ха-ха-ха!..

— Хи-хи-хи!..

Ван Саал замер, остолбенев.

Тоненькая струйка смеха, бьющая из свежих губ Франциски, влилась в затихающие раскаты хохота Опа Олоопа. Их взаимная радость казалась абсурдной. Когда родственники невесты вернулись в комнату, его смех казался устьем реки, а ее — впадающим в нее ручейком.

— Ха-ха-ха-ха-ха!..

— Хи-хи-хи-хи-хи!..

Потрясение было столь глубоким, что они едва смогли переступить через порог комнаты.

— Так, нужно убрать этого психа отсюда. Скажи chauffeur, чтобы готовил автомобиль. Вызови гувернантку и служанку. Пусть присмотрят за моей дочкой. Мы отвезем Опа Олоопа. Хватит! Хватит! Не хватало еще, чтобы он и нас свел с ума!

Любовь — это особый вид психоза, который напитывает собой души и подчиняет себе разум сразу двух живых существ. Если она поражает только одного человека, это не любовь, а желание, страсть. Только благодаря духовной и феноменологической близости возлюбленная чувствует побудительные мотивы и чувства возлюбленного, понимает, несмотря на удушающую окружающую нормальность, что видит и чем одержим ее возлюбленный одержимый провидец.

Франциску поразила именно такая взаимная любовь. И поместила на границу между тенью и светом, наделила силой гасить своим временным помешательством просветленное помешательство Опа Олоопа.

В таких обстоятельствах проницательность обостряется. И мысли и образ действия, замирающие в период fading,[17] снова начинают диктовать голосовым связкам и телу правильные слова и поступки. Жених и невеста замолчали, обдумывая дальнейшие шаги и прислушиваясь к сумятице приказов, звонков и шагов в холле.

— Любимый, они замышляют что-то против тебя. Это ужасно!

— Знаю. Я тоже что-то чувствую. Эти люди не любят меня. Это настоящий ад. Ты не можешь оставаться здесь. Ангел в аду! Невозможно! Я принял решение уйти вместе с тобой. Вставай. Пойдем.

Решительность проступила на его побледневшем лице. Он тяжело дышал. И, поставив Франциску перед собой, как легкий щит в скульптурной композиции, прикрывающий мощную грудь, направился в холл.

Консулу и отцу Франциски тут же доложили об этой дерзкой выходке. План по выдворению Опа Олоопа оказался под угрозой.

— Какой кошмар!

— Теперь еще и это!.. Меня кто-то проклял, наверное!

— Будьте любезны успокоиться! — оборвал их Ван Саал. — Это проблема психической природы, и решать ее следует разумно. Отчаяние не приведет ни к чему хорошему. Франциску одолела та же напасть, что и Опа Олоопа. Его сумасшествие оказалось настолько заразным, что его бред теперь льется из ее уст. Пожалуйста, умоляю, будьте осторожны!

Есть сухопутные народы, которые отчаянно тщатся обрести выход к морю. Они мечтают о ритмичном биении океана, féerie ночного звездного неба, отражающегося в его волнах. Подобно им есть люди, погребенные под толщей души, которые мечтают о выходе к любви. Любовь для них — безбрежный океан благодати. Выход же к морю, trait d’union,[18] всегда проходит через плоть.

Франциска предвосхищала блаженство. При каждом их поцелуе, каждом касании рук ее кровь приливала, как намагниченная, к губам и пальцам, а стрелка компаса бешено стучавшего сердца указывала путь к цели.

— Папа, я ухожу с Опом Олоопом. Так велит неумолимая судьба.

То были ее единственные слова. Но скрытые за ними твердость намерений и сила помогли им, пройдя через уши, дойти до самого сознания Кинтина Оэрее и тех, кто был рядом с ним.

— Уходишь?! Уходишь?! Да сознаёшь ли ты, что делаешь, дочь моя?

— Да. Полностью. Никто не может разлучить нас, — ответил ее жених. И, взяв девушку за крошечную послушную ручку, повисшую на его руке, как трость, он направился к выходу на улицу. Все бросились наперерез.

— Подождите!

— Да что вы о себе возомнили? Что просто сметете нас с пути?

— Дорогой друг! Что за блажь взбрела тебе в голову?

— Разве Франциске не двадцать два года три дня и пять часов?.. Разве она не хозяйка себе?.. Разве мы не помолвлены?.. Разве помолвка не соответствует пробному периоду брака, подобно тому как развод подразумевает узаконенный адюльтер?.. Разве не так?

Раздался звук страшного удара.

И одновременно с этим протяжный стон.

Оп Олооп и Франциска упали практически одновременно, потеряв сознание: один от сильного Удара в область за левым ухом, вторая — шокированная низким коварством нападавшего.

Консул Финляндии стоял с тростью в руке и скрипел зубами, словно перемалывая свой гнев. Пока остальные хлопотали вокруг упавших, он не двигался с места и невнятно бормотал:

— …В моем доме… Я ему покажу… Негодяй…

Никто не обращал на него внимания, никто, кроме Ван Саала. После того, как он призывал всех к благоразумию, этот акт насилия выглядел совершеннейшей издевкой, он чувствовал себя опозоренным. Молчаливый, мрачный, борясь со стойким желанием потребовать от обидчика объяснений, он без возражений принялся помогать. Поднял и перенес тело Франциски на диван. Повернул тело друга, поджавшего ноги к животу, и положил его на ковер, поместив под голову подушку. Медленно промокнув рану и оправив на нем одежду, он повернулся к консулу, его брови яростно сошлись на переносице:

— Мерзавец! — выплюнул Ван Саал. — Этот поступок недостоин мужчины!

И влепил консулу мощную пощечину.

Дальнейшего развития сцена не получила.

Красно-фиолетовый консул пробовал оправдаться, но не смог. Испугавшись происходящего, он незаметно ретировался в кабинет.

Если ударят тебя по правой щеке, подставь и левую… Консул не был христианином. Смирение перед лицом насилия представлялось ему мазохизмом, достойным презрения. Он не разделял этого. И потому сумел избежать дуплета. Если не можешь дать сдачи и вогнать противника в нокаут, нужно отступить, что он и сделал. Но урок был усвоен. Он был настолько хорош, что напомнил Ван Саалу урок, преподанный Прудону, утверждавшему, что собственность — это воровство: благородный соперник влепил философу увесистую пощечину со словами: «Je vous donne en toute proprieté…»[19]

Вернувшись на помощь растерянным обитателям дома, Ван Саал столкнулся с chauffeur, выбегавшим, чтобы позвать врача. И в этот же момент увидел лицо невесты, которую вели в ее комнату. Какой болезненный pathos![20] Это потрясло его. Небесной красоты личико казалось побитым, рыхлым, похожим на пожухшую магнолию, на губах застыл крик.

Оп Олооп по-прежнему лежал в одиночестве, вытянувшись как утопленник. Ван Саал взял его за ладони и встряхнул руки. Дыхание едва угадывалось. На лице время от времени проскальзывали слабые отблески жизни, возможно продолжавшейся во сне. Далекие отблески духа: маяк для потерпевшей кораблекрушение плоти! Тихие вздохи. И больше ничего.

Комната погрузилась в тишину. Пит Ван Саал не знал ни что делать, ни что говорить.

По счастью, приехал врач.

Этот важный мужчина лет пятидесяти был отцом и тезкой приходившего ранее молодого врача. Обеспеченный и известный доктор не просто прибыл на вызов, ему нужно было смыть с семейного реноме пятно, оставшееся после визита его сына.

Увидев консула Финляндии, он подошел, чтобы поздороваться с ним.

— Здравствуйте, доктор! Как я рад вас видеть! До вас здесь был другой врач. Но он не справился…

— Да, это был мой сын Даниэль Орус младший.

— Ваш сын! Я и не знал, что у вас есть сын-врач.

— Да, он мне все рассказал. Я здесь скорее из-за него, нежели из-за пациента. По всей видимости, речь идет о симулянте, который зачем-то изображает припадки.

— Я тоже это подозреваю, к чему скрывать.

Слово «симулянт» идеально подходило к ситуации.

Врач осмотрел статистика издалека. Заинтересовавшись произошедшим, завязал с хозяином дома долгий и обстоятельный разговор, состоявший из пространных вопросов, сухих ответов и a priori сделанных выводов. Затем вернулся к пациенту, теперь уже действительно пациенту. Опустился рядом с ним на колени. Пальпировал его. Послушал. Открыл ему глаза. Сделал тысячу постукиваний и сто раз проверил рефлексы. Состояние Опа Олоопа практически не менялось: его лицо стало более осмысленным, рот растянулся в удивленной гримасе, затуманенный взор приобрел выражение глаз ягненка, которому перерезали горло. Когда доктор Орус поднялся на ноги, на его лице застыло решительное выражение, предвещавшее диагноз.

— Могу заверить вас, что этот человек сейчас в обмороке. Липотимия. Безусловно, в данном случае речь идет о темпераменте симпатическо-тонического типа. Один укол — и он придет в себя. Он эмоционален, возбудим, непостоянен. Ничего страшного здесь нет. Это пройдет. Он предрасположен к тревожным состояниям. Возможно развитие депрессивного синдрома. Ступор, который читается на его лице, типичен для melancholia attonita. Меланхолия — это всегда синдром. Мои наблюдения и то, что вы мне рассказали, без малейшего сомнения указывают на то, что его обморок вызван психонейропатологическим приступом…

— Чем? — взревел Пит Ван Саал, выведенный из себя менторским тоном доктора. — Да вы посмотрите! Посмотрите вот сюда, за ухо.

Врач остолбенел.

Его тщательно выстроенная и продуманная речь лежала у его ног в руинах позора. Он почувствовал себя обманутым. Пристально глядя на консула Финляндии, он снял с вешалки шляпу и приготовился откланяться.

Вниз по лестнице прыжками слетела служанка.

— Скорее доктора! Доктора! Сеньорита Франциска бредит…

Врач гордо и бесстрашно вскинул голову.

Трое мужчин с мольбой смотрели на него, взглядом прося о помощи. Но он не двигался с места, втайне наслаждаясь маленькой местью. Его ставки снова выросли, об этом свидетельствовало жалобное выражение глаз присутствующих. Позабыв про долг, он не реагировал и не двигался с места. Драматическое напряжение достигло пика. Три лица посуровели, и взгляды стали стальными, словно веля ему подняться наверх. Но безуспешно. Доктор прочно встал на якорь в океане злобы:

— Довольно фарса. Отвезите ее в сумасшедший дом… Дайте ей цианида… Прощайте.

По цветам, лучшим из растений, всегда видна длинная череда благородных предков. По моральным качествам, лучшему, что есть в человеке, всегда видно его происхождение. Своим поведением доктор Даниэль Орус, отец врача с тем же именем, продемонстрировал, что сын определенно перенял основные черты семейного характера.

Можно ли взлететь кубарем наверх? По крайней мере троим это удалось. Страх выворачивает чувства наизнанку. Сами того не сознавая, консул, Ван Саал и Кинтин Оэрее поднимались по лестнице так, словно катились с нее вниз.

Оп Олооп по-прежнему лежал в одиночестве, вытянувшись, как утопленник. Но бушующее море выбрасывает на берег все то, что не принадлежит ему и не живет в нем: трупы, обрывки водорослей, обломки истерзанных штормами кораблей. Инстинкт делает точно так же: вышвыривает наружу все то, что мешает ему колебаться в глубинном ритме материи. Так, половой инстинкт преодолевает цензуру, условности и мораль, встающие на его пути. Инстинкт самосохранения с тем же эгоизмом справляется с обмороками, травмами и шоком, отнимающими жизненные силы, борется с временной слабостью и нервными потрясениями.

Если бы Оп Олооп контролировал свои действия в этот момент, он сам убедился бы в верности сказанного. Но увы. Его мозг представлял собой камеру-обскуру, работникам которой дали выходной. Ни мыслей, ни образов. Он очнулся по приказу не терпящего возражений инстинкта. Поднявшись на ноги, увидел, что блестящие витрины, богатые картотеки, драгоценные сокровища его разума оказались вне него, заполнили собой холл. Объяснить, как это произошло, он не мог. Его беспокоило легкое чувство необъятной пустоты внутри. Его голова не вписывалась в привычные рамки, она увеличилась до размеров комнаты, в которой он находился.

Он весь состоял из вибраций.

Чисто механически он надел шляпу и нашел трость. Затем направился к входной двери. В прихожей он почувствовал удивительную вещь. Он не вмещался в нее. Его голова занимала столько пространства, что ее буквально пришлось пропихивать наружу. Когда он пробился за ограду, его все еще бледное и измученное лицо засветилось от облегчения.

Опустошенный, совершенно опустошенный, Оп Олооп отправился в неизвестном направлении. Не обращая внимания на шум и вонь автомобилей, он ровным автоматическим шагом двигался вперед, вдаль. Туда, где взорвется этот удивительный воздушный пузырь. И только когда он взорвется, Оп Олооп сможет обрести новую реальность.

Поэтому он шел, шел и шел.

Тем временем Франциска, поддавшись уговорам окружающих, очнулась. К ней вернулись зрение и слух и ничего более. С гнезда ее губ то и дело слетали сумасшедшими птицами несвязные слова. Ее тонкий прямой нос то распухал, то ссыхался. Ей казалось, что роскошные духи из цветов сельвы пахнут формалином и отвратительными миазмами. Нервные пальцы путались в волосах и отворотах блузки.

Гувернантка, единственный спокойный человек, оставалась островком разума в океане растерянности. Мужчины, исполненные сочувствия, пытались быть полезными, но только мешали выполнять ее распоряжения. Отсутствие врача терзало их. Chauffeur выбежал на поиски другого доктора.

Перейдя на финский, она твердо сказала:

— Пожалуйста, выйдите все из комнаты.

Никто не обратил на нее внимания. Никто не понял причины. И все продолжили суетиться у девичьего ложа.

— Пожалуйста, оставьте нас одних, — произнесла она более настойчиво.

Только тогда до отца девушки наконец дошли ее слова. Он увел за собой почти помирившихся, благодаря общей боли, консула и Ван Саала.

Гувернантка дождалась, пока они переступят порог. Затем вернулась к кровати и, не медля, подняла юбку Франциски. Она не ошиблась. В воздухе потек odore di femmina, запах гениталий, источаемый менструирующим цветком девушки.

Для гувернантки, чистокровной финки с непорочно белыми седыми волосами, одеждой и помыслами, это было не страшнее кровотечения из носа. Она сделала все необходимое. Северные народы не придают этому явлению какого-то значения, отличного от физиологического. Гувернантка из Канн на ее месте лесбийски потеребила бы распухшую вульву. И, увидев эрегированный клитор, управлявмый невидимой похотью, связала бы его с несостоявшейся помолвкой и поняла, что все это — лишь болезненная реакция на произошедшее. Но не финка. Она была гиперборейкой. Женщиной из страны крепких девушек в pullovers и на skies, живущих вдалеке от комедии любви в своих деревянных домах под цинковым небом. У ее расы прямой склад ума, свободный от предрассудков, и при этом богатый чувственный плодородный слой, скрытый под снегом клинической светскости и разводов. Она не собиралась предаваться дерзновенным размышлениям. Гримасы и стоны Франциски не остановили ее. Она выполнила свою задачу как нечто само собой разумеющееся. Переодев девушку, она застелила кровать, привела в порядок спальню и открыла дверь.

По лестнице торопливо поднимался Кинтин Оэрее. Подойдя к ней, он вполголоса, как сообщают большую тайну, сказал:

— Оп Олооп исчез. Только бы с ним ничего не приключилось! Ни слова моей дочери. Проследите, чтобы она не выходила из своей комнаты.

И в этот самый момент в дверях показалась Франциска.

— Сеньорита, вам нужно сохранять покой. Сеньорита, вернитесь в свою комнату. Сеньорита…

Франциска и глазом не моргнула. Скрытая мысль делала ее утонченной, а лицо твердым. Ее профиль казался белым беззвучным лезвием. Она слетела по лестнице в просторной ночной рубашке, похожая на призрак. Каждый шаг по ступеням отзывался в сердце ее отца:

— Девочка моя, куда ты пошла? Послушай меня, Франциска. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.

Ни ритм, ни плавность ее движений не изменились.

Она спустилась на первый этаж. Повернула в fumoir. Несмотря на опасения следовавших за ней, на ее бескровном лице не отразилось ни малейшего смятения. Ни жеста, ни крика, ни слова. Физическое присутствие Опа Олоопа уже не волновало ее. Франциска настолько превозносила его существо, что внешняя оболочка была позабыта. Бесстрастное личико обеспокоило отца. И не напрасно, ее личность сильно изменилась. Она ушла в себя, словно посадив на lock out все чувства, необходимые для социальной жизни.

В полном молчании она открыла бар. Не смутившись богатым выбором, взяла apricot-brandi. И припала к бутылке. Она пила без удовольствия, жадно, наплевав на манеры, пока отец не вырвал сосуд у нее из рук.

Наступила тишина, наполненная нетерпением и злостью.

Отец попытался успокоить дочь ласковыми уговорами. Она с отвращением отвергла их. Гувернантка с недовольным ворчанием тоже была вынуждена оставить ее в покое. Лицо девушки осунулось, а рот, красивый кукольный ротик, скривился в капризной гримасе.

«Tout se soumit aux lois de I’ivresse».[21] Кинтин Оэрее на своем опыте убедился в правоте этой аксиомы Жюля Ромена. Его любовь, его надежда, его честь униженно трепетали перед покачивающимся величием его дочери.

Анналы психиатрии указывают на связь многих отклонений с нарушениями менструального цикла. Половое созревание после пубертатного периода усугубляет внутренний конфликт. И жертва его впадает в истерию или меланхолию, которые приводят к увлечению мистицизмом или мании преследования и предрасположенности к пиромании и запоям. (Франциска находилась в том возрасте, когда половое влечение требует или огня, чтобы разжечь либидо, или алкоголя, чтобы заглушить его зов.)

Мудрые родители нередко задумываются о психическом и половом развитии дочерей. Следят за тем, что их заботит, анализируют их порывы, изучают кризисные ситуации. Но этим все и ограничивается. Всеобщая трусость побеждает мудрость. Установить корень зла, поставить диагноз — нетрудно. Сложность на данном этапе развития нашей цивилизации заключается в том, чтобы найти смелость не лицемерить и предложить девушке необходимое средство. Наша мораль, признающая самые разнообразные способы ограничения инстинктов, обрекающая их на непередаваемые унижения и пытки, пригвоздила плоть к позорному столбу и приговорила к заключению, вместо того чтобы сублимировать ее в свободе великолепия и радости. (Франциска чувствовала себя жертвой. Напуганная и ошеломленная, в состоянии просветленного опьянения она выла волчицей под гнетом ортодоксальной семейной заботы и предрассудков, не дающих выхода ее порывам.)

Любому отцу известно, что лекарство для его дочери спрятано в ширинке ее возлюбленного или любого другого человека, которого она считает объектом возможной близости. Но ни при каких обстоятельствах отец не пойдет на то, чтобы дать ей это лекарство или позволить ей взять его. Пусть лучше она будет страдающей, бледной и бессильной, погруженной в кошмары девственного бреда, чем удовлетворит первородный инстинкт своих чресел и расцветет от наслаждения, обретя румянец. (И Франциска, anima plorans, закрылась, подобно увядшему цветку, рыдая без слез.)

Если закон и религия отринут морализаторство, человечество, быть может, вернется во времена Античности, когда боги и люди совокуплялись друг с другом, сплетаясь в объятиях во славу плоти. И тогда родители взорвут плотины стыда на пути бурлящего потока правды жизни. Пусть их дочери борются за атрибуты мужественности, которыми одержим их разум, демонстрируют их, гордятся ими. Пусть носят под сердцем как символ здоровья фаллические амулеты и камеи, как это делали девушки и матроны других эпох.

Внезапно все во Франциске взбунтовалось. Она кошкой скользнула вперед и попыталась схватить другую бутылку из хромированного бара. Но ей не дали этого сделать. Руки, гладившие ее, удержали ее. Глаза девушки, чрезмерно распахнутые в душевном припадке, после неудачной попытки сузились и зажглись сарказмом. Исполненная презрения, она смерила взглядом отца и гувернантку, облив их вязким отвращением.

— Дочь, прошу тебя! Не делай так! Пойдем со мной.

Его участие сделало только хуже. Лицо Франциски брезгливо скривилось. И с нескрываемой злобой, идущей из самой глубины души, она закричала:

— Палач! ПАЛАЧ! ПАЛАЧ!

Франциска пошатнулась. Она не чувствовала головы. Подобно голове Шарлотты Корде, отрубленной не ведающим чести палачом, ее голова катилась по земле, путаясь под ногами.

Никому не удалось осадить ее. Спотыкаясь и пошатываясь, она дошла до подножия лестницы в холл.

Здесь ее остановили три торопливых звонка и последовавшее незамедлительно за ними вторжение инспектора и сержанта полиции.

— Где раненый? Где раненый?

Это был тот же инспектор, что несколькими часами ранее приехал на аварию с участием такси Опа Олоопа. Тот самый инспектор, который, услышав несуразицы Опа Олоопа, заинтересовался им и отследил его на side-car до дома, в котором сейчас находился.

Все напряженно застыли, не реагируя на вопрос.

— Отвечайте, господа. Здесь ли живет консул Финляндии?

Все молча кивнули.

— Тогда… Почему вы молчите? Доктор Даниэль Орус позвонил в участок и сообщил, что здесь было совершено преступление. Ну, и где же раненый?

Пит Ван Саал, который как раз собирался отправиться на поиски Опа Олоопа, произнес:

— Здесь, сеньор комиссар…

— Инспектор. Но благодарю… — прервал его улыбающийся инспектор, убежденный, что именно так однажды к нему и станут обращаться.

— Здесь, сеньор инспектор, не произошло никакого преступления. Друг этого дома поскользнулся на паркетном полу и ударился областью за левым ухом о первую ступеньку лестницы.

— Это ложь! — вскричала Франциска, и воздух наэлектризовался.

Насторожившийся из-за quid pro quo[22] и обрадованный неожиданным откровением, инспектор остановил друга Опа Олоопа:

— Послушайте, сеньор, оставьте эти оправдания для следователя. Доктор Орус указал, что речь идет о сильном ударе палкой. Где раненый?

Ситуация становилась неловкой. Никто не отваживался сказать что-нибудь. Ван Саал умолк, обвиненный Франциской во лжи; Кинтин Оэрее больше думал о том, как удержать свою дочь; консул озадаченно размышлял, как этот инцидент скажется на его карьере.

— Кто здесь хозяин дома? Вы препятствуете работе полиции, — грозно произнес инспектор.

Напряженный, как струна, консул выдвинулся вперед, заискивающе улыбнулся и сказал:

— Я — консул Финляндии. Мы с шурином собирались устроить в этом доме помолвку. Если желаете, пройдем в столовую, чтобы вы убедились в том, что мы еще не обедали. Оп Олооп, жених вот этой сеньориты, пришел поздно и не в себе. Он начал безостановочно говорить какие-то странные вещи, бред одним словом.

— Бред? Простите, что перебиваю вас. Это крупный мужчина, одетый в коричневый костюм, со шляпой…

— Да, вы его знаете?

— Сейчас поясню, сеньор. Его автомобиль попал в аварию на Авенида-Кальяо. Я приехал на место происшествия. Когда я спросил его, видел ли он, как произошла авария, он ответил мне что-то вроде: «Ничего я не видел. Я думал о Франциске…» Не помню ее фамилии.

— Оэрее.

— Именно. Так вот. Поскольку он только и делал, что повторял эту идиотскую фразу…

— Сами вы идиот! — яростно крикнула Франциска, трагически заломив руки и сминая свою шелковую ночную рубашку.

— Пожалуйста, не обращайте на нее внимания! Она тоже больна.

— …Интуиция подсказала мне проследить за ним до этого дома. Я увидел герб и дальше не пошел.

— Лучше бы вы его задержали! Остальное вам уже рассказал вот этот сеньор. Могу добавить только, что Оп Олооп покинул этот дом.

— Ложь! ЛОЖЬ! ЛОЖЬ! Они убили его. ОНИ УБИЛИ ЕГО. ОНИ…

Закончить ей не дали. Отец заткнул ей рот, крепко схватил ее и унес вверх по лестнице в спальню.

Наступил один из тех неприятных моментов, когда нужно остановиться и отдышаться, когда хочется прояснить ситуацию, но этого не получается, потому что физическая усталость подавляет разум и смятение подпитывает скептицизм.

Взяв себя в руки, хозяин дома продолжил:

— Сеньор инспектор, позвольте мне позвонить моему близкому другу, руководителю Службы протокола Министерства иностранных дел. Мне необходимо заручиться вашим доверием. Душевное расстройство моей племянницы осложнило дело.

— Прошу.

— Благодарю вас. Пойдемте со мной. Я хочу, чтобы вы слышали весь наш разговор. Я не какой-то там самозванец, а достойный человек, с честью представляющий свою страну.

Пит Ван Саал позволил себе легкую усмешку…

Сержант полиции тем временем незаметно осмотрел весь холл. Он изучил углы, мебель, ковры. Заметил несколько капель крови у стола по центру помещения. Обрадованный находкой, он мягко, чтобы не шуметь и не повредить улики, подошел к основанию лестницы. На первой ступеньке не было никаких следов удара. На его лице нарисовалась недоверчивая ухмылка, и он многозначительно покачал головой. Вернувшись к исходной точке, он заметил, что в холле чего-то не хватает: исчез Пит Ван Саал. С расширившимися от удивления зрачками сержант заглянул в кабинет. Там он увидел инспектора, прилипшего к телефонной трубке. И остолбенел, осознав, что Пит, видимо, скрылся.

Так все и было: пока полицейский озабоченно искал следы преступления, друг статистика взял шляпу и вышел. Он отправился на поиски, следуя наивному порыву, сентиментальному велению чувств, которые двигали им так же, как профессиональный инстинкт сержантом, ищущим кровавые пятна. Но как примирить между собой долг моральный и долг службы? Сержант исполнился подозрений и злости на себя и на всех вокруг. Власть заставляет прятать основные инстинкты под налетом превосходства, не допускающим ни пререканий, ни нарушений приказа, даже если такие пререкания и нарушения вызваны чувствами более глубокими и благородными, чем сама власть.

Выйдя за ограду, Ван Саал поймал такси. Назвал адрес Опа Олоопа. И погрузился в глубокие размышления.

Еще с курсов английского языка в улеаборжском лицее он запомнил афоризм удивительной моральной красоты: «А friend is that who comes when all the world is going out».[23] Прийти на помощь, когда все уходят! Протянуть руку, когда эгоизм кричит об обратном! Утешить, когда все избегают!

— Подлинная слава! Подлинная слава! — бормотал он, не слыша себя; слова рождались у него во рту подобно цветам, напитываясь растительным соком нежности.

Он чувствовал себя опьяненным: добродетельность пьянит не хуже вина. Эмоции этого дня заставили его по-другому взглянуть на многие вещи, не нарушив его уравновешенности и спокойствия. Он критически оценил свои действия во всех сложившихся ситуациях и счел их правильными. Он гордился ими, даже пощечиной консулу: ровно в тот момент, когда его ладонь со звоном влепилась в щеку дипломата, совесть сказала ему, что он поступает должным образом, карая коварство и трусость.

Дружба — это эмоциональная теорема, ключ к решению которой всегда кроется в абсурде. Впрочем, она часто остается нерешенной, ведь переменные духа не любят определенности. «Равная взаимная приязнь», как определял ее Стагирит, была для Ван Саала чем-то большим, чем очередной ειρωνεια,[24] наследием оправленного бриллианта древнегреческой культуры.

И сегодня, и во все времена быть другом всегда значило стоять на перепутье. Любовь, случается, идет правильной дорогой. Но дружба, как правило, предпочитает извилистые пути. И дело здесь в том, что люди совершенствуются в дурном и, будучи неспособными к высокому, отдают предпочтение подличанью, обману, зависти и злобе.

На протяжении веков мы видели, как принижались и обесценивались сердечные порывы. Если бы дружба была такой, как о ней пишут в книгах, человечество было бы лучше. Благодатной гармонией сердец. Вечным апофеозом изысканных даров разума и щедрости воли людской. Но на деле она представляет собой бескрайнее море противоречий!

Память Ван Саала омрачили дурные воспоминания. Его выводила из себя скрытая враждебность отца Франциски и откровенный страх ее дяди по отношению к Опу Олоопу. Такому чистому, верному и мудрому человеку! Говорят, что жених и невеста становятся новыми детьми для семей друг друга, но как можно стать частью чужой семьи, если входишь в нее через дверь фальшивой отцовской любви? Да и желчный характер консула Финляндии, безусловно, будет диссонировать с настроем широкого круга друзей обрученных!

Тот, кто чтит основные добродетели, исполняется дурных чувств при виде неверности в сладострастии и предательства в дружбе. И хотя Ван Саал был приятным исключением из правил, и он не смог избежать этой напасти. Пока машина ехала вперед, он гневно поносил участников событий того дня, потому что нужно оставаться честным, даже если это оставляет на безупречно гладком настоящем занозу безутешной скорби.

На проспекте, едва прикрытом сенью деревьев, начали загораться огни витрин.

Если бы тонкие метапсихические механизмы человека уже освоили телестезию, консула трясло бы от ярости, испускаемой мозгом Ван Саала. Но увы. Большинство людей еще неспособно воспринимать чужие мысли во всей их полноте и точности. Хотя говорят, что это возможно. И все же, пусть такие мысли пока не обретают формы слов, даже самые толстокожие из нас чувствуют, как те мечутся по ушной раковине и как внезапно схватывает от них сердце.

Включив свет в кабинете, хозяин дома ощутил неприятное жжение в правом ухе.

— Кто-то плохо думает обо мне, — пробормотал он, выдавив улыбку.

После беседы с чиновником Службы протокола Министерства иностранных дел инспектор поговорил с комиссаром отделения. И теперь его одолевали смешанные чувства: он гордился тем, что предчувствие не обмануло его, и был разочарован решением начальства не давать делу хода. Он был уверен, что здесь что-то нечисто. Наученный систематически подвергать все сомнению, он угадывал в формулировке «в интересах государства» недостойное приспособленчество властей предержащих. Факт сговора стал для него еще очевиднее, после того как остававшийся внизу сержант мимоходом указал ему на пятно крови на полу и сообщил, что Пит Ван Саал тайком скрылся, уйдя из-под надзора полиции.

— Что ж, сеньор, — произнес он со скрытой язвительностью, — в моем дальнейшем нахождении здесь нет никакой нужды.

Консулу нужно было молча открыть ему входную дверь и дать спокойно уйти. Но он сглупил, пойдя на поводу у северного менталитета. Выдохнув и успокоившись, он позабыл о банальной истине: для поверженного противника любая похвала — оскорбление. Он не понимал, что случившееся ранило инспектора, подорвало его веру в себя как в детектива. И наивно предложил ему чаю:

— Что вы, пойдемте, стол уже накрыт! У нас замечательные пирожки с рыбой по-фински, вам понравится!

Глаза полицейского налились кровью, он больше не мог себя сдерживать. Бывают напряженные моменты, когда при всей внешней благопристойности любая вежливость становится оскорблением. Он раздраженно произнес:

— Бросьте эти идиотские штучки, сеньор… Я здесь не для того, чтобы пить чай, а чтобы установить обстоятельства преступления… Вы, может, и консул или кто там еще, но меня в ваши делишки не втягивайте… Здесь пролилась кровь, сеньор… Здесь ранили человека, сеньор… Повредившегося умом бедолагу, как я смог установить сегодня днем… Вы что, считаете, что можете подкупить меня пирожками?.. Это варварское, дикое преступление… Даже ваша собственная племянница кричала об этом… Уважаемый врач, доктор Даниэль Орус, видел тело… Какое ко всему этому имеет отношение чиновник по делам послов?.. Он что, Лазарь и может снова поставить покойника на ноги?.. Выпить чаю!.. Чаю!.. Вы совсем обнаглели, если решили, что смогли меня обмануть…

И вышел, переполненный яростью, оттопырив нижнюю губу в ядовитом презрении.

Обида выбила его из колеи. Обычно его мысли были похожи на шоколадки в автоматах: лежали в строгом порядке и подавались к окошечку одна за другой. Но сейчас лоток с шоколадками перевернулся и они высыпались кучей в полном беспорядке.

Уже в дороге, сидя на side-car, он злобно бормотал под гудки машин:

— Меня — пирожками… Каков идиот!.. Но он сильно ошибся!.. Меня так не возьмешь… Я разыщу этого бродячего мертвеца… Меня не проведешь… Последнее слово будет за мной…

Консул не обратил особого внимания на эту вспышку. Он практически исчерпал запас нервных клеток на этот день и потому ограничился тем, что потер свою лысину.

Его взгляд устремился вдаль. Прошло чуть меньше трех минут, он встрепенулся, словно получив мячом по лицу, и отправился в столовую. Стол был накрыт для чаепития. И не тронут. Пробило семь часов вечера… На ярких и красивых салфеточках стояло шесть чашек.

19.00

Четыре канделябра с голубоватыми свечами. Сочные фрукты на двух блюдах из мейсенского фарфора. Квадратная ваза с длинными гладиолусами, украшенными внизу желтыми и фиолетовыми примулами и фиалками. И пирожки. Рыбные пирожки по-фински.

Он проглотил подряд несколько штук, пока не почувствовал насыщения. Хорошая порция крепкого хереса помогла пирожкам улечься в желудке. Схватил огромный персик. Брызнул сок, смочив губы и предвосхитив вкус фрукта. Затем сок закапал с подбородка на живот.

Это проявление животных инстинктов, казалось, опьянило его, наполнив ощущением благополучия.

Буржуазного благополучия. Он не думал ни о ком и ни о чем. Франциска и Оп Олооп, Кинтин и Ван Саал — просто облачка, меньше чем облачка — их вообще не было видно на горизонте его разума. Ни любовных, ни каких-то еще дел. Ни родины, ни семьи, ни фанеры. Он тяжело опустился на серо-стальной стул с велюровыми подушками миндального цвета.

Наверху, на втором этаже его дома, покоилось многолюдное одиночество Франциски.

Снаружи, где-то в городе, бродило закатное одиночество Опа Олоопа.

Наверху отец и гувернантка настойчиво пытались привести в чувство душу, заплутавшую в любви.

Снаружи, вне сознания, среди ментальных облаков парила любовь Опа Олоопа.

Вверху и снаружи…

Статистик все шел и шел… Его удивительный воздушный кокон оставался нетронутым, казался гибким футляром вокруг его астрального тела. Дромомания, страсть к бродяжничеству, пробуждает в человеке невиданные силы, направленные на самоисключение и самозащиту. Людей, больных этим недугом, обходят стороной опасности, они не боятся риска. Погруженные в сомнамбулический сон среди полного бодрствования, они бредут, ведомые волшебным чутьем. Так шел и Оп Олооп. Ровным механическим шагом, не сбиваясь ни на секунду. Пока усталость не остановила его, исчерпав пределы возможностей плоти.

Он стоял напротив ботанического сада. Не сознавая, что делает, он нырнул в полумрак осеннего заката. Его тело, ходячее дерево, прошло через рощу корявых деревьев. Он не сел, но рухнул на скамью, раскинув руки и ноги, подобно ветвям. Его окружала архитектура римского сада: усаженные бирючиной склоны, газон, фонтан с водой, два ряда кипарисов, похожих в полумраке на призраков, и мраморная нагота Афродиты.

Отец и гувернантка одновременно оставили Франциску одну лежащей на кровати. Она пребывала в полудреме (ступоре, полусне, бреду). Лежала лицом вниз, раскинув, подобно кресту из живой плоти, руки и ноги, указывая, подобно компасу, на север, запад, юг и восток мира любви. Так же, как Оп Олооп в парке, она плыла в мутной тишине спальни.

Смерть не всегда фатально неизбежна. Иногда смерть присутствует в живом организме, бывает, что таких смертей не одна, а много. Жизнь, структуру которой Гёте определял как толпу, а Кант — как народ, не прекращается со смертью одного и даже тысячи составляющих ее элементов. Жизненный путь некоторых хронических больных — не более чем похоронная процессия, которая с математической беспощадностью завершает свой путь на кладбище, когда вся пораженная плоть погибает.

С физиологической точки зрения организм представляет собой федерацию химических и физических элементов, объединенных гуморальной солидарностью и солидарностью нервной системы. Отказ любой из них сказывается на жизнеспособности, так как приводит к разбалансировке организма, но не уничтожает личности. Она выживает. Или, что скорее, недосуществует. Когда материальное освобождается от отличительных признаков, оно сосредотачивается на извечно простых вещах. И если простейшие бессмертны в своей среде, то высшие животные, напротив, ищут способа совладать с бесконечной жизнью.

Франциска и Оп Олооп лежали вырванными из этого мира. Но эта оторванность, это нарушение солидарности нервной системы лишь погрузили их туда, где плоть безраздельно властвует per se, где она сама напрягается и встает на защиту от внешнего принуждения, и расслабляется, освобождаясь от ига разума, и разговаривает на своем языке, языке инстинктов.

Туман, укутавший хлопковой дымкой уголки парка и спальни, развеялся… Наступила изнурительная ночь. Чистая ночь в оправе эгоцентризма.

Слово суть аномалия, что извечно сопутствует человеку. Ясновидящие воспринимают его как деформацию разума, как опухоль у рта. Оно кишит концепциями и модуляциями, идеями и вздохами, чувствами и озарениями, притягивает и отталкивает. Шарлатаны, безостановочно изрыгающие из речевой клоаки слова, поистине тератологичны. Но сколь завидна непорочная интуиция лишенных разума! Их афазия гарантирует полноту и точность понимания. Его неизменность и постоянство, вне зависимости от того, что происходит вокруг. Их немота — это просто экран, на котором отображаются желания и страхи, диктуемые инстинктом. Бодлер знал об этом: «…mon coeur, que tout irrite, excepté le candeur de l’antique animal».[25] Они столь pacсудительны, так хорошо понимают друг друга, что почти никогда не ошибаются. Поэтому им неведом смех: недостойное извращение, предлог, придуманный людьми, чтобы утешить себя, забыв об атавизме интеллекта!

Для Франциски и Опа Олоопа эта ночь уже совершенна. Ночь аметиста и обсидиана. Чистейшая ночь потустороннего мира. Ночь темной прозрачности, сквозь которую молниями проблескивают голоса. Ночь близости, сокращающая расстояния до размеров одного-единственного сердца.

Франциска и Оп Олооп предчувствуют друг друга.

Воздух скользит нежно, не будоража листвы. Но они слышат шепот своих душ, далекий, похожий на ведический гимн, доносящийся через джунгли. Они слушают и впитывают друг друга. Они слушают и купаются в волнах друг друга. Они чувствуют друг друга: один пузырь жизни внутри другого пузыря жизни; один кокон сна внутри другого кокона сна. И вот они соединяются. Соединяются телестатически в благодати Пифагорова экстаза.

Внезапно небо скручивает параличом и начинаются подземные толчки. А они всё говорят и говорят под сурдину, модулирующую тишину герметичной симфонии.

— Фран-ци… Фран-ци-ска…

— Да… Я здесь…

— Это ты, Франци? Да! Это ты! Я узнаю блеск твоей диадемы и киноварный огонь твоих губ.

— Да, ту darling, это я. Но… Что это за шероховатый воздух, что за скалистый ландшафт, что шлифует и одновременно царапает твои слова?

— О!

— Прошу тебя! Не удивляйся. От этого мир вокруг взбаламучивается и взрывается мутным и липким паром.

— А небо — чистое. Небо метемпсихоза. И ощущение спящего колокола, предвестника радостного гомона, смеха и взлетающих голубей.

— Ты бредишь. Я вижу повсюду лишь чудовищ. Весь небосвод в трещинах. Ядовитый запах похоти. И омерзительная вздыбленная чешуя под ногами. Зачем ты привел меня в это причудливое гипертрофированное место, где флора поднялась со дна морского, а фауна вышла из микробов?

— Постой! Так ты не видишь рек из молока, меда и вина?

— Нет.

— Нет? И не чувствуешь благодати, что завораживает эфир?

— Нет.

— Значит, любовь моя, аура твоего духа нечиста. Как же тебе удалось обмануть Божественные сущности, что охраняют вход в потусторонний мир? Я очищу тебя.

— Зачем? Моя душа всегда была «согласным спором белого с белым».

— Да, но порой плоть, отправляясь в полет, несет на себе чуму памяти. Очисть себя пламенем.

— Только если пламенем будешь ты… Только ты можешь стать горнилом для меня.

— Хорошо. Подойди. Наш союз должен быть идеальным. Наше безумие и наши чувства наложатся друг на друга… Вот так. Ты что-нибудь чувствуешь?

— Да. Как распутываются и исчезают вязко-зеленые лианы…

— Это жилы ненависти!

…Как растворяются опаловые капюшоны…

— Никчемные надежды!

…Как выцветает и уходит болотистая охра…

— Твои желания!

— Как странно! Теперь ничто не мешает мне слышать твой голос. Я словно очутилась в розовом лоне.

— Тебя окружает мое сердце.

— Да?! Но я не понимаю, почему это происходит. Это какое-то колдовство?

— Отнюдь. Ты никогда не говорила во сне? Мы — всего лишь два сноговорца, которые ведут беседу, вот и все. Говорят между собой и понимают друг друга. Кстати. Здесь прошлое смешивается с будущим. Сама увидишь. Здесь, чтобы отступить, нужно идти вперед, потому что в онирическом времени нет пространства.

— Твой голос словно бальзам! Это настоящая музыка!

— В «безжизнии», в котором мы оказались, все души исполняются необъяснимым сходством с молитвой. Твоя ласкает меня сладостью своей боли.

— Как все изменилось! Может ли дыхание быть настолько наполнено нежностью? Я находилась в бесплодной пустыне, где не было места восторгу, мои груди растрескались, глаза налились кровью. Лишенный всякой прелести воздух. Его острые грани ранили подобно вою гиен. И гиены…

— Я знаю, Франциска. Вырви из себя эти воспоминания. Как я страдал, пока искал тебя! Твой зов долетал до меня разбитым на кусочки, оглушенным, пробиваясь через улицы, злую суету, зубы домов и провалы пустырей. А сейчас какая гладкая волна, какой нежный ветер открыты нам! Мы оторвались от плоти, стонущей плоти, и широкий поток, поток чистой любви, соединяет нас! Какая благодать! Ты чувствуешь, как все в нас дрожит в глубокой непорочности ее резонанса? Как тебя окрыляет это чувство, потоком связавшее сердце одного из нас с душой другого? Как его воды омывают берега духа и оплодотворяют чрево смерти!

— Ах!

— Не нужно вздохов. Не прикрывай ностальгией веризм нетронутого одиночества. Здесь абсолютная свобода зависит лишь от нашего счастья. Здесь родственные души говорят на особом языке. А счастье не расплескивается, но плавится в экуменическом блаженстве свободного духа.

