Игорь Петрович Носов

Юные герои Великой Отечественной

© Носов. Текст, иллюстрации, 2021

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство Machaon®

Марат Казей

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. На рассвете войска фашисткой Германии перешли западные границы Союза Советских Социалистических Республик на протяжении сотен километров и стремительно двинулись на восток.

Чтобы сломить сопротивление Красной армии, тысячи бомбардировщиков люфтваффе (так назывались военно-воздушные силы Германии) бомбили не только военные гарнизоны, штабы, железнодорожные вокзалы и аэродромы, но и жилые кварталы, больницы, школы. А в некоторых местах в тылу нашей армии с самолётов сбрасывали не тонны смертоносных бомб, а диверсантов, переодетых в форму бойцов Красной армии и милиции.

Так произошло и у белорусской деревни Станьково, рядом с шоссейной дорогой, ведущей в Минск. Автомобильные и железные дороги всегда оказываются целью диверсантов. И переодетые в форму Красной армии парашютисты, говорящие на русском, уже прятались в лесах вдоль шоссе.

С одним из них и столкнулся на опушке леса, недалеко от деревни окончивший четвёртый класс Марат Казей. Солдат был в форме советского танкиста, рослый, крепкий, с большой кобурой, которая странно висела на ремне не на боку, как обычно у наших военных и милиционеров, а почти на животе, у пряжки ремня. Марат это сразу заметил, но незнакомец отвлёк его вопросом:

— Здорово, паренёк! Отстал я от части, заплутал в вашем лесу… Военные или милиция есть в деревне?

— Нет, у нас никого нет, — насторожённо ответил Марат, а сам сразу решил: «Скорее домой! Надо рассказать! Вот почему заехали в нашу крайнюю хату утром пограничники! Парашютистов ловят!»

Но, чтобы не спугнуть врага, он простодушно предложил:

— Вы, дяденька, устали по лесу дорогу-то искать… Идёмте к нам: передохнуть и молока попить!

— Нет! Мне надо своих догнать, — ответил «танкист» и ушёл в сторону сельского кладбища.

А мальчик тут же побежал к матери, которая как раз кормила обедом пограничников, и с порога негромко крикнул:

— Там немец, диверсант! На опушке, недалеко от кладбища. Я проведу огородами, с другой стороны, — так ближе!

И скоро уже завязался бой! Первый бой Марата Казея!

Диверсантов на кладбище оказалось двое. Они начали отстреливаться, выхватив свои парабеллумы, и скрылись в густом кустарнике. Марат и пограничники бросились в погоню…

Вечером в село приехал грузовик с двумя связанными пленными в кузове. Среди стерегущих их пограничников был и Марат. После погони по лесу — весь в крови, в рваной одежде.

Мать увидела сына — перепугалась и запричитала:

— Господи, ранен!

Но бойцы её успокоили:

— Не плачьте! Ссадинами отделался. Повезло, не ранен! Хоть бой был трудный! Еле взяли этих… А сын у вас — герой. Без его помощи мы бы их не нашли и не поймали!

А война разгоралась. Сопротивление Красной армии было отчаянным, но приходилось постоянно отступать.

Вот уже разрушили бомбардировками и оккупировали фашисты Минск. Появился вражеский гарнизон и военная комендатура в районном центре — Дзержинске, что рядом с деревней Станьково. Закрыли оккупанты сельскую школу: не пошёл Марат Казей в пятый класс. Теперь в школе казарма. Жителей досматривают на улицах, обыскивают дома. Ищут оружие и листовки, призывающие к сопротивлению.

А у Марата в хате под половицей и в сарае под сеном сложено собранное по лесам, где прокатились бои, оружие и патроны. Об этом не знает даже мать — Анна Александровна, сама в тайне от сына наладившая связь с подпольщиками.

И вдруг по доносу предателя её арестовывают… Через несколько месяцев до Марата и его сестры Ады доходит страшная весть: мать казнили на площади Свободы в Минске. Так фашистские палачи пытались запугать жителей Белоруссии, устраивая массовые расправы прямо в центре столицы.

Но Марата и других советских людей охватывает не страх, а горе и чувство справедливой мести захватчикам Родины. Жители городов и сёл тысячами уходят в глухие леса и на болота, объединяясь в партизанские отряды. Не будет теперь оккупантам и их местным приспешникам пощады!

И Марат Казей становится смелым партизаном-разведчиком. Одеваясь в нищенскую одежду — рваный ватник и лапти с обмотками-онучами, — он часто ходит по округе, особенно в Дзержинск, где расположен крупный гарнизон.

Хорошо ему знакомый с довоенных времён город стал чужим: вывески и указатели на немецком языке; расклеенные везде прокламации о борьбе с партизанами; перед бывшей школой вместо скульптуры пионера — виселица для врагов Великой Германии, которая должна после победоносной войны по плану «Барбаросса» раскинуться от Атлантики до Урала, поглотив самую большую страну в мире — бескрайнюю Россию.

— Подайте на еду! Голодно! — просит прохожих нищий мальчик. — Сирота я… Есть нечего! Подайте!

— Убирайся отсюда! — кричит на него часовой у комендатуры, заметив строгий взгляд стоящего рядом офицера. — Запрещено здесь попрошайничать!

Солдат ещё что-то ворчит, поясняя, что у комендатуры нельзя находиться, а сам вспоминает своих маленьких Марту, Ганса и Фрица, оставшихся в далёкой, ещё не затронутой войной Германии.

Но Марат снова и снова повторяет неумолимую правду:

— Подайте сироте! Голодно!

— Иди! Иди… — уже не так зло приказывает часовой, уносясь мыслями к собственным детям.

А разведчик всё считает солдат и офицеров, встреченных на площади. Запоминает, где стоят часовые и контрольно-пропускные пункты на подходе к городу. Примечает, сколько и в какую сторону проезжает грузовиков с пехотой, боеприпасами и продовольствием; сколько проползает танков; сколько провозят артиллерийских орудий и какого калибра…

Всё это было необходимо для партизан. Они готовились к внезапному нападению на Дзержинск. И успешная атака скоро была осуществлена: немецкий гарнизон понёс большие потери, а жители оккупированных территорий увидели, что борьба с захватчиками набирает силу.

Действительно, с каждым месяцем партизанские отряды в Белоруссии становились всё крупнее. В отряды шли не только мужчины, но и женщины, часто даже с маленькими детьми.

Поэтому ранним утром 8 марта дозорные, наблюдавшие издалека за дорогами, спокойно пропустили на окраины деревни Румок, где располагался штаб партизанского соединения, много женщин. Они шли по заснеженным лесным дорогам, укутавшись от мороза в старую одежду. Многие были, как показалось наблюдателям, с грудными детьми на руках.

И только самый последний дозорный, внимательно посмотрев в бинокль, распознал обман. Вскочив на лошадь, он кружным путём добрался с другой стороны до штаба.

— Тревога! Немцы! — успел он предупредить командира.

— Как же они подошли?!

— Переоделись женщинами! Да ещё с детьми будто на руках!

— В ружьё! — раздалась команда.

Марат — отличный наездник, вскочил на своего Орлика и понёсся вдоль деревенских домов, чтобы предупредить всех остальных.

И тут же первые выстрелы обороняющихся нарушили тишину морозного утра. Переодетые женщинами немецкие солдаты попадали в снег, «распеленав младенцев» — обёрнутые тряпками и одеялами автоматы. И опушка леса, обрамлявшего деревню Румок, превратилась в поле жестокого боя.

Штаб охраняли только несколько бойцов, кто-то уже был ранен или убит! А каратели брали деревню в «клещи».

Командир партизанской бригады Н. Ю. Баранов отстреливался из-за хаты. Рядом с ним в снегу лежали два адъютанта. Они ждали указаний. В стороне за сараем были привязаны лошади.

Марат обскакал деревню, всех предупредил о наступающих карателях и вернулся к командиру.

— Плохо дело: много их в лесу, а у нас патроны кончаются! Георгий! — окликнул комбриг помощника. — Скачи в отряд Фурманова. Им до нас на конях — рукой подать. Мы пока продержимся, а они пусть немцам в тыл, с леса зайдут!

Георгий только отвязал коня и вскочил в седло, как его скосила пуля снайпера. А второго адъютанта смерть настигла уже на скаку у края деревни.

— Товарищ командир, разрешите мне!

— Давай, Марат, скачи, сынок! Некому больше… Прямиком к той роще на холме! А мы тебя прикроем, пока патроны остались.

— Есть, товарищ командир! — смело ответил Марат и пополз под пулями к своему Орлику за сарай.

Горячий верный конь устремился к роще.

Пули засвистели с новой силой. Но всадник, пригнувшись к шее коня, будто слившись с ним воедино, скакал к спасительному лесу. А партизаны следили за ним с замирающим сердцем.

— Ура-а! — разнеслось по деревне, когда Марат скрылся в роще. — Ура-а!

И бой завязался с новой силой.

Хотя Марат предупредил отряд Фурманова и пришла подмога в Румок, деревню позже пришлось всё равно оставить: каратели подтянули танки и даже авиацию.

От боя к бою Марат становился опытнее. И ему поручали каждый раз всё более ответственные задания.

В декабре 1943 года его с Александром Райковичем отправили в засаду на Слуцком шоссе. В назначенное время они не вернулись, и в отряде забеспокоились. Но послышался шум мотора, и к замаскированному в лесу наблюдательному пункту по просеке подкатила немецкая штабная машина. Партизаны уж приготовились вступить в бой, но вовремя заметили в машине Марата и Александра. Они спокойно вылезли из трофейного автомобиля, окликнув наблюдателей:

— Свои! Отбой! Вот «игрушку» добыли! Принимайте в хозяйство!

— Молодцы, хлопцы! — похвалил их старший, выслушав доклад Марата. — А что это за портфель у тебя из «крокодила»?

— Да так, товарищ командир, всего понемногу: карты секретные, схемы, планы военных действий! Вместе с машиной такой улов достался!

В другой раз Марат в группе из десяти подрывников ушёл на задание под командованием бывшего учителя из родной деревни. Сначала Михаил Павлович не хотел брать с собой совсем юного партизана, но Марат упросил старого учителя. Они вместе получили разрешение от командира бригады Н. Ю. Баранова, который сказал:

— Что же, сынок, разрешаю! В мирное время обучал тебя Михаил Павлович литературе да математике, а теперь вот, видишь, будет учить, как фашистские поезда под откос пускать!

Путь к железной дороге, где планировали взорвать проходящий военный состав, был долгим и опасным. Немцы всюду проверяли документы.

Через два дня тяжёлого обходного марша по заснеженным лесам диверсионная группа вышла к деревне Глубокий Лог. Нужно было встретиться со связным, чтобы узнать обстановку. Но войти в деревню засветло казалось слишком рискованным. А ждать темноты — терять полдня.

— Товарищ командир, разрешите, я переоденусь и схожу один, — предложил Марат.

Михаил Павлович задумался: вдруг там всё же немцы? Но согласился:

— Да, Марат, выручай! Время дорого! Собирайся!

Разведчик достал из вещмешка припасённую изодранную одежду, переоделся и направился в Глубокий Лог под видом попрошайки.

Его ждали с тревогой, и, когда он вернулся, все с облегчением стали наперебой спрашивать:

— Ну, как там? Что сказал связной?

— Разрешите доложить? — обратился Марат к командиру.

— Докладывай, сынок!

— Немцы тут проезжали утром. Их до полусотни. Сейчас устраивают засады на нашем возможном пути на Мостищи. Нельзя нам той дорогой!

— Верно, разведка, говоришь. Придётся опять кружным путём идти.

Переход оказался трудным. Апрельский снег за день подтаивал, особенно на дорогах и полянах: ноги проваливались в воду по колено. Да и шагать партизаны старались след в след, чтобы вражеские следопыты не сразу поняли, что прошла большая группа.

К ночи подошли к железной дороге. Но везде были часовые, колючая проволока и минные поля. Постоянно взлетали осветительные ракеты, и промокшие, измотанные люди разом припадали к земле, в ледяную жижу. Когда ракеты гасли, бойцы снова вставали и шаг за шагом подбирались всё ближе и ближе к железнодорожной насыпи.

Командир подбадривал бойцов: «Терпите, ребята! Скоро фейерверк посмотрим и согреемся!»

И вот два опытных минёра уже заложили взрывчатку под рельсы и, растянув электрический провод, вернулись к основному отряду на опушку леса.

— Минирование выполнено!

— Приготовиться! Ждём поезд! — скомандовал Михаил Павлович. — Сразу после подрыва отходим!

Он протянул Марату подрывную машинку, подключённую проводом к мине.

— Появится поезд — не спеши! Крутанёшь ручку, как учил, только когда скажу!

— Так точно, товарищ командир!

И вот послышалось далёкое пыхтение паровоза и стук колёс товарного состава, гружённого танками, пушками и боеприпасами.

Бойцы приготовились к завершению операции, и прозвучала команда: «Крути!»

Марат крутанул ручку: из-под поезда вырвалось пламя и раздался оглушительный хлопок. Состав будто на миг замер, качнулся, и вагоны стали валиться вниз с высокой насыпи, наскакивая друг на друга. Взрывались боеприпасы.

Командир сделал знак рукой, и партизаны устремились по глубокому снегу обратно в лес. Они оглядывались на зарево от горящих вагонов, танков и пушек.

Когда стихли взрывы, Михаил Павлович похлопал Марата по плечу и сказал: «Вот ты и отомстил за мать… Но месть — последнее дело. Главное — ты приблизил нашу победу над фашистами! Вернёмся в отряд, доложу комбригу, что ты стал опытным подрывником!»

За эту и другие операции Марата наградили орденом Отечественной войны 1-й степени; медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Через несколько недель, когда снег остался только в самых глубоких, тенистых оврагах, а по утрам уже светало совсем рано, почти по-летнему, Марат и начальник штаба бригады Михаил Степанович Ларин подъехали на лошадях к деревне Хоромицкие. Тишина казалась подозрительной, но было необходимо встретиться со связным Виктором Кухаревичем.

Крайне осторожно войдя в деревню, партизаны осмотрелись, прислушались и успокоились. Засады не было.

Командир отправился на встречу со связным, а Марат решил отдохнуть в знакомой семье Аксёнчиковых. Он прилёг, не снимая с шеи автомат и не отстёгивая, как всегда, две гранаты с пояса. Но не прошло и получаса, как раздались выстрелы. Добежавший до Марата Ларин, крикнул: «Каратели! По коням! В лес!»

Но было поздно, деревню окружили местные полицаи и зондеркоманда СС.

Ларин и Марат вскочили на коней и устремились через поле к лесу. Но тут пуля настигла начальника штаба. А пулемётная очередь подкосила Орлика и зацепила Марата. Юный партизан, тяжело раненный и оглушённый падением с коня, всё же попытался доползти до опушки. Но силы его иссякли, и он принял свой последний бой в чистом поле. Маленькая ложбинка дала возможность хоть немного укрыться и начать отстреливаться. Но десятки карателей подступали к раненому бойцу. Марат стрелял всё реже, понимая, что патроны сейчас кончатся. Вот последний точный выстрел — и убит наповал офицер. Немцы залегли в полусотне метров. Полицаи стали кричать: «Сдавайся! Сохраним тебе жизнь!»

Но в ответ партизан метнул гранату в поднявшихся было карателей. Наступила гнетущая тишина. И тогда, понимая, что его хотят взять живым, тяжело раненный Марат, сорвав чеку со второй гранаты и пряча её в руках, с трудом встал во весь рост и крикнул: «Ну же! Идите сюда!»

Каратели ринулись к юноше, а он отпустил взрывной механизм… Граната взорвалась, погубив смелого бойца, но и уничтожив десяток вражеских солдат.

Этот последний бой Марата случился 11 мая 1944 года, за год до великой победы. Марату было всего четырнадцать лет.

А 9 мая 1965 года Марату Ивановичу Казею посмертно присвоили звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина.

Люся Герасименко

Утром 22 июня, в воскресенье, семья Герасименко собиралась поехать на Минское озеро. Погода солнечная, радостная. Лето, каникулы, скоро у взрослых отпуск.

Десятилетняя Люся любила собирать полевые цветы и потом зарисовывать их в свой альбомчик. Вот и завтра она хотела пройтись с папой и мамой вдоль озера, над которым всегда летало много стрижей и ласточек, и набрать красивый букет из васильков, ромашек, колокольчиков.

Но только вышли они из дома, как послышалось фырканье мотоцикла.

— Товарищ Герасименко, — обратился мотоциклист в кожаном шлеме, снимая защитные очки, — вас срочно вызывают на экстренное заседание.

Отец вернулся только к вечеру. Уже было сообщено по радио, что фашистская Германия нарушила Договор о ненападении и вторглась на территорию Союза Советских Социалистических Республик.

— Объясни, что сейчас происходит! — попросили Люся с мамой.

— Немцы прорвали оборону почти по всей границе. Но стойко обороняется Брестская крепость. Завтра могут начаться бомбёжки Минска. Скорее всего, город придётся оставить, хоть и заявляют пока, что не сдадут его противнику… Я буду работать здесь, а вы завтра же отправитесь в эвакуацию.

Николай Евстафьевич оказался прав. На другой день немцы десять раз бомбили вокзал и аэродром. У нашей противовоздушной обороны не хватало зениток и снарядов. Множество наших самолётов было уничтожено прямо на земле. Разрушены железные дороги. А 24 июня фашисты совершили три налёта. В каждом участвовало по полсотни бомбардировщиков. Они разбомбили жилые дома и почти все промышленные предприятия; лишили город электричества и водоснабжения; повредили хлебозавод.

Бомбоубежищ для двухсот пятидесяти тысяч жителей не хватало: женщины, старики и дети метались под бомбами в поиске укрытия. А германские военно-воздушные силы — люфтваффе — продолжали бомбёжки.

И как ни сражались зенитчики до ночи, вылавливая в чернильно-синем небе лучами мощных прожекторов вражеские бомбардировщики и сбивая некоторые из них, спасти город от разрушения не удалось.

Стремительное наступление противника, ошибки нашего командования, неразбериха и отсутствие достоверной информации привели к тому, что Минск сдали немцам. Части вермахта вошли в город уже через пять дней с начала войны!

— Что же, товарищи, — сказал Николай Герасименко на секретном заседании одной из групп Сопротивления. — Теперь придётся нам бороться с фашистами в подполье. Война, вероятно, будет затяжной и кровавой, но мы победим!

А тем временем вернулись в Минск с десятками тысяч других беженцев Люся с мамой Татьяной Даниловной. Не смогли они уйти далеко. Танковые колонны Гота и Гудериана молниеносно продвинулись далеко на восток и перекрыли все дороги.

В самом же городе уже хозяйничали оккупанты, найдя себе помощников-предателей. Населению приказали сдать охотничьи ружья и радиоприёмники. Ввели пропускную систему и комендантский час. Согнали евреев в гетто. Арестовали и казнили тысячи партийных и руководящих работников, не успевших эвакуироваться.

Татьяна Даниловна часто плакала, рассказывая мужу услышанные от соседей и знакомых печальные вести, что многие знакомые погибли. Николай Евстафьевич отвечал: «Знаю Таня, знаю… Ведь даже архивы не успели уничтожить или вывезти из Дома правительства. А в них имена и адреса многих наших друзей… Но мы за них отомстим!»

Чем свирепее становились захватчики, тем сильнее разгоралось вооружённое сопротивление на всей территории Белоруссии. Даже множество карательных экспедиций, когда сотни деревень были уничтожены прямо с жителями, не сломили дух партизан и подпольщиков. На заводах и фабриках, где фашисты заставляли работать местных жителей, совершались диверсии. На вражеских солдат и офицеров нападали и в городах, и в сельской местности. Шли под откос военные поезда. Подрывались на минах автомашины на шоссе.

И в этой борьбе начала участвовать Люся Герасименко.

Одним из первых её заданий было расклеить антифашистские листовки на уцелевших заборах и столбах в городе. Пока немецкие патрули пристально наблюдали за каждым взрослым, проверяя документы и обыскивая подозрительных, девочка с голубыми бантиками в косичках успевала расклеить несколько листовок, призывавших к борьбе.

Она умудрялась проносить листовки через весь город и даже входила с ними на территорию завода, где работал отец.

— Опять обед тащишь? — спрашивал толстый полицейский у проходной, досматривая её узелок, пожёвывая сигарету в зубах.

— Да, господин полицейский. Мама снова меня послала. Вот в кастрюле каша, а это хлеб и лук…

— Ну, проходи, проходи, не толкайся здесь.

Скоро отец уже ел кашу, зная, что на дне лежат завернутые в пергаментную бумагу листовки. А к концу смены их будут читать все рабочие.

— Молодец, доченька! Великое дело ты делаешь! Люди должны воспрянуть духом, должны понимать, что с каждым днём приближается наша победа!

— Да, папа… Только ты должен быть ещё осторожнее! Сегодня в Центральный парк фашисты согнали людей на казнь подпольщиков. Звери! Но я их не боюсь!

— Да, доченька… Война — страшная штука. А с фашистами — ещё страшнее. Надо быть всегда внимательной и находчивой! Но мы не можем испугаться и отступить… Беги домой к маме. Пусть готовит картошку с салом. У нас сегодня соберутся гости…

Вечером Люся вышла во двор с игрушками: куклами и плюшевым мишкой. Она расположилась на крылечке так, чтобы её было хорошо видно из их квартиры со второго этажа, и крикнула тоненьким голоском соседкам:

— Танечка! Маша! Я уже гуляю… Давайте играть в куклы!

— Идём, — отозвались подружки и сбежали вниз по лестнице.

Со стороны казалось, что Люся полностью занята игрой. На самом деле она внимательно следила за обстановкой на улице. Они договорились с отцом: если нагрянут немцы — надо начать ссориться с девочками, громко кричать и плакать. Если войдут во двор незнакомые подозрительные люди — запеть звонким голоском…

Вот пришёл и поднялся к ним старый друг отца, подпольщик Александр Никифорович.

Появилась какая-то женщина. Люся собралась уже запеть песенку, но незнакомка спросила:

— Девочка, тебя не Люсей зовут?

— Да, Люсей, тётенька… А что?

— Не у тебя ли мама портниха? Ей нитки нужны? Я могу поменять на муку.

— Нитки всегда нужны! А нет ли у вас ещё и шерсти, чтобы носки вязать?

— Нет, вот шерсти — нет.

Это были пароль и ответ. И Люся тихо пояснила: «Второй этаж, квартира двадцать три».

Так собиралась подпольная группа для обсуждения текущих дел. «Гости» знали: если всё же объявится полиция с фашистами, то Татьяна Даниловна тут же поставит на стол сковороду с жареной картошечкой на сале и стаканчики для самогона, будто празднуют её именины.

Приходилось Люсе встречаться с товарищами отца и в городе. Однажды ей поручили повидаться с Александром Никифоровичем на углу двух указанных улиц и передать поддельные пропуска. Они предназначались для группы бежавших из плена красноармейцев.

Люся вышла к намеченному месту с корзинкой в руках. Ей навстречу уже шёл дядя Саша, но вдруг позади него из переулка вынырнул немецкий патруль. Люся тут же поставила корзинку с морковью и свёклой на мостовую. Это был сигнал об опасности. Но она не растерялась и успела прошептать прошедшему дяде Саше: «Через пять минут на площади…» Смелое было решение — передать корзинку, на дне которой лежали документы, в людном месте, где ходило много немецких солдат и офицеров. Но Люся правильно рассчитала: пусть думают, что внучка принесла деду овощи, и они не скрывают своей встречи прямо в центре оккупированного города.

— Молодец, смелая ты и находчивая! — похвалил и погладил её по волосам дядя Саша.

Они будто беззаботно сидели на лавочке, разговаривали и улыбались. Мимо проходили фашисты и полицейские, которые и не догадывались, что у них в корзинке под овощами фальшивые пропуска для красноармейцев, которые завтра же уйдут в партизаны.

В конце декабря, когда по доносам предателей начались аресты в Минске, несколько дней прятался по подвалам и в развалинах секретарь подпольного райкома партии Григорий Смоляр. Он пришёл на окраины города из партизанского отряда, но узнал, что две конспиративные квартиры провалены. И остался без приготовленных для него поддельных документов и без крыши над головой. Вооружён он был лишь пистолетом с двумя десятками патронов. Он почти не ел и зарос щетиной. В таком виде нельзя было попадаться немцам на глаза. Оставался последний, запасной адрес: ул. Немига, дом 25, кв. 23.

Добравшись незамеченным до нужного дома, подпольщик ещё раз оглянулся по сторонам, вошёл во двор и поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

— Кто? — спросил детский голосок.

— Здесь живёт портниха? У меня в деревне есть шерсть, чтобы вязать носки. Меняю на муку.

— Мы уже достали шерсть. Но у мамы кончились нитки! — Это был пароль.

Люся впустила гостя в коридор, а сама вышла во двор и осмотрелась: никого, всё тихо. Она вернулась, пригласила его войти в комнату и сказала:

— Спокойно вокруг. Мама и папа скоро придут. Располагайтесь.

— Спасибо! — выдохнул подпольщик и попросил: — Мне бы чаю стакан и хоть что-то поесть. И надо побриться. А пока я прилягу, сил нет…

Он расстелил шинель в углу комнаты, положил под голову шапку, под неё сунул парабеллум и провалился в сон, почувствовав себя в безопасности.

Когда пришёл отец, Люся уже нагрела гостю воды, чтобы побриться, и накормила его картошкой с подсолнечным маслом.

— Здравствуйте, товарищ Скромный (это была подпольная кличка Смоляра)!

— Здравствуйте, товарищ Герасименко! Вот славная у вас дочь: приютила меня, помогла… Спасибо вам!

