Во имя Великой Победы

Стихи и рассказы о Великой Отечественной войне

©Алексеев С. П., наследники, 2021

© Баруздин С. А., наследники, 2021

© Берестов В. Д., наследники, 2021

© Богданов Н. В., наследники, 2021

© Кассиль Л. А., наследники, 2021

© Митяев А. В., наследники, 2021

© Симонов К. М., наследники, 2021

© Скребицкий Г. А., наследники, 2021

© Твардовский А. Т., наследники, 2021

© Чаплина В. В., наследники, 2021

© Плевин В. Ф., иллюстрации, 2021

© Оформление. Вступительная статья.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021 Machaon®

«И подвиг нынешней Руси да будет будущему в память»

Великая Отечественная война (1941–1945) стала суровым испытанием для нашего народа. Она унесла жизни многих людей, искалечила судьбы нескольких поколений. Особенно тяжело во время войны было детям. Почти все они часто недоедали, прятались в подвалах от бомбёжек, волновались за ушедших на фронт, многие были вынуждены уехать в эвакуацию. Именно поэтому огромной радостью для всех была новость о Победе, а 9 мая на всю жизнь стало особенным, праздничным днём.

Великая Победа складывалась из подвигов солдат и работников тыла, не жалевших для страны своих сил. Память об их героизме хранит русская литература. В этой книге собраны рассказы и стихотворения о Великой Отечественной войне. Их авторы знали о ней не понаслышке, потому что сами были очевидцами страшных событий тех лет и участниками военных действий.

Лев Кассиль работал военным корреспондентом, выступал перед солдатами на фронте, встречался с ребятами в школах. Наверное, поэтому каждое его произведение напоминает дружеский разговор с юным читателем. Писатель рассказывает о подвигах наших соотечественников, их ежедневной борьбе за мирное будущее страны. На страницах книги мы знакомимся с бесстрашными зенитчиками, которые сбивают ночью фашистские самолёты, напавшие на спящий город. Вместе с автором переживаем, смогут ли храбрые артиллеристы с одной маленькой пушкой сдержать наступление неприятеля, а отважные сапёры — взорвать мост в тот самый момент, когда по нему проедут вражеские танки. Герои рассказов Кассиля не боятся рисковать своей жизнью ради спасения товарищей. Медсестра Надя Балашова прямо на поле боя перевязывает рану солдату и помогает ему укрыться в безопасном месте. А двое связистов ползут по снегу под градом пуль, чтобы починить телефонный провод и предупредить другой отряд об опасности.

Многое о главных событиях и героях войны открывают нам рассказы писателя Сергея Алексеева. Во время войны он был лётчиком и совершил героический поступок — посадил самолёт, у которого отказал мотор. Из-за полученных травм Алексееву пришлось оставить авиацию, и тогда он решил посвятить жизнь литературе. Из его произведений мы узнаём имена советских маршалов, которые привели нашу страну к Победе, о подвиге неизвестного сапёра в Берлине, о героизме простых солдат.

На войне бойцы проявляли не только бесстрашие, но и смекалку. Так охотник и разведчик Афанасий Жнивин — герой рассказов Николая Богданова — может определить количество врагов по следам на снегу, вовремя обнаружить притаившихся на деревьях фашистов и даже обмануть вражеского снайпера при помощи соломенного чучела! Таким же находчивым оказывается и моряк Шалва Давижба в произведении Анатолия Митяева. Благодаря придуманной им хитрости бойцы в горах каждый день получали питьевую воду, которая ценилась на вес золота.

Службу на войне несли как люди, так и животные, поэтому в книгу включены рассказы, посвящённые четвероногим друзьям человека. Героем писателя-натуралиста Георгия Скребицкого становится пёс по кличке Тролль — верный спутник разведчика Петрова. Чёрный кот Васька из рассказа Веры Чаплиной помогает военному доктору определить, отравлена ли трофейная сметана (отступая, фашисты специально портили продукты). Умный пёс Джульбарс обнаруживает мины на покинутом фашистами аэродроме. А вот герой рассказа Сергея Баруздина по прозвищу Зверовод спасает голодных животных одного немецкого зверинца, брошенных отступающим врагом. Особенно ему приходится повозиться с огромным бегемотом, которого ранило осколком в спину.

Важное место на войне занимала поэзия. Стихи Константина Симонова поднимали боевой дух солдат и стали песнями. Произведения Александра Твардовского также полюбились на фронте за особую душевную теплоту. Герой его поэмы Василий Тёркин стал примером для советских солдат, сражавшихся «не ради славы, ради жизни на земле».

Именно поэтому и мы не должны забывать, что наши предки отдали свои жизни во имя Великой Победы, во имя будущих поколений нашей страны. Без их подвига не было бы и нас.

Антон Филатов

Лев Абрамович Кассиль

«Воздух!»

Бывало так. Ночь. Спят люди. Тихо кругом. Но враг не спит. Высоко в чёрном небе летят фашистские самолёты. Они хотят бросить бомбы на наши дома. Но вокруг города, в лесу и в поле, притаились наши защитники. День и ночь они на страже. Птица пролетит — и ту услышат. Звезда упадёт — и её заметят.

Припали защитники города к слуховым трубам. Слышат — урчат в вышине моторы. Не наши моторы. Фашистские. И сразу звонок начальнику противовоздушной защиты города:

— Враг летит! Будьте готовы!

Сейчас же на всех улицах города и во всех домах громко заговорило радио:

«Граждане, воздушная тревога!»

В ту же минуту раздаётся команда:

— Воздух!

И заводят моторы своих самолётов лётчики-истребители.

— Воздух!

И зажигаются дальнозоркие прожектора. Враг хотел незаметно пробраться. Не вышло. Его уже ждут. Защитники города на местах.

— Дай луч!

И по всему небу загуляли лучи прожекторов.

— По фашистским самолётам огонь!

И сотни жёлтых звёздочек запрыгали в небе. Это ударила зенитная артиллерия. Высоко вверх бьют зенитные пушки.

«Вон где враг, бейте его!» — говорят прожектористы. И прямые светлые лучи гонятся за фашистскими самолётами. Вот сошлись лучи — запутался в них самолёт, как муха в паутине. Теперь его всем видно. Прицелились зенитчики.

— Огонь! Огонь! Ещё раз огонь! — И снаряд зенитки попал врагу в самый мотор.

Повалил чёрный дым из самолёта. И рухнул на землю фашистский самолёт. Не удалось ему пробраться к городу.

Долго ещё потом ходят по небу лучи прожекторов. И слушают небо своими трубами защитники города. И стоят у пушек зенитчики. Но тихо всё кругом. Никого не осталось в небе.

«Угроза воздушного нападения миновала. Отбой!»

Прямой наводкой

Приказ: не пропускать фашистов на дорогу! Чтобы ни один не прошёл. Важная это дорога. Гонят по ней на машинах снаряды для боя. Походные кухни обед бойцам подвозят. И тех, кто в бою ранен, отправляют по этой дороге в госпиталь.

Нельзя на эту дорогу врага пускать!

Стали наступать фашисты. Много их собралось. А у наших здесь только одна пушка и всего-то наших четверо. Четыре артиллериста. Один снаряды подносит, другой орудие заряжает, третий целится. А командир всем управляет: куда стрелять, говорит, и как пушку наводить. Решили артиллеристы: «Умрём, а не пропустим врага».

— Сдавайся, русские! — кричат фашисты. — Нас много, а вас только четверо. В два счёта всех перебьём!

Отвечают артиллеристы:

— Ничего. Много вас, да толку мало. А у нас в каждом снаряде по четыре ваших смерти сидит. На всех вас хватит!

Рассердились фашисты и бросились на наших. А наши артиллеристы выкатили на удобное место свою лёгкую пушку и ждут, чтобы фашисты ближе подошли.

Есть у нас пушки тяжёлые, огромные. В длинное дуло телеграфный столб влезет. На тридцать километров бьёт такая пушка. Её только трактор с места свезёт. А здесь у наших — лёгкое полевое орудие. Его вчетвером повернуть можно.

Выкатили свою лёгкую пушку артиллеристы, а фашисты прямо на них бегут. Ругаются, сдаваться велят.

— А ну, товарищи, — скомандовал командир, — по наступающим фашистам прямой наводкой — огонь!

Навели артиллеристы дуло пушки прямо на врагов.

Вылетел из дула огонь, и меткий снаряд уложил сразу четырёх фашистов. Недаром говорил командир: в каждом снаряде по четыре смерти сидит.

Но фашисты всё лезут и лезут. Отбиваются четыре артиллериста. Один снаряды подносит, другой заряжает, третий целится. Командир боем управляет: говорит, куда бить.

Упал один артиллерист: убила его фашистская пуля. Упал другой — раненный. Остались у пушки двое. Боец снаряды подносит, заряжает. Командир сам целится, сам по врагу огонь ведёт.

Остановились фашисты, стали назад отползать.

А тут к нашим подмога пришла. Ещё пушек привезли. Так отогнали артиллеристы врага от важной дороги.

Сапёры

Речка. Через речку мост.

Решили по этому мосту фашисты свои танки и грузовики перевезти. Узнали про то наши разведчики, и командир послал к мосту двух отважных бойцов-сапёров.

Сапёры — умелый народ. Дорогу проложить — зови сапёров. Мост построить — посылай сапёров. Взорвать мост — опять сапёры нужны.

Залезли сапёры под мост, заложили мину. Полна мина взрывчатки. Только брось туда искру — и страшная сила родится в мине. От этой силы земля дрожит, дома рушатся.

Положили сапёры мину под мост, вставили проволоку, а сами незаметно уползли и спрятались за бугром. Размотали проволоку. Один конец под мостом, в мине, другой — в руках у сапёров, в электрической машинке.

Лежат сапёры и ждут. Холодно им, но они терпят. Нельзя пропустить фашистов.

Час лежат, другой… Только к вечеру показались фашисты. Много танков, грузовиков, пехота идёт, тягачи пушки везут…

Подошли враги к мосту. Вот передний танк уже загремел по доскам моста. За ним — второй, третий…

— Давай! — говорит один сапёр другому.

— Рано, — отвечает другой. — Пускай все на мост войдут, тогда уж сразу.

Передний танк уже до середины моста дошёл.

— Давай скорей, пропустишь! — торопит нетерпеливый сапёр.

— Погоди, — отвечает старший.

Передний танк уже к самому берегу подошёл, весь фашистский отряд на мосту.

— Теперь время, — сказал старший сапёр и нажал рукоятку машинки.

Побежал по проволоке ток, соскочила искра в мину, и так грохнуло, что за десять километров слышно было. Гремучее пламя вырвалось из-под моста. Высоко вверх взлетели танки, грузовики. С треском взорвались сотни снарядов, что везли на грузовиках фашисты. И всё — от земли до неба — закрыл густой, чёрный дым.

А когда ветер сдул этот дым, не было там ни моста, ни танков, ни грузовиков. Ничего от них не осталось.

— В самый раз, — сказали сапёры.

Кто у телефона?

— Арина, Арина! Я — Сорока! Арина, вы меня слышите? Арина, отвечайте!

Не отвечает Арина, молчит. Да и нет тут никакой Арины, и Сороки нет. Это нарочно так военные телефонисты кричат, чтобы противник ничего не понял, если прицепится к проводу и подслушает. А тебе я открою секрет. Арина — не тётушка, Сорока — не птица. Это хитрые телефонные названия. Два наших отряда в бой пошли. Один Ариной назвался, другой — Сорокой. Связисты протянули по снегу телефонный провод, и один отряд говорит с другим.

Но вдруг не слышно стало Арины. Замолчала Арина. Что такое? А тут как раз разведчики пришли к командиру отряда, что Сорокой назывался, и говорят:

— Скорее скажите Арине, что к ним сбоку фашисты подбираются. Если сейчас не сообщите, погибнут наши товарищи.

Стал телефонист кричать в трубку:

— Арина, Арина!.. Это я — Сорока! Отвечайте, отвечайте!

Не отвечает Арина, молчит Арина. Чуть не плачет телефонист. Дует в трубку. Уже все правила забыл. Кричит просто:

— Петя, Петя, ты меня слышишь? Я — Сорока. Вася я!

Молчит телефон.

— Видно, провод оборвался, — сказал тогда боец-связист и попросил командира: — Разрешите, товарищ командир, я полезу исправлю.

Вызвался помочь товарищу ещё один связист. Взяли они инструмент, катушку с проводом и поползли по снегу.

А фашисты по ним стрелять начали. Падают в снег горячие осколки мин, шипят, чиркают пули по снегу, а связисты всё ползут и ползут. И вот нашли они место, где провод оборвался, стали концы провода связывать. А фашисты ещё пуще по ним стреляют. Но надо спасти товарищей. Лежат под огнём два смелых связиста. Работают, телефонную линию чинят. Соединили провода, и заговорил телефон в обоих отрядах.

Обрадовались телефонисты:

— Арина! Я — Сорока! Арина, слушай! Петя, дорогой, принимай!

И сообщил всё, что надо, отряду, который назвался Ариной. Не удалось фашистам обойти наших бойцов.

А связисты приползли обратно и сказали командиру:

— Всё в порядке, товарищ майор, линия работает.

Сестра

Пошёл в бой солдат Иван Котлов. Ударила Ивана фашистская пуля. Руку пробила и в грудь попала. Упал Иван. А товарищи вперёд ушли, врага гнать. Лежит Иван один в снегу. Рука болит, дышать трудно — пуля в груди мешает. Лежит и думает: «Конец мой приходит. Умру сейчас». И глаза закрыл. И думать перестал.

Вдруг слышит: кто-то тихонько его трогает. Стал Иван глаза открывать, да не так-то легко это. Смёрзлись ресницы. Вот один глаз открыл, потом другой. Видит: подползла к нему девушка, на сумке красный крест, — медицинская сестра из отряда.

Вынимает из сумки бинт и начинает перевязывать рану — осторожно, чтобы не больно.

«Кругом бой, а она приползла», — подумал Иван и спросил:

— Умру?

— Будете жить, товарищ. Я вас сейчас перевяжу.

— Спасибо, сестрица! — говорит Иван Котлов. — Дозвольте узнать, как вас зовут.

— Надя зовут, — отвечает, — Надя Балашова.

Перевязала она раненого, взяла его винтовку, обхватила Ивана Котлова рукой и потащила в безопасное место. Фашисты по ней стреляют, а она знай себе ползёт и раненого тащит. Маленькая, а сильная. И ничего не боится. Так и спасла она Ивана Котлова. Славная подружка, храбрая девушка Надя Балашова!

Таран

Прилетел в наше небо большой самолёт. Чёрно-жёлтые кресты на крыльях. Сзади — фашистская метка, как репей-колючка на собачьем хвосте. Вражеский самолёт. Бомбардировщик.

Но есть у нас всех и у тебя храбрые защитники — славные лётчики наши.

Словно буря пронеслась по полю. Только мелькнули красные звёзды на крыльях — и вот уже в небе они! И ревёт мотор, и воздух воет, ветер отстал, облака — в клочья! Это махнул навстречу врагу маленький и быстрый самолёт-истребитель. Сердитый, острый, как пуля, «ястребок».

Догнал фашистов наш быстрый «ястребок» и стал клевать врага, бить из пулемётов — в крыльях у него пулемёты.

Отбивались фашисты. Палили из пушки, стреляли изо всех своих пулемётов.

Ранила одна пуля нашего лётчика в руку. Больно было лётчику, но ни за что не хотел он упускать врага. Как рассерженная пчела, жужжал «ястребок» и вился над фашистским самолётом. Залетал сбоку и заходил спереди. Нагонял сзади и бросался на врага сверху. Вертелся фашист, плевался огнём из пушки, огрызался пулемётами.

Долго шёл бой в небе.

Вдруг замолчали пулемёты «ястребка».

Что такое?..

Кончились патроны. Нечем больше стрелять.

Обрадовались фашисты: «Что он может с нами сделать без патронов!»

«Нет, не уйдёшь от меня! — сказал наш лётчик, разогнал что есть духу свой маленький „ястребок“ и смело полетел прямо к самому хвосту вражеского самолёта. — Не уйдёшь!»

Отчаянно стреляли в него фашисты. Целые стаи пуль неслись навстречу.

Но «ястребок» с налёту ударил своим винтом по рулю бомбардировщика и перерубил фашисту хвост — словно острым мечом отсёк.

Разом рухнул вниз фашистский самолёт. Ткнулся с размаху носом в землю и взорвался на своих бомбах.

А у «ястребка» только пропеллер погнулся от удара. Раненый лётчик дотянул машину до своих и доложил командиру, что задание выполнено — враг уничтожен.

— Вы ранены, сядьте, — сказал командир. — Благодарю за службу. Отличный таран!

А таран — это и есть тот смелый удар, которым наш «ястребок» разрубил фашиста.

Как наши подводники победили врага под облаками

В далёкое плавание ходила наша подводная лодка. Два вражеских корабля потопила она и скрылась в волнах моря.

Долго гонялись за лодкой фашистские самолёты. Миноносцы врага рыскали по морю, подстерегая её. А лодка опустилась на морское дно и лежит там притаившись. Фашистские миноносцы не дождались лодки, ушли к своим берегам. Тихо в морской глубине. Только рыба иногда стукнется о железный борт подлодки.

