Айрин Пепперберг

Алекс и я

Irene M. Pepperberg

Alex & Me

HOW A SCIENTIST

AND A PARROT DISCOVERED

A HIDDEN WORLD OF ANIMAL

INTELLIGENСE – AND FORMED A

DEEP BOND IN THE PROCESS

Перевод с английского А. А. Кошелевой

Научные редакторы 3. А. Зорина и С. А. Бурлак

Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Научные редакторы:

3. А. Зорина, д. б. н., проф., зав. лаб. физиологии и генетики поведения биологического ф-та МГУ им. М. В. Ломоносова С. А. Бурлак, д. ф. и, проф. РАН, в. и. с. Института востоковедения РАН

Alex & Me. Copyright

© 2008 by Irene Pepperberg. All rights resen’ed.

© А. А. Кошелева, перевод, 2017

© А. Д. Кошелев, составление, 2017

© 3. А. Зорина, предисловие, 2017

© С. А. Бурлак, послесловие, 2017

© Издательский Дом ЯСК, оригинал-макет, 2017

Предисловие

Читатель, открывающий эту книгу, получает возможность приобщиться к одной из интереснейших областей современных знаний – к науке о поведении и психике животных. В ней изложена история, казалось бы, частного научного исследования, которое началось с попытки научить попугая говорить. Затем оно постепенно расширялось и обогащалось на протяжении нескольких десятилетий. Неожиданно оказалось, что эта работа внесла фундаментальный вклад в современные представления о происхождении человеческого мышления.

В конечном счете в этой книге речь пойдет о проблеме происхождения человеческого разума, о наличии у животных когнитивных процессов, которые в ходе эволюции послужили основой для появления мышления и речи человека.

Книга рассказывает о том, как молодая американская исследовательница Айрин Пепперберг купила годовалого попугая жако и начала учить его говорить. Она пришла к такому решению не самым прямым путем, этому предшествовали годы успешного изучения теоретической химии в Массачусетском технологическом институте. Надо упомянуть, что она была одной из немногих девушек, которых допускали к этой престижной тематике, слывшей слишком сложной для слабого пола. Однако, несмотря на достигнутые успехи, Айрин постепенно разочаровывалась в теоретической химии и искала новых точек приложения своих явно недюжинных способностей. В Главе 2 она подробно пишет о том, как волею обстоятельств она в какой-то момент заинтересовалась поведением животных в природе, стала знакомиться с соответствующей литературой и постепенно убедилась, что поведение животных, особенно их мышление, – это как раз то, чем ей хотелось бы заниматься. В книге показано, на сколь сложный путь обрекла себя автор. Жизнь ее оказалась совсем не легкой, она состояла из непрерывно возникавших трудностей и попыток их разрешения. Тем не менее за 30 лет работы она получила уникальные данные о психике попугаев и внесла радикальные изменения в представления о когнитивных способностях птиц. Она первой смогла доказать, что столь далекие от приматов существа, как попугаи, обладают зачатками мышления, включая способность к символизации, причем по характеру выполнения этой операции они от шимпанзе не отстают. Ее работы убедительно продемонстрировали, что высшие попугаи не просто воспроизводят человеческие слова, но понимают их смысл, даже когда слова не только обозначают те или иные предметы, но и выражают человеческие желания, настроения и эмоции. Помимо усвоения слов в процессе специальных тренировок, Алекс (так звали попугая) следил за разговорами людей и по собственной инициативе запоминал (а потом к месту использовал) слова, которые выражали его собственные желания, настроения и эмоции.

Айрин Пепперберг начинала скромно, но благодаря интуиции и/или везению результаты ее исследования шаг за шагом выходили за рамки частных данных о психике попугаев и «выводили» ее на рассмотрение весьма фундаментальных общих проблем.

Чтобы оценить в полной мере достижения этой работы и трудности, испытанные автором, необходимо сказать несколько слов о том, что представляли собой те области науки, в которые вторглась А. Пепперберг. Ее интересы (и планы) касались нескольких «белых пятен» в науке о поведении животных того времени (1970-е гг.), среди которых, в частности, были вопросы, связанные с конкретным объектом ее исследований, а также и с особенностями выбранной ею методики. Совершенно неожиданно для себя она вступила сразу на несколько «запретных» территорий – т. е. коснулась таких тем, изучение которых если не запрещалось, то, во всяком случае, не очень приветствовалось. В конечном счете и ее главный научный интерес (мышление животных), и выбранный объект, и даже разработанный ею метод оказались абсолютно уникальными. В Главе 2 автор очень ярко описывает ситуацию, с которой она столкнулась на первых порах. Речь идет об ответе, который она получила из редакции журнала «Science», куда отправила результаты своих первых исследований. Высокомерные сотрудники редакции этого престижнейшего журнала отклонили ее первую статью, даже не посылая ее экспертам. При этом они не постеснялись спросить, «чего она накурилась, выбирая такую тему исследований».

Чтобы понять суть трудностей, которые преодолевала молодая исследовательница, придется сделать отступление и кратко обрисовать ситуацию в науке о поведении животных, которая сложилась к концу 1970-х годов.

Самой большой «крамолой» было, конечно, стремление А. Пепперберг исследовать мышление животных. Эта проблема всегда была предметом интереса и широкой публики, и специалистов. Этот интерес даже отразился в виде устоявшихся формулировок в популярной литературе: «Думают ли животные?», «Есть ли разум у животных?». На эти темы публиковались статьи и снимались кинофильмы. Интуитивно большинству и авторов, и читателей казалось, что животные действительно думают и что у них действительно есть разум. В то же время представления о том, что такое мышление и в чем оно проявляется, были (да и остаются сегодня) достаточно туманными. Рассматривая вопрос о мышлении животных, большинство авторов понимали под этим термином любые сложные и адаптивные формы поведения, упуская при этом из виду, что такие «разумные» действия животных могли быть просто врожденными инстинктами или же результатом обучения. Между тем мышление – это совершенно особая форма психики, которая состоит и в способности экстренно, без слепых проб и ошибок, решать новые задачи на основе механизма, называемого «инсайтом», и в способностях к обобщению, абстрагированию и формированию понятий. Именно эти познавательные способности лежат и в основе речи человека.

В трудах ряда естествоиспытателей на протяжении веков говорилось, что в психике животных (по крайней мере, некоторых) есть зачатки мышления и других сложных сторон психики человека. Однако источником таких воззрений были лишь случайные наблюдения за поведением животных, во многих случаях они были данью антропоморфизму и, будучи единичными и случайными, никакой проверке не были доступны.

Это касается даже взглядов Ч. Дарвина, который на основе ряда своих наблюдений высказал предположение, что у животных есть зачатки именно этой высшей формы человеческой психики, причем их различия проявляются «только в степени, а не в качестве». Это высказывание Дарвина относительно «animal reasoning» широко известно, и уже несколько поколений исследователей мышления животных взяли его на вооружение. Дарвин оптимистично написал, что «лишь немногие могут отрицать» такое предположение, однако на деле его тезис расколол научный мир. Непримиримые противники его гипотезы настаивали ранее (и продолжают настаивать теперь) на уникальности человеческой психики, а его сторонники шаг за шагом подтверждали правоту гипотезы Дарвина своими экспериментами – да, мышление человека имеет эволюционные предпосылки.

Реальное формирование научного подхода к этой проблеме началось, по существу, только на рубеже XIX–XX веков, когда биология и психология из наук описательных начали превращаться в науки экспериментальные. С этого времени вопрос о наличии у животных мышления перестал быть объектом отвлеченных рассуждений и перешел в сферу объективных экспериментальных исследований. Самыми первыми (и почти одновременно – в период 1914–1920 гг.) наличие зачатков мышления у человекообразных обезьян продемонстрировали немецкий психолог В. Келер (1925) и российский зоопсихолог Н. Н. Ладыгина-Котс (1923). В. Келер впервые обнаружил и доказал, что шимпанзе способны не только постепенно обучаться какому-либо навыку методом проб и ошибок, но обладают и более сложной психической способностью. Его обезьяны продемонстрировали умение без предварительной подготовки решать новые для них задачи по добыванию видимой, но недоступной приманки с помощью подручных средств, называемых теперь орудиями. Он считал, что они достигают результата благодаря механизму, который он называл «инсайтом» (о котором было упомянуто выше), т. е. «проникновением или озарением». Он подчеркивал, что это особый механизм, который принципиально отличается от механизма обучения методом проб и ошибок.

Именно этот последний механизм, согласно широко распространенной и популярной теории о главенстве принципа «стимул – реакция», считался основой психики животных. И именно доказательством этой теории занималось основное направление американской сравнительной психологии – бихевиоризм, несомненную заслугу которого составляло стремление к анализу психики на основе строгих лабораторных методик объективного изучения поведения. Бихевиоризм способствовал повышению культуры психологических экспериментов, введению стандартных (в том числе точных количественных) методов. Оборотной стороной этой медали оказались и упрощенность анализируемых явлений, и излишняя формализация используемых моделей, которые практически полностью утрачивали связь с реальным поведением животных. По саркастическому выражению одного из американских психологов Н. L. Teuber (цит. по: Bitterman 1960: 61), «камера Скиннера – это способ бескровной декортикации, который воздействует как на животное, так и на экспериментатора, причем на последнего – необратимо».

Эти особенности чутко уловила А. Пепперберг. По ее словам, в то время (1970-е гг.) «согласно господствующему направлению в психологии – бихевиоризму, животных считали автоматами, не обладающими большими способностями или вовсе лишенными способности к познавательной деятельности или мышлению».

Между тем в те же 1910-е годы, что и В. Келер (параллельно и независимо от него), основоположница отечественной зоопсихологии Н. Н. Ладыгина-Котс установила, что шимпанзе не только могут обучиться тонкому различению цветовых и др. стимулов, но способны и к важнейшей операции мышления – обобщению. То есть они могут мысленно объединять предъявляемые им стимулы по общим для них существенным признакам и абстрагироваться от признаков второстепенных.

Открытие феномена инсайта и способности к обобщению проложило путь двум основным направлениям в современных исследованиях мышления животных. Одно из них пытается выяснить, могут ли животные без подготовки, без проб и ошибок, без предшествующего опыта экстренно (путем инсайта) решать совершенно новые задачи. Другое направление анализирует способность животных к обобщению, к формированию понятий, т. е. исследует зачатки абстрактного мышления, а следовательно, затрагивает и вопрос о предпосылках возникновения речи.

Но, несмотря на появление и увеличение числа объективных доказательств, гипотеза Ч. Дарвина о наличии у животных зачатков мышления продолжала встречать почти такое же активное неприятие, как и в момент своего появления.