— Твои утешения стоят любых жертв. Страдать — вот лучший способ сеять. Сколь прекрасный урожай пожинаю я! Я хотела бы страдать вечно…

— Это невозможно. Тебе это не удастся. Здесь не страдают. Здесь просто находятся, понимаешь, находятся. Сиюминутность — вот единственное, что ускользает от боли. Быть! Здесь опыт любви совершенен. Светлое блаженство, в котором нельзя захлебнуться. А там… вместе с любовью приходит боль…

— Тс-с! Давай не будем отвоевывать у забвения наши мутные сны. Пройдемся.

— Зачем, если мы вездесущи?

— Ах, как это невероятно!

— Здесь так всегда. Смотри, как все меняется. Преходящее придает образам вечности. Мы — линзы, улавливающие ток жизни. Все течет к нам, под нами, сквозь нас.

— Мне нравится этот увядающий пейзаж с полупрозрачной травой, расчерченный линиями воды и накрытый небом без неба. Искупаемся? Но избавься же от себя. Стань, как и я, обнаженной душой.

— Ах, Франци! Какая глупая небрежность! Вот и всё. Ты меня еще видишь?

— Нет. Теперь нет. Погасли даже самые яркие черты твоего плотского маскарада.

— Спасибо! Я знаю, что превратился в прозрачную тень. Знаю, что способен раствориться в свете. Но иногда собственные сильфы преследуют меня. И рядят меня в одежды разума и нервную тунику мирского Опа Олоопа. Впрочем, у меня есть способы справляться с ними. Я исчезаю; стоит мне замолкнуть, и даже я не могу обнаружить себя. Ты же знаешь, что человеческое лицо — это плотская маска духа. Истинный же лик — это наши предчувствия, плод эманаций нашей мудрости, ее аромата и ее музыки.

— Я догадалась об этом, как только увидела тебя. Я словно услышала музыку твоего существа ушами, о которых и не подозревала.

— Да. Когда нет любви, лицо человека превращается в плотину на пути любопытства и назойливости окружающих. Но стоит полюбить, и эту плотину сносит мощным потоком нежности, источаемой глазами, бурная река красноречия.

— Но почему мой отец и мой дядя не знают этого?

— Они мумифицировали свою любовь. Материальное владеет ими, иссушает их дух. Прости их. Обратись лучше к душам твоих предков. Все они расплавлены в тебе. И заросшие мхом, и вечно молодые души предков не умирают. Когда они воскресают в нас, легко познать всю высоту и всю низость их страстей. Воскрешение уходит корнями за пределы нашего мира, туда, где нас нет. Сосредоточься. Пусть даже воспоминания оставят тебя. Здесь расцветают чудеса.

— Потрясающе! Сколько душ окружило меня! Здесь бабушка моей бабушки, и она благословляет меня. И моя бабушка смеется. И мать молча глядит на меня. Невероятно!

— Воспользуйся моментом. Разорванная кровная связь снова срослась. Поговори с ними. Спроси их. Здесь откровения становятся непреодолимыми препятствиями, а предзнаменования столь же зыбки, сколь и события, которые они предвещают.

— Спросить их… о чем?..

— О нас. Они знают. Все мысли, чувства, порывы души проходят от нас в этот мир бессмертия. Мы унаследовали от них то космическое, что было в их душах, наше духовное родство связывает уже прожитое ими с тем, что проживаем мы, они учат нас и служат нам примером. Им знакомы наши терзания и наши слезы, поэтому они предчувствуют наши провалы и наши радости. Кроме того, по ту сторону порога все видно с необычайной ясностью. Просачиваясь сквозь сны, они раньше нас достигают истинных вод, омывающих сознание…

— Ну?

— Аллилуйя! Аллилуйя! Я не ошиблась! Они окружили меня. Я услышала целый хор восхищенных голосов. И слова моей матери: «Постоянство, а не неопределенность, твердость достоинства, а не преходящая дерзость». И все они сказали мне вернуться к тебе, стать частью твоей души, пока тайна не истает.

— Скажи мне, твоя мать была счастлива за свою короткую жизнь?

— Нет, она сама поведала мне об этом. Она выбрала не тот путь наверх. И овдовела эмоционально, пока не возродилась в смерти. Но и здесь все осталось так же. Она принесла сюда неразделенную любовь. А поскольку отчаяние — худшее, что может случиться в загробном мире, она несет в себе живую смерть мертвой любви.

— Поэтому важно не разочароваться. Истинная любовь взаимно порабощает.

— Как наша любовь…

— Да. Придем же к соглашению, что наше иго и есть любовь.

— Да будет так. Любовь высочайшего качества, очищенная нашими страданиями.

— Да будет так. Любовь, освященная горькими слезами и невыносимыми страданиями.

— И пусть наша физическая связь выдержит все невзгоды.

— Твоя решимость, Франциска, согревает меня. Я знаю, что помолвка — это прелесть непрочитанной книги, свадьба — радость от первых страниц, брак — перечень опечаток супругов…

— Забудь об этом. Я знаю, что важно для меня. Моя любовь поднялась на дрожжах боли. И стала золотистым душистым хлебом. Влечение, связывающее на земле, освобождает на небесах. Моя мать только что объяснила мне это. Вернувшись в свое тело, я надену маску. Я буду хитра и изворотлива, как монашка-блудница. И окружу свои чувства гирляндами из лилий и колючей проволокой.

— Как монашка-блудница!.. Какая глупость! Зачем ты позволяешь человеческому нарушать наше спокойствие! Спокойствие суть сосуд из тончайшего стекла, мягко вибрирующего и поющего, когда его наполняет восторг двух влюбленных душ. Бойся расколоть его! Вся благость союза двух сердец испарится. Какой бы незаметной ни была трещина, гармония уйдет. И хотя формально красота будет прежней, вибрации и песни изменятся навсегда.

— …!

— Ах! Происходит что-то странное! Видишь ту бриллиантовую звезду, что освещала нам путь, грива ее лучей исчезла…

— Это из-за нас. Мы надругались над мыслью.

— А эти болезненные краски: розовато-лиловый, красный и серый? И дрожащий бледно-желтый закат?

— Из-за нас. Мы запятнали непорочность.

— А теперь еще и эта отливающая медью слабость? И этот воздух, покрывающийся патиной ночи, что берет нас в плен, овеществляя, загоняя в мертвенный скелет.

— Из-за нас. Мы не должны были сбиваться с пути, позволять чувствам заходить на территорию плоти. Такое часто случается. Любовь — это погружение в реку, а не выход реки из берегов. Те, кто бродит по пустыне любви, ковыляя и умирая от жажды, очувствляются, не доходя до оазиса.

— Я…

— Да. Ты и я. В пустыне любви оазис — это секс. Колодец, цветок, змея. Колодец, в котором сознание погружается в подсознательное. Цветок, который растет из хаоса и крепко цепляется за камни. Змея, обвившаяся вокруг груды инстинкта, поднимающая голову над гладью бытия.

— Бежим отсюда. Отыщем место, где царит мораль.

— Это невозможно. Мы не можем двинуться с места. Мы должны вернуть себе ключ.

Если лопнет звено,

боль по цепи ударит…

— Значит, мы застряли в этой удушающей галлюцинации…

— Реальности.

— …Исполненной ужаса?

— Разумеется: мы согрешили. Окружающая нас неизбежность определенно указывает на это.

— О если бы я могла хотя бы притупить свои чувства!

— Напротив, они только обострятся. Мы — жадные зеркала. Мы увидим всё, но не дойдем до победного конца, чтобы увидеть самих себя. Боль зеркала в блестящей слепоте невозможности узреть свое отражение. Не проткни меня, дорогая!

— Эта больная листва, источающая зловонные миазмы с отвратительной трупной ноткой.

— Твои руки — это лианы или клубок гадюк?

— Не знаю. Не стони. Дай мне присесть. Видишь, вон там стоит блестящее металлическое кресло из труб.

— Отойди от него! Скорее! Оно все покрыто мерзкой капающей с него слизью каких-то личинок! А обрамляющие его листья — уши больных проказой слонов! В сторону.

— Хорошо, только не кусай меня.

— Я и не думал. Это крокодилы, пожирающие тени. Взгляни на них. Окружающий их мир наполнен первобытными ужасами. Будь осторожна! Ты видишь лишь личины. Избегай плодов этих квелых растений. Это ростки загробного мира, творение пирующих демонов. Не поддавайся искушениям. Из этого фонтана льется не вода, а жидкая каустическая сода. Сквозь трещины стен и пола из оникса просачиваются светящиеся фосфором чудовища, растущие вверх и вширь и накладывающиеся друг на друга в потной тяжести воздуха. Мы должны искать спасения в невинной вере, приведшей нас сюда. Вновь обрести ключ света от нашего собственного лабиринта. В противном случае мы погибли.

— Как же тяжело! Я отдала бы все, чтобы выбраться из этих страшных зарослей! Чтобы вернуться на ту тропинку средь клематисов и барвинка, ведущую к мосткам, соединяющим нормальность с Божественной благодатью!

— Отдать все значит не отдать ничего. Лишь отдавая себя, ты добьешься цели. Наш эгоизм разрушил идиллию грусти и самопожертвования. Мы пригвоздили нашу волю к сиюминутности желания. В этом наша вина. Нам недостало героической честности чистой любви, способной отказаться от самой себя.

— Тс-с! Я слышу смех… Множество смеющихся голосов…

— Смех?

— Да, вон там… вон те… Смотри, смотри!

— А-а-а-а! Ну конечно. Я знаком с ними… Порочность, щекочущая бесстыдство. Разумеется, они смеются безо всякого повода. Смеются над «горячим» любовником Ландрю, развеивающим пепел своих возлюбленных, сожженных в ювелирной печи. Смеются над Генрихом VIII, перебирающим своих упокоенных супруг: Екатерину Арагонскую, Анну Болейн, Екатерину Говард, Анну Киевскую… Они смеются над ними, державшими в руках врожденную способность к любви и искавшими истину секса в смерти, в прахе. Безумцы!

— Кто они?

— Неудачники: Казанова и мадам Бовари, Лукреция Борджиа и Вертер, Франциск Ассизский и Нана, королева Швеции Кристина и Распутин, Рудольф Валентино и Тереза Авильская…

— А эта боязливая и ехидная гиена подле изящной статуи?

— Это не статуя. Это единственная верная супруга Хосрова II. Оставшиеся четырнадцать покоятся в шумном злословии, там же, где погребены три тысячи жен Рамы V, перси которых всегда иссушены вампирами, а лоно истерзано инкубами с изумрудными фаллосами. Гиена же — это Лепорелло. Знаешь, кто он такой? Мой коллега. Статистик Дона Жуана, что каталогизировал его похождения и вел счет победам. Он поет. Хочешь услышать арию, что сочинил ему Моцарт? Он перечислит тебе, как донье Эльвире, число любовниц, оставленных Доном Жуаном:

640 итальянок

100 француженок

91 турчанка

231 немка

1003 испанки

— Нет, нет. Мне достаточно твоих цифр. Прошу тебя, давай оставим это схлопывающееся и раздувающееся место. Меня нервируют царящие здесь порывы сапфизма и лишений, извращенности и язвительности.

— Выход там же, где и вход. Мы подобны вывернутым наизнанку перчаткам. Все в нас сейчас наизнанку. Казнь неизбежна. Я знаю это. Я не смог миновать ее в другие разы, когда, укутавшись в покровы сна, бродил по этим волшебным землям.

— Я вижу там просвет, пойдем.

— Это лживый свет… Лачуга из неотесанного холода, ставшая пристанищем Декарта, после того как он замерз в любви Елизаветы Богемской. Он коварный, язвительный и уклончивый перевозчик. Рядом с ним нельзя позволять себе сомнений. Его указания ведут только в тупики. Я знаю нужное нам ущелье. Тропа, отмеченная приапическими столбиками. Вот она. Если тебя гложет стыд, обуздай его. Стоит женщине покраснеть, и она пропала, ее краснота будет воспринята как жажда прелюбодеяния и плотских наслаждений. Ее возьмут в полон бесчисленные силы, чтобы овладеть ею бессчетное число раз. Будь равнодушна. Соберись, и наш путь не продлится долго.

— Я боюсь упасть в обморок. Я отрешилась от полового стыда, но меня гнетет эта тяжелая кошмарная реальность. Она кажется мне фаллической кристаллизацией всех женских страстей.

— И более того, куда более… Но хватит разговоров. Будь сильной. Этот полк эрегированных пенисов развеет наваждение и колдовство. Поприветствуй его бравого капитана, чья способность противостоять сглазу и злым чарам вошла в легенды. А вот там, приготовься, стоит дом Осириса, полный картин и амулетов в форме восставшего пениса. Воздух наполнен оргазмом. Чувствуешь удушающий запах нардового масла?

— Да.

— Это реки семени, что берут начало из его колодца, оплодотворяя бесплодные пустыни мира.

— Я больше не могу… Я задыхаюсь…

— Держись, Франциска! В этом уголке можно отдохнуть. Взгляни на культ Шивы. Танец, каждое движение в котором исполнено желания. Ритуал, напитанный святым бесстыдством. Это символы!

— Я снова дышу. Но эти мутные вихри! Это небо, от которого волосы встают дыбом! Я задыхалась от тревоги и страха, лишавшего меня разума.

— Небо не меняется. Меняемся мы. Его раскрашивают наши пороки, наши мысли, наши миазмы. Нам следует укрыться щитом непорочной веры, связывающей наши души, управляющей ими, и отринуть иные намерения. Небо всегда представляет собой перевернутую чашу, под которой, словно в ловушке, находимся мы. Единственным спасением будет пройти сквозь стекло, растворившись в лучах света.

— В лучах света! Что могут сделать два лучика света средь этих болезненно исковерканных мест?

— Пролить свет на наш внутренний лабиринт. Мы выйдем из самих себя. И ключом из света откроем дверь к золотистым пляжам, где отдыхают живительные силы равновесия и добродетели.

— Так поспешим же. Ты слишком говорливый толмач. Не теряй времени.

— Не терять времени… Разве ты не видишь, что время подстраивается, ужимаясь и разрастаясь, чтобы угодить нашим желаниям? Любовь — это семя, оплодотворяющее вечность. Важно думать о том, что делает нас вечными: о нашей любви. Нужно любить!

— Нужно любить! Конечно, я знаю это… Но… Почему этот увитый виноградной лозой и розами старик улыбается мне?

— Он всегда улыбается. Это Анакреонт. Именно он сказал: «Нужно любить». Но присмотрись. За его спиной Софокл и Сократ возражают ему. Они разубеждают в его правоте юношей и девушек. Слышишь, как они бубнят: «Да, любить нужно, но так, как говорим мы…»

— Shocking![26]

— Повернем здесь. Воздух становится легче, чувствуешь? Из-за чего ты так напряжена? О! Не трепещи. Это атлеты, сопровождающие олимпионика. Они раздеты, их тела блестят от пота и египетских мазей. Страсть прячется в эпопеях и предстает во всем блеске в победах. Воздух становится легче, чувствуешь? Это наш дух, ветер нашего духа.

— Аллилуйя! Но что это?

— Не отталкивай их. Соглашайся. Прими от Еврипида и Аристофана, наконец ставших друзьями, дар, что они преподносят тебе.

— И снова фаллосы…

— Это фаллические пироги, что раздавали на тесмофориях. Подави свое отвращение. Видишь, горизонт становится шире, его синева столь же бескрайня, как наши желания. Но что я вижу. Беда! Беда! Они порицают нас. Показывают нам фигу. Твоя неприязнь воспринята ими как оскорбление. Мы обрекли себя на их презрение. Фига — дурное предзнаменование. Я боюсь, что нас поджидает засада.

— Как жаль. Мне уже виделся вдали прохладный родник с… Ах!

— Ох!

— И снова это мясистое растение с изуродованными цветами и омерзительным запахом. Вновь искореженная, давящая реальность. Куда ты, любимый? Не стоит заходить в эту арку, увитую водорослями. Она кажется манящей и полупрозрачной, но за ней скрываются чудовищные ловушки. Я знаю об этом. Теперь я поведу тебя через этот ад. Оставим позади гроты, похожие на влагалища, в липкой глубине которых бурлят недуги. Пойдем, закрой глаза и собери волю в кулак. Нам предстоит нелегкое испытание. Эта дорога вымощена лонами гиперборейских девиц и бедрами половозрелых мулаток. Она чувственна и скользка. Держись за меня.

— Я поскальзываюсь, Франци…

— Не расслабляйся, Оп Олооп. Исполнись презрения, как никогда раньше.

— Мои чувства дурманят слух и осязание.

— Помни, осязание — язык плоти. Она радуется и получает наслаждение, сморщивается и плачет. Кровь — ее дух, порой ущербный и почти всегда терзаемый стигматами. Друг мой, отвергни же кровь.

— Oh, cherie! Твои слова снимают тяжесть с моей души. Служат мне утешением. Но… я по-прежнему не стою на ногах…

— Не позволяй твоей воле разбиться о скалы!

— Как сладко захлебнуться в пороке.

— Все пороки привлекательны. Но вперед! Я не верю, что ты уступишь сладкому пению сирен, демониц и кентавресс, опорочив мою, а стало быть, и твою честь, ставшую нашим поясом верности. Вперед! Вот так. Отлично! Словно денди, пресыщенный наслаждениями. Браво! Поверни голову и отрешись от всего. Мы идем через отвратительные рынки. Сутенеры и сводники с вульвой вместо рта расхваливают здесь свой многоликий товар на тысяче языков… Когорты проституток с грудями на плечах и ягодицами размером с рюкзак выставляют напоказ свое разверзнутое нутро, подобное взорванной фляге. Ну вот, осталось лишь пройти сквозь небольшую толпу…

— Хорошо. Отвращение вызывает во мне протест, а он придает мне сил. Мое сердце уже бьется сладко.

— Меня сбивает бурное биение твоего сердца. В клетке твоих ребер живет певчая птица. Если освободить ее от плоти, какая тайна направит ее в полет?

— Здесь нет никакой тайны, все абсолютно прозрачно. Сердце — это камера-обскура, в которой проявляются инстинкты. Это очевидно. Я построил свою жизнь на принципе непрерывного и безоговорочного подчинения. Манеры… Побудительные мотивы… Свобода потворствует распущенности.

— Твоя откровенность обязывает. Испытание было нелегким, но оно доставило мне удовольствие и убедило меня.

— Я присоединяюсь к твоим словам. Ты тоже перенесла нашу одиссею с восхитительной простотой. Оскорбления и унижения, гнев и нетерпимость, что мы видели на своем пути, убедили меня, что внутри твоего существа живут чувства, находящиеся в гармонии со мной. В науке любви есть как незаконченные, так и полные симфонии. Первые играют обманчивыми мечтами двух существ, прикипевших к земным страстям. Вторые строят из человеческого сырья души, способные пережить смерть. Такова наша симфония. Не покидая этого мира, призванные непорочным идеалом, мы прошли через вечную ссылку и подверглись испытанию эзотерическими кошмарами, проверявшими на прочность храм нашей любви. Мы выстояли. И когда тихий гул и нежный шепот голосов нашего подсознания, и убаюкивающая магия наших снов слились воедино, мы окунулись друг в друга и ощутили неземную эйфорию, слишком совершенную для этого мира.

— Какое блаженство!

— Да, Франци, нам остается лишь почивать на исходящем от нас свете. Отдыхать средь этих просторов, раскрывающихся подобно цветам под лучами рассветного солнца. Напитываться миром этих бескрайних долин, держащих в своих заботливых ладонях две светящиеся песчинки.

— Какое блаженство! Этот мир наполняет все мое существо давно забытым благоговением, моя радость словно возвращает меня в детство.

— То же происходит и со мной. Это наша слава! Когда любовь совершенна, человек одновременно становится и стариком, и ребенком. Это кульминация наших чувств. Мы пробуем счастье на вкус. И двойная глубина времени плавится в утешении тем, что мы одолели судьбу.

— Поцелуемся.

— Да, поцелуемся. И пусть наш поцелуй продлится до скончания прошлого и будущего, завязав зыбкую нить, делающую настоящее незапамятным.

Если бы кто-то вездесущий застал Франциску и Опа Олоопа в этот момент, он увидел бы, как оживились их лица, исполнившись потаенной сладости.

И несмотря на то, что она лежала, растянувшись на кровати, в своей опочивальне, а он пребывал в беспамятстве на лавке в ботаническом саду, какая-то неведомая сила проникала в их ткани, наполняя их жизненной силой, заставляя кровь приливать к губам и придавая блеск щекам.

Подобно тому, как переливание крови вдыхает новую жизнь в истощенный организм, пробуждая в нем бьющий ключом источник энергии и надежды, глубоководные реки любви заливают пустынные земли души, заставляя ее обновляться.

Любовь, как и кровь, представляет собой постоянный биологический фактор. У каждого из нас своя группа любви, обеспечивающая совместимость с людьми с аналогичной группой и некоторыми людьми с другой группой, в соответствии со строгими психологическими постулатами. Переливание любви происходит примерно так же, как переливание крови. По аналогии с четырьмя группами крови человека, существует четыре эротические группы любви. Давайте условно обозначим их как А, В, С и D. Любовник группы А всегда принадлежит к группе А, то же самое и с типами С и D. Любопытно, что проблема переливания любви толком до сих пор не изучена. Хотя с точки зрения социума и евгеники это было бы полезно. Чтобы, когда простая симпатия грозит перерасти в настоящую любовь, влюбленные могли бы обратиться к специализированному психиатру, любвеконсультанту, дабы он подтвердил правильность выбора, основываясь на характере либидо пациентов. Есть души непохожие друг на друга, но наловчившиеся маскировать эту непохожесть. Есть типы темперамента, которые цементируют или, напротив, растворяют в себе чужие чувства. Идеальное сочетание в любви требует тщательного анализа, которым влюбленные, как правило, пренебрегают. Переливание крови невозможно без чуда взаимного принятия одной крови другою. Так почему бы нам не упорядочить и переливания духа? Группу А, составленную «универсальными берущими», следует определить как «эгоистичную группу». Люди такого типа могут принимать любовь от кого угодно, но отдавать ее способны только таким же, как они. Так, гетеры, например, любят лишь сутенеров и разбойников… На противоположном конце находятся любовники группы D, «альтруисты» или «универсальные дающие», чья любовь распространяется на весь мир, при этом сами они способны получать ее только от представителей своей же группы. Пример таких людей — Иисус и Дон Кихот, чья любовь напитала все человечество и осталась непорочной в свете незначительности Марии Магдалины и крестьянской грубости Дульсинеи… Группы В и С могут получать любовь от групп В, С и D. В них входят стандартные любовники, которых связывают друг с другом соображения выгоды и обычные страсти. Иногда, став объектом альтруистичной любви, они помпезно преображаются на киноэкране жизни. Пример тому Жорж Санд, облагодетельствованная гением Шопена…

Франциска и Оп Олооп были душами-близнецами типа D. И ему, и ей была свойственна щедрость, но щедрость скрытая. Она, выросшая без матери, открыв для себя значение нежности, сама отказалась от нее. В неблагоприятной среде богатому чувству, унаследованному от покойной, просто негде было раскрыться. Он, прошедший сквозь дымное горнило одиночества, бился над общими проблемами с усердием человека гуманного и методичного, мудрого и склонного к математике. Он был полон нежности и знал, как не показывать этого. Большое и щедрое сердце всегда соседствует с эгоизмом, шепчущим не тратить себя на проявления чувств, чтобы иметь возможность насладиться ими во всей полноте, когда приходит решающий момент.

Для них этот момент настал.

Дружба, суть доверие, превратилась в любовь, суть веру. Взаимная страсть, обеспеченная активами иллюзий, принесла дивиденды предвкушения. Взаимное проникновение укрепило чувственную связь. Не хватало лишь физического слияния, чтобы избавиться от собственных угрызений совести и чужих предрассудков. И слияние это произошло, как это происходит всегда, когда мысли и чувства одного человека проникают в другого, чтобы вместе разогреть сосуды, довести до кипения токсины и получить в осадке эфирные масла духа.

Теряя обычное сознание из-за shock или травмы, человек обретает сознание гипнотического транса. В случае Франциски и Опа Олоопа произошло именно так. Измученная, истерзанная плоть кричит, взывая о помощи и защите. Человек может упасть в обморок и не осознавать происходящего, но инстинктивное чувство рода никогда не выключается. Его механизмы неуязвимы. Флюидный мозг в таких обстоятельствах отдает и получает указания и предложения, направляемые ему сознанием. И близкие друг другу разумы понимают друг друга. Позабыв о внешних стимулах, души вверяют себя паранормальным пространствам, не оставляющим воспоминаний.

«Современная наука все больше работает с невидимыми вещами» — так утверждал сэр Оливер Лодж. И качества, присущие животной составляющей человека, становятся все более очевидными. Да, нас еще сдерживает короста теологии, политики и разума… Ведь все то, что было очевидно для животного, искажено и переврано людьми. Но, возможно, уже скоро мы вернем себе забытую способность к ясновидению, умению передавать и принимать мысли и обретем то, что необходимо, чтобы продолжить жизнь после смерти и порвать связь между миром мысли и миром материального. Тайны загробного мира перестанут беспокоить нас. Сверхъестественное станет «абсолютно естественным». Наш разум разносит в пыль кирпичи атавизма. Интуиция, пронзающая самую толстую броню тайны, уже различает что-то за ее завесой. Видит символы и аллегории. Mediums роются в трансцендентальном и обнаруживают четкие знаки на кляксах эктоплазмы. Шарль Рише копает, Уильям Крукс экспериментирует. Мы переходим от смутных предчувствий к четкой ясности. Видим все больше и больше бесспорных признаков приближающихся открытий. И тот антипод Христофора Колумба, что, отчалив от нашего континента в реальном мире, завоюет для нас новый, потусторонний, станет величайшим первооткрывателем на многие века. Его корабли уже плывут. Свет, электричество, магнетизм, гравитация, еще вчера недоступные этому миру, сдаются интеллекту. Четыре неизвестные философии вот-вот явят себя духу. Раздувающиеся ноздри предчувствуют радость победы. Где-то за пределами великой пустоты с летящими в ней шарами, за пределами пустоты, облеченной в плоть, бьется сердце, бьется сердце! Чье это сердце, человека или мира? Наука, все больше работающая с невидимыми вещами, расскажет нам об этом… Быть может, это два сердца, что бьются в одном ритме, задаваемом космическими силами.

21.00

Вечернее небо заволокло тучами. Пробило девять. Ветер, игравший кронами деревьев, как пышными юбками, утих, словно утянутый пояском. И лишь отдельные порывы его срывали осеннюю листву.

Оп Олооп был тенью.

Его обнаружил ночной сторож, совершавший обход. Он сразу обратил внимание на ровное дыхание, приличный внешний вид и неудобную позу. Привычный выгонять из сада пьяных и бездомных и спугивать неудачливых самоубийц, он застыл в нерешительности. Никак не мог выбрать, как же поступить. Он кашлянул. Затем еще раз. Никакого эффекта! Потерпев неудачу в попытках разбудить незнакомца, он повел себя как добрый самаритянин. Надел на Опа Олоопа шляпу, сложил вместе его ноги, поднял свисавшую руку. И, слегка постукивая его по согнутой спине, спросил:

— Сеньор, с вами все в порядке?

Ответа не было.

Голос и постукивания сторожа окрепли:

— Сеньор, с вами все в порядке?

Статистик попытался привстать, но рухнул обратно.

Сторож, должно быть, почувствовал что-то неладное и не решился еще раз побеспокоить его. Он отошел на несколько шагов.

Оп Олооп пребывал в плену забвения. Его разум не реагировал на внешние раздражители. Его занимало нечто, происходившее внутри. Чудо интимной близости все еще владело его естеством. Но, вновь погрузившись в него, он почувствовал горькое и яростное отвращение, словно наслаждение превратилось в камень.

Его пробуждение почувствовала и Франциска. Появление сторожа обеспокоило ее. (Образы испугались.) Покашливание превратилось в ураганный ветер. (Счастье погасло.) Похлопывания по спине стали оглушительным грохотом. (Все очарование истаяло.) Ею овладело непонятное беспокойство. И в тот самый момент, когда Оп Олооп попытался встать, сон развалился, заставив ее застонать.

Гувернантка, следившая за ее беспамятством, тут же оказалась рядом. Увидев, что девушка лежит с закрытыми глазами, она решила, что ничего страшного не происходит. Но вскоре все изменилось. Франциска корчилась в отчаянии и, словно требуя продолжения разговора, без конца звала идеального собеседника:

— Вернись! Вернись! ВЕРНИСЬ!

Консул покачал своей обритой наголо головой:

— Боюсь, Кинтин, придется отвезти ее в лечебницу. И чем скорее, тем лучше…

Отличить реальность от воображения бывает нелегко, особенно когда речь идет о людях одержимых. Воздух их грез настолько реален, что другой кажется им непригодным для дыхания. Их внутренний мир приспосабливается к желаниям, их призраки становятся ключом к пространству, скроенному по их же мерке. Поэтому одержимые и не хотят просыпаться: воздух нашего мира удушает их, жестокая окружающая реальность вызывает протест.

Франциска отказывалась принять то, о чем говорили ее органы чувств. Она не могла забыть милые ее сердцу образы и впустить в себя порядок, привнесенный внезапным пробуждением. Она резко повернулась. И растянулась на кровати лицом вниз.

Оп Олооп поднялся и пошел, покачиваясь, словно пьяная тень.

Сторож поспешил ему на помощь. Подхватил его. И повторил вопрос:

— Сеньор, с вами все в порядке?

Прежде чем ответить, тот пристально и неприязненно обвел сторожа взглядом:

— Со мной не все в порядке… Я снова очутился в своем теле… Из-за вас… Снова в моем костюме из плоти… Из-за вас. Я плыл обнаженным, луч света в океане света, а вы решили побеспокоить меня… Кто вы такой?..

Сторож отпустил его. В голове мелькнула мысль: «Сумасшедший». И с сознанием своей значительности, крайне серьезно, с безопасного расстояния в три метра он четко произнес:

— Я — ночной сторож. И я никого не беспокою. Я исполняю свой долг. Здесь нельзя спать, заниматься любовью и сводить счеты с жизнью. Будьте любезны удалиться.

Оп Олооп не расслышал толком его слов, но приказ выполнил. Он направился по узкой тропинке, отсыпанной битым кирпичом. Его шаг стал тверже, но ноги все еще дрожали. Ягодицы Афродиты отбрасывали лунный свет, освещая дорожку, идущую меж кустов бирючины. Над ними, подобно процессии монахов в конических капюшонах, высились таинственные сосны.

Оп Олооп сбился с пути.

— Вы не туда идете, сеньор. Сворачивайте направо! — крикнул ему сторож.

Олооп не услышал или не захотел услышать. Большими шагами, почти что прыжками, он все глубже и глубже погружался в полумрак тропинки. Его тень практически затерялась под тяжелой сенью деревьев.

— Только сумасшедшего мне не хватало! — пробормотал сторож. И бросился вслед, твердо вознамерившись вывести нарушителя из сада.

Для системного бреда характерны нарушения восприятия и навязчивые эротические образы. Книжная любовь и крайние проявления любви платонической переполняют странствующих рыцарей и сладкоголосых трубадуров. Равно как и их современных последователей. В этом необычном состоянии одержимость и жар раскалывают реальность на части. Незначительные проявления женской благосклонности получают несуразно несоразмерное толкование. Невинное следование этикету воспринимается как проявление неземной любви. И поскольку чувства эти целиком плод воображения, они совершенно непобедимы.

Оп Олооп не страдал паранойей такого рода, но что-то подобное все же происходило с ним в ту ночь. Несмотря на кажущуюся разумность, ущербность чувств толкала его на диссонирующие поступки. Вне всякого сомнения, его существо одолели сны. В нем пробудилось иное, возможно, более чистое осознание происходящего. И его личность раздвоилась, переходя от привычного состояния к новому и обратно.

И вот в этом состоянии он увидел подле себя Франциску. Это удивило и напугало его. Он прижал ее к себе. Покачал из стороны в сторону. Выставил перед собой подобно щиту. Сад внезапно показался ему угрожающим. Ветви виделись жадными руками со скрюченными пальцами. Шум листвы превратился в непристойную похабщину.

Сторож увидел его телодвижения. Не понял, что происходит. И стал приближаться еще осторожнее.

Статистика поразила парамнезия, нарушение, при котором страдает память. Реальность скрылась от него за ужасом пережитого. Иллюзорные воспоминания смущали рассудок. Ему не хватало ясности ума, чтобы отличить одно от другого, из-за чего фантазии подменяли собой реальный мир.

В тот момент, когда сторож почти схватил его, Оп Олооп метнулся к клумбе, подсвеченной электрическими фонарями. Свет ослепил его. Причудливые тени под мрачным сводом листвы застыли в тяжелой, подозрительной неподвижности. Оп Олооп искал Франциску. Искал ее в воздухе, вокруг себя, в отражениях, растерянно поворачиваясь вокруг. Галлюцинация была столь реальной, что ему казалось, что он вот-вот увидит ее, как нужную карту в руках фокусника.

Заметив сторожа, он требовательно спросил:

— Где Франциска? Отдайте мне Франциску!

Но тут же взял себя в руки:

— Ах нет, нет!.. Простите меня… Я брежу… Человека так легко ввести в заблуждение… Во всем виноват мой дух… Когда плоть спит, дух любит выбраться пошалить… Если дух возвращается домой вовремя, никто не обвинит его в загуле. Но иногда плоть просыпается раньше… И дух не может войти обратно… Вот, вот что произошло!.. Мой дух не может вернуться ко мне… Простите…

— Ваши извинения приняты, сеньор. Пойдемте со мной. Я отведу вас до Пласа-де-Италия. А там вы сядете на трамвай или возьмете такси и поедете к себе домой отдыхать.

— Ко мне домой? Если бы! Сегодня я устраиваю ужин…

— Значит, ужинать…

Оп Олооп покорился.

Его шаг подстроился под поступь сторожа. В противоположность обычной для меланхоликов манере, Оп Олооп реагировал и на положительные, и на отрицательные стимулы очень энергично. Быть может, причиной тому было его крепкое телосложение. С детства занимаясь спортом, он набрался сил и смог избежать характерной для интровертов участи превращения в жалкую ходячую кариатиду. Проходя через освещенный перекресток, сторож украдкой бросил взгляд на Опа Олоопа. Тот шел с довольным видом, с его лица стерся отпечаток пережитого, он улыбался, как школьник, сдавший экзамен. Тогда сторож сбавил шаг до привычного лениво-неторопливого и завязал разговор:

— Та еще ночка, не правда ли… Задувает…

— Отличная погода. Сразу видно, что вы не знакомы с морозными ветрами Северного Ледовитого океана…

— Ваша правда… Я сам из Сан-Хуана. И знаю лишь знойное дыхание Зонды.[27] Этот промозглый ветер от реки убивает меня. Если бы не жена и детишки, я бы бросил к чертям эту работенку.

— Вы работаете?

— А чем я, по-вашему, здесь занимаюсь?

— Ах, простите!

И статистик рассмеялся в нос.

Здоровье — это внутренняя гигиена. Болезнь — душевная грязь. Боль — плесень. Прогулка и смех пошли ему на пользу. Помогли очиститься.

— У нас сейчас, особенно по воскресеньям, работы — непаханый край. Все эти бедолаги, что продуваются на ипподроме, приходят сюда. Они боятся возвращаться домой без гроша в кармане. И стоит нам отвернуться, как они воруют цветы. Чтобы умаслить своих жен… А еще пьяницы, поэты, парочки… Уф! Сами видите.

— Ваша правда, столько подозрительных лиц.

— Уж я-то знаю! И ничего не поделаешь, приходится патрулировать, бродить всю ночь, следить за порядком.

— За порядком?

— Чтобы никто не спал на скамейках, не занимался любовью в кустах и не пытался покончить с собой в ботаническом саду.

Разговор поставил все с ног на голову. Оп Олооп исполнился сомнений и подозрений. Преувеличивая свою роль, терзаемый абсурдными страхами, он возвел себя в ранг законченного злодея и навесил на себя чудовищные преступления, от масштаба которых у него закружилась голова. Обреченно махнув рукой, он с тяжестью в голове спросил:

— Послушайте! Скажите мне откровенно, неужели я…

— Не извольте беспокоиться. Вы — человек достойный. Приходите сюда снова, когда захотите.

Они подошли к ограде.

Внезапно голова статистика превратилась в подобие муравейника. Его мысли стали неточными, расплывчатыми. Он не понимал, как толковать слова сторожа. Несколько мгновений он стоял, пунцово-красный, представляя свои чудачества. Еще несколько мгновений пытался угомонить мириады нейронов, бурлившие в его черепе. В глубине своего существа он был наивен, страстно наивен. Он находился на грани очередного припадка безумия и бреда. Его мозг бередил мысли о вине и самооговоре, он раздувал ничтожнейшие вещи до огромных масштабов. Но тут у него в голове загорелась лампочка озарения. Он запустил руку в карман. Достал оттуда двадцать песо. И, невзирая на возмущение и смущение сторожа, вручил их ему:

— Возьмите, друг. Я больше вас не подведу.

Уроженец Сан-Хуана остолбенел. Он так расчувствовался, что не мог выдавить из себя слов благодарности. Даже когда вспомнил о том, что это надо сделать, не смог. Оп Олооп уже перешел через дорогу и открывал дверцу машины. И вот машина, подгоняемая участниками дорожного движения, затерялась среди гудков и визга других машин.

Шофер объехал по кругу статую Гарибальди и направился к Монументо-де-лос-Эспаньолес.

Сторож никак не мог прийти в себя. Стремительность произошедшего наполнила его подозрениями. Он шевельнулся и попытался сосредоточиться.

— Какая спешка! Может, они фальшивые?

Он подбежал к фонарю. Посмотрел купюры на просвет. Увидел водяные знаки. И, удостоверившись в подлинности купюр, удостоверился и в своей черной неблагодарности.

Оп Олооп тем временем смаковал наслаждение поездкой.

Скорость все больше и больше набивала машину воздухом. И пассажир, подобно йогу, вбирал все больше и больше воздуха в свою грудь. Взбодрившись, он, казалось, наконец совладал с самим собой. В течение всего дня он был настолько отрешен от окружающего мира, что ему было даже приятно в чем-то примириться со своими чувствами. Он высунул голову в окно. Построенная на звездах, подобно часам на рубинах, небесная механика вызвала у него вздох восхищения. Точность была культом всей его жизни! Вдохнув, он почувствовал, как запах смолы бальзамом ложится ему на грудь. Ряды деревьев, обрамлявшие проспект, тут же показались ему очень милыми. Он на некоторое время задумался об их строгой неподвижности и безупречном служении, наградой за которые были лишь топор муниципалитета и моча детворы… И, повернувшись к их стройным порядкам, окинул их нежным взглядом, как побежденный генерал — свое потрепанное войско. К концу аллеи он заметил, что жар от фонарей иссушает листву, делая ее перламутрово-целлулоидной. Его захлестнули чувства. Он вспомнил, что скоро на них пробьется чеканка почек, чтобы потом превратиться в летнюю тень и собирать под своей сенью птичьи трели, готовясь к очередному зимнему одиночеству. Способность отдавать себя просто так, из врожденной доброты и по велению своего существа, затронула струны его сердца. Она казалась ему проявлением чего-то высшего. Он гордился тем, что и сам своего рода дерево, отдающее свои плоды и цветы, не ожидая взамен ни благодарности, ни поклонения.

— Давать, давать, будучи движимым потаенным подражанием, чтобы отдать себя целиком и исчезнуть. Отдать дух жизни и плоть — смерти, чтобы они стали благовониями и гумусом для человечества! Давать! Отдать себя!

— Вы что-то сказали, сеньор?

— Да. Поверните направо. Отвезите меня на Пласа-Отель.

Своевременная ложь сопровождалась любезной и вместе с тем болезненной улыбкой.

Ложь, пусть и вынужденная, причиняла страдания. Но он немедленно успокоился, рассудив, что здесь это средство весьма уместно. К тому же такой ответ указывал, что Оп Олооп вернулся в норму, вновь обретя свойственные ему иронию и спонтанность.

Он чувствовал себя почти довольным. Почти, потому что треволнения дня лишили его пунктуальности. Он совершенно не успевал. И этот дурной знак омрачал его настроение. Рок выбрал пифией качество, которое Оп Олооп лелеял с усердием, с каким ухаживают за привитым черенком. Для него быть пунктуальным означало самому стать черенком, привитым на ствол времени.

По счастью, помрачение длилось недолго. Ровный асфальт Авенида-Альвеар придал ему привычное чувство спокойной уверенности, по которому в это воскресенье он успел истосковаться, как никогда. Оп Олооп снова стал чистым, мощным и уверенным в себе человеком, сложным в излишней простоте, таким, каким был всегда. Вернулся к определявшему его образ жизни равновесию между искусством и прозой, музой и деньгами. И с обычной предусмотрительностью он начал продумывать все возможные сложности, связанные с неотвратимо надвигающимся ужином, и пути их решения.

Его привычка устраивать ужины для избранного круга друзей уходила корнями в неизвестность. Причина ужина всегда была интригой. Сам он не ходил на другие празднества и не принимал гостей у себя дома, ограничиваясь неторопливыми и обильными застольями в ресторанах, проводившимися в соответствии с его собственным афоризмом: «Искусство gourmand состоит в том, чтобы пробовать все и не есть ничего». Его пиршеств никогда не пропускал ни один приглашенный: друзья ценили в One Олоопе деликатность триумфатора и своим присутствием рукоплескали его победам.

Он представлял себе, как, согласно приглашениям, составленным им лично этим утром, гости уже расселись за круглым столом, в соответствии с иерархией и степенью их причастности к празднеству. Он полагал, что все, за исключением, возможно, Ивара Киттилаа, впервые приглашенного к нему на ужин, извинят его за опоздание, как извиняют настоящие друзья, не сказав ни слова, пройдя, словно ничего не произошло, по коврам прошлого.

Причина сегодняшнего ужина была положительно комична. Он намеревался раскрыть ее при условии, что скрытая за ней трагедия не причинит лишней боли. Для Опа Олоопа его ужины были сродни целебному бальзаму. Помогали забыть не успех, но тяжелую пытку на пути к нему. В самом начале он всегда пытался стереть интеллектуальные различия между собой и собеседниками и вывести разговор на спокойный и доброжелательный тон. Он мог быть удивительно наивным и невероятно решительным и делал все, чтобы избавить окружающих от чувства его превосходства перед ними.

В этот момент его накрыло неприятное чувство. Чувство с ноткой неодолимого сарказма: он, виновник торжества, опаздывал на ужин… Вибрации беспокойства и страха за доброе имя вновь встревожили его дух. Почувствовав себя жертвой, он посмурнел. Его раздражала переменчивость собственного настроения. Затем он подумал, что эти эмоции — лишь легкие облачка. Но луч разума не смог развеять их. Тогда он попытался срочно успокоить свой внутренний мир, погрузив его в забвение. И привести себя в порядок, чтобы соответствовать своему обычному образу.

Но не преуспел.

Машина проехала Пласа-Сан-Мартин.

Такси остановилось, и он вышел с таким серьезным лицом, что оно казалось серым.