Прошло много времени. В подлодке стало трудно дышать. Нужно проветрить лодку, впустить в неё чистый, свежий воздух. А для этого надо подняться на поверхность моря. Командир приказал всплывать. Лодка стала осторожно подниматься с морского дна.

А там, наверху, кружили под облаками два фашистских самолёта и высматривали, не покажется ли из моря советская лодка. Как только лодка вынырнула, её сразу заметили вражеские лётчики. И стали фашисты бросать в лодку бомбы и стрелять из пулемётов. Закипела вода вокруг нашей подлодки. Не успеть ей уйти глубоко под воду. Достанут её глубинные бомбы.

Но не растерялись наши краснофлотцы-подводники. Сразу бросились к зенитной пушке. Стоит пушка на мокрой площадке, как на тарелочке. Верти, целься, стреляй во все стороны.

— Огонь! — скомандовал командир с капитанского мостика.

Тах, тах, тах, тах!.. Снаряд за снарядом — в небо.

Не увернулся фашист. Достала его зенитка подводников. Загорелся вражеский самолёт — и кувырком в море. Только брызги вверх да вода зашипела.

И нет самолёта.

А другой фашист испугался, повернул самолёт и пустился удирать.

Подводники надышались свежего воздуха, проветрили лодку, потом завинтили все люки и двери, закупорились плотно, чтобы ни капельки воды не просочилось внутрь. И ушла лодка в морскую глубину. И снова не видно её.

Прошло с той поры больше двадцати пяти лет. Теперь есть у нас такие подводные лодки, что могут и со дна морского достать врага за облаками. Уйдёт эта лодка в морскую пучину и пустит из глубины ракету. Пробуравит воду ракета, вырвется в воздух над морем, высоко взовьётся в небо и настигнет врага.

Богатыри

Есть такая сказка. Как выходили на берег из моря тридцать три богатыря… А сейчас не сказку услышишь. Расскажу, что вправду было.

Захватили фашисты один город наш на морском берегу. Прорвались они в этот город с суши. А с моря к нему не подступишься: острые камни у берега — разобьёт волна корабль.

«Нет таких смельчаков на свете, чтобы с моря к нам сюда явились! — решили фашисты. — Ни в одной сказке ещё таких богатырей не придумали!»

В сказке не придумали, а в Красной армии есть такие богатыри. И не тридцать три их, а в тридцать тысяч раз больше! Морская пехота!

Ранним утром появился на море советский корабль. Близко к берегу подходить не стал. Но спустили с корабля шлюпки-лодки. Сели на шлюпки наши бойцы и тихо поплыли к берегу. Прошли лодки между камнями, стали пробираться между минами. А дальше уже и лодке ходу нет. Прыгнули бойцы в холодные волны. Вода по грудь. Руки над головой, чтобы не попала солёная вода на оружие. Граната в одной руке, винтовка — в другой. Зашатала наших бойцов морская волна. Загремели фашистские пушки. Но устояли наши богатыри. Сквозь огонь прошли — не дрогнули. Через волны пробились — и ружей не замочили. Вылезли на берег, кинулись к городу. А на подмогу им наши самолёты прилетели. Не пришлось в то утро фашистам выспаться. Выгнали их из города. И подняли богатыри над городом красный флаг.

Пешком с неба

Снег идёт. Падают с неба белые пушинки. Только что-то уж очень большие они. Всё больше и больше делаются хлопья. Каждый как облачко стал. И под каждым облачком человек качается. Вот уже землю ногами достаёт. Стал на землю. Шагнул…

Что за люди? Кто с неба пешком? Парашютисты.

Высоко над тем местом, где засели фашисты, пронеслись большие наши самолёты. В самолётах — бойцы с лыжами. Все в белых халатах. Сзади и спереди белые сумки-ранцы. Высмотрели наши лётчики подходящее место далеко позади фашистов. Открыли дверцы самолётов — за дверцами пусто. Только ветер гуляет да облака мимо пролетают. Землю внизу еле видно. Прыгай!

Бросились смельчаки вниз головой один за другим. И сразу за спиной у каждого белый шёлк вырвался. Ветер выхватил парашюты из ранцев, расправил, развернул, словно зонтики, — и медленно плывут, качаются в небе парашютисты. Снежинки летят кругом, и парашюты вместе со снежинками опускаются на землю.

Сразу за дело! Быстро! На лыжи! В бой! Ставь пулемёт!

Заметались фашисты. Не сразу поняли, откуда за спиной у них советские бойцы взялись. С неба, что ли, свалились?

С неба!

Вперёд, танкисты!

Не хотели фашисты с нашей земли уходить. Вырыли окопы, спрятались в них. Из толстых брёвен крыши сделали, тяжёлыми камнями дорогу перегородили и всё кругом опутали колючей проволокой. Навезли пушек, наставили пулемётов. Как подступишься! Ни слева обойти, ни справа объехать.

Ударили по этому месту наши тяжёлые пушки. Затряслась земля, задрожали враги. И пошли тогда в бой наши танки. Вот он — железный «всех давишь» — наш могучий советский танк. Проволоку — толстую, колючую, — как нитки, рвёт. Деревья и брёвна, словно спички, ломает. Пушку — в лепёшку. Ружья — в щепки. Камни — в порошок.

За тяжёлой, прочной бронёй сидят наши танкисты и бьют по врагам из пушек и пулемётов. А вражеские пули — как горох о стену. Похваливают танкисты свои машины:

— Эх, спасибо рабочим нашим! Крепкую сталь нам сработали — и пуля не берёт.

По грязи, по снегу, по воде проберутся наши танки. На колёсах у них железные гусеницы надеты. Танк сам себе дорогу подстилает. Яма впереди — яму переползёт. Лес на пути — сквозь лес проломится. Гора крутая — на гору взберётся. Широкую реку переплывёт. А если надо, под воду уйдёт и по дну переползёт. И ударит по врагам на другом берегу.

Смелые люди, умелые бойцы славные наши танкисты!

Собирались генералы на совет

Собирались в одном селе генералы на совет.

А фашисты перед этим всё село пожгли. Осталась цела только одна изба: не успели её враги спалить.

Пришла в село наша армия. Выбили вон фашистов. Устроили в избе походный штаб. Положили штабные командиры на стол свои карты. Поставили телефон. Провода во все стороны протянули. И радиостанцию наладили. Чтоб можно было отсюда приказы давать, войсками командовать.

Приспело время наступать на врага.

К этому дню давно уже готовились.

К вечеру приехали в село генералы. Устроили военный совет. Как лучше наступать на противника, с какой стороны ударить, где пушки поставить, где конницу пустить, а куда танки. Всё рассчитали по минутам и часы сверили. В Москву главному командованию о том, что задумано, доложили.

Пошли по телефонным проводам приказы. И по радио — тайные сигналы. Тире — тире. Точка… То-то-то… Ти-ти-ти…

Помчались в полки верховые с секретными пакетами.

Артиллеристам тайный приказ: чтобы ночью из всех своих пушек ударили.

Лётчикам секретный приказ: чтобы в нужный час бомбы на фашистов бросили.

Пехоте приказ: чтоб грянула к утру на врага.

Танкистам: чтобы моторы проверили, горючим заправились, снарядами орудия зарядили.

Кавалеристам приказ: чтоб с вечера коней хорошо покормили для похода.

Докторам и санитарам приказ: чтобы лекарства и бинты для раненых готовили.

Поварам и походным кухням приказ: чтоб щи бойцам пожирнее сварили.

До самой ночи засиделись генералы на военном совете.

Потом встал старший генерал, взглянул на часы:

— Пора. Приказываю начать наступление! В добрый час!

И ударили в тот час наши пушки. Полетели с бомбами ночные самолёты.

А чуть свет загудела земля под танками, поднялась из окопов пехота. Пошли полки в атаку.

Двинулся весь фронт в наступление.

«Катюша»

Словно тысяча коней за лесом заржала. Будто десять тысяч труб сразу затрубили. То заговорила наша «катюша».

Прозвали её так наши бойцы. Знали «катюшу» по имени во всём мире. Но не многие видели её своими глазами на войне. Она от всех пряталась.

Кто из врагов хоть раз глянул на «катюшу», тот ослеп. Кто из фашистов голос её близко слышал, навсегда оглох. А кто из них с «катюшей» в бою встретился, от того и костей не собрали.

Как услышат, бывало, фашисты, что «катюша» близко, попрячутся куда попало: «Ой, ой, „катюша“! Капут!»

Значит, конец их пришёл — спасайся!

Охнет, заговорит «катюша» своим неслыханным голосом. Словно тысяча коней заржёт. Будто десять тысяч труб сразу затрубят. И гудят в небе тугие огненные струны. Целой стаей летят калёные снаряды. За каждым — хвост из огня. Рухнули на землю, рвутся, шипят, молнией брызжут, дымом кроют.

Вот она какая, «катюша»!

Придумали «катюшу» советские инженеры, чтобы неповадно было врагу на нашу землю лезть. И только наши верные гвардейцы, храбрые из храбрых, знали, как действует «катюша» — гвардейский миномёт.

Теперь-то уж все знают: это ракетами «катюша» стреляла. Сейчас у нас уже не отдельные машины «катюши», а целые ракетные войска. Самые грозные для врагов.

Главное войско

Не гром ударил — «ура» загремело.

Не молния блеснула — штыки засверкали.

Пошла в бой наша пехота.

Главное войско, без него победы нет.

Самолёт бросит бомбы — улетит.

Танк дорогу проложит и уйдёт.

А пехота всем завладеет, каждый дом отобьёт, из-под куста врага выгонит, под землёй его достанет.

Велика сила у советского солдата. А храбрости и умения ещё больше. Один на один против танка выходит с гранатой.

На все руки мастер. Где штыком врага не достанет, там пулей не промахнётся.

Оружие бережёт, лопату уважает.

В бою смерти не боится.

В походе отдыха не просит.

Солнце жарит, пыль — идёт пехота.

Мороз трещит, снег — идёт пехота.

Дождь льёт, грязь — идёт пехота.

День светлый — идёт пехота.

Ночь тёмная — идёт пехота.

Пришла пехота, залегла, окопалась. Ждёт приказа, чтобы в наступление идти. Пулемёты — на место, патроны — в ружьё, гранату — в кулак.

Самолёты наши разведали, где враги.

Пушки наши продолбили путь, танки дорогу расчистили.

Вперёд, пехота! Поднялись…

— Ура!

Не гром гремит, не молнии блещут — идёт пехота в наступление.

Вот так про пехоту нашу во время войны говорили. А с тех пор она стала ещё сильнее во много раз. И оружие у неё теперь новое. И в поход она уже не пешком идёт, а на быстрых машинах мчится. Солдаты в них надёжной бронёй укрыты — пуля не пробьёт.

А примчится броневая машина на назначенное место, даст командир солдатам своим команду. Вмиг соскочит мотопехота с машин на землю — и в бой!

Важное сообщение

Знаешь ли ты, дружок, почему в праздничный вечер с тихого, ясного неба вдруг бухает двадцать раз подряд гром? Над крышами разноцветные звёзды то взойдут в один миг, то растают…

И каждый раз на улице то как днём видно, то словно всё зажмурилось…

Это — салют. Добрая огненная памятка о силе и славе наших защитников. Часто во время войны слышали мы, бывало, вечером слова: «Сейчас будет передано по радио важное сообщение». И по всей стране — везде, на всех улицах, в каждом доме раздавалось: «Говорит Москва! Приказ Верховного Главнокомандующего…»

Победа! Новая победа! Наши войска освободили от фашистов большой город. Враг бежит. Сотни танков и пушек достались нам. Тысячи фашистов попали в плен. Сейчас будет салют.

И в Москве со всех сторон люди спешили к Кремлю. Стемнело давно. Но красные, жёлтые, зелёные огни светофоров указывали дорогу.

Пробили часы на кремлёвской башне: бим-бом-бум-бом, бэ-бам!.. Всё небо шарахнулось от пламени. Дрогнула земля. Дрррам-рамм-ба-ба-барах!!! Ударили разом триста пушек. И вдруг будто все огни московских светофоров взлетели в небо. Рассыпались шипучие, весёлые ракеты. Красные, жёлтые, зелёные…

Светло стало, как днём. Всё кругом видно: Кремль, Москву-реку… На плечах у взрослых дети прыгают, радуются. А те, кто поменьше, уже легли спать.

И снится ребятам, что огромный добрый великан, по имени Салют, громко шагает по крышам, сыплет с неба цветные огни и стучит во все окна:

«Драм-ба-ба-бах! Выходите, люди добрые, на улицы! Важное сообщение! Победа и слава!»

И много-много раз мы слышали по вечерам эти важные сообщения.

А когда просыпались дети наутро, то узнавали хорошую весть.

— С добрым утром, дружок! С добрым утром! Победа и слава!

Вот в память этих побед и сейчас в Москве и в других наших больших городах несколько раз в году грохочет салют. Празднуют свой день артиллеристы — салют им! Пришёл день танкистов — им салют! И лётчикам в их день — салют. И морякам. А в День Советской армии самый главный салют всем солдатам, офицерам и генералам, всем храбрым защитникам страны нашей и крепкого мира на всём свете.

Константин Михайлович Симонов

Родина

Касаясь трёх великих океанов,

Она лежит, раскинув города,

Покрыта сеткою меридианов,

Непобедима, широка, горда.

Но в час, когда последняя граната

Уже занесена в твоей руке

И в краткий миг припомнить разом надо

Всё, что у нас осталось вдалеке,

Ты вспоминаешь не страну большую,

Какую ты изъездил и узнал,

Ты вспоминаешь родину — такую,

Какой её ты в детстве увидал.

Клочок земли, припавший к трём берёзам,

Далёкую дорогу за леском,

Речонку со скрипучим перевозом,

Песчаный берег с низким ивняком.

Вот где нам посчастливилось родиться,

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть… Но эти три берёзы

При жизни никому нельзя отдать.

Николай Владимирович Богданов

Хорошая пословица

В мирной жизни Афанасий Жнивин плотничал и охотничал. Строил избы. Умел делать и табуретки и столы. Когда пилил, стругал, приколачивал, любил приговаривать. Если гвоздь гнулся, он его поправлял, стукал молотком покрепче и добавлял:

— Не будь упрям, а будь прям!

И на охоте любил сам с собой рассуждать. Бывало, промахнётся по тетереву и скажет:

— Не тот стрелок, кто стреляет, а тот, кто попадает!

На войне Афанасий стал разведчиком. Сначала его ротный повар заприметил. Подходит Жнивин к походной кухне — и всегда с какой-нибудь шуткой-прибауткой. Подставляет котелок для добавочной порции каши и говорит:

— Отчего-то на войне есть хочется вдвойне!

Отметили его весёлость и командиры. Солдат бойкий — значит, нигде не растеряется. А когда узнали, что он охотничал, стали посылать в разведку.

Бои шли в карельских лесах, среди скал и дремучих елей, засыпанных снегом. Лесная война — коварная: без разведки ни шагу. И несколько раз Афанасий Жнивин вражеские хитрости разгадывал.

Однажды заметили на снегу одинокий след. Кто-то прошёл из нашего тыла через линию фронта. Ну, прошёл, и ладно, где же его теперь искать — давно у своих. Лазутчик, наверное. Проскользнул ночью — и был таков.

Но Жнивин припал к следу и говорит:

— Он здесь, позади где-то. Да не один, а несколько. Они друг за другом, как волки, в один след шли.

— Носками-то след к фронту направлен. Что же, они задом наперёд шли?

— А как же, так и шли, для обману, — отвечает Жнивин и показывает: — Смотрите: пятки в следах глубже носков вдавлены. Значит, вперёд пятками шли.

И хорошо, что наши проверили. Пошли по следам облавой и отыскали семерых диверсантов. Под крутым берегом речки прятались — хотели мост взорвать.

После этого случая стали Жнивину доверять самые ответственные разведки.

Но вот однажды и Афанасий попал впросак, да ещё как! Чуть-чуть всю роту не погубил.

Нужно было проверить одну узкую дорогу среди дремучего леса. Деревья стояли вокруг великанские. Сосны вершины подняли до небес. Ели ветви опустили до самой земли. Снегу на них насыпано — целые сугробы. И дорога вьётся по узкой просеке, как по ущелью. И глубина снегов в лесу такая, что узкие лыжи тонут, в сторону не свернёшь.

Рота шла по дороге, взяв лыжи на плечи. Жнивина послали вперёд с отличным лыжником Сушковым.

Сушков шёл по дороге и флажком давал нашим сигналы: впереди спокойно, можно идти колонной.

А Жнивин на широких охотничьих лыжах сходил с дороги, углублялся в лес — то вправо, то влево. Внимательно осматривал, не затаился ли где противник. И, возвращаясь к Сушкову, всё приговаривал:

— Следов нет — и врагов нет!

Вот дорога сделала поворот, нырнула вниз. Вот мост через лесную речонку. Великанские ели так плотно обступили вокруг, что только кусочек неба виднеется в вышине. Опасное место, удобное для засады.

Внимательно обследовал его Жнивин и ничего подозрительного не заметил.

Снег вокруг лежал чистый-чистый, никем не топтанный. Тишина стояла такая, что ветка хрустнет — и то за километр слышно.