К 1970-м годам, когда А. Пепперберг начинала свою работу, в изучении мышления животных, в том числе и птиц, имелись свои серьезные успехи, и представление о примитивности психики животных было в значительной степени поколеблено. В частности, О. Келер еще в 1930—1950-е годы обнаружил, что не только человекообразные обезьяны, но и высшие птицы (врановые и попугаи, см. ниже) обладают зачатками абстрактного мышления. А в 1960-е годы Л. В. Крушинский доказал способность ряда позвоночных-неприматов (в том числе врановых птиц) к экстренному решению новой задачи без предварительного этапа проб и ошибок, по механизму, сходному с «инсайтом» В. Келера. Тем не менее каждая новая попытка искать у животных что-то, кроме условных рефлексов, воспринималась как вылазка на почти запретную, по мнению многих, территорию.

Именно с этой противоречивой ситуацией столкнулась Айрин в самом начале своей научной биографии и без колебаний встала в ряды продолжателей идей Дарвина. Она не знала многих упомянутых нами работ того времени, которые доказывали наличие зачатков мышления, по крайней мере, у некоторых животных, но ее внимание привлекли справедливо ставшие сенсационными открытия американских психологов, которые пошли еще дальше.

На рубеже 1960—1970-х годов несколько групп исследователей задались целью выяснить, обладают ли наши ближайшие родственники – человекообразные обезьяны – хоть какими-то зачатками человеческого языка. Как известно, в основе его усвоения и функционирования лежит операция символизации, т. е. установления эквивалентности между предметами, действиями, понятиями и т. и., с одной стороны, и исходно индифферентными для субъекта стимулами (словами или другими средствами самовыражения) – с другой. Опыты показали, что у всех четырех видов человекообразных обезьян (шимпанзе, бонобо, гориллы, орангутаны) такая способность действительно существует. Они усваивают лексикон, включающий до 400 элементов («слов»). Слова реализуются либо в виде жестов «амслена» – языка американских глухонемых, либо в виде значков на клавиатуре компьютера – лексиграмм, составляющих другой язык-посредник – «йеркиш». Благодаря этому обезьяны получают возможность передавать информацию о предметах и событиях внешнего мира, в том числе отсутствующих в данный момент в поле зрения. Их «языковое поведение» напоминает язык глухих детей двухлетнего возраста, в нем обнаруживаются зачатки свойств «продуктивности, перемещаемости и культурной преемственности», которые определяют суть языка человека. Следует специально отметить, что эти особенности совершенно не свойственны естественным коммуникативным системам животных.

Работы по обучению обезьян языкам-посредникам имели огромное значение, которое в полной мере оценила Айрин. Вот как она сама характеризует свое тогдашнее состояние:

Я узнала о таких исследователях – первооткрывателях этой области научного знания, как Аллен и Беатрис Гарднер, Дэвид Премак, Дуан Рамбо. <…> Я была совершенно очарована этим новым, открывшимся миром знаний, новых не только для меня, но и для самой науки. Меня заворожили не только научные исследования, но также энтузиазм тех, кто их проводил. Эти ученые пытались обучать животных зачаткам человеческого языка, оценивать степень развития их мышления и коммуникативных возможностей. До этих работ мнение научного сообщества в отношении психики животных было далеко не лестным: считалось, что они своего рода автоматы, которые только отвечают на стимулы – воздействия со стороны окружающей среды, считалось, что они делают это совершенно бездумно, не отдают себе отчета в своих действиях. Зарождающееся новое направление полностью меняло эти представления – это была почти революция.

И я тоже хотела в ней участвовать (см. наст, изд., с. 105).

Не меньшей крамолой был и выбор объекта исследований. Уже одно то, что это был представитель класса птиц, вызывало недоумение. И действительно, что можно ожидать от существ, мозг которых размером с грецкий орех? Между тем Пепперберг «хотела бы провести с попугаем те же опыты, что проводились с шимпанзе».

Моей задачей было обнаружить и подтвердить наличие у африканского серого попугая жако (<…> который умеет при этом говорить) тех «языковых» и когнитивных умений, которые ранее были зафиксированы в ходе работы с шимпанзе (см. наст, изд., с. 123).

Здесь приходится кратко упомянуть о специфике мозга птиц. А. Пепперберг приводит слова одной из своих коллег (Д. Райс – известный специалист по поведению дельфинов), что «само это выражение “птичьи мозги” ранее всегда имело некую отрицательную окраску». Прежде всего, настораживало то, что мозг птиц, как правило, имеет очень небольшой размер (например, с грецкий орех без кожуры, как у крупных попугаев). Это обстоятельство вызывало массу вопросов, и только в 2016 году на эти вопросы появился внушающий доверие ответ. Речь идет о результатах исследований коллектива ученых (Olkowicz et al. 2016), которые показали, что передний мозг врановых и попугаев содержит огромное число нейронов, плотность которых (т. е. число этих клеток в единице объема) гораздо выше, чем в мозге млекопитающих. За счет этого общее число нейронов в больших полушариях мозга попугая приблизительно такое же, как у обезьяны капуцина, несмотря на то что абсолютный вес его мозга почти в 4 раза меньше. Таким образом, единица массы мозга птиц обладает гораздо более высоким «когнитивным потенциалом», чем у млекопитающих, что и компенсирует его малые размеры.

Вопрос о психических способностях птиц всегда стоял особенно остро еще и потому, что их мозг по своей макро– и микроструктуре совсем не похож на мозг млекопитающих, не говоря уже о человеке. Общеизвестно, что у млекопитающих основную массу мозга составляют большие полушария, в которых различают наружный слой – кору и внутреннюю часть, так называемую подкорку. В коре нейроны расположены шестью четкими слоями, а в подкорке – нерегулярными по своей пространственной организации «беспорядочными» скоплениями – ядрами. В мозге птиц шестислойная кора отсутствует, полушария построены целиком по ядерному типу, так что ранние исследователи воспринимали такую структуру, как «разросшиеся» подкорковые ядра. Ясность в этом вопросе появилась лишь на рубеже 2000-х годов, когда многообразными современными методами было показано, что в эмбриогенезе и шестислойная кора млекопитающих, и высшие отделы больших полушарий у птиц (гипер– и неостриатум) развиваются из одних и тех же зародышевых структур, но их микроструктура в процессе более 300 млн лет независимой эволюции оказалась разной.

Столь явные на первый взгляд различия в структуре мозга заставляли предполагать и существенные различия в уровнях психики птиц и млекопитающих. А поскольку у млекопитающих новая кора явно прогрессировала в процессе эволюции и лучше всего развита у наиболее высокоорганизованных видов (например у человекообразных обезьян и дельфинов, не говоря уже о человеке), то именно ее считали ответственной не только за условно-рефлекторную деятельность, но и за все более сложные проявления психики. А коль скоро у птиц «новой коры нет», то складывалось и укреплялось представление о том, что птицы – это существа второго сорта, у которых преобладают инстинктивные формы поведения. Такие представления благополучно соседствовали с общеизвестными фактами о сообразительности врановых и о говорящих попугаях. На такие представления не очень влияли и постепенно появлявшиеся экспериментальные свидетельства сложности когнитивных процессов, по крайней мере, у врановых птиц.

Как уже упоминалось, в 1970-е годы, когда Айрин Пепперберг начинала свою работу, в американской сравнительной психологии господствовали сторонники бихевиоризма. Под словом «птица» представители этого направления подразумевали голубя. Наряду с лабораторными крысами его считали универсальным объектом для исследования любых аспектов психики животных вообще и птиц в частности. И фактически никто из исследователей в то время не принимал во внимание тот факт, что класс птиц объединяет сотни видов, которые населяют самые разные уголки земного шара и различаются по массе признаков. И самый главный из них – размер мозга и его структура. В этом отношении птицы разных видов очень существенно отличаются друг от друга, отчасти демонстрируя тот путь, который этот орган претерпевал в процессе филогенеза. Говоря о размерах мозга, мы имеем в виду не его абсолютный вес, который тем больше, чем крупнее животное, а вес относительный, с поправкой на общий вес тела животного. Для сравнительной оценки развития мозга птиц разных видов применяется так называемый индекс Портмана, который представляет собой отношение веса больших полушарий мозга к весу ствола мозга птицы из отряда курообразных, вес тела которой равен весу тела птиц изучаемого вида. Вес ствола мозга выбран в качестве некоего эталона – это самая древняя часть мозга, и в процессе эволюции его размер у каждой группы видов оставался стабильным, тогда как размер больших полушарий мог увеличиваться очень существенно. Благодаря миллионам лет эволюции относительный вес мозга ряда современных видов увеличился более чем в 4 раза по сравнению с мозгом птиц древних видов. Наряду с этим и его микроструктура также претерпевала серьезные усовершенствования.

Самым примитивным (по всем показателям) мозгом обладают наиболее древние виды, и остается только удивляться, как один из них – голубь – превратился в универсальную модель для изучения закономерностей когнитивных процессов у позвоночных. На анализ законов научения у голубей были направлены тысячи работ, и среди этого моря изредка встречались одинокие островки, авторы которых принимали во внимание тот факт, что есть среди птиц и существа более совершенные и, несомненно, заслуживающие большего внимания. Речь идет, прежде всего, о таких видах, как врановые и попугаи, которые появились на гораздо более поздних этапах филогенеза, чем голуби, и мозг которых реально значительно сложнее, чем мозг голубей.

По мере переключения внимания исследователей с голубей на другие виды первыми в поле их зрения попали врановые птицы, и результаты оказались поразительными: в конце 1930-х годов в работах О. Келера было показано, что важнейшая операция мышления – способность к обобщению и абстрагированию – развита у них до такой степени, что позволяет говорить о наличии у них зачатков абстрактного «бессловесного» мышления («thinking without words»). А в конце 1950-х годов А. В. Крушинский показал, что этим зачатки мышления у врановых не ограничиваются, они способны также и к самой важной стороне мышления – решению новых для них элементарных логических задач экстренно, без проб и ошибок, обеспечивающих способность к постепенному обучению. Даже среди американских бихевиористов нашлись исследователи (например, A. Kamil, R. W. Powell), которые в 1970-е годы осознали, что голуби – не единственные представители класса птиц и что врановые представляют в этом плане особый интерес. Благодаря их работам удалось продемонстрировать, что врановые опережают голубей даже и по сложным видам условно-рефлекторного обучения и что у них выше способность к обобщению и к формированию установки на обучение. Наконец, в работе того же Алана Кэймила был зафиксирован случай, когда одна из подопытных соек, испытывавших голод, изготовила из кусочка газеты некое приспособление. С его помощью она подгребала к себе остатки пищи, которые валялись за клеткой, но которые птица не могла достать клювом или лапами. Даже один этот пример спонтанной орудийной деятельности представителя класса птиц должен был бы поколебать всеобщее игнорирование их потенциальных когнитивных способностей, но и эти работы не изменили господствовавшего представления о примитивности их психики.