Он направился прямиком в toilet. На его счастье, там никого не оказалось. Встав перед зеркалом, он увидел все маски этого дня, сплавившиеся в чувство глубокой тревоги. Он намочил полотенце холодной водой. Протер кожу. Побрызгал одеколоном пробивающиеся гримасы. И, словно человек, закрывающий металлические ставни на прогорающем магазинчике, закончил тем, что провел ото лба до подбородка правой ладонью, плотно прижимая ее к лицу.

И случилось чудо.

Из зеркала на него смотрел другой человек. Элегантность снова подчеркивала его стройность и физическую форму. Лицо выглядело лощеным, кожа стала матово-розовой, наполненной жизнью.

Поправляя галстук, он пробормотал про себя:

— Какие же личины я сегодня продемонстрировал! Я прожил день, не сознавая себя. Как это ужасно — всецело погрузиться в железную дисциплину, муштровать себя, подчинять, удушать, чтобы закончить вот так: превратиться в кричащего, скачущего и выходящего из себя при первой же неудаче безумца. Если бы меня, по крайней мере, поняли… Но боюсь, что невежественные родственники Франциски уже занесли меня в черный список. Невежество всегда априористично и догматично! Если бы они хотя бы знали, что мое сумасшествие — только для внутреннего пользования, что оно так уникально, что еще не внесено ни в один справочник… Если бы…

Внезапное решение нарушило его внутренний монолог.

Он вышел.

Прыжками продвигаясь к бару, он умирал от желания вновь привести свое «я» в соответствие с тем «я», что он являл миру каждый день.

22.04

Все гости были уже в сборе. Но он их не заметил. Его пораженный взгляд застыл на циферблате часов, показывавших двадцать два часа и четыре минуты, и перекидном календаре внизу, на котором был открыт двадцать второй день четвертого месяца. Все его смятение, связанное с опозданием, испарилось при виде такого совпадения. Банальные вещи могут находить неожиданный отклик в потаенных уголках человеческого существа. Он сам видел, как, изведясь вконец, люди под действием простых посторонних вещей внезапно забывают о своих тяготах. Ему был знаком человек, живший под гнетом ответственности за страшный инцест, гнавший от себя страх при помощи слишком тесных ботинок. Другой его товарищ (со времен работы в Министерстве сельского хозяйства), признанный виновным по двум весьма нелицеприятным делам, прятал тяжелые воспоминания за новыми галстуками. Но Оп Олооп не ожидал, что подобная участь постигнет его самого. Он застыл, словно пережевывая разные комбинации чисел: 22.4,224,4.22,422,42.2.

Робин Суреда — оливковое лицо, кудрявые волосы и спина как у портового грузчика — вернул его к реальности:

— Здравствуйте, Оп Олооп! Как странно, вы — и так поздно!

— Вы правы. Я не нахожу этому объяснений.

Он сказал это чисто механически. Но, услышав себя, почувствовал потребность произнести свою каббалу в голос:

— Но ничего страшного. Итак: сорок два и два, то есть двадцать два и четыре. Вы понимаете почему? Смотрите. Сегодня двадцать второе число четвертого месяца и я пришел в двадцать два часа и четыре минуты. Великолепное предзнаменование! Переверните цифры, и вы сами все увидите. Сорок два — это два раза по двадцать один, мое любимое число: оно состоит из девятнадцати — золотого числа для греков — и двойки, которая по эзотерической шкале Пифагора означает…

Его прервали.

К нему подошли его друзья — Ивар Киттилаа, звукоинженер, работавший на местной киностудии, и Эрик Хоэнсун, капитан подводной лодки в отставке.

Опу Олоопу пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы поприветствовать их. Его мозг, запутавшийся в каббале, резко затормозил с противным скрипом.

— Вы ведь знакомы, не так ли? Робин Суреда…

— Да.

— Конечно. «Вечный студент»…

— Веч-ны-й сту-дент? — удивился тот.

— Да. Моя шутка. Ивар разузнал о вас у общих знакомых. Поскольку я постоянно слышал о вашем пристрастии к максимально неторопливому обучению… что вы намеренно заваливаете экзамены… в какой-то момент у меня родилось прозвище «вечный студент»…

— Подкололи так подкололи! Но вы правы. Я действительно намеренно заваливаю экзамены.

— Разумеется!

— Конечно!

— И говорить нечего!.. Но пройдемте же. Все остальные уже собрались. Вперед!

Напротив загадочной бутылки и нетронутого треугольного подноса с закусками сидел, одиноко потягивая что-то из стакана «Byrrh», респектабельный Гастон Мариетти. Воплощенное достоинство в теле пятидесятидвухлетнего мужчины!

За балюстрадой, усаженной скрывавшими других гостей от Гастона папоротниками и аспидистрами, пили свой четвертый «Манхэттен» Сиприано Слаттер, лицо — как с антропометрической таблицы; и Луис Аугусто Пеньяранда, толстеющий мужчина с бледной и влажной кожей.

— Ивар, это сеньор Слаттер, начальник Службы жилищно-коммунального хозяйства, о котором я тебя рассказывал.

— А! Замечательно. А вы, стало быть, сутенер?

— Сутенер? Если бы! Луис Аугусто Пеньяранда, комиссар воздушных путей сообщения Аргентинской Республики, только и всего.

Веселый хохот quid pro quo[28] резко оборвался. К друзьям приближался Гастон Мариетти: безупречная tenue,[29] зажженная светлая сигарета меж наманикюренных ногтей.

— Нет, сутенер — это я.

Скупой ответ обескуражил звукорежиссера.

— Я… Откровенно говоря… не имел в виду… ничего такого…

— Я тоже. Я просто эксплуатирую женский труд, точно так же, как капиталисты эксплуатируют мужской.

— Хм!.. Некоторая разница все-таки есть.

— В мою пользу, я не паразитирую на старости.

— Но делаете это на молодости.

— Пф-ф-ф-ф! Молодость отдается этому с таким удовольствием! Уверяю вас, девочки очень любят свою работу…

Вмешался Оп Олооп:

— Прекрасно. Вопрос закрыт. Пройдемте в столовую. Я привык пить аперитив, когда должно: за столом, чтобы aperire[30] аппетит. Я велел приготовить настоящую усладу для нёба: разбавитель — тоник, основа — французский вермут, крепость — виски «Old Раrr», теплота — «Crema Cassis», аромат — биттер «Angostura», веселье — несколько капель абсента, поэзия — лепестки роз.

Эрик Хоэнсун торопливо схватил первый стакан. Поднес свой нос к резному краю и глубоко вдохнул.

— Великолепно, волшебно.

И выпил. Лепестки прилипли к горлу. Он с отвращением закашлялся. И выплюнул вместе с лепестками гневную отповедь:

— Буэ! Всегда ненавидел поэзию.

— И все же это нектар жизни.

— Да, не так ли? — воскликнул Пеньяранда, вырывая у него стакан.

И, выудив пальцами лепестки, присосался к аперитиву, ставшему еще вкуснее от дружеского смеха и подтрунивания.

Бурное веселье продолжилось, не сдерживаемое никакими условностями. В нем было столько радости и жизни, что только очень завистливый человек усмотрел бы здесь что-то дурное. Оп Олооп, всегда такой выдержанный и такой уравновешенный, сидел в углу и дышал дружеским весельем, как очистительными благовониями.

Беседа перешла на тему превосходства классических амаро, защищаемого Гастоном Мариетти, и вкусовых преимуществ современных cocktails, отстаиваемых Сиприано Слаттером.

— …Когда вы познаете музыку «Haymarket» или «Bronx», различите в оркестре «Canadian Club» смех шерри-бренди, лукавство мараскино, когда вы ощутите у себя во рту плутовство «Джин-физа» или одинокую грубость «Виски сауэр», тогда-то, Гастон, вы откроете для себя прелесть нового искусства пития.

— Не согласен с вами, — встрял Ивар Киттилаа. — Напостившись, благодаря закону Волстеда, мой организм физически не переносит этих фейерверков. Потому что это именно фейерверки.

— Так вы соблюдали сухой закон? Бедняга!..

— Послушайте. Я побывал во всех существовавших и нарождавшихся speakeasis[31] в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Но кое в чем я все же придерживался пуританской морали. Я знаю, то, что неприятно на вкус, — всегда хорошо для желудка.

— Я благодарен вам за то, что вы развили мою мысль, но не согласен с вами. Если углубить ваш постулат, то получается, чтобы угодить желудку, нам следует есть всяческие отбросы, иными словами: съесть дерьмо, прежде чем гадить им. Нет, мой дорогой друг. Теория полезного для желудка питья зиждется на тонизирующем эффекте горьких напитков. Отсюда и фернет, и кола-кока, и тоник, и «Underberg»…

— Что за чушь! Это же лекарства!

— Кто сейчас вообще пьет эти вещи?

— Как раз те, кто придумывает cocktails… Ни один разумный бартендер не употребляет приготавливаемую им микстуру. Вы еще в начальной школе для ценителей алкоголя. Вы пьете названия, то, что вам говорят, а не то, что вам подходит.

В это время официант начал разносить новую порцию напитков. Гастон Мариетти взял свой бокал. Робин Суреда решил воспользоваться этой непоследовательностью, чтобы поддержать начальника Службы жилищно-коммунального хозяйства, и отметил:

— Интересный вы человек, черт возьми! Проповедуете одно, а пример подаете совсем другой.

На лице сутенера нарисовалась высокомерная улыбка:

— Я не проповедую… И не подаю примера… Я слишком честен для этого. В данном случае я согласился выпить cocktails по двум причинам: чтобы поднять тост за здоровье Опа Олоопа и чтобы отдать дань уважения настоящим, проверенным напиткам из его запасов. Поскольку, открою вам тайну, cocktails почти всегда представляют собой смесь из фальсификата. Обратите внимание на скрытность barmen, на безликую батарею графинов и бутылок перед ними. Все из одной бутыли, господа! Примите за аксиому, что только правильные напитки, продающиеся небольшими партиями, не подделываются. К тому же когда я прошу чего-то, то бутылку этого чего-то открывают при мне. Connoisseur[32] должен быть осмотрительным.

Оп Олооп присоединился к тосту со скрытым раздражением. Оно накатило внезапно. Он ничего не ел весь день. С тех пор, как он покинул турецкие бани, и до этого момента все, абсолютно все выступало против его кинестезии и атараксии, иными словами — против химического и чувственного равновесия его темперамента и психофизического равновесия его организма. Алкоголь начал поднимать его чувства на поверхность, наполняя Опа Олоопа невнятной тревогой.

Его большой друг Эрик Хоэнсун крайне своевременно вновь проявил свою обычную взрывную брутальность. Пожевав губами, он с напором прорычал:

— Так мы собираемся есть или нет?

— Да, давайте отужинаем…

И тут же началась суета, предшествующая торжественному порядку трапезы.

— Здесь занято?.. — требовательно спросил студент.

— Здесь сидит Пит Ван Саал, наш дорогой товарищ. Я намеревался пригласить его лично, мы часто видимся, но…

Оправдание упало на дно его существа, так и не вылетев из колодца рта. Оп Олооп бездумно замолк. Царивший вокруг гомон скрыл его ложь, и все равно он запунцовел, чувствуя всю ее низость. Перед безразличным экраном его распахнутых глаз стремительно продефилировала вся сверхнасыщенная эмоциями череда событий того дня. Он увидел все сверхреалистичное и инфрапсихическое, что было в нем. Олооп застыл, не моргая. Стоило ему задуматься о Пите, как тревожное беспокойство заставило сердце заколотиться сильнее. Он подумал, что когда Пит узнает об ужине, на который не был приглашен, то усомнится в его дружбе. Эта неясная, новорожденная мысль внезапно выросла, охватив настоящее, словно саваном накрыв шумный праздник. И Оп Олооп не выдержал. Потеряв контроль над собой, он с силой, безо всякой внешней причины, ударил по столу.

Все взгляды сошлись на нем. Официант тоже посмотрел на него:

— Вы чего-то желаете, сеньор?..

Это стало спасением.

— Да. Позовите maître. Сколько нам еще ждать? За притворным гневом последовала лицемерная имитация улыбок и шуток с прибаутками. Он кожей чувствовал, как шатается и рушится его великолепное ничто.

Молчание выдало бы его. Он понял это. Нужно было говорить, сказать хоть что-нибудь — одним словом, натянуть маски. И он сделал это с вымученным красноречием:

— Какая потеха! Надо сказать, что я эволюционирую. Моя педантичность буквально рассыпается на части. Я, привыкший считать минуты и видевший в этом святую обязанность, растрачиваю часы на всякую ерунду. Когда я прочитал Тимея Платона и узнал, что время — это подвижный образ вечности, я взобрался на него, как на движущийся тротуар. Я читал на ходу, учился во время еды, размышлял, совокупляясь. Я хотел привить свой черенок на ствол вечности, превратиться в перспективную ветвь на дереве бессмертия. Цвести на ней как можно дольше. Стать, после того как исчезнет моя плоть, плодом света, неувядающим ароматом. И вот результат… Мой флаг приспущен в знак неудачи. Время делает то, что ему угодно, а я — то, что угодно мне! Потому что, чтобы победить время, нужно победить себя. А я по горло сыт победами со знаком минус.

— Прекрасная философия, но она совершенно не оправдывает вашего опоздания. Это же надо, ждать самого виновника торжества!

— Ладно, ладно, ладно… А вот и maître.

И действительно, тот уже застыл рядом, протягивая menu и произнося:

— Сеньор Оп Олооп, в соответствии с вашими пожеланиями я приготовил следующие блюда международной кухни:

Malossol kaviar in eis

Rollmops

Piccatis de foies gras

Schilkrotensuppe

Spargel nach montepan

Fresh ox tongue, creole

Chicken pie

Welsh rarebit

Goulash á la hongroise

Cassoulet comme á castelnaudary

Osso-bucco

Tendron de veau braisé Chez-soi

…Как можете видеть, это изысканный гастрономический выбор.

— Безусловно, но не слишком ли всего много?

— Полностью с вами согласен. Но если попробовать по кусочку от каждого блюда, это всего двенадцать легких закусок… Касательно desserts:

Assorted cake

Kirschkuchen

Camembert

Pumpernickel

Pineapple

— Оп Олооп, — раздраженно перебил его студент. — Скажите ему, чтобы огласил меню на испанском. Я не собираюсь есть какие-то тонги! Он только что упомянул какие-то креольские тонги.

— Fresh ox tongue, creole: свежий говяжий язык по-креольски…

— Понятно?

— Да, но меня прямо бесит столько непонятных названий подряд.

— Расслабьтесь. Здесь есть еда на все вкусы: икра, сельдь, черепаший суп, спаржа, куриный пирог…

— А косточка… для собак?

— Разумеется: osso-bucco.

Общий хохот, несомненно, развеселил бы и самого Робина, если бы к нему угодливо не присоединился maître. Это вывело его из себя:

— Послушайте, сеньор, вы здесь, чтобы прислуживать, а не чтобы веселить гостей.

Напуганный выговором, maître удалился, пятясь задом. При этом он не сводил глаз с Опа Олоопа и Мариетти, словно черпая в их понимающей прямоте силы, чтобы не упасть.

Разговор вернулся к прежнему неторопливому течению, и Ивар Киттилаа, рассказывавший своим соседям о скудной диете кинозвезд, по просьбе Пеньяранды вовлек в беседу и остальных участников ужина:

— В Голливуде любой знает, сколько калорий содержится в каком продукте. Все как один хотят стать звездой, и каждый буквально одержим проблемой overweight.[33] Это мания похуже ожирения. Диета обрекает человека на бесконечные расчеты и комбинаторику. Съедобные порции соответствуют ста калориям, или одной единице. Сто калорий — это, скажем, ложка меда, или два мандарина, или четыре финика, или двадцать стрелок спаржи, или бифштекс десяти сантиметров в длину и пяти в ширину с полпальца толщиной.

— То есть вы повсюду ходили с линейкой, пипеткой и весами…

— Бросьте. Это не шутки. Я заметил, что аргентинцы, в целом, предрасположены к сарказму, а вот юмора им пока не хватает. Они смеются над всем подряд и при этом скучают всей нацией… Вот где истинная непоследовательность!

— В яблочко!

— Возвращаясь к нашему вопросу, существует бессчетное множество любопытнейших диетических рецептов для завтраков, обедов и ужинов, которые, не выходя за ограничение в тысячу четыреста калорий, обеспечивают организм необходимым топливом для сбалансированного питания, избавляя его от ненужного жира. Хотите послушать menu Греты Гарбо и Кэрол Ломбард?

— Бред! Я требую срочно подать мне menu Опа Олоопа, даже если в нем будет триста тысяч калорий, — проревел капитан-подводник.

Подали икру.

Статистик отведал икры осетра. Сделал паузу, наслаждаясь ее вкусом. И, прежде чем съесть еще, с удовольствием произнес:

— Смейтесь, Слаттер, но Ивар говорит правду. Мне знакома статистика по этому поводу. Одна пятая всех янки страдает от ожирения. Ожирение — это отклонение от нормы: нарушение работы желез, обмена веществ. Больше всего от этой болезни достается страховым компаниям: она сокращает срок жизни застрахованных, высасывает из этих компаний средства и истощает бюджет. Поэтому, чтобы оставаться упитанными, они ратуют за всеобщую худобу через умеренность и спорт. Интересная новость: «Metropolitan Life Insurance», основываясь на результатах анализа данных двухсот тысяч медицинских осмотров, заявила, что…

— Пожалуйста, никакой статистики! Дай вам волю, и вы поведаете нам о годовых показателях мирового оборота лобковой вши…

— Браво, браво!

— Лучше скажите, по какому поводу вы хотите закормить нас насмерть двадцатью блюдами?

Ироничные поддевки Суреды и Пеньяранды выбили Опа Олоопа из колеи, поломав стройную логику его аргументации. Беззащитный перед пронзающими его броню взрывами смеха, он лишь произнес:

— Цитируя одного идальго, «чтобы вас победить, нужно вас накормить». Вы все узнаете в конце ужина…

В этот момент раздалось многозначительное покашливание. Так сутенер обозначил свое желание высказаться:

— Я признаю, что затронутая ранее тема теорий об избыточном весе и рациональном питании в высшей степени соблазнительна. Но при этом она еще и чрезвычайно сложна, друзья мои. В Марселе, Барселоне, Шанхае, Париже и в этом городе, когда моя embonpoint выходит за границы положенного, я прибегаю к очень приятному и эффективному средству. Я хожу только в самые роскошные grills и рестораны. И могу заверить всех, кто желает похудеть, что ни одна диета не сравнится с действием их заоблачных цен…

Официанты начали менять посуду и приборы. На мгновение жизнеутверждающая геометрия стола оказалась нарушенной.

Появление селедочных рулетиков спровоцировало оживленный спор, вызванный расхождением вкусов. Ивар, Эрик и Оп Олооп радостно приветствовали воцарение аромата селедки над скатертью. Остальные же, за исключением сохранявшего нейтралитет Слаттера, потребовали, чтобы рулетики заменили черепашьим супом.

— Пусть решает главный.

— Пусть решает главный.

— Мой отец — швед, — сказал Слаттер. — Поэтому мне не противна селедка и у меня не вызывает отвращения черепаха. Я абсолютно нейтрален.

— Решайте уже! Я не выношу эту вонь. Я всегда считал крайне мудрой привычку не совать нос в задницу, даже в свою собственную. А это блюдо лишает меня такой привилегии. Эта зараза прямо у меня под носом. Решайте скорее!

— Ура, Пеньяранда! Я-то полагал вас чертовски вежливым человеком…

— Господа, я вижу, что мнения «оч. разделились»… как у публики на той знаменитой корриде, когда одни честили мать, а другие отца горе-тореадора. «Оч. разделились»… И все же мне нужно принять решение, и вот оно: пусть принесут…

— Селедку!

— Черепаху!

— …Вина. И каждый съест того, чего ему будет угодно.

Бурные аплодисменты, казалось, превзошли все возможные пределы.

Оп Олооп закричал:

— Maître, вина, вина! Что за невнимательность!

И покраснел, как школьница, возможно припомнив постулат Брилья-Саварена: «Celui qui regoitses amis et ne donne aucun soin personnel au repas qui leur a préparé, n’est pas digne d'avoir des amis»[34]

На его счастье, в этот момент вбежал maître, потрясая двумя бутылками.

— Посмотрите, сеньор: «Wiltinger dohr.» тысяча девятьсот двадцать шестого и «Liebfraumilch Riesling» тысяча девятьсот двадцать пятого.

— Отлично. Несите нужное число бутылок. Но не забудьте и про шабли. Не все любят вина Мозеля и Рейна.

— Я обожаю жидкое золото Бургундии, но не откажусь от глотка «Молока любимой женщины». Рейнское вино — жидкая ласка для горла, — сказал Гастон, сглатывая слюну.

— А вам, сеньор?

— Нет. Шабли.

Maître вышел и тут же вернулся. С торжественным видом он открыл бутылку, и, как только струйка вина полилась в бокал Слаттера, свежий и зрелый аромат только что искупавшейся девушки взбудоражил обоняние трапезничающих.

Затем, подойдя к статистику, maître передал ему винную карту:

192 °Château Beychevelle, St. Julien.

1920 Mercurey, Beaume.

Champagne G. H. Mumm, Cordon Rouge.

Cognac Napoléon, Pellison Pere Grand Marnier.

— Неплохо, действительно неплохо. Но не лучшим образом соответствует блюдам. Вина должны подходить к еде, как аккомпанемент к пению. Их выбор задает правильные духовные тон и ритм, гармонирующие с легкостью или тяжестью поглощаемых блюд. К стартовому блюду, osso-bucco например, ни в коем случае нельзя подавать муссо. Кстати, здесь не хватает итальянского вина. Добавьте самого достойного из Бароло, что у вас есть. Ну и, в случае столь пестрого меню, задача которого — угодить всем, тороватое бордо и теплое бургундское закроют любой недосмотр.

Все внимательно слушали его слова. Студент, все еще злившийся на maître, не смог удержаться от небольшой мести:

— Так его, Оп Олооп. Все maîtres одинаковы: такие важные и заносчивые. Но стоит содрать с них красивую оболочку, и ничего не остается… Уверен, что ваш урок заставил его попотеть.

— Отнюдь. С чего бы? — поспешно возразил сутенер, важно выкатив грудь. — Предложенные им вина изысканны и выстроены в относительно верном порядке. Даже самый изощренный gourmet навряд ли смог бы возразить против него, а ошибка, простите меня, мой дорогой Оп Олооп, кроется в слишком разнородном menu. Мы, торговцы плотью, едим либо в роскошных отелях по долгу службы, либо в отвратительных тюрьмах за государственный счет… Поэтому вино всегда заботит нас больше еды. Оно — проявление чистого духа, и плоть иерархически подчиняется ему. Таким образом, если отталкиваться исключительно от его функции, бокал изысканного «Heidsieck Monopole» ничуть не лучше терпкого мендосского вина. Ведь нас будоражит не вкус вина, а его предназначение, не bouquet, что обволакивает нёбо, но аромат, заполняющий наш внутренний мир.

— За это стоит выпить?

— За это стоит выпить.

— За здоровье нашего просвещенного сводника! Все выпили.

Жизнерадостно шумный тост заставил Гастона Мариетти покраснеть. Он ненавидел гам и сумятицу. Не в силах отделаться от звучавшего в нем последнего слова, он устало и с ехидцей махнул рукой и, не вставая, поблагодарил:

— Признателен вам за ваши голоса и титул просвещенного сводника. Но позвольте мне задать вопрос: «Что лучше и честнее: мое сводничество, связанное с тысячью рисков, или безопасное чиновничье сводничество, подразумевающее мзду за каждую должность?»

Впечатленные сравнением, все погрузились в задумчивость, которую со стороны, из-за того что все уперлись взглядом в тарелку, можно было спутать с вульгарным желанием приступить к трапезе.

Официанты, теперь ведущие себя расторопно и предусмотрительно, помогли ужину продолжиться своим чередом.

Эрик Хоэнсун пробовал все подряд и без конца брал добавки. Его раскрасневшаяся дряблая кожа и буйство характера контрастировали с астеничным лицом и самообладанием сидевшего рядом Ивара Киттилаа.

— Вы все время ворчите, но едите как не в себя. Вы напоминаете мне Лайонелла Бэрримора…

— Я ем, чтобы не ворчать! Эта спаржа приготовлена плохо.

— Но вы же взяли себе добавки.

— Плохо!

— Может, все дело в соусе? Искусство кулинарии — это искусство не выбрасывать объедки прошлых трапез.

— Чушь, Пеньяранда. С тех пор, как я уехал из Финляндии в марте тысяча девятьсот девятнадцатого года, я ем только в отелях. Их кухню постоянно критикуют. Но это делают завистники, приговоренные есть из домашнего котла. Злопыхатели, страдающие от несварения… У меня ни разу не болел желудок от гостиничной еды. И я всеми силами защищаю тамошних поваров от традиционного презрения. Из их лабораторий вышли насыщавшие меня gourmandises и подаренные мне деликатесы. Я — трепетный поклонник Гастереи, а не какой-нибудь пошлый обжора. Посмотрите на меня. Мое тело не похоже на тело бенедектинца или трапписта, пытающихся отвлечься от каждодневного воздержания овощами и четвертью литра вина или сидра. Мое тело требует, и я удовлетворяю его потребности. Я хочу сказать, что отель стал для меня матерью и школой: матерью, направившей меня на путь здоровья, и школой, наставившей меня на путь удивительной науки, возвышающий желудок до уровня головного мозга: гастрософии. Поэтому, куда бы я ни шел, моя благодарность всегда разливается на скатерти всех отелей добрым пятном от вина.

— Утопите их в мозельском вине, вы же потопили столько людей в подводной войне… И будьте осторожнее в дальнейшем: мы все здесь экстремисты, — предупредил его Суреда.

— Экстремисты? Я знаю, что Оп Олооп служил в Красной гвардии при взятии Хельсинки. Но Ивар, Гастон, Слаттер…

— Тоже. Мы все экстремисты… когда речь заходит о том, как надо есть спаржу…

— Очень здорово придумано. Но спа-ржа при-го-тов-ле-на пло-хо!

Общий хохот снес его, как мишень в тире. Его дряблый рот скривился в глухом ругательстве, окруженный гримасами смеха.

Немногим позже за стол вернулась сердечная атмосфера: сам капитан поднял тост за вечного студента, признав его шутку удачной.

Но Оп Олооп изменился. Его взгляд был устремлен куда-то в туманную даль. Пока сотрапезники восхваляли изысканность блюд, он питался ностальгическими воспоминаниями, словно глотая одну за другой горькие пилюли. И каждую из них он сопровождал легким вздохом. Виноват же во всем был Эрик. Он вызвал у него в памяти самый яркий период его бурной молодости. Как избавиться от сонма приятных и тяжелых воспоминаний? В какой-то момент их бурный поток, подстегиваемый алкоголем, попытался выскочить через рот, не смог и пролился слезами из глаз.

Нужно было предпринять усилие, преодолеть себя. От Жана Ростана он знал, что «истинная моральная смелость состоит в том, чтобы не бояться потерять лицо перед окружающими, дабы спасти его перед самим собой». Оборвав свои внутренние переживания, Олооп принялся за еду и ел молча. Имя Ростана чудесным образом изменило ход его мыслей, направив на другие дорожки. Ему представилось очень логичным, что сын поэта вырос мудрым человеком. Он видел в этом не противоречие, но преемственность. Сам Оп Олооп, будучи подростком, имел удовольствие сочинить несколько пасторальных сказок, вдохновленный своими любимыми авторами из соотечественников: Пиетари Пайваринта и Юхани Ахо, и дерзнул замахнуться на драму, после того как увидел постановки Йохана Хенрика Эркко. Во взрослом возрасте литература казалась ему смешным занятием: детской игрой для мечтателей, столкнувшихся с запутанностью законов Вселенной, шаловливым ветерком на фоне ужаса человеческой судьбы. Наука, только наука… И он закупорил себя во флаконе с цифрами, абстрактными капсулами, скрывающими в себе саму суть всей мудрости мира.

Пока он размышлял об этом, его разум по инерции настраивался на речевую деятельность. И, не отдавая себе отчета, в тот самый момент, когда его сотрапезники начали было волноваться из-за его задумчивости, Оп Олооп сказал:

— Мы живем в тяжелое время, лишенное романтики и богемности. Время, когда каждый из нас вынужден решать себя, как уравнение, чтобы выяснить, чему равны сокрытые в нем неизвестные. Когда это удается, выигрывает и сам человек, и окружающие. Ведь только так можно увидеть панораму во всей ее полноте, и чем больше ошибок устранено, тем яснее взор.

— Сказано отлично. Но к чему это?

Оп Олооп, очнувшись, дернулся и потряс головой, как только что проснувшийся человек. Кончики его ушей горели. Улыбаясь потерянной улыбкой, он пробормотал:

— Бред… Просто бред…

— Любопытно, что, дожив до своих лет, ты снова бредишь так же, как когда мы учились в улеаборжском лицее и ты с ума сходил по дочери учителя литературы…

— Человек всегда остается собой с математической и психологической точек зрения.

— Безусловно, но ты похож на уходящий под воду островок. Островок раздумий. А это опасно! Я и не думал, что в море бордо…

— Море… Бордо.

— …Есть островки. Ты же знаешь железное правило капитана? Никаких раздумий. Никаких островков.

— Действительно, Оп Олооп, — вступил сутенер, — ваши соседи правы. Я следил за вами. Вы очень легко погружаетесь в свои мысли. С учетом того, что внутренний диалог всегда превалирует над диалогом вольтерианским, такое поведение похвально. Оно свидетельствует о том, что человек сложился как личность. Что он не нуждается ни в чем внешнем. Культурные, невероятно культурные люди будущего будут страдать от афазии интеллектуального свойства, добровольного обета молчания. Вы же…

— О нет!

— Да.

— Нет, нет.

— Да.

— Хорошо, буду с вами откровенен. Эрик упомянул взятие Хельсинки, напомнив мне о некоторых эпизодах с моим участием. И я погрузился в себя, ушел мыслями в прошлое. Я все еще не освободился от этой привычки. Люблю иногда отвлечься от механической жизни, заглянув в колодец отрочества. Посмотреть на проблескивающие, словно рыбы в воде, идеи, запущенные мной туда давным-давно… Увидеть на водной глади отражение небесных дисков, которые когда-то романтический дискобол метал в синеву идеала.

— Вы невыносимо пошлы, — выхаркнул Пеньяранда. — Я часто борозжу синеву и ни разу не встречал ни дисков, ни идеалов. С вами что-то происходит, но вы закрылись от всех броней. Сначала вы уходите в себя, теперь говорите пошлости. И хотя я сам не верю, что говорю такое, вы должны объясниться.

Комиссар воздушных путей сообщения говорил мало: будучи человеком категоричным, он сначала мысленно собирался, а затем выстреливал фразами, лишь чудом не разнося вдребезги слова.

Виновник торжества озадачился. Он следовал принципу never explain, never complain.[35] Задумчиво взял бокал вина. Погладил его взглядом и пальцами. Насладился ароматной неспешностью нескольких глотков. И сказал:

— Что ж, раз вы требуете, я объяснюсь. Но позволю себе напомнить вам, что нет ничего более раздражающего, чем страсть искать всему объяснение… Да, сеньоры, я был погружен в самого себя. Что в этом пошлого? Ничего. Если не принимать в расчет моего мимолетного невнимания к вам, моим гостям, это не тянет даже на оплошность. Я ненавижу зеркала за то, что они свидетельствуют мое существование. Но куда бежать от зеркал внутри тебя самого? Стоит обратить взгляд внутрь, как неподкупный нарциссизм приводит тебя в зал метафизических зеркал, прелюбопытнейших, кстати, зеркал, в которых отражается не твое настоящее, а образы тебя из прошлого и мечты и образы тебя из будущего. Настоящее незримо. Оно дает знать о себе лишь стойким неприятным запахом…

— Вот тебе раз! Ну завернул!

— …Подобным сернистому зловонию, по которому Меровинги узнавали о присутствии демонов. Я никого не хочу обидеть, Робин. Лишь обрисовываю свои личные ощущения, не более того. То, что мы делаем hie et пипс,[36] к примеру, являет собой не историческую реалию дружеского банкета, но материальное выражение устремлений прошлого, воплощенных в ближайшем будущем. Мы существуем только во времени. Мы — те, кто идет вперед. Идет демонстрировать свое прошлое, уже проявленные фотографии, и будущее — те фотографии, которые нам только предстоит проявить…

— Хорошо! Пусть всё, что мы делаем, — лишь демонстрация. До этого момента я с вами согласен. Но в отношении остального мнение у меня обратное: человек недвижим, застыл навсегда в одной позе, а мир вращается вокруг него. Он как клоун-велосипедист на ярмарке, который сидит на месте и изображает движение, пока на заднем фоне меняются декорации.

— Нет, Ивар. Я хорошо знаю, что в кино и в философии есть свои хитрости, уловки и другие штучки. Но не стоит заблуждаться. Такая точка зрения суть гедонизм, который наживается на иллюзиях, истинной плоти настоящего, эксплуатируя ее почище любого работорговца.

— Браво, Оп Олооп! Полностью с вами согласен: кинопродюсеры — худшие из всех сутенеров, которых когда-либо знало человечество.

— Точно.

— Что значит «точно»?

— Не будем спорить. «Мир — совершенен, жизнь — ужасна». Давайте опровергнем святотатственные слова Хартманна и станем умягчать нашу жизнь, избавляя ее от грубых мозолей. Не будем спорить. Я через многое прошел, много страдал. Видел достаточно людей, ищущих наслаждений… И наслаждение жизнью в плену у меньшинства. Достаточно был бунтарем.

— Вы — бунтарем?

— Да. Разве вам не ведомо, что спокойный и рассудительный бунт представляет собой самую действенную и благородную форму проявления героического содержания этого слова? Вы — человек горячий, Пеньяранда. И, будучи таковым, не знаете, что горячность — это словесная пороховая дымка, рассеивающаяся под первым же дождем из пуль. Я хотел бы посмотреть на вас, стоящим рядом со мной в порядках Красной гвардии в январе тысяча девятьсот девятнадцатого года. Накал политической борьбы превосходил накал сражений. Но наши сердца наполняла холодная смелость, смелость, сжимавшая наши челюсти и толкавшая нас на все более и более жаркую борьбу с угнетателями.

Я не раз раздумывал над эмпирической стороной истории, алгебраической волей судьбы. Мы — числа, а события — вычисления. Взятие Хельсинки и последующие успехи заставили нас поверить в аксиому нашей правоты. Но Совет рабочих и крестьян оказался идиотским миражом. Красный террор — болезненной ложью. И дело здесь в том, что отрицательные числа при переносе меняют знак на положительный. События, подобно тому как это происходит в арифметической пропорции, уравнивают крайности и средние значения, экстремизм и мезократию, гениальность и посредственность… И вот Германия, которая, согласно Брест-Литовскому договору, взяла под свое крыло Финляндию, пришла на помощь Белой гвардии. И большевистский успех утонул в реках крови, пущенной ордами фон дер Гольца и упорными палачами «Белого террора».

— Фон дер Гольца? Не того ли, что приезжал сюда на столетний юбилей независимости?

— Того самого. Право представлять страну всегда достается самым оголтелым генералам. Родина посылает их пощеголять лавровыми удавками и блестящими от слюны зубами. В мае революция была раздавлена. Я сбежал, и за спиной у меня, подобно рюкзаку, полному горечи и печали, болталось мое отрочество. Мне было двадцать пять лет… Мне было двадцать пять лет…

Он задумчиво повторил эти слова, словно эхом отразившиеся от скал, окруживших долину, стоящую у него перед глазами. И замолк.

Его руки, нервные руки, словно ладони матери, которая нежно гладит ребенка по лбу и по волосам, смягчая жар воспоминаний и успокаивая наэлектризованно-взбудораженный разум, пришли ему на помощь.

Официанты невозмутимо начали перемену блюд.

Бокалы окрасились пурпуром «Mercurey».

Повисла сосредоточенно-меланхоличная тишина.

Нужно было, чтобы кто-то срочно нарушил ее. Сиприано Слаттер отважно взял на себя эту задачу. Он был тронут. Его лицо, словно с антропометрической таблицы, вытянулось, и он произнес:

— Я разделяю с вами, Оп Олооп, горечь бесплодной жертвы. Она ужасна и мучительна. Ради чего бороться? Ставить на кон самое себя? За понюшку табака? В политике соперники воспринимают твое великодушие как позорную слабость, а соратники выдают твои позорные слабости за благодетель. Политика омерзительна.

— Вот именно, омерзительна! — поддакнул Пеньяранда. — Политики сидят нам поперек горла со своими выскоморальными принципами, набили оскомину призывами к аскетичности. А сами?.. Все они одинаковы! Сначала кричат во весь голос о своей исторической роли, заняв все теплые местечки, а потом все опять сводится к пустому трепу…

— Позвольте, но разве вы не государственные служащие? — вмешался студент.

— Да.

— Да.

— Тогда…

— Тогда что? Зарплата — не подачка. Мы никому ничего не должны!

— …А если даже и должны, легко можем об этом забыть. Я поздно понял, что честность — это тяжелое бремя. По своей природе я — человек-крылья, способный взмыть в самые выси государственного аппарата. Но честность заставила меня ограничиться моими потребностями. И вот я изъеден долгами. И превратился в бюджетную губку, человека-рот.

— Следовательно, вы не летаете? — иронично спросил сутенер.

— Вот именно, сеньор, не летаю, — абсолютно серьезно ответил комиссар путей воздушного сообщения.

Статистик с любопытством посмотрел на своих сотрапезников.

Эмоциональная тишина, последовавшая за этими словами, не опечалила, но, напротив, обрадовала его. Скептицизм стал для него наркотиком взрослой жизни. Перипетии судьбы научили Опа Олоопа не обходиться без него ни дня. Приятный дурман скепсиса наполнял сердце волшебством, превращая презрение в сочувствие и возмущение в терпимость.

Гастон Мариетти коварно подловил статистика в момент хорошего настроения:

— Как жаль, что мы прервали вас, Оп Олооп. Продолжите же свой рассказ.

— О тысяче возлюбленных. Но с одним условием. Позвольте мне, с высоты бельведера, которым я стал, поднять тост за того, кем я был.

— Конечно! Единогласно.

— Да, жизнь вывела меня на вершину смотровой башни. И с нее я вижу сосредоточенного печального юношу, покинувшего родные пенаты, защищая свои убеждения… Вижу дерзкого подростка, исходившего всю Финляндию, от Ладоги до Северного Ледовитого океана, и разделившего с ближними тяготы мира гололеда, сосулек и снега… Вижу мечтательного молодого марксиста, опьяненного поэзией шелковых озер, березовых и сосновых лесов, который будет биться за мир Любви, Истины и Справедливости… И я ничего не могу с собой поделать: его горячность, порывистость и чистота трогают мое сердце! Я поднимаю эти слезы за Опа Олоопа, которым я был, и это вино за Опа Олоопа, которого больше не будет…

Отработанным в ходе неоднократных возлияний движением все опрокинули бокалы.

В ушах гостей отзвуком еще дрожали произнесенные полушепотом его последние слова:

— …За Опа Олоопа, которого больше не будет. Ивар и Эрик переглянулись, нахмурив брови.

Студент указал Слаттеру на резкие перепады настроения хозяина: чрезмерную разговорчивость, замкнутость, радость, слезы.

Гастон Мариетти пустился в глубокие размышления:

— Которого больше не будет! Неужто, к несчастью, Оп Олооп — иото finito? Не думаю. Его характер и необычайное жизнелюбие не дадут ему прервать свой путь гуманиста, забыть о высоком искусстве быть человеком настолько, насколько это возможно. Его речь, глубокая по смыслу и подобная сахарному сиропу на вкус, продемонстрировала, однако, глубокую усталость, толкающую его в объятия собственного прошлого. В чем же причина этого состояния? Впрочем, дух человеческий подвержен действию разнонаправленных сил, которые одновременно воздействуют на нашу личность, пытаясь увлечь ее за собой. Даже я чувствую их действие. Verbi-gratia, я, как это ни парадоксально, принимаю нынешнее плачевное состояние морали и наживаюсь на нем, и при этом утверждаю, что меня заботит наше будущее…

Пролившийся с молчаливого согласия Опа Олоопа на сутенера дождь из цветов и смеха вернул его к шумному застолью.

— И вы еще критикуете мои отвлеченные рассуждения и внутренние монологи? Видели бы вы себя, когда погружаетесь в задумчивость… Вам, должно быть, непривычно это состояние… Вы машете руками, как утопающий.

Гастон покраснел:

— Простите меня. Я ненароком задумался о вас. Ваш тост «за Опа Олоопа, которого больше не будет» смутил меня.

— Ницше говорил: «Человек — случайность в мире случайностей».

— Хорошо. Но этот имплицитный отказ от будущего, это решение рядить душу лишь в давно вышедшие из моды одежды прошлого… К слову, я настолько ненавижу прошлое, что неоднократно отказывался от того, чтобы завести детей, из страха, что их возраст будет подчеркивать мою старость.

— А я, напротив, страдал и страдаю от их отсутствия. Они нужны как раз для того, чтобы подчеркивать старость, ведь иллюзия вечной молодости — не более чем иллюзия.

Закончив говорить, он провалился мыслями в воздушную яму. Вздохнул. И, не думая, закрыл глаза рукой.

На этот раз непривычное поведение Опа Олоопа «технически» объяснял своим соседям Пеньяранда. Хотя он и не летал сам по себе, а только сопровождающим, он в совершенстве знал и теорию воздухоплавания, и законы, и международные соглашения, регулирующие воздушное сообщение.

— На пути трансцендентального полета иллюзии к мирной области сознания нередко встает воздух, разреженный тоской и беспокойством. И тогда двигатели субъективного начинают сбоить и иллюзии камнем падают вниз. Пилот выдержанный в таком случае планирует до ангара собственного тела. Прочие же, столкнувшись с крахом надежд, цепенеют в беззащитности духа сродни той, что, должно быть, чувствовали в полете низвергнутые падшие ангелы…

Эрик уловил суть сказанного. И, действуя, как всегда, грубо и решительно, толчком локтя спас положение для своего соотечественника:

— Давай, продолжай, все за столом смотрят тебе в рот. Ты же наверняка уже решил, что стоит нам поведать. Так вперед.

Оп Олооп кивнул в знак согласия. Он возвращался издалека. Его лицо горело, исполненное неясного желания разрыдаться. В нем отражались пройденные туманы подсознательного и пустынная пыль плоти. Он с горечью произнес:

— Я знаю людей, которые, страдая от нехватки чужого тепла, говорят в голос, просто чтобы услышать, что они существуют. Я не верю своему голосу. Мне тяжело говорить. Мой голос всегда звучит незваным гостем в театре, где я ставлю, и я же слушаю, будучи одновременно и режиссером, и зрителем, потаенную драму своей жизни. Простите меня за это и давайте сменим тему.

— Нет, Оп Олооп. Рассказывай. Твое приглашение на этот банкет, написанное в изысканном китайском стиле, не могло не привлечь моего внимания. Вот это:

Досточтимый Ивар,

буду рад, если ты сможешь оказать услугу моему

духу, присоединившись к моему столу сегодня

вечером в 21.30 в Гриль-дель-Пласа.