— Ладно, — сказал Жнивин товарищу, — беги доложи командиру, что есть место для привала, а то из-за поворота нашим твоих сигналов не видно. Что-то они замешкались. А тут и вода рядом, и посидеть есть где.

Так он отправил донесение, а сам остался и стал внимательно оглядывать незнакомый лес. Что-то сердце у него тревожилось. Было как-то не по себе. Чувствовалось, будто он не один, а кто-то за ним подглядывает.

Что за притча: а ведь никого нет! И зверь не крадётся, и птица не летит…

А всё-таки кто-то смотрит.

Даже поёжился Афанасий. Скорей бы уж наши подошли, одному страшно что-то. А на миру и смерть красна…

И тут взглянул он на большую ель, ветви которой согнулись под тяжестью снега, и увидел такое, что мороз по спине пошёл. Из ветвей на него смотрели два глаза. И это были не жёлтые глаза рыси и не круглые глаза филина, а два человеческих глаза!

Но вот что самое страшное: человека не было видно! Ни рук, ни ног, ни головы. Только глаза! И смотрят пристально, зло.

Когда Афанасий встретился с ними взглядом, он даже зажмурился: «Это смерть моя!» И понял: сделай он сейчас оплошность — погиб…

Старый солдат в таких случаях знает одно правило: главное — не пугаться, не торопиться… Афанасий медленно прислонил к перилам моста винтовку, достал из кармана кисет с табаком, стал вертеть цигарку. И виду не подаёт, что заметил что-то недоброе.

Закуривает Афанасий, уткнулся носом в горстку, к огоньку спички, зажатой в ладонях, а сам сквозь пальцы ещё раз на эти страшные глаза взглянул.

Есть! Следят за ним! Не смотрит так ни зверь, ни птица — человеческие глаза ни с какими не спутаешь. Но как же они попали туда, на ёлку? Не дед же мороз туда забрался!

Прищурился Жнивин, взглянул пристальнее и различил, как на загадочной картинке, руки в белых рукавицах, голову под белым капюшоном и человеческую фигуру во всём белом. И из белой груды, затаившейся среди заснежённых ветвей, торчат сапоги. Не нашего покроя — с закорючками на носах, какие носят фашистские лыжники.

Первым делом захотелось ему схватить винтовку да закатить этому деду морозу меткую пулю, но воздержался. Заметил на другом дереве среди ветвей ещё подошвы сапог. Значит, врагов тут много. Засада. Накануне метели они на ёлки забрались, потому и следов нет. Ловко устроились! Что же теперь делать? Открыть стрельбу, наших предупредить? Но ведь в ту же секунду и самого убьют. А что от него толку, от мёртвого? Он до победы воевать должен! Нет, так, зря, погибать не годится…

Вихрем промелькнули эти мысли в мозгу солдата, и он стал действовать так, как враги и не ожидали.

Оставил винтовку на мосту, подошёл под ёлку, на которой фашист сидел, и, как будто ничего не заметил, давай под деревом снежок отаптывать.

Затем достал перочинный ножик и ну на коре какой-то знак вырезать.

Наблюдают за ним фашисты. Затаились по деревьям, ничем себя не выдают. Для них один солдат не добыча. Они караулят всю роту. Вот как подойдут русские, не ожидая нападения, так и ударят они сверху из автоматов. Да так всех наповал и положат. Главное, чтобы этот русский разведчик ничего не заметил.

А его можно и в плен взять. Винтовку-то он на мосту оставил, какой-то дорожный знак вырезает.

И вот фашистский автоматчик стал осторожно спускаться с ветки на ветку. Да вдруг как прыгнет! И, стряхнув с ветвей груды снега, обрушился на Жнивина как лавина.

Но Жнивин того и ждал. Ухватил его за руки, сам под него подсунулся да спиной к дереву и прижал. И очутился фашист у него на спине беспомощный, как куль муки. И рук не выдернет, и слезть не может…

Жнивин у себя в деревне и не таких силачей перебарывал! Держит его, как в железе!

От дерева он — на дорогу, а по дороге — бежать к своим. Бежит и врага на спине тащит.

Фашистский дед мороз завопил истошным голосом. Тут его приятели не выдержали и давай из автоматов палить. Да только вместо Афанасия всё попадают своему в спину.

Стрельбой-то и выдали себя.

Наши как ударили по деревьям из пулемётов — из ручных и станковых, так и полетели «ёлочники» вверх тормашками.

А когда бой кончился, командир подозвал к себе Жнивина и спросил:

— Ну, что скажешь, разведчик? «Следов нет — и врагов нет…» Плохая твоя пословица!

Смутился старый охотник:

— Да, эта пословица на войне не годится. Придётся её заменить другой: «Бываешь в разведке — посмотри и на ветки!»

Командир улыбнулся и сказал:

— Вот эта пословица хорошая!

Вдвоём с братишкой

Наши войска шли в наступление. Связисты тянули следом за ними телефонные провода. По этим проводам артиллеристам сообщают, куда стрелять; штабам — как идёт атака, куда посылать подкрепление. Без телефона воевать трудно.

И вдруг в разгар боя оборвались провода и связь прекратилась. Немедленно на линию выслали связистов. Вдоль одного провода побежали на лыжах боец Афанасий Жнивин и его товарищ Кременский.

Провод был протянут по уцелевшим телеграфным столбам. Смотрят солдаты: один конец провода валяется на снегу, а другой торчит на столбе.

«Наверное, шальная пуля разорвала либо от мороза лопнул, — решили бойцы. — Вокруг тишина. Кто же его мог оборвать?»

Кременский полез на столб. И только потянулся к проводу, как раздался негромкий выстрел снайперской винтовки, и солдат упал. Снег окрасился кровью. Вражеская пуля попала бойцу прямо в сердце.

Жнивин нырнул в снег и спрятался под большим старым пнём.

Молча стоят густые ели, засыпанные снегом. Не дрогнула ни одна ветка. Где же сидит фашистский снайпер? Не успел разглядеть его Жнивин с первого выстрела. А после второго поздно будет: меткая пуля глаза закроет. Опытный фашистский снайпер затаился где-то на дереве и бьёт без промаха.

Долго выжидал Жнивин — не пошевелится ли снайпер, не слезет ли с дерева, чтобы взять оружие с убитого. Но так и не дождался.

Только поздно вечером, под покровом темноты, он выполз из опасного места и принёс винтовку и документы Кременского.

И сказал, нахмурившись:

— Дайте срок, за моего друга я им крепко отомщу.

Той же ночью сел у горящего костра, достал чистую белую портянку, иголку, нитки и, выкроив мешочек с отростком посередине, стал шить. Когда сшил, набил мешочек соломой — и получилась голова с длинным носом, величиной с человеческую. Вместо глаз пришил чёрные пуговицы.

Молодые солдаты подивились:

— Вот так чудеса! Что это, Жнивин на войне в куклы играть собрался?

Хотели над ним посмеяться, а командир посмотрел на его искусство и сказал старшине:

— Выдайте Жнивину старую шинель и негодную каску для его куклы.

Афанасий пришил голову к воротнику шинели, к голове прикрепил каску, шинель набил соломой, потуже подпоясал — и получилось чучело солдата.

Даже разбитую винтовку ему на спину приделал и посадил рядом с собой у костра.

Когда принесли ужин, он пододвинул поближе котелок и говорит соломенному солдату:

— Подкрепись, Ванюша! Кто мало каши ел, у того силёнок мало, тот на войне не годится.

А чучело глаза пучило и, когда толкали, кланялось и смешило солдат. Не все тогда поняли, что такую большую куклу завёл себе Жнивин не для игрушек.

На рассвете, когда снова загрохотали пушки, Жнивин со своим «Ванюшей» исчез в лесу.

Сам он, в белом халате, крался ползком, а соломенного солдата толкал впереди себя на лыжах, без всякой маскировки.

Бой был сильный. От ударов пушек земля дрожала; от разрывов снарядов снег осыпался с елей и порошил, как во время метели.

Фашистский снайпер, убивший Кременского, сидел на том же дереве, не слезая, чтобы не выдать себя следами.

Он пристально смотрел вокруг и вдруг увидел: вдоль линии идёт русский солдат в серой шинели. Идёт-идёт и остановится, словно раздумывает. Вот он у столба. Привстал, дёрнулся вверх, словно его подтолкнули, и снова остановился.

«Трусит, видно», — усмехнулся фашист. Он взял русского «Ивана» на прицел, выждал и, когда связист ещё раз приподнялся, выстрелил.

Русский солдат присел, видно с испугу, потом снова на столб полез.

«Как это я промахнулся?» — подосадовал фашист. Прицелился получше — и снова промазал: солдат не упал. От злости снайпер забыл осторожность и выстрелил в третий раз.

И в тот же миг получил удар в лоб, словно к нему вернулась собственная пуля. Фашист взмахнул руками и повалился вниз, убитый наповал.

Афанасий Жнивин встал из-под куклы, почти невидимый в белом халате, и сказал:

— Взял он, Ванюша, тебя на мушку, да сам пропал ни за понюшку!

Посмотрел, а у его «приятеля» в шинели в разных местах три дырки от пуль.

Меткий был фашистский стрелок, да на солому попался.

Пока он стрелял в чучело, Жнивин его высмотрел да и выделил на дереве, как глухаря на току.

Перехитрив одного снайпера, Жнивин подловил так же и второго. И много раз охотился на вражеских снайперов, приманивая их на соломенную куклу. И получалось всегда успешно.

Ему доставались похвалы бойцов и командиров, а его «Ванюше» — только фашистские пули. Но соломенному солдату не приходилось ложиться в госпиталь — Жнивин сам зашивал его раны суровыми нитками и приговаривал:

— У нашей соломки не велики поломки!

И когда бойцы его спрашивали: «Как это ты так ловко фашистов бьёшь?» — он отвечал: «Это я не один, а вдвоём с братишкой».

Лайка — не пустолайка

Когда фашисты отступали под натиском нашей армии, они взрывали мосты, портили дороги, сжигали дома и посёлки.

И жителей всех угоняли. Всё живое уничтожали: и скот, и птицу…

Много мы прошли деревень и ни разу петушиного крика не слыхали. Лишь иногда попадались нам одичавшие собаки. Вокруг бегают, а к нам подойти боятся.

Разведчик Степан Сибиряков заприметил одну такую.

Стоит на опушке леса светло-серая пушистая собачка, как игрушка. Уши торчком, хвост бутоном, глаза умные, живые.

— Да ведь это лайка, — говорит Степан. — Ценная собака!

Манит её куском хлеба:

— Собачка, собачка, поди сюда! Не бойся, глупая, я не кусаюсь.

Лайка хвостом виляет, а подойти не решается. Он к ней, а она от него.

— Вот до чего фашисты собаку довели — человека боится! — сокрушается Степан. — Главное, как её звать, не угадаешь, а то бы сразу подошла.

И начинает выкликать все собачьи имена. И Шарика, и Жучку, и Тузика… — все прозвища перебрал, а толку никакого.

Наконец свистнул, ударил себя ладонью по голенищу и скомандовал:

— А ну, к ноге!

И тут собака вдруг подскочила и стала рядом.

— Эге, — обрадовался Степан, — да ты учёная, охотничья! Ну молодец, вот и хозяина себе нашла!

Подвёл он собаку к походной кухне и говорит повару:

— Угости-ка моего дружка кашей с мясом.

А повар сидит с перевязанной щекой у остывшей кухни и жалуется:

— Ну что за напасть такая — с этими проклятыми снайперами даже каши не сваришь! Только выеду на открытое место — бац! Либо в лошадь, либо в котёл, а то вот мне в щеку. Наверное, им задание дано — оставить наших солдат без горячей пищи. Когда простые бойцы идут, они сидят тихо, а как только выедет грузовик, штабная машина или моя кухня, так сразу и закукуют!

Поворчав вдоволь на свою судьбу, повар дал собаке кусок недоваренного мяса и хорошую кость.

Степан угощает своего четвероногого друга и говорит:

— Извиняюсь, собачка: не знаю, как вас звать-величать. Придётся вам привыкнуть к новому имени… Какое бы ей имя дать?

— Назови её Пустолайкой, — пошутил повар.

— Нет, — ответил Степан, — лайка — не пустолайка! — и даже обиделся.

До войны Сибиряков был охотником и хорошо знал эту породу.

— Вы знаете, какие это собаки — лайки? — сказал он. — Без них разве белку добудешь! Белка спрячется на дерево, и всё тут. Лес большой, деревьев много. На каком она затаилась, поди узнай. А лайка чует. Подбежит, встанет перед деревом и лает, охотнику знак подаёт. Пойдёшь к дереву, а она мордочкой вверх указывает. Взглянешь на ветки — там белка сидит и сердится: «Хорк, хорк! Зачем, мол, ты меня человеку выдаёшь?»

— А рябчика она найдёт? — спрашивает один солдат.

— В один момент!

— А тетерева? — спрашивает другой.

— Найдёт.

— А фашистскую кукушку на дереве? — поинтересовался повар.

Тут все даже рассмеялись, а Степан нахмурился:

— Постойте, товарищи, это интересный намёк. Надо попробовать.

Он подошёл к командиру и сказал:

— Разрешите мне испытать на охоте мою лайку.

Командир разрешил.

Сибиряков стал на лыжи, надел белый халат, взял винтовку, свистнул. Накормленная собака побежала за ним, как за хозяином.

Вошли в лес. Степан погладил собаку и шепнул:

— А ну, лайка, кто там прячется на деревьях? Вперёд! Ищи!

Лайка поняла, что её взяли на охоту, и радостно бросилась в чащу леса.

Метнулась туда, метнулась сюда — ни одной белки, ни одного тетерева.

Бегает лайка, и облаять ей некого. Даже синиц в лесу нет. Все птицы от войны разлетелись, все звери разбежались. Сконфузилась собака, перед охотником стыдно. Вдруг чует — на одном дереве кто-то есть. Подбежала, взглянула вверх, а там человек сидит. Что это значит? Удивительно собаке. Не людское это дело на деревьях жить!

Тявкнула потихоньку, а человек плотнее к дереву прижался. Прячется, повадка, как у дичи. Тявкнула она громче. Тогда фашист погрозил ей. Тут лайка и залилась на весь лес.

— Тсс!.. — шипит фашист.

А лайка своё: «Тяв, тяв, тяв! Зачем ты на дерево залез?»

Отгоняя надоедливую собаку, снайпер не заметил, что к нему осторожно, невидимый в белом халате, подкрадывается наш боец. Степан не торопясь прицелился и нажал на спуск. Раздался выстрел. Враг повалился вниз, ломая ветви. Степан на охоте белку в глаз бил, чтобы шкурку не портить, и на войне стрелял без промаха. Собака отскочила, поджав хвост и завизжав с испугу.

— Что, брат, — серьёзно сказал Степан, — велика птица свалилась? Ну, знай: это фашистская кукушка. Приучайся к новой охоте. Мы их с тобой всех переловим, чтобы они за людьми не охотились!

Сибиряков снял с врага оружие и пошёл обратно. Лайка вперёд забегает, подпрыгивает.

— Молодец, — кивает ей Степан, — понятливая собака! Враг фашиста — друг человека.

Так Степан Сибиряков стал знаменитым истребителем фашистских снайперов. Неутомимо очищал он лес от этих разбойников и после каждого удачного похода, поглаживая пушистую шерсть умной собаки, приговаривал:

— Лайка — это не пустолайка!

И назвал собаку ласковым именем — Дружок.

Чёрный кот

В одном санитарном батальоне жил чёрный кот Васька, удивительный лакомка и к тому же франт. Даже на фронте он только и делал что умывался, прихорашивался, разглаживал усы лапой. Его чёрная шерсть сверкала, а усы загибались кверху.

Врачи и медицинские сёстры любили Ваську и так его набаловали, что кот стал есть самую некошачью пищу. Любил варенье, шоколад, конфеты. Любопытный был. Бывало, дадут ему конфету в бумажке, так он с полчаса трудится, а всё-таки бумажку развернёт и конфету попробует.

Однажды, ради смеха, дали ему ломтик лимона. Кот поморщился, но съел. А потом долго сердито вертел хвостом и поглядывал на всех обидчиво, словно хотел сказать: «Нашли чем угостить… Ки-исло!»

Но и после этого по-прежнему всем интересовался. А войны совсем не боялся. Под гром пушек спал спокойно, и когда особенно громко где-нибудь ахнет, он спросонья встрепенётся, поведёт прищуренными глазами: «Кто это спать мешает?», зевнёт — и снова на боковую.

И вот неожиданно во время наступления пригодилась забавная привычка Васьки всё пробовать. Однажды является в санбат солдат в обнимку с бочонком сметаны и рапортует:

— Товарищ доктор, принёс вам трофей! Из горящего дома вытащил. Чего добру в огне пропадать, раненым пригодится.

Доктор улыбнулся: в хозяйстве как раз не было сметаны. Взяли бочонок. Но тут же доктор подумал: «А вдруг эта сметана отравленная?» Коварные враги, отступая, отравляют даже воду в колодцах. Может, и в бочонок яду подсыпали. Как тут быть? Исследовать? Но в санбате не было химической лаборатории. Попробовать? Но кто же решится?