Обсудили положение. Решили, что Смоляр поживёт два-три дня в комнате Люси, которая выходила окном не во двор, а на улицу Революционную. А тем временем ему подготовят поддельные документы.

25 декабря к ночи Николай Евстафьевич принёс новый паспорт, куда уже вклеили фотографию Смоляра, перевели с помощью яичного белка синюю печать и даже продавили фотографию и страницу ещё второй, объёмной печатью.

— Документы в полном порядке! Завтра утром вам можно перебираться в другое место. Запоминайте адрес новой явки: улица Железнодорожная, дом 3. Пароль: «Могу вырыть погреб и построить сарай». Ответ: «Погреб уже сделал брат. А сарай нам не нужен», — сказал отец и добавил: — Я сейчас ухожу, надо успеть мне выйти за город до комендантского часа. До встречи, товарищ Скромный!

Но только стемнело — в крепкую, из белорусского дуба, дверь застучали приклады.

— Открываем! Сейчас, — крикнула Татьяна Даниловна, и тихо успела сказать Смоляру: — Выпрыгивайте в окно из Люсиной комнаты на Революционную, а там — сразу направо за угол!

Через минуту в квартире хозяйничали полицаи и солдаты.

Они нашли пишущую машинку, на которой печатали листовки; запрещённый радиоприёмник и красный пионерский галстук Люси. Этого уже было достаточно, чтобы арестовать хозяев.

Их выгнали во двор: «Быстро! Ничего не брать с собой! Шнель!»

В тюрьме мать и дочь бросили в переполненную уже камеру. Татьяна Даниловна всё время обнимала и прижимала к груди Люсю. На вопрос, за что их задержали, они отвечали уклончиво — нарушили комендантский час. Люся помнила, что отец учил: «Никогда не откровенничай с незнакомыми людьми. Среди любопытных могут быть провокаторы, шпионы». Вот и здесь, среди десятков измученных, голодных арестанток могли быть подосланные агенты гестапо — тайной немецкой полиции.

Сначала хитрые расспросы о пишущей машинке и радиоприёмнике, а потом — недели избиений и пыток. На них донёс предатель, сообщив немцам, что вся семья — подпольщики, тесно связанные с партизанами. Но ни мать, ни маленькая Люся не были сломлены. Так и не назвала двенадцатилетняя девочка имена бывавших в их доме людей; адреса, куда носила она листовки и поддельные пропуска для бежавших из плена.

Через три месяца Люся, истерзанная и совершено измождённая, с трудом вышла в тюремный двор. Везде стояли часовые. Лаяли сторожевые собаки. Над Минском стояло зарево пожара — партизаны взорвали в пригороде склад с боеприпасами. Борьба с захватчиками продолжалась. Люся пошатываясь, отказавшись от помощи взрослых, с трудом поднялась в машину, которая увезла её с матерью и другими пленницами на расстрел…

Валя Котик

Мама Вали часто вспоминала, каким ласковым и заботливым он был в детстве. Ещё в школу не ходил, и вот однажды, когда Анна Никитична работала с раннего утра в поле, вдруг явился к ней в обед и принёс узелок с забытой едой.

— Милый мой, далеко же из дома одному идти!

— Ничего, мамочка, мне не трудно. Зато ты голодной не будешь!

А отец вспоминал, как любознательный Валя часто листал у дяди Афанасия его научные книги по агрономии, рассматривая картинки. А потом ему купили много-много детских книжек, и он стал учиться читать. Да так преуспел, что среди зимы, на два года раньше срока пошёл в школу.

Не хотели его сначала брать, но он так много потом дома занимался со старшим братом Витей, что позже директор школы его порасспросил и согласился: «Ну такой молодец! Не только ведь читает много и стихи наизусть знает, но и задачи по математике для второго класса уже решает! Как такого в школу-то не взять!»

Летом семья Котиков переехала из родного села Хмелёвки в город Шепетовку. С учёбой у Вали всё хорошо сложилось и в новой школе. И через два учебных года отличника наградили книгой Николая Островского «Как закалялась сталь», которая произвела на мальчика сильное впечатление.

А после пятого класса отец, вернувшись с Финской войны, подарил сыну велосипед. В те времена велосипеды были редкостью, и катались на нём все Валины друзья: и Лёня, и Коля, и Стёпа. Весело проводили приятели каникулы 41-го: гоняли на велосипеде, купались и ловили рыбу. Казалось, впереди ещё целое лето счастья и радости. Но жизнь распорядилась иначе — началась война!

Снова отправился Александр Феодосиевич на фронт. И с каждым днём становилось всё тревожнее и страшнее: и за жизнь отца, и за будущее всей страны. Красная армия отступала. Сотни тысяч солдат и офицеров попали в плен. А немцы наступали стремительно всё дальше и дальше, нанося массированные авиаудары по городам, шоссейным и железным дорогам. Это особенно чувствовалось в Шепетовке — крупном железнодорожном узле. Через неё проходили в глубь СССР составы с беженцами, а к фронту везли боеприпасы и подкрепление.

И Анна Никитична с детьми решилась на эвакуацию. Почти всё нажитое оставляли. И даже ручную белочку Валя решил выпустить в лес. И там он впервые столкнулся с немцами. Увидел из-за кустов людей в новенькой милицейской форме, но услышал, что говорили они по-немецки!

«Вот и диверсанты!» — сообразил Валя, вспоминая, что об этом часто сообщалось в последнее время по радио. Он убежал и рассказал об этом красноармейцам в ближайшем селе. Переодетых милиционеров тут же выследили и арестовали.

Но не удалось Вале с мамой и братом выбраться из Шепетовки. Вражеские танки перерезали все дороги на восток. И беженцы потянулись обратно. А скоро и сам город захватили оккупанты, установив жуткий «новый порядок»: разрушили музей Николая Островского; создали лагерь для военнопленных, где многие умирали от ран и голода. Особенно жестоко обходились с многочисленной общиной евреев. Их сгоняли за колючую проволоку в гетто. Заставляли носить на одежде жёлтую звезду Давида. Всячески унижали, издевались над ними, многих казнили. Этим руководил начальник военной полиции обер-лейтенант Фриц Кёниг.

Валя и его друзья каждый день видели все эти зверства, и в них росла ненависть к захватчикам.

Иногда наши самолёты пролетали над городом и сбрасывали листовки, призывавшие не подчиняться оккупантам и верить в победу. И Валя собирал листовки и расклеивал их на стенах разрушенных домов.

Но однажды живший у них постоялец Степан Диденко заметил в Валином рваном ботинке советские листовки.

— Расклеиваешь по городу? — спросил он строго.

— Да, и не боюсь! — вызывающе ответил Валя, хоть и подумал, что постоялец может оказаться предателем.

— Поосторожней надо, а то схватят тебя да расстреляют!

— Пусть уж лучше убьют… чем, как вы, для них на лесопилке работать!

— Не всё ты знаешь… Офицер я… Иван Алексеевич Музалёв. Бежал из плена, чтобы с ними бороться! А раз ты такой отчаянный, то будем вместе сражаться!

Подпольная организация города оказалась хорошо законспирированной. Одним из руководителей был директор лесозавода Остап Горбатюк. Он поручил Вале и его товарищам собирать на местах недавних боёв и прятать в тайниках оружие и боеприпасы. Потом собранными автоматами вооружили полтора десятка польских военнопленных, сбежавших из концентрационного лагеря.

— Ты, Валя, соседние леса хорошо знаешь. Надо теперь поляков с оружием отвести в партизанский отряд учителя Антона Одухи. Вот карта, смотри, запоминай. Сумеешь?

— Сумею, товарищ Горбатюк!

Потом Вале с товарищами не раз поручали минировать Славутское шоссе и устраивать там засады. И вот однажды ребята, притаившись в придорожных кустах, заметили вдали штабной автомобиль и за ним два грузовика с пехотой.

— Атакуем? — спросил Валя.

— Там два взвода! Вдруг не справимся! — засомневались Степан и Коля. — Но надо рискнуть!

Машины приближались, и Валя готовился метнуть в них гранату. «Только не промахнуться!» — думал он и напряжённо всматривался в офицера в «мерседесе».

— Да это же сам Кёниг! — узнал палача Валя и тут же скомандовал друзьям: — Отходите, прикройте меня с опушки!

Степан и Коля бросились к лесу, а Валя — наперерез машинам. И с криком «За Родину!» точно метнул гранату.

Ослепительная вспышка, грохот и скрежет наполнили округу, и искорёженную легковушку протаранил не успевший затормозить грузовик. Из него повыскакивали солдаты, ведя беспорядочную стрельбу по обочине. Но Коля и Степан прикрыли убегавшего Валю точными выстрелами из леса.

Дерзкая диверсия и гибель начальника полиции подтолкнули гестапо и контрразведку усилить и без того активную борьбу с подпольем. Но это не испугало патриотов. Последовали новые смелые операции.

Самыми заметными оказались две диверсии, когда Степан Диденко и Валя сожгли сначала нефтебазу, а позже — склад с лесоматериалами. Оккупанты стали ещё больше бояться партизан и подпольщиков и с новой силой и жестокостью старались разгромить тайную организацию. И вот, по доносу местного предателя, схватили Остапа Горбатюка. Пытки в застенках не сломили его. Соратники старались организовать ему побег, однако не успели: руководитель организации был замучен фашистами, но никого не выдал.

В тот же день Диденко увёл в лес подпольщиков и их семьи. Ушли с ними и Валя Котик с братом Виктором.

— Путь будет долгим и опасным, товарищи, — пояснил новый командир партизанского отряда. — И знайте теперь моё настоящее имя — Иван Музалёв… Пойдём до Белорусского Полесья, там в селе Дубнинском стоит отряд твоего старого знакомого, Витя, — учителя Антона Захаровича Одухи. У них даже аэродром есть! И многих из вас сумеем отправить в тыл, на Большую землю.

Так началась героическая партизанская жизнь Вали на Украинской и Белорусской земле. Он отказался улететь с другими детьми и женщинами в тыл. Командир Антон Захарович спросил:

— Почему, Валентин Александрович, отказываетесь лететь? Вам лет сколько?

— Скоро четырнадцать будет…

— Так учиться ещё надо!

— Вот прогоним всех захватчиков с нашей земли — я и выучусь!

— А что изучать хотите, кем мечтаете вы стать?

— Ещё не решил… Но к концу войны выберу науку!

С августа 1943 года вновь сформированный отряд Музалёва отправился на Шепетовщину, на родину Вали. И там он снова не раз отличился мужеством, за что был награждён орденами Ленина и Отечественной войны, медалью «Партизану Отечественной войны I степени».

Был ранен, спасая жизнь командиру отряда. Партизаны попали в засаду карателей. Валентин отстреливался рядом с Музалёвым, но заметил подкравшегося из-за деревьев солдата.

«Дядя Ваня, берегись! Справа!» — успел он крикнуть и бросился под автоматную очередь, прикрывая собой командира.

После долгого выздоровления он вернулся в строй. И снова отличился осенью 43-го: отыскал возле станции Цветоха телефонный кабель, связавший ставку Гитлера в Варшаве с рейхсминистром восточных земель фон Розенбергом. Позже кабель был подорван партизанами. И захватчики надолго лишились необходимой связи.

Валентин стал опытным партизаном. Он ходил в разведку, брал в плен «языков» — захватывал противника живьём, чтобы можно было его допросить и узнать секреты врага. Не раз в одиночку минировал шоссейные и железные дороги, мосты. А 29 октября 1943 года, благодаря бдительности и смелости, сумел спасти отряд от неминуемого разгрома. Он находился в дозоре и вовремя заметил приближающихся карателей. Но не просто сообщил об этом в лагерь, а принял неравный бой и смог даже уничтожить офицера, чем сразу сбил атаку врага.

Потом было ещё одно ранение и долгое выздоровление. И снова — борьба с оккупантами.

11 февраля 1944 года — когда Валентину исполнилось лишь четырнадцать лет! — стремительно наступающая Красная армия освободила Шепетовку.

Поздравляя Валю, командир предложил:

— Не пора ли домой, сынок? Наши освободили твой родной город. Поезжай, налаживай мирную жизнь! И мы скоро вернёмся…

— Нет, Иван Алексеевич… С вами дальше погоню фашистов. Вот освободим на днях наш соседний город Изяслав, а там — посмотрим.

И 16 февраля была начата совместная операция партизанского отряда и регулярной армии. Соединение Музалёва зашло немцам в тыл и одновременно с армейским танковым корпусом пошло в атаку на город. Бой был кровавым. Немцы сражались отчаянно.

Казалось, вот-вот и противник сдастся, но бой продолжался, и Валя был ранен. Его подхватили санитары и отправили в полевой госпиталь. Навстречу телеге с ранеными уже неслись наши Т-34 с десантом на броне. Противник бежал.

Валя попросил санитаров:

— Поднимите меня!.. Дальше видно… Вдруг там и отец мой, в пехоте?

Он глянул вдаль, но потерял сознание… Его заново перевязали и сумели живым довезти до госпиталя, переполненного ранеными.

Но на следующий день, когда Валю готовили к операции, фронтовой госпиталь был разбомблён немецкой авиацией.

Юный герой не вернулся в Шепетовку.

Посмертно Валентин Александрович Котик был награжден орденом Ленина, орденом Отечественной войны I степени и медалью «Партизану Отечественной войны II степени». А в 1958 году ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Толя Шумов

Толя и несколько его школьных друзей после окончания восьми классов в селе Осташёво в Волоколамском районе Подмосковья хотели поступить в военное училище. Но не сложилось собрать документы и подать заявления. А 22 июня разразилась война!

Сначала казалось, что немцев вот-вот остановят где-то далеко на западе. Но уже скоро стало ясно, что враг подходит к Москве. И при военкомате организовали добровольческий истребительный батальон. А командиром назначили директора школы Ивана Николаевича Назарова. Эти формирования создавали для обороны важных объектов от вражеских диверсантов или парашютного десанта. В 1941 году в такие батальоны объединили двести пятьдесят тысяч добровольцев. И двадцать пять тысяч из них стали позже партизанами. Занятия там проходили вечером, после учёбы (Толя и его друзья пошли в девятый класс) и работы — школьники помогали взрослым строить военную дорогу и оборонительные укрепления. Каждый день Толя, Витя, Юра и Володя таскали тяжёлые носилки с песком и щебнем.

Но как бы они ни уставали, всегда шли потом на военную подготовку: стрельба из винтовки; метание гранаты; ориентирование на местности с картой и компасом; маскировка и строительство траншей, окопов, блиндажей.

А Красная армия с тяжелейшими боями и отчаянными контратаками откатывается на Восток. И война подбирается к родному селу даже быстрее, чем ждали.

Наступая на Москву, фашистская армия насчитывала 1800 000 солдат и офицеров, 75 дивизий, 1700 танков и штурмовых орудий, 14000 артиллерийских орудий и миномётов, 1400 самолётов.

И на пути этой орды среди миллиона с лишним защитников — Толя Шумов, Володя Колядов, Юра Сухнев, Витя Вишняков… Добровольческий батальон обороняет левый берег реки Рузы. В случае прорыва обороны они должны уйти в знакомые с детства леса, в недавно сформированный партизанский отряд под командованием их учителя И. Н. Назарова.

Первые морозы ужи побили траву и ещё оставшиеся на деревьях листья: жёлтые, красноватые, совсем бурые… Тоненький лёд схватывает лужи и спокойные заводи вдоль поросшего камышом берега реки.

В траншеях и окопах на опушке леса необстрелянные новобранцы. Среди напряжённой тишины закричала кукушка: «Ку-ку, ку-ку…» Кто-то из бойцов начинает тихо считать: «Раз, два…», но тут из леса раздаётся первая автоматная очередь, и пули — фить-фить-фить-фить — вспарывают свежую землю вдоль траншей.

— Батальон, к бою! — кричит взволнованно молоденький лейтенант; это будет его первый и последний бой: — Огонь!

Двое суток — не на жизнь, а на смерть! — сражается на позициях батальон, сдерживая вражескую пехоту на опушке леса. Бойцы помнят призыв — «За спиной Москва!» Не все знают, что последний рубеж обороны возвели даже на Поклонной горе, где в 1812 году Наполеон так и не дождался ключей от русской столицы. Но эти мальчики не дадут врагу зайти так далеко. Да вот кончаются у них патроны и гранаты… А вдали, на пригорке из-за леса, с рёвом и скрежетом появляется пара немецких «тигров». Они наводят орудия… Вспышки, грохот выстрелов и разрывов осколочных снарядов, и некоторые траншеи превращаются в груды дымящейся земли. Лейтенант, ему было двадцать два года, убит ещё на рассвете снайпером, и сейчас командует уже сержант: «Отступать!»

Выжившие добровольцы уходят по уцелевшим траншеям в осенний, красивый лес. Знакомыми тропками пробираются они в глухую чащу, где уже давно расположился один из трёх партизанских отрядов Осташёвского района.

Через месяц по глубокому снегу, скрипящему на морозе, Володя с группой товарищей возвращается к месту первых боёв. Они долго сидят в засаде у лесной дороги, и вот появляется бензовоз и пара грузовиков с солдатами.

— Без приказа не стрелять! Подпустим метров на пятьдесят, — шепчет командир.

— Ясно!

— Ясно! На пятьдесят метров, — отвечают бойцы, залёгшие цепью в глубоких сугробах.

— Огонь! — кричит командир.

Цистерна горючего вспыхивает гигантской спичкой. Мгновенно тает снег. Чёрный дым смешивается с паром и вздымается над пламенем выше столетних елей. В грохоте слышны крики солдат, но их тут же заглушает стрельба наших пулемётов и автоматов. Противник ещё не успел прийти в себя, а командир уже скомандовал: «Отходим!»

Это была одна из первых операций Толи Шумова. Потом их было ещё много. Но особо отличался он в разведке. Решительность и находчивость часто его выручали.

Однажды на разъезженной улице Осташёва застрял, забуксовал немецкий автомобиль. Водитель поддавал газу, и задние колёса всё больше увязали в просёлочной дороге.

Офицер решил вылезти из машины, но тут Толя, прихватив несколько поленьев из только что наколотой кучи дров, услужливо подбежал к немцам.

— Сидите в авто, господин офицер! Не пачкайте сапоги! — крикнул Толя и подсунул поленья под колёса.

— Гут! Хорошо! — обрадовался офицер и заговорил на хорошем русском. — Как зовут?

— Толя…

— Мой денщик не справляется, нужен помощник. Дам тебе еду, много еды, сигареты… Приходи работать в третью с края избу, где я на постое. Готов?

— Да, господин офицер. Приду…

Вечером Толя принёс наколотых дров, затопил печь, нагрел в вёдрах воды. Поставил посреди комнаты корыто и сказал:

— Ванна готова, господин офицер!

— Гут! Хорошо! — расплылся в улыбке бравый вояка и добавил, обращаясь к вытянувшемуся перед ним денщику: — Учись у мальчишки, бездельник!

Два дня Толя умело вёл офицерское хозяйство на зависть денщику. А на третьи сутки — ушёл в отряд. Когда фашисты его хватились, было поздно: разведчик унёс полевую сумку с важными картами и документами, пистолет и бинокль.

Такая дерзость напугала и разозлила оккупантов. Они с ещё большей жестокостью стали бороться с подпольщиками; расстреляли в деревне Каменки группу военнопленных, заподозренных в организации побега; спланировали новые карательные операции; за голову Анатолия Шумова назначили награду. Но местные жители увидели, что борьба с фашистами идёт и в тылу врага. У людей укреплялась вера в скорую победу над ненавистными оккупантами.

Всё это обсуждали секретарь районного подпольного комитета Алексей Иванович Бормотов, командир отряда Назаров и Толя Шумов. Штабную землянку освещала керосиновая лампа из гильзы артиллерийского снаряда. Тут же, на случай атаки карателей, на столбе висели автоматы, под ними на полу лежали гранаты. И аккуратная пачка каких-то бумаг, перевязанная бечёвкой.

— После твоего смелого поступка люди в округе воспрянули духом! — похвалил Толю подпольщик.

— И мы подумали, — добавил командир, кивнув в сторону пачки бумаг, — что необходимо распространять листовки из нашей лесной типографии. В них рассказывается о сегодняшнем положении на фронте: да, мы отступаем, но враг не возьмёт Москву.

— Так что, Толя, вот тебе новое опасное задание от нашего подпольного комитета — расклеить листовки в нескольких деревнях. Рискнёшь? Справишься?

— Так точно, товарищ Бормотов. Постараюсь расклеить на самых видных места: на заборах у колодцев, около комендатур…

— Тогда, сынок, собирайся! Надо начинать сегодня же!

Трудное задание было выполнено. Толя сумел обойти несколько деревень. Отдал часть листовок партизанским связным, часть расклеил сам у колодцев, как и задумал.

С бьющимися от радости и гордости сердцами жители деревень читали послание партизан и подпольщиков: «Мы здесь с вами, дорогие, родные братья и сёстры. Мы никуда никогда не уйдём. Мы с вами вместе будем бороться до победы над фашистскими оккупантами. Никакой пощады врагу!»

Оставшиеся листовки Толя спрятал в валенки и вышел через лес к дороге на Осташёво.

Заснеженные деревья и кусты были похожи на каких-то загадочных зверей. Кругом стояла сказочная тишина. Только поползни шуршали кое-где по коре; в кузнице дятел долбил шишку, выковыривая семена, да белки резвились на раскидистых ветвях, сбрасывая водопады снега.

Но вдалеке раздался рокот моторов. Толя залёг в сугроб и дождался колонну: совершенно новые штурмовые орудия, танки и грузовики с солдатами проползли в сторону моста через реку. Там колонна остановилась, и группа сапёров стала проверять — нет ли мин.

И вдруг — Толя решился на дерзкий поступок. Ему захотелось, чтобы фашисты привезли с собой к месту назначения его листовки! Он отряхнулся от снега, вышел на дорогу и направился по наезженной колее в сторону немцев.

Часовой у последней машины, приняв паренька за местного жителя, идущего из деревни в деревню, не остановил его. Толя, так же не спеша, приблизился к кабине грузовика, из которой вылезал офицер в начищенных до блеска, но холодных сапогах. И тут-то разведчик, притворно, глуповато улыбаясь, показал жестами, что хочет курить и готов за курево поменять свои тёплые валенки на новенькие сапоги. Офицер, как раз собиравшийся погреться — потопать и попрыгать, — понял его жесты и с радостью согласился. Он вытащил из нагрудного кармана и бросил Толе пачку сигарет и стал стаскивать сапоги с заледеневших ног. А Толя, сунув сигареты за пазуху, подмигнул немцу — «Данке шон!» — и снял валенки не торопясь, чтобы ни одна листовка, из припрятанных под стельками, не вылетела… Немец со счастливым видом обулся в тёплые русские партизанские валенки. А Толя нацепил холодные сапоги и поспешил перейти мост, чтобы скрыться в лесу.

Конечно, эта история насмешила всех в отряде. Вот гитлеровец перепугается, когда в собственных валенках найдёт листовки со словами «Смерть немецко-фашистским оккупантам!».

Но командир не похвалил Толю:

— Смело и правильно, чтобы фашисты никогда не чувствовали себя в безопасности на нашей земле. Но поступок опрометчивый… Ты не только подверг себя огромному риску. Ты мог подставить под удар весь отряд и подполье. Если бы тебя арестовали и ты не выдержал бы пыток, то начались бы аресты связных в деревнях — и каратели нашли бы отряд…

— Ясно, товарищ командир, я буду осторожнее.

— Да, Толя, побереги себя. До победы ещё далеко. А с завтрашнего дня отправляйся в отряд Василия Фёдоровича Проскунина. Там будешь воевать!

Для Толи это было радостной новостью. Ведь в том отряде с первых дней оккупации находилась его мама — Евдокия Степановна.

На новом месте к разведке добавилась ещё и диверсионная деятельность: минирование шоссейных дорог, поджоги складов… Не раз Толе поручали нарушать телефонную связь. Другие бойцы внимательно смотрели по сторонам и подшучивали над ним: «Ну, что, кот, наточил когти? Полезай! Если фрицы стрелять начнут, не пугайся, — прикроем. Но всё же — сразу в сугроб сигай! Только автомат не поломай!» И Толя быстро надевал на валенки металлические «кошки», ловко влезал на телеграфные столбы и резал провода. Потом их ещё кромсали на короткие куски уже на земле, чтобы и материала не оставалось для восстановления.

И немцы надолго лишались связи. А налаживать её боялись, так как везде их поджидали в засадах партизаны.

30 ноября 1941 года Толя ушёл на задание в родное село. Надо было встретиться со связной Шурой Вороновой и получить необходимые сведения о гарнизоне в соседнем районе. Но она не вышла на связь. Толя решил переночевать в Осташёво. Он постучал в дверь Вити Вешнякова:

— Здорово! Пусти на ночь.

— Здравствуй, Шум! Уходи из села! Тебя днём заметили, и кто-то донёс немцам в комендатуру. Полицай Кириллин с дружками уже заходил с обыском. Могут и ночью снова наведаться!

— Ты прав! Спасибо! Пойду к Володе Гордееву. Кириллин не знает о нашей дружбе…

У Гордеевых его приютили. Он выспался и на рассвете ушёл.

Но вчерашние обыски не закончились. Полицаи устроили облаву. И Толя — а он был без оружия — напоролся на засаду на краю села у леса. По глубокому снегу далеко не убежишь, только сразу выдашь себя. Пришлось подойти к патрулю. Но там оказался знавший его Кирилин.

— Во как, старый знакомый! Давно тебя ищем! Садись в сани! Подвезём в гестапо…

На допросе полицай переводил вопросы немецкого офицера:

— Имя и фамилия?

— Анатолий Шумов.

— Зачем пришёл в Осташёво?

— Ищу мать.

— Врёшь! Мы знаем, что твоя мать давно ушла к партизанам. И ты сам — партизан! Сейчас с тобой поговорят иначе.