Это что-то необычное. За этим что-то скрывается. Скажи мне, что за шепот, что за шум, что за гул нужны твоему духу? А я сделаю то, что зависит от меня. Вот только не надо этого непроницаемого лица а-ля Клайв Брукс.

Опа Олоопа загнали в угол. Студент и сутенер с карточками в руках прочитали друг за другом слово «Досточтимый». И присоединились к немому абордажу, смущая его взглядами.

— Господа, ваши ожидания расстраивают меня. О чем вы хотите, чтобы я вам поведал? После бегства из Финляндии моя жизнь стала однообразной, приглаженной и прямой. И оставалась такой. Ты, Ивар, познакомился со мной в лицее в Улеаборге, где я оказался бессилен перед любовью Минны и уроками ее отца, преподавателя литературы. А потом я шел и шел по всей Суоми, от Архангельска до Ботнического залива, от шестидесятого до семидесятого градуса северной широты. Озера, марши, скалы. Холод, голод, камни под ногами. И так, пока мои ягодицы не обрели покоя в контрольном управлении лесозаготовительной империи Турку. Там я познакомился со статистикой. Я напитался абсолютной истиной чисел и относительной истиной вероятностей. На протяжении ряда лет я точно знал мировой объем потребления целлюлозы, дегтя и фанеры в тоннах. Люди непосвященные не понимают иерархичности статистики, науки, связывающей чистую математику с реальным миром. Esprit degéométrie и esprit de finesse.[37] Основываясь на данных инвентаризации, графиках и столбцах цифр, она описывает и сводит воедино статическую историю человечества. Фанера стала моей отправной точкой. Анализируя цифры экспорта фанеры, фа-не-ры… Оэрее!.. Франциска! ФРАНЦИСКА! ФРАН-ЦИС-КА!

Что за пугающая выходка!

Внезапная и резкая экзальтация Опа Олоопа вогнала гостей в ступор. Некоторые привстали со своих мест. Но он тут же взял в себя в руки и жестом настоял, чтобы они снова сели.

— Простите мне мою непоследовательность. Не знаю, что это за пьяная блажь и непонятные порывы.

Он лгал.

И тут же сладким, затихающе сладким голосом, словно приглушенным сурдиной, прокричал:

— Оэрее! Франциска! ФРАНЦИСКА! ФРАН-ЦИС-КААА!.. Эвоэ! Ио, ио, элелелеу!..

Ступор перерос в смятение. Никто не мог понять, что происходит. Мало того что хозяин издавал клич вакханок, так он еще и аккомпанировал себе, ударяя пальцами по губам. При виде этого подобрался даже Гастон Мариетти. Все гости обратили внимание на отчаяние в начале рассказа и на самодовольную гордость, никак не связанную с его продолжением. Что за блажь вызвала эти нелогичные скачки?

— Быть может «Меrсurеу»…

— Или слишком много разного вина.

— Нет. Он почти не пьет, — прошептал Эрик на ухо Слаттеру.

Виновник же торжества тем временем, словно ничего и не произошло, продолжил повествование:

— …Анализируя цифры экспорта фанеры, я мог довольно точно судить о природе и идиосинкразии страны-импортера, подобно тому как торговец презервативами может догадываться по объемам продаж об уровне рождаемости среди населения…

Гости неуверенно засмеялись. И все же шуткой удалось вернуть их на свои места. Пирующие с жадностью набросились на гуляш.

Но тень моветона повисла в воздухе. А вместе с ней и настороженное внимание окружающих.

Торопливо, с плохо замаскированным желанием избавиться от этого чувства, Оп Олооп продолжил:

— Я осел в Хельсинки, и статистика покорила меня своей научной обособленностью и необходимыми для занятия ею дисциплиной и опытом. Тогда-то я и влюбился в метод. У любого явления есть своя механика, для понимания которой нужны, во-первых, критический подход; во-вторых, умение толковать; в-третьих, честность и, в-четвертых, точность. Любое исследование представляет собой рациональную оценку, результатом которой становятся: в первую очередь, вероятностный анализ сил в контексте исторического материализма; во вторую очередь, предопределение возможности ошибки в бесконечности будущего и, в третью очередь, функциональное уравнение, которое приводит прошлое в гармонию с системой тайных принципов. Это чистая философия, друзья мои, на которую Гельмгольц и Херц намекнули Вселенной, бросив на стол, как сказал бы игрок, цифры, цифры и еще раз цифры! Затем я устроился в Институт демографии, и мои монографии превратились в хроники любви и смерти столицы. Те, кто исповедует философский подход к цифрам, могут предвидеть, основываясь на статистике внебрачных родов, разводов и преступлений на почве любви, надвигающийся роковой кризис современной морали. Мои научные работы по этому поводу, посвященные евгенистическому созданию благополучного социума путем биотипического совершенствования индивидуума, были тепло приняты Лондонским статистическим обществом и рядом конгрессов, на которых были представлены доклады по моим трудам. Кроме того, «Annuaire Statistique de la Societé des Nations» за тысяча девятьсот тридцать второй — тридцать третий годы указал на техническое совершенство «Метода Опа Олоопа» о сопоставлении данных по явлениям, общим для различных стран. Метод прежде всего, господа. Бэкон говорил: «Claudus in via antecedit cursorem extraviara» — посредственный ум, ведомый правильным методом, добьется больших успехов в науке, чем проницательный гений, тычущийся наугад. Я в этом отношении всегда придерживался метода и буду делать так до самой смерти, которая, как и любое другое явление, также обусловлена рядом факторов: работой гормонов и нервной системы — и общепризнанными аксиомами физического и психического характера. Отправившись в добровольную ссылку после установления реакционной диктатуры Свинхувуда, я поселился во Франции. Моя семья подняла все связи, чтобы вернуть меня домой, и получила от первого президента Финляндии Каарло Юхо Стольберга особое помилование и право восстановиться в должности. Ха-ха! Хорошая попытка, родственнички! — подумал я, как Рыжик.[38] Мне не нужны были ничьи помилования, и уж тем более от тех, кто хотел, поманив будущим в розовых тонах, заставить меня забыть красную кровь двадцати тысяч моих товарищей, убитых во время «Белого террора». И я остался во Франции, великолепной и невыносимой стране. Остался и перенес несказанные страдания: любой северянин, оказавшись в латинском мире, всегда страдает от низких страстей, отсутствия порядка и излишних вольностей.

— Не очень понимаю, что вы имеете в виду, — перебил его Мариетти.

— Я неясно выразился. В случае народов с берегов Балтики, к любви и свободе следует применять особый коэффициент. У нас страсть всегда держится в рамках приличий. Здесь же любовь животна, а свобода терниста. И порядок тоже другой. Там он зиждется на естественном отказе каждого от собственной воли ради коллективного блага. Там всегда правят бал альтруизм и честь. Здесь люди грубее и заботятся только о себе. В результате поверхность социума покрывается рытвинами и выбоинами, становится труднопроходимой. Я, честно признаться, поначалу спотыкался на каждом шагу, как хромой…

— Кстати, о хромоте. Переводя «Claudus in via…»

«…Antecedit cursorem extraviam».

…Вы «оступились», не сказав ни слова о хромоте…

— Ваша правда. Мой перевод получился образным. Дословный звучал бы примерно так: хромец, идущий верной дорогой, придет раньше сбившегося с пути бегуна.

— Вот теперь я с вами согласен. Обожаю трех Клодов…

— Не пойму, вы все-таки сутенер или философ? — не выдержал студент, вызвав взрыв смеха.

— И то, и другое. Сутенер, когда снисхожу до общения с вами, философ, когда поднимаюсь над собой, чтобы беседовать с Опом Олоопом.

— В точку!

— Я сказал, что обожаю трех знаменитых «хромцов» Франции: Клода Бернара, Клода Моне и Клода Дебюсси. Вы, Оп Олооп, как человек, который подходит к людям с Пифагоровой меркой, понимаете их масштаб. И довольно об этом. Простите, что прервал вас.

— О чем вы! Я тоже их обожаю. Хотя предпочитаю женщин-хромоножек: меняя их мускулатуру, этот физический недостаток доставляет немало необычных ощущений ценителям сладострастия… Монтень, большой знаток вин и девиц, был единственным из всех, кого я знаю, кто успел заметить это до меня. Но довольно «хромать»… Продолжим. В Париже я прожил четыре года в квартире на цокольном этаже дома в Монпарнасе. Я делил ее с одним янки, который провел все четыре года в беспробудном пьянстве, отмечая заключение мира. Он был невыносим. В тысяча девятьсот двадцать втором году его отец, табачник из Кентукки, приехал, чтобы забрать сына домой, но тот, выстроивший целую систему для празднования: сначала «La Cigogne», затем «La Coupole», потом «Vicking’s» и, наконец, «La Rotonde», воспротивился возвращению. Ежемесячные переводы прекратились. Чтобы перевоспитать пьяницу, отец выбил ему через знакомого сенатора должность при Американской комиссии по памятникам войны. Алкоголику не оставалось ничего, кроме как согласиться. Но он заключил со мной сделку. Мы делили с ним зарплату пополам. Я выполнял за него работу, а он продолжал праздновать заключение мира… Отсутствие контроля благоприятствовало нашему плану. А когда все вскрылось, качество моей работы уже не вызывало никаких сомнений. В результате я получил должность начальника архива Американской службы регистрации захоронений, конторы, в которой регистрируются могилы солдат США, погибших во Франции. В лоне этой организации, также ответственной за сохранность кладбищ и памятников войны, мое аритмософичное призвание обрело новый импульс для дальнейшего развития метода. Я превратился в макабрического полководца. Целая армия погребенных, восемьдесят тысяч солдат экспедиционного корпуса, подчинялась моим приказам. Я командовал мертвыми там, где союзное командование устроило мясорубку живым.

Оп Олооп замолк.

Камнем рухнул в молчание.

Поначалу, когда Оп Олооп только возобновил свой рассказ, сотрапезники слушали его словоизлияния настороженно, но затем поддались силе его убеждения. Его речь более не походила на вымученную софистику, призванную прикрыть случайную рану, нанесенную некстати оброненными словами. Его слушали затаив дыхание, стараясь не шуметь столовыми приборами. И все, за исключением сутенера, напитались его тоской, когда голос замолк, а взгляд устремился вдаль.

— Глоток «Mercurey»? — предложил Гастон, протягивая бутыль.

Молчание.

Когда человек бросается вниз с вертикального эксарпа самого себя, водоворот его эмоций и воспоминаний не исчезает при ударе. Больные, искалеченные слова разбегаются в стороны или повисают дымкой сумасшествия в воздухе.

По прошествии некоторого времени он пробормотал:

— Вино — кровь; кровь — вино. Нет. НЕТ! Солнце: Мозель, Шампань…

Были ли эти сказанные тоном медиума или жреца слова хитрой уловкой или отблеском тайны? Никто не знал и не узнает этого. Иные психические процессы столь загадочны, что люди просто не осознают их. Причуды духа иногда оказываются его истинным состоянием, проявляя себя в точках высшего подъема и низшего падения, и никакому вымыслу такое и не снилось. Иератическая поза Опа Олоопа была подлинной, malgré lui.[39] Но за настоящей тайной пряталась хитрость, ведь тайна — не более чем энтелехия, скрывающая свою простоту за пышностью интригующих одеяний.

В какой-то момент он, казалось, был готов раскрыться. Присутствующие обратились в слух. Все жаждали вновь услышать его болезненно чарующее повествование. И он заговорил низким, с придыханием голосом, в который вплетались приглушенные колокольные нотки:

— Вино — кровь, кровь — вино! Я видел крестьян, которые, поднимая стакан с красным домашним вином, крестились и плакали, искренне веря, что пьют кровь своих детей. Я видел землю, изъеденную воронками от снарядов, в которых трупы переплетались подобно виноградной лозе. Видел грозди светловолосых голов, с которых на бесплодную землю стекал кровавый сок, чтобы потом превратиться в пену шампанского вина. Прозрачным утром на границе с Мозелем я видел, как из горящего сада подобно призрачным скелетам поднимались окончившие свой путь жизни. И повсюду, куда ни кинь взгляд, диадемы из лозы и колючей проволоки, зеленая плоть молодости, в которой сбраживаются тени, позор и уродства. Поэтому вино пьянит меня прежде всего горечью и лишь потом — забвением. Я знаю, что в нем перерождаются человеческие души, и каждый глоток раздирает мне горло тоской, а затем проливается на него бальзамом забытья.

Долгое молчание.

Оп Олооп в четыре глотка осушил свой бокал.

Остальные последовали его примеру.

Ни одна литургия не давала такого ощущения благодати. Гости благоговейно молчали, на них снизошла «благодать», о которой говорили пританы на холме Пникс.

И все тем же низким, с придыханием голосом, в который вплетались приглушенные колокольные нотки, он продолжил:

— Вино — кровь, кровь — вино!.. На кладбищах Эне-Марн, Уаз-Эне, Мёз-Аргон, Соммы, Сюрена, Сен-Мишеля и Фландрии я разливал в землю урожай смерти. Более тридцати тысяч идентифицированных тел покоится под цветущими лугами, плоть, распустившаяся в шрапнельно-картечной муке. Почти два года я был полководцем мертвых. С какой кротостью повиновались мне останки! Как беспрекословно кости и обноски выполняли приказы! Они словно отдавали свой долг, экономя мне силы. Гнилые щепки цевья, взорванное нутро фляги, кровавая ржавчина на прикладе указывали на конкретную смерть. Одну из всего многообразия смертей. И я строил и строил их ровными рядами, чтобы победить саму смерть, в неподвижные батальоны, противостоявшие неочевидному варварству и массовому смертоубийству. Извращенная дисциплина, непреходящая злоба, несправедливость, взращенные оружием, отступили перед мистическим таинством моего порядка. Каждая карточка Американской службы регистрации захоронений была победой над непростительным забвением этих людей. Каждая карточка документировала обязательство, взятое на себя жизнью, запретить войны. Но обязательство это не выполнялось! Зверь Апокалипсиса снова пасется средь четырнадцати тысяч двухсот крестов кладбища Романь-Су-Монфакона, шести тысяч двенадцати Урка, четырех тысяч ста пятидесяти двух Тьокура… Потому что слава, растущая в тени «героев», — его любимая снедь!.. Какая низость — подталкивать людей к опасной жизни! Какая низость — славить героические порывы Баярда вместо благоразумия Фабия Кунктатора!.. Вы не представляете себе, как захватывающе величественны военные кладбища. Эскадроны крестов строятся прямыми рядами и уходят за горизонт. Геометрия страданий, повторяющаяся на доске ночи. Разложение, прикрытое на какое-то время лилиями… Вы не представляете себе, как патетичны миллионы людей, уложенные в строгом порядке под мраморными и цементными плитами. Больная фантазия Марса, переходящая из века в век, чтобы тешить кесареву манию. Неистощимая жалость, распахнувшая объятия… чтобы в них гадили саркастичные вороны… Именно так это и выглядит! Я видел, как Першинг и Фош проводили смотр моего покойного войска, устраивая экскурсию для матерей из «Голд Стар Мазере». Отвратительное зрелище! Ни чуткости, ни уважения: только гордыня. Главнокомандующие гекатомб, они словно пришли, чтобы заставить своих собственных жертв отдать им посмертную честь. И, видя неповиновение истощенных крестов, разливались соловьем о строгой стройности надгробий и военной красоте мемориалов… Чушь! Мне представляется, что те, кто развязывает войны, пытаются этой чепухой замести следы. Более того, они используют матерей, чтобы те помогали им покрывать происходящее, подкупая их декоративной мишурой. Заставляют плясать одураченными под свою дудку, забыв о том, что мир их детей растворился в зловонии и гнили. И что еще хуже, мечтать, в пылу менопаузального национализма, о том, чтобы молодежь рожала новое пушечное мясо. Эти матери глубоко несчастны. Им никогда не следовало беременеть. Когда все вагины мира закроются на замок для продолжения рода, человечество наконец сменит свой гибельный курс. Несправедливо, что чистая любовь становится удобрением для ненависти. Несправедливо, что они оплодотворяют себя порочным семенем Навуходоносора и Александра в эпоху, когда pedigree есть даже у овса!.. Толпы, приветствующие патриотизм. Блестяще-зеленые поля. Недостойный camouflage! Производители оружия, Маким Викерс, Армстронг, заботятся таким образом о своем бизнесе. Они первыми додумались стереть следы преступления с лица земной коры и с мякоти совести. И отдали приказ: пахать, пахать, пахать… Природа врет, утробы врут, мозги врут. Все ваши мечты: мир, труд, гармония — падут жертвой их жажды уничтожать. Я слышал их грязные речи. Я! Это было в Шато-Тьерри на знаменитом Холме 204, ставшем последним пристанищем тридцати тысяч мальчишек, служивших в американской армии. Там, с вершины холма, ставшего напоминанием о холокосте, они, директора консорциумов «Bethlehem Steel Building Company» и «Creusot Schneider», в очередной раз говорили о любви к родине и величии самопожертвования. И одновременно с этим их торговые агенты тайно продавали оружие потенциальному противнику, прописывая в договорах эксклюзивное право на изготовление такого оружия… Сначала заводы, а потом уже все остальное… И они продолжают двуличничать, украшая ярмо и увешивая наградами груди… Camouflage! Душа Ля-Фонтена, обитавшая в этих некогда светлых местах, научила их рассказывать басни. И моя покойная армия, иронично улыбаясь, прижимала ее к себе в своих закрытых окопах… Окопах! No man's land![40] Пещеры призраков. No man's land! Ужас, голод и язвы. No man's land! Кусок ада. Вши, удушье и цинга. Мне знакома твоя глубокая трагедия траншей и руин. Безумный страх и внезапное сумасшествие. Я говорил с тобой, и ты отвечала мне. Ты знала, что я тогда был чиновником скорби. Знала, что я ненавидел бесполезный performance чести. Знала, что я бродил одиноко средь теней твоих владений, неустанно ища. И ответила мне: вот они! Подними их! Отпечатай их в людской памяти! Занеси их в отчеты всего мира!.. И я поднял их. И они были погребены. Не так, как мне хотелось бы, в вульве своих матерей и в распахнутом рту цивилизации, но в искусственном саду с двумя перкалевыми флажками по бокам… В этом нет моей вины. Мое зеркало разбилось от ужаса. Какие изможденные лица! Призраки, а не люди! Но вот их карточки. Все как положено, все верно. Вот только как исцелить их истлевшие нервы и обескровленные души! В этом нет моей вины. Посмотрите на меня! Я все тот же полководец армии мертвых. Все тот же чиновник скорби. Все тот же статистик, приведший число крестов в соответствие с методичным порядком смерти, выведший все коэффициенты людской солидарности. Ничья земля, посмотри на меня: я — Оп Олооп!

Открыли первую бутылку шампанского. Выстрел пробки стал громкой точкой в конце абзаца.

Виновник торжества напряженно молчал. Легкая дрожь под кожей коверкала овал его матового лица, на котором светились теплые глаза, показывая, что описываемое им не забыто и продолжается.

Внезапно он встряхнул головой, насторожив гостей. Словно спугнул стаю вампиров, присосавшуюся к его памяти.

Но тут же взял себя в руки и снова стал молчаливо-напряженным.

Затем мышцы его лица расслабились. Он сам отпустил себе все грехи. Подняв лицо, он закрыл веки, словно насыщаясь светом.

И застыл в этом положении.

Сложно достичь равновесия среди разнородных характеров в разной степени напряжения. Рассказ Опа Олоопа смог привлечь всеобщее острое внимание, но по-разному затронул чувства каждого из гостей. Его горький тон и пафосные выкрики особо задели раскаленную докрасна раздражительность Эрика и хрустально прозрачный скептицизм Гастона. Самым разумным, с учетом сложной болезненности случая, было бы проявить уважение и ничего кроме уважения. Но далеко не все умеют сохранять уважение, тщательно оценивая обстоятельства.

И если осторожный сутенер смог сдержать себя, то бывший капитан-подводник тут же опрокинул сосуд своего раздражения, излив липкую и вонючую желчь.

— Я не хотел говорить. Но далекая родина не позволяет мне молчать. И я повинуюсь. Как я ни старался, не могу понять причин твоей неблагодарности. Финляндия подарила тебе жизнь, а ты возводишь на нее напраслину. Финляндия вытащила тебя из темноты, а ты поносишь ее почем зря. Зачем? После твоего побега было бы правильным забыть. Она забыла первой. А когда она снова позвала тебя, ты ответил мычанием. Это неправильно. Я понимаю, что ты искренне верил в большевистские идеалы. Мне на это плевать. Но я рад, что ты и твои соратнички провалились при попытке переворота в девятнадцатом году и не смогли русифицировать мой народ. Надо же было такое удумать! Зверства красных превосходят все, о чем только помнят финны. И ты знаешь об этом. Мои родственники из Юрьёля и твои богатенькие дядя с тетей из Рийхимяки служат тому примером. Так как же я могу позволить тебе говорить то, что ты говоришь? Нет! Ни за что! Я, не раздумывая, вступил в ряды фон дер Гольца. И я благодарен судьбе, что мне не довелось в то время встретиться с тобой лицом к лицу. Я был вне себя от ярости. Я принес свои силы и опыт в жертву нации, загнанной в угол наипаскуднейшим союзником.

— Секундочку, — потребовал Гастон Мариетти, не повышая голоса. — Говоря в таком тоне о союзных войсках, будьте любезны сделать исключение для Франции. Я не позволю вам!

— Да бросьте вы этот детский лепет! Вы еще будете… Если бы вы воевали на стороне Франции, были смелым, благочестивым и порядочным. Но вы повели себя как трус…

— …Пораженец и предатель. Но не смейте так говорить о Франции!

— Вот именно: пораженец из клики Альмерейды и Боло Паши, сбежавший в Барселону, предатель на зарплате испанского консорциума, снабжавшего информацией и топливом немецкие подлодки. Я лично получал ваши сообщения!

— Безусловно.

— Так что к чертям собачьим Францию! Когда человек любит свою родину, он не оскорбляет ее.

— Вы ошибаетесь. Я всегда любил ее, в своей особой манере. Дело в том, что моя любовь, будучи абсолютно чистой, имеет садистский оттенок. Она противостоит французскому шовинизму и нездоровой самооценке. Мои внешне неприглядные трусость, пораженчество и предательство имели перед собой благую цель: исцелить ее. Исцелить от гражданских недугов и этических травм. И сейчас я действую ровно тем же способом. С тем же жаром, с которым французская мораль брюзжит, что торговля людьми превращается в национальный вид бизнеса, я способствую ее развитию. Когда эпидемия только назревает, мер почти не принимается… Но благодаря дурной славе, над которой я работаю не покладая рук, возможно, когда-нибудь за нее возьмутся… И тогда смогут оценить наш труд, необходимую подготовительную работу, своего рода пятнышко висмута для рентгеновского исследования. Поэтому я никогда не позволю вам оскорблять Францию в моем присутствии. Моя мать может быть шлюхой. Это ее право или ее судьба. Но я не позволю оскорблять ее при мне. Вот и все.

Замешательство.

Воздух наполнился нерешительностью.

За исключением Опа Олоопа, пребывавшего в почти экстатическом состоянии, все гости внимательно смотрели друг на друга, словно пытаясь что-то понять. Следует ли принимать инцидент всерьез? Парадоксальная речь сутенера обезоружила Эрика. Гладкие щеки великана горели от стыда и злости. Он пытался высказаться и не мог. Наконец, переборов себя, он выдавил:

— Не понимаю. С каких это пор предатели любят свою родину? Когда это преступников волновал престиж общества? Да вы же пытаетесь погубить первую… И очернить второе… Ничего не понимаю. Не понимаю тебя, Оп Олооп, восставшего против традиций старой Суоми, против воспитавшего тебя дома. Неужели у тебя совсем нет чувств? Зачем ты хотел советизировать нас? Покончить со старой скандинавской расой, втоптать в грязь синий крест нашего флага, заткнуть Suomen Laulu, героическую меланхолию гимна Рунеберга? Не понимаю этих диких противоречий: быть романтичным и жестоким… воспитанным и темным… Почему, поучаствовав в красных бесчинствах, ты поносишь жертвы войны? Почему, бросив непогребенными своих соотечественников, льешь слезы над белыми могилами янки?

Оп Олооп — поднятое лицо и опущенные веки — по-прежнему насыщался светом… Сутенер от новых колкостей воздержался…

— Отвечайте! — яростно взревел капитан. — Ты, кого так заводят преступления противника и не волнуют совершенные своими… Ты, который видит в каждом кресте символ человека, взывающего к Богу, но не может увидеть в каждом человеке укутанный в тряпье крест… Ты, который знает, что «чтобы победить в войне, нужно ощутить радость убийства», и высмеивающий это при помощи своего красноречия… И вы…

— Меня в это не вмешивайте. Вам, кажется, вредно пить вино.

Неожиданное замечание сбило с капитана ораторский задор. Подмечено было точно, и он сдулся (правда всегда ранит больнее, чем ложь). Ворча, он смерил взглядом Мариетти, поправлявшего галстук. И добавил внушительную порцию ненависти к тайному ингредиенту своего вечно дурного настроения.

На этот раз общая растерянность продлилась куда меньше. Слаттер и Суреда в голос потребовали сменить тему. Но никто их не послушал. Напротив, Ивар Киттилаа, чьи зрачки блестели тускло-стальным светом, воспользовался возможностью высказаться:

— Война прекрасна. Это героическая кинематографическая симфония. Грохот и шорохи обретают в ней строгую иерархию. Гулкие выстрелы гаубиц и пронзительный свист пуль возникают из ниоткуда и обретают достоверность в акустической душе зрителя. Война величественна в своих проявлениях, неожиданностях и взрывных trouvailles.[41] Хорошему звукоинженеру несложно справиться со сценической фантасмагорией. Гром вместо молнии. Вскрик вместо раны! Стон умирающего солдата в окопном полумраке, засыпанном землей и телами, впечатляет больше, чем стостраничная боль Барбюса. Не говоря уже о еле различимом детском плаче среди развалин горящей деревни! Восстает даже дух, который остался бы равнодушным к твоему рассказу, Оп Олооп. Война в кино прекрасна. В искусстве весь мир плачет. В реальности весь мир страдает. Первое — katharsis духа, омытого и очищенного слезами. Поэтому наша работа значит больше, чем все речи идеалистов и конгрессменов, вместе взятые. Звук не требует осмысления, работы мозга, он резонирует прямо в сердце. И мы гордимся этим. Одного зрения недостаточно. Воображение редко связано со слухом. Ужас, отчаяние, все атрибуты мира Данте — ничто без трепета перед лицом неминуемой смерти, без сардонического смеха, бьющего подобно гейзеру, без потустороннего шелеста инстинктов и космических сил. Но для нас, звукорежиссеров, все это ерунда. Механика ужаса смешна. Я знаю, о чем говорю. Я был gagman при Гарольде Ллойде. Смешное всегда вызывало у меня чувство горечи! Будучи еще совсем зеленым, я участвовал в озвучке «Деревянных крестов» Ролана Доржелеса и «На западном фронте без перемен» Ремарка. Эти киноленты не уникальны, но они потрясли весь мир. И мир поклялся измениться. Уверяю вас, я могу сделать совершенную войну, убедительнее настоящей. У нас собрано больше двух сотен записей такого уровня патетики, что, когда мы найдем подходящую киностудию, мой фильм станет бесценным и решающим вкладом в сохранение мира во всем мире. Я думал о папе римском и о Сталине. Только эти два человека способны помочь мне в моем деле. Я уже много вложил в патенты и реестры. И практически все это из своего кармана. Чтобы собрать библиотеку звуков, я был на маневрах, в больницах, участвовал в настоящих боях в Шанхае и Парагвае, каталогизируя шумы, стоны, разрывы снарядов…

— Вот как? — перебил его студент. — Ну так закаталогизируйте и вот это.

И оглушающе выпустил газы.

Столь неприкрытая дерзость не могла не вызвать негодования. Но прежде чем кто-то успел что-либо сказать, Робин согнул в локте правую руку, лениво положил на нее вторую и добавил:

— Бедный песни поет, а богатый только слушает… Смех взорвался подобно гранате.

Звукорежиссер делано присоединился к общему веселью. Его улыбка была натянутой. Стальные пуговицы глаз помутнели. Неприятно видеть, как серьезные мысли разбиваются о неуместные глупости. Конечно, это не могло не отразиться на его состоянии духа.

— Вы не придумали ничего нового. В Голливуде испускают или делают вид, что испускают газы по сто раз на дню. У меня есть эксклюзивные образцы военного пердежа с маршальскими галунами и сержантскими нашивками. Ваш мне не подойдет. Слишком пошло… К тому же, судя по тому, что я услышал, у вас аэрофагия. Советую вам последить за желудком, чтобы избегать его перерастяжения газами. Беладонна, соли, спазмолитики… В противном случае в самый неподходящий момент могут возникнуть проблемы с сердцем. Потому что сердце первым страдает от всякой гадости.

Смех, нараставший in decrescendo, оборвался. Все поняли, что перегнули палку. Но внезапно Пеньяранда проскрипел:

— Бедный песни поет, а богатый только слушает… И за столом снова воцарился безудержный хохот. В этот момент Оп Олооп медленно открыл глаза. Придя в себя, он с удовлетворением оглядел радостные лица собравшихся. Почувствовал радость человека, только пришедшего на праздник. И расплескался в подогретой шампанским беседе:

— Что произошло? Рассказывайте. Я оставил вас молчаливыми и озадаченными. Что за чудесное превращение?

— Как это оставил?! Разве тебя не было с нами?

— Да.

— Я был здесь, но не с вами. Я смотрел глазами Адама, еще не разделившего с Евой яблока. Придя в себя, я увидел радость греха. Радость быть здесь и сейчас, пусть и назло Богу.

— Хорошо. Мы смеялись над шуткой, которую отколол Робин, пока Ивар рассказывал о задумке своего фильма… Эти креолы отвратительны. Ничего не могут воспринимать всерьез. Стоит им найти щелочку, и они тут же запускают в нее лучик солнца….

— Спасибо, капитан.

— …И переворачивают все с ног на голову. Что-то похожее произошло у меня с глубокоуважаемым предателем и другом Гастоном Мариетти. Я чудом сдержался… Ты сам все слышал: было некрасиво!

— Я ничего не слышал.

— Да как это? Я же честил тебя… Тот, кто мнит себя вправе бахвалиться красноречием, должен уметь и слушать.

— Это все кажущееся… Я не бахвалюсь, я говорю. А когда заканчиваю говорить, замыкаюсь в себе. Если я звучу убедительно, дело здесь не в красноречии. Я презираю все искусственное. Еще Стендаль сказал, что большинство негодяев высокопарны и велеречивы.

— Так, значит, ты не слышал моего протеста против твоей экстремистской речи и поведения?

— Ни слова.

— Да ты просто…

К Опу Олоопу подошел maître d'hotel.

Эрик проглотил готовое сорваться с губ оскорбление. Судя по его гримасе, оно было ужаснее слабительного из рицина.

— Вас просят к телефону.

— Ван Саал?

— Да, сеньор. Что ему ответить?

Он задумался. Ему не хотелось ни подтверждать, ни опровергать своего присутствия на ужине. В первом случае он признавал, что забыл про друга, во втором — врал на людях. Он решил ограничиться чем-то средним: «Скажите ему, что я только что вышел». Его жизнерадостное настроение омрачилось. Исполненный дурных предчувствий, он вновь отправился в плавание в глубь себя. Из глубоководной прозрачной бухты дружбы с Питом Ван Саалом за один переход он добрался до воображаемого порта Франциски. Она была там, красивая, как статуя, руки магнитом протянуты вперед. Их лаконичный разговор продлился столько же, сколько сам момент встречи. Они тут же слились в едином экстазе, превратившись в бурные потоки чувства и любви.

Придя в себя, Оп Олооп увидел, что прощается с ней вслух. Его не смутили ни смешанные чувства, ни удивление окружающих.

— Франциска! Франци-иска! Франци-и-иска!

Он был таким размягченным, таким нежным, таким уязвимым, что ему было больно встречаться глазами с пристальным и раздраженным взглядом Эрика.

Он скорчил жалобную гримасу, чтобы смягчить друга. Безуспешно. Капитан твердо вознамерился разобраться до конца.

— Франциска, Франциска! Ты за кого меня держишь? За какого-нибудь бездельника, на которого можно не обращать внимания. Какого черта ты меня избегаешь? Думаешь, мне это приятно?

Всегда благоразумный Пеньяранда решил вмешаться:

— Не кажется ли вам, что пора остановиться? Мы все хотим знать причину сегодняшнего банкета. На каждой нашей встрече Оп Олооп всегда излагал нам свои побудительные мотивы.

— Вот-вот! И я о том же, — поддакнул Ивар Киттилаа.

Статистик, видя, что сейчас все будут просить его об этом, решил перевести тему. Ему было стыдно объяснять некоторым из гостей, что сподвигло его собрать их этим вечером, и он схватился за первый попавшийся аргумент, затертый до дыр предмет из своей интеллектуальной кладовой, и неубедительно начал излагать его, пытаясь сменить предмет разговора. Он произнес:

— Как-то раз, за beefsteak по-провансальски я задумался о существовании Бога. И внезапно осознал кое-что про этот мир. Если для того, чтобы сделать бетонный шар, нужны каменщик, вода и цемент, то совершенно очевидно, что для того, чтобы сотворить мир, понадобилось необъятное множество материалов и некий суперсубъект. Поиск источника этих материалов и изучение генеалогии тавматурга привели меня к тайне, которую невозможно расшифровать. Ничего не берется из ничего, но причинно-следственная связь уходила слишком далеко, чтобы я мог удовлетворить свой интерес. Я почти отчаялся. Отставил в сторону жесткий и абсолютный, как само представление о Боге, бифштекс и вернулся к сочной и аппетитной реальности в виде картофеля на гарнир. И чеснок и петрушка, играющие в garniture[42] ту же роль, что теология для верующих, натолкнули меня на логическую отгадку. Я понял, что чувства воспринимают мир объективно, таким, какой он есть, а мозг обманывает их, делая мир трансцендентальным. Разум, друзья мои, — великий сказочник. Мир являет собой картину, придуманную нашим умом. Соответственно, Бог — это не субъект, а паразитная энтелехия, сокрытая в разуме подобно тому, как жесткий бифштекс скрывается в желудке. Все остальное — видимость. А поскольку видимость не является предметом, а только подражает ему, обманывая нас, как опытный мошенник, я пришел к выводу, что идею существования Бога, подобно жесткому бифштексу, можно прожевать и проглотить, но ценой отравления и расстройства.

Boutade[43] отклика не нашла. Она не была философской — чистой воды эвтрапелия. При этом практически все догадались о ее потаенном смысле. И запечатали губы в ожидании уже истребованных объяснений.

Но объяснений не последовало.

Эрик Хоэнсун беспрестанно вертелся в кресле. Из всех гостей за столом он был единственным человеком, чей профиль выдавал склонность к агрессии. Ему претила повисшая тишина. И он резко сказал:

— Если уж решил говорить, воздержись от этой новомодной ерунды. Меня выводит из себя твое богохульство. Господь наш соединяет в себе всю вселенскую любовь.

— Если и господь, то точно не мой. Я — не голубой!..

Лицемерная шутка заставила рты раскрыться, замарав своим соком зубы.

Разъяренный капитан начал возмущаться.

Вмешался Робин:

— Да успокойтесь уже! Это шутка. Да, ему не нравятся «мясные колбаски», но это не повод злиться.

— Ну это уж слишком! Он меня затрахал, выражаясь вашим языком! Если это не прекратится, я уйду!

— О, нет!

— Ни в коем случае.

Оп Олооп светился от удовольствия. Когда речь идет о настоящей дружбе, бывает крайне приятно поподтрунивать над другом, заставить его немного выйти из себя. И вдвойне приятно добиться этого эффекта и одновременно перевести разговор в другое русло.

В этот самый момент кто-то многозначительно кашлянул. Это был Гастон Мариетти. Привлекши внимание, он подбоченился и сказал:

— Вы всегда действуете ad modum astutum.[44] Иногда это хитрость природная, иногда наносная. И я все еще не могу понять, когда Оп Олооп — действительно Оп Олооп. Дрессура личности в дисциплине, достигающей самых глубин существа, уравняла биологические защитные механизмы с приобретенными посредством их систематизации на уровне разума. Во всем, что вы делаете, всегда задействован мозг. Его мощное broadcasting,[45] исподволь пронизывает окружающих изнутри, подчиняя вашему влиянию. А какой он speaker,[46] господа! Когда вы говорите, все складывается одно к одному, когда замолкаете, все становится ясным. Ведь если мысль — золото, только тишина может сделать ее сокровищем через осмысление. Мои слова далеки от лизоблюдства, как сказал бы Робин…

— Хорош подкалывать!

— …Они представляют собой аксиому, которую нужно обозначить, чтобы доказать ряд теорем. Сегодня за ужином я отметил тысячу оттенков поведения нашего хозяина. Переменчивость его настроения говорит о чудовищной внутренней нестабильности. Все мы сегодня могли разделить с ним его взлеты и падения, бури и радости. А теперь посмотрите на него! На его лице мягкая улыбка осеннего солнца. От него пахнет ароматом спелых фруктов. Но он отказывается делиться с нами этими плодами! Как же так, если именно для этого он нас пригласил? Ваша последняя приманка, дорогой Оп Олооп, была хороша, но она не сработает. Я не проглочу ни Бога, ни жесткий бифштекс… Если оставить в стороне новые открытия, настоящую науку, rerum magistra sciencia,[47] мы занимаемся лишь тем, что раскрашиваем новыми красками старый монолитный философский материал. В этом вопросе я согласен с Марселем Кулоном, знаменитым мыслителем, который торгует абстракциями точно так же, как я торгую людьми. Так вот, оставьте уже отговорки и объясните нам, в чем повод сегодняшнего банкета. Только без чеснока и петрушки, хорошо?.. Потому что так можно договориться до многого. Кстати, один французский эллинист доказал, что амброзией был прованский соус из масла, чеснока и яиц, похожий на майонез. Так что на Олимпе я чувствовал бы себя, как в моем любимом ресторане. Сейчас же, Оп Олооп, забудьте про соусы и говорите.

Сдержанные аплодисменты увенчали речь сутенера.

— За это надо выпить! — хором произнес ряд голосов.

Оп Олооп наполнил шампанским бокал сутенера и свой собственный. И, поглаживая стекло, как женскую грудь, поднес бокал ко рту, словно для поцелуя.

— Гастон, вы невозможно любезны. Вы вытягиваете то, что вам нужно, сбивая с толку вашей галантностью. Мне хочется ответить вам словами сына, призванного к смертному одру больного отца: «К чему такая спешка? Он протянет еще пару часов… Я-то думал, он уже помирает!..» Я понимаю, что любезность — ваш профессиональный инструмент, но мне не нравится, что она бархатом обволакивает мою волю и заставляет говорить вещи, о которых я предпочел бы умолчать. Признаюсь, стоит понять, что тебя раскрыли, и ты чувствуешь себя безоружным. Когда словесные маски сорваны, скрытые мысли, идеи и чувства сгорают от стыда за то, что не являются тем, чем казались, ведь все стремится выглядеть краше и приятнее глазу. Нарциссизм любого из нас проявляет себя во всем: от простейшей деятельности нашего бессознательного до самых сложных концепций сверхсознания. Что ж, я согласен поведать вам причину сегодняшнего ужина. Но сделаю это с чесноком и петрушкой, поскольку вы давите на меня, и я хочу отыграться, заставив вас пораздражаться из-за словесного соуса. Так я смогу не только покарать вас, но и угодить одному из полубогов мировой кухни. Когда я узнал, что чеснок продлевает жизнь, я ел его, но безо всякого удовольствия. Когда же мне сказали, что он относится к семейству лилейных, в употреблении чеснока в пищу для меня появилась настоящая романтика.

— Да, чеснок действительно относится к лилейным. Точно так же, как картофель относится к пасленовым, а персики — к розовым. Вы курите, когда едите пюре; душитесь, когда…

— Хватит, Пеньяранда! Не надо экстраполировать. Эдак вы скажете, что я растворяю алмазы в кофе, потому что сахар, как и алмаз, состоит из углерода. Совершенно логично, что вы, как комиссар воздушных путей сообщения, любите все, над чем парите. Но не забывайте, что петрушка — смертельный яд для попугаев, а я буду говорить с чесноком и петрушкой…

— По чесноку!

— Ничего смешного, Робин. Сегодня вечером мы олицетворяем собой семь вариаций с оркестром на тему цинизма. Может статься, что все мы, как обычно, сами того не понимая, играем в изысканной opera buffa. Наша досужая болтовня безупречна. Она выходит за рамки академического невежества и чванливой риторики. Я смеюсь над симпосиями Платона, Данте и Кьеркегора. Серьезно, я не хочу принизить ничьего достоинства. Но меня не пленяет краснобайство парижского журналиста, считающего чрезмерным сравнение динамита Свифта или Дидро с подмоченными петардами Бернарда Шоу… Подмоченными петардами! Ошибочные оценочные суждения, увы, слишком часты. Любая посредственность, причисленная к классикам, удостаивается похвал, нам недоступных. Чем, скажите мне, Алкивиад превосходит меня? Ничем, если не считать его увлечения «мясными колбасками», как выражается Робин…

— Ну и ну, Оп Олооп!

— …Чем путешествия святого Павла превосходят подводные скитания Эрика? Лишь пустословием: оба верили в победу, просто один предавался мистическому пиратству, складывая руки для молитвы, а второй — военному, нажимая торпедный спуск. Литературные подвиги Софокла, Виргилия и Цицерона представляют собой лишь досужую игру слов. А настоящие мужские поступки Бэрда, Бальбо и Алена Жербо пылятся ненужными бесплодными усилиями на задворках всеобщей памяти. Я протестую против отсталых людишек на кафедрах, в библиотеках и в семинариях, тоскующих по древнегреческим котурнам и средневековым сандалиям. Я протестую против эрудиции, которая присваивает себе красивые вещи прошлого и с презрением отвергает великие поступки настоящего. И извожу их со всем доступным мне пылом, потому что они предпочитают горчичники Асклепия немецкой терапии, теологическую плесень святого Августина антисептической морали Ромена Роллана.

Срывающийся голос статистика привлек внимание официантов и maître.

Завидев их, он взорвался:

— Что вы стоите? Ваша работа в том, чтобы прислуживать. Еще «Cordуn Rouge» для меня, «Cognac Napoleуn», «Grand Marnier»… Прислуживайте, лакеи!