А тут вдруг на запах сметаны и чёрный кот пожаловал. Кошки, они в сметане хорошо разбираются. Плохую нипочём есть не станут.

Вот налили полное блюдечко и говорят:

— А ну, Вася, сослужи службу, определи качество.

Кот подошёл к сметане, отведал, облизнулся, расправил усы лапой и зажмурился: «Хороша! Давно не ел сметаны в походной жизни!» С удовольствием вылизал блюдечко.

Васька мурлыкнул, калачиком свернулся да и заснул. Кот спит, а люди вокруг волнуются.

— Отравился наш Васька, — говорит медсестра. — Смотрите, у него коготки уже вытягиваются… Умирает, бедняжка!

— Да нет, это он мышей во сне видит, — говорит санитар. — Вот когтищи-то на них и настраивает!

А пока спорили, Васька проснулся, потянулся — да снова к сметане! Ну, тут ему дали ещё. И пошла сметана в борщ и в галушки: трофей пригодился.

В другой раз подъезжает к палаткам батальона грузовик, а из него осторожно высаживаются легко раненные солдаты, и у каждого в одной руке винтовка, а под мышкой банка с вареньем.

— Товарищ доктор, принимайте для раненых подарок. В помещичьем доме нашли. Сластёна был фашистский помещик. Семи сортов варенье. Вот малина — хороша от простуды; вот клюква с орехами — жажду утоляет… Извините, одну банку разбили!

А любопытный кот уже сам в банки заглядывает. Все по очереди исследовал. Не понравилась ему только клюква, но и её отведал. Пьют бойцы чай и похваливают чёрного кота:

— Ай да кот у нас, ай да Васька, учёный-химик!

— Правильный нам кот попался!

Васька среди них расхаживает, спину выгибает, словно доволен, что на войне пригодился, и в ответ мурлычет:

«Прр-равильный, прр-равильный…»

Всё сходило ему благополучно.

Но однажды в санбат принесли самого обыкновенного молока. В захваченном нами городе всё фашисты пожгли, а магазин с молочными продуктами оставили. В нём полно молока, сыров, масла.

Стал кот пробовать. Вдруг как отскочит от блюдца, усы отирает, лапки отряхивает и на всех смотрит. Что-то не то!

Встревожился весь санбат: чёрный кот отравился!

Раненые волнуются, сёстры чуть не плачут. Врач кота лекарствами поит. Насилу отходили Ваську. Но после этого случая кот забастовал: не хочет ничего пробовать, и кончено. Не ест ни колбасы, ни сала. Сам себе диету назначил. Похудел, шерсть у него потускнела. Ходит мрачный, даже не мурлычет.

Стали думать да гадать: как быть, что делать?

А тут наступила весна, и война окончилась нашей победой.

К лету из санбата выписались все раненые, и Васька окончательно поправился. Он отыскал в траве какие-то лекарственные растения, жевал их и сам себя вылечил. Принял свой прежний франтоватый вид — снова шерсть заблестела, усы поднялись кверху — и опять привадился к лакомствам.

Иногда главный врач его спрашивает:

— Ну, Василий, если война случится, ты с нами опять поедешь?

Васька изогнётся, проведёт ему по сапогам своим чёрным боком и промурлычет:

«Хор-рошо, пр-роедемся…»

— Я знаю, ты у нас кот храбрый.

«Хр-рабрый, — отвечает Васька, — хр-рабрый…»

Вот и вся история про чёрного кота.

Георгий Алексеевич Скребицкий

Проступок Тролля

В разведку пошли лейтенант Семёнов и боец Николай Петров.

Семёнов только недавно прибыл в часть, и Николай в первый раз повёл нового начальника ознакомиться с окружающей местностью. Они должны были обследовать лесистый берег озера и установить, не пробрались ли сюда передовые отряды врага.

Третьим участником разведки был неизменный спутник Николая большой серый пёс Тролль.

Тролль попал к Петрову ещё щенком, прошёл под его руководством в пограншколе всю премудрость сторожевой службы и теперь вместе со своим учителем был отправлен на фронт.

Учитель и ученик так сдружились и так хорошо понимали друг друга, что, идя в разведку, не сговариваясь, делили между собой обязанности наблюдения, вполне доверяя один другому. Петров зорко осматривался кругом, стараясь не пропустить ничего подозрительного, а Тролль в это время изо всех сил работал носом и ушами. При такой взаимной помощи человека и собаки врагу невозможно было ускользнуть от них.

Петров и Семёнов, держа оружие наготове, осторожно шли по лесной, давно не езженной дороге. Справа от дороги сквозь поредевший осенний лес синело озеро. Слева тянулось мелколесье: полянки со смётанными побуревшими стогами сена, болотца, ягодники.

Вечерело. Прозрачные осенние сумерки легли на окрестность. В воздухе остро пахло грибами и вянущей листвой. Синицы-пухляки, как ватные мячики, перелетали среди поредевшей листвы деревьев, мелодично посвистывая. Кругом было всё тихо, спокойно. Даже не верилось, что среди этой тишины, может быть, где-нибудь совсем рядом затаился враг. Но разведчики зорко вглядывались в окружающие кусты.

Тролль мягким, неслышным галопом носился кругом, обнюхивая землю и вслушиваясь в таинственные шорохи леса.

Разведчики обогнули болотце и вошли в густой кустарник. Вдруг впереди что-то хрустнуло. Зашуршала опавшая листва. Семёнов вскинул винтовку.

— Зайца вспугнули, — шёпотом сказал Петров.

Семёнов ответил:

— Нужно Тролля на поводок… Как бы не бросился. Тогда беда — нашумит, всё дело испортит.

Николай усмехнулся:

— Не тревожьтесь, товарищ начальник. За Тролля, как за себя, ручаюсь. Глупостями не занимается.

Они пошли дальше.

— А много здесь зайцев, — так же тихо сказал Семёнов. — Сегодня у самой деревни двух видел. Только один кустами пробежал, гляжу — другой в обратную сторону катит. И всё чащей. Осторожные бестии. Эх, если б не война, обоих бы стукнул!

Петров сочувственно закивал головой.

За кустарником вновь открылось болотце, дальше — мелкая осиновая поросль.

Что-то опять зашуршало в лесу. Серый зверёк перескочил дорогу, скрылся в чаще. Тролль ленивой рысцой подбежал к тому месту, где перескочил заяц, ткнул носом в землю, остановился и неожиданно со всех ног бросился вслед за скрывшимся зверьком.

У Петрова от изумления перехватило дух. Он напряг все силы, свистнул. Не тут-то было — по кустам только слышался треск. И вдруг (это уже было совсем невероятно) раздалось не то взвизгивание, не то заливистый лай — Тролль, как гончая, гнал зайца в голос.

Петров, поражённый случившимся, стоял не шевелясь. Он не мог понять, что произошло: Тролль, его послушный умница Тролль, вдруг на работе, в разведке, совершил такой страшный проступок! Что скажет начальник? Что теперь будет?

Лейтенант стоял поодаль, отвернувшись, и не говорил ни слова.

Так, в мучительном ожидании, прошло полчаса. Шум и взлаивание в лесу то удалялись, то вновь приближались. Наконец всё смолкло, и вот из ближайших кустов показался Тролль. Он тяжело дышал. Вся морда его была в заячьей шерсти. Он отплевывался, стараясь языком выбросить шерсть изо рта. Подойдя к хозяину, пёс улёгся у его ног.

— Что ты наделал? Зайца словил… — почти простонал Петров. Он даже не наказал собаку. К чему теперь? Проступок был так велик!

Семёнов презрительно глянул на друзей, коротко сказал:

— Взять на ремень. Домой.

И, повернувшись, не оглядываясь, зашагал по дороге обратно в деревню.

Петров взял Тролля на поводок. Пёс в недоумении уперся, глядя на хозяина вопрошающими глазами, и тянул назад.

Николай злобно дёрнул за ремень:

— К ноге!

Тролль повиновался и, угрюмо поджав хвост, поплёлся за хозяином.

За всю дорогу Семёнов и Николай не проронили ни слова. Петров шёл позади лейтенанта и мучительно думал всё об одном и том же: «Что случилось с Троллем? На разведке гонялся за зайцем, перебаламутил весь лес. Теперь враг за десять километров услышал, что в лесу кто-то был с собакой. Будет настороже».

Петров тяжело вздохнул: «Тролль сорвал всю разведку». Предчувствие большой беды мучило Николая.

Вот и околица деревни. Крайний дом — квартира лейтенанта.

У самого крыльца Семёнов обернулся и резко сказал:

— Пса завтра же прикончить! Нечего дрянь держать.

И, не оборачиваясь, вошёл в дом.

— Есть прикончить, — еле выговорил Николай и тут только понял: в этих словах смертный приговор его другу. — Троллюшка, что ж ты наделал? Что ты наделал? — повторял Николай, как пьяный шагая в темноте прямо по лужам. — Как же я тебя завтра?..

Николай не мог вслух произнести то, что он должен сделать со своим другом.

«А поручить кому-нибудь другому — ни за что! Чтобы ещё ранили… Потом будет околевать, мучиться… Нет-нет, только сам. Бедный мой пёс, что ж ты наделал?»

Николай не помнил, как пришёл в дом и, не раздеваясь, повалился на свою койку. Собрались товарищи, спрашивали, что случилось, но Николай ничего не отвечал, да вряд ли он и слышал, что ему говорили. Наконец от него отстали. Понемногу все улеглись, заснули. Не спали только двое — Николай и Тролль.

Собака будто понимала, что случилось что-то очень плохое. Она неподвижно стояла возле койки хозяина, положив на неё свою морду, и, не отрываясь, глядела на Николая. Он не мог видеть этого понимающего, почти человеческого взгляда. Ведь завтра эти глаза уже не будут больше глядеть… И это сделает он сам.

Николай ворочался на постели, стараясь не смотреть на Тролля, не думать, заснуть. Но заснуть ему так и не удалось.

Томительно долго тянулась ночь. Наконец начало светать.

Николай встал, взял винтовку, надел фуражку. Тролль радостно взвизгнул и бросился к двери.

«Глупый, ещё радуется!» — подумал Николай. Он вышел с собакой на крыльцо.

Густой тумане стлался по деревенской улице. Дома тонули в белых струящихся волнах. Только торчали из тумана крыши да пожелтевшие осенние кроны деревьев. А над ними прозрачно голубело холодное сентябрьское небо, обещая погожий день.

Тролль весело сбежал с крыльца. Он махал хвостом и всем своим видом приглашал хозяина следовать за ним.

Николай смотрел на собаку, и вдруг его самого неудержимо потянуло туда, в лес… Может быть, там на месте он и найдёт разгадку того, что заставило Тролля совершить такой страшный проступок.

«Да там его и оставлю… Всё-таки не на задворках, в лесу… Кончу, мигом вернусь, никто и не узнает», — решил Николай и, свистнув Тролля, зашагал по знакомой дороге. Он почти бежал, Тролль следовал за ним.

Невесела была эта прощальная прогулка друзей. Кругом умирала последняя зелень. С голых сучьев прозрачными холодными каплями падал туман. Отяжелевшие блёклые листья отрывались от веток и с тихим шелестом ложились на землю.

В лесу было пусто, холодно и угрюмо.

Вот и осинник, где Тролль наткнулся на этого злосчастного зайца.

Дойдя до рокового места, пёс свернул с дорожки и пошёл в лес, оглядываясь и приглашая хозяина следовать за ним.

Николай еле успевал за собакой. Тоскливо думал: «Сам спешит и не знает, что назад не вернётся. Эх, глупый, глупый!»

Забравшись в чащу, Тролль остановился.

Ещё не дойдя до него, сквозь облетевшие ветки Николай заметил на земле перед собакой серый комочек.

«Ну вот и пришли. Конец, — подумал Николай. — Тут его и оставлю… Лежи, дружище…»

Пёс стоял между двух молодых деревьев и, помахивая хвостом, ждал хозяина.

«Нечего мешкать!» — Николай поднял винтовку и прицелился в голову друга.

В это время пёс обернулся к хозяину, и из-за мушки на Николая взглянули умные собачьи глаза.

Николай почувствовал, что руки у него задрожали и он сейчас промахнётся. Он опустил винтовку.

«Нужно собраться с духом, — подумал Николай. — Пойду хоть взгляну на этого проклятого зайца».

Он пролез через кусты к Троллю. В чаще, куда Николай забрался, было ещё темновато. На земле серел задушенный собакой зверёк. Его шкурка местами была порвана, и раны как-то странно белели, будто их вымазали молоком.

Николай наклонился, тронул побелевшую рану и даже вздрогнул: под разорванной кожей он почувствовал не мясо, не кровь, а такую же шерсть. Что за чудо: этот заяц имел две шкурки!

Николай быстро вытащил зверька на свет, взглянул и остолбенел: это был вовсе не заяц, а белая собачонка фокстерьер, искусно наряженная в серую заячью шкуру. Даже на голову ей была надета, как маска, заячья ушастая морда. На животе весь костюм ловко зашнуровывался.

Николай распустил шнур, и из прорехи вывалился аккуратно заклеенный конверт.

Фокстерьер в заячьем наряде был вражеским связистом.

Значит, вот какие зайцы бегали взад и вперёд возле их деревни! Вот кто, а совсем не Тролль взвизгивал вчера во время погони!

Через секунду друзья уже бежали во весь дух обратно в деревню, неся с собой ценного зверя.

Приказ начальника «прикончить пса» был выполнен. Его выполнил сам Тролль.

Вера Васильевна Чаплина

Орлик

Я сидела на маленькой деревянной пристани и ждала пароход.

В последний раз любовалась я на Онежское озеро, на места, где провела это лето. Вон вдали, на той стороне залива, видна и деревенька, в которой я жила, а ближе сюда — острова.

Как красиво раскинулись они по заливу! И я смотрела на них, стараясь запомнить их дикую красоту. Но тут моё внимание привлекла лодка. Она показалась из-за небольшого островка, и в ней как вкопанная, слегка повернув голову, стояла лошадь. Человека я даже сразу не заметила. Он сидел немного впереди и не спеша загребал вёслами.

Меня удивило такое спокойное поведение лошади. «Наверно, привязанная», — подумала я и стала наблюдать за приближением лодки.

Вот она подошла уже совсем близко. Сидевший в ней старик затормозил вёслами и тихо подвёл лодку к берегу. Потом вылез и, поддерживая борт, сказал, обращаясь к лошади:

— Но, но, Орлик, пошёл!

И тут я увидела, что Орлик вовсе не привязан. Услышав приказание хозяина, он послушно переступил через борт, вышел на берег и, пока старик вытаскивал на сушу лодку, терпеливо его дожидался. Я подошла к старику и спросила, как он не боялся везти в таком шатком судёнышке лошадь, да ещё без привязи.

— Была б другая, может, и побоялся, — сказал он. — А наш Орлик ко всему привычен. Ведь он к нам с фронта попал. После войны, по распределению, нашему колхозу достался. Как приехал я лошадей выбирать, мне сразу он приглянулся. И боец тоже мне взять его посоветовал. «Бери, — говорит, — отец, нашего Орлика — хорошая лошадь, не пожалеешь. Да береги его, он своего хозяина от смерти спас».

— А как же он его спас? — заинтересовалась я.

Старик закурил трубку, уселся на камень и не спеша рассказал мне всё, что знал сам.

* * *

Это было на Карельском фронте. Антонов служил там связным. Лошадь у него была красивая, статная и на ходу быстрая. С первого же дня полюбилась она ему.

К тому же лошадь оказалась очень умной. Как собака, ходила она за своим хозяином: он на кухню — и она следом идёт, он к командиру — и она у блиндажа стоит, дожидается.

Потом она ещё умела снимать шапку. Наверно, её ребятишки в колхозе воспитывали и этому научили.

Бывало, подойдёт к бойцу, снимет зубами шапку и ждёт, когда угощение за это получит. Тут, конечно, смех, веселье, кто ей сахару даст, кто хлеба. Так и привыкла. Скажет ей Антонов: «Шапку сними, шапку!» — она только гривой махнёт и галопом к бойцам скачет. Подбежит, снимет с кого-нибудь ушанку и к хозяину несёт.

И ведь какая понятливая была: по дороге не уронит и сама в чужие руки не дастся. Принесёт и около Антонова положит.

— Ну и умница! — говорили про неё бойцы. — С такой лошадью не пропадёшь.

Действительно, вскоре их слова оправдались.

Однажды зимой нужно было срочно доставить в штаб донесение. Через тайгу проехать было невозможно: кругом непролазные заросли, бурелом. Пешему идти слишком долго, а единственная дорога второй день обстреливалась врагами.

— Надо проскочить и срочно доставить в штаб донесение, — сказал командир, передавая Антонову пакет.

— Есть проскочить и срочно доставить в штаб донесение! — повторил Антонов, спрятал на груди пакет, вскочил на коня и помчался.

Много раз приходилось ему ездить по этой фронтовой дороге, но теперь, за эти два дня, она сильно изменилась: всюду виднелись глубокие воронки от снарядов, поваленные деревья.

Всё чаще и чаще слышались глухие звуки разрывов. Антонов спешил скорее добраться до узкой лесной тропинки, которая шла стороной от дороги, и торопливо подгонял лошадь.