Постепенно интерес к способностям высокоорганизованных птиц стал проявляться более систематически, хотя и не очень часто, однако это касалось в основном способностей врановых. Этот интерес был оправдан и приносил весомые результаты. Постепенно выяснилось, что когнитивные способности врановых сопоставимы с таковыми человекообразных обезьян. Так, работами сотрудников нашей лаборатории физиологии и генетики поведения биологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова было установлено, что врановые решают ряд элементарных логических задач без предварительного обучения и могут формировать абстрактные понятия (число, сходство-отличие). К настоящему времени мы обнаружили у них способность к символизации, а также к выявлению аналогий и к транзитивному заключению. Этих птиц все более активно изучают в ряде лабораторий мира, и появляется все больше доказательств обнаруженного нами сходства спектра когнитивных способностей врановых и человекообразных обезьян (см. Зорина, Обозова 2011; Смирнова 2011; Смирнова, Зорина 2013).

Вторая группа птиц, столь же высокоорганизованная, как врановые, со столь же сложным и относительно крупным мозгом – это попугаи. Парадоксально, что эти птицы, которые очень популярны как домашние любимцы, крайне редко попадали в поле зрения экспериментаторов. Перелом произошел только в конце 1970-х годов благодаря автору этой книги.

Айрин сделала объектом своих исследований попугая жако, и это тоже было вызовом тенденциям того времени. Бихевиористы, которые, как уже упоминалось, господствовали тогда в американской сравнительной психологии, под словом птица подразумевали голубя, хотя напомним, что среди птиц голуби находятся на самых нижних ступенях психического развития (индекс Портмана составляет у них около 4 единиц) и большинство других видов имеет более высокие показатели. Максимального уровня этот показатель достигает у врановых (около 15), что сочетается с приведенными выше данными об их когнитивных способностях.

Столь же высок этот показатель у крупных попугаев. В частности, у попугаев жако он превышает 16, а у ара достигает 27. Тем не менее попугай как объект психологических экспериментов казался нонсенсом даже сотрудникам журнала «Science», которые, как уже упоминалось выше, с издевательской формулировкой отвергли первую статью Айрин, по-видимому даже не прочитав ее. Вдобавок ко всему и метод, выбранный автором, тоже вызывал недоумение и настороженность. Этот метод привлек Айрин потому, что разрывал «путы бихевиоризма», он позволял мобилизовать не только способность животного к механической зубрежке, но и более сложные когнитивные способности. У животного была выражена не только пищевая мотивация, подкреплявшаяся (не очень-то) пищей, но оно было заинтересовано «социально». Наконец, этот метод позволял задействовать и присущую животным способность к обучению путем подражания.

Метод тренировки Алекса, который я планировала использовать, отличался от принятых в то время подходов. Согласно господствующему направлению в психологии, известному как бихевиоризм, животных считали автоматами, не обладающими большими способностями или вовсе лишенными способности к познавательной деятельности или мышлению (см. наст, изд., с. 123).

К тому времени, когда Пепперберг начинала «Проект Алекс», были найдены некоторые параллели между тем, как формируется речь у детей, и тем, как обучаются пению певчие птицы и попугаи. Особенно важной оказалась роль социальных взаимодействий в процессе обучения.

Для проверки гипотезы о важности социального контекста Д. Тодт (Todt 1975) разработал методику обучения жако, в которой люди играли роль социальных партнеров этих птиц. Два человека демонстрировали попугаям разнообразные типы общения с помощью голоса. Один человек, основной тренер, задавал вопрос второму человеку, который исполнял роль объекта для подражания (был «моделью» для птицы) и одновременно соперничал с птицей за внимание тренера. Эта методика и получила название модель / соперник. Например, тренер спрашивал: «Как ваше имя?», а второй человек (модель I соперник) отвечал: «Мое имя Лора». Таким образом, люди обменивались репликами, имитируя дуэты попугаев. Оказалось, что попугаи Тодта обучались успешно – усвоение нового слова часто происходило меньше чем за один день.

Эти данные резко превосходили результаты, полученные при попытках научить попугаев общению с человеком с помощью выработки обычных условных рефлексов методом проб и ошибок. Как отмечает Пепперберг, столь разительные различия совсем неудивительны. Ведь если бы выживание животных обеспечивалось только благодаря обучению методом проб и ошибок, то они редко доживали бы до того момента, когда овладеют требуемым навыком.

Поэтому, как пишет Пепперберг, когда собственные ошибки в процессе обучения становятся опасными или слишком дорого стоят животному, возможность подражания модели имеет важное значение. Она не только ускоряет обучение, но и становится важным средством передачи другим особям новых паттернов поведения, способствует их распространению.

В целом к концу 1970-х годов появились все основания предполагать, что межвидовая коммуникация такого типа может быть использована в качестве способа исследования мышления разных животных, не только высших обезьян, и Айрин не преминула воспользоваться этим методом.

Историю приобщения к этой работе, которая стала главным делом ее жизни и в конце концов принесла ей широкую известность, автор увлекательно описала в Главе 2, которая называется «Истоки». Она рассказала, как готовилась стать химиком-теоретиком, но чем дальше, тем меньше ей это нравилось, несмотря на достигнутые успехи. Между тем с детства у нее были наклонности натуралиста: в 4 года ей подарили первого волнистого попугая, и с тех пор она всегда держала дома птиц. Айрин – единственный ребенок в семье – была лишена и контактов с другими детьми, поэтому общение с птицами-питомцами было для нее важной эмоциональной поддержкой, компенсировало в какой-то мере социальную изоляцию.

Наверное, в этом отчасти причина того, что работа с Алексом не ограничивалась для нее получением научных данных о его когнитивных способностях, но всегда находила живой эмоциональный отклик в ее душе. Алекс из объекта экспериментов очень быстро превратился в полноправного участника процесса. Он не просто совершал те или иные действия, решал (или не решал) поставленные людьми задачи, но постоянно заявлял о своих желаниях, неудовольствиях, об отношении к экспериментаторам и т. п. Он однозначно давал понять, что ему нравится, что нет, как он относится к каждому из участников. Характерно, что в эту атмосферу эмоциональных контактов вовлекались все работавшие с ним и постоянно менявшиеся студенты, лаборанты, другие коллеги. С течением времени становилось все яснее, что это не автомат, вырабатывающий условные рефлексы, а вполне самостоятельная личность со своими вкусами и наклонностями, достаточно капризная и явно склонная к доминированию над окружающими, в том числе и над людьми. Недаром студенты называли его или босс, или сэр Алекс. Свой характер он проявлял и в отношении других попугаев, когда участвовал в их обучении в качестве модели/соперника.

Характерно, что первоначально Айрин не ставила задачу учить Алекса «языку», подобному тому, что усваивали и применяли «говорящие» обезьяны в опытах американских психологов. В тех случаях все происходило в атмосфере живого общения, тогда как для работы с птицей планировались формальные аналитические эксперименты, обеспечивающие получение статистически достоверных результатов. Однако уже на первом году работы выяснилось, что Алекс воспринимает ситуацию по-другому, так что пришлось вносить в ее планы существенные коррективы.

Итак, на протяжении трех десятилетий Айрин Пепперберг всесторонне исследовала когнитивные способности серого попугая жако Алекса. Еще раз отмечу, что, как ни странно, она оказалась первой, кто занимался этим последовательно и систематически, потому что до нее эти высокоразвитые птицы, известные своей сообразительностью и умением подражать речи человека, практически никогда не становились объектом серьезных научных исследований. Автор поставила перед собой нелегкую задачу. Она решила выяснить, насколько попугаи понимают то, что они говорят, какие психические процессы им доступны, можно ли сравнивать их с млекопитающими, и если да, то какова степень такого сходства. Забегая вперед, можно сказать, что с этой задачей она успешно справилась. Она показала, как шаг за шагом Алекс продемонстрировал высокий уровень интеллекта и способность к усвоению символического языка, обеспечившего его общение с человеком.

Прежде всего, она установила, что попугай действительно способен к символизации. Этим термином обозначают способность устанавливать эквивалентность между предметом, действием, понятием и т. и. («обозначаемое») и обозначающим его словом. Необходимо подчеркнуть, что Айрин избегала говорить, что попугай усваивает слова, дабы не давать скептикам лишнего повода для придирок. Между тем Алекс усваивал и употреблял именно слова, а не жесты или значки, как это делали обезьяны, которым в силу анатомии их звукоиздающего аппарата была недоступна тонкая артикуляция, необходимая для произнесения слов. В ее книге говорится об усвоении попугаем «labels» – «обозначений» («этикеток» или «ярлыков»). Эта особенность авторского стиля была своего рода «маскировкой», необходимой в тот период, т. е. вынужденным приемом из-за атмосферы недоверия к «языковым экспериментам» на приматах и даже попыток преследования их авторов, которая царила в науке в 1970-е годы, когда Айрин только начинала свои бунтарские эксперименты.

В Главе 4 («Алекс и я – скитальцы») автор описывает свои впечатления от знаменитой конференции 1980 года, «Феномен Умного Ганса: коммуникация человека с лошадьми, китами и обезьянами». Конференция была организована видным лингвистом Томасом Себеоком и психологом Робертом Розенталем, и ее целью была попытка разгромить это направление. Разгромить направление не удалось, но ученым, которые пытались искать зачатки человеческого языка у приматов (и других высших позвоночных), все это создавало немалые трудности. Вот как она описывает царившую тогда в этой области обстановку:

…критика исследователей языка обезьян все возрастала, становилась все более резкой. Возникали вопросы: имеет ли исследование языка обезьян что-то общее с изучением языка в принципе? Исследователи могли просто находиться в заблуждении или даже хуже – могли сознательно вводить окружающих в заблуждение. Я достаточно быстро поняла, что будет совершенно неверным оперировать терминами, которые использовали в своей работе исследователи, обучавшие языку обезьян. Это могло увести меня от научной цели: а именно от исследования когнитивных способностей существа, не относящегося не только к приматам, но даже и к млекопитающим. Окном в мир когнитивных способностей моего подопечного станет коммуникация. Я поняла, что должна быть осторожна в выборе терминов, которые планирую использовать на публике и в научной среде (см. наст, изд., с. 143).

Итак, А. Пепперберг установила, что попугай действительно способен к символизации – может установить эквивалентность (прочную ассоциативную связь) между предметом и обозначающим его словом. (Мы будем употреблять именно этот термин, т. е. «слово». Поскольку за прошедшие после написания книги годы страсти улеглись, при переводе книги мы сочли возможным не прибегать к этим вынужденным иносказаниям и не называть высказывания Алекса labels.) При этом было доказано, что слово, усвоенное для конкретного предмета, птица без дополнительного обучения применяет и для обозначения других предметов этой категории. Успешность такого «теста на перенос» усвоенного свидетельствует о том, что попугай связывает слова с понятием о классе аналогичных референтов. Судя по готовности птицы к такому переносу, можно предположить, что многие такие понятия могли уже существовать в мозгу попугая.