И раздраженно продолжил:

— Нужно уметь правильно распоряжаться своей ненавистью! Моя ненависть справедлива. Я распределяю ее между теми, кто замерз в прошлом, и теми, кто потеет в настоящем. И если у первых развился геморрой эмпатии, у последних — определенно запор головного мозга. При этом они великолепно дополняют друг друга в деле предательства жизненного закона, повелевающего регулярно испражняться архаичными иллюзиями и современными уловками. Я всегда был человеком лояльным. Вам это известно. И потому никогда не принимал мудрость как спорт и несправедливость как необходимое зло. Мои чувства родились взъерошенными и росли, не зная ни расчески, ни лака. То же касается и моих инстинктов. Взращенные на воле, они не познали принуждения, которое омрачило бы их жаркую наивность. Я балую их, поддерживаю их и наслаждаюсь ими. Ибо они есть мой наивысший триумф. Я — человек по природе своей очень упорядоченный. Холодный, одинокий и жесткий. Ничего общего с людьми, похожими на строительные леса, что вынашивают планы, копят намерения и то и дело встают в позу. Мое творение, мой шедевр находится внутри меня. И я восхищаюсь им. Это не жалкие помостки, заваленные неудачами и прогнившие настолько, что могут развалиться в самый неподходящий момент, обнажив абсолютную, ничем не прикрытую пустоту души. Нет. Моя душа полна воспоминаний, единственной валюты, что имеет хождение внутри и позволяет купить грядущее снаружи. Потому что в этом моем одиночестве пампы, моем одиночестве неба я нашел самое прекрасное и притягивающее одиночество: одиночество жизни сложного мужского одиночества.

Выпив залпом, он продолжил:

— Моя судьба благодарна и вознаграждает меня чистотой. У меня есть с избытком все, что имеют сильные мира сего. Когда бедность стоит с протянутой рукой, чтобы перестать быть бедностью, я щедро одариваю ее. Отдавая, я отбираю у себя, но отбираю только лишнее. Я — Человек с большой буквы «Ч», а не бродячий актер, прячущийся в ее тени. И я всегда говорил себе: не придавай значения похвалам… Это дорога обмана… Будь подобен скале, обтесываемой волнами… Пусть тщеславие распадется пеной… Неважно… Уж лучше… покрыться… коростой зам…кнут…ости, чем позволить своей чванливости выкатываться прибоем на пошлые пляжи…

Fading.

Голос Опа Олоопа удалялся, терялся, а затем резко, многократно усиленным обрушивался всей своей мощью на слушателей. Потом снова шел на спад, растворяясь в едва слышном бормотании. Параллельно с этим его глаза подергивались, начинали закатываться и внезапно резко распахивались, выходя из орбит.

Какие таинственные приливы и отливы управляли его речью и его взглядом?

Никто не стал выяснять этого. Гости предпочли отдаться вместе с ним ленивому биению затухающих порывов. И этот таинственный иератический феномен так и остался бы неразгаданным, но…

Ненасытный Сиприано Слаттер приканчивал четвертую порцию «Fine Napoleуn». Он был почти пьян. Его профиль, сошедший с антропометрической таблицы, обратился к лицу друга, словно выискивая на нем объяснение происходящему. Внезапно он вскричал:

— Оп Олооп влюбился!

— Замолчите!

— А что вас смущает?

— Не городите ерунды!

— Оп Олооп влюбился! — повторил Слаттер. — Имею я право на свое мнение? Посмотрите сами, не спешите возражать. Оп Олооп влюбился!

Гастон Мариетти высунулся из своего кокона и внимательно смотрел то на нарушителя спокойствия, то на статистика. Торжествующий вид первого и молчание второго крайне озадачили его.

Он пробормотал себе под нос:

— Может быть… Взгляд пьяного человека не видит наносного в чужих поступках, вещах и словах. Он грубо аналитичен и препарирует реальность. Жест сводится к намерению, форма — к сути, слова — к истине. Может быть…

Оп Олооп возвращался из далеких интимных областей метапсихики. Он дышал. Дышал так тяжело, словно пережевывал воздух.

Сутенер просиял. У него не оставалось никаких сомнений. Но было нужно застать Олоопа врасплох, чтобы заставить его признаться. И сутенер безжалостно атаковал.

— Хватит увиливать, Оп Олооп, вы влюблены. Признайтесь уже, не мучьте себя: вы влюблены. Вот причина сегодняшнего ужина: вы влюбились.

Виновник торжества не смог ответить. Он окаменел. От внезапности атаки он похолодел душой и лицом.

Оп Олооп огляделся. На лицах гостей застыл вопрос, они слились в диораму молчаливого ожидания. Он обдумал все еще раз. Собрался и взял себя в руки. И тут же сформулировал ответ, медленно утвердительно кивнув головой.

Пеньяранда встал на ноги и предложил собравшимся тост:

— Я единственный женатый человек из всех вас. И могу заявить, что любовь делает жизнь острее. Выпьем же за Опа Олоопа… и его душистую гвоздику.

— Да здравствует острота!

— Да здравствует!

Аплодисменты и поздравления.

За естественным оживлением наступила пауза. Все внимательно молча смотрели на него.

— Мне больно разочаровывать вас. Я влюблен, но при этом в глубокой печали. И чем больше думаю об этом, тем больше схожу с ума. Это ужасно! Я всегда считал смешным и бесчеловечным тот факт, что только любовь, один из наших инстинктов, делает жизнь полной. Я не могу свыкнуться с этой мыслью. И все же это так. Я знаю по своему опыту, насколько необычные результаты дает попытка преодолеть любовную страсть другой более высокого порядка, например интеллектуальной. Мне до сих пор тяжело об этом вспоминать. И даже мои собственные остроты ранят меня. Потому что, оказавшись в заколдованном кругу, я слышу пифию своего скептицизма. Это ужасно! Сознаюсь, я предчувствую провал. Чудо любви устроило диверсию против моего духа. Я вижу непреодолимые препоны, стальные барьеры, разбивающие шестеренки моего разума и гармоничный механизм моих систем. Это ужасно!

Правая рука выдавала его волнение. Левая, расслабленная, вытянутая на скатерти, просила утешения.

Пеньяранда учтиво поспешил предоставить его:

— Успокойтесь, дорогой друг, успокойтесь! Любовь — это дорожно-транспортное происшествие на дорогах души. Я, как и вы, всегда управлял сердцем с большой осторожностью. Мои brevet[48] были выданы мне опытом, жизнью и книгами. Я вел сердце мастерски, объезжая все проявления безудержных страстей. Но не принимал во внимание неосмотрительности окружающих. Как-то вечером, когда я менее всего этого ожидал, какая-то порывистая душа переехала мои чувства. Это была серьезная авария. Я нажал на гудок, требуя уважать мое одиночество. И почти успел съехать в привычное мне отчаяние. Но меня настиг рок! И мы упали. Меня спасли крылья ангела. Ее — дерево снов. Вызвать полицию? Хм… Последовало долгое разбирательство с оскорблениями и поцелуями. Для разбитого сердца не купишь запчастей. Я потребовал другое сердце. И любовь подарила его мне… С тех самых пор, Оп Олооп, мы живем, компенсируя мои урон и ущерб, в страсти, которая безудержно скользит к смерти с другой душой на соседнем сиденье.

Ивар и Эрик, поначалу сидевшие погруженными в себя, а затем долго перешептывавшиеся между собой, подхватили тему разговора. Бывший капитан вступил первым:

— Инстинкты ведут бой честно. Разум действует тихой сапой. Если бы ты хорошо все обдумал, у тебя не возникло бы таких проблем. Ты сам виноват: слишком веришь в силу разума. Даже поверить сложно, что в твоем возрасте ты сталкиваешься с такими проблемами. К чему тебе твоя так называемая мудрость, если она не может защитить тебя от болезни любви? Потому что любовь подобна крысе в консервной банке. Сначала она радуется добыче. Греет сердце. Но потом начинает шипеть, беситься и отчаянно баламутить дух. Пока наконец, не в силах выбраться, не умирает и не отравляет его навсегда.

— Точно. И душа превращается в ад. Об этом говорила святая Тереза: «inferi sunt ubi foetet et non amantur», «ад — это место, исполненное зловония и лишенное любви».

— …!

— Что вас удивляет? Я — выпускник Марсельского лицея.

— Это как раз неудивительно, а вот то, что вы, сутенер, верите в любовь…

— Разумеется! Я же ее эксплуатирую…

Оп Олооп добродушно скопировал кривые ухмылки окружающих.

Здесь в спор неохотно вступил Ивар:

— Любовь — это общественный вид спорта, регулируемый правилами моды и регламентом отличий…

— Ничего подобного! — парировал Пеньяранда. — Любовь — это бесконечная нежность, теплая лирика, которая начинается с поцелуев и заканчивается слезами. Она нематериальна, но побеждает все, что стоит у нее на пути. Легка, но соединяет в себе жар всех страстей. Молчалива, но вмещает в себя силу всех разговоров. Мы питаем ее. И я верю в ее блеск. Иногда coup de foudre заставляет сердца биться в жарком, неудержимом ритме. Иногда дух человеческий глохнет, ошеломленный переживаниями и страстями. Любовь…

— Любовь!.. Фу!.. Какая пошлость!.. Ик.

— Слаттер, перестаньте!

— Я — ваша жертва… ик. Вы — великий хитрец… ик. Чистый и грязный, как биде… Ик-ик. Я поверил в вашу непорочность… ик. А вы кишите спирохетами… ик-ик.

— Перестаньте, Слаттер!

— Не останавливайте его. Он не говорит ничего такого. Любовь — лишь affiche генетического инстинкта. Affiche недостойного продукта!

— Следите за своими словами, Ивар.

— Я тоже знаю, о чем говорю, по своему опыту. В Голливуде я влюбился в одну прекрасную девушку. Ее отец, ни много ни мало президент Лос-Анджелесского общества евгеники, уверял меня, что она девственница. Хотел поставить на нас эксперимент. Какой обман! Женская красота оказалась не более чем накрашенным сосудом, полным вирусов и гноя… Как я лечился! И до сих пор лечусь… Любовь полностью отвратила меня от себя. Я отправился в путешествие, чтобы отвлечься. Яхты с самками, paquebots с содержанками… Но я так и не смог одолеть тоски. За морем любви скрывается только погибель!

И, словно подчеркивая горечь произнесенного, звукорежиссер тяжело вздохнул.

Что-то вроде депрессивного морока овладело сотрапезниками.

И в этот самый момент раздался мягкий голос Опа Олоопа, перекрывший негромкие перешептывания гостей:

Doutez, si vous voulez, de l’étre qui vous aime

D’une femme ou d’un chien, mais non de l’Amour meme

L’Amour est tout: la vie et le soleil.

Qu’importe le flacуn pourvu qu’on ait l’ivresse!

Faites-vous de ce monde un songe sans réveil.[49]

Тишина воцарилась под сводами черепа.

Открывшийся бескрайний горизонт парализовал мысли.

Никто не решался поделиться сокровенным, и вдруг раздался голос Робина Суреды. Его слова были наполнены чувством.

— Я, с вашего позволения, самый молодой участник сегодняшней встречи. Мне двадцать восемь лет. И пока мой отец будет переводить мне по триста песо в месяц, я буду студентом. Что за отец у меня! Но при всем этом я знаю женщин. Это товар первой необходимости. Любовь меня не интересует. Я следую совету автора, который учился со мной и остается моим другом:

Если хочешь быть здоров, посылай к чертям любовь. В отношеньях хороши лишь сношенья без души.

Для меня женщина — это щель. «Если хочешь увидеть жизнь в розовом свете… брось в щель двадцать центаво». Женщина подобна автоматам в парке аттракционов, щель и не более…

— Подумайте о своей матери, варвар!

— …Щель для монет. Если я неправ, я все равно требую уважения. У меня было много самок: холостых, вдов и замужних. Все одинаковы. Ничего возвышенного. Я разделяю разочарование Слаттера и ваших земляков, Оп Олооп. Пять лет назад меня охомутала одна тукуманская девица из хорошей семьи. Пустышка, абсолютная пустышка! А, ну и подарки! Много подарков. Сегодня каждый первый таскает ее под ручку, словно трость… Она такая шлюха, что красит свой венерин бугорок в цвет каждого мужика!

— Следите за языком. Это невыносимо!

— Не будьте кретином! Так говорит честный студент, презирающий пышные титулы и фальцет докторов наук. Меня бесят такие, как вы, фильтрующие каждое слово, неспособные даже выругаться. Такая вербальная гигиена означает, что ваша душа превратилась в отстойник. Чтобы быть чистым совестью, необходимо выдавливать из себя едкие слова и концепции. Говоря, человек некоторым образом испражняется. И вы можете называть меня, как вам вздумается, но знайте: мое дыхание здорово, мой мозг активен и не обременен каловыми массами предрассудков и стыдливости.

— Не обижайтесь, Робин, продолжайте, — взмолились остальные.

— Не могу. Меня сбили с волны.

Тишина начала сгущаться. Глаза некоторых гостей заблестели. И когда гроза уже казалась неминуемой, подул легкий ветерок: Оп Олооп снова начал читать стихи на французском.

Услышав его, сутенер растрогался. Он с нежностью посмотрел на Опа Олоопа, пребывавшего в совершенном одиночестве. И чтобы продемонстрировать свою приязнь, сказал так:

— Не стоит петь mortuoriae laudatione[50] славному Опу Олоопу, пошедшему вразнос из-за любви. Если жалость где и неуместна, то именно здесь. Все мы знаем, как легко ранить музу пронзительными каденциями, что извлекает смычок жалости… Есть железные аргументы, оправдывающие суицид. Боль и болезнь, к примеру, по словам Лукреция, — подельники смерти. Но не любовь, нет. Любовь — не болезнь и не боль. Она не повреждает ни сознания, ни тела… Любовь — это искусство. Ее голос звенит в эмоциях. Она неистово и слепо горит в огне страсти, чуждая врожденному спокойствию души… На крыльях возвышенной Божественной свободы любовь взмывает над плотью инстинктов. И сливается с ней в безупречном дуализме. Она не рассуждает, но кричит о своей правоте в безудержной ярости страсти. И живет лишь ради утоления голода желания, сладострастного потакания своему эгоизму… Любовь — это искусство. Сильфиду чувств нужно одевать в бесшовную тунику духовного канона. И потому тот, кто любит, должен, подобно эстету, смягчать порывы и приглушать бунтующее нутро, примиряя их со сладкой и непростой реальностью союза… Иными словами, для любви нужен стиль. Опытность любовника заключается в том, чтобы ухватить душу инстинкта, подобно тому как художник должен проникнуть в душу раскинувшегося перед ним пейзажа. Чистая лирика! Так можно раскрыть все тайны страсти. И любовь, как настоящий шедевр, воссияет во славе сердечной… Прочувствуйте же, друзья, несчастную любовь Опа Олоопа. Его трагедия происходит от чисел. От нехватки стиля и избытка метода. Его esprit de géométrie[51] свел к прямым углам глубокие округлости. Невозможно присвоить серийный номер чувствам, населяющим внутренний мир человека, нельзя каталогизировать их, привести к одному знаменателю или автоматизировать… Мы слышали раскаты его души. Такое совершенство — и разбито вдребезги!.. Но не будем омрачать эти руины бременем ненужного прощения. Он виновен. Или его фатализм. Как сказал Баррес: «La vie des étres sensibles est chose somptueuse et triste».[52]

Повисшее было в воздухе напряжение сошло на нет.

Необъяснимое чувство бесконечного спокойствия окутало всех и способствовало дальнейшему разговору.

Оп Олооп, полупогруженный в свои мечты, слушал его, не пропуская ни слова. Он мог бы остроумно парировать, но, убаюканный теплотой дружеских фраз, отдыхал на них, подобно чувственному и изнеженному паше, развалившемуся на подушках и окруженному ласками и благовониями. Официанты наполнили бокалы. И пока гости пили, часы пробили один раз.

1.30

— Уже час ночи!

— Нет. Час тридцать.

— Черт возьми, я же должен…

— Вы, Ивар, никуда не пойдете. Это вам не ужин в увешанном флагами с символом зубчатого колеса ротарианском клубе, под звуки американского гимна и стук молотка аукциониста. Здесь нет счетчиков, как в такси. Нет иллюзии братства, нет безупречной прислуги по первому свистку. Наш ужин славится сочностью бесед и многоликой дружбой. Оставайтесь.

— Да, но в семь я должен быть в студии. Меня ждет звуковая дорожка к фильму на лунфардо[53] от студии «Фонофильм». Настоящая пытка! Креольские актеры так же отвратительны, как испанские. Обертка вместо элегантности, тщеславие вместо мастерства. Ну да вы и сами наверняка это видели… Кстати, любовные сцены там — жуткая пошлятина. Смешно до колик. Дамочки все как одна под Мэрилин Монро, не говорят, а сплевывают слова через губу. А кавалеры словно учились у Пины Меничелли или Бертини… Прищуривают глаза и произносят каждую реплику отвратительным сальным голосом. Серьезно, что вообще любовь для этого народа?

— Литургия.

— Шанс… ик.

— Табу.

— Бизнес…

— Романтика.

— Дерьмо!

— Любовь — это настоящий героизм. Слово «герой» происходит от слова «эрос».

— Черта с два! Это настоящая низость. Любовь равно секс минус мозг.

— Любовь делает человека цельным, возвышая личность.

— Ха! Продажный конъюнктурщик. Как низко вы пали. Доказательства на стол. Вот у меня была женщина:

Сначала она меня ОБОЖАЛА.

Потом ОБИЖАЛА.

А под конец… просто СБЕЖАЛА.

— В этом-то и ошибка: не следует путать любовь с совместной жизнью и браком.

— Да… Женишься, заводишь постоянную женщину, хватаешь ее за задницу, и по прошествии месяца это как схватить за задницу самого себя — ровно те же чувства…

— Вот, именно по этой причине женятся и разводятся киноактеры!

— Вы клевещете. Брак возделывает и освящает тело женщины.

— Да… В здесь-то и кроется прелесть адюльтера: воспользоваться плодами трудов мужа, сделавшего это тело желанным и сладким.

— Слова…

— Слова? Супружеская жизнь являет собой совокупность трех видов лжи: она врет ему, он врет ей, и все четверо врут остальному миру.

— Была у меня как-то двужильная женщина…

— Двужильная?

— Да, тянула жилы из мужа и любовника. Выла, что хочет ребенка. Крестилась перед соитием. Брызгала святой водой на кровать, на свою щель, на меня… И в момент оргазма замирала, устремив глаза вверх, как человек, который смотрит на проплывающего мимо омара.

— Наверное, молилась Богу, бедняжка!

— Ничего особенного. Мистическая форма эротомании. Любовь изменчива.

— Пусть будет изменчива, лично меня в коитусе более всего манит его снотворное свойство.

— Снотворное свойство коитуса?

— Да. Я вам расскажу.

Оп Олооп, близкий и далекий одновременно, придумал свой фант в этой игре. Все заинтригованно замолчали.

— «Charme de l’amourqui pourraitvous peindre?»[54]— воскликнул чистейший из любовников. И отголоски его вопроса еще звенят в нас. Констан не смог ответить на него в неспешном повествовании «Адольфа». Гёте потерялся в декадентстве в лабиринте «Вертера». Стендаль грубо набросал любовь кистью, обмакнутой в «Красное и черное». Пруст был не более чем искусным лозоходцем, ищущим болезни вместо воды. Фрейд увлекся бурением неизведанных глубин подсознательного… «Charme de l’amourqui pourraitvous peindre?»

— Никто. Любовь неуловима для реальности. Противоречит логике. Неподвластна богам, — вставил Пеньяранда.

— И все же невежество пытается подчинить ее нормам, урегулировать ее законами, свести ее к догме! Бесполезно. Огонь, вода и воздух внутренней жизни устоят и будут лучиться свободой до агонии двух последних душ…

Гастон Мариетти обозначил свое неверие. Пригубил «Grand Marnier». И возразил:

— Это, конечно, так, Оп Олооп. Но человеческий вид возвращается к бисексуальности. Мы уже прошли вершину параболы эволюции и находимся на нейтральной стадии. Уже скоро, несколько веков спустя, не будет ни мужчин, ни женщин, а лишь мужчиноженщины. Гермафродиты рождаются все чаще и чаще. Один английский хирург анализировал этот феномен в медицинском журнале «The Lancet» и указал на относительно скорое соединение животворных сил в одном человеке. Обманчивое слово «индивидуум» снова обретет свое исходное значение — «in diviso».[55] И абсурдная сегодня концепция любви к самому себе приобретет свойства жизненной необходимости, в том числе и эротического свойства. Что же до остального, так называемые дети из пробирки, коих насчитывается великое множество в развитых странах, уже заявляют, что гетеросексуальная любовь им неинтересна и выглядит неубедительно. Когда биологическое таинство разрешено, в химии душ нет необходимости. Кстати, отсрочка бракосочетания, переносимого с пубертата на взрослый возраст, подразумевает отсрочку любви как полового обязательства, ее присутствие в коллективном сознании становится менее выраженным. Все это говорит о том, что сегодняшние реки жизни пересыхают. Трансмутировав в то, чем мы были в начале, мы обретем Божественную привилегию рождаться в себе, умирать в себе и носить под своим сердцем собственное потомство.

Эти слова обескуражили всех.

Оп Олооп ограничился тем, что пробормотал:

— Гастон, каким ужасным вам видится будущее! А вот Эрик Хоэнсун совладать с собой не смог:

— То есть можно будет не мастурбировать, ха-ха… И я, значит, смогу осеменить себя и родить, ха-ха.

— Именно так.

— И это рассказываете нам вы, сутенер!

— Именно так.

— Хорошенькое же будущее ждет вашу профессию!

Лицо Гастона Мариетти омрачилось горечью:

— Не беспокойтесь. Пока любовь остается табу под гнетом попирающей ее морали, пока она покоится недоступной пробуждающимся и ищущим удовлетворения в самих себе инстинктах, мы, торговцы белыми рабынями, будем и дальше нести свою ношу мессии…

— Мессии?! Вы?! Ха-ха…

— Да, капитан, мессии. В каждой куртизанке живет разочаровавшаяся женщина. Ее продажность есть следствие разочарования в несостоявшейся чистой любви. Мы, сутенеры, всегда играем на потерянной вере обманутых женщин. И они любят нас за это. Любят нас Магдалиновой любовью. Иисус в некотором роде был предшественником…

Оп Олооп чувствовал себя невесомым и веселым, его безмерно смешило раздражение его соотечественника. Чтобы еще больше поддеть его, он добавил:

— Да, Эрик. Иисус был предшественником Гастона. Да-да, этого самого Гастона, пронырливого корсара, учившегося у Coco-le-coiffeu на улице Канебьер близ Henrilamusique. Тысячи разочарованных женщин, пораженных Магдалиновой любовью, стояли у него на пути, и он, чтобы искупить их грехи, отсылал их на кораблях в Каир, Бангкок, Джибути и Батавию. Его апостолы — вербовщики, торговцы людьми, сводники — доделывали за него остальную работу, разбавляя болью страстное раскаяние и не забывая о наживе. И вот рука судьбы привела Гастона в Буэнос-Айрес. Понимаешь? Это международное признание. В отличие от наших предков, викингов, принесших миру непригляднейший пуританизм, он подарил просторам пампы — пустынной и засушливой земли — женскую красоту из самой Франции. Магдалины из Дюнкерка с глазами цвета синей воды для засушливого Сан-Луиса, сочные и сладкие магдалины из Лурда для пустынной и ветреной Патагонии, стройные и грозные магдалины из Лилля для бедных равнин Ла-Риохи… И так далее. Ну а для остановившегося двигателя Буэнос-Айреса он приберег чувственное магнето из Парижа. Тысячи городов благодарны ему за его труд знакомить нас с необычными женщинами. И даже самые неприкаянные из нас могут прикоснуться к своей мечте, найти утешение в недоступной иным образом благодати. И я не могу не отдать ему должное. Любовь по таксе, которую подарил мне этот великий банкир мира секса, стала непенфом для тысяч горьких часов. Выпьем же за Гастона, блистательного благодетеля нашей страны.

Тост не был воспринят единодушно.

— Мне не представляется уместным, — начал комиссар путей воздушного сообщения, — пить за такого рода вещи. Проституция — это гангрена…

— А мадам Noélie Maynard? Ик. И ее салон Massage-Curiosités? Ик. А наши оргии в Confort Moderne? Ик-ик-икто бы еще говорил о морали?!

— …Проституция — гангрена любви. Если бы не проституция, семьдесят процентов нашей молодежи не отбраковывалось бы на медосмотре для военной службы.

— Вот и славно! Даже тут она дает благотворный эффект! Проституция отдаляет войны, выкашивая ряды военнообязанных. «Чем слабее нация, тем она миролюбивее».

— Мне противны твои слова, Оп Олооп. Предпочесть больной народ народу воинственному!

— Да. Разумеется. Болезнь перенести легче. Она привлекает щедрых и мудрых друзей, которые не скупятся на утешения и заботу. Воинственность же пробуждает лишь ненависть и стремление уничтожать.

— Ты меня уже бесишь! Славить порок, подобно какому-то ничтожеству. Где твоя честь?

— У меня была собачка, которую звали Честь.

Реплика студента, отпущенная им, просто чтобы сказать хоть что-нибудь, оказалась неожиданно смешной. Все расхохотались, и каждый по-своему прокомментировал его слова:

— У меня была собачка, которую звали Честь!

— У меня была собачка, ик, которую звали Честь…

— У меня была собачка, которую звали Честь, и она мочилась на двери кафедрального собора, Дома правительства, жокей-клуба и Национального банка…

— Простите, Оп Олооп, я никогда не видел вас в жокей-клубе.

— И правда. Не припомню, чтобы вы были его членом.

— Сутенер, вы член жокей-клуба?!

— Да, Эрик. И не нужно так удивляться. Я стал им по праву. Моя профессиональная родословная не хуже прочих. Точно такая же. Я — один из лучиков света в этом кругу… профессионалов в банковском деле, политике и взяточничестве. Продажная любовь — не преступление, а бизнес. Торговля женщинами, согласно определению Лиги Наций, связана с élevage.[56] Моя собственная статистика показывает, что от сорока до шестидесяти процентов шлюх — представительницы простых профессий: горничные, швеи, хористки, которые мечтают «подняться» за счет общения с галантными и вежливыми кавалерами и последующей гигиеничной будуарной дружбы, они жаждут роскоши и удовольствий. Таким образом, дорогой друг, те блага, которые мои коллеги по клубу получают за счет ввоза породистых лошадей, я обретаю, импортируя красивых кобылок.

— Действительно, никакой разницы. Что лошадей кафишировать, что женщин!..

— Кафишировать? Что это значит, Робин? — поспешно спросил Ивар Киттилаа, не желая терять нити беседы.

— Ну как же, на лунфардо «кафишировать» значит «эксплуатировать, быть сутенером».

— Верно, — вступил в разговор Оп Олооп. — Но исходно слово «кафишо» представляло собой исковерканное stockfish[57] на коколиче.[58] Наверное, какой-нибудь итальянский лавочник подыскивал оскорбление пожестче…

— Вы совершенно правы! Возможно, таким же образом из презрительного flaneur,[59] брошенного какой-нибудь француженкой нерешительному клиенту, родилось слово franela.[60] Интересная штука — лунфардо. Вот сейчас мне пришло в голову, что, вероятно, cafiolo[61] имеет ту же этимологию. Может ли статься, что это презрительное обращение к посетителям публичного дома, зашедшим к какой-нибудь café аи lait?[62]

— Быть может, Гастон. Вы наверняка слышали, как здесь поют: «Мамбру в поход собрался, бог весть, вернется ли…», сократив французское «Marlborough» до короткого «Мамбру».

— Разумеется.

— Этот симбиоз горделивой прямолинейности и экономной краткости способен поднять лунфардо на невиданные высоты лексикографической экспрессивности.

— Поэтому-то он мне и нравится. Благодаря своей живости, он легко цепляет все языки этой богатой иммигрантами страны, грабит их и превращает солидные термины в меткие обороты, добавляя к ним нотку бурлеска. Я на своей собственной шкуре испытал русификацию слова maquereau.[63] Откуда взялось обозначающее мое ремесло слово makroff? Я не раз спрашивал себя об этом. В словаре аргентинизмов дона Тобиаса Гарсона по этому поводу ничего не говорится. Думаю, что оно родилось после задержания какого-нибудь моего польского коллеги из особенностей его произношения и невежества полицейского.

— А разве слово makroff происходит не от греческого makros, что означает «длинный, большой, высокий»?

— Сейчас выяснится, что еще и слово makroff следует считать возвышенным! — проворчал Эрик.

— Послушайте! Достаточно! Оно происходит от слова «макрофаг», макро-фаг! Значение слова, не отрицайте, приспосабливается к функции. А едите вы на славу…

— Да бросьте, Оп Олооп! Рассуждая таким образом, я мог бы сказать, что слово maquereau происходит от латинского macheros, «нож, абордажная сабля, мачете». Я же не ношу даже перочинного ножа…

— Ух! Пошла жара, ик.

— У нас здесь не языковая академия.

— Не сердитесь, господа. Я обязан знать тонкости своей профессии и семантику, скрывающуюся за общей картиной мира. Если бы здесь использовались те же названия, что и в милой моему сердцу Франции: souteneur, thуlier, tenancier, все было бы значительно проще.

Жаль, не нашлось пока Эмиля Шотара, который посвятил бы лунфардо книгу, подобную «La vie étrange de l'Argot».[64] Когда она наконец появится, я удовольствуюсь частицей «глас», еженедельными денежными переводами и ежедневным picon-grenadine.

Малозаметная, но все же шумная суета официантов, освобождавших стол от роскошных десертов, заставила собеседников временно прервать разговор.

Слаттер воспользовался моментом, чтобы отойти в water-closet.

Эрик шушукался с Иваром, красное лоснящееся лицо первого резко контрастировало с гладко выбритым белым лицом второго. Вне всякого сомнения, они обсуждали Опа Олоопа: когда тот зажег сигарету, оба невольно заметили, какими усталыми глазами он смотрел на спичку, усталыми глазами человека, вернувшегося из-за дальних горизонтов самого себя.

Есть идеальные существа, которые, быть может в пику своей правильности, находят удовольствие в том, чтобы искать дружбы настоящих чудовищ. Что служит тому причиной: каприз чувств или необходимость уравновесить темпераменты? Они думали и говорили об этом. Личность Гастона Мариетти произвела на них гнетущее впечатление. Его неумолимо алогичная логика и непогрешимая верность самым диким извращениям, по их мнению, дурно влияли на Опа Олоопа. Их простая, ничем не прикрытая мораль не принимала ни таких сложностей, ни одежд из диссоциаций и парадоксов. Жалость во взорах, которые они бросали на своего соотечественника, выдавала тревогу и обеспокоенность. И хотя бунтарство и святотатство обитают ближе кустам скромника, нежели наглеца, им это было неведомо. Помня Опа Олоопа пышущим здоровьем, сосредоточенным и дотошным, они по-патерналистски стали искать объяснения его слабости во внешнем зле — «дурной компании» сутенера.

Гастон Мариетти с первого взгляда почувствовал всю несправедливость их отношения к нему. Его чуть не стошнило от отвращения, но он сдержал себя. Предпринятое усилие заставило его тяжело задышать. Раздраженно, желая оборвать перешептывания, он протянул руку и втиснул между шушукающимися пепельницу из стерлингового серебра. Инквизиторский взгляд, которым они встретили его поступок, подтвердил враждебность обоих финнов. Словно ничего не заметив, он сказал:

— Сейчас принесут сигары, — и стер с лица горькую усмешку.

Первую сигару maître предложил студенту с тем, чтобы притворной учтивостью загладить свой промах в начале ужина. Вернувшийся Слаттер перехватил на лету вторую. Вскоре все, за исключением Опа Олоопа и Гастона, срывали этикетки, снимали обертки и открывали футляры, чтобы достать из стеклянного вместилища огромную сигару и тут же взять ее в рот.

Над круглым столом запахло кожей и корицей, сандалом и кофе. Все другие огни в grill room погасли, и в наступившем полумраке дымовая завеса словно овеществилась, превратившись в легкий тюль. На контрасте со светлым пятном, отбрасываемым абажуром на островок скатерти, соткался магический полумрак с пятью алыми огоньками. Оп Олооп, усталый взгляд которого шел глубоко изнутри, наслаждался воображаемой реальностью: шелковая вышивка превратилась в переплетенные лианы, а полупрозрачный графин с водой — в пруд.

Мыслями он перенесся туда. И, глядя в сторону сутенера, остававшегося единственным темным пятном, заговорил, сам себя не слыша, как говорят люди, которых слушают все и не понимает никто.

— Франци?.. Да, со мной… Ох, Франци!.. Очень плохо… Кто бы мог подумать?.. Потерянным… Совершенно потерянным… Разве нет?.. Да, все дело в укусах… В укусах! Какие у тебя руки!.. Сочные… Словно сочная мякоть груши… Нет, нет!.. Совершенно… Никакой лести… Ты нравишься мне такой… Рост метр шестьдесят два, шея тридцать два и четыре, бюст восемьдесят два, талия пятьдесят восемь, бедра восемьдесят шесть и четыре, охват бедра сорок четыре и четыре, икры двадцать восемь и восемь, лодыжки восемнадцать и восемь, аххх!.. Да, по памяти… Совершенные размеры!.. Более чем совершенные… Венеры, еще не пробудившейся ото сна… Да, конечно… Но еще больше, когда ты радуешь меня одного легкой наготой домашнего одеяния… Тс-с!.. Никогда!.. Ты просто не видела моей тени… Убогая… Латаная!.. О моя те-е- е-нь!.. Изорванная страшными крокодилами… Говорю, нет… Она кажется такой же, но она — другая… Я починю ее заплатками из замши… Тянет меня, зовет к себе, скачет, как шимпанзе… Никогда!.. Это ужасно!.. Я не хочу омрачить твою тень, подобную алмазу в воде… Не хочу… Твоя тень будет страдать… Потому что, знаешь, тени страдают… Твои намерения причиняют мне боль, подобную физической… Моя тень теряет цвет, пораженная эпидемией серых неудач… Нет!.. Оставь меня!.. Я хочу скулить… Я и сам предсказываю себе утешение с кафедры своего сердца… Но это бесполезно! Бес-по-лез-но!.. Я — проклятый жрец… Ай!.. Изорванный безжалостными укусами… Ничего, ничего!.. Я должен напитаться тишиной… Питательной тишиной смерти… Да, Франци, ту baby, ибо твоя заносчивая невинность хуже извращенности… Укусить себя… Ай!.. Демон логики в логическом аду… Ай!.. Подобный реверсивной гиене… Чей образ пришел из мира фантазий… Ааааай!.. Ааааааааааааааай!.. и будет вечно рвать мою душу… Аааааа!

Гости опешили от неожиданности: ресницы перестали моргать, рты приоткрылись. Сигары — некоторые из них потухли — неподвижно упокоились на обмякших пальцах.

Никто не смог произнести ни слова.

Душа Опа Олоопа снова зашевелилась под кожей. Пока он рисовал свои сны, пришедшие из неведомого горячечные духи терзали его лицо в глухом и лживом шабаше из гримас, криков и возгласов. Горечь тела без души отпечаталась на его физиономии. Его душили слезы. Но плач все не проступал, и коварная мука раздирала его изнутри. Гримаса терзаемой жертвы долго не сходила с его лица. Сознание было помрачено. Оно уподобилось исковерканной массе, искавшей тропинку разума среди обломков собственной личности.

Гости деликатно молчали. Любые слова эхом отозвались бы в пустом сосуде животных инстинктов. И, возможно, натолкнули бы на осознание потери разума, своей ущербности, своей болезни, наполнив этот сосуд стенаниями и отчаянием, а это куда патетичнее и печальнее, чем сарказм сумасшедшего, не верящего в свое сумасшествие.

Прилив духа затопил плоть. И его глаза из переменчиво-отстраненных, обшаривающих потаенные уголки души — туманные таинственные берега, населенные нежностью; притоны с шайками, сколоченными непонятными символическими снами; трущобы, кишащие низменными порывами, и дорогие кварталы с высокими чувствами, исповедующими снобизм спасения, — вернулись обратно, к обычной жизни и людям.

— Как! Вы не курите? — спокойно спросил он. — Курите. Поверьте мне, это лучшие сигары в Буэнос-Айресе. Их делают на уникальной фабрике, в соответствии с требованиями руководителей служб протокола основных мировых держав. Когда я был на Кубе, Энрике Хосе Барона, настоящий знаток плодородных низин и источников, поведал мне секреты изготовления и хранения сигар и указал мне на эту марку как на лучшую из лучших.

— А вы почему не курите? — отважился спросить его Робин, разжигая свою сигару.

— Мне хватает двух сигарет в день. Я верен египетским табачным смесям — «Dimitrinos», «Matoussian», «Senoussi» — на основе македонского табака…

Естественность его речи и острота его памяти убедили всех, что Оп Олооп вышел из помраченного состояния абсолютно нормальным. Всех, но не Гастона. Он увидел, что время для его друга словно застыло, что свидетельствовало о тяжести недуга: дело в том, что сбои душевного здоровья, остающиеся незамеченными для пациента, приводят к неизбежной катастрофе.

И Гастон мудро, по-самаритянски, вознамерился направить свои усилия на оживление разговора, чтобы отвлечь Опа Олоопа. Но Ивар, воспользовавшись неловкой тишиной, атаковал первым:

— Так вы, значит, бывали на Кубе. Какая великая страна! А? Я трижды летал из Майами, Флорида…

— Из Майами, Флорида… Испанские слова на испанском языке.

— …На остров, чтобы снимать натурные сцены.

— Я знаком только с Гаваной. И то проездом: всего неделю. Возвращался из Нью-Йорка, скорее даже из Вашингтона. Там имел место один инцидент, спровоцированный руководством архива Американской службы регистрации захоронений, вынудивший меня подать в отставку, чтобы отстоять мои принципы и веру в себя. Чиновник печали, стратег армии мертвецов оставил свое упокоенное войско!

— Сколько стенаний по поводу десяти миллионов погибших на войне! Нам не помешала бы еще одна война, чтобы повысить цену и спрос на зерно!

— Эрик!

— Случайность свела меня с табачным магнатом из Кентукки, сын которого, так яро отмечавший наступление мира, уже умер от delirium tremens. При его посредничестве я получил место в Контрольном департаменте организации, воплощавшей в жизнь план Чадбурна по ограничению объемов производства сахара во имя сверхприбылей для акционеров сахарных заводов. Я продержался всего три дня. Достаточно, чтобы убедиться в том, что народная мудрость «Куба сделана из пробки, она не тонет» не имеет ничего общего с действительностью. Янки — Рабтон, Рут, Морроу, Рокфеллер, Гуггенхайм и прочие — изгадили «жемчужину Карибского бассейна» своей жадностью и испорченностью. Присвоили себе ее свободу и землю. Поправка Платта и trusts разбили в пыль идеалы Марти. Они не стесняются ничего, лишь бы наращивать свои дивиденды: выселяют целые районы, не прислушиваясь к местным властям, завозят негров с Гаити и Ямайки, чтобы собирать урожай. А кубинцы умирают от голода, впадая в маразм от сиесты и сходя с ума от румбы… Я выдержал всего три дня. И уехал. Моя ученость никогда не стояла на службе у бесчестья. Если я когда и мирился с деспотизмом, то лишь для того, чтобы предать его анафеме, засвидетельствовав хаос, преступность и несправедливость.

— Вот как? Знаю я вашу тактику. Ругать надсмотрщика, чтобы подружиться с рабочим…

— Эрик! Пожалуйста…

— Затем в качестве статистика при миссии Кеммерера я получил возможность установить точные объемы вымогательств, растрат и приписок в разных странах Южной Америки, сравнить уровни злоупотреблений и финансовых преступлений диктатур и свободных стран и предсказать путем расчетов социальную революцию, неизбежное оздоровление, наступление которого неминуемо даже тогда, когда разум не осознает, насколько прогнило все вокруг.

Терпение капитана исчерпалось. Он определенно не вписывался в композицию полотна «вечери».

— Со-ци-аль-ну-ю ре-во-лю-ци-ю… Красивые слова… А что потом?

Оп Олооп, не распаляясь, ограничился тем, что негромко сказал:

— А потом — ничего. Только стихи Роберта Льюиса Стивенсона:

I have trod the upward and the downward slope;

I have endured and done in days before;

I have longed for all, and bid farewell to hope;

And I have lived and loved, and closed the door.[65]

Последняя строка была произнесена почти неслышно.

Слова дышали невидимым charme болезненной чистоты. Паузы между ними были залиты глубокой тоской. Закончив, он испустил вздох не ртом, но прикрытыми веками.

Умение соболезновать, снисходить до сострадания и сочувствия не относилось к добродетелям Эрика. Его выходкам, на которых, как на кочках, подскакивала отлаженная машина банкета, не было числа, Оп Олооп уже и не мог упомнить их все. Он знал, что дружба его соотечественника была крепкой, но едкой. И этого ему было достаточно. То была дружба внутренняя, из тех, что стремятся вдоволь поиздеваться над ушами, чтобы скрыть внутренние чистоту и горячность чувств! Эрик проворчал вслед за Опом Олоопом:

— «Любил и жил, а после — запер дверь»… Бла, бла, бла!.. Ты никогда не любил…

— Я знаю, что…

— Если бы ты любил по-настоящему, то не мучился бы таким числом маний и кошмаров.

— Дай мне сказать! — взорвался Ивар. — Я знаю, что Оп Олооп был влюблен в Минну Уусикиркко, дочь учителя литературы улеаборжского лицея. Я был его конфидентом. Он читал мне свои стихи и бредни. Так ведь?

Табачная завеса скрыла ухмылки.

— Так.

Момент был подходящим. Голос Гастона Мариетти шелково заскользил:

— Я тоже кое-что знаю. Оп Олооп был и остается одним из самых утонченных ценителей нашего «импорта». В его книжечке эксперта должно быть немало интересных записей… Не так ли, дорогой друг?

Дым от сигар заиграл непристойным блеском.

— Так.

— Любовь — это другое. Ей нет места в борделе. Вы в этом ничего не понимаете.

— Какое невежество, капитан! Любовь вездесуща и пантеистична. Она повсюду и во всем. Вы путаете maison d'illusion с уборной. Мне удивительно ваше мнение. Так говорят те, кто исповедует фарисейскую мораль, чьи глаза направлены вовне и управляются изнутри закосневшими цензорами. Дома терпимости скрывают больше нежности, заботы и любви, чем многие «уважаемые» дома с их потаенным сладострастием и лицемерной распущенностью. Женщины борделей бесконечно любвеобильнее тех, что работают на фабрике по производству снарядов или живут в монастырях мерседариев. Страсть, сутью которой является щедрость, не вызывает в них священного ужаса, не заставляет воспринимать жизнь как кошмар, но, напротив, освобождает, превращая их самих в дар, утоляющий жажду мужчин. Откровенность порока становится узаконенной добродетелью, которой лишены мастурбирующие под покровом темноты святоши. Вот и все.

— Сдается мне, что вы переворачиваете все с ног на голову, — произнес Пеньяранда. — Торговля женщинами уничтожит наш вид, поскольку способствует распространению биологических аномалий и болезней.

— Вовсе нет. Не стоит путать ветра небесные с ветром в голове… Воздушный транспорт убивает больше людей, чем любовные похождения.

— Совершенно согласен. Я приписан к сифилографическому отделению противосифилитического диспансера. По нашей статистике, сифилис гораздо распространеннее в странах, применяющих запретительную политику, нежели в тех, что узаконили проституцию.