Но умное животное спешило и так. Можно было подумать, что она понимает и торопится сама проскочить опасное место.

Уже виднелось поваленное дерево и поворот на тропинку. Вот она совсем близко. Послушный поводу конь перепрыгнул через дорожную канаву и, сбивая с веток снег, поскакал по тропинке.

Шальной снаряд разорвался где-то совсем рядом, но взрыва Антонов уже не слышал. Раненный осколком в грудь, он некоторое время ещё держался в седле, потом качнулся и мягко сполз в снег.

Очнулся Антонов оттого, что кто-то слегка его тронул. Он открыл глаза. Рядом с ним стояла его лошадь и, нагнув голову, тихонько прихватывала ему губами щёку.

Антонов хотел приподняться, но резкая боль заставила его со стоном опуститься.

Лошадь насторожилась и, нетерпеливо переступая ногами, заржала. Она никак не могла понять, почему её хозяин лежит и не хочет встать.

Несколько раз терял Антонов сознание и снова приходил в себя. Но каждый раз, открывая глаза, видел стоявшую рядом лошадь.

Ему было приятно видеть около себя своего четвероногого друга, но лучше бы конь ушёл. Он, наверно, вернулся бы в часть; увидев лошадь, там сразу бы догадались, что со связным что-то случилось, и пошли бы его искать. А главное, что мучило Антонова, — это непереданное донесение.

Он лежал, не в силах даже повернуться. И мысль о том, как отогнать от себя лошадь и заставить её уйти, не покидала его.

Обстрел дороги, по-видимому, кончился, и, как всегда после обстрела, кругом стояла какая-то необыкновенная тишина.

Но что это? Почему его конь внезапно встрепенулся и, вскинув голову, тихонько заржал? Так он вёл себя, если чувствовал лошадей. Антонов прислушался. Где-то в стороне от дороги послышался скрип полозьев и голоса.

Антонов знал, что враг здесь быть не мог, значит, это свои. Надо им крикнуть, позвать… И, пересиливая боль, он поднялся на локти, но вместо крика у него вырвался стон.

Осталась одна надежда — на лошадь, на его преданную лошадь. Но как заставить её уйти?

— Шапку, шапку принеси, шапку! — шепчет через силу Антонов знакомые ей слова.

Она поняла, насторожилась, сделала несколько шагов в сторону дороги и нерешительно остановилась. Потом встряхнула гривой, заржала и, всё больше и больше прибавляя шаг, скрылась за поворотом тропинки.

Вернулась она обратно с шапкой. А через несколько минут послышался говор людей, и над Антоновым склонились три бойца, из которых один был без шапки. Они бережно подняли раненого связиста и осторожно понесли его.

— Вот так и спас своего хозяина Орлик, — закончил старик свой рассказ и ласково потрепал Орлика по крутой шее.

В это время раздался гудок уже подошедшего парохода. Началась посадка. Я попрощалась с дедом и поспешила за другими пассажирами на пароход.

Джульбарс

Джульбарса подарили Коле ещё совсем маленьким щенком. Коля очень обрадовался такому подарку. Ведь он давно мечтал завести себе хорошую, породистую овчарку.

Много положил трудов Коля, пока вырастил Джульбарса. Ведь немало возни было с таким маленьким щенком. Надо было несколько раз в день его покормить, почистить, вывести погулять.

А сколько он изгрыз Колиных игрушек, вещей!.. Всё тащил, до чего мог добраться.

Особенно он любил грызть ботинки. Однажды Коля забыл спрятать на ночь свои башмаки, а когда утром встал, то от них остались одни лохмотья.

Но это было только до тех пор, пока Джульбарс был маленьким. Зато когда он вырос, Коле завидовали многие мальчики — такая у него была красивая и умная собака.

Утром Джульбарс будил Колю: лаял, тащил с него одеяло, а когда Коля открывал глаза, спешил ему принести одежду. Правда, иногда Джульбарс ошибался и вместо Колиной одежды приносил папины калоши или бабушкину юбку, но он так забавно торопился, так старался скорей всё собрать, что никто на него за это не сердился.

Потом Джульбарс провожал Колю в школу. Важно, не спеша, шёл он около своего юного хозяина и нёс ему ранец с книгами. Иногда случалось, что ребята, балуясь, кидали в Колю снежками. Тогда Джульбарс загораживал его собой и скалил зубы. А зубы у него были такие большие, что при виде их мальчики сразу переставали бросаться.

По выходным дням Коля брал с собой Джульбарса и вместе с товарищами отправлялся кататься на лыжах. Но катался он не так, как все ребята. Коля надевал на Джульбарса шлейку, привязывал к ней верёвку, а другой конец брал в руки и командовал Джульбарсу: «Вперёд!» Джульбарс бежал вперёд и вёз за собой своего юного хозяина.

Разлука

Джульбарс никогда не расставался с Колей. Они были всегда вместе, а если Коля уходил один, Джульбарс ложился около двери, прислушивался к каждому шороху и скулил.

Все знакомые называли их «неразлучниками», и никто не мог даже подумать, что Коля когда-нибудь добровольно расстанется со своим любимцем. Однако это случилось на второй день после объявления войны.

Долго не мог уснуть в ту ночь Коля, ворочался с боку на бок, несколько раз зажигал свет и всё смотрел на лежавшую рядом с его постелью собаку.

Утром Коля встал раньше обычного. Он старательно вычистил Джульбарса, потом надел ему новый ошейник и вышел с ним из дому. Обратно Коля вернулся один. В комнате было как-то пусто, неуютно, а на коврике, где всегда спал Джульбарс, валялся старый ошейник. Коля взял ошейник, и слёзы навернулись ему на глаза. Ему было очень жалко Джульбарса, но вместе с тем так хотелось сделать что-нибудь для Красной армии большое, хорошее…

На новом месте

Когда Коля оставил Джульбарса и ушёл, тот даже не понял, что навсегда расстался со своим хозяином. Сначала он с любопытством разглядывал сидящих рядом с ним собак. Потом стал смотреть, не идёт ли Коля. Но Коля не шёл. Кругом ходили незнакомые люди, что-то делали, говорили, приводили новых собак, но Джульбарс, казалось, никого и ничего не замечал. Он даже не притронулся к пище, которую перед ним поставили, и всё смотрел и смотрел в ту сторону, где скрылся за поворотом Коля.

Прошло несколько дней.

За это время собак осмотрели и отправили на распределительный пункт. Там их ещё раз проверили, посадили в клетки, а на другой день около них ходили бойцы и каждый выбирал себе подходящую. Один Иванов никак не мог выбрать собаку. Несколько раз он обходил их с первой до последней, и каждый раз его взгляд невольно задерживался на Джульбарсе. Эта собака выглядела очень угрюмой среди других.

Но Иванову она почему-то понравилась, и он пошёл брать на неё паспорт. На паспорте стоял номер собаки, её возраст, кличка, а в самом низу нетвёрдой детской рукой сделана приписка: «Дорогой товарищ боец! Очень вас прошу написать мне про Джульбарса…» Там было написано что-то ещё, но что именно, Иванов никак не мог разобрать. Он вынул чистый листок бумаги, переписал адрес, аккуратно его сложил и убрал в то отделение бумажника, где у него хранились фотографии жены и детишек. Потом Иванов подошёл к собаке, надел поводок и громко, решительно произнёс: «Джульбарс, пошли!»

Джульбарс вздрогнул, вскочил и тихо, совсем тихо заскулил. Первый раз со дня разлуки с Колей он услышал свою кличку.

Много трудов стоило бойцу Иванову приучить к себе собаку. А сколько терпения приложил он, чтобы её обучить! Нужно было научить Джульбарса найти мину, около неё сесть и этим показать дрессировщику, где она находится. Не каждая собака годится для такого дела. Тут нужны хорошее чутьё, послушание и старательность — как раз то, что было у Джульбарса.

Сначала собак приучали находить специально зарытые мины, которые не могли взорваться, а за каждую найденную давали кусочек мяса. Но Джульбарс работал не за мясо. Бывало, найдёт мину, сядет возле неё, а сам так умильно на Иванова поглядывает, хвостом машет и ждёт, пока тот его похвалит.

Первое задание

Все удивлялись чутью и понятливости Джульбарса. Не было случая, чтобы он ошибся или пропустил мину. И куда её только не прятали: зарывали в землю, подвешивали, клали в комнате среди вещей, а сверху в несколько рядов закрывали одеялами, и всё равно Джульбарс находил. Иванов очень гордился своим учеником. И не зря. Скоро Джульбарс стал гордостью не только Иванова, но и всей части. А случилось это так.

В их подразделение пришёл приказ «срочно выделить лучшую собаку-миноискателя и перебросить её на самолёте к месту назначения».

Иванов совсем недавно закончил обучение Джульбарса, и всё-таки командир подразделения послал именно его.

Как только самолёт приземлился и Иванов вылез из кабины, ему сразу дали распоряжение идти с собакой на аэродром.

Никогда не волновался так Иванов, как выполняя это первое боевое задание.

Задание было очень ответственное. Отступая, враги заминировали аэродром. Перед этим шли дожди, потом сразу ударил мороз, и аэродром покрылся толстой ледяной коркой; под этой коркой и находились мины. Специальные приборы для нахождения мин не могли помочь. Щупы не входили в мёрзлую землю, а миноискатели не действовали, потому что мины были зарыты в деревянных оболочках.

Вместе с сопровождавшими его минёрами Иванов подошёл к небольшому, торчавшему из земли колышку. На колышке была прибита дощечка с короткой чёрной надписью: «Заминировано».

Иванов остановился, окликнул Джульбарса и громко, внятно сказал: «Ищи!»

Джульбарс натянул повод и повёл за собой Иванова. Джульбарс шёл медленно, не спеша, вынюхивая каждый сантиметр земли этого огромного поля. Он шёл и вёл за собой хозяина метр… два… три… десять, нигде не останавливаясь, не задерживаясь.

Сначала Иванов шёл спокойно, потом его вдруг охватило сомнение: «А что, если… что, если Джульбарс пропускает мины?» От этой мысли ему стало жутко. Иванов остановился.

— Ищи, ищи! — почти закричал он, показывая на землю. — Ищи!

Джульбарс удивлённо посмотрел на хозяина и опять потянул дальше.

Вот они уже совсем далеко от той маленькой дощечки с чёрной надписью. Сзади издали им машут и что-то кричат оставшиеся около неё люди. Но что именно, Иванов не может понять. Одна назойливая мысль не оставляет его: «Неужели Джульбарс пропускает мины?»

Вдруг Джульбарс резко изменил направление и сел. Джульбарс сидел так же, как это делал на учёбе, когда находил зарытую мину. Он смотрел то на еле приметный холмик около своих лап, то на хозяина. А Иванов? Иванов обхватил голову Джульбарса и крепко прижал его к себе. Потом над местом, где была зарыта мина, он воткнул красный флажок и пошёл дальше.

Словно красные цветы, распускались флажки то в одном, то в другом месте, и скоро ими было усеяно всё поле. А через несколько часов около них уже хлопотали минёры. Они вытаскивали и обезвреживали мины.

Четвероногий друг

Прошло несколько лет. За это время Джульбарс нашёл тысячи мин. Отступая, фашисты минировали всё: дома, вещи, посуду, кушанье — одним словом, всё, до чего мог дотронуться человек. Но Джульбарс своим чутьём разгадывал самые хитрые уловки врага и этим спасал жизнь многим людям. Не раз спасал он жизнь и своему хозяину.

Однажды, освобождая от мин дома, Иванов зашёл в брошенную квартиру. Комнатка, в которую он вошёл, была маленькая и уютная, а остатки еды на столе показывали на то, что её владельцы ушли очень поспешно. Этот мирный вид комнаты и обманул Иванова.

Забыв осторожность, он хотел пройти в соседнюю комнату и уже подошёл к двери. Но вдруг Джульбарс опередил хозяина. Он сел на самом пороге и загородил проход. Иванов не понял собаку. Он взял Джульбарса за ошейник и хотел отстранить.

И тут всегда послушный Джульбарс неожиданно огрызнулся, вывернулся из рук хозяина и вновь загородил ему дорогу.

Такого поступка Иванов не ожидал. Чтобы Джульбарс огрызнулся, не послушался?.. «Нет, здесь что-то не то», — подумал Иванов.

И верно: под порогом двери, в которую он хотел войти, оказалась спрятанная мина.

Всю войну Иванов не расставался с Джульбарсом: побывал с ним в Смоленске, Белоруссии, Польше. Конец войны застал их в Берлине.

Домой Иванов возвращался не один. Рядом с ним в поезде сидел его верный помощник, Джульбарс.

Когда Иванов приехал в Москву, он послал письмо Коле. Он написал Коле о том, как хорошо работал его воспитанник, как много раз спасал ему жизнь и что ему, Иванову, очень жаль расставаться со своим четвероногим другом.

И Коля не взял Джульбарса. Он ответил, что хотя и очень любит Джульбарса, но всё же решил его оставить Иванову. А себе Коля заведёт ещё собаку, назовёт её тоже Джульбарсом и, когда она подрастёт, обязательно тоже подарит Советской армии.

Сергей Алексеевич Баруздин

Сложное поручение

В годы войны был у меня товарищ. Мы шутя называли его Звероводом. Это потому, что по профессии он — зоотехник, работал раньше в зверосовхозе. Ну а на фронте, в нашем артиллерийском дивизионе, он был разведчиком. Очень гордился наш Зверовод своей военной профессией. И верно, лихим разведчиком он был!

Мы стояли на окраине большого немецкого города, когда нашего Зверовода неожиданно вызвал к себе командир дивизиона.

— Вы были до войны зоотехником? — с ходу спросил он.

— Так точно!

— И работали в зверосовхозе?

— Так точно. Выращивал соболей и серебристых лисиц.

— Отлично! — сказал командир. — Берите мою машину и немедленно отправляйтесь к коменданту города. Он вас ждёт.

Ничего не понимая, Зверовод спросил:

— А разрешите узнать, товарищ майор, зачем?

— Там узнаете, — сказал майор, сдерживая улыбку. — Торопитесь!

Прибыл Зверовод к коменданту города — молодому подполковнику.

Комендант задал ему те же самые вопросы, а потом сказал:

— Очень хорошо. Есть сложное поручение. Немедленно отправляйтесь в зверинец и берите бразды правления в свои руки. Я подписываю приказ о вашем назначении комендантом зверинца. Даю в ваше распоряжение роту солдат. Обеспечьте животных едой, накормите всех до одного, а то они кричат там с голоду. Немцы их уже дня четыре не кормили. И ещё одно, самое сложное. Там есть бегемот. Его ранило осколком в спину. Надо немедленно оказать ему помощь…

— Но простите! — взмолился Зверовод. — Я же зоотехником был, с лисами дело имел, но никогда…

— Я до войны тоже никогда не был комендантом города, — перебил его подполковник. — Музыку преподавал в школе. А сейчас приходится. Выполняйте! И, в случае чего, беспокойте меня. Смотрите, чтобы ни одна зверюга не пропала!

Хочешь не хочешь, а приказ пришлось выполнять. Явился Зверовод на место новой службы и ужаснулся. Хоть и небольшой зверинец, а хлопот в нём полон рот. Тигр, два медведя, обезьяны, птицы — все ревут и галдят наперебой — еду просят. В бассейне голодные тюлени мечутся. Испуганные олени и горные козлы по дорожкам зверинца бегают. А тут ещё бегемот! Плавает, бедняга, в воде, вздымая волны, и от боли орёт так, что хоть уши затыкай.

Принялся Зверовод за работу. Сначала самое сложное сделали: накинули на бегемота канат, зацепили, подтащили его к решётке и тут связали. Теперь можно и рану промыть, залить её йодом да наложить швы. Рана не очень серьёзная, а кожа у бегемота толстая — заживёт!

Пока часть солдат возилась с бегемотом, другая — ловила разбежавшихся животных; корм для них доставала. Приближался вечер. Насытившиеся звери немного успокоились.

Настал час нашего отъезда. Зверовод, обрадованный тем, что справился с порученным заданием, прибежал к коменданту города.

— Разрешите, товарищ подполковник, ехать со своими? — попросил он.

— Нет! Так дело не пойдёт, — сказал комендант. — Оставайтесь на месте до тех пор, пока мы не найдём сведущих в «зверином» деле людей. Я уже послал запрос. А потом вы догоните своих.

— Да понимаете, — взмолился Зверовод, — стыдно мне! Этот бегемот за мной неотступно ходит, ну как поросёнок какой. Ребята смеются. Ведь я разведчик всё же, а тут бегемот…

— Ничего, — улыбнулся комендант. — Придётся потерпеть! Выполняйте!

Так мы и уехали без нашего Зверовода. А догнал он нас лишь через две недели возле Эльбы.

Первым делом явился к командиру дивизиона:

— Разрешите доложить, товарищ майор! Ваш приказ выполнен. Зверинец в полном порядке. Потерь нет. Бегемот здоров!

— Благодарю за службу! — весело сказал командир.

— Служу Советскому Союзу! — ответил наш товарищ.

С того дня так и стали мы звать нашего Зверовода комендантом бегемота.