Два здоровенных солдата с кнутом истязали Толю несколько часов, но он молчал, терял сознание. Его обливали из ведра ледяной водой и снова допрашивали.

Но ничего не добившись от мужественного разведчика, увезли на санях в лес в сторону Можайска и расстреляли.

В отряде в тот же день узнали об аресте Толи. И с тревогой ждали, начнутся ли аресты связных в деревнях и карательная операция в лесу, если семнадцатилетний партизан не вынесет пыток. Но он выстоял! И своей стойкостью, за которую посмертно награждён орденом Ленина, Анатолий Петрович Шумов ускорил нашу победу!

Уже через неделю после его гибели — 6 декабря — советские войска начали победоносное контрнаступление под Москвой, послужившее переломом в Великой Отечественной войне.

Зина Портнова

Весной 1941 года Зина окончила седьмой класс и уехала из Ленинграда на каникулы с тётей и сестрами к бабушке Ефросинье в Белоруссию, через Минск — в деревню Зуи под Обольск.

А в воскресенье 22 июня фашистская Германия вероломно, без объявления войны напала на нашу страну. Бомбили крупные города Прибалтики, Украины, Белоруссии. Разрушали железные дороги, шоссе, вокзалы, порты.

И Зина не смогла вернуться домой…

Красная армия с тяжёлыми боями отступала по всей линии фронта, и всё больше мирных городов, сёл и деревень оказывались в зоне оккупации. Там немцы установили свой «новый порядок»: убивали сопротивлявшихся; сгоняли мирных жителей в концентрационные лагеря; разрушали и сжигали больницы, школы, дома.

Вот и Зина стала свидетелем зверств и жестокости. Её дядю Василия, обходчика на железной дороге, убили на глазах у других железнодорожников за какую-то небольшую провинность. Её подругу Сашу, дочь соседа, избили и увезли в грузовике солдаты.

Видя, что творят оккупанты, Зина решила с ними бороться. Узнав от знакомых, где собираются обольские подпольщики — патриоты, объединившиеся в тайные группы в городах и селах, — Зина отправилась в окрестности деревни Ушалы.

Когда она пробиралась через заболоченный лес к указанному месту, её заметили из укрытия дозорные и сообщили Ефросинье Зеньковой, секретарю молодежной подпольной организации «Юные мстители»:

— Подходит какая-то девочка!

— Вижу… Это Зина Портнова, — ответила Фруза, выглянув в окно. — Меня предупредил заранее о её приходе связной в Обольске.

Зину пропустили в небольшую комнату, где шло заседание подпольного комитета.

— Здравствуйте! Моя фамилия Портнова. Я хочу бороться с фашистами! Примите меня в вашу организацию!

Подпольщики переглянулись: девочка невысокая, хрупкая, но чувствовалось в ней столько решимости и силы, что кто-то предложил:

— Расскажи о себе!

— Родилась в Ленинграде. Там живу на Балтийской. Отец работает на Кировском заводе. У меня есть родная младшая сестра… Мы любим устраивать кукольный театр… Этой весной окончила семилетку. Вот приехала с родственниками к бабушке, но не смогла вернуться домой.

— Спасибо! Ясно… Но с нами против фашистов воевать — не страшно будет? Хорошо, если просто сразу в бою погибнешь… Но если в плен попадёшь, то будут пытать, чтобы товарищей выдала.

— Я понимаю, — совершенно по-взрослому ответила девушка. — Я долго думала, прежде чем решилась прийти. Я готова и к этому!

— Что же, Зина, берём тебя в отряд. Первое задание — распространить в деревне Зуи антифашистские листовки и газеты.

Через несколько дней секретарь комитета Фруза Зенькова очень удивилась, встретив Зину и её напарника-подпольщика Женю Езотова совсем в другой деревне — Мостище.

— А здесь вы почему? — спросила Фруза.

— В Зуях мы уже всем раздали листовки, а у нас ещё много осталось. Вот мы и сюда дошли.

— На первый раз — ладно… Но в будущем никогда без приказа ничего не делать! Понятно?!

— Так точно!

Подпольная деятельность Зины Портновой с каждым днём становилась сложнее и опаснее.

Следующим заданием был сбор данных о местном гарнизоне: сколько солдат, офицеров, их звания; как устроены пропускные пункты на подходах к казармам. Зина должна была действовать вместе с братом Жени Езотова — с Ильёй.

Он предложил подслушивать переговоры радистов, которые разместились именно в их избе. Конечно, кое-что можно было и таким образом узнать. Мальчики учили в школе немецкий и кое-что могли понять. Но вот как определить численность гарнизона?

И тут Зина проявила смекалку разведчицы:

— Я смогу…

— Ты? Как же? По всему городу ходить и считать немцев будешь?

— Нет! Сразу в одном месте! На площади в посёлке у торфяного завода два раза в неделю проходят строевые занятия почти всего гарнизона, кроме часовых, штабных и связистов. Вот я их всех и пересчитаю!

Скоро задание было выполнено. Зина сосчитала солдат и офицеров на плацу; Илья — связистов; Женя — всех офицеров в штабе: сколько вошло и вышло за день; и часовых, стоящих в охранении. Ещё посчитали грузовики, легковые автомашины и мотоциклы в городе, отметили на карте контрольно-пропускные пункты.

Оставалось передать записку с этой информацией связному из партизанского отряда.

Ребята перешли речушку, впадавшую в Оболь, и по другому берегу добрались до указанного места, где на поляне росла одинокая берёза.

Илья взобрался на дерево и громко крикнул Зине:

— «Здесь большое гнездо сороки!» — пароль, который должен был издалека услышать связной, поджидавший их в лесу.

— «Не трогай, хлопец, птенцов!» — тут же послышался из зарослей орешника ответ на пароль. Ветви затрещали, и на поляну вышел сильный, бородатый человек.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал партизан. — Принесли?

— Здравствуйте! Да, вот всё — в записке! — ответила Зина, достав клочок бумаги из кармашка юбки.

Пока связной читал сообщение, к ним с берёзы спустился Илья.

— Молодцы! Очень полезные сведения. Теперь фрицам несдобровать! Почти всё о них узнали! А кто писал?

— Я писала, — бойко ответила Зина, думая, что её похвалят. Но ошиблась.

— Данные очень ценные! — сказал связной. — А вот почерк — неразборчивый! Надо чётче всё писать! Поняла?

— Так точно! — ответила Зина. И потом всегда писала аккуратно и разборчиво.

В том самом посёлке при торфяном заводе, где Зинаида считала солдат, фашистское командование устроило школу для учёбы офицеров. Каждый месяц сотни артиллеристов и танкистов проходили там переподготовку. Съезжались они с разных фронтов: из-под Ленинграда, где в блокаде работали родители Зины; Новгорода и Смоленска, сильно разрушенных немцами; Орла и Воронежа. Офицеры учились несколько недель и снова возвращались в действующую армию.

Партизаны и подпольщики из группы «Юные мстители», куда входила Зинаида, приняли решение: уничтожить как можно больше офицеров. Для этого заготовили сильный яд, которым надо было отравить пищу в офицерской столовой.

Зина с тёткой и двоюродными сёстрами давно работали официантками в столовой. Поэтому такую операцию решили поручить именно Зинаиде.

— Необходимо войти в доверие к фашистам и при удобном случае подмешать яд в большой котёл с супом, — сказал командир. — Задание особое. Жёсткое решение — отравить столько людей… Но нет у нас другого выхода! Все эти офицеры, члены фашистской партии, после переподготовки снова командуют танками и артиллерией, чтобы с каждым днём убивать всё больше наших солдат; захватывать новые города и сёла; разрушать заводы и дороги; обрекать на голод и смерть тысячи женщин, детей, стариков…

Командир задумался, глядя на хрупкую девушку: «Страшная штука война! Даже дети воюют за Родину!»

— Зина, ты ещё раз подумай, прежде чем согласиться на выполнение этого особого задания! Если провалишься… страшно представить, что эти нелюди сделают!

— Товарищ командир! Я обо всём этом много раз думала… Очень боюсь плена. Правда… Но мы должны отстоять нашу свободу. И я готова пожертвовать жизнью ради победы!

Зина стала ещё усерднее работать в столовой. Сначала её не допускали к приготовлению пищи. Но она неутомимо трудилась, и скоро так приглянулась повару, что ей разрешали помогать и на самой кухне.

И вот настал день, когда она работала у печи. Повар, ефрейтор Кранке, жарил котлеты на большой сковороде. Когда он отвернулся от плиты, чтобы слепить очередную котлету, Зина сумела из спрятанного в одежде пакетика высыпать смертельный яд в котёл с супом.

После обеда многие офицеры сразу почувствовали себя плохо… А через день — сотня фашистов была похоронена на военном кладбище: целое поле берёзовых крестов!

Начались поиски и допросы. И Зине предложили проглотить несколько ложек отравленного супа из того котла. Думали, если знает о яде, то — откажется есть. Но она хладнокровно попробовала суп… Её отпустили умирать, и она побрела к бабушке в деревню Зуи.

Потом она с трудом вспомнила, как добралась: кружилась голова, её тошнило и рвало, ноги подкашивались. Но она как-то дошла и рассказала всё бабушке.

— Ах ты, господи! — запричитала бабушка Ефросинья, но не растерялась. — Ну-ка! Пей все горькие настои, что сейчас дам! Иначе — помрёшь!

Она тут же налила внучке сначала несколько кружек молочной сыворотки, а потом настойки целебных луговых трав. И Зина выжила!

А под утро связной отвёл её в дремучий, на непролазных болотах, Шашанский лес в партизанское соединение.

Там началась новая боевая жизнь. Зина часто ходила в разведку в деревни Улла и Леоново, держала связь с членами своей подпольной группы «Юные мстители», которые скоро взорвали водокачку, сожгли военные склады с продовольствием, устроили диверсию на железной дороге.

Молодые подпольщики смело сражались с оккупантами почти два года. Но их выдал провокатор, засланный немецкой контрразведкой в подполье, — один из бывших учеников Обольской школы — Гречухин. Он дезертировал в первые же дни войны из Красной армии и примкнул к немцам. Многих арестовали и после истязаний казнили. Чтобы связаться с оставшимися на свободе, из леса отправили в город Зину Портнову, знавшую почти всех. Но, возвращаясь назад, она попала в засаду карателей.

На допросе начальник полиции Экерт стал задавать ей вопросы:

— Кто ты? Партизанка? Фамилия?!

— Моя фамилия Козлова, работаю на кирпичном заводе. На хуторе в лесу живёт моя бабушка. К ней шла…

Но вот в комнате появился предатель, знавший Зину по подполью, и, гадко ухмыльнувшись, сказал:

— Ну какая ты Козлова! Ты же — Зинаида Портнова!

Избиения и жестокие допросы ничего не дали полицаям. Истерзанную и голодную Зинаиду отправили в гестапо.

Первый же допрос решил вести начальник — капитан Краузе. Уже зная о стойкости этой школьницы с косичками, немец подло прикинулся человеком добрым и справедливым:

— Отважная ты девушка! А я уважаю смелых людей. Но ты совсем молоденькая. Зачем умирать? Можешь уехать в Великую Германию, там учиться, работать и хорошо жить после войны, которую мы всё равно через год выиграем… Только скажи сейчас, как добраться по болотам до партизанского отряда! Назови фамилии подпольщиков, от которых ты шла! Не хочешь говорить? Ладно, подумай до завтра. Тебя накормят, дадут выспаться в тепле… А завтра мы поедим шоколада и пирожных. И ты мне всё расскажешь! Ты любишь шоколад?

Не получив ответа и делая вид, что он не сердится, Краузе приказал увести арестованную не в тюрьму, а в соседнюю комнату с решёткой на окне и крепкой дверью, где её сытно накормили и позволили спать на мягком диване.

А на утро — опять допрос!

Сначала капитан Краузе был всё такой же вежливый. Но, видя, что ничего не может добиться, вынул из кобуры парабеллум, проверил при Зине, что он заряжен, и направил на неё ствол.

— Ты можешь ещё помолчать… Но не молчи слишком долго, дрянь! Не надо злить немецкого офицера! А то получишь пулю прямо в твой упрямый лоб!

И негодяй ткнул Зину пистолетом в щёку.

— Ты поняла?!

Зина отёрла кровь с разбитой скулы. Но не проронила ни слова, ни стона.

Гестаповец устрашающе положил пистолет на край стола; вынул пачку сигарет, чиркнул спичкой о коробок и стал закуривать.

В этот миг опытная партизанка схватила парабеллум и — выстрелила в негодяя. Девушка застрелила в коридоре и дежурного офицера, выбралась из здания и бросилась по липовой аллее к лесу. Казалось, и в этот раз ей удастся спастись.

Но сил у замученной девочки не было, а за ней бежали здоровые солдаты, чтобы схватить живой. Зина меткими выстрелами уничтожила ещё нескольких врагов, но кончились патроны! И её тут же схватили.

После бесчеловечных пыток и мучений 10 января, поседевшую и искалеченную Зинаиду расстрелял взвод карателей под Полоцком, так и не выведав у неё имен оставшихся на свободе товарищей и дорогу к партизанскому лагерю.

Зинаиде Мартыновне Портновой посмертно присвоили звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина.

Саша Ковалёв

История России начала XX века сложна и трагична. Первая мировая война, Октябрьская революция, Гражданская война и репрессии конца 30-х годов разрушили и поломали жизнь миллионов людей. Так случилось и в семье Саши Ковалёва.

Его настоящая фамилия — Рабинович. Родился в Москве. Отец — инженер Филипп Маркович — возглавлял производственный отдел в Наркомате тяжёлой промышленности СССР. Но в 1937 году его объявили врагом народа и в 1938-м расстреляли. Маму Елену Марковну сослали на восемь лет в лагеря. И десятилетнего Сашу усыновила тётя — переводчица Рита Райт, жена капитана Северного флота Николая Петровича Ковалёва. Вот и стал он по документам Александром Николаевичем Ковалёвым.

Через три года, когда началась война, Саша попал в эвакуацию в Ярославскую область.

Жизнь становилась всё труднее. Немецкие войска подошли к Москве. Взяли в блокаду Ленинград. Захватывали Крым и Северный Кавказ. Рвались к Волге.

Авианалёты на Ярославль участились. Только в октябре 1941 года фашистская авиация бомбила те места сотню раз. По сводкам известно, что около тысячи мирных жителей погибли или были ранены.

Уничтоженными оказались четыре вокзала и почти двести вагонов. Особой целью люфтваффе был мост через Волгу, который так и не смогли разбомбить благодаря самоотверженным действиям сил противовоздушной обороны. Но немцы упорно старались разрушать шоссейные и железные дороги, другие мосты.

Однажды Саша с приятелем рыбачил на реке, как раз под мостом. Ребята мечтали наловить рыбы, сварить ухи и наесться досыта. Но начался авианалёт. Зенитных орудий в том месте не оказалось — их и так не хватало для прикрытия заводов в самом Ярославле и важнейшего моста через Волгу, — и немцы бомбили, не встречая отпора. Обычные и зажигательные бомбы со свистом сыпались с вечернего неба, которое тут же побагровело от вспыхнувшего вокруг пожара. Бросившим удочки, убегавшим от реки лишь с котелком и рюкзаками мальчишкам казалось, что по небу разливается раскалённый металл.

Ненависть к фашистам нарастала с каждым днём, и Саша был готов бороться с захватчиками. Он мечтал сражаться с врагом на море. Ещё до войны думал учиться морскому делу в Ленинграде — нашей морской столице на Неве. Но теперь, когда Ленинград оказался в блокаде, надеялся попасть на Северный военно-морской флот к отчиму, который продолжал нести службу в Архангельске.

— Тётя Рита, отпусти меня воевать! — не раз просил четырнадцатилетний Саша.

— Пока учись! Рано тебе… И так вон сколько горя вокруг, — отвечала тётя. — Вот станешь постарше — пойдёшь в мореходное училище.

Однажды она отправила Сашу стоять в длинной очереди за хлебом. Было уже совсем плохо с продуктами, ввели карточную систему: с октября на человека выделялось около пятисот граммов хлеба в день. Но ещё приходилось долго ждать в очередях, стоя среди взрослых. Одни тихо обсуждали тревожные новости с фронта. Другие молчали, думая о своих бедах: всё чаще приходили «похоронки», всё ближе подбирались немцы к Ярославлю, Костроме, Рыбинску…

Но когда Саша вернулся, тётя объявила ему радостную весть:

— Собираться нам пора! Пришла телеграмма: нас вызывает к себе в Архангельск Николай Петрович. Будем теперь жить у Белого моря, где он служит.

— Как хорошо, тётушка! Там-то я смогу поступить в училище!

— Ну, увидим… Собирайся!

Скоро его определили в Соловецкую школу юнг, где бывалые моряки учили молодых самым разным премудростям морского дела. Основной же специальностью в его военном билете значилось: моторист.

Старшина любил спрашивать новобранцев:

— Что главное на современном военном корабле?

— Броня! — отвечал кто-то.

— Корабельные орудия! — предполагал другой.

— Нет, — утверждал старшина. — Главное — мотор! Современный корабль не должен ни на мгновение останавливаться в бою! Артиллерия противника, торпеды, авиация тут же уничтожат неподвижную цель! Понятно?

— Так точно, товарищ старшина! — отвечали юные мотористы.

Но учитель знал больше: главное на боевом корабле — экипаж! Матросы и офицеры, не просто хорошо обученные и дисциплинированные, но готовые выполнить свой долг любой ценой… Даже ценой собственной жизни.

Старшина не любил громких слов о родине и патриотизме. Поэтому не обсуждал это с курсантами. Да он и чувствовал, что всё понимают эти четырнадцатилетние юнги, такие разные по характеру и национальности: еврей, татарин, латыш, русский, грузин, украинец, чеченец, белорус, осетин… Все они готовились защищать Родину — Союз Советских Социалистических Республик.

Закончилось обучение и началась настоящая военная служба. Сначала Саша был зачислен на эсминец «Громкий». Потом — в экипаж торпедного катера.

Одна из первых боевых операций — атака четырёх вражеских транспортных судов, шедших под охраной эсминцев и фрегатов. В ходе стремительной атаки тяжело ранило сигнальщика. А он с высокого мостика подаёт сигналы семафора другим кораблям и помогает командиру ориентироваться в бою. И капитан приказал одному из мотористов подняться из моторного отсека на мостик и заменить раненого.

Саша выполнил приказ. Среди бушующих волн, рвущихся снарядов и свистящих пуль он успевал заметить все передвижения врага на воде и пикирующие в небе самолёты, ведущие огонь из пушек и пулемётов. И командир продолжал получать своевременную информацию с высокого наблюдательного пункта, а другие наши корабли — сигналы семафора.

Когда катер, пустив дымовую завесу, чтобы скрыть идущих за ним, оказался на расстоянии несколько сотен метров от транспортных кораблей, командир отдал долгожданный приказ:

— Аппараты к бою! Пли!

— Есть!

Катер качнуло — это торпеды устремились к цели. К грохоту боя прибавились ещё два взрыва, отправивших на дно вражеский транспорт.

За мужество в этой успешной боевой операции Саше Ковалёву вручили орден Красной Звезды.

Тем временем битвы на Баренцевом и Карском морях становились всё ожесточённее. Немецкий военно-морской флот (кригсмарине) наращивал силы, чтобы воевать на северном побережье нашей родины и уничтожать транспорты союзников, идущие из Англии и Америки нам на помощь в Мурманск и Архангельск. В морской войне на стороне Германии против СССР и союзников участвовали ещё финские и норвежские флотилии. Перевес в силе был на стороне наших врагов. Русский флот на тот момент был слабее немецкого. В спешном порядке рыболовные и гражданские суда переоборудовали в военные. Приходилось на них ставить устаревшее вооружение ещё времён Первой мировой: пушки Лендера и пулемёты «максим», превращённые в зенитные М-1. А гражданские капитаны и боцманы рыболовных шхун, буксиров и транспортов становились морскими офицерами.

В этих условиях быстроходные торпедные катера оказались незаменимыми для нашего флота. Их начали серийно строить ещё в середине 30-х годов. И к началу войны на русском флоте их было почти триста. Разработанные будущим знаменитым авиационным конструктором Туполевым, эти катера будто летели над водой. Они развивали завидную даже для очень совершенных немецких катеров скорость в пятьдесят с лишним узлов. На вооружении у них были: две торпеды, два пулемёта, четыре мины. Торпедные катера не только атаковали противника. Им ставились разнообразные боевые задачи: охота за подводными лодками; охранение транспортных кораблей; установка минных заграждений; обстрел береговых укреплений; стремительная высадка десанта. Корабли были сделаны подобно самолётам. Даже палуба, для прочности и лучшей аэродинамики, была слегка выпуклой. И вот удержаться на ней во время стремительного плавания было очень трудно. Поэтому десантников рассаживали в желобах для торпед!

Но основной всё же боевой задачей торпедных катеров были атаки вражеских транспортов и кораблей охранения: эсминцев и фрегатов.

И вот в апреле 1944 года самолёт-разведчик сообщил о замеченном караване судов. Группе быстроходных катеров, на одном из которых служил Ковалёв, поступил приказ командования Северного флота: немедленно выйти в море.

Шквальный заградительный огонь фашистов не сдержал атаку. Первый катер успешно выставил дымовую завесу, которая позволила остальным ворваться в самую середину конвоя.

— Увеличить скорость! — отдал распоряжение капитан мотористу и направил лодку прямо на вражеский эсминец.

Снаряды рвались всё ближе и ближе к катеру, иногда скрывая его сплошной завесой воды. На катере было лишь две торпеды. И промах мог стоить не только победы, но и жизни экипажа.

Все ждали залпа. А командир будто медлил. В машинном отделении Саша, перекрикивая жуткий шум моторов, с тревогой спросил старшину:

— Ну когда же?

— Потерпи! Вот зайдём прямо в бок, и тогда уж им конец!

Волна три балла! Нужен точный выстрел…

Вдруг резкий вираж почти опрокинул катер, и тут же прозвучала команда с мостика:

— Первая торпеда… Огонь!.. Вторая торпеда — огонь!

Дым застлал поражённый корабль, а когда ветер его рассеял — врага не было!

— Эсминец потопили! — крикнул в моторный отсек с палубы один из матросов. — Теперь бы уйти! Не подведите, мотористы!

Катер лёг на обратный курс и, петляя на предельной скорости, благополучно ушёл от смертельного огня остальных кораблей эскорта.

Но уже на днях предстояла новая опасная операция. Разведка доложила о прибывших в захваченную немцами бухту двух больших судах. И было принято решение напасть на них неожиданно прямо в гавани.

Задача почти невыполнимая. Ведь корабли стояли под прикрытием сторожевиков, минных полей и береговой артиллерии. Но ничто не могло поколебать решимость наших моряков.

Катера благополучно прошли заминированную акваторию и ворвались под прикрытием заполярной метели в гавань, застав противника врасплох. Оба транспорта с ещё не разгруженной техникой, боеприпасами и амуницией были потоплены.

Операция была столь успешной, что всех участников наградили. Саша получил медаль Ушакова.

Немцы отчаянно старались переломить ход войны. Они даже создавали и вводили в строй всё новые виды вооружений. Но в усовершенствовании немецкого оружия будто зазвучали нотки отступления. Торпедные катера получили ещё два торпедных аппарата с боекомплектом, но для залпа с кормы — для спасения от погони.

Кровопролитные сражения в северных морях продолжались.

Одно из них произошло 8 мая 1944 года.

Поступил приказ уничтожить транспортные суда, которые шли под сильной охраной. ТК-209 под командованием А. И. Кисова, где служил мотористом семнадцатилетний Александр Ковалёв, на счету которого уже было двадцать боевых операций, плыл рядом с ТК-217. Сигнальщики — на мостиках. Зенитчики — у пулемётов.

Выйдя на цель, катера рассредоточились, и завязался бой.

— Полный вперёд! Поддерживать скорость в пятьдесят узлов! — скомандовал капитан Кисов.

— Есть пятьдесят узлов! — доложил Ковалёв.

Несколько минут спустя ТК-209 сумел произвести успешный манёвр, вышел на удобную позицию и выпустил торпеды. Они поразили цель. Транспорт начал тонуть.

Но в это время ТК-217 попал под сильнейший обстрел и был потоплен. На воде осталось несколько выживших моряков.

— Всех подобрать! — приказал Кисов, несмотря на убийственный обстрел. И ТК-209 стал маневрировать, собирая в ледяной воде уцелевших товарищей.

Казалось, что выполнивший поставленную задачу ТК-209 вот-вот уйдёт невредимым, но чуда не случилось — осколок снаряда пробил обшивку и коллектор двигателя. Пар и выхлопные газы с жутким свистом и шелестом вырывались из пробоины. Старшина был тяжело ранен. Саша оказался контужен и потерял сознание. Но горячий пар и газ ошпарил ему ногу, и от нестерпимой боли он пришёл в себя! Моторы продолжали ещё работать, но система выхлопа и охлаждения была нарушена, и они могли взорваться от перегрева!

«Выключать нельзя! — судорожно соображал моторист. — Нас тут же потопят! Что же делать?» И он принял единственно возможное, героическое решение — лёг грудью на повреждённый коллектор, как на вражескую амбразуру!

Нестерпимая боль, прожигающая до самого сердца, охватила героя, но он не отпрянул, пока катер не вышел из-под обстрела. Его вынесли на палубу. Он пришёл в себя… Взрослые моряки плакали… Ожоги были страшные, хоть и оставалась ещё надежда на его спасение. Но через несколько часов, когда катер уже был у родных берегов, на корме сработала не разорвавшаяся во время боя немецкая фосфорная мина.

Среди погибших был и Саша Ковалёв.