Первоначально все усилия были направлены на то, чтобы установить связь между заученным словом и обозначаемым объектом (референтом), а затем уже постепенно добиваться точности произношения. Это требовало длительных и кропотливых тренировок, что было вполне ожидаемо и понятно. Но параллельно выяснилось, что попугай воспринимает гораздо больше аспектов ситуации и усваивает гораздо больше информации, чем первоначально можно было предположить. Как мы уже упоминали, оказалось, что он произносит не только то, чему его целенаправленно учили, но и некоторые другие слова, которые он слышит от окружающих.

Айрин довольно быстро обнаружила, что во время опытов и в промежутках между ними Алекс внимательно следит за нею и реагирует на ее эмоциональное состояние. Например, получив первый отказ из журнала «Science», она, по ее словам,

…была <…> очень огорчена. Огорчена настолько, что Алекс сделал вывод из моего поведения: он считал, что я рассердилась на него. Он весь сжимался, когда видел меня (см. наст, изд., с. 128).

Это был всего второй год их сотрудничества, а с течением времени его оценки эмоций окружающих становились все более тонкими, а отношение к Айрин – все более теплым и внимательным.

На второй год работы обнаружилось также, что Алекс умеет четко и понятно для окружающих выразить свои желания (и особенно нежелания). В последнем случае арсенал средств был особенно богат. Например,

…когда он не хотел идти на руку, он издавал громкий пронзительный звук, который наилучшим образом можно передать как «raaaaaak». Иногда он не только неприятно и пронзительно кричал, но и пытался укусить. Он делал это как бы на всякий случай – вдруг его сообщение было недостаточно ясным. В тех случаях, когда Алекс не хотел отвечать на вопрос о предмете, он просто игнорировал тренера: мог повернуться спиной или начать чистить перья. Он показывал, что больше не будет пить воду или работать с предметом, которому присвоено название, – он бросал его на пол. Если вы дадите ему банан, а он просил о винограде, то дело могло кончиться тем, что этот банан оказывался у вас на голове. У Алекса был жесткий характер (см. наст изд., с. 130–131).

В ответ на все эти выпады он постоянно ощущал неодобрение экспериментаторов и слышал от них слово «нет». Постепенно в его лексиконе появился звук, отдаленно напоминающий это слово. Алекс сопровождал им, а потом и полностью заменял перечисленные выше способы выражения неудовольствия. Таким образом, обозначение своего внутреннего состояния столь отвлеченным способом появилось у него благодаря наблюдениям за людьми, оценке их негативных эмоций в разных ситуациях, а также за счет подражания словесному способу выражения этого негативного состояния.

Сходным образом у него появился способ выразить свое неодобрение по отношению к другим попугаям. Это было слово «курица». Он усвоил его сам, подражая студентам, которые так «обзывали» его за неправильные ответы. Наблюдая за обучением других попугаев, он часто вмешивался в процесс, указывая (чаще всего вполне справедливо): «Говори четче!» (Say better!) – это тоже был результат копирования поведения тренеров.

В лексиконе Алекса появились и другие выражения, обучение которым не входило в первоначальные планы Айрин. Они также появлялись путем подражания словам, которые люди произносили в тех или иных ситуациях и эмоциональную или ситуационную окраску которых он улавливал.

По собственной инициативе он освоил ласковые слова, с которыми обращались к нему или друг к другу люди, начал извиняться за ошибки и упрямство, которое он проявлял, когда был не расположен работать. Во всех этих случаях поражает то, что начиналось всё это спонтанно и было основано на точном понимании эмоций, которые вкладывали в эти слова произносившие их люди. Затем появлялось очень приблизительное подражание уловленному слову, которое экспериментаторы «оттачивали» путем кропотливой тренировки.

Характерно, что Алекс связывал слова даже с абстрактными понятиями (например, сходство/отличие, больше/меньше). Более того, он придумывал собственные названия для «безымянных» объектов («камень-кукуруза» для сухих зерен в отличие от свежих), и такое спонтанное усвоение слов, понимание смысла ситуации обнаруживались до формирования соответствующего словесного «ярлыка», который Алекс начинал произносить. Год за годом поведение Алекса подтверждало гипотезу А. Пепперберг, согласно которой попугаи способны понимать смысл произносимых ими слов. Это было важное (и совершенно незапланированное) обстоятельство, которое обогащало и дополняло результаты многочисленных строгих экспериментов, анализирующих когнитивные способности попугая стандартными лабораторными методами.

Простой пример – если Алекс говорил: «Хочу виноград», а вы давали ему банан, он бросал кусочки банана и упорно повторял: «Want grape» (Хочу виноград’). Он не прекращал произносить эту фразу, пока вы не давали ему виноград. Если бы вы общались с ребенком, то вы бы приняли тот факт, что ребенок хочет виноград, а банан его не устроит. Но этот подход не был бы научным. Наука «любит» цифры. Научный подход требует постоянного проведения тестов. Порой требуется провести до 60 тестов и более, и лишь после этого ученый имеет право делать выводы, именно тогда его ответы на поставленный вопрос становятся легитимными, получают «статистическую достоверность». В этом случае ученые принимают тебя и твои исследования всерьез. Бедный Алекс – ему пришлось пройти через огромное количество тестов (см. наст, изд., с. 169–170).

Эти бесконечные повторы одних и тех же вопросов утомляли и раздражали Алекса. Именно тут и проявлялся его знаменитый дурной характер, когда временами он просто издевался над экспериментаторами.

Тем не менее именно благодаря этим тестам теперь можно считать твердо установленным, что способность попугая к символизации сопоставима со способностями человекообразных обезьян осваивать простейшие аналоги человеческого языка и общаться с человеком (а также между собой) с помощью жестов.

Уже изложение упомянутых открытий делает книгу захватывающе интересной и важной. Однако ее достоинства этим не исчерпываются, потому что она дает представление не только о том, что получилось в результате выполнения проекта, но и о том, в какой обстановке и какой ценой достигались результаты. Айрин разрешили работать в Университете Пердью только потому, что она была женой их сотрудника, при этом все семь лет ее то и дело переселяли из одного помещения в другое. К тому же, кроме крошечной комнатки, у нее временами не было никаких источников материальной поддержки. С большим трудом ей удалось получить первый грант, который позволял оплачивать минимальные хозяйственные расходы, причем зарплата для нее самой в их число не входила. И так или почти так продолжалось на протяжении десятилетий, почти все годы работы по «Проекту Алекс». Недаром в Главе 4 она называет себя и Алекса скитальцами. После окончания контракта мужа в 1984 году она вместе с ним переезжает на новое место его работы, где ей опять-таки дают приют только как жене сотрудника. После того как брак Айрин с Дэвидом распался, исчезло и это небольшое подспорье. Впоследствии с ней заключали контракты только на короткие сроки, а отсутствие постоянной ставки тормозило предоставление грантов. Этот замкнутый круг приходилось преодолевать годами с упорством и терпением на фоне постоянного безденежья. По словам Айрин, в один из таких моментов

…мне пришлось подать документы, чтобы получать пособие по безработице. Два раза в день я ела тофу, а температуру в доме зимой пришлось понизить до 15 градусов, чтобы урезать расходы на коммунальные услуги. Только благодаря щедрой спонсорской помощи Фонда Алекса я могла продолжать работать с моим питомцем (см. наст, изд., с. 271).

Айрин героически преодолевала эти трудности. Она постоянно устанавливала новые контакты, часто публиковала научные статьи и не пренебрегала выступлениями в СМИ. Ее партнер Алекс становился известным и завоевывал симпатии публики. Это помогло Айрин в 1991 году создать некоммерческую организацию Фонд Алекса («The Alex Foundation»). Задачей фонда стал сбор средств для исследований, а также более широкое информирование общественности о достигнутых успехах. Как писала Айрин, «мы собирали средства, продавая футболки и другие сувениры с портретами Алекса, я также взаимодействовала с различными сообществами, изучающими птиц». Поступали в фонд и частные пожертвования от «друзей Алекса». Всё это помогало продержаться, пусть и на скудном пайке, в случае перебоев с грантами. Впрочем, ни Алекс, ни сама работа никогда не страдали, все лишения приходились на долю Айрин.

Несмотря на все трудности, работа успешно продвигалась, и это было главное. Показательно, что даже Глава 4, названная «Алекс и я – скитальцы», говорит лишь мимоходом о материальных и организационных трудностях (как можно было бы ожидать, судя по заголовку). На самом деле она вся наполнена описанием тех научных проблем и трудностей, которые стояли не только перед ней, но и перед исследователями «говорящих» обезьян, и перед всеми сторонниками гипотезы о наличии у животных зачатков мышления. В этой главе рассматриваются прежде всего доказательства главной гипотезы, которую выдвинула Айрин, – свидетельства того, что попугаи жако не только могут произносить слова, подражая человеку, но понимают, что эти слова значат. Об этом свидетельствовали многочисленные эксперименты по строгим научным методикам, результаты которых Айрин повторяла до тех пор, пока не добивалась их статистической достоверности. Эти результаты описаны в ее научных статьях и в монографии «The Alex Studies: Cognitive and Communicative Abilities of Grey Parrots» (1999; 2002; 2013). А в настоящей книге («Alex and me») Айрин подробно описывает наблюдения, т. е. случаи, в которых эти способности попугая проявлялись спонтанно. В современной науке такие отдельные наблюдения не принято рассматривать как доказательства наличия тех или иных когнитивных способностей. Как пишет Айрин, «наука “любит” цифры». Однако и такими наблюдениями пренебрегать нельзя, т. к. они могут подсказывать способ экспериментальной проверки или подтверждать факты, уже полученные в эксперименте. Собранные в книге А. Пепперберг примеры такого рода представляют большую ценность, о чем свидетельствуют приведенные выше, а также и следующие эпизоды. Запись в лабораторном журнале:

Алекс определенно понимает значение слова «по» (‘нет’)! К этому моменту он увлекся жеванием пробок. В тот августовский день он явно хотел, чтобы ему давали пожевать только лучшие пробки. Я дала ему новую пробку. Он с удовольствием разжевал ее за несколько минут. Когда от пробки осталась треть, он бросил ее. «Пробка», – сказал он.

«У тебя есть пробка, Алекс», – сказала я.

«Нет!» Он взял кусочек пробки и стал катать ее по полу. Если бы он был человеком, я бы добавила, что делал он это с презрением.

«Пробка!»