Анатолий Васильевич Митяев

Серьги для ослика

Морские пехотинцы держали оборону в горах. Одно отделение устроилось очень складно: заняло место среди отвесных скал. Снизу фашистам взобраться на эти скалы было почти невозможно. Правда, часто прилетал к скалам бомбардировщик, бросал бомбы. Но бойцы прятались в пещере. И бомбы не причиняли вреда, только дробили камень. Облако каменной пыли часами стояло над позицией отделения. Дышать каменной пылью было трудно, она скрипела на зубах, засоряла глаза. Но это — не самое тяжёлое на войне. Такое можно стерпеть и нужно было стерпеть. Ведь отделение под огнём своего оружия держало дорогу, по которой передвигались фашисты. И многих врагов настигала там гибель.

Хороша была позиция. Одно было там плохо — ни ручейка, ни родничка. А знойным летом, когда солнце раскаляет скалы так, что камень жжётся, пить ох как хочется! Воду бойцы ценили на вес золота. Да что золото! Если человек не жаден, не тщеславен, он прекрасно живёт без золота. А вот без воды прожить нельзя. Вода в скалах отмерялась строгой мерой. И только для питья. На умывание — ни капли.

Однако, по прошествии некоторого времени, наладилось и с водой. Как-то матрос Шалва Давижба, ходивший за продуктами в хозяйственную роту, увидел неподалёку от её расположения ослика. Ослик стоял в тени густого дерева, побрыкивал ногами, помахивал хвостом, встряхивал ушами — отгонял мух. Оказалось, что иного дела у него нет. Он ничей. Остался из-за войны без хозяина. Давижба привёл ослика к кухне и накормил так вкусно, так сытно, как ослику и не снилось. Потом навьючил на него два термоса с ключевой водой, на свою спину взвалил мешок с продуктами. И оба пошагали узкой тропинкой вверх, в скалы.

Всё отделение во главе с командиром обрадовалось появлению помощника. А Шалва Давижба сказал, что это ещё цветочки. Ягодки будут впереди. Надо только не поскупиться и накормить ослика в отделении не хуже, чем откушал он в хозяйственной роте. Загадочный совет Шалвы никто не понял, но моряки были щедрыми. И ослик, улёгшись в тени большого камня, всем видом показал, что ему тут нравится.

К вечеру, когда жара начала спадать, Шалва Давижба навьючил на ослика пустые термосы и повёл его вниз по тропинке — в хозяйственную роту. Там, хотя ноша на этот раз была пустяковой, ослик снова получил вкусную еду.

Всю ночь ослик пасся у ручья. А утром моряк опять навьючил на него воду, снова повёл в скалы… Это только так говорят, что ослы глупые. Во всяком случае тот ослик довольно скоро сообразил: за каждый рейс он получит немалое вознаграждение.

И стал один, без провожатого, как самый исполнительный работник, носить воду в скалы и возвращаться с пустыми термосами в хозяйственную роту.

Моряки полюбили ослика. Назвали его Яша.

На войне всё переменчиво. Сегодня хорошо, а завтра вдруг и случится что-нибудь плохое. В один из дней пришёл Яша в скалы с окровавленной головой. Моряки быстро сняли с него поклажу. Прибежал санинструктор с медицинской сумкой. Оказалось, опасной раны нет. Прострелены навылет винтовочной пулей оба уха. Из этих ранок и текла на голову кровь. Санинструктор забинтовал Яшины уши бинтами. Печальный лежал ослик у камня. Он ослаб от потери крови, и уши болели.

К вечеру, когда подошло время спускаться из скал в хозяйственную роту, Давижба принёс ослику еды — чтобы Яша остался на месте. Ослик поел немного, а потом подошёл к термосам и встал, ожидая, когда его навьючат.

— Ну, Яшка! — удивились и растрогались морские пехотинцы. — Ты и раненый не покидаешь поле боя!

— Что делать? — спросил Шалва Давижба у командира отделения. — Привязать его? Или пусть идёт?

— Пусть идёт, — сказал командир. — Но раньше пусть пойдёт на тропу Иван Рубахин. Это ведь немецкий снайпер стрелял в Яшу. Меткий стрелок, однако. Яшу-то из-за камней на тропе не видно. Но в каком-то месте высунулись его уши. На минуту высунулись, а тот всё же успел их продырявить. Теперь фашист не успокоится, пока не застрелит осла.

Иван Рубахин был сибирский охотник. Он стрелял просто замечательно и умел подкрадываться к зверю так осторожно, что зверь о нём не догадывался. Наш снайпер обследовал тропу и защитную стенку, сложенную из камней вдоль тропы, и нашёл место, где высунулись Яшины уши. После этого в бинокль осмотрел горы и определил, откуда мог стрелять, где прятался вражеский снайпер. Три места показались подозрительными. Иван Рубахин приготовился к поединку. Солнце светило нашему моряку в затылок, врагу — в лицо. Как только враг приложится к своей винтовке, стёклышко её оптического прицела блеснёт под солнечным лучом. Этим враг и выдаст себя.

Иван Рубахин слушал, как стучат по камням копытца Яши. Вот они простучали за его спиной. Через секунду-две ослик окажется у опасного места. Часть его головы будет видна немцу. Секунда прошла. Вдали, в низком кустике блеснуло на солнце стекло. Рубахин нажал на спусковой крючок…

Выстрел не испугал ослика. Но он остановился как бы в недоумении. Насторожил уши в белых бинтах. Иван Рубахин поднялся во весь рост, подошёл к ослику, потрепал по шее:

— Ну, друг, иди спокойно. Он больше стрелять не будет…

Яшины уши зажили, освободились от бинтов. Но остались в них дырочки. Однажды кто-то украсил Яшины уши ромашками, вставил в дырки по цветку.

Морские пехотинцы шутили:

— Яша у нас — модница. Уши нарочно подставил под выстрел, — чтобы дырки были, куда серьги вешать.

— А что, морячки, не раздобыть ли для Яши украшения подороже?

— Неужели морская пехота не отблагодарит Яшу, как надо?

— Морская пехота должником не была и не будет. Жди, Яша, подарок.

После таких разговоров прошло немного времени, и моряки выполнили обещание.

У фашистов были специальные войска — горные егери. Они поднимались на скалы, спускались в пропасти, ходили по ледникам, как настоящие альпинисты. И вот два горных егеря, два фашиста-альпиниста, начали подниматься по совершенно отвесной скале, чтобы забросать наших бойцов гранатами. Враги не знали, что моряки уже обнаружили их, следят за ними. Они всё карабкались вверх. Когда оба егеря висели на верёвке высоко над пропастью, Иван Рубахин показался из-за камней со снайперской винтовкой и приказал по-немецки:

— Оружие бросить в пропасть. Самим продолжать подъём.

Егери исполнили приказ беспрекословно.

Оба пленника имели железные кресты — фашистские ордена. Пленных отвели в штаб полка. А из железных крестов моряки сделали серьги для ослика.

Яша носил трофейные украшения до нашей победы в горах. Были и другие ослики в других подразделениях. А самой большой известностью пользовался Яша.

Треугольное письмо

Дивизион тяжёлых гвардейских миномётов до нового приказа остановился в дубовом лесочке. Дубрава была молодая, деревца негустые, скопление машин могли заметить вражеские бомбардировщики. Поэтому миномётчики сразу принялись копать укрытия для автомобилей и маскировать их ветками. Кончили работу поздно вечером. Было ещё видно, и солдат Борис Михайлов взялся за письмо. Он старался писать почаще, знал: мама тревожится о нём каждый день и каждый час.

«Милая мамочка! — писал Борис. — Я жив-здоров. Кормят сытно. Погода тёплая. Стоим в лесу. Обо мне не беспокойся. Мы сейчас отдыхаем. Крепко обнимаю и крепко-крепко целую. Твой Боря».

Конверта у Бориса не было. В войну многого не хватало. Хлеба, например, соли. И такой простой вещи, как конверты. Без них-то научились обходиться… Борис согнул бумажный лист по верхнему углу — получился косой парус, парус согнул — получился домик с крышей; нижние углы домика тоже согнул и заправил под крышу — получился треугольник, письмо и конверт вместе… Идти к писарю, который отправлял почту, было поздно. Борис положил письмо в карман гимнастёрки — до утра, лёг на шинели под кустиком, укутался с головой, чтобы не кусали комары, и сон сразу пришёл к нему.

Был сон короток. Едва забрезжил рассвет, дивизион подняли по тревоге.

Колонна машин с пусковыми станками и эрэсами — реактивными снарядами, покинув дубраву, двигалась чистым полем. Позади колонны всходило солнце. Большое, красное. Пыль закрыла его. Но солнце поднялось выше пыльного облака, будто хотело посмотреть, куда едут гвардейские миномётчики.

Впереди была линия фронта. Оттуда, из-за этой линии, прилетел снаряд. Борис в кабине грузовика не слышал его свиста, поэтому не испугался, а удивился, когда в поле взметнулась чёрная земля. Автомобили прибавили скорость. То в поле, то на дороге взрывались снаряды. На счастье, дорога спустилась в овраг. Вражеские наблюдатели теперь не видели автомобилей, и обстрел прекратился.

Овраг был широкий, глубокий, с крутыми стенами. По нему, как по безопасному туннелю, шли к передовой солдаты, ехали автомобили — с пушками, со снарядами, с кухнями и хлебом. В обратную сторону тягач тащил танк со сбитой башней. Лошадь, запряжённая в двуколку, везла двух раненых, они лежали неподвижно, их головы были укутаны бинтами.

«Вот если меня так ранят или убьют?.. — подумал Борис. — Когда мама узнает, что меня убили, будет долго плакать».

Низко над оврагом, с рёвом мотора и стуком пулемётов, пронёсся «мессершмитт» — немецкий истребитель. По нему дали очередь наши пулемёты, замаскированные на откосе. Тут же появился истребитель с красными звёздами. Погнался за врагом.

Так и ехали миномётчики. Без происшествий. Артиллерийский обстрел, обстрел с самолёта — обычное дело на войне.

Остановились в низине, поросшей кустами.

От низины начинался подъём на широкий бугор. Скат бугра был жёлтым пшеничным полем. С вершины слышалась частая стрельба, гулкие взрывы. Там шёл бой.

Миномётчики дружно сняли с грузовиков пусковые станки. Поставили на землю. Сгрузили эрэсы. Потащили их, тяжеленные, к станкам. Когда уехал последний грузовик, гвардейские миномёты были готовы к залпу.

Бой на бугре то затихал, судя по стрельбе, то снова разгорался. А что там было и как? Солнце видело, что и как. Оно поднялось совсем высоко.

Было жарко. Ни дуновения ветерка. Но вдруг пшеница у дальнего края поля заколыхалась. Будто там пронёсся ветер. Он дул, качал пшеницу сильнее и сильнее. Вглядевшись, Борис увидел нестройные линии пехотинцев. Это они, а не ветер, качали пшеницу, спускаясь с бугра всё ниже и ниже. «Отступают!» — догадался Борис и испугался своей догадки.

Пехотинцы отошли уже к середине поля, когда заревели огненные струи, вырываясь из эрэсов. Чертя дымные дуги, ракетные снаряды полетели за бугор. За бугром ухнуло — первый эрэс, самый быстрый, самый нетерпеливый, грохнулся на фашистов. Следом ухнул ещё один. И замолотило, заколотило по земле.

Пехотинцы остановились. Глядели в небо, удивлённые. Кто-то крикнул. Кто-то подбросил вверх пилотку. И все побежали на бугор, к его вершине, только что оставленной.

— Гвардейцы, за мной! — услышал Борис голос командира батареи. — Поможем ещё пехоте!

Не видя, кто рядом, но чувствуя товарищей, солдат Михайлов побежал, огибая кусты, перепрыгивая кочки. Он влетел в пшеницу, запутался в ней сапогами. Но скоро приноровился, раздвигал её, как купальщик воду. В эти минуты он забыл обо всём. Знал только, что надо бежать и бежать вперёд. И не было у него страха ни перед чем.

Когда Борис добежал до верхушки бугра, там пехотинцев не было. Они спускались по другому скату, преследуя врагов. Только один — молоденький, как Борис, — сидел на краю траншеи.

— Гвардейцы с нами… Гвардейцы с нами… — повторял он тихо.

Борис подумал, что солдата оставили передать им благодарность за помощь. Но вдруг понял, что солдат ранен, а слова «гвардейцы с нами» он кричал или шептал, когда пехота остановилась в пшенице и увидела над собой следы грозных эрэсов.

— Куда ранило? — спросил Борис. — Больно?

— В плечо. Больно! — ответил пехотинец.

Борис Михайлов никогда ещё не перевязывал раненых и удивился ловкости, с которой разрезал гимнастёрку и обнажил повреждённое плечо. Он быстро разорвал индивидуальный пакет и прибинтовал марлевую подушечку к плечу солдата. Тут появилась девушка с санитарной сумкой. Она поправила повязку и повела солдата туда, где собирались раненые.

— Пойдём, миленький! Пойдём, хороший ты мой! — говорила она раненому.

…Дивизион двигался к новой стоянке, в рощу. Солнце клонилось к закату. Оно опять из-за пыльного облака смотрело вслед колонне. Не жаркое, не яркое, будто хвалило всех, кто одержал победу в бою за бугор, а по-военному — в бою за высоту.

На этот раз пушки врага не обстреливали дорогу. Кругом было спокойно. Фашисты, бежав с высоты, бежали и с соседних участков.

Как приехали на место, Борис пошёл в штабную землянку к писарю — отдать письмо. Перед землянкой он остановился, развернул треугольничек, перечитал его:

«Милая мамочка! Я жив-здоров. Кормят сытно. Погода тёплая. Стоим в лесу. Обо мне не беспокойся. Мы сейчас отдыхаем. Крепко обнимаю и крепко-крепко целую. Твой Боря».

Борис всегда, с малых лет, говорил маме только правду. И, перечитав письмо, подумал, что надо переписать его. Но если рассказать всё, что было за день, мама сильно встревожится, не успокоится до следующего письма. И он отдал треугольничек писарю — без поправок. Да и неправды в письме ведь не было. Они, гвардейцы, на самом деле отдыхали сейчас в лесу, и вечер был тёплый. А он, Борис, действительно жив и здоров.

Землянка

Всю ночь артиллерийский дивизион мчался по шоссе к фронту. Было морозно. Луна освещала редкие лесочки и поля по краям дороги. Снежная пыль клубилась за автомобилями, оседала на задних бортах, покрывала наростами чехлы пушек. Солдаты, дремавшие в кузове под брезентом, прятали лица в колючие воротники шинелей, прижимались плотнее друг к другу.

В одном автомобиле ехал солдат Митя Корнев. Ему было восемнадцать лет, и он ещё не видел фронта. Это непростое дело: днём быть в тёплой городской казарме далеко от войны, а ночью оказаться на фронте среди морозных снегов.

Ночь выдалась тихая: не стреляли пушки, не взрывались снаряды, не горели ракеты в небе.

Поэтому Митя не думал о сражениях. А думал он о том, как могут люди всю зиму пробыть в полях и лесах, где нет даже плохонькой избушки, чтобы отогреться и переночевать! Это тревожило его. Ему казалось, он непременно замёрзнет.

Наступил рассвет. Дивизион свернул с шоссе, проехал полем и остановился на опушке соснового бора. Автомобили один за другим медленно пробирались между деревьями в глубь бора. Солдаты бежали за ними, подталкивали их, если колёса буксовали. Когда в посветлевшем небе появился немецкий самолёт-разведчик, все машины и пушки стояли под соснами. Сосны укрыли их от вражеского лётчика мохнатыми ветками.

К солдатам пришёл старшина. Он сказал, что дивизион будет стоять тут не меньше недели, поэтому надо строить землянки.

Мите Корневу поручили самое простое дело: очистить площадку от снега. Снег был неглубокий. На лопату Мите попадали шишки, опавшая хвоя, зелёные, будто летом, листики брусники. Когда Митя задевал лопатой землю, лопата скользила по ней, как по камню.

«Как же в такой каменной земле копать яму?» — думал Митя.

Тут пришёл солдат с киркой. Он долбил в земле канавки. Ещё один солдат всаживал в канавки лом и, налегая на него, отковыривал большие заледеневшие куски. Под этими кусками, как мякиш под жёсткой коркой, был рыхлый песок.

Старшина ходил и глядел, всё ли делается правильно.

— Не кидай песок далеко, — сказал он Мите Корневу, — пролетит фашистский разведчик, увидит в белом лесу жёлтые квадраты, вызовет по радио бомбардировщиков… Достанется на орехи!

Когда широкая и длинная яма стала Мите по пояс, в середине прокопали канаву — проход. По обе стороны от прохода получились нары. У краёв ямы поставили столбы, на них прибили бревно. Вместе с другими солдатами Митя пошёл рубить слежки.

Слежки клали одним концом на бревно, другим — на землю, так же, как делают шалаш. Потом их закидали лапником, на лапник положили мёрзлые земляные глыбы, глыбы засыпали песком и для маскировки припорошили снегом.

— Иди за дровами, — сказал старшина Мите Корневу, — наготовь побольше. Чуешь, мороз крепчает! Да руби только ольху и берёзу — они и сырые хорошо горят…

Митя рубил дрова, его товарищи в это время застелили нары мелким мягким лапником, прикатили в землянку железную бочку. В бочке было две дыры — одна снизу, чтобы класть дрова, другая сверху, для трубы. Трубу сделали из пустых консервных банок. Чтобы не было видно ночью огня, на трубе укрепили козырёк.