Ему было только семнадцать. Он не дожил до победы 9 мая 1945 года ровно год. Посмертно Александра Николаевича Ковалёва наградили орденом Отечественной войны I степени.

Вася Коробко

На окраине деревни Погорельцы в Черниговской области продолжается бой. Взвод красноармейцев сдерживает натиск немецкой пехоты. Пулемётный расчёт, экономя патроны, простреливает опушку леса.

— Где же наш Василёк с патронами? — спрашивает молодой красноармеец. — Последняя лента осталась!

— Да сейчас прибежит, — отвечает спокойный, старый солдат. — Мальчонка быстрый!

Снова раздаётся стрекот пулемёта и ответный автоматный огонь. И вдруг в наступившем затишье слышится позади траншеи не совсем ещё поломавшийся голос Васи Коробко:

— Сейчас… Несу патроны!

Миновав, пригнувшись, простреливаемый склон, Вася встаёт в рост под прикрытием холма и протягивает пулемётчикам коробку с лентой для «максима».

— Молодец! — оборачивается солдат. — Без тебя мы пропали бы. — Заряжай! — командует он молодому бойцу.

— А вы меня с собой возьмёте, если отступать будете? — спрашивает Вася.

— Да мал ты ещё для службы, — урезонивает его пожилой и кивает на молодого. — Вот Фёдор на пять лет тебя старше. А, Федя, тебе же девятнадцать? Верно?

— Так точно! Девятнадцать в мае исполнилось.

— Ну вот, видишь, Василёк, так что ещё подрасти надо! А пока они там затаились, принёс бы нам водички холодной из колодца!

Но не успел Вася зачерпнуть ведро, как увидел за огородами пулемётчиков, отступающих по соседней улице. Они крикнули:

— Приказ отходить восточнее Чернигова. До встречи! Может, и свидимся!

— До свидания! — замахал рукой Василий.

На следующий день, ближе к закату, уже без боя моторизованное подразделение немцев вошло в деревню. В клубах пыли въехали мотоциклы, бронетранспортёры и даже танки. Фашисты, удостоверившись, что русские отошли, располагались на ночлег.

«Ишь, какие наглые! Ничего не боятся, — подумал Вася. — Даже охранение не выставили вокруг деревни… А завтра дальше двинутся, вдогонку нашим… А вот и не дам я им пойти спокойно!»

Как стемнело, он вынес из сарая пилу и лом и огородами спустился к реке, к мосту, по которому, вчера отошли наши части. Но мост не стали взрывать, понимая, что противник всё равно без особого труда перейдёт обмелевшую реку.

Вася внимательно осмотрелся и прислушался. Было тихо и безлюдно. Только стрекотали цикады, квакали лягушки и в лесу ухала сова. А скоро к этому добавилось тихое позвякивание лома о металлические скобы под мостом — Вася умело ослабил соединения балок с опорами. Затем послышалось «ших-ших-ших» — он подпилил сваи. Мост, всё ещё крепкий с виду, превратился в ловушку для вражеской техники.

Наутро колонна бронетехники двинулась к реке. По мосту лихо промчались лёгкие мотоциклы с колясками, а за ними поползли бронетранспортёры на гусеничном ходу с пехотой. И тут мост качнулся, просел и развалился, как карточный домик! Лязг металла и крики солдат смешались, но их заглушил взрыв топливного бака и боеприпасов. И пламя охватило упавший в реку бронетранспортёр. А при въезде на мост столкнулись ещё другие машины.

Так началась борьба Васи Коробко с оккупантами.

Через несколько дней в Погорельцах на постой расквартировалась другая немецкая часть. Казармой стала школа.

— Там ведь осталось наше красное знамя! — сказал друзьям Василий в тот же день.

— Да, в большом шкафу перед кабинетом директора, — ответил Егор. — Сам убирал его туда перед каникулами. И петли у дверок шкафа смазал, чтобы не скрипели.

Среди ночи пионеры подкрались со стороны школьного сада и выждали, пока часовой отвлёкся, чтобы закурить. И тут же Вася неслышно, босиком пробрался в школу. Дверцы шкафа не скрипнули, и смельчак так же незаметно выскочил из школы, когда часовой зашёл за угол.

После этой успешной операции по спасению знамени Вася решил начать вооружённую борьбу с фашистами.

Ребята собрали в лесах на месте недавних боёв винтовки и патроны. И стали готовиться к партизанской войне.

А тем временем фашисты обзавелись на Черниговщине приспешниками — предателями, которые шли в местную полицию. Они поддерживали «новый порядок». Выискивали среди местных жителей подпольщиков. Выслеживали связных партизанских отрядов, приходящих из леса. Выгоняли на принудительные работы в поля женщин и детей собирать осенний урожай, чтобы кормить немецкую армию.

Но стало немцам и полицаям опасно на лесных дорогах в округе: партизаны ежедневно обстреливали из засад проезжавшие броневики и автомашины. И Вася участвовал в этой борьбе.

Однажды, уходя после такой стрельбы в лес, чтобы спрятать винтовку под корягу, юный мститель услышал: «Эй, Василь! Стой! Свои…»

Из чащи вышли четыре бойца — один из них, Тимофей, был знакомым трактористом из соседней деревни. Все были хорошо вооружены: трофейный и наш автоматы, винтовки, гранаты.

— Здорово! — удивился Вася.

— Здравствуй, стрелок! Ты нам своей пальбой неумелой всю крупную дичь распугал!

— Так возьмите меня в отряд!

— Нет, сынок! — сказал старший, с автоматом ППШ (позже Вася узнал, что был это Александр Петрович Балабай — командир отряда). — Ты нам в Погорельцах нужнее. Уж слишком много у вас там фрицев обосновалось. Пора их выкуривать! Так что устраивайся в комендатуру работать да смотри и слушай, что поймёшь. А по субботам к вечеру, в сумерки, сюда на поляну приходи для связи с Тимофеем. Понял?

— Так точно!

В комендатуре для него работа нашлась: убирать помещения, топить печи. Всё это юный подпольщик делал хорошо. Хозяевам-немцам нравился расторопный работник. А он тем временем всё узнавал и запоминал. Кто из офицеров в какой избе живёт. В котором часу сменяются часовые. Где хранятся ящики с боеприпасами. Да ещё и советские листовки расклеивал на заборах и домах под самым носом у фашистов.

Немцы ему доверяли, часто хвалили: «Гут! Гут!» И предложили провести их через знакомые ему с детства болота к месту партизанской стоянки.

— Ты знаешь хорошо лес и болото? — спросил его офицер, говоривший немного на русском.

— Да, господин офицер.

— Доведи нас завтра к рассвету до этого места! — ткнул он пальцем в карту. — Дадим много рейхсмарок!

— Доведу…

Времени встретиться с Тимофеем, чтобы предупредить, уже не было.

После обеда у знакомого полицая Вася узнал, что задумали фашисты. Они хотели спугнуть отряд, чтобы партизаны ушли по другой дороге через болота и напоролись бы на засаду полицаев.

Наступила ночь. И Вася повёл карателей. Но в хорошо знакомом заболоченном лесу незаметно сменил направление и вывел их прямо на полицейскую засаду. Началась перестрелка, так как и немцы, и полицаи приняли друг друга за партизан. А Василию удалось уйти позже к своим.

А в декабре собранные им сведения о гарнизоне в деревне Погорельцы позволили партизанам разгромить немцев, уничтожив всю технику и сто пятьдесят солдат.

С каждым месяцем Василий становился всё опытнее. Научился владеть самым разным оружием и стал специалистом-подрывником, одним из лучших в легендарном партизанском соединении Героя Советского Союза П. П. Вершигоры. За годы службы участвовал с диверсионными группами во многих операциях, когда под откос был пущен десяток поездов с танками и артиллерийскими орудиями. И заслуги его были отмечены высшими наградами Родины: орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны I степени, медалью «Партизану Великой Отечественной войны» I степени.

Самоотверженная борьба партизан ускоряла нашу победу, способствовала быстрому контрнаступлению Красной армии. Германские войска терпели одно крупное поражение за другим и откатывались назад, на запад. И вот осенью 1943 года была освобождена родная Черниговщина. Василий вернулся домой в Погорельцы.

Можно было начинать новую мирную жизнь. Но ещё не ушёл враг с нашей земли, и опытный, семнадцатилетний боец попросился снова в строй. Учитывая партизанское прошлое, его зачислили в диверсионную группу в составе Первой Украинской дивизии.

1 апреля 1944 года заброшенный в тыл врага отряд попал в засаду у железнодорожной линии в Беловежской Пуще у самой границы Польши и принял неравный бой с превосходящими силами противника. Василий был тяжело ранен.

Отряд отрывался от преследователей и отступал, неся раненого на плащ-палатке.

— Потерпи! — говорил командир, видя, какую боль испытывает Василий. — По следу они идут… Но оторвёмся от них, и ты отлежишься, полегчает.

— Нет, командир, я уже не встану. А из-за меня и вы не уйдёте далеко. Дайте мне лишний боекомплект и оставьте вон за тем поваленным деревом. Я их задержу!

Не просто было согласиться старшим бойцам на такую просьбу. Но предстояло ещё выполнить боевое задание…

Василий Иванович Коробко пал в бою смертью храбрых, прикрывая отход товарищей.

Лёня Голиков

Лёня Голиков родился и вырос в деревне Лукино на берегах реки Полы в Новгородской области. Мама вела хозяйство, воспитывая ещё двух старших сестёр, а отец работал плотовщиком на реках и озёрах, собирая багром десятки срубленных и спущенных на воду деревьев в длинные плоты. Потом их прицепляли к коптящему чёрным дымом буксиру и отправляли вниз по течению к Ильмень-озеру на деревообрабатывающие фабрики.

Сплавляли лес с ранней весны до глубокой осени, пока воду не сковывало льдом. Однажды отец провалился в ледяную воду, сильно простудился, слёг да так и не оправился от долгой болезни.

— Лёня, не смогу я больше трудиться, как раньше. Придётся тебе школу бросить и пойти зарабатывать, чтобы семью кормить. Чем бы ты хотел заниматься?

— Я бы стал крановщиком на фабрике или на пристани: буду грузить тяжёлые брёвна на баржи, складывать их штабелями на причале. Нравятся мне краны, лебёдки, циркулярные пилы. Интересно ими управлять, чинить, если ломаются. А потом я бы на инженера выучился.

Скоро мальчик стал работать на местном деревообрабатывающем заводе. А в выходные занимался дома хозяйством, помогая ослабевшему отцу; удил рыбу, ходил с приятелями за грибами и ягодами в соседние леса.

Вот и 22 июня 1941 года он с рассветом отправился по грибы, а к завтраку возвращался домой мимо переправы. Но там собрались люди и тревожно переговаривались.

— Я радио сейчас на автобазе слушал, — рассказывал один шофёр. — Война! Германия на нас напала!

— Да как же это? У нас с немцами договор о мире? — отозвался кто-то в притихшей толпе.

— Был… А войну начали подло, без объявления! Бомбят уже и Киев, и Минск… Бои идут по всей границе западной.

— Господи! — запричитала молодая женщина. — Несчастье-то!

В тот миг показалось это Лёне не страшным. Красная армия — всех сильней! Да и до границы далеко — помнит он уроки географии. Но по выражению лиц взрослых скоро понял — случилась непоправимая беда.

За несколько недель жизнь совершенно изменилась. Отправились на фронт молодые люди и даже многие старшие — отцы семейств. Их работу в полях стали выполнять мальчишки и девчонки. Собирали урожай: косили рожь и пшеницу, грузили снопы вилами на подводы… Все надеялись, что вот-вот Красная армия победит врага — и кончится война. Но случилось иначе: немцы скоро оказались всего в двух-трёх днях пути от Старой Руссы и Великих Лук. Бомбили ближайшие города и железные дороги; гибли мирные жители.

В деревне решили: надо прятаться в глухом лесу, где не найдут фашисты. Скоро все дома опустели: ушли люди, увели с собой скотину. И началась в лесной чаще стройка землянок и загонов для свиней, коров, лошадей.

Через несколько дней ночью со стороны Лукино послышалась стрельба и уханье миномётов. Наутро, когда всё стихло, Лёня с приятелями решился вернуться в деревню, посмотреть, что происходит. Каждый отправился к своему дому. Было непривычно тихо: ни петухов, ни мычания коров, ни детского смеха. И пахло порохом.

Лёня добрался до родного дома и осмотрелся. Восходящее солнце слепило глаза. Вдруг на опушку леса вышли солдаты. Он хотел им крикнуть, поздороваться и махнуть рукой, но вовремя понял — немцы! Перепугавшись, кинулся в высокую траву и отполз за холм, ближе к ручью.

«Скорее к ребятам по домам — предупредить и уходить всем вместе!» — решил Лёня и уже собрался бежать, но услышал вдруг пулемётную очередь. От неожиданности он снова упал в траву, но понял, что стреляли не в него, а с другой стороны холма, по немцам. В несколько прыжков он поднялся на пригорок и увидел нашего пулеметчика, ведущего огонь из неглубокого окопа по разбегающимся в разные стороны фашистам. Пока немцы не начали ответный огонь, Лёнька стоял и смотрел как заворожённый на этот бой. А потом окликнул пулемётчика, когда тот менял диск с патронами:

— Так им и надо, гадам!

Солдат вздрогнул и обернулся:

— Кто такой? Откуда ты здесь? Ложись, убьют!

— Не убьют! Вы их здорово покосили!

— Пригнись… говорю! И пора отступать, мы своё дело сделали — приказ выполнили: до утра удерживали твою деревню… Лукино?

— Да, Лукино… Значит, это вы ночью здесь воевали?

— Да, мы… с Олегом. Вдвоём их остановили, но его осколком мины убило. Ухожу я, а ты, если потом сможешь, похорони товарища моего. Да и оружие его с боекомплектом припрячь! Пригодится партизанам… Отомстим им ещё!

Боец взвалил пулемёт на плечо и спустился к ручью. А Лёня заспешил к ребятам. Только они ушли из деревни, как за спиной заухали немецкие миномёты, взрывая минами холм, где было только что пулемётное гнездо.

Немцы позже прочесали всю деревню. Не обнаружили противника и расположились на постой в пустых избах, уже привыкнув, что Красная армия довольно быстро отступала.

Лёня рассказал всё друзьям, и в сумерках они снова вернулись из леса.

— Поклянёмся на этом месте, что будем бороться с фашистами, — предложил Леонид.

— Клянёмся бороться с захватчиками, не жалея жизни… До полной нашей победы! — ответили ему товарищи.

Ребята похоронили погибшего красноармейца. А рядом с могилой закопали на время и пулемёт, прикрыв свежую землю сухими ветками.

В стороне они нашли пилотку бойца, и Лёня её надел. При свете взошедшей луны заблестела красная звезда!

Через несколько дней немцы пришли в лесной лагерь, где прятались женщины с детьми и старики.

— Все должны вернуться в деревню! — потребовал переводчик. — Кто останется жить в лесу, будет считаться партизаном. А партизан мы расстреливаем!

Фашисты стали грабить землянки, забирая всё, что им понравилось. Малыши и женщины плакали.

И тут ефрейтор заметил на Лёне пилотку русского солдата со звездой. Он сорвал пилотку, бросил на землю и стал топтать сапогом. Он злился и грязно ругался, а переводчик пояснил:

— За красную звезду в другой раз тебя, мальчишка, повесим!

Лёня еле сдержался, чтобы не броситься на немцев с кулаками. Но только заплакал, стиснул зубы и подумал: «Не будет вам пощады на нашей земле! Уйду в партизаны и за всех отомщу!»

Но сначала пришлось вернуться в Лукино и ютиться по несколько семей в одной избе, так как многие дома заняли оккупанты.

Скоро наступила дождливая осень, а потом и холодная зима.

Чтобы хоть как-то накормить детей и совсем больного мужа, Екатерина Алексеевна стала стирать бельё немецким офицерам. Приходилось полоскать его в ледяной воде в проруби, получая за эту тяжёлую работу краюху хлеба и горсть крупы.

Но вот по Лукино пополз слух, что в соседних лесах объявились партизаны. Не все верили, но скоро Лёня сам в этом убедился. Его друг Толя рассказал:

— Пошёл за хворостом, а в кустах — наши! Спросили, как бы сена для лошадей добыть. Я сказал, что на Большой поляне стоят стога с лета, и мы можем им завтра на рассвете привезти оттуда сено на санях к старому дубу за рекой.

— Правильно! — обрадовался Лёня. — Собирай ребят с санями и завтра утром затемно — едем.

Так началась партизанская жизнь Лёни Голикова и его товарищей.

Наутро ребята на четырёх санях с сеном приехали к старому дубу. Там два партизана встретили мальчишек и вместе с ними углубились в лес за рекой. Пройдя по заснеженной дороге несколько километров и миновав охранительный пост, они добрались до стоянки. На поляне среди густых деревьев у заброшенной лесопилки грелись у костра остальные бойцы. И один из них вдруг окликнул Лёню:

— Голиков? Леонид, ты?

Это был школьный учитель Василий Григорьевич. Разговорились о школе, про пятый класс.

— Да, Лёня, помню, как хорошо ты учился, да отец заболел… Пришлось тебе устраиваться на работу. Но сколько книжек ты потом у меня брал и все перечитал. Молодец! А что там у вас сейчас в деревне?

— Василий Григорьевич, не могу я под немцами жить. Возьмите меня в отряд?

— В отряд… А как же дома?

— Я уже говорил матери с отцом, что уйду воевать. Они согласны…

— Ну, раз так, оставайся. Будешь в разведку ходить. Ты смышлёный, сильный, а ростом пока не высок, неприметен. Пусть тогда друзья твои домашним скажут, что с нами остался… Вместе будем воевать!

Скоро в отряде появился ещё один мальчик — Митя. Сначала молодых бойцов только обучали стрелять и закладывать взрывчатку и не пускали на дело. Но вот как-то вызвали их к командиру.

— Пора вам на задания самим ходить, — сказал начальник разведки. — Опасно, но без собранных вами сведений трудно нам будет с фашистами бороться. Одевайтесь в одежду похуже. Документы никакие и оружие с собой не берите. Будете под видом попрошаек ходить по селам окрестным. Нужно знать нам, где сколько солдат и офицеров. Есть ли танки и бронемашины в деревнях. Проверяют ли там документы. Да и на предателей посмотрите — на местных полицаев: с ними у нас будут потом особые счёты!

Скоро ребята стали отличными разведчиками. Ходили в мороз в рваной одежде в деревни и сёла, где стояли многочисленные вражеские гарнизоны. Не боялись увязаться за каким-нибудь офицером, выпрашивая еду, и выяснить, в каком доме он на постое; живут ли там другие офицеры. Часто обивали пороги солдатских столовых, успевая посчитать, сколько человек там обедает.

А потом Лёню и Митю стали брать на боевые задания.

Поручали Лёне самому закладывать мины. И он подорвал десяток шоссейных и два железнодорожных моста. За одну из этих операций его наградили медалью «За отвагу». Тогда он не только разрушил мост, но и спас старшего по диверсионной группе — Степана.

С ночи отряд долго подбирался к железной дороге, обходя засады, и сумел заминировать мост.

Затаившись, замерзая в снегу, бойцы дождались поезда с танками, пушками и боеприпасами.

— Взрывай! — скомандовал Степан и после страшного грохота и скрежета приказал: — Отходим по двое!

Не успели они углубиться в лес, как уцелевшие немцы открыли шквальный огонь. И Степана тяжело ранило. Он упал и не мог уже даже ползти.

— Уходи один, Лёня! Я уже не встану…

— Уйдём только вместе, командир! — ответил юный боец и сразу же перевязал ему рану, разорвав на бинты свою рубаху. Взвалить на себя раненого он не смог, сил не хватило, и тогда потащил его волоком по глубокому снегу. Выбиваясь из последних сил, он всё же сумел к концу дня добраться до своих.

С каждым месяцем Лёня становился всё опытнее. На его счету было несколько десятков уничтоженных солдат и офицеров противника; два сожжённых склада боеприпасов и военного снаряжения; дюжина подорванных грузовых автомобилей. Кроме того, он участвовал в сопровождении обоза с продовольствием из двухсот пятидесяти подвод в блокадный Ленинград.

За эти боевые операции он был награждён орденами Ленина и Красного Знамени; медалью «Партизану Великой Отечественной войны» II степени.

13 августа 1942 года Леонид с группой возвращался из разведки от шоссе Луга — Псков. У деревни Варницы, когда все уже отошли за холм в густой лес, он заметил на трассе приближающийся издалека автомобиль. Не раздумывая, пригнувшись, он вернулся назад и залёг в придорожной канаве. Штабная машина без охраны ехала быстро, но притормозила перед мостом через ручей. И тут Лёня бросил гранату и обстрелял повреждённый автомобиль. Стрелял он метко, и ему удалось поразить шофёра и офицера, но из задней двери успел выскочить генерал! Долговязый, в светлом кителе и фуражке, с ярко-коричневым портфелем, фриц припустился, отстреливаясь, к опушке леса.

— Не уйдёшь! — закричал ему вдогонку Лёня и бросился в погоню, стреляя на ходу из автомата.

Генерал бежал быстро, петлял среди деревьев, надеясь спасти не только свою жизнь, но и портфель с документами. Лёня, небольшого роста и в тяжёлых сапогах, за ним не успевал. Тогда он скинул сапоги, бросился в погоню босиком и тут же ещё раз выпустил меткую очередь. Враг упал в густой мох и затих.

«Говорил — не уйдёшь!» — запыхавшись произнёс Лёня, добежав до поверженного противника. Он вытащил из-под генерала портфель, снял с него китель с витыми погонами, фуражку с кокардой-орлом и вернулся за своими сапогами.

А в лагере начали о нём беспокоиться. Особенно волновался его учитель Василий Григорьевич. Но вот из сгустившихся уже сумерек в свет костра вступил Лёня: в фуражке и белом длинном, не по росту, генеральском кителе. Через плечо — два автомата, а в руках здоровенный рыжий портфель. «Во! Явился — не запылился! Да ещё в парадном мундире! — засмеялся кто-то из партизан. — Ну, Лёнька — герой!»

Шутка оказалась пророческой: за секретные материалы, что оказались в портфеле, Леонида Голикова позже наградили Звездой Героя Советского Союза.

Подстреленный юным партизаном генерал инженерных войск Рихард фон Виртц вёз из Пруссии очень важные документы: карты минных полей и описание новых немецких мин. И такая информация для советской разведки оказалась просто бесценной!

Но Лёне не суждено было увидеть Звезду Героя. Пока её переправляли партизанам с Большой земли (как называли свободную часть нашей страны), он погиб в неравном бою 24 января 1943 года в селе Острая Лука.

Тогда двадцать семь голодных раненых партизан уходили от долгого преследования. Они расположились на ночлег в трёх крайних избах деревни. Вокруг было тихо. Охранение не выставляли, чтобы не привлекать внимания. Но в селении оказался предатель… И среди ночи полсотни хорошо вооружённых карателей застали измождённых партизан врасплох. И хотя они приняли бой, из окружения вышли живыми лишь шестеро. Но Героя Советского Союза Леонида Александровича Голикова среди них не оказалось.

Лара Михеенко

22 июня началась война. Вся западная граница СССР оказалась протяжённой линией фронта. И уже 8 сентября немецкие, финские, итальянские и испанские войска полностью окружили Ленинград. Началась героическая оборона города на Неве, которая длилась 872 дня.

Вот и Лара Михеенко, отдыхавшая с бабушкой в деревне Печенево Псковской области не успела возвратиться домой, но отправила письмо: «Мамочка, дорогая! Очень тебя люблю и скучаю, но дорогу разбомбило, проехать нельзя. Я бы могла пешком, но бабушка не дойдёт. А я не оставлю бабушку».

Росла Лара девочкой бойкой и решительной. Родители вспоминали: однажды зимой мама сказала, что боится поздно возвращаться домой со станции, и Лара, не сказав бабушке, тихонько оделась и ушла маму встречать. Когда пришли они домой с мороза, мама взяла Ларочку на руки и сказала:

— Девочка моя, какая же ты смелая! В мороз, в темноту за мной на станцию пришла!

— А я мамочка так тебя люблю, что мне ничего не страшно, чтобы тебе хорошо сделать.

И вместе с тем была Лара нежной и задумчивой. Как-то она тяжело заболела скарлатиной, и мама очень за неё боялась.

«Не надо плакать, мама, — успокоила её дочка. — Если я умру, то превращусь в пушинку одуванчика и обязательно к тебе прилечу. Мы опять будем вместе!»

Когда Печенёво захватили немцы, дядя Лары согласился с ними сотрудничать и стал старостой деревни.

— Бесстыдный ты человек! — сказала ему и бабушка. — Никогда не могла подумать, что ты способен на такое.

— Ты лучше молчи! — рассвирепел дядька. — А то узнаешь, на что я ещё способен. И раз так, то жить будете не в моём доме, а в бане вон — в огороде. И сами себя кормите!

Наступили голодные дни. Если бы не матери Ларисиных подруг, которые иногда приносили хлеб и молоко, то и не выжили бы бабушка с двенадцатилетней внучкой.

А немцы хозяйничали на захваченной территории. Расстреливали тех, кто прятал радиоприёмники и хранил листовки. Стали сгонять в лагеря молодёжь, чтобы отправлять на принудительные работы в Германию. Вот и подруга Раиса, которой исполнилось шестнадцать, получила такое предписание: явиться с вещами в районный центр Пустошку.

Узнав об этом, подруги стали решать, что делать:

— Так и нас, Раечка, через год погонят в Германию! — сказала Лара.

— Да, чуть постарше станете — так и случится, — плакала Раиса.

— Может быть, уйти нам к партизанам, — озираясь по сторонам, предложила Фрося. — Ведь мой брат Петя уже давно там сражается с фрицами. И мы будем воевать!