— Браво, Робин! Ваши данные внушают мне оптимизм! — прогремел Оп Олооп. — Они полностью соотносятся с моей личной точкой зрения. Проституция — это бесстыдство, но не преступление. И как таковая, как движение, дающее отдохновение душе, она может быть очищена и даже превращена путем изменения объекта эротического вожделения в силу, которая будет препятствовать все более частой половой апатии, меняя ее. Наша организация дела любви отвратительна. Греки строили половую жизнь граждан параллельно в трех измерениях. Жена в гинецее, чтобы размножаться, гетера в симпосии — для духовного роста и диктериады в лупанариях — для удовлетворения инстинктов. Я верю в трехфазную любовь. Современный же подход к этому вопросу искусственен. Проституция как одна из его граней требует изучения породивших ее эндогенных и экзогенных факторов и должного уважения — как социально значимый фактор. Советы, попытавшись искоренить проституцию, коренным образом ошиблись. Необходимо перевоспитать блудниц и освятить их материнство. Бешенство матки лечится родами. Я никогда не видел матерей, более пекущихся о невинности своих детей, чем бывшие проститутки.

— В точку! Тогда можно будет кричать «шлюхин ты сын!» и не получить за это по морде…Ур-р-ра! Ик!

Комиссар путей воздушного сообщения был возмущен:

— Оп Олооп, меня обескураживает ваше мировоззрение.

— Мировоззрение?.. Матковоззрение!

— Стыдоба!

— Отчего же, Эрик? Сегодня для меня великий день. Я отмечаю без малого тысячу соитий. С седьмого августа тысяча девятьсот двадцать четвертого года, когда я приплыл в Америку, и до сегодняшнего дня я регулярно и постоянно, два раза в неделю, по средам и воскресеньям, совершал соития с Афродитой Пандемос, народной венерой, блудницей, шлюхой, потаскухой. Я говорю без малого тысячу, поскольку…

— Ближе к теме, ну.

— …Таких соитий было девятьсот девяносто девять…

— Как?! То есть ты хочешь сказать, что это приглашение:

Досточтимый Ивар: буду рад, если ты сможешь

оказать услугу моему духу, присоединившись

к моему столу сегодня вечером

в 21.30 в Гриль-дель-Пласа

обусловлено исключительно твоим желанием отметить девятьсот девяносто девять «перепихонов»?

— …!

— …!

— Нет, тысячу. Сегодня ночью я снова в деле…

— Что же. Смелый мотив!

— Ну ты и нахал!

— Да, смелый и уважительный. Человеческая природа накладывает на нас неизбежные ограничения, которые необходимо соблюдать, чтобы сохранить психику и мораль. Наш эндокринологический фонд не довольствуется догмами и советами. Он требует любви. И мы должны удовлетворять его требования, ибо любовь подобна стоме, которую нужно наложить со всем тщанием и умением, чтобы исцелить язвы души и дренировать телесные жидкости. Поэтому я никогда не слушал святого Павла, говорившего: «Вопит esthomini mulierem non tangere».[66] Выбирая между обращенным иудеем из Тарсы, промышлявшим посредничеством в христианстве на берегах Mare Nostrum,[67] и любым из современных философов — Кречмер, Юнг, Пенде, — поющих псалмы науке, я предпочту последних. Поэтому, наперекор апостолу, я касался женщин столько, сколько мог…

— Девятьсот девяносто девять! Восхитительный подвиг!

— Как посмотреть. Подвиг — это мириться со скукой. Неудовлетворенное либидо обладает живым воображением. Оно являет себя в коранических снах, населенных доступными гуриями, в обескровливающих коитусах с манящими суккубами. И, напротив, жажда, которую удовлетворяют размеренно и методично, исчезает. Функциональность механизма восстанавливается. Расстройство проходит. Я знаю это по себе. Мое раздувшееся и при этом осмотрительное желание с самого начала было вышколено моим пристрастием к числам. Я систематизировал мужскую любовь, лишенную врожденной памяти, постоянными тренировками. Какая бесконечная трагедия! Я сделал в точности противоположное тому, что делал ваш славный земляк Дон Жуан…

— Дон Жуан, корсиканец?

— Да. Не берите в голову. Почитайте жизнеописание дона Мигеля де Маньяры.

…Который любил и забывал. Так моя половая пунктуальность превратилась в навязчивое математическое желание. Я овладевал женщинами, чтобы занести их в картотеку. Фокус «владения» перешел с плоти на статистику. Не знаю, что за странное очарование я нашел, сведя совокупление к числу, заместив радость соития благодатью счета. Не буду докучать вам перечислением своих перипетий на тропах платной любви. К каждому причалу любви я всегда подходил с гордо поднятым бушпритом…

— За бушприт Опа Олоопа! Ик.

…И тут же отчаливал прочь, замыкаясь в себе.

— Мужская любовь в этом и состоит: погружение в себя после оргазма и погружение в ностальгию.

— Великолепно, Робин! Алкоголь делает вас тоньше… Моя нежность, таким образом, свелась к своеобразному бортовому журналу, правда в котором похожа и на лицензию, и на поэзию. Это единственное прекрасное, что мне удалось сделать за мою карьеру. Вот этот журнал. Прочтите.

— Читайте вы.

— С огромным удовольствием. Первая запись сделана в день моего прибытия в Америку, седьмого августа тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Названия столбцов читать не буду:

Бёрды, 17 лет. Блондинка, «cheveux de Un». Хористка из Зигфелда. Какая грудь! Мои ладони все еще тоскуют по ней.

Соланж, 38 лет. «Брюнетка», француженка. Худышка. Четыре сестры-проститутки. Без конца жует жвачку. Пятнадцать долларов!

Меркель, 26 лет, литовка, почти альбинос. Шрам после кесарева сечения. Рыхлая. Запах кислого пота. Отвратительная.

Долорес, 25 лет, андалузка, темная кожа с оливковым отливом. Красавица кисти Мурильо с жутким прошлым, достойным кисти Вальдеса Леаля.

Марица, 42 года, венка, серая кожа. Подруга Штрауса, того, который «Ап derschonen blauen Doпаи».[68] Семь абортов. Вальс продолжается…

Фай, 18 лет, дочь японца и мексиканки. Черные жирные волосы. Бронзовая статуэтка. Нежность и жестокость.

Климене, 31 год, гречанка, Тициановы светлые волосы. Тоща как рельс. Шлет «стажа». Пронзительна в быту и в сексе.

Шейла, 22 года, марокканка из оранских казбашей. Медно-песочная кожа. Следы денге. Корыстна.

Танка, 14 лет, индианка из Куско, желтая кожа. Непроницаема. Взгляд ревнивый и острый, как луч солнца, пробивающийся сквозь жалюзи.

Гвили, 29 лет, американка, белые кельтские волосы. Бывшая секретарь посольства в Кито. Алкалоиды. Какие-то бумаги…

Колумба, 16 лет, гондураска, негроид. Тропический типаж. Змеиные конвульсии. Отвратительный запах.

Дендера, 25 лет, египтянка, волосы каку Нефертити. Экзофтальм и кайал. Бритая промежность.

Людмила, 38 лет, русская, брюнетка. Балерина из труппы Нижинского. (?) Огромные бедра. Раскачиваются, как гондола.

Беба, 23 года, аргентинская метиска, блестящие волосы. Кожа «bois de rose». Высокомерна и необъяснима.

— Достаточно, достаточно! Меня тошнит от этой… статистики.

— И вправду, Оп Олооп… Остановитесь.

Молча и с какой-то одержимостью Олооп кивнул сначала капитану-подводнику, затем комиссару воздушных путей сообщения и перестал читать.

— Простите. Признаю, я злоупотребил вашим вниманием. Один из вас парит слишком высоко, а второй плавает слишком глубоко!.. Из-за облаков любовь, должно быть, кажется чем-то незначительным, ведь высота делает все маленьким и размытым. А со дна морского — чем-то чудовищным, ведь толща воды искажает ее облик. Примите мои извинения. Но, поскольку все остальные здесь ходят по земле, позвольте мне объясниться в двух словах. Моя записная книжка — плод опыта, а не удовольствий. Не «Le Guide-Rose»[69] для сутенеров и не руководство к действию для зеленых юнцов. Тысяча проституток, которыми я обладал в физическом и эротическом смысле, обеспечила меня годным материалом для бесконечного числа аналитических и иных исследований. Благодаря им я могу в мгновение ока сообщить вам перечень рас, стран и мест нашей планеты, наиболее предрасположенных к проституции. Привести данные по возрасту первого полового акта, продолжительности работы проституткой и моменту разочарования жертв продажной любви. Предоставить статистику по медицинской стороне проблемы и ее этическим и социальным последствиям. Сообщить процентную долю каждого из побудительных факторов: бедности, низкой заработной платы, лени, дурного примера, жажды наживы и так далее. Резюмировать биологические причины: наследственность, врожденные заболевания и отклонения. Указать средний заработок торговцев живым товаром, сутенеров и проституток. Рассказать о различиях между буэнос-айресским и шанхайским коридорами. Изложить международные стандарты жизни блудниц. И даже перечислить предпочтения рынка, касающиеся кличек и псевдонимов.

— Послушайте, да вы просто гений!

— И вправду, удивительно!

— Я же говорил вам, что он может рассказать о годовых показателях мирового оборота лобковой вши!

Начальник службы жилищно-коммунального хозяйства уже не икал:

— Ну-ка, можете ли вы сказать мне, сколько Лулу, Тоск и Марго обитается в аргентинских борделях? Я не встречал еще ни одного без таких дамочек.

Оп Олооп уткнулся в свою книжечку. Он весь светился от удовольствия. Погруженность в работу наполняла его эйфорией и энергией, ограждая от любых забот. Его мысль в такие моменты достигала зенита. Было видно, что его рассудок находит в цифрах лучшего друга, а сознание во всем полагается на метод. В такие моменты весь мир для него исчезал. Даже любовь, нежеланный гость его внутреннего мирка!

Эта радость рассердила Эрика и Ивара. Они склонили головы друг к другу и принялись шушукаться, обмениваясь едкими замечаниями, размахивая руками и поблескивая глазами. Сутенер, на лету ловивший презрительное отношение к своей персоне, решил прервать их разговор. И с абсолютно невозмутимым видом произнес:

— Дорогой Оп Олооп, ваши соотечественники устали. Мне кажется разумным обратить на это ваше внимание. Иначе может выйти, что, пока вы сверяете свои данные, они просто уйдут.

Неприятная правда вызвала возмущенные возгласы:

— Не лезьте в чужие дела!

— Не судите поспешно!

— Я не лезу и не сужу, я утверждаю.

— Утверждаете что? Ну, говорите!

Короткая перепалка смутила статистика. Его оставило вдохновение, вызванное вопросом Слаттера, и радость от возможности продемонстрировать свои навыки. И, покинув самого себя, свесив руки вдоль туловища, он распластался на спинке стула. Его перекосившееся лицо словно сдалось на милость бушующего капитана:

— Ну, говорите!

Озадаченный Гастон даже не отшутился.

Повисла пауза, обычно предшествующая некоторым явлениям метеорологического или духовного свойства. Прострация, очищающая воздух от птиц, а душу — от суетных мыслей. Оцепенение, парализующее все возвышенные и низменные импульсы, бурление природы и людскую активность.

Сутенер, не поднимая глаз, погруженный внутрь себя, чувствовал на щеках ласку сердечных взглядов и когти недоброжелательных. Ему хотелось кричать, дать волю взвинченным нервам, высвободить душившую его ярость, но он не сделал этого. Ему хватило сил одолеть себя, подчинить бурю флегматичному характеру. Ему было стыдно за невысказанные слова. Он вдохнул. Вдохнул еще раз. И распростер свою душу над тяжелыми вздохами:

— Позвольте мне отлежаться на песке, подобно потерпевшему кораблекрушение. Я только что пережил страшный шторм. Если бы вы, господа, знали, насколько неспокойно внутреннее море, если бы вы, подобно многим еретикам, забросили в него свои сети, вы перекрестились бы от ужаса. Я… вы знаете меня. Я родился на Корсике, острове с самыми большими вулканами мира: Наполеоном и Дон Жуаном… Они-то и раскрасили огонь моих страстей. Потому что, сеньоры, я говорю это вам двоим, во мне горит этот огонь, и он не менее велик и неутолим, чем их. Не радуйтесь тому, что заткнули мне рот. Мне удобнее промолчать. Я сам усмиряю себя и наношу себе поражение. В этом моя победа. Если бы всю свою жизнь я не топил свою страсть, чтобы закалить ее, подобно тому как вы уводили под воду свою лодку, чтобы безнаказанно пускать торпеды, моя карьера была бы недолгой. Успех состоит в том, чтобы приручить этот огонь, чтобы он жег других, не опаляя меня, подобно тому как некоторые дрессируют собак, чтобы защитить себя и навредить другим. Мы, сутенеры благородных кровей, знаем, что такое self-control. Чего бы я добился, обвинив вас в предательстве Опа Олоопа и недостойном поведении по отношению ко мне? Ничего. Посмешище, подобное дыму от сгоревшей соломинки средь январского зноя. Теперь же вы слушаете меня и, слушая, унижаете сами себя.

— Да что вы говорите?

— …!

— Я никогда не бегу впереди паровоза… Подобно тому, как gangsters и контрабандисты упорно боролись за сохранение сухого закона, поскольку в «великой засухе» крылся источник их благосостояния, мы, сутенеры благородных кровей…

— Не бывает сутенеров благородных кровей!

— …С удовлетворением смотрим на иллюзорность современного порядка… Мы знаем, что в условиях идеальной морали и экономики не будет ни торговцев живым товаром, ни сутенеров. А значит, нам придется пачкать руки оскорбительным трудом… Такая перспектива внушает ужас всему нашему профсоюзу. И мы учимся хитрому конформизму. С подозрением смотрим на улучшения окружающего мира. Поддерживаем политиков и власть, благодаря чему бизнес наш растет и процветает… Сутенер не может быть экстремистом, сутенер не может быть революционером… Мою ортодоксальность тешит возможность изложить свой подход под сурдинку, среди образованных людей, способных разделять неприкрытый цинизм и незамутненную истину. Но порой я ошибаюсь. Особенно когда люди эти лишены необходимой проницательности и ставят на пути разума препоны предрассудков. Как, например, сейчас. Эти господа считают крайне пагубным мое присутствие здесь и даже предполагают, что я не погнушался испоганить дух Опа Олоопа!

— Никто такого не говорил!

— Вы всё придумываете.

— Здесь не нужно доказательств в виде слов, не важно, говорили вы это или нет. Я почувствовал ваши намерения, и этого мне достаточно. Бремя иных мыслей столь тяжело, что глаза наливаются ими, как утроба беременной женщины. Я видел ваши глаза, разбухшие от шока и стыда. Постоянно перешептываясь, вы пытались выразить эти чувства друг другу, сжимая челюсти, как роженицы при схватках. А затем, когда оскорбительная ситуация вдруг исчезала, ваши глаза начинали моргать, словно пытаясь сохранить равновесие… Я не молокосос, господа. Если вас раздражает мое общество, извольте удалиться. Я же чувствую себя в своей компании весьма комфортно.

— А я…

— Капитан, вам же нечасто приходится выслушивать отповедь, правда?

— Закройте рот. Мне до лампочки словоблудие этого… сеньора. Мы уже собирались уходить, но, чтобы досадить ему, с удовольствием останемся.

Оп Олооп, пребывавший в совершенно раздавленном состоянии, вдруг подобрался и энергично вскочил:

— Наконец-то, Эрик, наконец-то! Эти бесцеремонные слова оправдывают тебя перед всем столом. Неприкрытая нагота, элегантная или отталкивающая, — это именно то, чего мы ищем в идеологическом нудизме. Я уже говорил, что мы являем собой семь вариаций одного циничного основного мотива. Теперь это так. Ты пытался маскироваться, быть тем, чем ты кажешься, а не тем, что ты есть. Избавившись от этого намерения, старый ты ворчун, ты продемонстрировал нам откровенность, которая не кастрирует повседневности.

— Ха, если бы я все время говорил, что я думаю…

— Гораздо хуже думать и не говорить: это заражает и разъедает человека.

— Понимаю. Но я настолько отравлен, что для того, чтобы не заражать остальных, прикрываюсь щитом непорочных принципов…

— Разумеется, и правильно делаешь, но здесь это лишнее. Тем, кто смотрит на жизнь с радуги, отвратительна аффектация глупцов. Ты же устроил нам театр наоборот. Признайся.

— Ну… по правде говоря… да.

— Ты и представить себе не можешь, насколько я тебе благодарен. Ты одним махом взлетел в недосягаемые выси в моих глазах. Я всегда знал, что ты застенчив, хотя и опасен, проницателен и не любишь выставлять свои идеи напоказ. Но сегодня ты выбросил свою броню на свалку. Мы, люди застенчивые, всегда держим при себе, как дорожный патефон, чемоданчик со своей меланхолией. И когда мы заводим его среди столь же проницательных друзей, его песня кажется грубой и шероховатой. Ты еще поставишь нам свои пластинки… Но усвой урок Гастона: не споря ни о чем, выигрываешь во всем…

— Так я ни с чем и не спорю. И если господа желают доставить мне удовольствие, они могут оставаться и далее, несмотря на мое раздражающее присутствие…

Каламбур развеселил гостей.

Под улыбки сотрапезников Ивар Киттилаа пожал руку сутенеру:

— Извините. Беру свои мысли обратно.

— А я — сказанное…

— Е viva! Tutti siamo amici.[70]

Виновник торжества несколько раз сильно хлопнул в ладоши.

Подошел угодливо согнувшийся maître.

— Почему бокалы из-под шампанского пусты?

— Vite, vite:[71] «Cordon Rouge Monopole»!

— Прошу вас, дорогие друзья, закрыть глаза на несовершенство сегодняшнего ужина. Те, кто уже оказывал мне честь присутствовать на более ранних трапезах, знают, насколько я щепетилен в выборе меню и вин.

— В точности так, — согласился студент. — По моим подсчетам, я побывал на семи, восьми, а то и девяти сотнях всяких там празднеств и торжеств. И без всей вот этой мишуры и соусиков мы ели значительно лучше. Подумать только, поить гостей cocktails с лепестками! А завтра они предложат вам просфоры со взбитыми сливками, бифштекс из крыльев бабочки и варенье из лилий.

— Так оно и будет.

— Не волнуйся. Я тоже устраивал ужины. И подписываюсь под каждым словом иезуитской мудрости: «Друзья за трапезой подобны саранче, а в час, когда нужна подмога, — трутням».

— Эрик!

— Браво, Эрик!

Гастон Мариетти церемонно протянул руку капитану:

— Мои поздравления. Есть люди, у которых отказывает желудок. У Робина, как выяснилось, периодически отказывает сердце. Я рад, что у вас отказало чувство стыда!

— Продолжайте в том же духе, и у вас произойдет отказ головного мозга… — в шутку пригрозил Робин.

Оп Олооп поднялся на ноги. Все взгляды тотчас сосредоточились на его рослой фигуре homo duplex.[72] Уши, раскрасневшиеся от алкоголя, предвкушали бальзам его речи. Он обхватил свой бокал. И твердо произнес:

— Ваше здоровье.

И осушил бокал одним глотком.

Ожидания не оправдались. Столь несвоевременная серьезность в момент, когда веселье только-только вновь начало набирать обороты, превратила жадное возбуждение в неясное разочарование. И те, кто готовился слушать, сцепились за право высказаться.

Банк сорвал, как всегда, бесстрашный Суреда. Шпильки, подпущенные остальными, послужили ему трамплином:

— Сеньоры, я прекрасно знаю, что друзья подобны предохранителям: подводят тебя именно тогда, когда больше всего нужны. Я — классический пример бесполезности. И годен разве что для веселья и пьянки! Здесь я проявляю себя во всей красе. Я помог разбазарить состояние не одному человеку, многие из них сегодня оказались на улице, и денег у них хватает лишь на мате, а из золота остались только зубы. Я — завсегдатай экзаменов, забастовок и беспорядков во всех университетах. Умею боксировать, ergo, выводить людей из себя, поскольку, если бы не мои оскорбления, я в жизни бы не использовал ни прямых в челюсть, ни апперкотов… Корень моей дружбы с Опом Олоопом кроется, таким образом, во взаимном равнодушии: меня не волнует статистика, его — мои драки и разборки. И все же сегодня ночью я отдал бы все, чтобы достучаться до его сердца и сказать: я буду рядом и в хорошем, и в дурном. Я не могу объяснить, что за странные силы то пленяют, то освобождают его, что за духи толкают его чередовать возвышенные речи с идиотскими выкриками. Я — крепкий орешек, но с мягкой душой. Простите за эту метафору. С самого начала я обратил внимание на бедственное состояние этого человека и страдаю оттого, что не могу страдать вместе с ним. И, прежде чем мы расстанемся, я хочу поднять тост, который сотрет шрамы с его сердца.

— Замечательно. Дайте слово Пеньяранде.

— Нет. Пусть каждый скажет несколько слов. Для начала это будет справедливо, пусть выскажется его соотечественник.

Брови Опа Олоопа, два крыла на фоне широкого лба, сошлись на переносице. Глаза прищурились. Он чудом не окосел от напряжения. Он шпионил, а не смотрел.

Зыбкое чувство радости… Ужин получился наполненным перепадами настроения и внезапными проявлениями самых разных, подчас противоположных чувств. Оп Олооп постепенно терял ориентацию в пространстве. Зыбкое чувство радости…

Эрик толчком локтя в бок поднял на ноги однокашника виновника торжества.

— Я хотел бы превратиться в Чарли Чаплина, обладать его мимикой и выразительностью, чтобы соответствовать моменту. Оп Олооп относится к классу людей, которые редко встречаются в современной номенклатуре рода человеческого. Глубокий трагизм его фигуры требует гротеска, единственного средства, способного донести через сарказм понимание его строгой умеренности. С самого детства он отличался деликатностью, молчаливостью и нежностью. Эти качества, характерные для людей думающих, выделяли его на фоне остальных. Нам, вечно взъерошенным и бегающим мальцам, взвешенность его характера казалась искусственной. Дети смеются над детьми, которые ведут себя как взрослые, так же как взрослые смеются над взрослыми, впадающими в детство. И его манера держать себя, изменившаяся сегодня с точностью до наоборот, ранила нас. Он стал мишенью для тысяч шуток и издевок. Но он преодолел все! Время показало мне, что его суть не изменилась. Новым стал только подход. Ребенок-мужчина был выпуклым. Мужчина-ребенок стал вогнутым. Первый концентрировал все в себе. Второй рассеивает все вокруг себя. Если бы человеческую душу, подобно акустической камере, можно было испытать на уровень страсти, слышимость инстинктов, отражение звуковых волн сознания, я сумел бы рассчитать числовые параметры и коэффициенты для технического решения тревожащей его проблемы. Но это невозможно. Наука еще не замахивается на такое. Оп Олооп, тебе предстоит много страдать. Твоя душа расколота. Ее защита разрушена. И на ее обломках завывают нематериальные твари, чье зловоние отравляет атмосферу твоего разума и мешает тебе всецело отдаваться чарующей мелодии твоего сердца.

Слова впитывались, мысли вдыхались.

— Достаточно! Достаточно препарировать меня, — взмолился Оп Олооп. Вы встревожились безо всякого на то основания и чересчур накрутили себя. Я — не дрейфующая лодка… Я всегда стою у собственного руля!

— Нет, Оп Олооп. Ваше капитанство под угрозой. Не наслаждаться вам более буржуазным покоем, как когда-то. В вас поселился экстремист. Экстремист, который творит революцию, сметая самоконтроль. И имя этому экстремисту — любовь!

— Да что вы с этой любовью. Для меня любовь — это число, карточка, расчеты.

— До тысячи. Но тысяча первая… Франци…

— Нет, НЕТ, НЕЕЕТ!

По мере того, как нарастал гнев Опа Олоопа, рот его распахивался все шире, голос становился все громче. Негодование, должно быть, затопило его с ног до головы и требовало все большего пространства для выхода.

— Нет, нет, нет, — повторил он еще раз, уже без напора, выдохнув. — Как вы заблуждаетесь, друг! Любовь тех женщин суть единение плоти. А ее — единение духа.

Он побледнел и вспотел.

— Простите меня. Я не знал…

— Так знайте. Франциска, двадцать два года, baby face, пять языков, кожа как у яблока, росла без матери, дочь Кинтина Оэрее, ручка сочная, как груша, эксперт консульства по финансам. Единственная женщина на земле!

— Как! Дочь Кинтина Оэрее, импортера фанеры? Это твоя возлюбленная!

— Я помолвлен с ней.

— По-мол-влен? Да ты же в два раза старше и выше ее!

— Ну и пусть, это единственная женщина в моем окружении, которая оказалась для меня недоступной. Добившись ее, я обрету ключ жизни от вечной алгебры.

Его тревога, до того момента мягкая и жалостливая, внезапно закостенела. Закаленные внутренним жаром зрачки стали агрессивно поблескивать.

Все предпочли замолкнуть. В такой ситуации попытаться сменить тему означало бы полное непонимание момента. Подобно тому, как в кульминационный момент циркового представления напряжение публики становится таким сильным, что удерживает акробата в воздухе, не позволяя ему упасть, молчание гостей превратилось в шесть столпов, на которых держался Оп Олооп.

Но недолго.

Возросшее притяжение притянуло его к земле. И, грохнувшись оземь, он разразился злобной речью.

— Ваши замечания неуместны. Функция униженного заключается в восхвалении унижения. Но он делает это, превозмогая себя. Как шевалье, вызывающий богохульника, оскорбившего Деву Марию, на дуэль не в силу чрезмерной религиозности, но потому что так велит ему воспитание, ведь Пресвятая Дева тоже слабая женщина… (Выпрямившись, с вызовом обводит всех взглядом.) И вот, Франциска, те voici.[73] Глупость, граничащая с тупостью, заставила меня подозревать, что речь идет просто о еще одной карточке, о готовности сожительствовать, прельстившись сладкими посулами страсти, что ты, Франциска, забыла об этике сожительства, водрузив на древко флаги страсти и дерзости. (Косой взгляд на Пеньяранду.) Ты, что пробовала на вкус «Признания» Руссо так осторожно, словно это был пирог с песком вместо начинки, проглотила бы, я в этом уверен, на этом ужине конфету острых речей с подлинным, невыразимым удовольствием. Ты больше, чем кто бы то ни было, знаешь глубокую радость, которую испытывает человек, подловив другого на глупости. Восхитительной глупости, распаляющейся от собственной неспособности понять и пытающейся, в плену собственных заблуждений, злобно поучать всех подряд (презрительная гримаса в сторону Эрика). Здесь, Франци, все еще есть люди породы Дон Жуана. Они восхваляют его и носятся с ним, словно пещерные люди. И демонстрируют столь же низменное духовное сродство. И потому в потаенном boudoir своего воображения они заново изобретают, страдая от собственного бессилия, кривой путь, вымощенный их неуклюжей чувственностью (глядит с омерзением в сторону Суреды). Им неведомо, что на иронии их жизненного пути я построил эстетику любви, отличную от механики инстинктов, которыми они так кичатся.

Они не понимают, что «теорема соблазнителя» решается посредством уравнения из психиатрии. Не знают, что он был человеком-кроликом, дохлым убожеством, никогда и никого не любившим (саркастичный взгляд на Сиприано). Люди, жаждущие и неспособные унять эту жажду, обречены на бесконечную тоску, призванную украсить монотонность сумерек. Но те, кто отпил из чаши и помочился в нее, те, кто, не ведая жажды, испил слишком много, никогда не увидят на лодке Харона букета из женских рук, образующих, подобно цветам, утешительный образ сердца (грубый упрек Ивару Киттилаа). Подобно старому фавну, я буду живо вспоминать аромат сорванных мной роз. Как почитатель Ронсара, я обошел все сады, чтобы составить grand luxe каталог любви. И в полном упадке рассудка мое нутро, отведавшее бальзам чисел, будет наслаждаться их плотским воплощением, уподобившись флакону из-под ароматных масел, ставшему метафорой цветочной клумбы (выпад в сторону Гастона). Гедонисты, бесчувственные погонщики стада удовольствий, никогда не смогут понять меня. Достигнув высот Казановы, я никогда не опускался до его низости. Они поставят меня по соседству с грязным Аретино, на соседнюю полку с Овидием и Марциалом. Именно поэтому я оттачиваю свое стремление убеждать. Стремление демонстрировать глубину духа, а не чувствительность слизистых. И я готов бороться, пока бесплодные, но возвышенные усилия не истощат меня. (Обводит всех трагическим взглядом и замолкает.)

Оп Олооп взмок и побледнел.

Стоило ему разгорячиться, как связки напряглись, кровь прилила к его лицу и оно приобрело острые черты. На матовом овале проступили V-образные очертания переносицы, перевернутая «Т» носа и широкая, выдающаяся вперед «U» подбородка. Надо всем этим, в высшей точке кипения, вздыбились волнами каштанового цвета волосы.

Гости воспользовались его прострацией, чтобы исподтишка понаблюдать за ним, подобно любопытным соседям, подглядывающим через дырку в заборе, сующим нос в чужие спальни и пытающимся залезть в запретные места. Но ничего не увидели. Он был погружен в упорное помрачение. Тогда кто-то поднес палец к губам. Последовали жалостливые взгляды и утвердительные кивки головой. По всеобщему молчаливому согласию они решили оставить без ответа дерзости его речи.

И только комиссар путей воздушного сообщения не смог не раскритиковать его выходку:

— С чего бы мне молчать? Я не только не обижал его — я его защищал. И не собираюсь сносить оскорблений. Удивительная бесцеремонность.

Сутенер почувствовал в его раздражении смесь благородства и вызванного алкоголем упрямства. И сказал успокаивающе:

— Тс-с-с! Имейте терпение. Когда интроверт оставляет за спиной понятный мир своей тюрьмы, мир настоящий открывается ему со столь мрачной стороны, что любой будет видеть во всем подвох. Малейший намек, вроде вашего, Пеньяранда, лишенный какого бы то ни было злого умысла, покажется крайне значительным. Привыкнув оперировать едва уловимыми логическими микронами, интроверт очень восприимчив, и на свободе эта восприимчивость принимает болезненные формы. Шаблоны, пригодные для жизни внутренней, не подходят для внешнего мира. И неизбежно начинается бред. Ведь бред, по сути, это адаптация собственных истины и лжи к истине и лжи, принятым большинством…

— Прекрасно, но это удивительная бесцеремонность!

— …Признаюсь, что не раз слышал от параноиков мысли настолько разумные, что испорченная среда отвергала их как слишком правильные. Если осмыслить обвинительную речь Опа Олоопа, следует признать: его подход кажется нам неверным, но, может статься, все дело в том, что, увлекшись обманчивыми внешними проявлениями, мы утратили ощущение реальности. Поэтому ни слова!

— Как скажете. Но это удивительная бесцеремонность.

Это слово качалось в голове Пеньяранды подобно маятнику.

За время ужина гости, не двинувшись с места, изменились: разговоры, табак и спиртное возбуждают человеческий разум и заставляют личность смещаться. Сам человек не замечает этого. Шарнир, на котором вращаются чувства и рычаги, приводящие в движение ум, вырываются из-под контроля собственного «я». И теперь гости являли собой совсем другую картину, в чем-то отличную от начальной, в чем-то схожую с ней. Эрик стал мил, Пеньяранда — желчен. Единственным, кто не изменился, был сутенер. Фасад его характера, пусть и покрытый легкой патиной раздражения, как всегда, блистал золотом и спокойствием.

В чрезвычайных обстоятельствах пространство, занимаемое плотской оболочкой каждого из нас, расширяется и искажается. Выходя из привычных берегов, безумствующее астральное тело зеленовато-желтого цвета с фиолетовыми прожилками бьется в эктоплазматическом припадке в форме, которая до того плотно облегала наше «я». Не нужно быть ясновидящим, чтобы догадаться, что душа представляет собой домашний костюм материального. Костюм, меняющийся в зависимости от интеллектуальной моды и климата темперамента, не зависящих от нашей воли. Костюм, который изнашивается, обновляется, а порой и вовсе исчезает. Костюм, который приглушает наше франтовство или помогает мириться с нашей бедностью и меняется в зависимости от сезона: ненависти, любви, презрения, снисходительности.

Комиссар путей воздушного сообщения дрожал в лохмотьях от этого костюма. Он чувствовал ледяной холод упрека. И потому резко, вложив в свои слова весь доступный ему сарказм, вновь настойчиво повторил:

— Я не согласен со всем сказанным! Это удивительная бесцеремонность!

Оп Олооп, сменивший за несколько часов немало психических одежд, был абсолютно обнажен в одиночестве погружения в себя. Но несколько раз произнесенное слово наконец достучалось и отозвалось в нем. Стоило внутренним барьерам рухнуть, как происходящее внутри ринулось наружу. Сначала Оп Олооп открыл один глаз. Затем разгладил ладонью морщины на лбу. И на челе под нимбом спокойствия вновь всплеснули крыльями брови. Он осторожно изменил позу, сев поосновательнее. И заговорил:

— Бесцеремонность… Вы когда-нибудь задумывались над красотой этого слова? Бес-це-ре-мон-ность! Кто его сказал? В нем великолепно сочетаются аллитерация и эвфония. Оно настолько прекрасно, что прямо хочется совершить какую-нибудь отвратительную бесцеремонность!

Пеньяранда прикусил губы. Его желчность и нервозность смыло приливом крови, наполнившей его стыдом. Он изобразил жест раздраженного отчаяния, проглотив слова, готовые картечью сорваться с языка.

Гастон Мариетти украдкой поаплодировал ему:

— Отлично, дорогой друг. Отринув обиду на Опа Олоопа, вы освободили его дух. Посмотрите на него. Как он возвышен! Вы пытались обидеть его, а он вернул вам ваши слова завернутыми в непорочную невинность. Только сумасшедший, страдающий обширным поражением характера и доброты, способен на такое.

Тем временем Оп Олооп достал перьевую ручку. И, охваченный творческим зудом, набросал несколько прямоугольников и формул, потаенный смысл которых наполнял его неясной радостью.

— Бесцеремонность! Что за удивительное слово! С его помощью можно плести логогрифы, криптограммы и сложнейшие математические вычисления. Кому пришло в голову произнести его?

— Мне, — отважился признаться несколько испуганный виновник.

— Поздравляю вас от всей души! Подобно дегустаторам вин, существуют дегустаторы слов. Слово — это Божественная эманация. Сефирот. Вы в этом понимаете. Не просто же так я сказал, что вы чертовски хорошо образованны. Это же надо было подарить нам такую высокодуховную вещь, как слово «бесцеремонность»!

Кто-то с шумом заерзал на стуле, сбив с Олоопа энтузиазм: это был Робин.

— Прошу прощения, — тут же поднялся второй, Эрик.

И оба направились в мужской toilette.

Хозяин вечера сидел поджав губы и молча глядел им вслед. Внезапно его охватило жгучее предчувствие чего-то неминуемого. Он резко вскочил, напугав гостей. И помчался куда-то огромными шагами, раскачиваясь с не менее пугающей резкостью.

Оказавшийся у него на пути maître угодливо поклонился. Не удостоив его даже взглядом, Оп Олооп все же отметил этот факт.

И уже в дверях крикнул ему:

— Несите счет!

Остальные тем временем сгрудились, чтобы ознакомиться с записями Опа Олоопа.

— Что за исключительный человек! В его голове есть место для всего: и памяти, и забвения.

— Вот именно. Особенно для забвения. В нем буквально все кричит о забвении. Поэтому он и помнит обо всем!

Ивар, тронутый этими словами, поддержал сутенера:

— Он всегда был таким. В лицее мы звали его циклопом за рост и сложение. Он совершенно не изменился. Все так же уверен в себе, но не нахален и исполнен меланхолической мудрости. Но сегодня…

— Да. Сегодня он не…

— Быть может, он…

Никто не отважился произнести неизбежного. Молчание было велико- и единодушным. Каждый из гостей предпочел сгореть и очиститься в боли, но не выдать овладевшего всеми предчувствия.

Вернулись Робин и Эрик, и предчувствие обрело силу тяжелой усмешки. Чтобы скрыть ее, все уткнулись в бумаги.

В зал ворвался Оп Олооп и жизнерадостно спросил:

— Понимаете, о чем я?

— Понятия не имеем.

— Если бы речь шла о планах коммунальных работ…

— О бесцеремонности, сеньоры! О слове Пеньяранды, скрывающихся за ним загадках и призраках чисел.

Maître подсунул Опу Олоопу счет на серебряном подносе.

Столбцы цифр, как всегда, произвели на последнего неодолимо притягательное действие.

Он инстинктивно складывал любое число слагаемых, подобно тому как провинциалы не могут удержаться от того, чтобы пересчитать число этажей у высотных зданий. И только удостоверившись в правильности вычислений, он осознал, что перед ним счет. Тогда он снова начал проверять его, но уже по оплачиваемым позициям. И, ознакомившись со всем перечнем, погрузился в себя, вспоминая ужин.

Он не мог отделаться от потребности контролировать. Это была неподкупная мания. Не поднимая глаз, он ревизовал потребление, сверил марки, подтвердил цены. За всеми этими операциями стояла лишь профессиональная педантичность. Поднявшись и увидев сбоку от себя maître, он улыбнулся ему, как доверенному подчиненному.

— Очень хорошо. Отлично: двести девяносто восемьдесят пять.

Олооп буквально светился от удовольствия.

Если бы он был из тех бедолаг, что в подобных случаях пытаются вести себя как надменные миллионеры, то заплатил бы без звука, ведь они настолько глупы, что позволяют обманывать себя, забывая, что миллионеры просто возвращают полученное обманом…

Он был щедр, но строг.

Поэтому он достал ручку и бумажник. Прибавил десять процентов чаевых и выложил три билета по сто, два по десять, один в пять и три по одному.

Тут приключился страшный gaffe. Завидев, что Оп Олооп убирает ручку и бумажник, maître поспешил забрать поднос.

— Подождите! — вскричал Оп Олооп, скорее расстроенно, нежели недовольно. — Это еще не все.

И достал кошелек для мелочи.

В нем оставалось только тридцать центаво. Он выложил их на стол. Затем достал из внутреннего кармана пиджака еще один бумажник. Тщательно обследовал его на предмет мелочи. И наконец, удовлетворенно выложил на купюры по сто песо красное пятнышко монетки в пять центаво и произнес:

— Прошу. Вся сумма целиком.

Никто уже ничему не удивлялся. Гости болтали между собой и вполглаза наблюдали за «да какая мне разница» сценой оплаты. Очередная эксцентричная выходка: что в ней такого, если синдром уже очевиден?

Усталость начала сказываться на поведении. Ивар зевнул, Слаттер принялся щелкать суставами. Оп Олооп с огорчением ощутил, как опошляется гармония стола, концерта из слов и жестов. Как если бы ткани от Ватто каким-то невероятным образом оказались задействованы в плебейских затеях. Подавив в себе раздражение, он учтиво сказал:

2.50

— Друзья мои, уже без десяти три. Пора расходиться. Сегодняшний ужин останется в моей памяти приятным воспоминанием, наполняющим меня благодарностью к жизни за ее подарки и будоражащим нежные чувства в моей душе. Спасибо. Большое спасибо.

И с мрачной элегантностью поднялся со своего места.

Все молча последовали его примеру.

В гардеробе в ожидании своих вещей гости незаметно разбились на пары, выбрав в собеседники того, кто был им ближе по духу: Ивар — Эрика, Слаттер — Пеньяранду, студент — сутенера. И только невозмутимый, как идальго, статистик, натягивая перчатки, молча смотрел на свою искореженную тень.

Они вышли на улицу. Ночь была восхитительно тиха. Дорожки Парке-дель-Ретиро манили прокатиться по посеребренным луной склонам. Веющий от реки ветерок взъерошивал напуганную траву и укачивал деревья с мирно спящими на них воробьями.

— Пройдемся… — предложил Гастон.

— Нам с Эриком пора. Уже очень поздно. Я должен быть в семь утра на sets «Фонофильма». Но спасибо за приглашение.

— Доброго вам вечера, сеньоры. Нам с тобой нужно поговорить о наших делах. Я подъеду к тебе в среду.

— Может, раньше?

— Посмотрим…

Свернув за угол, звукорежиссер и капитан пустились по направлению к Рекове. Они уже подружились. И теперь собирались обойти boites[74] и скандинавские бары, где копченая селедка, выдержанный джин и соленое сало украшают суровое северное веселье, а песни лесов и fjords[75] омрачаются толстыми задами официанток из Христиании и фарфоровыми гетерами датского королевского дома. Оп Олооп смотрел, как они равнодушно и беззаботно уходят вдаль.

— Какие черствые люди. Если это называется дружба, то у меня не задница, а куст герани! — зло сказал Робин.

По счастью, абсурдность этого прощания была компенсирована теплотой последующего.

Начальник службы жилищно-коммунального хозяйства и комиссар путей воздушного сообщения смогли встряхнуть своего друга. И вызвать у него улыбку, сотрясаемую дружескими похлопываниями и рукопожатиями. Улыбку, подсвеченную сиянием четырех глаз и двух, наполненных слезами. В последний раз пожав ему руку, Пеньяранда добавил:

— Спасибо. Все было великолепно. Даже моя жена не придерется!.. — и с загадочным видом удалился.

Случайно упомянутое в разговоре супружество завладело мыслями Опа Олоопа. Когда целибат сдает свои позиции, душа начинает жаждать спокойствия брака. Он всегда мечтал о нем. И вот когда, казалось, все должно вот-вот решиться — бах! И все рухнуло. Он знал, что непорочная любовь верной супруги стала бы для него солнцем и воздухом. Омытый ее присутствием, обернутый в ее любовь, его дух смог бы отмякнуть в глубоком покое и заблестеть, очистившись от фрейдистских хитросплетений, превратившись в новую звезду дней грядущих.

Равнодушно и беззаботно!

Он произнес потухшим голосом:

— Как сказал один писатель, «Никогда мне не наслаждаться туфельной благодатью домашнего уюта. Женщиной и трубкой! Нежностью и наукой! Хорошим догом и… La vie parisienne!».[76]

— Ну, ну, ну! — попытался ободрить его студент. — Бросьте вы эту ерунду. У вас прямо stock[77] всякой всячины, которая вас постоянно расстраивает. Шлите все к черту! Вы что, не видите, что эта чушь не дает вам дышать?

— О, если бы я только мог!..

И здесь произошло нечто невероятное. Не успев затихнуть, дрожащий, неверный голос его вдруг налился силой:

— Да! Вы правы! Я могу, хочу и сделаю это! И останусь собой! Абсолютно свободным! Абсолютно прямым! Абсолютно чистым!

— Вот!

Замолкнув, они неторопливо пошли дальше.

Путь их пролегал через возвышавшуюся над окрестностями, окаймленную зеленью привокзальную площадь и светлые сады Пуэрто-Нуэво.

Циклопический глаз башни Торре-де-лос-Инглесес с грохотом закрыл и открыл свои веки.