Первый фронтовой день Мити Корнева прошёл очень быстро. Стемнело. Мороз усилился. Снег скрипел под ногами часовых. Сосны стояли, будто окаменевшие. В синем стеклянном небе мерцали звёзды.

А в землянке было тепло. Жарко горели ольховые дрова в железной бочке. Только иней на плащ-палатке, которой завесили вход в землянку, напоминал о лютом холоде. Солдаты расстелили шинели, под головы положили вещевые мешки, укрылись шинелями и уснули.

«До чего же хорошо спать в землянке!» — подумал Митя Корнев и тоже уснул.

Но спать солдатам пришлось мало. Дивизиону было приказано немедля отправиться на другой участок фронта: там начались тяжёлые бои. В небе ещё дрожали ночные звёзды, когда автомобили с пушками стали выезжать из леса на дорогу.

Дивизион мчался по шоссе. Клубилась снежная пыль за автомобилями и пушками. В кузовах на ящиках со снарядами сидели солдаты. Они прижимались друг к другу потеснее и прятали в колючие воротники шинелей лица, чтобы не так жгло морозом.

Александр Трифонович Твардовский

Танк

Взвоют гусеницы люто,

Надрезая снег с землёй,

Снег с землёй завьётся круто

Вслед за свежей колеёй.

И как будто первопуток

Открывая за собой,

В сталь одетый и обутый,

Танк идёт с исходной в бой.

Лесом, полем мимолётным,

Сам себе кладёт мосты,

Только следом неохотно

Выпрямляются кусты.

В гору, в гору, в гору рвётся,

На дыбы встаёт вдали,

Вот ещё, ещё качнётся,

Оторвётся от земли!

И уже за взгорьем где-то

Путь прокладывает свой,

Где в дыму взвилась ракета,

Где рубеж земли,

Край света —

Бой!..

* * *

— Давай-ка, товарищ, вставай, помогу,

Мороз подступает железный.

На голом снегу лежать на боку

Совсем тебе не полезно.

Держись-ка за шею, берись вот так,

Шагаем в полном порядке.

Замёрзли руки? Молчишь, чудак,

Примерь-ка мои перчатки.

Ну как, товарищ? Опять — плечо?

А вот и лесок. Постой-ка.

Теперь пройти нам столько ещё,

Полстолько да четвертьстолько.

Ты что? Оставить тебя в лесу?

Да ты, дорогой, в уме ли?

Не хочешь идти — на себе донесу.

А нет — дотащу на шинели.

Спичка

Запас огня, залог тепла,

Она одна при мне была.

Одна в просторном коробке —

Как в горнице сухой.

Одна во всей глухой тайге.

Зажги — и нет другой.

Застыла коробом шинель,

Метёт за воротом метель.

Вторую ночь в лесу встречай —

Той ночи нет конца.

Ну, спичка, спичка, выручай,

Не подведи бойца…

И чует жёсткая ладонь,

Что уцелел под ней огонь.

И завились, как червячки,

Сучки — сушья пучок.

Трещат, как спелые стручки,

Стреляют в кожу щёк.

Дымком повитое тепло

Под рукава ползком зашло.

Разута правая нога.

Что ночь, что холод мне!

Вот как бывает дорога

И спичка на войне.

Сергей Петрович Алексеев

На Берлин

Советские войска идут на Берлин. Ползут танки. Движется артиллерия, едут «катюши»…

Вместе со всеми солдат Капустин. Не танкист он, не артиллерист, не служит в знаменитых гвардейских частях при реактивных миномётах, которые любовно зовут «катюшами». Солдат Капустин — в прожекторной роте, прожекторист он. Прожекторные установки — не самый ответственный вид оружия.

Проходят танки:

— Дорогу, дорогу!

Уступают дорогу прожектористы.

Идёт артиллерия:

— Дорогу, дорогу!

Уступают дорогу прожектористы.

Идут, словно плывут, «катюши».

— Дорогу, — кричат, — дорогу!

Освобождают дорогу «катюшам» прожектористы.

Движутся войска к Берлину. Где-то в последних рядах едут прожектористы.

И вдруг тревога в прожекторных ротах.

— Вперёд! — команда.

Двинулись прожектористы.

Встречают танкистов. Уступают танкисты дорогу прожектористам.

Встречают артиллеристов. Уступают артиллеристы дорогу прожектористам.

Встречают прожектористы полки знаменитых «катюш». Смотрит Капустин, смотрят другие солдаты — поражаются: «катюши» и те уступают дорогу прожектористам.

«В чём дело?! Почему нам такой почёт?» — гадают солдаты в прожекторных ротах.

16 апреля 1945 года. Ночь. Тишина. Три часа по берлинскому времени. Темнота укрывает землю. И вдруг темноту разорвал огонь. И вдруг тишину разметали пушки. Невиданной силы артиллерийский удар обрушился на фашистскую оборону. Это 1-й Белорусский фронт под командованием маршала Георгия Константиновича Жукова начал прорыв на Берлин.

Укрылись, прижались к земле фашисты.

«Что такое!? — гадают фашисты. — Ночь. Три часа по берлинскому времени. И вдруг артиллерийский обстрел. За обстрелом обычно идёт атака. Но какая атака ночью? Как танки пойдут? Как в темноте в атаку пойдёт пехота? — Даже рады фашисты: — Пусть идут русские танки, пусть. Авось в темноте свою пехоту потопчут, в ямы залезут, на наши пушки наткнутся».

30 минут длился ураганный, испепеляющий всё огонь. Но вот так неожиданно, как начался, так же и оборвался огненный шквал. Замерло всё. Затихло. Вновь немота вокруг. Тишина.

Высунулись из-за своих укрытий уцелевшие фашистские солдаты. Высунулись генералы. Смотрят.

И вдруг… В глаза фашистам ударили, брызнули, ослепили десятки невиданных солнц.

Закрыли глаза фашисты. Что такое?! Снова открыли. Светло впереди, как днём. Свет жжёт, пепелит глаза. Забегали страшные тени.

Сообразили фашисты: так это же прожектора!

Да, это были мощные советские прожектора. На многие километры протянулись они вдоль фронта. И вот теперь, вспыхнув все разом, ночь превратили в день.

Стоит у прожектора солдат Капустин, стоят другие. Торжествуют прожектористы:

— И мы при деле, других не хуже.

Слепит неприятеля свет, бьёт фашистам в глаза.

Помогает свет нашим войскам. Освещает дорогу танкистам, артиллеристам, пехотинцам, всем тем, кто идёт вперёд.

Движется, движется на фашистов несокрушимо победный вал. Гудят в небе советские бомбардировщики. Не утихают советские пушки. Довершают войска удар. Невиданной силы удар. Невиданной дерзости.

Всё светлее, светлее восток. Вот и заря пробилась в небо.

— С добрым утром! — друг другу кричат солдаты.

Действительно, утро для наших доброе.

Дымы

Прорывают войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Жукова фашистский фронт. И в это же время чуть южнее прорывают фашистскую оборону войска 1-го Украинского фронта, которыми командует маршал Иван Степанович Конев.

Но если войска маршала Жукова прорывали фронт ночью, залив фашистов светом прожекторов, то здесь у маршала Конева всё обстоит иначе и даже вовсе наоборот.

Здесь линия фронта проходит по реке Нейсе. Чтобы прорвать гитлеровскую оборону, надо перейти Нейсу, форсировать её. Реку в минуту не перейдёшь. Необходимо навести переправы, мосты. А это фашисты сразу заметят. Поэтому не свет тут нужен, а темнота.

— Есть темнота! — доложили маршалу Коневу лётчики и военные инженеры.

Вышли к Нейсе инженерные части, поднялись в небо советские самолёты. Поставили они над Нейсой дымовую завесу. Укрыли дымы и Нейсу, и наш, и неприятельский берег.

Ясно фашистам — готовятся русские к наступлению. Но где, в каком месте?

Фронт перед войсками маршала Конева широкий — почти 400 километров. Вот и гадай, в каком месте начнётся прорыв. Заметались фашисты. В напряжении гитлеровские генералы. Звонят они на один участок фронта:

— Что там у вас?

Отвечают с участка:

— Дымы.

Звонят на другой участок фронта:

— Что там у вас? Как противник? Что видно?

— Ничего не видно. Кругом дым.

Соединяются с третьим участком:

— Как обстановка? Как ведут себя русские? Доложите, что видите!

— Видим дымы.

Погода тихая, безветренная. Воздух почти не движется. Дымы не колышутся. Висят над Нейсой дымы, укрывают советские части.

Мечутся фашистские генералы, гадают, в каком же месте советские войска начнут атаку, где наводят они переправы, откуда ждать появления русских. Где сосредоточить главные силы?

— Будьте вы прокляты, эти дымы! — ругаются фашисты.

Подготовились советские части к прорыву. Началась мощная артиллерийская атака. Час сорок минут стреляли, не умолкая, пушки. Затем войска бросились форсировать Нейсу. Затем снова сорок пять минут содрогалась земля от выстрелов. Это была помощь тем, кто уже переправился на западный берег Нейсы.

Помогли дымы. Только в месте главного прорыва наши войска навели 133 переправы.

Рванулись советские войска вперёд. У фашистов были три полосы обороны.

Не устояла первая полоса. Рухнула.

Не устояла вторая полоса обороны. Пала.

Прорвали войска маршала Конева третью оборонительную полосу.

Позади фашистская оборона. Впереди за лесами лежал Берлин.

Севернее Берлина

Войска, которыми командовал маршал Константин Константинович Рокоссовский, не должны были идти на Берлин. Они лишь помогали армиям маршала Жукова, прикрывали их правый фланг. Главная задача Рокоссовского — нанести удар по фашистам в северной части Германии и отрезать неприятельские войска от Берлина.

Здесь, на реке Одер, находился сильно укреплённый фашистами город Штеттин.

Идут к Штеттину колонны советских войск. Видят — в небе появляется фашистский самолёт-разведчик. Хороший разведчик был у фашистов. И с виду он не обычный — два фюзеляжа у самолёта. Когда смотришь с земли, кажется, летит в воздухе рама. «Рама» — так и называли фашистский самолёт-разведчик наши бойцы.

Закружила над советскими войсками «рама». Высматривает, засекает, куда движутся войска, фотографирует.

— Что же нет истребителей? — заволновались солдаты.

Но вот появились в небе три советских истребителя. Довольны солдаты. Попалась «рама». Прощайся с жизнью. Но что такое? Проходят советские истребители мимо.

Обидно солдатам.

— Эх вы, слепые! Эх вы, горе-соколы! — кричат солдаты советским лётчикам.

Не видят «раму» советские истребители. Прошли стороной, скрылись за горизонтом.

Двигались вместе с советскими войсками зенитчики.

Развернули солдаты пушки, решили сами покончить с «рамой». Только развернули, только «раму» в прицел схватили, подъехал генерал.

— Отставить! — скомандовал генерал.

Поражаются зенитчики и солдаты.

Вскоре появилась вторая «рама». Вновь приготовили зенитчики пушки, и снова команда: «Отставить».

«Что такое?» — разводят руками солдаты.

Докладывают фашистские разведчики гитлеровским генералам:

— К Штеттину движутся советские войска.

Старательно действуют фашистские разведчики. Не только докладывают, что движутся советские войска, но и уточняют, сколько их и какие части идут:

— Три танковых корпуса.

— Две общевойсковые армии.

— Очень много переправочных средств.

Всё ясно фашистским генералам. Вот где маршал Рокоссовский начнёт прорыв — тут, на Одере, возле Штеттина.

Собрали фашистские генералы поспешно с других участков фронта сюда войска. Приготовились. Ждут удара маршала Рокоссовского.

И Рокоссовский ударил. Только не тут. Не у Штеттина. А намного южнее Штеттина, там, где вовсе его не ждали.

Движение же войск под Штеттин — это был всего-навсего обманный манёвр.

Прорвали войска 2-го Белорусского фронта оборону фашистов. Стремительным маршем пошли вперёд.

Ловкий намёк

Прорвали войска маршала Жукова первую оборонительную полосу противника. Поднялись перед ними Зееловские высоты.

Зееловские высоты — укреплённый район на пути к Берлину. Местность здесь возвышенная, всхолмлённая, удобная для обороны. В сторону, откуда наступают советские войска, обращены крутые скаты высот. Они изрезаны траншеями и окопами. Перед ними глубокий противотанковый ров. Кругом минные поля и огневые точки противника.

Зееловские высоты — вторая полоса гитлеровской обороны.

Бросилась советская пехота на штурм высот. Не осилила обороны противника.

Рванулись в атаку танки. Не смогли прорваться на новый рубеж.

Целый день до глубокой ночи и даже ночью атаковали врага здесь советские части. Но безуспешно. Крепко держится враг.

«Замком Берлина» назвали фашисты Зееловские высоты. Понимают — здесь, на этих высотах, решается судьба Берлина.

Атакуют советские части фашистов. Устали солдаты. Пробивает солдатские спины пот.

В разгар сражения над штурмующими войсками появляется советский самолёт.

Самолёт как самолёт. Не обратили бы солдаты на него особого внимания. Только вдруг стал самолёт кружить над нашими частями.

Покружил, покружил, помахал крылом, затем от него что-то отделилось. Тут же раскрылся парашют. Видят солдаты — что-то спускается. Что — не поймут. Ясно одно — не человек.

Спустился парашют ниже.

Видят солдаты: на стропах — ключ. Ключ огромный, старинный.

Опустился парашют на землю.

Подбежали солдаты. Видят — к ключу прикреплена дощечка. На дощечке слова написаны. Читают солдаты: «Гвардейцы-друзья, к победе — вперёд! Шлём вам ключ от берлинских ворот!»

Оказалось, что этот ключ сделали и послали своим друзьям-пехотинцам советские лётчики.

А дело в том, что русские войска уже однажды брали Берлин. Было это в 1760 году. Получили тогда русские ключ от Берлина. Советские лётчики сделали такой же ключ. Только выглядел он сейчас большим-большим, в сто раз больше того, настоящего.

Смотрят солдаты на ключ, понимают ловкий намёк авиаторов.

Понравилась солдатам выдумка лётчиков. Понесли они ключ, показали маршалу Жукову.

Понравилась и Жукову выдумка. Рассмеялся маршал:

— Ну, если есть ключ, разомкнём и замок.

Действительно, на следующий день советские войска овладели Зееловскими высотами.

Путь на Берлин был открыт.

«Охрана фюрера»

Прорвав оборону фашистов на реке Нейсе, войска маршала Конева шли на Берлин. Вперёд рвались танки.

«До Берлина 100 километров», — читали советские танкисты путевые указатели утром.

— Осталось 75, — говорили они днём.

Затем замелькало 60, 55, 50…

Ушли вперёд танковые армии, а в тылу у советских войск ещё оставались фашисты. Они были хорошо вооружены и представляли большую угрозу. Здесь в числе других частей против нас сражалась и танковая дивизия «Охрана фюрера».

Дивизия «Охрана фюрера» была одной из лучших в фашистской Германии. Уже встречались войска маршала Конева с этой дивизией. Было это в первый же день прорыва фашистской обороны на реке Нейсе. Немало тогда хлопот доставила нашим эта дивизия.

И вот новая встреча.

Фашистов надо было окружить и уничтожить. И снова в боях солдаты. Сражаются, а сами:

— Как там «Охрана фюрера»?

Бьются солдаты:

— Как там «Охрана фюрера»?

Добились наши войска успеха. Окружили они фашистов. Окружили, зажали в стальное кольцо. Как градом прошли по врагам снарядами. Не уйти из кольца фашистам…

— Ну, как «Охрана фюрера»? — поинтересовался после сражения маршал Конев.

— Уничтожена, товарищ маршал!

— Вот и отлично, — сказал Конев. — Раз уничтожена охрана фюрера, значит, дело теперь за самим фюрером.

Подвиг неизвестного сапёра

21 апреля 1945 года советские войска ворвались в Берлин.

Берлин огромный город. 600 тысяч домов в Берлине. Каждая улица дышит смертью.

Возвели фашисты на улицах баррикады, устроили завалы и заграждения.

Минные поля прикрывают подходы к завалам. Пулемёты простреливают каждый клочок земли. Каждый дом в Берлине стал настоящей крепостью. Каждая улица — полем боя.

На одной из берлинских улиц завал оказался особенно прочным. Из железа, из стали, из каменных плит. Пошла на штурм пехота. Не прорвались вперёд стрелки. Лишь гибнут в атаках солдаты. Подошли советские танки. Открыли огонь из пушек. Пытаются в завале пробить проход. Нет достаточной силы в снарядах, в танковых пушках. Стоит, как стена, завал. Преградил он дорогу пехоте, танкам. Застопорилось здесь продвижение.

Смотрят солдаты — пехотинцы, танкисты на железо, на камни, на сталь:

— Подрывников бы сюда, сапёров.

И вдруг словно бы кто-то подслушал солдатские речи. Видят солдаты — к завалу ползёт сапёр. Ползёт, тащит взрывчатку, бикфордов шнур. Вот привстал. Переждал. Пригнулся. От дома к дому перебежал. Вот снова ползёт по-пластунски.