— Да! — подхватила Лара. — Надо нам всем уходить! Сегодня же! И ты, Раечка, спасёшься от плена.

Девочки собрали кое-какую одежду, завязали её в платки и рассказали родным, что ночью уйдут к партизанам. Все плакали, но понимали, что путь к спасению в борьбе.

На рассвете, оглянувшись на родные дома, они ушли через огороды к озеру Язно, где был партизанский отряд. Пробираясь по лесистому берегу, беглянки наткнулись на партизанский дозор. И их проводили в деревню Кривицы к майору П. В. Рындину — командиру 6-й Калининской бригады.

— Малы вы ещё! У нас же не детский сад! — засмеялся он. — Ну что я с вами делать-то буду? Старшую, конечно, оставим, чтобы немцы не забрали, а вам надо домой. Ближе к ночи ребята вас проводят обратно. А потом мы с вами свяжемся. Будете в деревне нам помогать.

Девочек вернули в Печенёво. Но на следующее утро, зная тропинки в лесу, они снова пришли:

— Товарищ командир, примите в отряд! Мы хотим с фашистами воевать… И родные нас отпустили.

— Ладно! — согласился командир. — Тогда готовьтесь к жизни тяжёлой и опасной. Будете разведчицами. Вам, маленьким, проще, конечно, по деревням ходить… Взрослых арестовывают по любому подозрению… Смелые вы девочки. С такими помощницами мы точно победим!

Одно из первых заданий — разведка в деревне Могильное. Там была расквартирована артиллерийская часть.

Три подружки под видом беженок попросились в избу переночевать. Их пустили. Наутро голодные девочки обошли многие дома. Просили поесть: где картофелину, где кусок хлеба… Они не вызвали подозрений у часовых и смогли разузнать, сколько пушек под брезентовыми чехлами замаскировано в разных дворах.

В другой раз Лара устроилась нянькой к малышам в деревне Луги. Гуляя с детьми по селу и вдоль дороги Идрица — Пустошка, запоминала оборонительные укрепления и огневые точки, склады с боеприпасами и продовольствием, в каких избах квартируют офицеры, сколько бронетранспортёров и грузовиков проехало за день. Всё это необходимо для успешной атаки партизан.

— Новое задание тебе, Лара, — сказал однажды начальник разведки Котляров. — Ты бывала в деревне Орехово?

— Да. И не раз…

— Вот и хорошо. Надо бы снова туда наведаться. Фрицы отобрали почти всю скотину у жителей по окрестным деревням и согнали в Орехово. Не любят голодными воевать… Надо этот скот отбить у них. Но там охранение сильное. И мы ничего не знаем о постах, времени смены караула. Как бы тебе туда дойти через патрули?

— А что сложного, товарищ командир? Весна, все бабушки сажают капусту да картошку по огородам. Вот я и буду говорить на пропускных пунктах, что иду к тётке за капустной рассадой.

— Верно! А в обратный путь — выпроси там на самом деле рассады немного. Опять же патрулям скажешь и покажешь, что вот — капусту несёшь. Молодец, отлично придумала!

Хитрость сработала. Уже через день Котляров поджидал на берегу озера разведчицу. Она тут же начертила веткой на песке план деревни: где скотину отобранную держат. Толково рассказала, сколько там часовых и когда они сменяются.

Орехово атаковали без потерь и угнали в лес весь скот.

Когда партизаны планировали нападение на гарнизон в деревне Чернецово, Лара и туда ушла в разведку, а потом должна была встретиться со связным Иваном Сморыгой в соседней деревушке Сельцы.

Подойдя к распахнутым окнам его дома, она попросила:

— Подайте сироте, добрые люди! Хлебушка или молока!

— Не кричи, сейчас вынесу! — зло ответил из окна пьяный хозяин. — Не шуми! Видишь, гости у меня!

Девочка привстала на цыпочки и увидела за столом — с бутылкой самогона и закуской — пару немецких солдат и полицая. Но она не испугалась: знала, что дядя Ваня специально поддерживает дружбу с властями и местной полицией, чтобы быть в курсе всех дел.

Он вынес ей кусок хлеба с салом и громко сказал:

— Ешь! — А потом тихо шепнул: — Вечером… Как стемнеет!

— Спасибо, дяденька! Дай бог вам и господам солдатам — здоровья! — погромче поблагодарила Лара и пошла со двора.

Ближе к ночи она постучала в дверь.

— Ну, здравствуй, милая, заходи! — в этот раз приветливо сказал Сморыга. — Разузнала что-нибудь?

— Да, дядя Ваня! Почти весь гарнизон в Чернецово по ночам в казарме — в школе. Я там напросилась за еду полы помыть и прибраться. Поверили. Пустили. Всё запомнила: где какие двери, куда окна выходят, где часовые расхаживают.

— Умница! А я вот двух фрицев и Сидора-полицая напоил. Тоже потолковали про охрану в Чернецово. Сидор-то по-немецки ещё с Первой мировой чуток «шпрехает». Знаю я и время смены караула, и сколько офицеров там на постое в трёх избах. Сейчас отдохни, выспись и на рассвете я тебе всё на свежую голову растолкую, что выведал, и возвращайся. Доложишь Карпенко. А послезавтра за час до рассвета приходи со взводом. И мы с тобой вместе их поведём в Чернецово.

Предварительная разведка оказалась настолько точной, что немцы не сумели оказать сопротивления внезапной и стремительной атаке, и были полностью уничтожены. А несколько полицаев, кого насильно заставили служить, сдались и перешли на сторону партизан.

А бывало, что некоторые партизаны-разведчики специально становились полицейскими. Вот и Николай Шарковский и Василий Новак прикинулись предателями и поступили на службу к оккупантам. И провели важную разведывательную операцию в Усть-Долыссах. Связной к ним послали Лару Михеенко.

Николай и Василий сделали вид, что задержали девочку-нищенку и увели её из деревни. Когда же они скрылись за поворотом дороги, Коля сказал:

— Хорошо, что ты сумела сегодня добраться. Заберёшь письма, а то уже второй день их с собой таскаем. Опасно!

— А кому письма? — удивилась разведчица.

— Удалось нам добыть письма немцев домой, в Германию… Там на конвертах номера полевой почты. А у каждой воинской части — свой номер.

— Поняла! Значит, по номерам мы узнаем, какие части здесь!

— Верно! — так что прячь письма и торопись назад.

Лара смогла благополучно добраться до отряда. В Москву полетела радиограмма с номерами воинских частей противника. Так командование узнало о передислокации двух венгерских дивизий с Карельского фронта на Псковщину.

В августе 1943 Лару Михеенко зачислили в 21-ю партизанскую бригаду Ахременкова. Это подразделение специализировалось на диверсионной работе, на подрыве шоссе, железных дорог и мостов. Юная разведчица прошла курс подрывника и участвовала в «рельсовой войне».

В её послужном списке значится несколько операций.

Сначала были осуществлены подрывы поездов на станции Железница. Потом — железнодорожного «Савкина моста» на реке Дрисса на трассе Полоцк — Невель. За смелость в тех операциях Ларису Дорофеевну Михеенко представили к ордену Отечественной войны I степени и наградили медалью «Партизану Отечественной войны» I степени.

В начале ноября после выполнения очередного задания она вместе с подругой Валей оказалась в деревне Игнатово. Девочки остановились на отдых в доме знакомой женщины. Чуть позже зашли ещё два партизана. Николай и Геннадий были вооружены автоматами.

Хозяйка всех накормила. Пора было гостям уходить в отряд, но за окном мелькнули каски солдат и фуражки полицаев. Лара их заметила и крикнула:

— Немцы!

— Прикроем, уходите! — ответили партизаны, хватая автоматы.

Но дом был окружён. Началась перестрелка, в которой погибли оба молодых бойца. Тогда Лара схватила автомат Николая и продолжила отстреливаться, пока не кончились патроны. А потом спрятала в кармане пальто гранату.

Немцы, понимая, что у обороняющихся кончились патроны, ворвались в дом.

Они не поверили хозяйке, что девочки её дочери, а стреляли только погибшие бойцы.

Солдаты увели Лару на допрос. Офицер ударил её по лицу и грубо спросил:

— Как тебя зовут? Ты партизанка?

— Да! — воскликнула Лара, решительно выхватила из кармана гранату и бросила её врагу прямо под ноги.

Граната не разорвалась…

4 ноября после издевательств и жестоких пыток четырнадцатилетнюю разведчицу расстреляли. Погибла и её подруга Валя.

Но уже на следующий день по соседним деревням Псковщины в разведку ушли её подруги Раиса и Фрося…

Муся Пинкензон

С четырёх лет Абрам — мама Феня Моисеевна всегда ласково называла его Мусей — учился играть на скрипке. Его наставником в родном городе Бельцы в Молдавии стал маэстро Эккельринг. Он сразу отметил у мальчика талант к музыке.

— Тебе нравится играть на скрипке? Ты сам захотел учиться или папа с мамой задумали сделать из тебя музыканта?

— Сам… Когда в первый раз услышал живую скрипку, то сразу попросил папу мне её купить.

— Да, Абрам, я чувствую, что у тебя дар к музыке. Если не будешь лениться и каждый день сумеешь играть часа по два, то станешь большим музыкантом.

— Я не буду лениться, маэстро, — пообещал Мусик. — Буду даже по три часа играть!

Так он и поступал. Пока другие мальчишки играли в футбол или казаки-разбойники, стоял у раскрытого окна, смотрел на ребят, но играл, играл, играл… И делал это с прилежанием и любовью.

И вот уже через год он выступил на концерте. А в одиннадцать лет с учителем музыки готовился к Первой республиканской олимпиаде художественной самодеятельности школьников Молдавии. Они занимались тщательно, разучивали Второй концерт Моцарта.

«Ты должен сыграть лучше меня!» — повторял Эккельринг, несколько раз показывая разные «секреты» игры.

Муся поехал на олимпиаду с мамой. В ночь на 22 июня 1941 года он плохо спал в гостинице Кишинёва: сильно нервничал перед завтрашним выступлением. Предыдущим вечером он много занимался, а теперь часто просыпался и про себя повторял: «Я должен сыграть Моцарта лучше учителя!»

Но утром всем вдруг сообщили, что конкурс отменяется… А в полдень по радио прозвучала речь наркома иностранных дел Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали нашу границу во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас… Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории… Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

Феня Моисеевна и Муся сразу же вернулись в Бельцы.

— Хорошо, что вы успели добраться до дома! — сказал им отец, встречая на вокзале. — Уже и Кишинёв начали бомбить. А к нам в больницу стали привозить раненых с фронта.

Владимир Борисович был отличным хирургом из семьи потомственных докторов. И скоро он был прикомандирован к военному госпиталю в станице Усть-Лабинская на Кубани. Получив такой приказ, он тут же отправился домой и сказал:

— Надо собраться очень быстро! Взять только самое необходимое! Сегодня же вечером уезжаем.

— Прямо сегодня? — заплакала Феня Моисеевна. — Значит, всё надо бросить?!

— Да, я же сказал: брать только необходимое!

— А скрипку и папки с нотами? — спросил Муся.

— Скрипку и ноты брать обязательно, мой мальчик! Война же кончится… надеюсь, скоро… А если продлится долго, то к её концу ты должен стать уже отличным скрипачом!

Собрав пожитки, Пинкензоны в темноте отправились пешком на вокзал. В городе не горели фонари, окна повсюду были занавешены — для маскировки от ночного авианалёта. Потоки беженцев стекались к вокзалу. Скрип телег и тачек сливался с гулом тревожных голосов взрослых и плачем детей.

— Муся, держи меня всё время за руку! — волновалась мама.

— А другой рукой держи покрепче скрипку, сынок. Не потеряй! — подбодрил его отец. — Без твоей музыки мы совсем пропадём!

На станции народа было ещё больше. Люди грузились в поезда, но не в пассажирские вагоны, как в мирное время, а в грузовые — так называемые теплушки. В таких же, но в противоположную сторону, в направлении фронта ехали солдаты Красной армии. Только в военных составах были ещё вагоны-платформы с зачехлёнными танками и пушками.

Переезд из Бельцов на Северный Кавказ занял больше двух недель. Не раз случались бомбёжки. На всех узловых станциях состав подолгу стоял, пропуская военные эшелоны. В вагонах было суетно и душно. И на остановках, пока отец ходил за кипятком, Муся часто выходил на воздух и играл на скрипке.

— Ах молодец! Как здорово! — кричали ему красноармейцы из стоявших рядом составов. — Подходи к нам поближе, сыграй и для нас!

— Иди, иди сынок! — разрешала Феня Моисеевна. — Порадуй наших защитников! Им не сегодня-завтра в бой…

И над шумом станции возносилась к небу прекрасная музыка: Паганини, Чайковский, Моцарт… Все смотрели на худенького двенадцатилетнего мальчика. Только расчёты зенитных орудий, прикрывавших железнодорожные станции, не отвлекались и пристально следили за небом, чтобы успеть отразить очередной воздушный налёт.

Муся закрывал глаза, плавно раскачиваясь в такт отлично отрепетированного Второго концерта, и думал: «Хорошо у меня получается… Жаль, не выступил я на олимпиаде, не выиграл… Но мы выиграем эту проклятую войну! Мы победим!» Он продолжал играть с закрытыми глазами и не мог видеть, что некоторые солдаты плакали…

После опасного путешествия, под протяжный, будто уставший гудок, состав прибыл в пункт назначения. Командированных и эвакуированных встретили и на подводах повезли через степь в саму станицу. Людей размещали в домах станичников. Устраивали на работу на предприятиях и в колхозе, который давал продовольствие фронту.

А Владимир Борисович на следующий же день отправился в военный госпиталь. Война неумолимо накатывалась на весь юг России и Поволжье, и раненых становилось с каждым днём всё больше. Доктор позже возвращался домой, но старался иногда проверить домашнюю работу сына — ведь Муся пошёл в сентябре в пятый класс.

Скоро семья Пинкензонов обустроилась и привыкла к новой военной жизни. Каждый ответственно выполнял свою работу. Феня Моисеевна экономно вела домашнее хозяйство, особенно заботясь об отце, который очень уставал в госпитале. Владимир Борисович делал каждый день несколько сложных операций, спасая жизни солдат и офицеров. Однажды он сказал сыну: «Мы должны победить в этой войне… Фашисты принесли страшное зло. За все долгие годы моей практики никогда не видел столько страданий и горя, сколько увидел за эти месяцы в нашем госпитале… Лучше погибнуть, чем сдаться такому врагу!»

Муся запомнил очень хорошо слова отца. И дал себе слово: бороться с фашистами не на жизнь, а на смерть. Не сдаваться!

Под Новый год школьники стали готовить концерт самодеятельности для раненых красноармейцев в госпитале.

— Я буду читать «Бородино» Лермонтова, — предложила Даша.

— А мы покажем акробатические номера, — решили братья-близнецы Сидоркины. — Ведь не только серьёзные выступления нужны… Надо и порадовать чем-то выздоравливающих.

— Правильно! — поддержала их классный руководитель Ольга Петровна. — Вот Женя может и фокусы показать. Помните, какие сложные и смешные фокусы он нам на прошлый Новый год показывал? Ну, а ты, Муся, пожалуйста, сыграй на скрипке!

Школьники приготовили разнообразную программу и показали концерт в актовом зале госпиталя. Но не все раненые могли покинуть палаты. Многие лежали после операций: забинтованные, в гипсе, не имея возможности передвигаться долгие недели. И тогда Муся стал приходить в госпиталь почти каждый вечер. Он бывал в разных палатах много раз и играл, играл, играл… Теперь он не закрывал глаза. Наоборот — он смотрел в глаза этих страдающих, но мужественных людей и видел, как его музыка помогает им переносить боль и мучения и вселяет в них надежду на выздоровление и силу на новую борьбу с врагом!

В учёбе и труде прошёл почти год. Немецкие армии навалились на Северный Кавказ и быстро продвигались по Кубани. И в августе 1942 года почти без боёв они ворвались на плечах отступающей Красной армии в Усть-Лабинскую. Их передовые части на мотоциклах и танках перерезали железную дорогу и вошли в станицу.

Военный госпиталь только начали эвакуировать. Владимир Борисович в тот день спасал тяжелораненого, но вдруг за дверью операционной послышался топот и — немецкая речь!

Дверь распахнулась, и вошёл германский офицер в сопровождении трёх солдат.

— Прекратить операцию! — прикрикнул он на приличном русском.

— Сейчас нельзя! — ответил хирург. — Это смерть для пациента…

— У нас полно своих раненых. И вам лучше послушаться моего приказа! Кончайте операцию! Ваша фамилия?

Хирург сделал пару шагов в сторону фашиста и еле сдерживая гнев воскликнул:

— Вы погубите пациента…

— Фамилия?! — снова рявкнул офицер.

— Меня зовут Владимир Борисович Пинкензон.

— Ясно… Так вот, доктор… Жизнь этого русского солдата ничего не стоит! А вы, как я понял, еврей, и ваша жизнь стоит ещё меньше! Но вы нам пока нужны. Будете оперировать немецких солдат! А эту операцию закончить сейчас же! Идите и подумайте! Выгоните его отсюда! — приказал он рядовым.

Врача вытолкали из операционной. Он прямо в халате и резиновых перчатках в крови раненого побрёл к дому…

— Что? Что случилось? — ужаснулись Феня Моисеевна и Муся, когда отец в таком виде появился на пороге.

— Немцы в городе. Они погубили раненого у меня на операционном столе… Безумие! Варварство! И они требуют, чтобы я работал на них…

Но вслед за доктором ворвался солдат и, направив на него автомат, скомандовал: «Марш!»

Сын попытался защитить отца, но Владимир Борисович, не теряя мужества, сказал: «Феня, придержи Мусю! Побереги его!.. Если не свидимся, прощайте, мои милые… Но работать на этих извергов я не стану!»

Немцы хозяйничали в Усть-Лабинской и для устрашения устраивали массовые казни. Уже в первые дни оккупации фашисты уничтожили в самой станице более трёхсот жителей и несколько тысяч человек по области. В приговорах к расстрелу значилось: «Комиссар… Еврей… Партизан…»

Семью доктора Пинкензона, так и не согласившегося сотрудничать с нацистами, вывели к реке Кубань на закате. Уже сотни людей были расстреляны в тот день. А фашисты выстраивали всё новые шеренги осуждённых…

Багровый закат горел над бескрайней кубанской степью, а гордая река несла свои свинцовые воды в Азовское море.

«Пощадите хоть ребёнка!» — попросил доктор палачей. Но ответом ему была фашистская пуля. Вторая сразила его супругу. Но тут вместо детского плача фашисты услышали скрипку! Абрам заиграл «Интернационал», зовущий людей на борьбу!

— Прекратить! — заорал офицер, угрожая Мусе пистолетом. — Прекратить!

Но Муся играл, играл, играл… Выстрелы сразили его, но вместо тишины степь огласилась пением непокорённых пленников: «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…» — и новыми автоматными очередями, косившими поющих людей…

А Кубань неумолимо несла свои воды всё дальше и дальше по нашей земле, которую свирепый враг так и не смог захватить. И уже через полгода на другой великой русской реке Волге, у Сталинграда германская армия потерпела сокрушительное поражение. Тяжелейшая битва окончательно изменила ход войны и приблизила победу. И в этой великой победе был подвиг Абрама Владимировича Пинкензона.

Володя Дубинин

Володя Дубинин родился в Керчи. Его отец Никифор Степанович служил капитаном парохода, был участником Гражданской войны.

Ещё не успели в семье забыть Первую мировую и Гражданскую, как 22 июня 1941 года разразилась новая страшная война — Великая Отечественная.

Опять уходили из Керчи на фронт солдаты. А Никифор Степанович отправился служить на Черноморский военный флот.

Володя тоже хотел воевать, но четырнадцатилетнего паренька, конечно, не могли взять в армию. Как он ни просил в военкомате, ему каждый раз отказывали.

А немцы наступали на Крым и постоянно бомбили приморские города. Пришлось семье Дубининых перебраться к дяде Ивану Захаровичу Гриценко, у которого Володя и раньше бывал в посёлке Старый Карантин. Там он часто играл с двоюродным братом Ваней в заброшенных каменоломнях в партизан времён Гражданской войны. Однажды он неглубоко провалился в заброшенную штольню, но остался цел и увидел на стене надпись: «Здесь в 1919 году жили и воевали за Советскую власть красные партизаны Никифор Дубинин и Иван Гриценко». Не думал тогда Володя, что и ему доведётся воевать в этих же местах.

Ожесточённые бои за Крымский полуостров продолжались. И уже 1 ноября немецкие и румынские войска заняли Симферополь. Как ни цеплялись за любой удобный рубеж наши отступающие части, противник через две недели добрался и до Керчи.

Незадолго до этого Володя и Ваня заметили множество грузовиков и подвод у Старокарантинных каменоломен.

— Смотри, Ваня! — удивился Володя. — Сколько ящиков привезли и спускают в шахты! Похоже на боеприпасы.

— Да, Вова, вчера отец под большим секретом мне сказал, что здесь и ещё в Аджимушкайских каменоломнях будут дислоцироваться партизанские отряды, если фашисты захватят город.

— Давай тогда проситься в отряд! — предложил Володя.

— Надо поговорить об этом с отцом, — согласился Ваня. — В регулярную армию нас-то точно не берут!

Друзья так и поступили. Они узнали от Ивана Захаровича, что командиром отряда назначен Александр Фёдорович Зябрев. Они были с ним знакомы и стали проситься в партизаны:

— Товарищ командир! Мы хотим бить фашистов. Примите нас в отряд! Матери согласны, разрешили.

— Мальчики мои, но ведь жить придётся в подземелье!

— Мы готовы! Наши отцы здесь воевали двадцать лет назад.

Оба юных бойца были зачислены в отряд. Позже у них появился ещё один товарищ — Толя Ковалёв.

Кровопролитные бои на подступах к Керчи продолжались. Стремительно наступавший враг значительно превосходил отступающих в живой силе, технике и боеприпасах. Наши войска на некоторых позициях имели лишь по два-три снаряда на артиллерийское орудие и по десятку патронов на винтовку.

И вот 16 ноября наши части, оборонявшие Керчь, получили приказ Верховного главнокомандования оставить город и перебраться на Таманский полуостров через Керченский пролив. Первыми переправили на баржах госпитали и артиллерию. Но тут же на другом берегу орудия крупного калибра были размещены на косе Чушка и снабжены достаточным количеством снарядов с Закавказского фронта, чтобы прикрыть отход нашего арьергарда.

Фашисты заняли Керчь (первая оккупация длилась до января 1942 года) и почувствовали себя хозяевами всего Крыма. Захватчики расправлялись с отставшими от частей ранеными красноармейцами, с не подчинившимися «новому порядку» местными жителями. В ноябре-декабре каратели расстреляли в Багеровском рву семь тысяч человек.

Ненависть к оккупантам росла с каждым днём, и везде началось сопротивление. Формировались новые партизанские отряды и ячейки подпольщиков.

В Володином отряде было около ста пятидесяти бойцов. На другом конце города в Аджимушкайских каменоломнях позже, уже во время второй оккупации Керченского полуострова (май 1942-го — апрель 1944-го), будет даже несколько тысяч солдат и офицеров.

С первых же дней партизанской войны Володя с товарищами не только участвовали в боях в штольнях и галереях подземелья, но и регулярно выбирались из катакомб на разведку. Собранные ребятами сведения вскоре позволили партизанским подразделениям провести успешные операции.

После смелых партизанских вылазок немцы были вынуждены держать в районе Старокарантинных каменоломен почти целый полк с прожекторами и звукоуловителями, чтобы по ночам освещать скалы и прослушивать подземелье. А их попытки проникнуть в подземную крепость всегда встречали отпор и на подходах к пещерам, и в самом подземелье, протянувшемся на сорок километров.

Немцы так боялись дерзких и неожиданных вылазок, что бросили дополнительные силы на борьбу с подпольщиками и партизанами в посёлке Старый Карантин. К тому же фашисты не только заминировали и огородили колючей проволокой район каменоломен: они заливали цементом найденные входы, бросали в пещеры дымовые шашки, запускали ядовитые газы.

Подобным образом они позже боролись и с другой группировкой партизан — в Аджимушкайских каменоломнях. Ведя газовые атаки, фашисты предлагали защитникам сдаться, но те стояли насмерть! Командир отряда отправил в эфир радиосообщение: «Всем! Всем! Всем! Всем народам Советского Союза! Мы, защитники Керчи, задыхаемся от газов, умираем, но в плен не сдаёмся!» Из почти двенадцати тысяч бойцов в тех пещерах до победы дожили лишь три сотни…

А Володин отряд понёс потери в первых же боях: погибло много рядовых бойцов и командир отряда А. Ф. Зябрев, которого сменил на этом посту начальник штаба Лазарев. Под натиском карателей, оставшимся в живых, пришлось укрыться в самых дальних галереях.

Скоро ситуация стала критической — отряд оказался замурован под землёй. Все известные выходы из катакомб были зацементированы. И на поверхность смогли выбираться только мальчики через узкие лазы. А потом остались лишь щели, через которые мог пробраться лишь самый маленький из всех — Володя Дубинин.

И он мужественно выполнял все поручения. Ведь теперь от него зависело, будут ли под землёй сведения о том, что происходит на поверхности, откуда ждать нападения в первую очередь, если фашисты вскроют пещеры и решатся в очередной раз атаковать.

Как раз в одну из таких вылазок, уже в сумерки, возвращаясь в сторону катакомб, Володя заметил, что немцы тянут толстые шланги от моря ко входам в пещеры. А на побережье установили мощные насосы.