3.15

Три с четвертью. Он тоже был циклопом. Но теперь его разум затмило желание закрыть все внутренние двери и наслаждаться жизнью, избегая самого себя. Время не имело значения. Когда он повернулся к своим друзьям, его взгляд светился предвкушением плотских радостей. Ночь была обольстительно тиха: ночь чувственна и женственна, она принадлежит женщинам, в то время как день исполнен мужественности и является вотчиной мужчин. Индиго, расшитый бисером звезд и огней, и синий цвет сплина с зелеными прожилками похоти неслышно рифмовались между собой.

С жуликоватой сальной улыбкой Оп Олооп отвел Гастона в сторону:

— Что у вас новенького?

Сутенер ответил уклончиво. Он понимал, к чему идет речь. И попытался отговорить друга, напомнив про наполненный эмоциями и переживаниями день.

— Нет, нет, Гастон, — возразил Оп Олооп. — Не виляйте. Будьте верны себе. Что у вас новенького? И где? Ну, скорее же!

Кровь раскручивала его слова пронзительным водоворотом.

Гастон задумчиво ответил:

— Покой, мой дорогой друг, я бы советовал вам покой. Ваша нервная система истощена. К чему же еще больше перегружать ее?

— Покой! Конечно, покой! Кое-кто упоминал усыпляющий эффект коитуса. Его-то мне и нужно! Спать, СПАТЬ, СПАТЬ.

— Что ж. Если вы настаиваете… Мои агенты сообщили мне, что вчера к нам поступили: три сан-паулки через Сальту, четыре уругвайки через Пайсанду, две француженки через Колонию и Тигре и одна шведка напрямую из Саутгемптона.

— Шведка! Шведка? Где она, Гастон, где?

— На улице Санта-Фе, в полутора кварталах от Кальяо. Вы знаете это место.

Оп Олооп подорвался бездумно, словно подросток. Цепи духа и замки воли рухнули к его ногам. Он подбежал к студенту. Прежде чем обнять его, похлопал его по спине, достойной портового грузчика, и смуглым щекам. Затем немного заторможенно распрощался с сутенером. Прощание вышло сумбурным, с обрывками слов и резкими жестами, как с человеком, опаздывающим на корабль. Затем Оп Олооп бросился бежать. Земля под ногами была ровной, но тревоги и томление делали ее ухабистой. Подъехало такси. Тяжело дыша, Оп Олооп забрался в машину и позволил ей увезти себя. Из окна, как из иллюминатора каюты, друзьям несколько раз махнула рука. Автомобиль проскочил по краю Пласа-Сан-Мартин. Когда он исчез из виду, у студента и сутенера возникло ощущение корабля, несущегося без руля и без ветрил в открытое море любви.

Но связь между ними и Опом Олоопом еще не оборвалась.

На сетчатке Опа Олоопа барельефом, подобно двум камеям, отпечатались образы Гастона и Робина. А они застыли, удерживая образ его лица, отпечатавшийся у них на сердце.

И разговор между ними продолжался, но уже телепатически.

Мировоззрения бесстыжего пакостника студента и невозмутимого циника сутенера располагались на противоположных концах по отношению к мировоззрению Олоопа, которое он, как меланхоличный циклоп, постоянно расширял через призму и при помощи алхимии своей удивительной культуры. Для них статистик был абсолютом аналитических способностей, чудотворцем, примирявшим противоречия, божеством, способным явить воду в пустыне.

И разговор продолжался.

Когда автомобиль, скрипнув тормозами, остановился напротив нужного дома, оставшиеся в парке вздохнули, прежде чем расстаться. И разговор прервался. В тот самый момент, когда Оп Олооп, уже в одиночестве, поднимался в бордель, Суреда и Мариетти, также освободившиеся от его присутствия, спускались по залитым лунным светом горкам.

3.30

Было три часа тридцать минут.

Нетерпеливо, но с достоинством Оп Олооп постучал в дверь костяшками пальцев. Дверь не открывали, и он настойчиво постучал еще раз. В этом было что-то запретное, что-то заговорщическое, что заставляло его задерживать дыхание и вместе с тем толкало на новые приключения. Стоя в полумраке, он сначала почувствовал чужие шаги, а затем увидел, как открывается дверь и сквозь отворившуюся щель пробивается луч света, и его буквально захлестнуло удовлетворение от исполнения желания. Он выпалил в щель свое имя. Подбоченился в ожидании. Дверь распахнулась, и коридор заполнился его телом и приветливой улыбкой хозяйки.

— Вы! И в такое время!

— Да! Что здесь особенного?

Она не ответила. Лишь состроила неопределенную гримасу и, медово улыбаясь, пригласила его пройти.

Мадам Блондель давно ограничивалась только этим: улыбнуться вновь пришедшему и указать направление в главный холл. Ну и конечно, напомнить на выходе про чаевые для бандерши!.. Этот бордель стал последним этапом ее карьеры, и она уже мечтала о пенсии на побережье милой ей с детства Бретани. Пока же все ее воспоминания о прошлой жизни ютились в усеянном аневризмами сердце, все ее слезы прятались под безрадостным макияжем, все драгоценности, подаренные ее «милыми», украшали закрытое до самого горла платье из черной тафты. Дряблый второй подбородок и обвисшая грудь. Плоть не лжет… Она оставалась внимательной и тактичной, но с ноткой материнской горечи, хотя матерью никогда не была. Возможно, причиной такого поведения была неизбывная жажда материнства.

Один из ее клиентов еще не вернулся от девушки.

Оп Олооп хорошо знал ее манеру ведения дел и успел остановить женщину, прежде чем та удалилась. И, перейдя на французский, властным тоном поинтересовался:

— Madame Blondel, оu est la suédoise?

— Maintenant elle est occupée[78]

Гримаса глубокого неудовольствия отпечаталась на его лице. С момента, когда сутенер рассказал ему о новом пополнении, образ шведки обрел в его голове живую плоть и неотрывно манил к себе. Он тешил себя, представляя ее в любимых позах, наделяя ее привычными голосом, лицом и манерами, как часто делают обожатели с объектом настоящей или выдуманной любви. Вмешательство реальности вывело его из себя. Он заскрипел зубами. Зашипел, выпуская пар. Он еще не видел девушку и не говорил с ней, но разрушенной иллюзии было достаточно, чтобы считать ее изменницей. Он не мог поверить, что она, такая живая в его воображении, подвела его именно тогда, когда чувства уже приготовились подтвердить ее реальность.

Хозяйка, вернувшись к привычной программе, села рядом с ним.

— Не желаете ли, Оп Олооп, выпить со мной виски?

— Вы делайте как знаете. А я выпью.

Жажда наживы в ней перекрывала все остальные чувства. Поэтому она не обратила внимания на горечь ответа. И, выбрав самый дорогой вариант, велела помощнице:

— Рамона, два «Canadian Club» и тоник.

Повернула голову, чтобы продолжить разговор, и не смогла. Поведение статистика немного напугало ее. Он вновь принял классическую позу своих предков перед лицом сложных ситуаций. Позу, в которой Сорен Олооп, знаменитый предок Олоопов, запечатлен на картине Остаде. Позу, которая укрепляет и защищает, закрывает все входы для незваных гостей и утверждает превосходство тишины. Он напряженно застыл на софе. Вонзил свой локоть в подлокотник. Обхватил ладонью выступ подбородка. Вытянул указательный палец вдоль носа до грозных глаз. Закрыл замком из трех пальцев бойницу рта. И придавил большим пальцем, как домкратом, челюсть, словно подчеркивая свою решимость.

Он настолько замкнулся в своем молчании, что благоразумие бандерши подсказало ей наилучший выход: не обращать внимания. За свою долгую одиссею сводницы и проститутки она видела самых разных людей: равнодушных и пылких, непроницаемых и общительных. И не собиралась забивать себе голову непонятным поведением одного из них. Она взяла стаканы. Протянула ему один и сказала:

— Пейте. Шведка сейчас подойдет.

— Ш-ш-ш-шведк-к-ка!..

Оп Олооп не говорил. Он с отвращением цедил буквы сквозь пальцы, закрывавшие рот. Его презрение было ледяным. Он не взял стакана. Не пошевелился.

Это отношение уязвило мадам Блондель. И она неохотно повторила:

— Пейте же. Забудьте про свои печали. Шведка сейчас подойдет…

За этим последовал пароксизмальный экспромт. Подобно статуе, внезапно начавшей совершать дерганые движения, статистик сломал классическую позу своих предков. Он и сам не понимал, что за ураган страстей разрывает его изнутри. Он встал. Затрясся. Его тело буквально свело судорогами, пока наконец он не сел снова. Схватил стакан. И, пристально глядя сквозь виски, как через магический шар, произнес то же самое слово, но сдавленным голосом, словно выносил окончательный приговор:

— Шведка!

Он весь взмок.

Подталкиваемый гневом, он нечленораздельно бормотал мрачные угрозы.

И в этот момент радостный возглас прервал его возмущение:

— А вот и она! Ваша шведка!

Оп Олооп впал в ступор и задрожал.

Мадам Блондель отобрала у него стакан, не потому, что клиент попросил об этом, а чтобы он не залил ковер, и помогла ему встать.

Оп Олооп застыл неподвижно, нижняя губа отвисла, лицо одеревенело.

Не моргая, он смотрел на приближающуся к нему девушку, и его мысль торопливо рылась в завалах памяти. Что-то не давало ему покоя. Будто фотографическая вспышка выхватила ее тело. Ее портрет был не таким, как он представлял себе, но очень похожим на другой, хранящийся в бескрайних галереях его памяти. Дрожа, словно сыщик, готовый раскрыть преступление, Оп Олооп потянулся за воспоминаниями. И вдруг вскрикнул:

— Как?! Разве такое возможно?!

Он увидел те же черты, то же семейное сходство, те же манеры, что и у другой женщины, бывшей объектом его поклонения. Любопытство прояснило его взгляд. Сделало его острым и подозрительным. И пока шведка просила бандершу разменять пятьдесят песо, удивление статистика переросло в анализ. Беспристрастный и объективный анализ.

Когда, по всей видимости, подозрений стало слишком много, они сцементировались в действие.

— Ты не шведка! — выкрикнул он ей на шведском. Испуг сломал силуэт девушки, лишив ее поэзии, обескровив и обессилив ее.

— Ты не шведка! — яростно отчеканил он. — Зачем ты лжешь? Как тебя зовут?

Покорно кивая, девушка смотрела на него, не произнося ни слова. Она чувствовала себя в осаде и потому молчала. Она не раз побеждала, накрывая мутным пеплом молчания блеск истины. И потому продолжала молчать. Взяв купюры, протянутые мадам Блондель, она удалилась.

В спину ей, сбив ее с шага, впился взгляд Опа Олоопа. Он смотрел, как она идет, как стройна и грациозна ее фигура, как качаются ее бедра. Слишком многое совпадало. Повернувшись к сутенерше, он спросил:

— Как ее зовут?

— Кустаа.

— Кустаа? Я же говорю… Она не шведка! Она моя соотечественница, финка.

Радость верной догадки зашипела и вспенилась беззвучным смехом. Ее пузырьки разлетелись по гостиной, сопровождаемые улыбчивыми взглядами. Бандерша и ее помощница подошли к нему. Мадам Блондель протянула ему виски:

— Отлично. Выпьем же за здоровье вашей соотечественницы…

Он почти уже опрокинул в себя стакан, но вдруг медленно отнял его от губ и опустил. И так помрачнел, что перестал видеть происходящее вокруг себя. Его окутала тень великого беспокойства и великого страха.

Есть люди, что ставят страсть выше принципов. Оп Олооп был не из таких. Разум всегда стоял для него на первом месте. Когда он произнес слово «соотечественница», оно возникло в нем автоматически, как географическое понятие. Но когда его своим шутливым тоном повторила хозяйка, оно отозвалось глубокой тревогой. У него не было родины. Он не верил в исключительное благочестие отгородившихся границами государств и все их считал порочными, полагая, что их следует очистить священным огнем и хрустальной водой революции. И поскольку он считал секс явлением универсальным и не ограничивал его отдельными областями и регионами, стражи его совести восстали, требуя избавиться от этого приступа патриотизма. Бунт нарастал. Он охватил все его естество. Оп Олооп слышал, как строятся идеи, следуя за ироничным рожком. Его «я» страдало от неправильности происходящего. Но все же он совладал с собой. Его патриотизм был концентратом, полученным синтетическим путем после декантации вселенской любви. Оп Олооп вспомнил, что уже не раз обдумывал эту концепцию. И вновь сделал это, стерев, как по волшебству, тяжесть со своего чела.

Он встал.

Медленно сделал два глотка виски. Оп Олооп был совершенно бесстрастен.

Похожая на статуэтку аргентинка в обтягивающем платье из серебристого ламе заметила, что клиент пришел в себя и его можно попробовать взять на абордаж. Желание хитростью захватить его в плен удвоило ее обольстительность. Она скользила и раскачивалась. Аромат ее разгоряченного тела умасливал ноздри статистика. Играя газовым платком, она страстно манила его к себе. И настороженно ждала, когда он позовет ее…

Но этого не случилось.

Оп Олооп, не обращая внимания на ее уловки, сразу разглядел в ней низкий класс, сельскую Венеру, вознесенную на престол дураками. Он презирал такой тип женщин, помещающих всю свою гордость в красивую упаковку. Глупость любит camouflage красоты. Сам не зная почему, он отвел глаза от этой ослепительной бестолковости.

К несчастью для себя.

Все стало еще хуже. Его взгляд зацепился за темный проем комнаты, где только что погас свет.

Вид кавалера Кустаа буквально вывел Опа Олоопа из себя. Вызвал отвращение и ненависть. Это был невысокий угловатый субъект, застегивавший на ходу жилетку. Его лимонная кожа блестела от еще не выветрившегося пота любострастия. Зрачки светились сладким удовлетворением! Впившись в него глазами, Оп Олооп следил за каждым его шагом. Его уже не волновала «соотечественница», чьи распущенные светлые волосы скрывали половину лица и вырез платья. Он даже не думал о ней. Он думал о нем. Скорее, даже пытался трепанировать его психику, чтобы разъяснить природу его счастья, причину его благостной улыбки и силы, приводившие в действие его победоносный поршень. Внешний осмотр результатов не принес. Лишь подтвердил, что лучшие любовники получаются из тех, кто на первый взгляд не предназначен для этого природой. Увидев такое страстолюбие в столь жалком теле, он вонзил подбородок в грудь, чтобы осмыслить и осознать свою безутешность.

Тонкий голосок заставил его обернуться.

— Хорошо. До скорого, мадам.

Увидев, как кавалер манерно идет по коридору, Оп Олооп ощутил запрет, заставивший его замереть и ослепнуть, подобно часовому, заснувшему стоя.

Было видно, что Оп Олооп страдает. Истерзанный болью и кошмарами, он устал от злого рока. Его брови и уголки губ опустились. Маска пессимиста. Матово-белая кожа приобрела потертый вид.

Сквозь веки было видно, что его глаза непрестанно движутся. Они смотрели внутрь. Возможно, пытались понять парадокс его одержимости Кустаа и вытекающей из нее невозможности видеть девушку в руках другого. Возможно, бились над загадкой того, почему человек влюбляется в мечту и почему реальность разбивает ее вдребезги, заставляя верить, что собственная иллюзия наставила ему рога. Возможно…

4.00

— Вы, кажется, хотели видеть свою соотечественницу? Она свободна. Поторопитесь. Уже четыре.

Веки Опа Олоопа часто заморгали. Когда он открыл их, глаза были мокрыми.

— Да… Конечно… Но… Скажите мне сначала… что за тип сейчас был с ней?..

— Дон Хасинто Фунес. Хороший человек. Испанец, серьезный мужчина, у него фабрика игральных карт.

Разум Опа Олоопа по-прежнему штормило. Отвращение и ненависть. Оп Олооп не смог обуздать его за столь короткий промежуток времени. Мысль об адюльтере преследовала его. Ему хватило простого упоминания, чтобы выпестовать духовное сродство со шведкой. И, еще не познав ее голоса, он уже познал горечь ее неверности!

Внезапно его неудержимо повлекло к Кустаа. Она ждала. Усталая немая плоть. Он грубо схватил ее за подбородок и вздернул ей голову.

— Кустаа! — прокричал он.

И, склонившись к ее лицу, впился в него поцелуем. Грохочущим, яростно-страстным поцелуем.

— Кустаа! Я твой земляк. Я из Финляндии.

Сжав ее обнаженные руки, он поднял ее. Поставил рядом с собой. И провозгласил:

— Иди. Вперед!

Оп Олооп вложил в свои действия столько похоти и страсти, что инцидент этот насторожил всех. Его хорошо знали и ценили за культурность и учтивость. Никто не понимал, чем вызвано подобное поведение.

Жизненные перипетии часто меняют отношения между людьми. «Женщины, понимающие жизнь» отлично это знают. Поэтому они легко приспосабливаются к капризам судьбы и позволяют случаю обращаться с их телом так же, как их тело обращается с собственной тенью.

Кустаа даже не подняла брови. Ее серые глаза уставились в глаза Опа Олоопа и перечеркнули его грубость своей удивительной беззащитностью.

Они вошли.

Девушка зажгла свет.

Оп Олооп захлопнул дверь.

Его мягкость и деликатность исчезли. Страсть пришпоривала минуты. Он был на взводе. Как пират, взявший на абордаж самого себя, он первым делом расправился с цивилизованностью. Затем, отведав крови, он набросился на инстинкты. Одним рывком он сорвал с Кустаа блестящее красное кружевное платье. Вторым расправился с шелковыми завязками лифа. Жалкие обрывки вещей, что всегда хранят чужой стыд! Страстные обломки застежек, молний и пуговиц! Ее грудь явила себя бесславно, подобно бутону, окруженному увядшими лепестками. Она была грязна и покрыта слюной предшествующих сладострастцев. Оп Олооп поспешил приникнуть к ней. И начал кусать.

Ветер похоти свистел меж его зубов. Он рождался из поцелуев и проникал до глубины души. И пока тело выло от удовольствия, разум, сбивчивый разум, бормотал на финском слова, заглушаемые вздохами.

— Кустаа… Я уже видел тебя… Не знаю где… Не знаю когда… Но я знаю тебя… Хельсинки?.. Улеаборг?.. Турку? Ты была моей с детства… Ты впечатана в мое отрочество… Все мое юношество расцвело под солнцем воспоминаний о тебе… Кустаа…

Нервные, чувственные руки Опа Олоопа огрубели от страсти. Без устали вздымались и опускались вниз. Сжимали талию и шею. Терли бедра и живот. Превратились в жирные руки сатира…

— Кустаа… Ты узнаешь меня?.. Ты моя с детства… Мы играли среди берез и тополей… Как медвежата… Катались с ледяных горок… На санках… Трактиры дровосеков… грог… Ты помнишь грог?.. Кустаа… Почему ты молчишь?

Девушка, побитая судьбой, почти не слышала его. Родной язык потряс ее до глубины души. Но она продолжала стоять, не сопротивляясь, тонкая как ниточка, раскачиваясь под то яростным, то нежным напором Опа Олоопа. Кустаа молчала, и ее тишину нарушали только стонущие глаза, она казалась неживой вещью, в которой едва теплится душа. Лишенная поэзии, обессиленная и обескровленная плоть! Плоть, возведшая презрение в абсолют! Плоть побежденная и немая!

«Mulier sui corporis potestatem non habet: sed vir»…[79] Страшная истина! Кустаа никогда не была хозяйкой своему телу. С самого детства, когда отец терзал его в душераздирающем инцесте, и до сегодняшнего дня, когда его мучил сумасшедший соотечественник, ее плоть никогда не подчинялась собственным желаниям. Она вспомнила пору школ и интернатов, когда ее телом наслаждались дяди и жадные до новых ощущений одноклассники. За этим последовали зверские избиения женихом, аборт и бесконечные издевательства любовников. Наконец, конвейер страданий пополнился бессердечным обращением сутенера, привезшего ее в Буэнос-Айрес, и постоянным насилием в борделе. Она никогда не владела своим телом! Жертва крайностей и позора, жестоких кулаков и пощечин, она не ждала от мужчин ничего хорошего. Она повязла в хаосе греха, но ее разум все еще летал, стремясь стать тем, чем должен был стать. Он понимал прелесть любви и кричал о том, что не успел насладиться совершенством идиллии и прелестью флирта. И, в мыслях о высоком, причитал, что так и не смог сгладить все шероховатости и довести до идеала жизнь какого-нибудь славного малого, который принадлежал бы ей, и только ей. Такова была ее судьба, сотканная из жертв — простосердечных, невинных, снисходительных, вымогательских и продажных, — и, чтобы не плакать, она молчала.

Статистик умерил свою горячность. Опустил глаза и руки.

— Прости, Кустаа… Я был груб…

Его сочувствие причинило ей боль. Она была почти желтой от недосыпа и усталости. Сначала, как и в прочих случаях такого рода, она решила быть просто куклой из плоти. Игрушкой для чужой похоти. Но теперь сменила тактику. Перешла от холодного презрения, которое она демонстрировала в начале, к презрению снисходительному. И ответила на финском протяжным и хриплым голосом:

— Не беспокойтесь, сеньор. Для этого мы здесь. Он окаменел.

Нечто невыразимое, предчувствие разгадки заставило его приоткрыть рот и зажмурить глаза.

— Тот же голос! — прошептал он.

Оп Олооп быстро и стыдливо попытался набросить на нее платье. Было видно, что он испытывает глубочайшее раскаяние, словно только что осквернил святую для него память.

— О нет!.. Не для этого вы здесь… Никто не должен служить подстилкой для других… Я вел себя как дикарь… Сегодня ночью я не владею собой!.. Умоляю тебя, прости меня…

— Я прощаю вас. Вам не нужно ни о чем умолять.

Беспокойство Опа Олоопа возросло еще больше. Ощущение фиаско заставило его густо покраснеть, он сел на краю кровати и, произнося слова, не смотрел женщине в глаза.

Кустаа оперлась подбородком на ладонь. И сладостно замерла в той же позе, в которой он замирал в тяжелые моменты своей жизни. Их взгляды встретились, замерли на мгновение и, казалось, проникли друг в друга, пройдя по пути, по которому не раз ходили ранее.

— Эти глаза!.. Твой голос!.. Они внутри меня, подобно наследию давно минувших дней… — пробормотал он в отчаянии, не в состоянии вспомнить, откуда в нем эти воспоминания.

— Это невозможно. Я впервые встречаю вас.

— Это не так. Все, что я вижу в тебе, мне знакомо… Откуда ты?

— Из Улеаборга.

— Из Улеаборга! Возможно ли это! Ты не врешь мне?

— У меня есть документы. Я родилась в год войны.

— Кустаа… а дальше? Как твоя фамилия?

— Иисакки. Кустаа Иисакки.

— Иисакки?.. Действительно… Я не помню такой фамилии. Не знаю ее. Но в тебе есть что-то, что нельзя спутать, что заставляет меня быть уверенным… Что-то, что говорит мне, что ты была моей еще до рождения…

— Послушайте, успокойтесь. Вы слишком возбуждены. Вы не похожи на финна. Только что я была вашей с детства, теперь еще до рождения… Все раньше и раньше!

При этих словах ее губы, богатые витаминами любви, приблизились к губам Опа Олоопа. И они слились в медленном нежном поцелуе.

Коварство и любопытство одолели мечту. Хитрая по своей природе, Кустаа решила выведать любовные секреты своего клиента. Его случай заинтриговал ее невероятностью совпадений. В остальном же чужие откровения успокаивали ее. Ничто так не утешает в собственном горе, как горе чужое. Если бы можно было соединить вместе всех жертв любви, солидарность разбитых сердец изменила бы этот мир. Женщина интуитивно понимала это. И злилась на флегматиков, скрывающих свои горести, и на эгоистов, превращающих любовь в спорт для бездельников.

— Я так понимаю, что вы, как и все, что приходят сюда, женаты…

— Нет.

— Хорошо. И не женитесь никогда. Брак — это просто налог на одиночество.

— …?!

— Нет. Не удивляйтесь. Я вижу это по тем словам, которыми нас превозносят. Нам, что спекулируют на контрабанде секса, хорошо известно, как любовь протестует против долга и обязательств. Любви нужна свобода, иначе ей нечем дышать. Ох! Почему вы снова покраснели?

— Дело в том, что я влюблен…

Кустаа замолчала. Статистик так благоговейно произнес эти слова, что она восприняла его декларацию верности за дар. Женщина всегда точно оценивает степень романтичности мужчины. Она чувствует пульс его низостей, слабость его устремлений и глубину его потенциала. Ощущая себя ничтожной перед его величием, она ждала, пока он заговорит.

— А ты… любила?

— Да.

— Так почему ты краснеешь?

— Потому что никогда не была любима!

Ее зрачки, окруженные темными мешками под глазами, расширились в ужасе. Легкая дрожь пробежала по ее коже. Раздался первый всхлип, и Оп Олооп прижал ее к груди.

— Бедная! Бедняжка!

За то время, что прошло с момента его побега из Хельсинки, он сумел приглушить свои инстинкты, приручить их. Математическая дисциплина, с одной стороны, и железные оковы для любых страстей, с другой, лишили его умения общаться с женщинами. Он никогда не отводил женщине достойного места в своей иерархии, поскольку ее раздирают противоречия, ею руководят инстинкты, и она не может, подобно мужчине, выбирать, каким порывам следовать, и отгородиться от мира стеной высокой морали. Поэтому его контакт с женщинами происходил по касательной, в той мере, в которой это было необходимо для поддержания мужественности. Оп Олооп шел к ним, не обременяя себя излишними сложностями. Реагировал на их приманки, но не принимал их запутанных капризов. Вкушал их непенф, но не пьянел от любви. Оставлял чаевые и, освободившись от соков и тоски, заносил в свою книжечку очередной номер, имя и впечатления. И все. Иногда, в исключительных случаях, случайно найдя в запретных местах интересную собеседницу со сложной судьбой, ненадолго задерживался. Без какой-либо логичной причины, пока он утешал Кустаа, ему вдруг вспомнился Пол Аллард, французский интеллектуал, которому во время войны, после X армии, было поручено создать военный бордель. Где он сейчас? И Хильдебранда, скороиспеченная, по словам ее товарок, итальянская графиня, которую прозвали верблюдицей, но не за горб, а за ту готовность, с которой она, подобно этим животным, подставляла спину, чтобы ее оседлали… И медовым голосом снова произнес:

— Бедняжка! Какое будущее тебя ждет!

Кустаа, все еще в слезах, разжала свои объятия. Посмотрела на Опа Олоопа, ласкавшего ее с прежней нежностью. И, не зная, как еще выразить свою благодарность, растянулась обнаженной на пурпурном покрывале ложа.

Контраст цветов подчеркивал ее красоту. Металлические отблески змеями извивались на ее лишенной поэзии, обессиленной и обескровленной плоти, придавая ей блеск и жизненную энергию.

Оп Олооп начал раздеваться.

Он не был пуританином. Пуритане — циники со смешным налетом цивилизованности. Он смотрел на жизнь с честностью, которой она одаривает здоровых людей. Для одних мораль — это разум, иными словами хитрость, для него — напряжение воли, иными словами жизненный ритм. Поэтому в сложившейся ситуации он отбросил все угрызения совести, дабы утолить свои естественные потребности.

Раздевшись наполовину, он, однако, содрогнулся от ощущения неправильности. Половой акт, да и любой акт по умолчанию претил ему отсутствием в нем красоты. Яростный, лишенный эстетики, слишком громогласный и увенчивающийся полным придыханий оргазмом, он вызывал в нем неизбежное отвращение. Опу Олоопу хотелось бы, чтобы природа наделила совокупление всеми достоинствами равновесия и экстаза. В свете всего этого, растянувшись сбоку от Кустаа и отметив диспропорцию их роста, он почувствовал превосходство любви платонической над пластиковой абсурдностью любви физической.

Но физический контакт пробудил другие силы… И Оп Олооп сказал с полуулыбкой:

— Единственное, что заставляет меня лицемерить, — это любовь.

Когда чувства уже сдавили грудь, в соседней комнате раздался резкий телефонный звонок. Мадам Блондель взяла трубку. Мариетти и Ван Саал спрашивали Опа Олоопа. Услышав свое имя, он прижался спиной к пурпурному покрывалу. Напряг слух. Его охватил необъяснимый ужас. Он ждал ответа как приговора.

— Нет. Его нет. Он уже ушел. — И, чтобы подкрепить ложь, тем же шутливым тоном мадам Блондель произнесла: — Да… В любой день… Самое время для звонка!

Вернувшись к своим играм, Оп Олооп был уже не тот. Чело его омрачилось. Все кошмары, казалось, проступили на его лице. Он плыл, и вокруг все плыло. Сердце билось в мерзком вакууме.

Кустаа почувствовала эту перемену. Чуть приподнявшись, она скользнула вдоль его тела, чтобы посмотреть в глаза своему визави.

Статистик отвел голову и коснулся губами ее груди. И на него накатило внезапное болезненное удовлетворение, полное сладострастия и ужаса. И, уже не контролируя себя, он застонал:

— Ах, девочка… девчушечка!.. Кто бы мог подумать?.. Мы пропали… Совсем пропали!.. Видишь!.. Наши души страдают… Страдают!.. Изорваны в клочья ужасными крокодилами… Тридцать четыре процента души за один укус… Нам сюда, по проспекту, вымощенному ягодицами непонятных существ… За мной!.. Нет… Я не хочу заходить в эти гитары в форме вульвы… Ивар… Ты знаешь Ивара?.. Он сказал… За морем любви скрывается только погибель… Сюда… Скажи мне, твои руки — это лианы или клубок гадюк?.. Поклонись… Быстрее!.. Капитан этой армии пенисов — повелитель тишины… Питательной тишины смерти!..

Растерянная и напуганная Кустаа почувствовала отчаяние. Глухое, стонущее отчаяние, заставившее ее резко вскочить с кровати, прижимая к себе одежду, а затем начать хлопать клиента по рукам и щекам, наивно надеясь заставить прийти в себя. И о чудо! Бред отступил. Немного успокоившись, Кустаа положила на лоб Опа Олоопа компресс с одеколоном, и его судорожное бормотание сошло на нет. И он сам, в полусне теребя свои волосы, открыл глаза и снова показался вызывающим доверие и товарищеские чувства.

— Не пугайся, пожалуйста… Это пройдет… Я выпил… У меня был ужин с друзьями… Мы переборщили. Я думал, что банкет станет лекарством забвения… Но нет… Забвение не лечит любовь… Такова правда, Кустаа…

— Хорошо, да, я поняла. Но как вы меня напугали! Что за удивительные вещи!.. Клянусь вам своей матерью…

— У тебя есть мать? — спросил он слабым голосом, чтобы перевести тему.

— Да.

— Где?

— В сумасшедшем доме в Хельсинки.

— В су-ма-сшед-шем до-ме?

— После развода с отцом она сошла с ума от горя и стыда.

— Стыда… из-за чего?

— Из-за того, что он делал со мной.

Оп Олооп мягко предложил ей лечь рядом. Она испуганно согласилась. Брови, привыкшие изображать покорность, изогнулись в гримасе горечи. Кустаа легла рядом, пристроив голову под его правой подмышкой. Он перебирал ее пряди своими пальцами.

— Продолжай…

— Он зверски изнасиловал меня. Мне было двенадцать лет… Был страшный, невыносимый скандал. Мой дедушка, учитель литературы улеаборжского лицея…

— Что?! ЧТО?!

…Умер во время следствия…

— Так, значит, ты…

— Моя мать ре…

…Дочь Минны!

…шила развестись.

— Минны Уусикиркко…

— И после развода сошла с ума.

…Суженой моего отрочества!

Оба осознали, что произошло.

— Вы были женихом моей ма…

— Неспроста ты показалась мне знакомой!.. Неспроста!..

И оба рухнули без сил, задыхаясь, сраженные невероятным совпадением.

Сцена вышла чрезвычайно патетичной. Каждый из них, побуждаемый внутренней потребностью, поспешил излить другому свою душу. Их слова сталкивались и мешали друг другу. Они стремились навстречу горю и дошли до финиша, услышав друг друга, но не поняв.

Они оба победили и проиграли.

Теперь настало время долгой и болезненной сцены.

Концентрированный гнев и молчаливая ностальгия. Головокружение духа, прикрывающегося культурой, и слабость души, больной одиночеством. Бездонные моральные страдания в бесплодных попытках покаяться, сводящихся лишь к словам:

— Это все из-за меня… Если бы только я женился на Минне…

И приступ рыданий, воплощенный в двух словах, вырывающих у настоящего сердце:

— Мама! Мамочка!

Повисла продолжительная пауза, тяжелая от тревоги и подавленности.

Кустаа отреагировала первой.

Бережно, как обнаженная Антигона, она отвела Опа Олоопа к кровати. Ее нежность была чистой и непорочной. Но ее слова не могли выразить желания утешить. Они были полны отчаяния, разрывали душу. Казались криками плененной боли.

Карабкаясь, мрачнея с каждой минутой, существо Опа Олоопа возвращалось в свои внутренние джунгли. Нахлынувшая на него меланхолия состарила его плоть. Его тело утратило опорную функцию. Его голова — машина без оператора — тяжело качалась, как у идиота.

Он встал. В глазах потемнело. Ноги тряслись. По мере сил он начал одеваться.

— Вы забыли жилетку… — подсказала Кустаа.

Лучше бы она этого не говорила. Ассоциативно Оп Олооп тут же вспомнил об отвратительном испанце, который застегивал жилетку после унизительного совокупления с девушкой. И вся сдерживаемая ярость выплеснулась наружу:

— Вон!.. Вон!.. Не позволю!.. Ты — моя дочь!.. Минна… Даю слово!.. Я больше этого не позволю… Быстро!.. Одевайся!.. Чего ты ждешь, Кустаа?.. Ты — моя дочь… Дочь наших снов… Минна и я, мы мечтали… О дочери, похожей на нее!.. О сыне, похожем на меня!.. Ты — ее копия… Где мой сын?.. Скажи мне, молю тебя!.. Что?.. Разве во снах нельзя зачать ребенка?.. Разве нельзя родить во сне?.. Кустаа, уходим, немедленно… Я отвезу тебя… Ты поедешь с Франциской… С Франциской!.. Ты знаешь Франциску?.. Ах, Франциска!.. Фран… цис… ка…

Визги Кустаа, перемежающиеся с криками Опа Олоопа, долетели до холла.

Мадам Блондель и две девушки поспешили на помощь.

Когда раздался стук в дверь, статистик окаменел. Его зрачки расширились. Губа отвисла и заполнилась слюной.

Войдя в комнату, хозяйка борделя обвела помещение властным взором. Она знала, что в таких ситуациях лучше молчать. Затем подошла к Кустаа. Прикрыла ее хрупкую расплывчатую наготу легким халатом. И велела ей говорить:

— Быстро. Что происходит?

— Он хочет забрать меня. Говорит, что я его дочь… Дочь из его снов… Он похож на сумасшедшего.

— Чушь. Он заплатил тебе?

— Нет.

— Возьми с него деньги.

И благоразумно отошла в сторону, косясь на Олоопа, как стервятник.

Кустаа не знала, что делать. Глубочайшее уважение не позволяло ей нарушить наивную торжественность Опа Олоопа. Он уже не был для нее «клиентом». Этот человек знал ее мать. Только за это, безотносительно его прочих заявлений, она испытывала к нему сильнейшую благодарность и не хотела отталкивать его. Она чувствовала тепло его сочувствия. Но хозяйка безжалостно требовала выполнить свою работу, отчаянно подмигивая ей. Тогда Кустаа решилась. Притворившись, будто что-то нашептывает клиенту на ухо, она залезла в его жилетку, все еще висевшую на спинке стула. Нащупала деньги. Ровно сорок песо. Горькая радость отпечаталась у нее на лице.

— Вот.

— Отлично. А теперь уходи. Дальше я сама.

Оп Олооп по-прежнему пребывал в полной растерянности. Вторжение мадам Блондель вызвало у него глубокое эмоциональное потрясение. Психическая травма заставила забыть о стыде. Ужас парализовал память. Недомогание мешало ходу его мысли и не давало вести себя как обычно. Он углубился в себя, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-нибудь, но не смог.

Хозяйка взяла его за руку:

— Пойдемте. Прикончим виски.

Предложение было отвергнуто. Гигантскими прыжками Оп Олооп бросился к двери в холл, не закрытой Кустаа.

Его состояние вновь изменилось: он чувствовал себя нерешительным и дерзким, боязливым и гневливым одновременно. Его вечное спокойствие превратилось в страх. Добродушие, так прельщавшее в нем девушек из далеко не Божьих домов, иссякло. Упрямый и агрессивный, он на все смотрел с недоверием, подозревал всех и вся, чувствовал себя обложенным со всех сторон и во всем видел обиду. Его мозг словно вывернулся наизнанку, как перчатка, явив миру грязную подкладку. Его моральное состояние перегрелось настолько, что потрескивало от раздражения. Оп Олооп, такой ухоженный, такой взвешенный, такой вежливый, вдруг стал по-другому воспринимать предметы и людей: ему казалось, что все обвиняют его в ошибках, высказываниях и поступках, которых он никогда не совершал. Кровь прилила к перегруженному внутренними демонами мозгу, и последовал взрыв ярости. Сначала мимической: статистик начал ожесточенно отмахиваться от ему лишь видимых духов и призраков. Припадок был острым и страшным. Затем он развернулся к мадам Блондель, словно та была воплощением сил, пытающихся опорочить его чистоту.

— Не надо меня выгонять!.. Я вам не какой-нибудь пьяница!.. Я отец Кустаа… Не тот, что насиловал ее в детстве… Я повинен лишь в том, что не материализовал мечту… Потому что… Мы зачали ее во снах… С Минной…

— Очень хорошо. Но сделайте милость, присядьте.

— Ни за что!.. Я не хочу!.. Вы готовите мне какую-то ловушку… Хотите покарать меня, заставив смотреть в глазок на все мытарства Кустаа в подвале… Ни за что!.. Я знаю тебя, старая ты гарпия… Кустаа пойдет со мной… Она будет жить с Франциской… С Франциской!.. Ты знаешь, кто такая Франциска?.. Ах, Франциска!.. Фран… цис… ка…

— Значит, так, да?

— Да-а-а-а-а.

Это был пронзительный, долгий крик, контрастировавший с протяжной мягкостью, с которой падали его слова прежде. Крик, напугавший хозяйку и заставивший ее применить всю свою хитрость, чтобы отделаться от Опа Олоопа.

— Да… Я снова сделаю ее мечтой… Вытащу из этого притона… Потому что Кустаа — моя… Моя!.. Никакой испанец, торгующий игральными картами, не сможет больше овладеть ею… Я этого не допущу… Понимаете?.. Пусть только попробует еще раз застегнуть свою жилетку!..

Выпалив эту угрозу, Оп Олооп внезапно бросился обратно к покинутой им комнате. Остановился, чуть не доходя до двери, и яростно замахал кулаками, сражаясь с собственной галлюцинацией. Затем, раскрасневшийся и довольный собой, как человек, обративший противника в бегство, начал гоняться за призраком по коридору из конца в конец, время от времени нападая на невидимку и крича:

— Пусть только попробует еще раз застегнуть свою жилетку!..

В какой-то момент физическая усталость и невропатическое возбуждение доконали его. Образы в его мозгу накладывались друг на друга в немыслимой круговерти. Лампы и утварь застучали в ушах. Магниевые вспышки, клоунские ужимки, взрывы хохота. Он отключился от реальности, погрузившись в подлинный хаос сенсорного безумия.

Мадам Блондель не растерялась. Ее не волновала тайная логика Опа Олоопа. Для нее она всегда была чем-то непонятным. Поэтому бандерша отправила помощницу поймать такси.

А сама тем временем позвала Кустаа:

— Ты была права. Он свихнулся. Отвлеки его. Только у тебя получится. А потом посадим его в машину, и дело в шляпе.

Душа человека подобна темной комнате. За годы своего становления человек мало-помалу освещает ее. Учится в совершенстве ориентироваться внутри себя. Но это совершенство иллюзорно. Оно ослепляет человека! Одной ясности кажется уже недостаточно. Обостренный индивидуализм требует, чтобы свет с каждым разом был все более ослепительным. Чтобы он пронзал стены плоти. И в этом стремлении человек отделяется от всего и в погоне за внешним лоском вредит себе и становится слабее. И вот тут наступает трагедия. Прозрачность сменяется мутью ужаса. Стены трещат под ветрами страстей. И душа темнеет и снова становится тем, чем была, — темной комнатой.

Кустаа бросилась к Опу Олоопу. Стала взывать к его душе. Он почувствовал смятение и сомнение. И услышал слабый голос, вопрошавший во тьме:

— Кто это, ангел или демон?

Статистик вернулся в себя. Их с Кустаа глаза сблизились, пелена галлюцинаций спала. Узнав девушку, он поцеловал ее. Его поцелуй все еще отдавал оскорблениями. Она поцеловала его. Ее поцелуй все еще отдавал молитвой…

Когда Рамона вернулась и сказала, что такси ожидает, Оп Олооп выглядел спокойным. Furor brevis.[80] Гнев прошел, и привычная выдержка заиграла еще ярче. Кровь снова спокойно потекла по тонким каналам головного мозга. Его идиосинкразия, изменившаяся в момент инцидента, вернулась в норму. Эмоции еще давали знать о себе легкой дрожью, но то было лишь слабое эхо уже отзвучавшей ноты. Олооп почти забыл о случившемся. Амнезия в таких случаях — манна небесная. Посредством забвения, следующего за некоторыми психоневрозами, провидение оберегает человека от несчастья.

Осторожными намеками хозяйка дала понять, что ему пора уходить.

4.40

— Кустаа, уже без двадцати пять. Ты переработала сегодня ночью. Пойдем. Уже поздно. Мне нужно приготовить тебе лекарство. Попрощайся с сеньором.

Статистик жалобно обвел взглядом женщин, сформулировав таким образом вопрос, который не мог выразить словами. Речь еще не вернулась к нему. После того, как он вышел из берегов, пружины его интеллекта не восстановили своей гибкости. Его мысль уже заработала, но ее шестерни должны были преодолевать трение разума и перемолотых нервов.

Кустаа поняла, что он смирился с поражением, и ее еще больше потянуло к нему. Девушка знала, что под потухшим взглядом ее соотечественника горит живой огонь истины, непритворных эмоций и до невозможности чистой доброты. Он хотел подойти к ней. Но тоска не позволила ему этого сделать. Глухая тоска обреченного на заклание животного. И он опустил голову на грудь, не издав ни вздоха, жертвенно подставив затылок для последнего поцелуя.

Оп Олооп не просто склонил голову. Он, скорее, уронил ее, подобно тому как падает глава умирающего Христа на бесчисленных образах. У него не осталось сил. Прикосновение кожи и волос девушки не вызвало в нем никакого подъема. Напротив, заставило испустить неслышный стон. Когда Кустаа уже готова была отстраниться, статистик нежно обнял ее за талию. Ему не хватало духа, чтобы удержать ее и увести. Он пытался убедить ее в своих искупительных намерениях. Но как убедить, если не можешь победить? Позор неудачи искал убежища в ее волосах. Наступила трогательная пауза, за которой пришло жгучее желание поговорить. Но ему нечего было сказать. Он произвел стремительную ревизию своего сердца. В нем оставалось много нерастраченной нежности. Что за необъяснимая радость! Сконцентрировав ее на губах, он влил ее всю без остатка в ухо девушке, так заботливо, что, отстранившись друг от друга, они оба плакали.