Я дала ему кусочек пробки, хорошего размера, но не целую пробку. Он схватил ее, бросил мне ее назад. И повторил еще более требовательно: «Пробка!» Он перестал кричать только тогда, когда я дала ему новую пробку.

«Это происходило всё утро», – написала я. Я хотела научить его понимать слова и выражать свои желания. Кажется, я в этом преуспела (см. наст, изд., с. 132–133).

Выше уже упоминалось, что по собственной инициативе Алекс копировал высказывания окружающих. В Главах 4 и 5 автор рассматривает эти факты особенно подробно на наиболее показательных примерах, когда попугай не просто повторял слова, которые он слышал от людей в однозначных ситуациях, но проявлял понимание эмоционального состояния человека. В одном случае речь идет о том, как в лексиконе птицы появилось выражение «Прости меня». Помню, этот вопрос невольно возникал у меня всякий раз, когда я смотрела видео, в котором Алекс сначала демонстративно отказывался отвечать на самые простые вопросы, а потом, увидев укоризненную реакцию Айрин, произносил правильный ответ и добавлял: «Прости меня». (Зрелище совершенно умилительное!)

Айрин удалось восстановить последовательность событий, которые сделали попугая столь воспитанным. Всё началось с того, что Алекс изжевал только что отпечатанную заявку на грант, которую надо было срочно отправлять в Национальный научный фонд. Это был 1979 год, эра компьютеров на каждом столе (не говоря уж о планшетах) еще не настала, и Айрин попала в очень трудное положение.

Черт! У меня было лишь несколько часов, чтобы напечатать его, снять копию и отправить по почте. На эту ситуацию я реагировала эмоционально, как многие люди. Я кричала на Алекса, это было глупо, но я кричала: «Как ты мог так со мной поступить, Алекс?» Конечно, он мог так сделать – он же попугай.

И тут Алекс использовал свои знания – фразу, которую он недавно слышал в подобных обстоятельствах и, как выяснилось, запомнил: «I am sorry. I am sorry» («Прости. Прости»).

Это остановило меня. Я подошла к Алексу и попросила прощения: «Хороши, Алекс. Это не твоя вина».

Как же Алекс додумался использовать фразу «I am sorry» (‘Прости’)? Незадолго до этого случая, когда он сжевал мою заявку на грант, Алекс сидел на жердочке наверху, мы болтали, отдыхали, наше общение не было связано с работой. Я пила кофе. Он чистил перышки, издавал различные звуки.

Я поставила чашку и вышла вымыть руки. Когда я вернулась, увидела, что Алекс расхаживает по луже разлитого кофе, рядом лежала разбитая чашка. Я была очень напугана, опасаясь, что Алекс поранился. От страха я закричала: «Как ты мог это сделать?» Алекс, должно быть, опрокинул чашку, когда подошел посмотреть на нее поближе, – случайность. Но я всё равно кричала, пока не поняла, что веду себя глупо. Я наклонилась к Алексу, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и сказала «I am sorry» (‘Прости’). Очевидно, он выучил эту формулировку. Для него она была связана с ситуацией потенциально опасной, когда на него кричали. Именно поэтому он использовал эту фразу в момент, когда я обнаружила, что он сжевал мою заявку на грант, и когда я по глупости стала кричать на него. У кого из нас были птичьи мозги? (см. наст, изд, с. 153–154.)

С этих пор проявления вежливости заняли в лексиконе Алекса прочное место, причем со временем он стал использовать их более разнообразно. Например,

…он добавлял к фразе «I am sorry» (‘Прости’ еще более трогательное – «I’m really, really sorry» <…>. И он произносил это таким тоном, что мое сердце всегда таяло независимо от того, действительно ли ему было жаль или нет (см. наст. изд., с.155).

Не менее интересно и важно описание того, как Алекс прибегал к словотворчеству. Надо сказать, что одно из отличительных свойств языка человека – так называемая продуктивность, т. е. способность бесконечно расширять свой лексикон, создавая новые обозначения и составляя из слов фразы для передачи практически любой информации. Оказалось, что такое свойство в некоторой степени присуще и «говорящим» обезьянам: шимпанзе и гориллы, обученные одному из простых аналогов человеческого языка, время от времени придумывали собственные жесты для обозначения каких-то объектов или комбинировали уже имевшиеся в их лексиконе для маркировки «безымянных» объектов. Подобные примеры словотворчества несколько раз проявлял и Алекс, и Айрин посвящает Главу 5 рассказу о том, как вместо того, чтобы осваивать слово «яблоко», он упрямо произносил нечто вроде «бан-ишня» (ban-erry»):

…совершенно неожиданно, на второй неделе тренировок, в середине марта 1985 года, он внимательно посмотрел на яблоко, потом посмотрел на меня и произнес: «Banerry… I want Banerry» Он схватил кусочек яблока и с радостью съел его. Выглядел он так, как будто смог достичь чего-то, о чем давно мечтал.

Я совершенно не понимала, о чем он говорил. И сказала: «No, Alex, apple» (Нет, Алекс, это яблоко'). «Banerry», – ответил Алекс, отрывисто и с чувством. «Apple» (яблоко'), – снова сказала я. «Banerry», – ответил Алекс. «Хорошо, дружище, – подумала я. – Я помогу тебе, облегчу тебе задачу». «Ap-ple» (яб-локо'), – сказала я, делая акцент на втором слоге.

Алекс подумал пару секунд, посмотрел на меня внимательно и сказал: «Ban-erry», четко повторяя тот акцент на втором слоге, который я только что сделала.

Мы с ним несколько раз повторяли: «Ap-ple» (‘яб-локо’). – «Ban-erry». – «Ap-ple» (‘яб-локо’). – «Ban-erry». Алекс вывел меня из себя. Мне казалось, что он совершенно глуп. Оглядываясь назад, должна сказать, что его поведение очень раздражало меня. Когда я рассказала об этом случае одной из своих студенток Дженнифер Ньютон, она от смеха чуть не упала со стула. Однако Алекс не закончил свои разъяснения. В конце тренировки он произнес очень медленно и четко «Ban-егг-еее». Произнося это слово таким образом, Алекс повторял мою манеру работать с ним при изучении нового слова. Возможно, он думал: «Слушай меня внимательно. я пытаюсь упростить тебе понимание этого слова». Такую запись я сделала в своем журнале, добавив, что Алекс, казалось, был сердит на нас.

Я всё еще не понимала, что Алекс имеет в виду, несмотря на то, что он понимал, что хотел сказать. Как мы ни пытались, он не отказывался от «banerry» (см. наст, изд., с. 166–167).

Упорство Алекса совсем не удивило консультанта-лингвиста. Оказалось, что он продемонстрировал известный лингвистам феномен «выпадения» или «выдавливания» (elision – элизия) звуков на границе двух слов. В данном случае Алекс называл яблоко неким гибридом от слов бан(ан) и (в)ишня (в оригинале Ъап(ап) (ch)erry). Алекс неуклонно настаивал на своем варианте. Почему? Остается только предположить, что вкус яблок напоминал ему вкус банана, а по виду красные яблоки этого сорта могли напоминать вишни. Гибрид из их названий оказался для него более значимым, чем вариант, предложенный тренерами.

Список подобных примеров можно продолжить, но хотелось бы обратить внимание на Главу 7 «Алекс вступает в мир высоких технологий». Айрин описывает в ней свое пребывание в Медийной лаборатории МТИ, куда ее сначала пригласили с докладом, а потом предложили поработать (сначала год, а затем и второй). Такое приглашение было признанием ценности ее работы, а также данью ее выдающимся способностям. Дело в том, что Медийная лаборатория в Массачусетском технологическом институте стала одним из самых маститых научно-исследовательских институтов в США, у которой сложилась репутация организации, поддерживающей «сумасшедших» компьютерных гениев, «создающих» будущее. Как ни странно на первый взгляд, но Айрин со своим новаторским проектом, новыми подходами и заговорившими осмысленно попугаями пришлась там весьма «ко двору». Она включилась в выполнение нескольких разноплановых и достаточно неожиданных проектов, так что ее способности нашли здесь новый способ реализоваться.

У нее открывались наконец блестящие перспективы, но… затем разразились очередные финансовые кризисы (включая последствия 11 сентября 2001 г.), а затем и внезапная смерть Алекса в 2007 году. Тем не менее главная задача, которую она поставила перед собой в далеком 1978 году, была успешно выполнена. Она доказала, что попугаи жако обладают такими когнитивными способностями, которые позволяют им наделять именами объекты окружающего их мира и с помощью приобретенного лексикона осуществлять двустороннюю коммуникацию с человеком.

В настоящее время (2017) А. Пепперберг продолжает работать и получает новые данные о когнитивных способностях попугаев, хотя никто из остальных ее питомцев с Алексом сравниться не может. По крайней мере пока.

3. А. Зорина

Литература

Зорина 2011 – Зорина 3. А. «Языковые» способности человекообразных обезьян // Историческая психология и социология истории. 2011. Т. 4. № 2. С. 56–84.

Зорина, Обозова 2011 – Зорина 3. А., Обозова Т. А. Новое о мозге и когнитивных способностях птиц // Зоологический журнал. 2011. Т. 90. № 7. С. 784–802.

Смирнова 2011 – Смирнова А. А. О способности птиц к символизации // Зоологический журнал. 2011. Т. 90. № 7. С. 803–810.

Смирнова, Зорина 2013 – Смирнова А. А., Зорина 3. А. Когнитивные способности птиц: обобщение, использование понятий, символизация, умозаключения. Формирование поведения животных в норме и патологии: К 100-летию со дня рождения Л. В. Крушинского (1911–1984) / Сост. И. И. Полетаева, 3. А. Зорина. М.: Языки славянской культуры, 2013. С. 148–168.

Bitterman 1960 – Bitterman М. Е. Toward a comparative psychology of learning // American Psychologist. 1960. 15. P. 702–712.

Olkowicz et al. 2016 – Olkowicz S., Kocourek M., Lučan R. K., Porteš M., Fitch W. T., Herculano-Houzel S., Němec P. Birds have primate-like numbers of neurons in the forebrain // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113. P. 7255–7260.

Todt 1975 – Todt D. Social learning of vocal patterns and modes of their application in grey parrots Psit-tacus erithacus // Zeitschrift Tierpsychologie. 1975. 39. P. 178–188.

Глава 1

Один день «моей замечательной жизни»

Как может пернатое существо весом менее одного килограмма столь сильно повлиять на большой мир? Его смерть дала нам разгадку.