«Решили затопить каменоломни! — сообразил Володя, ожидавший темноты, чтобы пробраться мимо многочисленных постов. — Медлить нельзя… Придётся сейчас возвращаться, чтобы успеть…»

Прямо за спиной у фашистов — где ползком по-пластунски, а где молниеносными перебежками — он пробрался к только ему известной расщелине, юркнул вниз и сразу же доложил:

— Немцы готовятся затопить нашу крепость!

— Тревога! — скомандовал Лазарев. — Всем — на постройку стен и дамб!

При свете факелов и шахтёрских ламп за несколько часов сумели возвести основные защитные стены из ракушечника. Но началось затопление… Хлынувшая морская вода с каждым часом всё прибывала и прибывала. Обороняющиеся мужественно продолжали работать по пояс или даже по грудь в воде, усиливая каменную кладку и замазывая щели цементом. Вода стала гораздо медленнее просачиваться свозь плотные стены. Но партизаны всё равно были вынуждены уйти ещё глубже. Они спустились на самый низкий, третий, уровень — почти на шестьдесят метров под землёй.

Вода чуть не погубила весь отряд. Но предупреждение Володи позволило выиграть время… Так юный разведчик, рискуя жизнью, спас всех своих товарищей.

Но скоро отряд опять оказался в смертельной опасности. В этот раз карателям удалось взорвать подземные резервуары с пресной водой. Не сумев затопить партизан, теперь их пытались погубить жаждой.

— Смотри, Володя! — сказал командир, раскладывая на столе при дрожащем свете свечи карту. — Опять надежда только на тебя… Мы попытаемся пробить в скале новый выход с другой стороны горы. Вот тут! — обвёл он красным карандашом нужное место. — Но нам необходимо знать, нет ли там засады. Надо тебе снова идти на разведку! Ты готов? Задача ясна?

— Так точно, товарищ командир! Изучить местность и вернуться…

— Всё разузнать и обязательно вернуться! Ты должен и сам уцелеть, и нас снова спасти!

Задание могло оказаться невыполнимым. Не было уверенности, что, возвращаясь, Володя не попадёт на вновь расставленные минные поля или что фашисты за пару дней не замуруют последний лаз…

Но отважный партизан не сомневался — боевое задание должно быть выполнено!

А в эти дни, 26 декабря, началась десантная операция Красной армии и Военно-морского флота. Сорок тысяч солдат и офицеров, высадившихся с десятков кораблей прямо в ледяную воду Керченского залива, под прикрытием сотен самолётов, отбили у фашистов часть Русской земли в надежде освободить и весь Крым.

И какова же была радость Володи Дубинина, когда около пещер он увидел не оккупантов, а советских десантников.

— Наши! Наши! — воскликнул Володя.

— Да что же ты так кричишь, будто только что из-под земли вылез и ничего не знаешь? — засмеялся усатый двухметровый морской пехотинец, подхватывая на руки хрупкого мальчика. Не мог он догадаться, что Володя — правда! — прямо из-под земли…

А юный разведчик щурился от непривычного солнца, плакал от радости и всё повторял: «Наши, наши…» Да, кругом были свои, и несломленные борцы после двух месяцев осады наконец смогли покинуть подземную крепость.

Но наладить мирную жизнь было трудно. Совсем близко всё ещё шли ожесточённые бои. Десантники заняли Керчь и освобождали Феодосию, сражались и умирали на отвоёванном плацдарме под Судаком, стремясь оттянуть силы фашистов от осаждённого Севастополя.

— Володя, — просила счастливая мама, после двух месяцев разлуки целуя исхудавшего, бледного сына, — Володечка, побудь несколько дней дома! А уж потом снова будешь воевать…

— Мамочка, я высплюсь, сырников поем, если есть из чего приготовить, и утром должен помочь сапёрам. Фашисты же всё вокруг каменоломен заминировали. А я там все тропки, каждую скалу и расщелину знаю. Они с моей помощью гораздо быстрее справятся.

Утром выспавшийся в тепле и поевший любимых сырников с кизиловым вареньем Володя ушёл из дома со взводом сапёров. Бойцы в телогрейках, с миноискателями на плечах и наушниками поверх шапок-ушанок бодро маршировали к заминированным пещерам.

Казалось, ещё чуть-чуть — и начнётся прежняя счастливая жизнь. Но вдруг раздался страшный взрыв, разнёсшийся эхом далеко-далеко среди скал. И Володя погиб вместе с четырьмя сапёрами.

Но эхо взрыва, будто прощальные слова матери, летело и летело по горам Крыма вместе с наступающей и громящей фашистов Красной армией к Феодосии и городу русской славы — Севастополю.

Владимир Никифорович Дубинин был посмертно награждён орденом Красного Знамени.

Нина Куковерова

Каждое лето Нина с мамой, младшими братом и сестрой проводила каникулы в деревне Нечеперть в Ленинградской области, где жили финны и русские. Так было и в 1941 году, когда Нине исполнилось четырнадцать лет.

Объявление о войне из динамика радиоприёмника прозвучало как гром с ясного неба! Страна давно жила в тревоге, но все надеялись, что до войны с гитлеровской Германией не дойдёт. Не посмеют фашисты напасть на самую большую страну в мире.

Хоть отец Нины в те дни уже ушёл из Ленинграда на фронт, ещё верилось, что война вот-вот закончится где-то у самой границы. Поэтому не возвращалась из деревни домой, в Ленинград, семья Куковеровых.

Но проходили недели, а вести с каждым днём становились всё тревожнее: сданы Киев и Минск, немецкие армии движутся к Москве и Ленинграду! И уже к концу августа силы вермахта стали брать северную столицу России в кольцо.

Ещё доходили письма с фронта, и отец писал Нине: «Ниночка, пока я стою у пушки и бью фашистов, ты помогай мамочке!» А дочь отвечала: «Хочу помочь тебе бить фашистов…»

Оборвалась скоро их переписка. Мама получила похоронку — письмо от командира: «…ваш муж геройски погиб во время атаки…»

А не прошло и недели, как немцы захватили деревню Нечеперть. И началась оккупация.

Многие местные жители уходили в леса и на болота, создавая партизанские отряды, которые пополнялись и выходящими из окружения бойцами Красной армии.

Вот и Нина решила мстить за отца, за разорённую Родину. А скоро партизаны сами установили связь с их семьёй. Александра Степановна старалась поначалу держать от детей в тайне, что помогает партизанам и выходящим из окружения раненым и голодным солдатам. Но скоро Нина об этом узнала и стала тоже участвовать в борьбе.

Ей поручили первое задание. Как только в деревне появляются немцы или предатели-полицаи — сразу вывесить на плетень в огороде стираное бельё: простыни, наволочки, полотенца. Домик их был крайним, и забор был хорошо виден с опушки леса.

Но недолго жили там Куковеровы.

— Собирайте пожитки! Вы из Ленинграда: завтра же вас отправят в соседнюю деревню, — приказал им через переводчика зашедший однажды офицер. — А потом — в лагерь под Гатчину!

— Да как же я с малыми детьми? — заплакала мама.

— Приказ германских властей! Борьба с партизанами!

Начались скитания. Сначала отправили в перевалочный лагерь у Гатчины, рядом с осаждённым, но не сдающимся Ленинградом. А ещё позже — в Великие Луки.

Но и там Куковеровы наладили связь с партизанами, хоть за это полагалась смертная казнь.

В один из дней оккупационные власти объявили, что скоро всех молодых отправят на работы в Германию. И тогда Нина сказала матери и сестре с братом:

— Не бывать этому! Я ухожу завтра на рассвете к партизанам.

— Страшно мне за тебя, Ниночка, — зашептала Александра Степановна, — но так и надо сделать! Иди! Отомсти за нас за всех! Бей фашистов! Но береги себя…

В отряде Нину стали учить разбираться в оружии, стрелять, маскироваться. Но главной её задачей была разведка. Как Нина не просила командира отряда Батова, которого все звали Батей, разрешить ей участвовать в боях, он отвечал с ласковой улыбкой:

— Много у нас крепких солдат в отряде, а такая маленькая разведчица — одна! Тебе в разведке цены нет. Так что потерпи, успеешь ещё навоеваться.

— Хорошо, товарищ командир… Поняла…

— Вот и правильно, доченька, — задумчиво, с тяжёлым вздохом сказал Батов (в отряде знали, что под бомбёжками в самом начале войны у него погибла вся семья: жена, дети и мать). — Будешь в разведку ходить… и мстить фашистам!

— Так точно, товарищ командир! Какое задание на завтра?

— Местные сообщили, что в деревню Горы прибыл карательный отряд эсэсовцев. Они обживаются там, а через несколько дней на нас пойдут. А у них мотоциклы, вездеходы, крупнокалиберные пулемёты, миномёты. Плохо нам придётся, если мы их, доченька, не опередим. А для этого нужно точно знать, сколько солдат и офицеров, где казарма, склад, штаб… Выяснишь?

— Буду стараться! Когда идти?

— Выспись, поешь досыта, оденься теплее и завтра же на рассвете выходи, чтобы к ночи вернуться. Дорога-то дальняя. В один конец часа три, не меньше!

С рассветом разведчица отправилась на задание.

Предстояло пройти несколько километров лесом, по глубокому снегу, потом по просёлочным дорогам среди маленьких деревушек, где могли оказаться немецкие посты. Чтобы их обмануть, была придумана «легенда», что Нина идёт с одного далёкого хутора до другого к своей тётке, сестре матери. А деревня Горы — как раз на полпути.

И вот ей повстречался патруль. Два рядовых с автоматами наперевес вышли из укрытия за сараем с провалившейся крышей: «Стоп! Откуда? Куда? Как зовут?»

Нина была худенькая, в оборванной, старой, с чужого плеча одежде. А держалась она уверенно. Её пропустили, и она побрела дальше среди заснеженных холмов и перелесков.

К полудню вдали показалась деревня Горы. На высоком холме, среди подкрадывающегося с разных сторон густого леса, прорезанного кое-где замёрзшими ручьями, были разбросаны десятки изб. Из труб вился дымок. На улицах даже издалека были заметны грузовики, мотоциклы, снующие солдаты.

На самом подходе её снова остановил патруль. И тут ей поверили и пропустили в деревню.

«Вот и штаб!» — сразу сообразила Нина, проходя мимо добротного сруба. У крыльца стоял мотоцикл. И второй подъехал. Из коляски вылез офицер, на ступенях смахнул метёлкой снег с обуви и достал из полевой сумки большой конверт. «Точно штаб… Привёз приказ от начальства из Великих Лук».

Нина всмотрелась в запотевшие окна, но не смогла сосчитать офицеров. Пришлось идти дальше, чтобы не привлекать к себе внимание часового, ходившего у штаба. Но, когда он поворачивался спиной, девочка успевала многое заметить… Вот из крытого брезентом грузовика пара солдат осторожно вынимают тяжёлый ящик. Там патроны для крупнокалиберного пулемёта или мины для миномёта. Посчитать бы, сколько ящиков…

И Нина вдруг решилась на смелый шаг — постучала в избу напротив.

— Здравствуйте! — поздоровалась она с хозяйкой.

— Здравствуй, деточка! — ответила старушка.

— Не пустите ли обогреться, издалека иду… да ещё далеко мне.

— Заходи! Я тебя и чаем горячим с мёдом напою. Одна я совсем: старик мой умер летом, а оба сына на фронте, против этих вот гадов, — кивнула она в окно, — воюют… Проходи к окну, за стол.

В избе было тепло и уютно! Нина сбросила валенки, шаль, драное пальтишко, старый пуховый платок и тут же подсела ближе к окну, чтобы видеть улицу.

— Поставлю самовар. А ты отдохни с мороза! Что так внимательно в окошко-то смотришь?..

— Спасибо за чай, бабушка! — с признательностью ответила девочка, но при этом всё поглядывала в окно и соображала: «Уже десятый ящик выгружают! А там ещё целый кузов. Много же у них припасов!.. Носят их в сарай через два дома от штаба. А это что за бочки по улице катят в амбар? Да это же топливо!»

Скоро старушка угостила Нину ароматным чаем и душистым мёдом.

— Ешь, милая, ешь, пока мёд ещё остался!

— Спасибо, что пустили погреться… к окошечку!

Нина была рада, что ей так повезло: гостеприимная хозяйка помогла ей выполнить задание.

«Теперь, если доберусь обратно, командир будет знать всё!.. Вот там, за сараем, ещё и два орудия стоят под белой маскировочной сеткой!»

Нина прикрыла глаза — ей показалось, что на минутку, — а провалилась в сон. Заботливая старушка не стала её будить. Сидела и довязывала рукавицы. Вдруг Нина проснулась, встрепенулась:

— Спасибо за всё! Но мне пора, меня ждут…

— Да, деточка! Серьёзная ты… Чувствую, ждут тебя… Тётка, говоришь… Ну, иди, возвращайся… к нашим.

Глаза их встретились. Нина не стала отводить взгляда, а кивнула в ответ:

— Да, бабушка. Если немцы не схватят по дороге и не расстреляют, то обязательно дойду. Меня ведь очень ждут… Я должна дойти!

Нина снова закуталась в серый кроличий платок, нацепила стоптанные валенки, набросила пальто и шаль.

— До свидания! Мы ещё вернёмся!

Она вышла на улицу. К ней спиной стоял часовой, а два солдата всё выгружали осторожно смертоносный груз для борьбы с партизанами.

Над деревней разлился в морозном воздухе багряный закат. Солнце уже садилось. Пора было торопиться «домой».

Но по дороге Нина ещё многое приметила. Высокую антенну над соседним домом, где расположились радисты. Избу, рядом с которой толкалось несколько солдат, — казарма.

Дорога назад показалась легче. И не встретились часовые. Только волки жутко выли где-то далеко в заснеженных полях, у далёких хуторов. Но на опушке партизанского леса Нину встретили два бойца в папахах. Они проводили её к командиру.

— Отличная разведка! — выслушав, похвалил её Батов. — Ну-ка, нарисуй мне план деревни, что там и где! Главное, поточнее объясни, в каких сараях ящики с боеприпасами и где — топливо.

Нина нарисовала ясный план и всё ещё раз повторила.

— Спасибо, доченька! — погладил её по волосам командир. — На рассвете мы им дадим прикурить… Выспись, и поведёшь со мной взвод. Выступаем в четыре утра, как они на нас напали 22 июня!

В ночной тиши уходили от лагеря два десятка бойцов. На санях везли пулемёт максим, который бил врага ещё и в Первую мировую. Приморозило, и снег скрипел под валенками и полозьями саней. А волки продолжали выть: считали последние часы карателей в деревне Горы.

Часа через три замёрзшему, засыпающему часовому на окраине деревни послышался шорох в ельнике. Но уже почти светало, и опасность воспринималась не так остро, как в темноте. Он отвернулся и, притоптывая, чтобы согреться, зашагал в другую сторону. В этот миг в морозном утреннем воздухе блеснуло лезвие, и эсэсовец, не успев даже вскрикнуть, рухнул в сугроб.

Мимо него в деревню проскользнули три разведчика и тут же будто растаяли в предрассветных сумерках.

Тем временем с другой стороны деревни, на холме под пушистыми елями, рассыпалась цепь партизан. Пулемётчик установил «максим» и навёл его на штаб. Командир и Нина ещё раз сверили на местности все данные разведки. К ним подползли два бойца и получили последние указания.

Начинало светать. В деревне кукарекал петух, ещё не съеденный оккупантами. Залаяли собаки… И вдруг раздался оглушительный взрыв. Просвистели осколки десятков снарядов и мин.

— К бою! — закричал командир, и бойцы бросились правее и левее к деревне, а с заготовленной позиции напрямую по штабу застрочил «максим».

Партизаны, стреляя на ходу, бежали вперёд по снежному склону, а в самой деревне в этот миг снова громыхнуло — запылал склад с топливом. Зарево осветило двух разведчиков, которые из-за развалившегося забора с тыла вели огонь по обезумевшим карателям, выскакивавшим из избы-казармы. Некоторые пытались отстреливаться, другие падали или поднимали руки и сдавались.

А тем временем третий разведчик, проникший в самое пекло, забросал гранатами артиллерийские орудия и два бронетранспортёра-тягача. Последняя граната разбила окно и взорвалась в радиорубке. Немцы потеряли связь — помощь не придёт!

Но Нину не пустили в атаку. Батов приказал ей оставаться рядом с ним.

Когда бой стал стихать, командир привстал на колено и выстрелил в светлеющее небо из ракетницы.

— Отбой! — закричал он ближайшим бойцам и пулемётчику. — Всем отходить! — Отряд собрался за лесом, под холмом и командир крикнул: — Благодарю всех! Убитые, раненые есть?

Бойцы оглядывались на товарищей, и улыбки озаряли суровые лица — все на месте, все живы!

Батов окликнул Нину, которую усадили на сани рядом с пулемётом:

— Ну вот, дочка! Мы фашистам чуть отомстили! И наши сегодня все целы, все живы… За это — тебе особое спасибо, разведчица!

Эта успешная операция прошла в начале декабря 1942 года.

А под конец года Нина опять ушла в разведку. Но в тот раз — не вернулась. В одной из деревень её выдал карателям местный предатель.

После жестоких истязаний молчавшую о товарищах и никого не выдавшую партизанку расстреляли.

Но в соседних сёлах и деревнях появлялись всё новые и новые юные разведчики, а их взрослые товарищи-партизаны уничтожали оккупантов и предателей. Они мстили и за Ниночку, посмертно награждённую орденом Отечественной войны I степени и медалью «Партизану Отечественной войны» I степени.

Витя Коробков

Витя в школу пошёл на год раньше сверстников, так как сам выучил азбуку, хорошо читал и писал. Мама и папа отправились 1 сентября на работу, а он оставил им записку и побежал на занятия с соседскими ребятами, которые были годом старше.

— Ты кто? — спросила его учительница, не найдя в списках первоклассников.

— Витя Коробков. Мне шесть лет, но я хочу учиться в школе.

— А ты буквы-то знаешь?

— Да! Я читаю, пишу и считаю хорошо…

Учительница проверила и — удивилась! Она сходила к директору и вернулась с разрешением зачислить шестилетнего мальчугана в первый класс. А среди года его перевели сразу во второй!

Витя отлично учился по всем предметам, но особенно любил рисование. И скоро стал дополнительно посещать художественную школу. Часто рассматривал и старался копировать картины Айвазовского в Феодосийской городской галерее. Заведовавший музеем Н.С. Барсамов сразу отметил — талант: отличная память, острый глаз, уверенная рука: «Молодец! Если будешь заниматься каждый день, то и твои картины появятся в музеях!»

И Витя часами рисовал горы и море, сидя на камнях у самой воды. Над головой реяли чайки, на горизонте проплывали большие корабли.

Бушующие волны забрызгивали альбом, но солёная вода быстро высыхала на ветру, лишь оставляя чуть заметные разводы на бумаге… А Витя мечтал о морских путешествиях в далёкие страны, где бы его альбомы наполнялись новыми и новыми зарисовками.

За отличную учебу Витя два раза получил путёвку в пионерский лагерь «Артек». Но вторая поездка внезапно прервалась — началась Великая Отечественная война. Всех сразу отправили по домам, и Витя вернулся в Феодосию.

Отец Михаил Иванович хоть и болел туберкулёзом, но продолжал работать в типографии. Мама Виктория Карповна вела домашнее хозяйство. А война всё ближе подкатывалась к Феодосии. Скоро начались бомбёжки, стали гибнуть мирные жители. Красная армия и флот отступали из Крыма, и через несколько дней город захватили немцы. Началась первая оккупация.

Захватчики установили свои порядки. Везде шли обыски и аресты. Людей избивали на улицах за малейшее неповиновение. Заподозренных в сопротивлении и связях с подпольщиками и партизанами увозили за город и расстреливали без суда.

Витя возненавидел оккупантов и решил при первой же возможности уйти к партизанам. А тут вдруг новые власти прислали за отцом офицера и переводчика и потребовали выйти на работу в типографию. И он — согласился!

Сын не мог понять, как же так — работать на немцев! Он спросил отца:

— Не лучше ли нам уйти в Старокрымский лес? К своим, к партизанам?

— Ты много не знаешь и пока не понимаешь, сынок. Мы с тобой пригодимся нашим в Феодосии!

И Витя с двоюродным братом Сашей стали готовиться к борьбе с оккупантами. Им иногда удавалось утащить у немецких офицеров и солдат, стоявших на постое в соседских домах, оружие и патроны. Они писали от руки патриотические листовки и расклеивали их поверх немецких объявлений и вывесок.

Тяжелейшие бои в Крыму продолжались, и вот однажды в Феодосию ворвался наш десант и отбил город. В тот день Витя помог одному из офицеров с группой десантников отыскать брошенную немцами в спешке комендатуру, чтобы вывезти оттуда их секретные документы. Но недолго оставались наши войска в Феодосии. Немцы повторно захватили город.

Но борьба не прекращалась. И вот однажды, придя вечером домой, Витя увидел отца с незнакомцем. Они сидели у тёплой печки-буржуйки и о чём-то серьезно негромко разговаривали. Заметив сына, отец замолчал на мгновение, а потом сказал:

— Знакомься: Николай Иванович, печник… Печь нам будет делать к зиме…

— Здравствуй, Витя, — улыбнулся гость, помолчал, а потом добавил: — Чего уж скрывать… Мы с тобой знакомы. Помнишь, ты меня с моими бойцами к комендатуре проводил?

— Да! — удивился Витя, всматриваясь в лицо гостя при тусклом свете из открытой печки. — Вы тот офицер-десантник… Николай Александрович!

— Верно! Но теперь забудь об этом. Я — просто печник дядя Коля.

— Вот как бывает! — воскликнул отец. — Ну, тогда не будем ходить вокруг да около… Надо помочь нашим фронтовым разведчикам: рассказать, где штаб, где полиция, где комендатура. Разузнать кое-что… И вот ещё нужен товарищам образец пропуска на вход и выход из города. Раздобудешь на днях?

— Конечно! — твёрдо ответил Витя, и сердце застучало у него в груди с новой силой — вот и начинается настоящая борьба с фашистами!

С того дня он стал больше бродить по улицам не только у дома, но и в самых разных районах. Теперь он считал солдат и офицеров; запоминал, где есть контрольно-пропускные посты; какая техника въезжает и выезжает из Феодосии. Часто наведывался в порт, чтобы посмотреть, что разгружают с кораблей.

А через неделю ему удалось раздобыть и пропуск. Вместе с братом он долго поджидал случая у пропускного пункта на выезде из города. День выдался ветреный, и часовой упустил пропуск и не побежал его поднимать. Листочек уносило всё дальше и дальше по улице, но ребята его нашли и подобрали. А на другое утро отец уже отпечатал по этому образцу поддельные пропуска для разведчиков.

Так Витя успешно выполнил одно из первых важных заданий.

Почти два года семья Коробковых вела опасную подпольную работу. А немцы тем временем становились всё свирепее. На территории совхоза «Красный» в пригороде появился концлагерь. Заподозренных в связях с партизанами отправляли именно туда. Людей пытали и казнили. Город наводнили полицаи-доносчики. Михаил Иванович почувствовал, что за ним установили слежку. И как-то утром он сказал сыну:

— Пора нам уходить. Мать сегодня же отправится в деревню Субаш к родне, а мы с тобой в сумерки встретимся на опушке леса. Смотри, чтобы за тобой не увязался хвост!

Уходя из дома, Витя достал из тайника свой пионерский галстук, и решил: «Пусть взовьётся знак борьбы над родным городом!»

Осмотревшись по сторонам на пустынной улице, он вскарабкался на развалины дома и с него ещё выше на столетнее дерево. И вот — заколыхался на верхушке маленький красный флаг, символ непобедимости родной страны!

В сумерки Витя с отцом благополучно вошли в лес и отправились к партизанам.

Уже наутро в отряде командир бригады Куликовский объявил перед строем: «Михаил Иванович и Виктор Михайлович Коробковы зачисляются разведчиками штаба Третьей бригады Восточного соединения!»

Сначала Витю отсылали с бойцами только в дозор и охранение на подступах к лагерю. Но он рвался в бой и часто просил Куликовского:

— Товарищ комбриг, разрешите пойти на минирование дорог или в засаду у шоссе.

— Нет, Витя! Вот наберёшься опыта — и станешь отличным разведчиком. У тебя «фотографическая» память и зоркий глаз. Для начала обследуй всю местность на подходах к нашей базе. Сверь всё с картами. А потом будешь ходить один в разведку и дальше.

Скоро Витя уже знал все дороги, пещеры, ущелья и перевалы. Выяснил, где можно пройти по карнизу вдоль глубокой пропасти. Где пробраться по тайным тропам через, казалось бы, неприступный горный хребет.

Он докладывал командиру:

— Вот здесь можно дойти по выступу скалы, как по балкону, до огромной пещеры. Её нет на картах. Отличное укрытие от авиации и для склада оружия и боеприпасов. Но главное, можно выйти через это подземелье на другую сторону горного хребта и оттуда по пологому склону спуститься в долину!

— Ты прошёл этим путём по пещере один? — нахмурившись, спросил командир.

— Так точно! Один! — бойко отозвался разведчик, не понимая, почему Куликовский стал строже.

— Так поступать нельзя! На будущее запомни: никогда не углубляйся в пещеры в одиночку. Обязательно нужен напарник. Кто-то должен подстраховать: иначе — можно заблудиться в пещере… или случится камнепад и завалит выход. И никто не будет знать, где тебя искать, как помочь! Действовать нужно всегда в группе или с напарником. Это закон для ныряльщиков-аквалангистов, скалолазов и спелеологов — исследователей пещер. Тебе ясно?!

— Так точно! Всё ясно.

— Ну, раз ясно — хорошо! Но ты молодец, конечно! Очень важный путь и укрытие нашёл. Отличная работа! Теперь получай новое задание. Завтра отправишься в деревню Бараколь. Там большой гарнизон фрицев, а мы должны его уничтожить. Вот и надо тебе всё там высмотреть и доложить мне перед атакой.