Мадам Блондель отослала Кустаа в ее комнату. Но девушка тут же вернулась, неся жилетку Опа Олоопа. Хозяйка вырвала ее из рук Кустаа и прошипела:

— Уходи, быстро.

Когда бандерша попыталась отдать жилетку Опу Олоопу, лицо последнего перекосила гримаса. Скрипнули зубы, выпуская наружу глухое ворчание. Хозяйку поражал этот переход от вежливости к ярости. Она продолжила настаивать, развернув жилетку.

Взмах руки — и жилетка полетела на пол.

— Уберите отсюда эту мерзость!.. Снова этот испанец с его игральными картами?.. Вот же упорный черт!.. Где он?.. Дайте мне только схватить его, и он никогда больше не застегнет жилетки!..

Мадам Блондель просияла. Всю жизнь она играла на мужских слабостях. Она дергала за многочисленные ниточки — пристрастие к спиртному, любовный жар, половые извращения, — обращая эти слабости себе на пользу. Слабости делали ее сильной, веселой и коварной. Видя, что гость снова распаляется, она пошла на абордаж:

— Сюда. Пойдемте. Видите его? Дон Хасинто Фунес убежал вон туда. За мной.

Статистик последовал за ней, сжав зубы и кулаки. Он был наивнее ребенка и не заподозрил обмана. Когда они вышли на улицу, внутреннее напряжение спало. У него начался жар, он весь вспотел. Отстраненный, Оп Олооп полностью оказался в ее власти. Мадам Блондель втолкнула его в машину:

— Вон он! Вон в той машине! Едет прямо по улице Санта-Фе! Догоните его!

И, захлопнув дверцу, сказала chauffeur:

— Отвезите его домой: улица Ларреа, семьсот.

Вернувшись, бандерша рухнула на софу, как человек, избавившийся от тяжелого груза, и залпом осушила стакан с виски Опа Олоопа.

Посреди ночного покоя под сводом литургического неба жуком скользила машина.

4.50

Не прошло и десяти минут, как в дверь борделя постучали. Судя по звуку, стучали ключом; мадам Блондель сразу же подумала: «Комиссар или другой завсегдатай».

Ее удивление переросло в шок, когда она увидела, что по коридору идут Гастон Мариетти — сам Гастон Мариетти! — а с ним еще два господина: один симпатичный, с оливковым лицом, кудрявыми волосами и плечами как у портового грузчика, и второй постарше, хмурый, с угловатым лицом, стальной грудью и походкой чемпиона по метанию копья. Для нее этот невероятный визит представлял собой огромную честь, которую сложно себе представить. Все равно как если бы министр иностранных дел посетил инкогнито третьесортное консульство. Какой взгляд, какой рот, какие слова!

— Прежде всего, позвольте представить моих друзей: Робин Суреда…

— К вашим услугам.

— …Чистопородный креол, и Пит Ван Саал…

— Очень приятно, сеньора.

— …Финн.

— Финн? Какое совпадение! Нас только что покинул ваш соотечественник.

— Оп Олооп!

— Точно.

— Поэтому мы и пришли. Не подскажете ли, мадам…

— Будьте любезны, присядьте. Рамона, четыре порции «Johnnie Walker».

— Наш визит в этот, возможно, не самый подходящий час обусловлен…

— Вы знаете, монсеньор Мариетти, что мой дом — ваш дом, я полностью к вашим услугам в любое время.

— Благодарю. Так вот, нам необходимо знать, не произошло ли с Опом Олоопом чего-нибудь странного. Было ли его поведение в стенах вашего заведения нормальным. И, прежде всего, известно ли вам, отправился он домой или куда-то еще? Это самое главное. Он наш друг, которого мы высоко ценим, и его здоровье за сегодняшний день подверглось целому ряду испытаний, которые нет нужды перечислять. Убедительно прошу вас, мадам…

— Я все скажу. Сеньор Оп Олооп — воспитаннейший человек. Мы уважаем глубину его ума, его знания и щедрость, с которой он снисходит до нас, чтобы рассказать о вещах, связанных с нашей работой. Задирать нос в борделе — удел грубиянов.

— Он сказал, что едет домой? — озабоченно оборвал ее Ван Саал.

— Я все скажу. Сеньор Оп Олооп, вопреки обыкновению, явился сегодня очень поздно. Казался нервным. Попросил представить ему молодую шведку из наших девушек. Еще не увидев ее, он очень ею заинтересовался. И, даже не узнав ее имени, сказал, что она финка. Затем, еще больше разнервничавшись, он ушел с Кустаа, так зовут…

— Простите, сеньора. Дело срочное. Он отправился домой?

— Я все скажу. Я сама посадила его в машину.

— Он был пьян?

— Хуже. Куда как хуже. Он здорово начудачил в комнате девушки. Кричал, а потом вовсе вышел из берегов. Говорил, что наша девочка — дочь из его снов. Из его снов… Понимаете? Хотите послушать Кустаа? Я ее позову. Потом у него было два припадка ярости из-за того, что один наш клиент застегнул перед ним жилетку…

— Он, случайно, никому не навредил?

— Нет. Он напал на него… как бы это сказать?.. В своей галлюцинации. Когда тот уже ушел. Накричал на меня за то, что я вернула ему его же жилетку. Он ненавидит жилетки. Вот она, кстати. Затем спросил меня, знаю ли я какую-то Франциску. С ума сходил по этому имени. Я никогда не видела его таким, таким странным, таким… как бы это сказать?..

Сумасшедшим.

Друзья, покачивая головами, избавили ее от необходимости произносить это слово. Каждый сам пробормотал его себе под нос. Робин Суреда посоветовал Ван Саалу продолжать поиски. Рассказ хозяйки борделя указывал на то, что ситуация пошла вразнос. Еще больше обеспокоенный Пит поторопил женщину:

— Хорошо. Давайте уточним, сеньора, вы проводили его до машины. Вы слышали, какой адрес он сказал шоферу? Он смог назвать адрес?

— Нет. Его назвала я. Улица Ларреа, семьсот. Неподалеку отсюда.

Горечь разочарования наполнила их.

— Черт! Он переехал некоторое время назад. Он живет в Палермо на Авенида-Альвеар, — сокрушенно сказал студент.

— Поехали. Не будем терять времени.

— Может быть, он уже дома!

Пит и Робин распрощались с мадам Блондель. Сутенер, не забывая в спешке об учтивости, ненадолго отвел хозяйку в сторонку:

— Так, значит, мадам, работа оставляет время на отдых? Чем, по-вашему, объясняется падение доходов от бизнеса?

— Дурным воспитанием. Раньше в этом городе жили скромные и честные женщины. Благодаря этому, за счет «сложных программ», спрос был выше. Сегодня дамы так же испорченны, как и в любом другом цивилизованном городе. У каждой из них есть своя «программа»! Нам следует бороться с дурным воспитанием. Вы, монсеньор Гастон, при вашем влиянии могли бы что-то сделать…

Добродушная улыбка скользнула по губам сутенера.

— Ваша правда… Эта страна сильно шагнула вперед с тех времен, как я создал буэнос-айресский коридор. «Nella raffinatezza dell vizio c’e la civiltá d’un popolo»…[81] Да… Прогресс… Цивилизация…

— …Вредят нам. Помните столетие независимости? Какое было время! Как было славно…

— Да. Было славно проверять добродетель здешних горожанок!..

— Мы ждем вас, Мариетти, — поторопил его Ван Саал напряженным голосом.

— Иду. Мадам Блондель, я всегда к вашим услугам. И, церемонно распрощавшись, присоединился к своим друзьям.

Он ни в коем случае не собирался никого задерживать. Его тронули безусловная верность и упорство, с которыми Пит Ван Саал искал Опа Олоопа. И, отдавая ему должное, помогал, как мог.

Они сели в машину, на которой приехали в бордель.

— На Авенида-Альвеар, — велел Робин.

Есть люди, созданные специально для дружбы, люди, которые избегают удовлетворения инстинктивных потребностей, чтобы предаться истинной дружбе разумов. Ван Саал был тому примером. С того момента, когда статистик незамеченным покинул дом консула, беспокойство не оставляло Пита, заставляя предполагать самое страшное. Верный своему сердцу, ведомый рассудком, он бросился на поиски, чтобы оградить друга от бед и опасностей. И с того самого момента не знал покоя. Он четырежды пересек город из конца в конец, чтобы опросить всех знакомых Опа Олоопа, постоянно названивал ему домой и в полицию, прошел с полицейским, расследовавшим дорожную аварию, все места, где Оп Олооп имел обыкновение бывать, но безрезультатно. Нигде он не встретил ничего обнадеживающего. Чем большая растерянность его охватывала, тем больше крепло его желание быть полезным. Он знал, что это его долг в чрезвычайной ситуации, и, не колеблясь, искоренял любые сомнения, продолжая поиски друга. Уже в ночи, возвращаясь из Тигре, куда он ездил убедиться, что Оп Олооп не отправился в одиночку на яхту консула, ему пришло в голову обойти забегаловки, облюбованные выходцами из северных стран. И снова ничего. Ван Саал вернулся в дом друга. Прождал там до трех утра. Уже к тому моменту ему было очевидно, что приключилось что-то ужасное. Статистик был воплощением точности… В поисках утешения для человека, проигравшего войну, Пит снова отправился по злачным местам. И вот в одном из скандинавских баров Рековы глаза его округлились от удивления, когда он увидел, как туда, покачиваясь, заходят Ивар Киттилаа и Эрик Хоэнсун. Он набросился на них с вопросами.

— Мы идем из grill в «Plaza Hotel», с ужина, устроенного Опом Олоопом.

Его слух отказывался воспринимать информацию. Он не мог в это поверить.

— Это невозможно. Я же звонил туда. Я звонил туда!

— Да, я знаю. Но он велел maître ответить, что «он только что вышел». Я хорошо это помню.

— Поступить так со мной! Со мной!..

— Ему было очень больно так поступать. Видели бы вы его! С Опом Олоопом что-то сильно не так. Все указывает на это!..

Негодование Ван Саала несколько смягчилось. Земляки сели рядом с ним, чтобы лучше объяснить ситуацию. Прогулка разбудила в них демонов алкоголя. Поэтому объяснение вышло омерзительно подробным, как это часто бывает у некоторых категорий пьяных людей. Так Пит узнал о причудах, выходках и странных теориях статистика. Еще более помрачнев, он стал настаивать, чтобы они отправились с ним на поиски. Но те категорически отказались. Ничтожные отговорки, приведенные парочкой, наполнили его яростью. Далее терпеть их было невозможно. Пит уже получил необходимую информацию. И вышел.

Машина быстро катила вперед.

Затянувшееся молчание между Питом, Робином и Гастоном на значительном участке пути было, по сути, суммой трех концентрированных монологов. Ван Саал, расстроенный больше всех, обсуждал сам с собой воспоминания последних часов:

— С сегодняшнего дня Эрика и Ивара для меня не существует. Я и подумать не мог, что они настолько ненадежны. Дружба — это самое благородное, что есть в жизни. Она превыше любви, потому что уходит корнями глубже и цветет прекраснее.

— И превозмогает смерть, поскольку рождается не из материального по велению инстинкта, но из души по тонкому призванию. Смерть лишь увековечивает ее в бессмертии.

— Точно, Гастон. Скотство Эрика и Ивара переполняет меня отвращением.

— Не говорите об этих субъектах. Не знаю, что за дерьмо у них в головах! Позволить себе бесстыдство вываливать на нас свои домыслы за ужином.

— И после него тоже. Особенно в отношении вас, Гастон. Они винят вас в моральном и идеологическом падении Опа Олоопа.

— Верю. Они настолько глупы, что, не колеблясь, оскорбляют таким образом гениальность своего соотечественника. Оп Олооп, безусловно, пригвоздил их своей диалектикой. Хватило всего лишь нескольких софизмов, чтобы вывести их из себя. Но при этом под конец им достало низости всерьез принять то, что он излагал в форме парадокса. И это притом, что наш несчастный друг был не в себе! Вы знаете, с какой легкостью он заставляет исчезнуть любое чувство превосходства на своих ужинах, с каким тактом стирает интеллектуальную разницу, снисходя до просторечного и банального общения. Сегодняшней ночью он был огорчен, витал в сверхснах, часто впадал в уныние и постоянно пребывал в печали… А эта пара идиотов постоянно огорчала его еще больше по всяким пустякам, наплевав на трагедию, которую мы пытались смягчить, превратив банкет в лекарство.

— Да чтоб такие охламоны — и что-то поняли? Устроили стыдобищу на весь вечер, и вот пожалуйста, Пит обнаруживает их в забегаловке, где они дожидаются черт знает чего… Как по мне, так звукоинженер из…

…Из тех, кто вываливает свои яйца на стол, как бы сказал Рабле, и заводит непонятную литургию… Согласны?

— Согласен. А капитан…

…Пассивный педераст. Не так ли?

— Я об этом не думал. Но я доверяю вашему опыту. Знаю, что вы проницательны и подкованы в этом вопросе. Я бы сказал, что он просто дряхлый старик, с ревматизмом полового члена…

Они были уже неподалеку от дома Опа Олоопа.

Стоило машине остановиться, как с балкона пятого этажа высунулся предупрежденный заранее слуга.

— Приехал? — крикнул Ван Саал прямо с улицы.

— Нет еще.

Его слова грохнулись оземь, как кусок карниза. Растерянно замерев, друзья уставились друг на друга. Все слова тонули в беспокойстве.

5.10

Решительность Пита не позволила развиться дурным предчувствиям.

Он посмотрел на наручные часы — 5:10!

— Садитесь. Поедем в участок. Мы договорились с инспектором, что он запросит помощи всех полицейских столицы. Как только появится что-то новое об Oпe Олоопе, мы сразу же это узнаем. Едем. Этот служака очень заинтересовался делом. Он расследовал аварию на Авенида-Кальяо и удар тростью в доме консула.

— Этот консул тоже та еще скотина…

— Не напоминайте мне об этом! Вы думаете, что он как-то отреагировал на мои слова? Ноль внимания. Робин, что за ерунда?! Все мои соотечественники разом показали свое истинное лицо. Один — трус, другие — предатели. Что ж, такова жизнь! Вы не устали?

— Не дождетесь! Ночная жизнь — отличная подготовка для студентов-медиков вроде меня. Только представьте себе: вызывают меня к пациенту на рассвете, а я свеж и бодр…

— Сдается мне, что подготовка ваша подзатянулась…

— Как посмотреть. Я должен был выпуститься четыре года назад. Но я никуда не спешу. Благодаря постоянным тренировкам я всегда буду в форме… В остальном же все мои занятия всегда приходились на ночное время: стажер службы социальной помощи, санитар противосифилитического диспансера.

— Я тоже по личным, «весьма понятным» причинам предпочитаю ночной образ жизни. И мне приятно, когда другие мужчины придерживаются такого же подхода… И чем их больше, тем лучше… Солнце вызывает во мне чувство протеста. Я уже давно не видел солнца. В начале моей карьеры эта привычка причинила мне немало проблем и неудобств. Поскольку в то время у меня еще не было фирмы, зарегистрированной в банке, я умудрился просрочить несколько чеков…

— О чем вы только думали!

— Знаете, Робин, я эпикуреец. Дневная сутолока и суета выбивают меня из колеи. Обилие машин, амбиций, нищеты. Ночь всегда проливается бальзамом на мое сердце, лечит своим блеском. Город втягивается в себя, замыкается, отдыхает. И наслаждается. Я предпочитаю удовольствию в действии удовольствие в покое. Stasis, а не kinesis. Как сказал учитель: лучше протянуть ноги в тени оливы, чем стирать их на стадионе.

Машина затормозила напротив комиссариата.

— Пит, идите один. Мы останемся здесь.

— Боитесь?

— Робин, вы меня обижаете! Тактика, не более того. Единственное, чего я боюсь, когда речь идет о полиции, так это их аппетитов… Комиссар мне неприятен. У нас с ним нерешенные вопросы по мздоимству.

Ван Саал вернулся немного времени спустя:

— Никаких новостей. Уж и не знаю, что делать! Меня мучает неопределенность. Как горько рваться душой на помощь и видеть, как случайности встают у тебя на пути, отнимая шансы. Опу Олоопу нужна помощь. Я знаю это. Я это вижу. У меня дурные предчувствия. И я не могу ничего сделать!

— Успокойтесь, Пит, ваше беспокойство — это и наше беспокойство в определенной степени. Но к чему отчаиваться. Возвращайтесь. Требуйте, чтобы они связались с другими комиссариатами. Мы с Робином подождем.

5.12

Оп Олооп подъехал к своему дому спустя мгновение после того, как уехали его друзья.

На всем протяжении пути от резиденции мадам Блондель до улицы Ларреа, 700, поездка скрючившегося на заднем сиденье стастистика представляла собой сплошной маразм. Каждое движение и поворот автомобиля были пыткой для его организма, он перекатывался, как аморфная, растекшаяся масса. Ему не хватало сознательного напряжения, поддерживающего в материи упорядоченность. Недоставало человечности, иерархически выстраивающей достоинство человеческого существа в этой жизни.

На подъезде к его старому дому шофер, думая, что клиент спит, крикнул:

— Мы уже на месте, сеньор!

Оп Олооп не спал. Увидев, что пассажир смотрит на него, но нетвердо, и его голова работает, но чрезвычайно медленно, водитель подумал, что перед ним наркоман, и потормошил его.

— Приехали, улица Ларреа, семьсот.

О сила чисел! Чисто механически он ответил:

— Улица Ларреа, семьсот двадцать один… Я уже не живу здесь… Отвезите меня в Бельграно, на перекресток улиц Кабильдо и Хосе Эрнандеса… Чего вы ждете?.. Мне еще нужно заполнить карточку за номером тысяча… Что вы на меня так смотрите?.. У меня был приступ… Сенсорный приступ… Вам есть до этого какое-то дело?.. Давайте, быстрее… Быстрее, я сказал!

Когда они подъехали, двери заведения его подруги-«маникюрщицы» уже были закрыты.

Рассерженно Оп Олооп приказал:

— Домой. Авенида-Альвеар. Я же говорил — быстрее!

Он никогда никого не ругал, но сегодня ему было приятно вынести кому-то несправедливый выговор.

Ворча, Оп Олооп снова распластался на сиденье такси.

Его череп превратился в сумрачное звездное небо над черной тучей. Лишь изредка с самого дна интеллекта пробивался желчный луч, освещая воронки смерчей. Черные вихри раскручивали в пустоте палую листву поступков и пыль страстей. Воронки бреда сыпали искрами. Стоял гул. И горький вой не давал дышать его душе, давил на сердце и сводил с ума пульс. Вой, рожденный из хаоса под дирижерские взмахи инфернальных существ, чтобы рвать пучки нервов и бить вдребезги зеркала чувств.

Оп Олооп уронил голову на грудь. Его пробил горячий и холодный пот. Он попытался изменить свой образ мыслей и чувств. Все напрасно. Воля превратилась в груду обломков. Рухнули в пыль благородные устремления и гордый самоконтроль. Осознание собственной никчемности жалко тащилось средь руин. Сонм демонов трусости и неудачи шатался средь павших столпов достоинств, основания которых еще несли атрибуты высокочестия и доброго имени. И на агоре древностей, которую когда-то посещали гении, нерешительность, неуверенность, малодушие и невежество строили планы окончательного развала всего и вся. Оп Олооп попытался изменить свой образ мыслей и чувств… Но не смог. Огромный филин, хозяин этих мест, скрыл от него горизонт своими крыльями.

Машина уже ехала по Авенида-Альвеар. Оп Олооп открыл окно. Речной ветер пронзил его тысячью целебных игл. Тысячью бодрящих инъекций. Снял меланхолический спазм. И слабый желчный свет превратился в яростный союз ветра и пламени, с ревом набирающий силу и власть, и водоворотом, идущим изнутри наружу, пролился из глаз. Четыре увядших лепестка. Свобода. Труд. Культура. Любовь. Четыре лепестка цветка, который больше никогда не раскроется в нем. Оп Олооп вздохнул. И лепестки облетели.

Оп Олооп опустел. Познал пустоту жизни во всей ее полноте. Утратил все хорошее и плохое, прошлое и будущее: совершенство эгоизма, пифагорическое наслаждение числами и методом, помпезность искусства и каприза, высокомерие, бывшее им проводником, и утешительную прелесть порока. И в этом вакууме он интуитивно осознал свое состояние. И одним усилием, растратив на него последние надежды неизлечимого больного, преодолев депрессивные расстройства, смог вернуть себе видимость спокойствия и здравомыслия.

— Остановите вон там. Второе здание справа. На входе в квартиру его ждал valet:

— Сеньор, что случилось? Вы заболели? Вас ранили? Вас постоянно искала полиция. Сеньор Ван Саал приезжал несколько раз. С последнего и двух минут не прошло, и с ним еще были другие господа. Я могу быть вам полезным? Приказывайте, сеньор.

Оп Олооп отдал ему шляпу и перчатки.

— Что? Со мной что-то не так? Вы что-то видите?

— Честно говоря, сеньор…

— Ну так идите спать. А! Один момент. Франциска… Сеньорита Франциска Оэрее появлялась?

— Нет, сеньор.

— «Нет, сеньор», — горько пробормотал он себе под нос, словно подчеркивая непростительность этого поступка. Нет, сеньор… Что сказать?.. Все они одинаковы… Вертихвостки… Приспособленки… В них нет героизма любви… Что ей сказать?

Оп Олооп угрюмо пересек прихожую. Закрыл на ключ дверь, ведущую в кабинет. И, вышагивая по кабинету, продолжил свои размышления:

— Нет… Этого не может быть… Франциска не такая… Идеальная суженая… Ее диадема из снов освещает мой путь и защищает меня… Ее фата из вздохов никогда не скроет предательства… Нет, нет!.. Франциска понимает, что наша любовь выше всего, что стоит у нее на пути… Она стала жертвой своего отца… Жертвой консула… Безжалостные гиены!.. Бедная Франци!.. За верность мне… Но нет!.. Им не победить!.. Наша любовь восходит корнями к пароксизму… Нам нет нужды гореть желанием и сгорать, обладая друг другом… Мы обрели свое место на синих лугах смерти…

5.15

Пробило четверть шестого. Отзвуки боя часов размыли и унесли его слова. Оп Олооп плыл в подвешенном состоянии, словно преследуя химеру.

Затем, сам не понимая почему, он высунулся в балконную дверь. Какая страшная, головокружительная высота! Вихрь, втягивающий в себя все мрачные мысли, оглушил его. От тротуаров вверх поднялся второй вихрь, заставивший вращаться дома, деревья и машины в демонической сарабанде. Оп Олооп словно оказался меж двух хаосов, свирепо перемалывающих его изнутри и снаружи. Он вцепился в перила, как утопающий. Стихия яростно разносила все вокруг на куски. Он приоткрыл глаза, и улица встала вертикально. Превратившийся в резину асфальт прилип к векам. И тянул, тянул с такой силой, что Оп Олооп начал раскачиваться в трансе, поддаваясь. И, когда головокружение уже почти вырвало его с балкона, Оп Олооп закрыл глаза, отрезав себя от этого аттракциона.

Потный, дрожащий, он попятился к письменному столу. Сел. Посреди полного душевного расстройства вдруг прорезалась широкая полоса света:

— Синие луга смерти!

И в этой полосе, подобной триумфальному фризу, — четкий и хрупкий образ Франциски, отражающийся бессчетное число раз, и каждый раз с новым очарованием, с новой нежностью.

Оп Олооп не смог продлить чуда.

Придя в себя, он почувствовал, что его рабочий кабинет, уставленный книгами, картотечными ящиками и арифмометрами, увешанный графиками, вызывает у него отвращение. Он, наполнявший часы мудростью, пришел к разочарованию тщетой. Все казалось ему убийственным. Все было бесполезным. И он испытал не боль, но едкую горечь, когда Время встряхнуло его пустой одр и сказало:

— Болван, в следующий раз наполняй свои часы любовью.

Вертясь в кресле, терзаемый глубокими душевными ранами, Оп Олооп поднес руку к груди и нащупал свою записную книжку. Опьяненный внезапным интересом, он открыл страницы, предназначенные для учета его либидо. И в квадрате, отведенном тысячному номеру, написал:

— Кустаа Иисакки, 21 год, финка, блондинка, потрепанная. Дочь Минны Уусикиркко. Почти что моя дочь… Дочь моих снов! Прерванный коитус. 0 0 0 0…

Оп Олооп

Пока он прописывал нули, в горле у него встал ком, и он простонал:

— И это — любовь, Минна?.. И это — счастье, Кустаа?.. И это то, что ты обещаешь, Франци?..

Он раскраснелся. Ответы, очевидные ответы, обострили его эмоциональное сумасшествие. Все эмоции стали ему неприятны. Однако вскоре его уныние усилилось еще больше из-за ничтожного совпадения. Подписавшись под тысячным пунктом своей любовной статистики, он заметил, что четыре «О» его имени и фамилии совпали с четырьмя нулями в предыдущей строке. Оп Олооп увидел в этом дурной знак. Драматизируя, он истолковал четыре нуля как баллы, проставленные за четыре основные дисциплины его жизни: свободу, труд, культуру и любовь. И былая радость жизни наполнилась сумрачными красками.

Искусство и наука всего сущего кроются в умении справляться с ударами судьбы. Читая в отрочестве Доде, он усвоил эту истину, которая направляла его на жизненных перепутьях. Но сегодня ночью все fatums и anankés бились в конвульсиях на шабаше в его голове. И он не мог прогнать их. Средства, используемые на протяжении двадцати лет, чтобы подняться, очиститься и исполниться славы, оказались бессильны. Чистой воды иллюзия, злокозненные насмешники предопределенного греха, настолько предопределенного, что его блеск можно увидеть даже в четырех нулях его подписи!

Статистик погрузился в спокойное созерцание. Подвел сухие итоги своего жизненного пути. Он был ошибочным. Взвесил перспективы новых направлений. Они были ужасны. И тогда Оп Олооп покорно принял свою судьбу, свое бессилие и свою бесплодность. И признал, что являет собой воплощение абсурдной теоремы.

Увидев перед собой конверт с адресом Ван Саала, который хотел надписать еще утром, он взял его в руки. Одиночество уже написанной «S» резало ему глаз, напоминая о пренебрежении другом. Чтобы избавиться от этого чувства, он решил написать ему первым. Божество, ответственное за сосредоточение последних душевных сил, наполнило его таким светом и крепостью, что он писал, не думая:

Дорогой Пит!

Молчи! Пока можно жить достойно, нужно жить. Но когда исчезает главное, жить — значит быть трусом. Не суди меня. Только смерть судит жизнь. Вот мой приговор.

Молчи! Пусть твоя улыбка будет исполнена нежности понимания. Пусть пропасть моего забвения озарит крошечное солнце, что блестит в твоих зрачках. Солнце, что катится в твоих слезах.

Молчи! Зачем терзать себя бесплодными воспоминаниями? Добавь к ним воспоминания обо мне, и все. Ты тоже — лишь повод для воспоминаний… Да не вызовет их из небытия любовь! Тебя ослепят воспоминания о будущем, которое ты выковал в своих мечтах. А это фатально.

Молчи! Ты знаешь, что мой эгоизм противоречил всему, чему только мог, а теперь я противоречу «верховному принципу абсолютного долга». Ты знаешь, что, прибегая к эвтаназии, я смеюсь над Богом. Поэтому закрой рот и терпи.

Молчи! Не укрывай покрывалом своей жалости мое тело. Не философствуй попусту о примерах. Каждый из нас — грустный пример несуразных ошибок на наполненном парадоксами жизненном пути, ошибок, которые мы переживаем вновь и вновь в глубине души.

Молчи! Трагическое молчание на искаженном лице. Верни мое дыхание ветру, мой огонь солнцу, мою тень земле. И всю мою болтовню извечной немоте этого мира. Ни слова. Это слишком опасно. Ты можешь услышать себя…

Молчи! Я — душа, на которую навалилось много смерти. Я горжусь этим. Это единственное состояние, которое имеет смысл… И после смерти я буду искать твоей дружбы, ибо ты великая находка моей жизни. Мы еще поболтаем на мистических дорогах.

Осанна, Пит!

ОП ОЛООП

Он прочитал письмо с холодным спокойствием. Его действия определялись планом, вызревшим в его подсознании, и были свободны от чувств. Оп Олооп взял новый лист и написал:

Гастон,

Кустаа Иисакки, «шведка», о которой Вы мне рассказали, — моя духовная дочь. Я не смог воплотить свои мечты в жизнь, и реальность призвала меня к ответу. Во имя моей любви к ее матери, Минне Уусикиркко, дочери преподавателя литературы улеаборжского лицея, я прошу Вас вместе с Питом и Франциской принять участие в благородной задаче по спасению ее души.

Верю в Вас, как верил всегда.

ОП ОЛООП

Невесело улыбнувшись, он промокнул чернила. Его почерк был чистым, твердым и трезвым. Затем, ни минуты не колеблясь, он написал:

Я, Оптимус Олооп, холостой, возраст тридцать девять лет, уроженец Улеаборга, Финляндия, посредством настоящего собственноручно написанного мной завещания заявляю:

Первое: у меня нет обязательных наследников.

Второе: у меня нет никаких долгов, и никто мне ничего не должен.

Третье: мое наследство составляют движимое имущество, находящееся в данной квартире, и двадцать восемь тысяч песо, лежащие в «Банко Англо Суд Американо».

Четвертое: я завещаю все научные материалы Национальному управлению статистики, а все прочее движимое имущество — своему слуге.

Пятое: я завещаю свои денежные средства в равных долях Минне Уусикиркко, Кустаа Иисакки, Питу Ван Саалу и Франциске Оэрее.

Шестое: поскольку первая из перечисленных лиц помещена в Женский сумасшедший дом Хельсинки, Пит Ван Саал будет управлять ее средствами, используя их для восстановления ее здоровья.

Седьмое: поскольку вторая находится на попечительстве мадам Блондель в этом городе, Франциска Оэрее должна получить всю сумму для ее перевоспитания.

Восьмое: мое тело следует сжечь, а пепел — развеять над Рио-де-ла-Плата, неподалеку от места сброса городских сточных вод, препоручив эту задачу комиссару воздушных путей сообщения дону Луису Аугусто Пеньяранде. При этом начальник службы жилищно-коммунального хозяйства дон Сиприано Слаттер должен написать на пляже следующую эпитафию:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ОП ОЛООП.

ДЛЯ НЕГО НЕ БЫЛО НЕПРИСТУПНЫХ

КРЕПОСТЕЙ, КРОМЕ ЛЮБВИ.

ПОЭТОМУ ОН ТАК ЛЮБИЛ ДОСТУПНЫХ

ЖЕНЩИН!

Девятое: своим душеприказчиком для исполнения означенной воли я назначаю дона Гастона Мариетти, моего верного друга, богатство и культура которого превыше добра и зла.

Буэнос-Айрес, двадцать третье апреля тысяча девятьсот тридцать четвертого года.

ОПТИМУС ОЛООП

Безразличие покинуло его в момент, когда он подписал завещание. Сокращение от Оптимуса было впервые стыдливо явлено им миру в пору первой юности, в неизбежный период меланхолии, вызванный знакомством с жизнью, когда презираешь все, начиная с самого себя. С того самого времени он подписывался своим полным именем только под официальными документами и в торжественных случаях. Выражение последней воли не имело для него никакого особенного значения. Оно было лишь запоздалым проявлением его чистоплотности. Не более того. Но в этом документе имя Оптимус вернуло себе смысл добродушного превосходства, скрытый в этимологии. И Оп Олооп, привыкший опускать большую его часть при жизни, был горд нести его в смерти.

Он написал на конверте адрес Гастона. И, не задумываясь, зачем это делает, ведомый привычкой оставлять письма на столе, чтобы valet отправил их утром, проштамповал письмо Ван Саалу. Взявшись за завещание, он преисполнился беспокойства, потому что у него оставались марки только по одному центаво. Но это его не остановило. Конверт Гастона Мариетти был украшен алой каймой. Заказное письмо стоило дороже обычного, поэтому Оп Олооп наклеил на обороте недостающее и написал под каймой:

«См. марки на обороте».

Статистик действовал автоматически, практически в полной тишине. Принятому им взвешенному решению претило словоблудие.

Он встал. Попробовал пройтись, но нахлынувшие эмоции встали комом в горле. Идти так было невозможно. Глаза, налитые необъяснимыми слезами нежности, не видели, куда идти.

Оп Олооп сел и написал:

Моей смерти предшествовало опустошающее действие любви. Ее чудо бесповоротно подорвало мой дух.

Не сердись, Франци.

Люди, которые любят Любовь, бегут женщин, потому что ищут Женщину. Это мой случай. Но, когда я нашел тебя, мой старый мир разлетелся в клочья.

Не возражай, Франци.

По сути, я умираю от любви. Что за необычный опыт! Совершенство любви уничтожило заключенную в ней благодать.

Не раскаивайся, Франци.

Жизнь представляет собой равновесие подпорок, удерживающих на весу неисчислимую всеобщую смерть. Падение одного человека безвредно, как и падение одной колонны. Обрушение столпа любви не обрушит неба.

Не страдай, Франци.

Любовь подобна силе притяжения. Цели бы плоть не останавливала ее своей слабостью, она бесконечно падала бы в наши души.

Не стони, Франци.

Я ухожу в мир мертвых с мечтой жить с тобой. Когда тебе будет сниться мое отсутствие, ты проснешься рядом со мной.

Не печалься, Франци.

Прости меня. Я, прошедший через самые страшные перипетии, не смог выдержать чистоты твоей любви.

Не плачь, Франци.

Только у меня есть право плакать…

ОП ОЛООП

Соленая волна слез прокатилась по его щекам. Вздрогнув от неожиданности, он почувствовал, что сердце его сжалось, повинуясь таинственному зову. Затем он увидел две руки, потянутые к нему в жалобно-слезливой мольбе.

— Нет. Нет. Нет. Слишком поздно! Невозможно! — вскричал он, страшась снова погрузиться в жизнь.

Положил письмо в карман и встал. Распахнул настежь балконную дверь. И, взяв разбег из глубины кабинета, уверенно, как пловец, намеренный растворить в смерти сумрак судьбы, рыбкой нырнул с порога в пустоту.

Одновременно Франциска, страдающая от беспокойного сопора, испустила душераздирающий крик. Для ее измученных бессонницей родственников он стал криком боли средь тишины. Для души Опа Олоопа — музыкальным сопровождением его погружения.

Прыжок был математически точен. Сначала изгиб, голова наклонена меж напряженных плеч, затем руки медленно грациозно распахнулись, как крылья ласточки.

Стремительное приземление смяло его фигуру. Тело лежало на асфальте, и лишь последняя звездочка горела на галстуке. Череп раскололся о бордюр, мозги разлетелись. Ладонь вывернутой руки лежала на кучке навоза. Наручные часы, казалось, не пострадали. Но часы его жизни и его…

5.49

…жизнь, бывшая часами, перестали тикать в 5.49.

Наверху, на пятом этаже valet услышал гомон первых прохожих. Совладав с ужасом, он позвонил в комиссариат. Когда Пит, Гастон и Робин приехали на место, инспектор как раз продирался сквозь толпу зевак. Он примчался сюда первым на своем sidecar не только чтобы выполнить свою полицейскую работу, но и по зову души, чтобы удостовериться в точности предчувствия.

Теперь он смотрел на всех свысока. Его самолюбие тешила верность догадки.

Подойдя ближе, Ван Саал почувствовал, как его сковывает ужас. На его лице промелькнули все грани отчаяния. Друзья пытались увести его, но он настоял на том, чтобы остаться. В его упорстве была определенная доля мазохизма, он словно хотел выдрессировать свою боль страхом.

В этот момент к толпе приблизилась шумная группа ночных гуляк. Из нее вывалился доктор Даниэль Орус (сын). Увидев тело статистика, он подозвал своих товарищей. И, соединяя два куска мозга наконечником трости, медленно произнес:

— Я знал этого типа… Он обожал имитировать обмороки… Неслабо его разнесло.

Его слова подействовали на Пита как удар хлыста. Его нервы не вынесли такого святотатства. Исполненный ярости, он двинулся вперед. И если бы не старания инспектора, кара была бы неизбежна.

Робин, привыкший действовать в таких ситуациях, вмешался:

— Мариетти, окажите любезность. Отведите Пита домой. Успокойте его. А я займусь телом.

Когда Ван Саал садился в машину, его одолел приступ внезапной слабости. Сломленный горем, согнутый трагедией, он замкнулся в себе.

— Ну же, Пит, успокойтесь! Давайте действовать, а не впадать в уныние. Пусть способность понять и принять одолеет кошмар. Оп Олооп был бы благодарен нам за это. Вся его жизнь — двойной рок чисел: их последовательность и философия. Его уравнение сошлось! Успокойтесь!

Пит ничего не ответил. Его ничем нельзя было утешить. Он видел окоченелое тело своего друга на черном экране своего «я». И отрицал очевидное, вспоминая о былом блеске.

Уже в конце пути он, рыдая, пробормотал нескладной скороговоркой:

— Говорил же я тебе, Оп Олооп, говорил… Любовь — это короткая вспышка и мрак. Ослепительная вспышка, если дух твой пуст или девствен… Но если он исполнен мудрости и дисциплины, это мрак, и только мрак…

Ночь, поднимаясь из своей сумрачной могилы, ВОСКРЕСАЛА,

ПРЕВРАЩАЯСЬ В ДЕНЬ

Примечания

1

Даймоний (англ.) — философское понятие, восходящее к Платону и Ксенофонту. Совесть и способность предвидеть последствия.

2

"В игре побеждает расчет" (фр.).

3

Простые колебания воздуха (лат.).

4

Гребки кролем (англ.).

5

Блин (фр.).

6

Лидеры, кондотьеры и смутьяны (англ., фр. и ит.).

7

Личность нельзя постичь! (лат.)

8

«История и эволюция чаевых» (фр.).

9

Возвращение к старому (ит.).

10

Мотоцикл с коляской (англ.).

11

Переутомление (фр.).

12

Альмафуэрте («сильный духом») — псевдоним аргентинского поэта и журналиста Педро Бонифасио Паласиосы (1854–1917).

13

«Общество надоедает мне, одиночество меня угнетает…» (Бенжамен Констан «Адольф». Пер с фр. Е. Андреевой.)

14

Обострению душевного заболевания (лат.).

15

Любимая (фр).

16

Мой дорогой (англ.).

17

Помрачения (англ.).

18

Связующая нить (фр.).

19

«Отдаю вам это в полную собственность…» (фр.)

20

Надрыв (англ.).

21

«Все подчиняется законам пьянства» (фр.).

22

Здесь: Круговой поруки (лат.).

23

«Друг — этот тот, кто приходит к тебе, когда весь мир от тебя уходит» (англ.).

24

Эйронейя (греч.) — ирония, насмешка, притворное невежество. Здесь: химера.

25

«…Скажи мне, странный друг, чем я тебя пленила? — Бесхитростность зверька — последнее, что мило». (Шарль Бодлер «Осенний сонет». Пер. А. С. Эфрон.)

26

Шокирующе! (англ.)

27

Теплый, сухой, сильный и пыльный ветер с Анд в Аргентине.

28

Здесь: взаимный (лат.).

29

Осанка (фр.).

30

Разбудить (ит.).

31

Спикизи (англ.) — нелегальные питейные заведения времен сухого закона.

32

Знаток (фр.).

33

Лишнего веса (англ.).

34

«Тот, кто принимает друзей и не позаботился приготовить для них еду, не достоин иметь друзей» (фр.).

35

Никогда не объясняйся, никогда не жалуйся (англ.).

36

Здесь и сейчас (лат.).

37

Дух геометрии… дух изящества (фр.).

38

Отсылка к автобиографической повести Жюля Ренара «Рыжик».

39

Вопреки самой себе (фр.).

40

Ничья земля! (англ.)

41

Открытиях (фр.).

42

Гарнире (фр.).

43

Шутка (фр.).

44

Хитростью (фр.).

45

Вещание (англ.).

46

Оратор (англ.).

47

Наука властвует над вещами (лат.).

48

Права (фр.).

49

Узнайте верности собак и женщин меру,

И все-таки в любовь храните свято веру.

Любовь и солнца свет — весь мир в них заключен.

В любви — не в женщине — для нас блаженство слито.

Нас не сосуд пьянит, а то, что в нем налито.

(Альфред де Мюссе «Уста и чаша».

Пер. А. Д. Мысовской.)

50

Отходную молитву (лат.).

51

Геометрический дух (фр.).

52

«Жизнь чувственного человека величественна и печальна» (фр.).

53

Социолект испанского языка, сформировавшийся в Буэнос-Айресе, Аргентина, в первой половине XX века.

54

«Очарование любви! Кто может описать тебя?» (Бенжамен Констан «Адольф». Пер. Е. Андреевой.)

55

Неделимый (лат.).

56

Здесь: социальным лифтом (фр.).

57

Сушеная рыба (англ.).

58

Итало-испанский пиджин, на котором говорили итальянские иммигранты в Аргентине в период с 1880 по 1950 год. Здесь и далее обыгрывается созвучие испанского, итальянского и французского языков, а также диалектов на их основе, имевших хождение в Аргентине в то время.

59

Фланёр (фр.).

60

Фроттерист (исп.).

61

Трепач, альфонс (аргент. исп.).

62

Здесь: метиска (фр., аргент. исп.).

63

сутенер (фр.).

64

«Причудливая жизнь арго» (фр.).

65

Я в гору шел и вновь с горы спускался

путем преодолений и потерь.

Желал, горел, в отчаянье метался —

любил и жил, а после — запер дверь.

(Пер. Е. С. Гончаренко.)

66

«Хорошо человеку не касаться женщин» (лат.) (IKop. 7:1).

67

Средиземное море (лат.).

68

«На прекрасном голубом Дунае» (нем.).

69

Серия путеводителей по публичным домам, выпускавшихся во Франции во времена Третьей республики.

70

Ваше здоровье! За нас, друзья! (ит.)

71

Живее, живее (фр.).

72

В два человека (лат.).

73

Здесь: И я (фр.).

74

Кабаки (фр.).

75

Фьордов (фр.).

76

Парижской жизнью (фр.).

77

Склад (англ.).

78

— Мадам Блондель, где шведка? — Подождите, она занята (фр.).

79

«Женщина не владеет своим телом, оно принадлежит мужчине» (лат.).

80

Кратковременное безумие (лат.).

81

«Чем цивилизованнее народ, тем утонченнее порок» (ит.).

Content

Хуан Филлой
Оп Олооп

10.00

10.40

11.45

12.50

19.00

21.00

22.04

1.30

2.50

3.15

3.30

4.00

4.40

4.50

5.10

5.12

5.15

5.49

Примечания