«Скончался умный попугай, жизнь которого до самого конца была полна эмоций» – статья под таким заголовком вышла в New York Times 11 сентября 2007 года, на следующий день после публикации пресс-релиза о смерти Алекса. «Он знал цвета и формы предметов, выучил более ста английских слов, – писал Бенедикт Кэри (Benedict Carey), – и своими фирменными выходками он обеспечил себе популярность и, как следствие, участие в разнообразных телешоу. Ему были посвящены научные исследования, выходили новые статьи, обсуждавшие его достижения. Он стал, пожалуй, самой известной говорящей птицей в мире». Кэри процитировал мою подругу, специалиста по коммуникации с дельфинами и слонами, Диану Райс: «Работа с Алексом произвела настоящую сенсацию – мы пересмотрели наше представление о мышлении птиц. Выражение “птичьи мозги” ранее имело отрицательный оттенок, однако сейчас мы оцениваем это явление, по крайней мере мозг Алекса, с глубоким уважением».

Я обнаружила, что использую те же формулировки, что и Диана, когда даю интервью в газетах, журналах, на радио, телевидении. В те дни интервью приходилось давать достаточно часто. Меня порой спрашивали: «Что это за шумиха вокруг смерти Алекса, что в нем было такого особенного?» Я отвечала: «Потому что птица, мозг которой был размером с грецкий орех, могла выполнять те же вещи, что и маленькие дети. Этот факт дает совершенно иное прочтение самого понятия “птичьи мозги”, что в свою очередь меняет наше отношение к феномену мышления животных». Такова была научно доказанная истина, которая была известна мне на протяжении вот уже многих лет. Теперь же эта идея получила более широкое признание. Однако всё это не могло помочь мне справиться с моей личной утратой.

В первые выходные дни после смерти Алекса ко мне приехали друзья из Вашингтона. Они не хотели оставлять меня одну, следили за тем, чтобы я что-нибудь съела и хоть немного отдохнула. В то время каждую минуту, каждый час, каждый день я жила на автопилоте, делала то, что следовало, не могла спать, совершенно поглощенная горем. И всё это на фоне публичного выражения мне соболезнований, которые нахлынули со всех сторон. Конечно же я не в полной мере осознавала себя. По крайней мере, тогда. Я принимала всё увеличивающееся количество соболезнований. Одновременно с этим поступали просьбы дать интервью. Такая ситуация была неизбежна, поток интервью был нескончаем. Но, казалось, что во всем этом участвует другой человек, не я. Обычно бывало так: звонит телефон, я перевожу его в режим «интервью», отвечаю на вопросы так же, как и отвечала по поводу успехов Алекса, которые требовали подобного блиц-интервью в средствах массовой информации. На все вопросы я отвечала с позиции профессионала. Однако всякий раз я «выпадала» из реальности до поступления следующего звонка.

Фотографии Алекса появлялись в CNN, журнале Time, их публиковало множество других изданий и каналов по всей стране. Национальное общественное радио выпустило передачу, посвященную Алексу. Она называлась «Нужно всё учесть». Эпиграфом передачи стало высказывание: «Попугай Алекс, блестящий ученик, покинул нас». Мелисса Блок (Melissa Block), гость передачи из АТС, высказала следующую мысль: «Алекс перевернул наше представление о попугаях как о существах, которые способны лишь к передразниванию, повторению услышанных ими звуков». Диана Сойер (Diana Sawyer) выпустила на канале АВС ролик длительностью две с половиной минуты. Он вошел в передачу «Доброе утро, Америка». Должна сказать, такая длительность ролика для утренней передачи впечатляет. Диана начала так: «Сейчас я должна объявить о случившемся, о смерти… смерти родственника, о потере в семье». Она отметила, что Алекс был своего рода гением в мире пернатых, открыл нам окно в мир новых возможностей, которыми обладают животные. Дальше Диана включила видео, показывающее, как Алекс отвечает на вопросы – о цвете, форме, количестве объектов и так далее. Видео было размещено на канале Youtube. Днем ранее ведущая канала CBS Кэти Курик (Katie Couric) уделила новости о смерти Алекса больше времени, нежели событиям в мире политики.

Два дня спустя влиятельная британская газета The Guardian написала: «Америка скорбит. Алекс, попугай жако, скончался в возрасте 31 года, в достаточно нежном для попугаев этого вида возрасте. Он был умнее среднестатистического президента США». Новость распространялась по миру стремительно, дошла она и до Австралии. Робин Уильямс (Robyn Williams) из австралийской компании телерадиовещания в эфире своего научного радиошоу взял у меня интервью об Алексе. С Робином мы встречались второй раз. В первый раз мы говорили об успехах Алекса и о том, чего мой питомец сможет достичь в будущем. Увы, на этот раз тема разговора была другой.

Мне сказали, что статья об Алексе в New York Times стала самой востребованной для отправки по электронной почте (с использованием специальной функции на сайте). И это несмотря на то, что в то же время в Вашингтоне проходило выступление Дэвида Петрэуса (David Petraeus) с докладом о ситуации в Ираке. Вторая статья, вышедшая в New York Times 12 сентября в разделе «Заметки редактора», называлась просто: «Попугай Алекс». Автором статьи была Берлин Клинкенборг (Verlyn Klinkenborg). Ее статья была более философской, нежели другие, посвященные Алексу. «Размышлять о животных, в особенности задаваться вопросом о том, способны ли они мыслить, – это всё равно что смотреть в двустороннее зеркало, где на одной стороне находится Алекс… Но, когда вы смотрите на него, на существо, которое может оперировать несколькими понятиями и имеет большой словарный запас, всегда возникает вопрос, чье отражение (его или ваше) превалирует (задает тон…) в этом зеркале». Статья заканчивалась следующими словами: «Ценность работы состоит в том, как она изумляет нас, заставляет нас с удивлением осознать, сколь мало мы знаем о животных, окружающих нас». Замечательный отзыв, еще одно признание талантов моего пернатого питомца. Но это по-прежнему казалось мне чем-то невероятным.

Даже Джей Лено (Jay Leno) не выдержал и подпал под общее настроение, прокомментировав смерть Алекса в своем авторском вечернем телешоу. (Мне рассказал об этом друг, у меня дома нет телевизора.) «Печальная новость: тридцатилетний попугай по имени Алекс, ставший объектом исследования ученых Гарвардского университета (ученые изучали способ коммуникации попугаев), скончался», – сообщил Лено. «Я полагаю, что последними его словами было: “Я хочу орех”», – продолжил ведущий. «Алекс был очень умным попугаем. Говорили, что он знал более ста слов и что уровень его интеллекта был чем-то средним между интеллектом собаки и победительницей конкурса красоты среди девушек-подростков Южной Каролины (Miss Teen South Carolina)». Лено вздохнул.

К этому моменту в каждой крупной газете появлялись заметки о смерти Алекса, в них говорилось о его исключительных когнитивных способностях и нашей самоотверженной совместной работе. Даже в уважаемом британском научном журнале Nature вышла заметка «Прощай, знаменитый попугай». «Пепперберг издала десятки научных работ, посвященных вербальным, математическим и когнитивным способностям Алекса», – отмечал Дэвид Чандлер (David Chandler). «Пепперберг и ее подопечный принимали участие в различных телешоу, о них писали в газетах». Чандлер продолжал: «В процессе совместной работы Пепперберг и ее питомец коренным образом изменили представление людей об умственных способностях животных-неприматов». (В этом высказывании есть некоторая горькая ирония: когда я только начала работать с Алексом тридцать лет назад, моя работа, которую я отправила в журнал Nature, была возвращена мне без какого-либо комментария, как и другая, которую я направляла туда ранее.)

Если возникает ощущение, что я как бы отсутствую при рассказе обо всех этих мемориальных заметках, то так оно и было в действительности, поскольку с каждой вновь выходившей статьей я начинала осознавать утрату, а друзья упорно отправляли мне такие статьи. Я же позволяла этой новости заполнить всё мое существование. Да, передо мной стояла задача – каждый день, вновь и вновь сталкиваясь с этим, выживать. Каждый день я давала интервью, была занята работой в лаборатории и в то же время с трудом могла воспринимать произошедшее – то, о чем говорилось в выходивших заметках. На протяжении многих лет я надеялась на то, что достижения Алекса будут признаны в полной мере. И вот в момент, когда это произошло, я не могла осознать это и оценить должным образом. По крайней мере, это не могло произойти мгновенно.

Спустя неделю после того, как Алекс покинул меня, в New York Times вышла третья статья. «Алекс “хотел крекер”, но действительно ли он его хотел?» Джордж Джонсон (George Johnson; ведущий научный публицист) прекрасно описал исследование, сделав акцент на вопросе о преднамеренности высказываний Алекса, что отражено в названии статьи. В США публикация в Times означает общественное признание, будь то политика, искусство или наука. Алекс же «появлялся» на страницах этого издания три раза в течение недели с момента объявления о его кончине. Да, подумала я, может быть, в этом есть какой-то смысл?

Еще через несколько дней мне позвонила подруга. «Айрин, – начала она, – ты не поверишь, об Алексе написали в The Economists И подруга была права. Я действительно не могла этому поверить. The Economist, пожалуй, самый известный и влиятельный журнал в области политики, финансов и бизнеса. Каждую неделю он публикует некрологи, посвященные смерти выдающихся людей. 20 сентября 2007 года место такого исключительного существа, смерти которого посвятили некролог, стал Алекс. В статье говорилось буквально следующее: смерть Алекса положила конец «исследованию, длившемуся на протяжении всей жизни этого пернатого существа и посвященному изучению тех его возможностей, которыми, как считалось ранее, обладают лишь приматы». Далее в некрологе говорилось: «К концу исследования умственные способности Алекса находились на уровне пятилетнего ребенка, но свой потенциал этот попугай не успел реализовать в полной мере». Как это верно сказано и сколько в этом трагизма – не реализовал свой потенциал!

Если вспомнить, что за несколько недель до некролога, посвященного Алексу, в The Economist вышли некрологи, рассказавшие миру о смерти Лучано Паваротти, Ингрид Бергман и леди Бёрд Джонсон, понимаешь, как велика была оказанная ему честь.

В дни и недели, последовавшие за смертью Алекса, меня захлестнуло настоящее цунами – огромное количество сюрпризов, что происходили вокруг, неожиданные чувства, меня обуревавшие. И это в те дни, когда я занималась сугубо практическими вещами – отвечала на телефонные звонки, договаривалась о встречах, и в большой степени такое количество дел у меня было именно благодаря масштабу личности Алекса. В голове стучали неотвязные мысли: «Что станет с лабораторией? Как быть с моим исследованием? Что будет со всем тем, что мы создали? Что будет со мной?»

Меня захватил водоворот, скорость засасывающей меня воронки всё увеличивалась, как в фантастических фильмах. Однако этот образ водоворота всё же не мог передать того хаоса, в который превратилась моя жизнь или, вернее, то, что я доселе о ней думала.