Наутро под видом местного мальчишки Витя появился на окраине села. По дороге нашёл у заброшенного сарая металлический обруч от бочки и погнал его перед собой, как видел когда-то в цирке: катнёт вперёд, закручивая, и он покатится прочь, а потом — возвращается. Пыль столбом, обруч дребезжит и прыгает по каменистой улице как дрессированный. Весело! Даже немецкие солдаты, стоявшие в карауле у штаба и чистившие бронетехнику, удивлённо смотрели, как ловко, по-цирковому паренёк управляется с этой ржавой железкой.

А юный разведчик тем временем всё считал танки, упрятанные в больших дворах, высматривал, в каких избах на постое больше солдат, где на окраине деревни устроены пулемётные гнёзда, обложенные песком.

Вдруг один из часовых стал что-то ему выговаривать по-немецки. Витя постоял, послушал, ничего не понимая, но согласно покивал головой. Чувствуя опасность, он, будто местный, вбежал в ближайший дом. Но немец окрикнул его и передёрнув затвор автомата вошёл за ним… И тогда Витя заговорил громко с хозяйкой:

— Бабушка, я вот обруч нашёл. Тебе как раз на бочку нужен был, верно?

Незнакомая женщина сразу поняла, в чём дело, и, глянув на немца, спасла Витю:

— Ах ты, пострел! Всё шляешься по деревне, а каша стынет. Ну-ка, садись завтракать!.. А вы, господин, не хотите ли угоститься?

И она поставила на стол горшок с дымящейся пшёнкой.

Солдат усмехнулся, потянул носом над едой: «Найн!» — и вышел из избы.

Переждав полдня, Витя в сумерках сумел миновать все немецкие посты, которые приметил ещё днём, и к ночи вернулся в отряд.

А уже на рассвете, когда небо ещё не совсем просветлело, с холма с опушки леса к деревне Бараколь бесшумно подошёл отряд партизан. Бойцы отлично знали, где на окраине пулемётные расчёты, в каком доме на постое много солдат, в каком дворе укрыты танки и бронетранспортёры.

Командир поднял автомат и негромко отдал приказ нескольким группам: «Ликвидировать пулемётное гнездо у дороги! К комендатуре! Во дворы с танками!»

Тут же завязался бой. От брошенных бутылок с зажигательной смесью и гранат вспыхнули фашистские «тигры» и замолчали вражеские пулемёты. Растерявшиеся и перепуганные солдаты бросились наутёк. Противник понёс большие потери, а партизаны отступили лишь с несколькими ранеными. Бой был выигран! И всё благодаря точным донесениям юного разведчика.

И в дальнейшем Вите при выполнении заданий помогала не только его удивительная память, но и смекалка, и отвага. Он никогда не терялся и находил выход из самых сложных ситуаций.

Так в очередной раз случилось и во время разведки в деревне Эйсерес. Туда он отправился вместе с отцом. Но Михаил Иванович после сырой осени и холодной зимы постоянно болел. Вот и в тот день ему стало так плохо, что он с трудом шёл. И хотя отцу с сыном удалось запомнить расположение постов посчитать технику и живую силу противника, сил уйти обратно в отряд у изнурённого долгой болезнью разведчика уже не было. Он еле держался на ногах и привлекал внимание часовых. А всех подозрительных, не местных жителей, арестовывали и отправляли в полицию.

Укрыться у кого-то из своих в деревне не получалось, не было там связных или знакомых подпольщиков. А довериться случайным людям Коробковы не могли — попадались среди местных и предатели, пособники фашистов. И тогда Витя решился на смелый шаг — привлечь внимание к себе, отвлекая немцев от больного отца. Он достал из кармана трофейную губную гармошку и начал наигрывать мелодии немецких песенок. Все с любопытством поглядывали на паренька в серой потрёпанной кепке, с сумой через плечо. Ясное дело — голодный оборванец-попрошайка хочет заработать.

Скоро вокруг него собрались солдаты. Они хлопали в ладоши и подпевали по-немецки. Кто-то дал ему краюху хлеба. Деревенские же смотрели сначала угрюмо на незнакомого паренька, который, казалось, развлекал оккупантов.

А тем временем отец, собрав последние силы, за спинами столпившихся слушателей уходил всё дальше и дальше на окраину. Потом вошёл в лес, отлежался на тёплом мху и с новыми силами побрёл дальше.

Как только Витя заметил, что отец смог уйти, то сразу перестал наигрывать немецкие песенки. И зазвучала наша «Катюша»! Женщины заплакали, а дети и старики заулыбались. Немцы же насторожились и начали что-то недовольно покрикивать Вите. И он не стал испытывать судьбу: заиграл плясовую, пританцовывая и махнув под конец рукой, как бы говоря: «Ну, хватит… Концерт окончен!»

Крестьяне и солдаты разошлись, а он уже в сумерках нагнал отца на тайной горной тропе. Поздней ночью они добрались до своих и доложили обстановку командиру.

На рассвете Виктор в одиночку повёл боевой отряд в Эйсерес.

Нападение было отлично спланировано по точным донесениям разведчиков. Партизаны молниеносно разгромили вражеский гарнизон, уничтожив много артиллерийских орудий, бронемашин и грузовиков.

Шёл третий год оккупации Крыма. Красная армия уже вела широкомасштабные наступления по всем фронтам. А немцы свирепствовали всё сильнее, чувствуя своё бессилие против восставшего народа. Полиция и контрразведка выслеживали и казнили подпольщиков. Каратели пытались вытеснить партизан из горных лесов, уничтожали целые деревни.

Для установления контактов с уцелевшими подпольщиками отец и сын Коробковы были направлены в Феодосию.

— Понимаю, что дело смертельно опасное, Михаил Иванович, — признался начальник разведки. — Но нет у нас другой возможности восстановить связь с подпольем. Связных арестовали, скорее всего, всех замучили и казнили. Вы же хорошо знаете город, многих людей, адреса старых связных. Вот и осталась надежда только на вашу семью! А Красная армия приближается. И для поддержки наступления нужно спланировать и организовать корректировку артиллерийского огня; выяснить, где минные поля; как устроена оборона противника в самом городе.

— Ясное дело, товарищ командир… Всё, что сможем, сделаем. Если не погибнем, то задание выполним!

Но плохие предчувствия командира, к несчастью, сбылись… Кто-то из местных предателей-осведомителей в первый же вечер заметил Коробковых в Феодосии и донёс врагу.

Отец и сын были схвачены дома на рассвете следующего дня. Их повели по пустынным улицам под усиленным конвоем в тюрьму и поместили в разные камеры. Больше они уже не виделись.

Допросы и жестокие пытки не сломили ни отца, ни сына… Витя, весь в незаживающих рубцах от хлыста, на допросах отвечал только: «Ничего не знаю!» Стойкость мальчика, которому в застенках 4 марта исполнилось пятнадцать лет, поражала даже палачей. В тот же день Витя узнал, что отца уже расстреляли. Но эта ужасная весть лишь укрепила несломленную волю борца. Он так и не сдался.

В камере с ним был Валя Ковтун, которого схватили за листовки против оккупантов. Мальчики много говорили между допросами. Витя мечтал выжить и стать настоящим художником… Но не сбылась его мечта… 9 марта в камеру, где к тому дню было много новых арестованных, вошли офицер и солдаты:

— Коробков! — коверкая русскую речь, сказал фашист. — Выходи!

— Прощайте! — обернулся к товарищам Витя. — Если останетесь живы, скажите маме: «Я умираю за Родину!»

А через несколько недель Феодосия была освобождена. И началась новая жизнь.

Виктор Михайлович Коробков посмертно был награждён медалью «За отвагу».

Володя Щербацевич

В начале войны немецкий блицкриг — план молниеносного захвата России до Урала — успешно осуществлялся. В Минск, в котором Володя родился и жил, германские войска вошли через пять дней после начала необъявленной войны.

В первые же недели в окружение и плен попали сотни тысяч бойцов Красной армии. Даже раненых, перевязанных грязными, окровавленными бинтами, вели колоннами в лагеря для военнопленных. Многие шли через Минск. Володя стоял у развалин соседского дома и видел, как один из хромавших, голодных пленных вдруг осел прямо на мостовой. Товарищи пытались его поднять, но конвоиры, выкрикивая: «Быстро, шнель!» — их оттолкнули. Колонна уходила, а красноармеец так и не мог встать. И тогда последний охранник выстрелил в сидевшего. Пленный застонал и упал на спину.

У Володи всё сжалось внутри, будто фашист стрелял в него… Он бросился к красноармейцу, над которым уже склонилось несколько человек. Среди них оказались Володин дядя Пётр Фёдорович и работавший с ним на заводе Семён Лукич.

— Жив… Жив! — сказал Пётр Фёдорович и, увидев Володю, добавил: — Надо спасать! Что делать будем?

— К нам его понесём! — не раздумывая ответил Володя. Его мама работала в городской больнице, она сумеет помочь.

На другой день к Щербацевичам зашёл знакомый хирург с кожаным саквояжем. Володя с мамой заранее нарезали бинтов из наволочек и простыней.

Хирург внимательно осмотрел раненого, который так и не приходил в сознание:

— Что же, Ольга Фёдоровна, у меня с собой необходимые инструменты и хлороформ для анестезии. Придётся оперировать в домашних условиях. Медлить нельзя… иначе — умрёт. Готовьте его к операции.

— Хорошо, Дмитрий Юрьевич. Сейчас отмоем руки, вскипятим воды. Есть у меня и спирт для дезинфекции. И через четверть часа вы сможете начать.

Так спасли первого солдата.

Позже в квартире появился ещё вышедший из окружения майор Николай Ильич. Он вместе с Володей стал выхаживать прооперированного рядового, у которого ещё долго был жар — началось воспаление. Володя то и дело менял раненому на лбу влажные повязки, давал побольше пить. А Николай Ильич часто поглядывал в окно, опасаясь облав и обысков.

Квартира скоро превратилась в подпольный центр.

Николай Ильич починил старый радиоприёмник, лежавший на чердаке. Дядя Семён приходил по вечерам и записывал сводки Совинформбюро, чтобы позже печатать на пишущей машинке листовки с правдивой информацией с фронта и расклеивать их по городу. Володя часто носил в старом школьном портфеле эти листовки, медикаменты и штатскую одежду для других раненых красноармейцев, прятавшихся у знакомых. Приходилось, избегая патрулей, идти порой через весь город. Первое время было страшно. Кровь стучала в висках, пробирала дрожь. Но скоро он привык к постоянной опасности. Даже специально выбирал самые оживлённые улицы, чтобы не привлекать к себе особого внимания.

Через несколько недель собрались на квартире братья Ольги Фёдоровны — Петр и Сергей; дядя Семён и его друг — шофёр Иван Сидорович.

— От подруг из лазарета для русских военнопленных, — рассказала Ольга Фёдоровна, — я узнала, что там пока содержат группу раненых командиров Красной армии, но скоро их переведут в концентрационный лагерь…

— Тогда надо, как можно скорее, организовать им побег, — понял её мысль Пётр Фёдорович.

— Побег-то организуем, — уверенно, по-военному сказал майор. — Но в городе часты облавы и обыски. Полвзвода не так легко спрятать.

— Верно! Надо им сразу же из Минска исчезнуть, — согласился Семён Лукич. — Мы с Иваном Сидоровичем раздобудем для грузовика пропуск на выезд из города. И офицеров повезём в недавно сформированный партизанский отряд верстах в пятидесяти отсюда.

Уже через пару дней Володя и Семён Лукич осторожно, порознь отправились к медсёстрам лазарета со свёртками гражданской одежды. В одежду запрятали ещё и фотоаппарат, чтобы снять портреты на поддельные документы и потом их напечатать прямо в госпитале, в фотолаборатории, где был старенький фотоувеличитель и химикаты. Нести аппарат было особо опасно. Ведь с первых же дней оккупации под страхом смерти приказали сдать все охотничьи ружья, радиоприёмники и фотоаппараты. Но только так можно было сразу снабдить красноармейцев поддельными паспортами.

В назначенный час у старого, нерабочего, выхода из подвала больницы Володя встретил уже переодевшихся и с новыми паспортами красноармейцев. Они спешно последовали за ним по проходным дворам среди разбомблённых домов к соседней улице.

— Наконец-то! Скорее все в кузов! — встретил их у грузовика Иван Сидорович. — Едем!

Он вскочил в кабину, завёл машину и, проехав пару кварталов, остановился перед подъездом дома, где жил Володин дядя. Но оттуда вышел… немецкий офицер, открыл пассажирскую дверцу и уселся рядом с водителем.

— Тебя и не узнать в фашистском мундире! — улыбнулся Иван Сидорович. — Он знал, что Пётр Фёдорович, хорошо говоривший по-немецки, переоденется во вражескую форму.

— Повезло бы теперь, чтобы меня на выезде из города не узнали! Дай-ка я сам сяду за руль! Ну, с богом! Поехали!

Машина благополучно миновала пустынные центральные улицы, выбралась на окраины и притормозила на пропускном пункте.

— Стоп! Аусвайсконтрол!

Пётр Фёдорович протянул в открытое окно бумагу, где говорилось, что везут работников на заготовки леса.

Офицер с фонариком в сопровождении солдата обошли машину, посветили на номер, сверившись с пропуском, и потом заглянули под брезент в кузов. А там на лавках сидели с двуручными пилами и топорами сонные «лесорубы». Немец пошарил ярким лучом под лавками, а потом посветил прямо в лицо Володи, сидевшему ближе к борту, и потребовал: «Документ!»

«Только бы не стал проверять у всех! Только бы не стал…» — думал Володя, спокойно, без спешки вынимая удостоверение личности.

Немец перевёл пару раз фонарик с Володи на его фотографию, посмотрел на дату рождения и вернул паспорт.

— Проезжайте! — скомандовал он и махнул рукой другому автоматчику, который стоял поперек дороги: — Пропустить!

Через час езды по просёлочным дорогам автомобиль остановился неподалёку от одинокого хутора. Залаяли собаки, и скоро появился, прихрамывая, хозяин — старик с тростью в правой руке. Он пристально посмотрел на «немца» и сказал:

— Здравствуй, Пётр Фёдорович! Я тебя сразу и не признал в ихней форме. Ох, не люблю я их мундиры ещё с Первой мировой, как вот ранили меня в ногу… Как добрались?

— Приветствую, Григорий Яковлевич! Да вот — целы все! Принимай гостей!

— Ну, идёмте в дом! Надо подкрепиться, а потом я поведу командиров в лес. А вы возвращайтесь в Минск. Нечего здесь внимание привлекать грузовиком. Мы и без вас до партизан дойдём.

Последним с хутора к машине, попрощавшись с командирами, побежал Володя. Он ещё раз обернулся, помахал старику рукой и крикнул: «Спасибо!»

Потом у Володи Щербацевича были другие опасные задания. Вчерашний школьник повзрослел и превратился в опытного подпольщика.

А немцы, столкнувшись с ожесточённым сопротивлением всего белорусского народа, с каждым днём становились всё свирепее. Каратели сжигали целые деревни с непокорными жителями. В городах и сёлах гестапо и местная полиция выслеживали и бросали в тюрьмы подпольщиков.

Арестовали и Семёна Лукича. Ситуация стала очень опасной. Было решено, что все уходят из квартиры Щербацевичей вместе с новой группой бежавших из плена красноармейцев.

Разбились на тройки. Вышли из города до комендантского часа. В условленном месте встретились на окраине и опять разделились.

Петр Фёдорович ушёл вперёд вместе с двумя красноармейцами. А Володя с мамой и лейтенантом Рудзянко отправились за ними следом.

Уже в кромешной темноте первая группа вошла в деревеньку у леса. А Володя с лейтенантом — один за другим — только выходили на опушку по другой дороге. Первым шёл Рудзянко. Ольга Фёдоровна отстала и была ещё за деревьями.

Неожиданно луч фонаря осветил безоружного лейтенанта. Он остановился как вкопанный, а рядом с ним очутились два немецких автоматчика.

Но у Володи был пистолет. Он крикнул лейтенанту: «Ложись!» — и почти сразу же выстрелил на свет фонаря. Успевший залечь Рудзянко вскочил и бросился обратно мимо Володи в кусты. Тут же прозвучали автоматные очереди, и солдаты ринулись в погоню. Но Володя, отстреливаясь, сумел уйти в лес.

До рассвета надеялся он найти мать и лейтенанта. Но уже перед самым восходом солнца, выйдя опять на опушку, он услышал вдруг из кустов грубый оклик: «Стоять!» И три полицая окружили его.

На допросах и под пытками Владимир Иванович Щербацевиич и Ольга Фёдоровна (которую тоже схватили в том лесу) сначала отвечали, что ничего не знают.

Но вот офицер гестапо сам начинает рассказывать:

— Отпираться бесполезно! Мы знаем, что в вашей квартире была создана ячейка подпольной организации: слушали Москву, печатали листовки, подделывали документы. Вы лечили у себя русских солдат. Вы устраивали побеги раненых из лазарета и переправляли их к партизанам.

— Нет! — всё так же твёрдо отвечают мать и сын.

— Не признаетесь сами?! — рычит офицер. — Часовой, приведите Рудзянко.

Володя думал, что никогда уже не увидит лейтенанта, который спасся или погиб… Но нет — он оказался предателем. Ночью Рудзянко вернулся в Минск, но был схвачен и пошел на сотрудничество с немцами.

Володю снова и снова допрашивали. Опять ничего не выведав, в камеру к нему подсадили шпиона, который пытался втереться в доверие к стойкому подпольщику. Уверял, что скоро выйдет на свободу и может передать от него весточку его товарищам.

— Ты не молчи… Чего своих стеречься? Я всё передам, только скажи адреса в Минске или где в селе… Я найду…

— Не с кем встречаться, — отвечал насторожённо Володя. — Никого не знаю…

Володю Щербацевича и его маму казнили в один день, но в разных местах. 26 ноября фашисты согнали жителей Минска к местам казни подпольщиков, куда их вели со связанными за спиной руками и картонными щитами на груди с надписями — «Мы партизаны, стрелявшие по германским войскам».

Оккупанты были уверены, что запугают людей, но они просчитались. Жестокая казнь смелых и стойких борцов только разжигала пламя партизанской войны. И уже не было никакой пощады немецко-фашистским захватчикам и их приспешникам.

Юта Бондаровская

Настоящее имя этой голубоглазой девочки было Ия. Но бабушка прочитала Ие сказку, как девочка по имени Юта пожертвовала своей жизнью ради спасения страны от завоевателей.

— Бабушка, а можно все будут теперь звать меня не Ия, а — Юта. Я хочу быть такой же храброй, как в сказке.

— Ну что же, будем называть тебя Ютой, — согласилась бабушка. — Да и имена эти чем-то похожи.

Родилась и росла Юта в деревне Залазы. Позже семья переехала сначала в Петергоф, где девочка пошла в школу, а позже — в Ленинград.

На летние каникулы 1941 года тринадцатилетняя школьница поехала к родственникам в деревню под Псковом. Там было много сверстников, с которыми она играла в прятки и салочки, купалась на озёрах и собирала грибы да ягоды. Были ещё интересные кружки, организованные на лето местным учителем Павлом Ивановичем. Замечательно начиналось лето… Но грянула война! Да так быстро покатилась по России, что не смогла Юта вернуться к родителям из-за стремительного наступления немецко-фашистских войск в Ленинградской и Псковской областях.

За несколько недель захватили фашисты сотни городов, сёл и деревень. Везде установили свои порядки. Людей заставляли работать за мизерную плату. Ввели комендантский час и обязательные пропуска даже для передвижения по соседним деревням. Создали из местных предателей полицейские подразделения. Непокорных отправляли в концентрационные лагеря. Заподозренных в связях с партизанами просто казнили. Но это не могло сломить сопротивление. Ненависть к оккупантам росла с каждым днём. Всё больше и больше появлялось в лесах и на болотах партизанских отрядов. В них были не только местные жители, но и пограничники, и красноармейцы, вышедшие из окружения.

Юта много слышала о партизанах и решилась заговорить об этом с Павлом Ивановичем. Он сидел у своего дома на пригорке и чинил сапоги, прибивая подмётку блестящими гвоздиками. Постукивание молотка, разносившееся до деревенского клуба, где фашисты устроили комендатуру, прервал звонкий голосок Юты:

— Павел Иванович! Фашисты везде у нас хозяйничают. Бороться с ними надо! Вы не знаете, как добраться до партизанского отряда? Говорят, что вчера подорвали машины на лесной дороге. А сегодня на станции был взрыв вагонов с боеприпасами. Я тоже хочу воевать против гитлеровцев, защищать родину!

— Мала ты ещё, Юточка… Подрасти, а уж потом поговорим… Да и откуда мне знать что-то о партизанах. Моё дело — школа, кружки вот летние надо всё-таки вести, учить вас всему. Война-то кончится, мы победим, и вам надо выучиться: стране понадобится много докторов и инженеров, трактористов и строителей…

— Павел Иванович, не думайте, что я маленькая! Я пионерка! — Юта вынула украдкой из кармана красный галстук, глянув сначала на часового у клуба.

— А вот галстук свой пионерский спрячь до поры до времени… Враг не должен знать, что ты затеяла. Партизанская война — тихая, скрытная, а для врага — страшная будет… Спрячь пока!

Не добилась Юта от учителя ничего. Она чувствовала, что он многое знает, но ничего из осторожности не скажет. «Ну, и правильно! — решила она. — Подпольщики и партизаны ведут тайную и очень опасную борьбу… Надо сначала доказать всем, что мне можно доверять».

И скоро ей представился такой случай.

Около деревни Струги немцы схватили девушку-парашютистку. Она с рацией была заброшена из-за линии фронта, чтобы установить связь с местными партизанами. Избитую, её вели на допрос в комендатуру.

— Господи, совсем ещё девочка! — причитали и плакали женщины, столпившиеся на улице, когда два солдата с карабинами наперевес провели мимо них радистку.

— Не плачьте! — шептала Юта. — Не плакать надо, а думать, как её спасти…

Она забежала вдоль заборов вперёд и, заметив на себе взгляд пленницы, осторожно вынула из кармана край алого пионерского галстука, который всегда носила с собой.

Глаза парашютистки блеснули, и в них появилась надежда и решимость. Она поняла, что ей подают сигнал, что будет помощь и шанс на спасение.

В тот же день Юте удалось подбросить арестованной в сарай спички. Радистка устроила пожар и в суматохе сумела бежать в лес к партизанам.

Это был первый героический поступок Юты Бондаровской — спасение радистки Аргенты Калининой.

Через несколько дней на берегу озера, где Юта часто сидела около лодок и мечтала, как она поедет после войны к маме домой в Ленинград и снова погуляет в Летнем саду, её окликнули из густого кустарника с опушки.

— Эй, ленинградка!

— Здравствуйте! — ответила Юта, обернувшись на голос.

— Здравствуй, здравствуй! — сказал весело молодой боец, осторожно выходя из леса к воде. Он был высокого роста, крепкий. Из-под кепки выбивались русые курчавые волосы, пиджак лихо перехвачен армейским ремнём, на плече — трофейный автомат. — Знаю, что зовут тебя Ютой. Давай знакомиться: я — Коля Сахаров.

— Вы от партизан! — обрадовалась девочка.

— Да. Но никто не должен знать о нашей встрече… Кроме Павла Ивановича. Вот передай ему сегодня же записку, и с его ответом завтра сюда приходи на закате.

Так Юта стала связной партизанского отряда и подпольщиков.

А на следующий день всех жителей согнали к бывшему клубу, к комендатуре. Немецкий офицер с переводчиком говорил:

— Все жители должны знать: за связь с партизанами — расстрел! За неподчинение немецким оккупационным властям — расстрел! За несданные радиоприёмники — расстрел!

— Боятся они нас! Но всех не перестреляют, правда, Ютик? — очень тихо и сурово сказал Павел Иванович. — Зайди ко мне за запиской позже.

Так тринадцатилетняя Юта Бондаровская стала воевать в 6-й Ленинградской партизанской бригаде. Была связной, передавала сведения от подпольщиков партизанам. Носила в корзинке под собранными грибами взрывчатку и листовки. Не раз она натыкалась на полицаев и немецкие патрули, но каждый раз умудрялась их обмануть и избежать ареста.

Все в отряде оберегали эту хрупкую девочку. Старались не отправлять на самые рискованные задания. Но она всегда упрашивала командира — послать в разведку именно её.

«Кто же заподозрит, что я партизанка?» — улыбалась она, когда командир сомневался, боялся за неё. И снова и снова уходила в деревни и сёла, чтобы вернуться с ценной информацией для партизан и Красной армии, которую передавала командованию армии спасённая ею радистка Аргента.

Но Юта хотела участвовать и в боевых операциях. И снова берёг её командир и говорил:

— Ютик, ты ведь маленькая, худенькая. Тебе даже автомат тяжело носить. Что ты там в бою будешь делать?

— Буду просто кричать «Ура!», товарищ командир, — улыбалась Юта и отправлялась со всеми в бой.

Когда сняли блокаду Ленинграда, и 6-я партизанская бригада соединилась с регулярной армией, Юте предложили вернуться домой. Но она отказалась и сказала комиссару Цветкову: «Пока фашисты не уйдут из моей страны, я не вернусь в Ленинград. Буду и дальше воевать!»

6 января на день рождения Юте вручили новый карабин. И скоро она была зачислена добровольцем в 1-ю Эстонскую партизанскую бригаду.

В феврале триста бойцов направились к посёлку Каменный Пояс. С боем перешли линию фронта и по льду Чудского озера, где сотни лет назад русские дружины победили немецких рыцарей-крестоносцев, стали пробираться в эстонские леса. Но в схватках были потеряны лошади и обозы с продовольствием и боеприпасами. А каратели преследовали обессилевших, голодных людей, которые ещё несли на носилках раненых. Вьюги и метели покрыли лёд озера острыми торосами. Повсюду были трещины и полыньи. Днём одежда на людях промокала, а ночью — обледеневала. А в лесах на берегу был глубокий, иногда по пояс, снег.