Впились солдаты в него глазами. Каждый удачи ему желает. Подобрался взрывник к завалу. На одну из каменных плит поднялся. Лёг на плиту. Кладёт под плиту взрывчатку. Уложил. Шнур потянул бикфордов.

Следят за сапёром солдаты. Что за чем последует, точно знают. Вот сейчас бикфордов шнур подожжёт боец. Заспешит по шнуру огонёк к взрывчатке. Быстро спрыгнет с плиты сапёр. Отбежит подальше, спрячется. Дойдёт огонёк до взрывчатки. Сотрясётся завал от взрыва. Возникнет в завале брешь. Сквозь брешь и рванутся вперёд солдаты.

Так и есть. Вот вынул спички солдат из кармана. Вот высек огонь. Вот подносит огонь к шнуру. И вдруг. Вскинул сапёр руками. Упал на плиту и замер. «Убит!» — пронеслось.

Но нет. Шевельнулся солдат.

— Братцы, да он не убит. Он — ранен.

Шевельнулся взрывник. Чуть приподнялся. Посмотрел на плиту, на шнур. Что-то, видать, прикинул. Двинул рукой, потянулся к спичкам. Вот снова в руках у него коробок. Вот силится высечь огонь солдат. Чиркнул спичкой. Не зажглась, не вспыхнула сера. Опустился вновь на плиту сапёр. Видят солдаты — плита краснеет. Но нет, не сдаётся боец. Снова он потянулся к спичкам. Снова в руках у него коробок. Чиркнул спичкой. Ура! Горит. Тянет спичку сапёр к шнуру. Перешёл со спички огонь на шнур. Побежал к взрывчатке дымок, закурился змейкой.

— Прыгай, прыгай! — солдаты кричат сапёру.

Лежит на плите сапёр.

— Прыгай! Прыгай!

И только тут понимают солдаты — нет сил у сапёра спрыгнуть. Лежит на плите герой. Бросились к нему на помощь солдаты. Но в это время грянул взрыв. Взлетели в небо плита и камни. Открылся проём в завале. Устремились в него солдаты.

Вечная память сапёру! Вечная память герою!

Плечо к плечу

Ведут советские воины бои на Гамбургер-аллее, на одной из крупнейших берлинских улиц. Дома здесь массивные, кладка прочная. Штурмовали солдаты одно из зданий. Уже несколько раз поднимались они в атаку, но каждый раз открывали фашисты сильнейший огонь, и бойцы залегали. Во дворе здания за высокой каменной стеной, за железобетонными глыбами стояли у фашистов крупнокалиберные пулемёты. Стены и пулемёты преграждали дорогу нашим.

Попросили пехотинцы артиллеристов накрыть пулемёты. Направили пушки сюда огонь. Остались нетронутыми пулемёты. Не смогла их поразить артиллерия. Мешают высокие стены. Либо в них ударяют снаряды, либо перелетают и разрываются где-то дальше, не задевая огнём фашистов.

— Вот бы лётчиков нам сюда, — сказал кто-то из бойцов.

Отложили солдаты на время атаку, отдыхают. Вдруг видят — чуть в стороне, над соседним кварталом, появилось пять советских штурмовиков. Повисли они над каким-то зданием. Атакуют с воздуха здание. Залюбовались солдаты работой лётчиков. Вот приблизился к зданию первый, носом, словно утёнок, клюнул, задержался, вошёл в пике. Бросил бомбы. Снова поднялся к небу. За первым второй — в пике. Затем то же сделали третий, четвёртый.

— Вот бы и нам таких, — снова сказал тот, кто о лётчиках первым вспомнил.

Поддержали другие.

— Конечно, такие бы враз.

— Не стояли б у этих стен.

— Что им с воздуха — взял и плюнул.

И командир подумал о лётчиках. Позвонил он старшим начальникам. Пообещали ему авиаторов.

Продолжают солдаты следить за небом. Вот и пятый советский лётчик зашёл над домом. Вот-вот войдёт в пике. И тут — что такое? — вспыхнул в воздухе самолёт. Ясно, подбили его фашисты.

— Э-х вы, родимые! — с болью выкрикнул кто-то.

Падает самолёт. И вдруг видят солдаты — отделился от самолёта человек. Следом за ним второй. И тут же открылись два парашюта. Понимают бойцы, что это лётчик и воздушный стрелок. Довольны солдаты:

— Не растерялись ребята.

Наблюдают бойцы за лётчиками. Видят — относит ветер лётчиков, несёт прямо к Гамбургер-аллее. Чем ниже лётчики, тем яснее становится бойцам, что не сядут на нашей они территории. К грозному зданию несёт их ветер, туда, к фашистам, во двор, за стены.

Вот оказались лётчики прямо над головами наших. Вот понесло их туда, во двор. Понимают пехотинцы — там, за стеной, смерть ожидает лётчиков.

Смотрели солдаты — и вдруг:

— Братцы, вперёд, в атаку!

Рванулись бойцы в атаку. Перемахнули забор и глыбы. Минута — и на неприступном дворе солдаты. Вторая — и замолчали фашистские пулемёты. Вот и то место, где опустились советские лётчики.

Бросились лётчики к своим спасителям. Обнимают солдат, целуют.

— Спасибо, пехота. Помогли. Выручили.

Смотрят солдаты на лётчиков, улыбаются:

— Это вам, небеса, спасибо. Вы нас в атаку подняли.

Вскоре появились и вызванные командиром советские штурмовики. Смотрят с воздуха авиаторы — взяли уже пехотинцы здание. Махнули крылом, развернулись, ушли помогать другим.

Дружно сражались войска в Берлине. Помогала пехота лётчикам. Помогали пехоте лётчики. Артиллеристы, танкисты, сапёры, связисты — все помогали друг другу. Стояли бойцы, как братья. Локоть к локтю. Плечо к плечу.

Данке шён

На одной из берлинских улиц остановилась походная кухня. Только что отгремели кругом бои. Ещё не остыли от схваток камни. Потянулись к еде солдаты. Вкусна после боя солдатская каша. Едят в три щеки солдаты.

Хлопочет у кухни Юрченко. Сержант Юрченко — повар, хозяин кухни.

Хвалят солдаты кашу. Добрые слова приятно сержанту слушать.

— Кому добавки? Кому добавки?

— Ну что же — подбрось, — отозвался ефрейтор Зюзин.

Добавил Юрченко Зюзину каши. Снова у кухни возится. Вдруг чудится Юрченко: словно бы кто-то в спину солдату смотрит. Повернулся — и в самом деле. Стоит в подворотне ближайшего дома с вершок, с ноготок мальчонка, на Зюзина, на кухню глазами голодными смотрит.

Сержант поманил мальчонку:

— Ну-ка, иди сюда.

Подошёл тот к солдатской кухне.

— Ишь ты, неробкий, — бросил ефрейтор Зюзин.

Взял Юрченко миску, наполнил кашей. Тянет мальчишке.

— Данке шён, — произнёс малыш, спасибо, значит. Схватил миску, умчался в подворотню.

Кто-то вдогонку бросил:

— Миску не слопай, смотри — верни.

— Э-эх, наголодался, видать, — отозвался ефрейтор Зюзин.

Прошло минут десять. Вернулся мальчишка. Тянет миску, а с ней тарелку. Отдал миску, а сам на тарелку глазами косит.

— Что же тебе, добавки?

— Витте, фюр швестер, — сказал мальчишка.

— Для сестрёнки мальчишка просит, — объяснил кто-то из сидящих рядом.

— Ну что же, тащи и сестрёнке, — ответил Юрченко.

Наполнил повар тарелку кашей.

— Данке шён, — произнёс мальчишка. И снова исчез в подворотне.

Прошло минут десять. Снова малыш вернулся. Тащит опять тарелку. Подошёл он к походной кухне. Тянет вперёд тарелку:

— Витте, фюр муттер, — просит для матери.

Рассмеялись солдаты:

— Ишь ты, какой проворный!

Получил и для матери мальчик каши.

Вскоре возле походной кухни уже группа ребят собралась. Стоят в отдалении, смотрят на миски, на кухню, на кашу.

Едят солдаты солдатскую кашу, видят голодных детей, каша не в кашу, в солдатские рты не лезет.

Переглянулись солдаты. Зюзин на Юрченко, на Зюзина Юрченко.

— А ну, подходи! — крикнул ребятам Юрченко.

Подбежали ребята к кухне.

— Не толпись, не толпись! — наводит порядок Зюзин. Выдал ребятам миски. Построил в затылок один другому. Получают ребята кашу:

— Дакке шён!

— Дакке шён!

— Дакке шён!

— Дакке шён!

Наголодались, видать, ребята. Едят в три щеки ребята.

Вдруг в небе над этим местом взвыл самолёт. Глянули вверх солдаты. Не наш самолёт — фашистский.

— А ну по домам! А ну по домам! — погнал от кухни ребят ефрейтор Зюзин.

Не отходят ребята. Ведь рядом каша. Жаль расставаться с кашей.

— Марш! — закричал ефрейтор.

Пикирует самолёт. Отделилась бомба. Летит.

Бросились дети в разные стороны. Ударила бомба и прямо в кухню. Смотрят дети — ни кухни, ни каши. Лишь миски пустые в руках остались.

Последние метры

Советские войска всё ближе и ближе подходили к центру Берлина. Впереди был рейхстаг — главное правительственное здание Германии. И вот советские солдаты уже у рейхстага.

Начался штурм рейхстага. Вместе со всеми в атаке Герасим Лыков.

Не снилось такое солдату. Он в Берлине. Он у рейхстага. Смотрит солдат на здание. Огромно здание. Колонны, колонны, колонны. Стеклянный купол венчает верх.

С боем прорвались сюда солдаты. В последних атаках, в последних боях солдаты. Последние метры войны считают.

В сорочке родился Герасим Лыков. С 1941 года боец воюет. Оборонял он Москву, под Сталинградом, под Курском бился, до Берлина дошёл. Хранила судьба солдата.

— Я везучий, — шутил солдат. — В этой войне для меня не отлита пуля. Снаряд для меня не выточен.

И верно, не тронут злою судьбою солдат.

Ждут солдата в далёком краю российском жена и родители. Дети ждут. Ждут победителя. Ждут героя!

В атаке, в порыве лихом солдат. Последние метры войны считает.

Не скрывает радость свою солдат. Смотрит солдат на Рейхстаг, на здание. Огромно здание. Колонны, колонны, колонны. Стеклянный купол венчает верх.

Последний раскат войны.

— Вперёд! Ура! — кричит командир.

— Ура-а-а! — повторяет Лыков.

И вдруг. Рядом с солдатом снаряд ударил. Громом ухнул огромный взрыв. Поднял он землю девятым валом. Упала земля на землю. Сбила она солдата. Засыпан землёй солдат, словно и вовсе на свете не был.

Кто видел, лишь ахнул:

— Был человек — и нет.

— Вот так пуля ему не отлита.

— Вот так снаряд не выточен.

Знают все в роте Лыкова — отличный товарищ, солдат примерный. Жить бы ему да жить. Да только чудес на земле не бывает.

— Пусть земля ему будет пухом.

И вдруг. Снова снаряд ударил. Рядом с тем местом, что первый. Немногим совсем в стороне. Рванул и этот огромной силой. Поднял он землю девятым валом.

Смотрят солдаты — глазам не верят. Поднял взрыв землю, а с ней и Лыкова. Поднял, подбросил, даже поставил на ноги.

Жив оказался солдат. Вот ведь судьба бывает. Знать, и вправду пуля ему не отлита. Снаряд для него не выточен.

Снова Лыков в атаке, в лихом порыве. Всё ближе и ближе колонны рейхстага. Купол в небе стеклом сверкает. Последние метры война считает…

Прошло несколько дней, и фашистская Германия признала себя окончательно побеждённой.

А вскоре в Москве, в столице нашей Родины, на Красной площади, состоялся грандиозный парад победы. Торжественным шагом проходили по площади воины-победители. Шли, шли войска, и вдруг отделилась от общего строя колонна солдат, резко повернулась в сторону кремлёвской стены и бросила к подножию Мавзолея Ленина знамёна поверженной фашистской Германии.

Долго не смолкало в этот день народное ликование. А когда наступил вечер, над праздничной Москвой прогремели торжественные залпы. И взлетали, взлетали над вечерней Москвой огни салюта, словно сама радость взлетала в небо.

Великая освободительная война советского народа против фашизма закончилась полной нашей победой!

Александр Трифонович Твардовский

Кремль зимней ночью

Кремль зимней ночью над Москвой —

Рекой и городом Москвою,

С крутой Ивановой главой

И тенью стен сторожевою.

Кремль зимней ночью при луне,

Ты чуден древностью высокой

И славен с нею наравне

Недавней памятью жестокой.

Недавней памятью ночей,

Когда у западной заставы

Курились дымы блиндажей

И пушки ухали устало.

Когда здесь были фронт и тыл,

И в дачных рощах Подмосковья

Декабрьский снег замешан был

Землёй, золой и свежей кровью.

Кремль зимней ночью, на твоих

Стенах, бойницах, башнях, главах —

И свет преданий вековых,

И свет недавней трудной славы.

На каждом камне — с той зимы —

Как будто знак неизгладимый

Всего того, чем жили мы

В тревожный час земли родимой.

Незримым заревом горят

На каждом выступе старинном

И Сталинград, и Ленинград,

И знамя наше над Берлином.

До дней далёких донеси

То отраженье, гордый камень,

И подвиг нынешней Руси

Да будет будущему в память.

Да будет славой вековой

Он озарён, как ты луною,

Кремль зимней ночью над Москвой —

Рекой и городом Москвою.

Валентин Дмитриевич Берестов

Эшелоны сорок первого

С милым домом разлучённые,

В горьком странствии своём

Пьём мы только кипячёную,

На чужих вокзалах пьём.

Было нам в то время грозное

Чем залить свою тоску.

Эх ты, царство паровозное!

Сколько хочешь кипятку.

Погодите-ка, товарные!

Пей, бригада, кипяток.

Пропустите санитарные

Эшелоны на восток.

Погодите, пассажирские!

Сядьте, дети, на траву,

Воевать полки сибирские

Мчат курьерским под Москву.

Командиры осторожные

Маскировку навели.

Эх, берёзоньки таёжные,

Далеко ж вас увезли.

Паровоз рванёт и тронется,

И вагоны полетят.

А берёзки, как на Троицу,

Как на избах, шелестят.

Мужчина

Отца на фронт призвали.

И по такой причине

Я должен жить отныне,

Как следует мужчине.

Мать вечно на работе.

Квартира опустела.

Но в доме для мужчины

Всегда найдётся дело.

Полны водою вёдра.

Подметена квартира.

Посуду мыть несложно —

На ней ни капли жира.

С трёх карточек талоны

Стригут мне в гастрономе.

Кормилец и добытчик.

Мужчина. Старший в доме.

Я искренне уверен,

Что стал отцу заменой.

Но в жизни той далёкой,

Блаженной, довоенной

Отец не занимался

Подобными делами.

Мать заменила папу.

Я помогаю маме.

Повестка после победы

Окончилась война! Окончилась война!

А нам с тобой повестка вручена.

Мир не видал врачей таких весёлых,

Как эти окулист или ушник,

Как этот балагур-невропатолог.

А тот хирург с медалью? Вот шутник!

Окончилась война! Пришли в военкомат.

Военные врачи на нас глядят.

Мы нагишом пред ними представали,

Ремесленник, механик и студент,

И совершенно не подозревали,

Что это исторический момент.

Окончилась война! Окончилась война!

От смерти наша юность спасена.

Для тех, кто оперирует и лечит,

Для тех, кто нас осматривает тут,

Мы первые, кого не изувечат,

Мы первые, которых не убьют.

Content

Во имя Великой Победы
Стихи и рассказы о Великой Отечественной войне

«И подвиг нынешней Руси да будет будущему в память»

Лев Абрамович Кассиль

«Воздух!»

Прямой наводкой

Сапёры

Кто у телефона?

Сестра

Таран

Как наши подводники победили врага под облаками

Богатыри

Пешком с неба

Вперёд, танкисты!

Собирались генералы на совет

«Катюша»

Главное войско

Важное сообщение

Константин Михайлович Симонов Родина

Николай Владимирович Богданов

Хорошая пословица

Вдвоём с братишкой

Лайка — не пустолайка

Чёрный кот

Георгий Алексеевич Скребицкий Проступок Тролля

Вера Васильевна Чаплина

Орлик

Джульбарс

Разлука

На новом месте

Первое задание

Четвероногий друг

Сергей Алексеевич Баруздин Сложное поручение

Анатолий Васильевич Митяев

Серьги для ослика

Треугольное письмо

Землянка

Александр Трифонович Твардовский

Танк

Спичка

Сергей Петрович Алексеев

На Берлин

Дымы

Севернее Берлина

Ловкий намёк

«Охрана фюрера»

Подвиг неизвестного сапёра

Плечо к плечу

Данке шён

Последние метры

Александр Трифонович Твардовский Кремль зимней ночью

Валентин Дмитриевич Берестов

Эшелоны сорок первого

Мужчина

Повестка после победы