Слово «сюрприз», несмотря на свою обыденность, наиболее точно передает мои тогдашние ощущения от происходящего. Горе, чувство утраты, покинутости – всё это терзало меня. Мое сердце, моя душа разрывались от того, что со мной больше нет моего «коллеги» весом менее килограмма, который был рядом на протяжении тридцати лет.

Я даже не могла представить той интенсивности страданий, которые меня охватят. На протяжении многих лет огромный запас любви и заботы был умело скрыт и надежно заперт. Теперь этот эмоциональный заслон вдруг прорвало. Освободившийся поток эмоций вдруг вырвался на свободу и смёл всё на своем пути, все доводы рассудка. Я никогда не испытывала такой боли, никогда не проливала столько слез. И надеюсь, что больше никогда со мной подобного не случится.

Итак, я сказала, что меня накрыла огромная волна эмоций, тех эмоций, что я держала под контролем на протяжении тридцати лет. Как будто кто-то другой делал мою работу, какой-то нанятый мной подрядчик, под названием «корпорация “Эмоциональный контроль”» (Emotions Control Incorporated). Конечно же, тем человеком, что контролировал эмоции все эти годы, была я. Это было сознательным решением в рамках общей научной задачи, так сказать, реализацией плана. Но я оказалась весьма способной в его воплощении – при незыблемой эмоциональной дистанции глубочайшие чувства, настоящий океан эмоций, стали своего рода подводным течением. Внутренняя эмоциональная связь всегда существовала между мной и Алексом, а «подводное течение» сознательно скрывалось ввиду стремления к научной объективности. Для меня оно было неощутимым, почти незаметным.

Я осознаю, что мои слова могут иметь ничтожный смысл или даже полное его отсутствие для множества людей. Они даже могут увидеть в этом нечто «толкиенское». Подобным образом можно оценить то путешествие длиною в тридцать лет, которое мы с Алексом проделали вместе: наша совместная борьба, первые научные триумфы, откаты назад, неожиданные и поразительные достижения и открытия. И конечно же, столь преждевременная наша разлука навсегда – смерть моего питомца. Обо всем этом, эмоциональном и рациональном, я расскажу на страницах этой книги – «Алекс и я». Но сейчас я хочу описать именно то цунами, эмоциональное наводнение внутри меня, которое я ощутила после того, как Алекс покинул меня и отправился в путешествие, которое многие называют «на пути к Мосту Радуги». Меня охватил шок. На поверхность вышли эмоции, которые были заперты прежде. Да, я всегда заботилась об Алексе, всегда считала его своим коллегой, близким существом, всегда обращалась с ним с любовью и уважением, которое оказывают своему ближайшему соратнику. Но мне всегда приходилось следить за соблюдением дистанции, передо мной стояла задача говорить о научных открытиях объективно.

Буря эмоций, которая охватила и других людей, затронула внешний мир, поразила меня не меньше. Только лишь мне удалось успокоиться после информационных потоков СМИ, как начали приходить соболезнования по электронной почте. Сначала они были похожи на небольшой ручеек, который превратился в настоящий шквал, далее он уже скорее походил на наводнение. Джейми Торок (Jaimi Torok), администратор моего сайта, создал отдельный сайт, на котором можно было публиковать соболезнования о смерти моего питомца. Люди, желающие вспомнить Алекса, могли публиковать свои воспоминания и мысли на отдельном сайте, что позволило не перегружать сайт Фонда Алекса (The Alex Foundation). На этом сайте было размещено более двух тысяч сообщений. И это всего лишь за неделю. К концу месяца их насчитывалось уже три тысячи. И на мою электронную почту поступало приблизительно такое же количество писем. Приходили письма от тех, с кем я была знакома, в частности от моих бывших студентов. Эти сообщения меня успокаивали. Слова о том, как студенты проводили время с Алексом, как важно было для них это совместное существование, как оно обогатило их. Мне также писали люди, посетившие мою лабораторию и надолго запомнившие этот визит. Сейчас им хотелось поделиться со мной этим особым и дорогим для них воспоминанием. Большая же часть сообщений приходила от людей, которых я совершенно не знала. Людей, которым захотелось написать мне. Много среди них было любителей попугаев, но и не только. И этот поток слов от людей, которых я не знала, также стал для меня сюрпризом.

Конечно же, нельзя сказать, что я совсем не отдавала себе отчет в том, какой эффект может произвести смерть Алекса. Вскоре после начала нашей с Алексом совместной работы ко мне стали поступать приглашения выступать в клубах любителей попугаев, на конференциях. Я рассказывала о результатах нашей работы, об открытиях, которые мы сделали вместе с моим питомцем и коллегой – Алексом.

Владельцы попугаев очень трепетно относятся к своим питомцам. Мои рассказы об Алексе совпадали с тем, что они уже знали о своих любимцах. И они могли, ссылаясь на мой опыт, сказать своим друзьям, скептически настроенным в отношении возможностей попугаев: «Вот видишь, я же говорил тебе!» Эта тема постоянно возникала в письмах, в тех соболезнованиях, которые приходили на мою электронную почту. Приведу несколько примеров.

«Несомненно, Айрин и Алекс раздвинули границы представления о тех возможностях, которыми обладали серые попугаи жако – реальностью оказалось то, что считалось глупым и даже абсурдным. Но мы-то, владельцы серых попугаев, намного лучше знаем, на что способны наши питомцы», – писал Лоуренс Клайнер (Laurence Kleiner), детский нейрохирург, работавший в Детской больнице Дейтона, штат Огайо. Он также являлся президентом организации «Крылья над радугой». Эта организация занимается реабилитацией птиц, брошенных хозяевами, или же тех, кого не захотели брать в питомцы. «Алекс стал воплощением возможностей попугаев, а Айрин создала все условия для реализации таких возможностей – вместе они показали, как прекрасны наши пернатые друзья. Они мастерски продемонстрировали таланты и чувства, которые может испытывать пернатое существо, чувства, которые, казалось, присущи лишь человеку. Как это эгоистично с нашей стороны, считать, что лишь мы способны на это… Алекса будут помнить тысячи людей…»

«Я плакала, как ребенок, когда узнала о преждевременной кончине Алекса, – писала Линда Рут (Linda Ruth). – Я как биолог, ветеринар и человек, державший птиц на протяжении долгого времени, считаю, что достижения Алекса исключительны – он показывает способности к мышлению, присущие многим животным… Ссылаясь на пример Алекса, я смогла убедить многих скептиков в том, что пропасть между животным и человеком не столь велика, как многие считали».

«Я была одним из владельцев жако, и меня просто сразила новость о смерти Алекса», – написал топ-менеджер из Новой Англии. Он продолжает: «Меня нельзя назвать чересчур чувствительным или очень уж сентиментальным, но на протяжении всего дня у меня порой на глазах выступали слезы. Приношу свои глубокие соболезнования всем вам – тем, кто так напряженно работал с этим поистине неподражаемым, изумительно прекрасным существом».

«Ганди сказал однажды: “Воплоти в себе то изменение, которое ты хотел бы видеть в этом мире”, – писала Карин Вебстер (Karen Webster), управляющий директор РЕАС. – Айрин вместе с Алексом стала воплощением именно такого изменения. Деятельность этой женщины, одной (по крайней мере, в самом начале своего научного пути) работавшей с этим серым пернатым комочком, полным энергии, помогла лучше понять попугаев, улучшив тем самым их жизнь в разных уголках нашей планеты. Это настоящее достижение».

Как будет видно в последующих главах, именно наука пробудила во мне интерес к миру живых существ, она вдохновляла меня на протяжении всей жизни. Я стремилась понять, как работает мозг существ, не похожих на нас, находящихся на более «низком» уровне развития, чем мы сами. В письмах многое было и об этом – о тесном переплетении научного интереса с теми эмоциями, которые вызывал сам Алекс. «Несколько лет назад я читала курс лекций о поведении животных студентам, в классе я познакомила их с историей Алекса. Я показала известное видео на PBS с Аланом Алда, – рассказывает Дебора Даффи (Deborah Duffy), исследователь поведения животных из отделения ветеринарии Университета Пенсильвании. – Мои студенты были потрясены! Алекс произвел очень сильное впечатление на них, став весьма популярной темой для сочинений на экзамене – ответов на вопрос о мышлении животных. Он выступил в роли своего рода посла от животных-неприматов, продемонстрировав, что отсутствие мозга, сходного с человеческим, не лишает их богатых когнитивных возможностей. Его уход – это горькая потеря для всего научного сообщества, образования, любителей животных и всего мира. Мы будем скучать по Алексу».

«Доктор Пепперберг, я хочу выразить восхищение Вашей смелостью – тем, какой научный выбор Вы сделали, придерживаясь его и каждый раз поднимая планку, – говорил Дэвид Стюарт (David Stewart), экономист из Вашингтона, который держал в доме множество домашних питомцев. – Что же касается скепсиса, что еще остается в умах по поводу Вашей работы, я связываю это с тем нарциссизмом, который есть у нас, людей, в отношении собственной уникальности.

Верю, со временем широко признанной станет идея, что отличие человека от других живых существ состоит лишь в степени развития каких-либо умственных характеристик. Дилеммы же “наличие – отсутствие”, которая господствует сейчас, просто не будет существовать. Ваша работа очень сильно повлияла на отношение к этой проблеме… Мои соболезнования Вам, со слезами и благодарностью».

Сюзанна Келлер (Susanne Keller) из Аляски, владелица попугая жако, писала: «Нам постоянно поступают сообщения от тех существ, которые призваны научить нас чему-либо. Это происходит в свое время. И вот в нужный момент появился Алекс. Маленькая серая птица. Не могу поверить в то, что Алекс или доктор Пепперберг могли себе представить, какая масштабная задача оказалась поручена им. И также не могли они вообразить того, как они изменят этот мир… Алекс стал для нас настоящим подарком. Он и доктор Пепперберг были словно созданы, чтобы стать командой. Они нуждались друг в друге: во взаимных уроках и взаимном обучении. Алекс, ты одно из тех редких существ, которые изменили наш мир к лучшему».

Конечно же, большинство людей, писавших мне, не были знакомы с Алексом лично. Даже, возможно, у них не было домашнего питомца-птицы. Однако Алекс некоторым образом затронул их сердце, он помог им в чем-то.

Одно из писем выделяется в этом отношении. Приведу небольшие выдержки из него.

«Эта история произошла на самом деле. В конце 1980-х годов женщина, которой было уже около сорока, заболела. Диагноз врачей – сердечная аритмия. Ее невозможно было вылечить. Можно лишь немного контролировать. Аритмия

была столь сильна, что каждый приступ мог стать последним. Конечно же, женщина не могла делать многого. Она утратила всякую надежду исполнить свои мечты: мечту иметь ребенка, мечту о карьере, да и саму возможность заниматься самыми простыми вещами. Муж этой женщины часто уезжал в командировки, а она оставалась одна достаточно долгое время. Для того, чья жизнь была активной, деятельной, полной целей, вдруг навалившаяся пустота стала невыносимой. Она часто бросала взгляд на лекарство, которое помогало поддерживать жизнь, думая о том, стоит ли принимать его дальше».