И всё же партизанам удалось оторваться от преследователей и выйти к хутору Роостоя.

— Нет сил у отряда пойти дальше. Но и бой с марша принимать нельзя, — сказал командир. — Надо найти возможность отдохнуть. Разместить в тепле раненых. Вот впереди хутор. Но нет ли там засады…

— Товарищ командир, разрешите мне пойти на разведку. Я переоденусь мальчишкой. Если что, скажу, что сирота, попрошайничаю на пропитание, в пургу вот заблудился.

— Да, Юта… опасно это, но разрешаю… Нет у нас другого варианта. Взрослого сразу заподозрят. Иди!

Когда она ушла, один из партизан сказал товарищам: «Вот смотрю на неё, и сразу силы прибавляются. Страх уходит и усталость… И снова готов сражаться!»

На хуторе было несколько домов. Все жилые. Из труб поднимался дымок. И пахло картошкой, жаренной на сале.

Вьюга стихла. Из-за рванных облаков проглядывала луна. Подмораживало.

Залаяли собаки. Кое-где засветились свечи в заиндевевших окнах.

— Не пустите ли переночевать? — опасливо спросила Юта в крайнем доме.

— Заходи. Обогрейся. В такую погоду и собаку не выгонишь! — впустили её хозяева, говорившие по-русски.

Скоро стало ясно — в деревне, населённой эстонцами и русским, немцев нет и не было в эти дни поблизости. Значит, можно войти отряду и отдохнуть, перевязать раненых.

Так и сделали. Поужинали, перевязали тяжелораненых и расположились на ночлег в нескольких избах. Но не выставили охранение…

А на хуторе оказался предатель, вызвавший фашистов. Под утро снова залаяли собаки, и тут же послышались выстрелы и взрывы гранат. Запылала пара домов.

«К оружию! Каратели!» — послышались голоса первых проснувшихся. Среди хриплых мужских голосов выделялся высокий девичий голос Юты Бондаровской.

С новым карабином она выбежала на улицу и вместе с командиром повела людей в атаку. Каратели никак не ожидали такой решимости от измождённых, раненых, голодных партизан и — трусливо отступили.

Но этой победы шестнадцатилетняя Юта не увидела. Она погибла в бою с оружием в руках, сражённая пулеметной очередью.

Похоронив убитых и уложив на носилки раненых, уходили партизаны на запад в глубь заснеженного эстонского леса. Но уже без разведчицы Юты Бондаровской.

Бойцы плакали…

Посмертно Ию Бондаровскую наградили орденом Отечественной войны 1-й степени и медалью «Партизану Отечественной войны» 1 степени.

Боря Цариков

Семья Цариковых жила в Гомеле, переехав туда в 1937 году из деревни Сосновка. Отец Бори работал в профсоюзе железнодорожников, строил новый дом для большой семьи: у Бори были младшие брат и сестра.

Когда началась война, всем сначала казалось, что немцев скоро остановят на границе, но фронт подходил всё ближе. Жителей, предприятия и организации спешно эвакуировали. И Цариковы переехали в город Ртищев.

В доме, куда их поселили, были расквартированы и военные. Один из них — полковник Василий Устинович Бойко. Боря проводил много времени рядом с офицерами. Научился пользоваться оружием, разбираться в топографических картах и мечтал отправиться на фронт, но его не брали. Говорили: «Мал ты ещё, Боря, года три, до восемнадцати, надо подождать…»

А ему каждую ночь снились бои за родной город. Снилось, что немцы прорвали оборону и захватили Гомель. Снились траншеи с нашими убитыми бойцами и фашист с засученными рукавами, который нацепил на руку часы, снятые с рук наших убитых бойцов. И этот фашист стреляет в Борю, а он без оружия убегает от него к партизанам…

И однажды он прибавил себе лишний год и всё же упросил полковника, который как раз формировал партизанский отряд, взять его с собой.

Так Борис стал бойцом 1-го отряда партизанской бригады, которой руководил полковник Бойко, позже прославленный командир, которого все звали Батя. 28 февраля 1942 года его отряд в полсотни человек перешёл линию фронта и укрылся в густых лесах в тылу противника.

Сначала юного бойца отсылали в дозор на подходах к партизанскому лагерю. Приходилось долго шагать по глубокому снегу в белорусских лесах, мёрзнуть в укрытиях, наблюдая за дорогами. Позже его стали брать и на боевые операции. Одним из первых был бой в марте у деревни Усвяты.

Потом стали его одного отправлять и в разведку.

— Надо добраться до этой деревни, — показал на карте командир. — Ты там никогда не бывал. Тебя никто не знает. В ближней к лесу избе попросишься обогреться, расскажешь, что к родственникам идёшь. Между делом — пароль скажешь… Если ответ будет верным, доверишься хозяевам. Они тебя отправят в город. Поживёшь пару дней у бабушки одной у самой станции. Надо выяснить, сколько там вагонов с боеприпасами в тупике и на запасных путях; сколько платформ с зачехлённой техникой. И разобраться, что под брезентом: танки, автомашины, артиллерийские орудия… Ясно?

— Так точно! Ясно!

— Тогда выспись как следует, а утром с рассветом отправляйся. Пароль и ответ тебе завтра сообщу.

Всё сложилось, как и говорил командир. Борю в избе встретили. Пароли сошлись. Его переправили на железнодорожную станцию. Но вот там никак не удавалось попасть на запасные пути, где стояли составы с техникой. Фашисты всё тщательно охраняли.

«Что же делать? — думал разведчик. — Меня ждут в отряде через три дня…»

Но случай подвернулся, когда Боря шёл с бабушкой и нёс пару вёдер воды от колонки у железнодорожного вокзала. Им повстречался знакомый машинист.

— Здравствуй, Матрёна Ивановна! — поздоровался он со старушкой.

— Здравствуй, Лукич! Работаешь?

— Да, вот иду на смену. Надо выживать как-то, кормиться… Хоть с голоду не помереть: у меня же три дочери с малыми детьми… Но даже не знаю, как сегодня работать: кочегар мой, Гриша, — он заговорил шёпотом, — в партизаны, думаю, отправился, вот не вышел на смену.

— Так возьмите меня на пару дней, дядя Лукич! — сразу же попросился Боря, сообразив, что такого шанса для разведки больше не представится.

— Ну, почему бы и нет… Возьму! Парень ты крепкий, видать. Пойдём!

В тот же день, работая кочегаром маневрового паровоза, Боря несколько раз побывал в особо охраняемом тупике и на многих запасных путях. Без устали бросая в топку уголь, он сумел всё хорошенько рассмотреть, считая вагоны с боеприпасами и платформы с замаскированной техникой. За два дня работы вся необходимая информация была собрана.

И вот он отправился в обратный путь. Опять крайняя изба от леса. Вокруг тихо, ничего, казалось, не изменилось.

Он постучался в дверь и сказал: «Это я вернулся. Боря…»

Дверь распахнулась, и его тут же сбили с ног ударом в лицо. И сразу навалились на него два полицая.

«Попался, партизан!.. — грязно ругаясь, прохрипел один из них, заламывая ему руки за спину. — Теперь поговорим с тобой в гестапо!»

Придя в себя от удара, Борис понял — явка провалена. Кто-то предал подпольщиков и партизан.

Издевательства и жестокие допросы длились два дня. Но ничего не могли добиться полицаи и немцы. Борю приговорили к расстрелу и повезли с другими заключёнными в районный центр в комендатуру. Но, когда грузовик с вооружёнными конвоирами выехал с просёлочной дороги на шоссе, в небе раздался гул советских самолётов.

«Ахтунг, ахтунг!» — только и успели прокричать немцы, когда наши штурмовики на бреющем полёте атаковали грузовик. Разорвавшаяся бомба отбросила машину в кювет. Арестованные и конвоиры высыпались из кузова.

Охрана начала стрелять по убегающим пленникам, но Боре удалось спастись и укрыться в лесу. Зная те леса, он скоро добрался до своих.

— В рубашке ты, Боря, родился! — радовались товарищи, когда весь израненный, замёрзший и голодный вернулся разведчик в лагерь.

— Надо мне сразу к командиру, — не помышляя о еде и отдыхе, сказал Борис. — Задание выполнено… Вагоны с боеприпасами и платформы с техникой на станции посчитал, всё выяснил…

Уже скоро разведчик опять был в строю и принял участие в «рельсовой войне».

Особенно трудно было минировать железнодорожное полотно зимой, когда опадает листва, начинаются морозы. Немцы охраняли подходы к насыпи, выставляли часовых через несколько сотен метров, строили вышки с прожекторами и пулемётами. Но даже в таких условиях Боря ползком или быстрыми перебежками, когда отворачивались часовые, успевал подобраться к рельсам, заложить взрывчатку и вернуться, растягивая провода, к основной группе подрывников.

Весной, 10–12 мая 1942 года Боря три раза участвовал в подрыве железной дороги Витебск — Богушевск. Позже пустил под откос поезд с авиабомбами на отрезке Богушевск — Орша. А затем особо отличился на трассе Минск — Москва. Он сумел заминировать рельсы, пропустил дрезину охранения и паровоз с пустой платформой и, дождавшись основного эшелона, подорвал его.

После той операции Борю отправили самолётом в тыл — как говорили партизаны, — на Большую землю, в Москву.

В Кремле, на торжественном собрании, Борис Цариков был награждён орденом Красного Знамени.

Награждавший его М. И. Калинин сказал с улыбкой: «Мал золотник, да дорог! Юный Борис Андреевич пустил под откос и уничтожил состав, в котором было 70 танков и другая военная техника! Вот какая помощь нашей Красной армии!»

В феврале 1943 года Борю отправили в отпуск. И после короткого отдыха дома он уже в составе 43-го стрелкового Даурского полка, укомплектованного пограничниками с Дальнего Востока, продолжил войну в регулярной армии. Участвовал в боях на Курской дуге и приготовился к форсированию Днепра.

— На тебя вся надежда, товарищ младший сержант, — сказал Борису командир полка вечером 14 октября. — Завтра приказано переправиться через реку вот тут. — Он обвёл карандашом на карте кружочек в районе городка Лоев в Гомельской области. — А у нас нет точных сведений, чего там немцы понастроили, понарыли… Переправиться незаметно на лодке не получится. С высокого берега противник всё видит и простреливает. Сумеешь вплавь?

— Течение здесь довольно быстрое, товарищ командир… Но, думаю, если пройти сначала вверх по реке и плыть наискосок, то оно даже поможет перебраться на тот берег. Постараюсь выполнить задание.

Разглядев с командного пункта хорошенько противоположный берег в бинокль, командир и юный разведчик решили: плыть ночью в темноте, отойдя вверх по реке, а выйти на берег надо бы у большой берёзы, которая раскинулась прямо перед траншеями немцев.

— Сейчас, Борис, изучи эту карту внимательно. А завтра к рассвету, сынок, придётся тебе снова вплавь вернуться и мне всё тут обозначить. Где у них окопы, траншеи, колючая проволока, доты… Я тебя буду очень ждать! — сказал командир и крепко обнял совсем ещё юного сержанта.

— Карту изучу… Завтра вернусь и на ней всё отмечу.

Вода была ледяной и казалась совсем чёрной. Глаза слепили осветительные ракеты и вспышки выстрелов. Эта страшная иллюминация подсвечивала частые всплески от пуль. «Тинь, тинь, буль…» — то и дело слышалось над Днепром. Смертоносный горячий свинец плюхался в холодную воду.

Боря плыл на спеша, чтобы экономить силы — река была широкой, течение сильным. Но расчёт оправдался: его подхватило и сносило в намеченное место, к высокой берёзе. Правда, часто приходилось нырять и проплывать по несколько метров под водой, прячась от осветительных ракет и спасаясь от посвистывавших вокруг пуль.

Он доплыл до вражеского берега и тихо выбрался из воды. Было очень холодно. Стиснув зубы и борясь с ознобом, Боря взобрался на березу и пристроился в пожелтевшей, но густой ещё листве. Прямо под ним разбегались от берега траншеи противника, где светились десятки огоньков от сигарет. Выше по склону были отчётливо видны доты, слегка замаскированные ветками и травой. Боря внимательно всматривался в темноту и запоминал все эти вырытые в земле ходы и огневые точки.

Когда всё чётко отпечаталось в памяти, он так же бесшумно слез с дерева и поплыл обратно. Течение понесло его ниже по реке, но он благополучно доплыл до нашего берега и окликнул красноармейцев в передовых окопах. Его тут же провели на командный пункт.

— Бесценные сведения ты раздобыл! — похвалил его комбат, отмечая на карте окопы, землянки, доты и соединяющие их траншеи. — Скоро во время артподготовки уничтожим большинство огневых точек. И это спасёт сотни жизней! Спасибо, Борис!

На рассвете, после артобстрела, началась десантная операция. Боря переправился на противоположный берег с комбатом.

Завязался кровавый бой, часто переходивший в рукопашные схватки. Десантники сумели оттеснить немцев и закрепиться на узкой полосе вдоль самой воды.

— Ну, Борис, надо опять плыть в штаб с пакетом. Остались силы, сынок? — перекрикивая артиллерийскую канонаду и стрельбу автоматов и винтовок, спросил комбат.

— Да, товарищ командир! Я готов!

— Тогда, сынок, отправляйся!

В том бою Борис Цариков девять раз переплывал Днепр. Доставлял донесения, организовывал разрозненные группы десантников, потерявших в бою офицеров, в батальон. Возвращался на свой берег на лодке с ранеными.

Красная армия успешно форсировала Днепр, и кровопролитные бои покатились дальше на запад.

А через две недели отмечали восемнадцатилетие юного разведчика. На празднике появился командир полка. Все вытянулись в струнку, отдали честь.

— Вольно! Вольно… Приехал вас поздравить, Борис Андреевич, не только с днём рождения, — сказал командир, сделал многозначительную паузу и с широкой улыбкой добавил: — Тебе, сынок, присвоено звание Героя Советского Союза! И ты — настоящий герой!

Долго праздновали солдаты и офицеры высшую награду младшего сержанта, которого все любили. Он был сыном полка…

Через пару недель поступил приказ из штаба армии: собрать всех рядовых и сержантов, имеющих звание Героя Советского Союза, на учёбу в высшие военные заведения. Комбат напутствовал Бориса: «Учись так же хорошо, как и воевал! Точно будешь генералом!»

Но не суждено было молодому Герою Советского Союза, кавалеру орденов Ленина и Красного Знамени стать генералом. По дороге в штаб Борис Андреевич Цариков погиб от пули немецкого снайпера.

Пётр Зайченко

Пётр уже несколько дней и ночей слышит канонаду. Немцы стремительно наступают по Украинскому Полесью. Рвутся к левому берегу реки Тетерев. И вот уже проходят через его родную деревню Коленцы в Киевской области отступающие части Красной армии. Не хватает грузовиков и лошадей. Пехотинцы в потных и пыльных гимнастёрках, со скатанными шинелями, переброшенными через плечо, устало идут по улицам. А вокруг женщины, старики и дети провожают их печальными взглядами.

А канонада всё ближе. И вот уж в Коленцах остался только арьергард. По песчаной дороге тяжело тянуть орудие на пригорок, чтобы оттуда дать последний бой в этих местах. Колёса вязнут в сухом песке. Сил у красноармейцев не хватает.

— Ну, хлопцы! Раз, два, три! Взяли! — командует командир.

— Можно и я помогу? — спрашивает Петя.

— Конечно, боец! Спасибо! Только потом сразу уходи. Фрицы вот-вот здесь будут. Надо их притормозить маленько с этого холма.

После короткого боя, подбив бронетранспортёр, отступили и артиллеристы. А немцы приостановились на подступах к деревне. Выждали и, когда поняли, что наши совсем ушли, — въехали на танках и мотоциклах в Коленцы победителями. Стали хозяйничать. Ловить поросят, уток и кур. Отбирать у населения оружие и радиоприёмники.

В тот же вечер Петя и его друзья Вася Прокопенко и Вася Кириленко поклялись бороться с фашистами и не давать им житья на родной земле.

Первым делом они собрали на месте боёв и спрятали автоматы и винтовки, а из найденных в сарае радиодеталей Прокопенко — он был отличным радиолюбителем — смастерил приёмник. Теперь можно было, растянув проволоку-антенну на чердаке, услышать родное: «Говорит Москва!» — и узнать последние новости с фронта.

Ребята писали короткие сводки на листочках бумаги и расклевали по деревне. Эти сообщения Совинформбюро они заканчивали словами «Смерть немецким оккупантам! Командир партизанского отряда Пётр Зайченко».

Местные полицаи прознали об этом, и Петру пришлось уйти в лес, захватив из тайника автомат. Теперь он лишь изредка выходил на связь с друзьями.

Однажды далеко в лесу он варил себе на костре похлёбку в немецкой каске. Вдруг хрустнули ветки. Он вскочил и вскинул автомат. Но из густых зарослей послышалось:

— Свои! Не стреляй!

— Кто свои? — переспросил Петя, всматриваясь в уже сумеречный лес.

— Свои… Партизаны, — ответили хриплые голоса, и в свет костра вышли два бойца. Оба в гимнастёрках, перехваченных ремнями. У одного за поясом торчал штык-нож. У обоих карабины.

— А ты кто? — спросили Петю.

— Я — командир партизанского отряда Пётр Зайченко.

— Ишь ты! Командир, значит. А отряд-то где?

— Отряд в Коленцах, на задании.

За двумя партизанами подтянулись остальные. Среди них был и командир соединения Пётр Перминов. Ему доложили, что вот встретили другого командира — Зайченко.

— Ну, давай знакомиться, — сказал Перминов. — Ты командир, и я — командир. Слышали мы о тебе. Давно хотели повидать.

— Слышали? — обрадовался Петя.

— Конечно, ты вон немцев уже так напугал, что завтра утром будут лес здесь прочёсывать. Искать командира Петра Зайченко, который им всё время оставляет записки и пишет: «Смерть немецким оккупантам!» Молодец! Но костёр лучше затушить. Они могут с ночи уже выйти в лес. Ну, а я предлагаю тебе с нами объединиться. Будем вместе фашистов бить! Согласен?

— Да! Согласен вместе бить! — радостно ответил Петя.

— Тогда будешь в отряде разведчиком. Места-то родные тебе, всё ты здесь знаешь.

Партизаны погасили костёр, устроили привал и долго смеялись, когда Петя рассказал им о недавней операции «Молоко». Узнав, что полицаи собрали для немецких солдат в большие бидоны много молока, отнимая его у крестьян, он пробрался в сарай и все бидоны опрокинул. И записку оставил.

— Вот жизнь ты фашистам устроил! Даже молочка не даёшь попить спокойно! — улыбнулся Перминов. — Ладно, пора нам в путь. Надо пока уйти подальше из этих мест. Мне доложили подпольщики, что каратели точно завтра будут искать «партизанского командира Петра Зайченко».

Отряд тронулся в путь по перелеску. Закатное солнце подсвечивало малиновым цветом быстро бегущие облака. Было тихо и красиво. Будто и нет войны…

Отряд разросся, в него вступали новые люди. И скоро понадобилось организовать доставку оружия из тайника, заложенного ещё до оккупации, но теперь оставшегося на другой стороне реки.

Пётр встретился с Васей Кириленко на пригорке у самого берега.

— Как будем переправлять оружие? Там много винтовок и ящиков с патронами.

— Можно построить плот, — предложил Василь. — Но могут нас засечь, пока работать будем.

— Значит, лодка необходима. Но немцы все лодки согнали к пристани, ниже по течению…

— Не все! — многозначительно сказал Василь. — Точно знаю, что у Миколы Даниленко есть лодка. Он её немцам не сдал, а спрятал вон там, в зарослях, — указал Вася на другой берег, выше по течению. — Как раз и грести оттуда к этому месту будет легче.

— А Микола не предаст? Ты его хорошо знаешь?

— Так он мой троюродный брат! Чай, братья предают?

— Отлично! Тогда договаривайся на послезавтра на рассвете! Вы удочки с собой возьмите, как для рыбалки. Если вдруг появится патруль — скажете, что рыбачить собрались. И так дождётесь, пока связной на подводе в стоге сена оружие подвезёт. А если немцы нагрянут, когда уже грузить станете, то придётся вступать в бой…

Операция прошла гладко. И необходимое для новых бойцов оружие доставили на лодке Микола и Василь. Пётр со снайпером ждали их на другом берегу, готовые прикрыть прицельным огнём, если объявились бы немцы.

Прошло несколько месяцев. Пётр стал опытным разведчиком. Не раз ходил он под видом нищего-попрошайки в разные сёла и деревни. Отовсюду приносил важные сведения, необходимые для планирования и осуществления диверсий. Обычно он отправлялся в далёкие деревни, где никто его не знал. Но однажды понадобилось наведаться в родные Коленцы: не выходили на связь Кириленко и Прокопенко. И он рискнул: переплыл ночью Тетерев, смастерив лёгкий плот.

На рассвете добрался до деревни, зашёл к надёжным своим соседям и узнал страшные новости… Запеленговала немецкая контрразведка радиоприёмник Прокопенко. Его схватили прямо на чердаке, когда записывал он сводку Совинформбюро. Наутро его после пыток расстреляли. И Василя Кириленко арестовали с матерью, когда они расклеивали антифашистские листовки. Их отправили в райцентр Иванково на допрос, а потом казнили за связь с партизанами.

Вскипела ненависть. Но Пётр был без оружия. И тогда решил поджечь дом местного полицая, который участвовал в арестах его товарищей. Но наткнулся прямо на улице на патруль. Его задержали, отвели к старосте и сразу узнали, что он местный.

«Посидишь до утра у меня в сарае, — заявил старший полицай, у которого когда-то Пётр вылил из бидонов всё молоко. А завтра отвезём тебя в гестапо в Иванково. Там ты заговоришь!»

Трое полицейских отвели его со связанными за спиной руками к сараю и впихнули за дверь.

— Руки-то хоть развяжите, — попросил Пётр. — А то и по нужде не схожу. Да и куда удерёшь из такой тюрьмы? Дверь вон — как в сейфе!

— Это уж точно! — самодовольно улыбнулся хозяин. — У меня всё крепкое, надёжное. Не колхозное, а своё! Ладно, развяжите ему руки. Может, последнюю ночь жить тебе осталось, партизан!

Всю ночь тихо копал Пётр землю под стеной. И к рассвету лаз был готов. Только успел юркнуть в подкоп — заскрипел замок и засов на двери.

— Убёг! — завопил сторож. — Во, дыра под стеной. Он в огородах!

— За ним! — крикнул второй со двора, обегая сарай.

Но партизан уже успел скрыться в высокой лебеде и полыни за огородами. Он бежал к реке, окутанной туманом, вспоминая, где прятал брат Василя лодку. Полицаи были позади, совсем рядом. Тогда он метнулся в камыши к самой воде и притаился. Преследователи промчались мимо. И вдруг рядом, чуть сверху, с густой плакучей ивы, склонившейся над самой водой, раздался тихий, но знакомый голос:

— Петя! Это я — Микола…

— Микола, ты? А лодка твоя где?

— Да вон, прямо за деревом, — указал Микола, сидевший с удочкой на иве. Вёсла там — плыви! Туман. Не заметят!

Так чудом спасся из плена Пётр Зайченко и благополучно вернулся в отряд.

И сразу — новая партизанская операция. Диверсия на железной дороге в нескольких верстах от Иванково. Пётр отправился туда с группой подрывников.

Они целый день подбирались к железной дороге кружными путями, чтобы обойти посты охранения. Уже в сумерках всё же удалось заминировать полотно почти под носом у часовых.

— Ждём основной состав! — приказал старший минёр. — Сначала пойдёт паровоз с порожней платформой. Будут проверять, нет ли мины.

— Ясно, товарищ командир! — ответили ему бойцы группы прикрытия.

И вот засопел скоро в темноте паровоз, толкая перед собой платформу с мешками песка, и пронёсся мимо. Опять наступило тягостное ожидание. Но снова засопел уже тяжелее, глуше паровоз, который тащил за собой десятки вагонов со снарядами и платформы с артиллерийскими орудиями.

— Вот он, голубчик! — процедил сквозь зубы подрывник и добавил: — Ну, Петя, на — крутани взрыватель. Пусти-ка его под откос! За всех наших друзей погибших!

Взрывы и скрежет сотрясли округу. А пламя осветило ночной лес на километры вокруг. Но тут же часовые открыли стрельбу.

— Уходим! — скомандовал старший. — Половцев и Зайченко, прикройте нас и посчитайте потери противника.

— Есть! Прикроем, — ответили два бойца, и завязался бой.

Когда операция была полностью завершена, и вся группа вернулась на базу, командир спросил Петра, улыбаясь, и радуясь, что все целы и невредимы:

— А записочку ты фашистам у насыпи не оставил? Ну, что воевал партизанский отряд Петра Зайченко?

— А как же, товарищ командир… Я всегда им записки оставляю. Только в этот раз бумажка там точно сгорела!

У Петра Зайченко были и другие успешные задания. Не так много известно о его жизни и подвигах, но говорят, что дошёл он с регулярной Красной армией до самого Берлина.

Content

Игорь Петрович Носов
Юные герои Великой Отечественной

Марат Казей

Люся Герасименко

Валя Котик

Толя Шумов

Зина Портнова

Саша Ковалёв

Вася Коробко

Лёня Голиков

Лара Михеенко

Муся Пинкензон

Володя Дубинин

Нина Куковерова

Витя Коробков

Володя Щербацевич

Юта Бондаровская

Боря Цариков

Пётр Зайченко