«И вот этой женщине попала на глаза статья о необыкновенном попугае по имени Алекс и не менее выдающемся его наставнике – докторе Айрин Пепперберг. Для больной женщины, которая так сильно любила животных, работа, что делали Айрин и Алекс, была крайне важна и заинтересовала ее настолько, что женщине захотелось узнать об этом как можно больше. Подумать только – попугай может не только говорить, но знать и полностью понимать те слова, что произносит! Это было настоящим чудом для человека, переставшего верить в чудеса. И вот впервые за время болезни она поставила перед собой цель: на собственном опыте ощутить то чудо, которое совершили Алекс совместно с Айрин, преобразив научный мир».

«Я могу подтвердить подлинность этой истории, поскольку она произошла со мной. Двадцать лет назад я перенесла хирургическое вмешательство и по-прежнему ощущаю его последствия – у меня совсем немного сил, но все же я до сих пор жива, с интересом наблюдаю за работой Фонда Алекса. Мои собственные попугаи (среди них конечно же есть и серый попугай жако) до сих пор не перестают поражать меня, для меня каждое слово, произнесенное ими, чудо. Они по-прежнему всё для меня.

Но именно Алекс совместно с Айрин вдохнул в меня жизнь столько лет назад.

Мои самые глубокие сердечные соболезнования Айрин и всей команде “Проекта Алекс”. Будьте уверены: Алекс не будет забыт теми из нас, чьи сердца затронуло это поразительное маленькое существо». Письмо было подписано – Карен «Врен» Грехем (Karen “Wren” Grahame). Немного позже я поняла, что мне написала та самая Врен, которая каждый месяц направляет в Фонд Алекса чек на 10 долларов, вот уже на протяжении многих лет. Я совсем не знала ее истории.

«Мне так и не удалось познакомиться с Алексом или доктором Пепперберг лично, но у меня ощущение, что я знакома с ними уже давно, – пишет Дениз Рейвен (Denise Raven) из Белтона, штат Миссури. – Мое сердце разбито, ком в горле, ужасное чувство пустоты и одиночества внутри. Поразительно, как это маленькое существо затронуло наши души, жизнь многих людей. Я благодарю Бога за то, что Алекс, доктор Пепперберг и Фонд Алекса стали частью моей жизни. Я потеряла единственного ребенка 4 года назад и должна сказать, что боль от потери Алекса также сильно ощущается мной, как будто я снова потеряла ребенка. Я не могу совладать с болью. Единственные слова, которые хочется произнести: Алекс, ты сделал этот мир лучше, миру не хватает тебя».

«Сегодня мое сердце разбито, – говорит Патти Алексакис (Patti Alexakis). – Алекс завладел моим сердцем много лет назад. Он был маленьким принцем, яркой звездочкой, наш любимый серый попугай. Ты надолго останешься в моем сердце, как и в сердцах других людей. В сети Интернет я зажег виртуальную поминальную свечу. Если вы хотите, то тоже можете присоединиться к “свече для Алекса”, от всех любящих его людей. Пожалуйста, тоже зажгите свечу, если у Вас есть подобное желание».

Письмо, пришедшее от Билла Коллара (Bill Kollar), было, пожалуй, одним из самых необычных и наполненных любовью. Таких писем об Алексе еще не приходило ко мне. Коллар – инженер из штата Северная Виргиния, староста церковных звонарей. «16 сентября 2007 года колокола церкви “Часовня на Голгофе” в Мэриленде звонили в память об Алексе», – написал Билл в своем письме. Коллар – сам владелец попугая жако, он знал об Алексе, и, очевидным образом, знали и его звонари. «Одно из моих профессиональных правил – обращаться к людям с просьбой выполнить то, что они умеют делать хорошо, – сказал Билл позднее. – Вот так и звонари – когда происходит какое-либо значительное событие, как, например, смерть Алекса, мы звоним в колокола». Именно так и поступила «команда» Билла: около часа звонили шесть новеньких, только что установленных колоколов, разнося над городком звук неземной красоты. Я обеспокоена тем, что, вероятнее всего, не поблагодарила Билла: я совершенно не помню, на чьи письма отвечала в те скорбные дни.

«Мне трудно выразить, сколь глубоко я сопереживаю Вашей утрате, – пишет мать Долорес Харт (Mother Dolores Hart), аббатиса женского монастыря «Регина Лаудис» из Вифлеема, штат Коннектикут. – У нас живет попугай жако, которого мы очень любим, он помогает нам понять Вас, Вашу работу и научные достижения. Ваша потеря разбивает наши сердца. В своих молитвах мы будем поминать Вас; нашу любовь к этим замечательным существам, которые свидетельствуют, что возможности Господа несколько больше, чем мы могли представить». Мать Долорес – аббатиса, бывшая голливудская актриса, имела честь играть в одном фильме с Элвисом Пресли. Также она играла в фильме 1960 года «Там, где ребята», ставшем классикой. И вот она оставила блестящий мир кино и поступила в аббатство. Это произошло сорок лет назад, семнадцать из которых компанию ей составлял попугай жако.

Я старалась прочитать как можно больше писем из той огромной лавины соболезнований, обрушившейся на мой электронный адрес. Но по большей части я не могла прочитать эти письма: порой я была занята другими делами или же мне было слишком трудно читать сообщения с выражением соболезнования. Как-то моя потрясающая лаборантка Арлин Левин-Роуэ (АгНи Levin-Rowe) собрала в лаборатории группу тренеров Алекса, тех, кто заботился о нем, и устроила чтение писем, выражавших соболезнования в связи со смертью нашего питомца. Это очень взволновало нас. Как такое возможно? Осталась эта крохотная комнатка в Брандейсе, в которой размещалось три клетки – Гриффина, Варта и одна пустая, в ней лежали игрушки для попугаев, дверца открыта.

Следующее электронное письмо я приведу полностью: мы читали его вместе, всей нашей группой. Оно вызвало слезы у всех нас, больше, нежели другие письма, полученные нами – как в отношении Алекса, так и написавшего нам человека, сердце которого было так затронуто нашим питомцем: «Я просто хотела бы написать о моих чувствах, сказать, что меня мучала клиническая депрессия, это продолжалось неделями. Я ничего не чувствовала, мои ощущения были как будто заморожены. И это несмотря на окружавших меня близких, любимых людей, около двухсот моих питомцев, детей и внуков. Когда я узнала о смерти Алекса, читала электронные письма на веб-сайте Фонда, меня наконец стали душить слезы. Вот какое влияние Алекс оказал на этот мир. Я уже и забыла, что такое чувствовать, ощущать эмоции. А читая его последние слова, сказанные вечером на прощание своему любимому другу, “я люблю тебя”, вот это и открыло шлюзы. Спасибо тебе, Алекс, что ты растопил мое сердце, научил меня снова чувствовать». Эти слова написала Дебора Ионе (Deborah Younce) из Мичигана.

Письма приходили регулярно, пачками. Одно из писем, красиво оформленное, было от Пенни Паттерсон (Penny Patterson), владелицы гориллы Коко, и друзей Пенни. «Коко отправляет Вам письмо с целебным (healing) рисунком, оно успокоит Вас. Знайте, что Вы в наших мыслях, мы поминаем Вас в молитвах. Смерть Алекса – большая потеря для всех нас». Под сообщением Пенни было оранжевое пятно – рисунок от Коко. Еще одно письмо было от моего коллеги Роджера Футса (Roger Fouts), тренера и хозяина знаменитой шимпанзе Уошо. «Мы понимаем, что Вы чувствуете, – писал он. – Но ведь мы все стареем и рады, что Уошо с нами столько, сколько возможно». Весьма грустно, но не прошло и нескольких недель, как я отправила Роджеру письмо, содержащее соболезнования в связи со смертью его питомицы Уошо.

Трева Матур (Treva Mathur) из организации «Деревья для жизни» из Уичито, штат Канзас, отправила мне сертификат, в котором говорилось, что клинике Виндхоувер было подарено десять деревьев (прекрасная идея изменить нашу экосистему в лучшую сторону). Алекс как-то был пациентом этой клиники, сам того не желая.

Но одной из наиболее драгоценных стала посылка из начальной школы Батлер (Локпорт), штат Иллинойс. В посылке было 12 папок. Каждая изготовлена вручную школьниками четвертого класса, учащимися у миссис Карен Крейнак (Karen Kraynak). На обложке каждой из папок каждый ребенок изобразил Алекса, внутри также был потрясающий детский рисунок моего питомца и письмо для меня. Карен приложила также и свое письмо, объяснив, что после просмотра фильма о попугаях «Смотри-ка, кто говорит» на PBS она стала владелицей серого попугая жако. «Когда я преподаю детям раздел о птицах в моем курсе о позвоночных, я всегда показываю им это видео PBS, а также фото моего попугая. Я как раз готовила лекцию, когда прочитала о смерти Алекса, и рассказала об этом в классе. Дети знали, как много значит для меня мой собственный питомец, поэтому они поняли, как много, должно быть, Алекс значил и для Айрин. Мы обсудили, что же мы могли бы сделать, чтобы помочь, и дети решили подготовить эти рисунки». Вот несколько детских посланий.

«Я знаю, что Алекс много для Вас значил, – начиналось одно письмо. – Со временем внутри Вас установится мир». Другое письмо: «Мне жаль, что Вас покинул Ваш друг Алекс, но он сейчас в лучшем мире».

Одно из писем было особенно трогательным. «Должно быть, Алекс очень много для Вас значил. Он всегда будет с Вами. Несколько дней назад умерла моя бабушка. Но внутри меня, глубоко внутри, она всегда со мной. Алекс тоже вот так будет с Вами». Простые, бесхитростные детские письма глубоко тронули нас, мы долго плакали.

28 сентября, три недели спустя после смерти Алекса, я полетела в Уичито, штат Канзас, зарегистрировалась в отеле «Хайат Редженсе». Сюда я приехала по заданию Фонда Алекса: необходимо было собрать средства, о чем была договоренность несколько месяцев назад. Предполагалось, что будет немного людей, такая коктейльная вечеринка, где я смогу встретиться с благотворителями, потом за ужином людей будет немного больше. За ужином я должна была произнести речь. Все присутствующие – любители попугаев.

Подобные речи я произносила десятки раз, выступая по всей стране. Я всегда представляла последние достижения Алекса, включала в свой доклад упоминания и о других его способностях, чтобы представить более обширную картину его достижений, далее следовали вопросы из зала. Подобные семинары всегда были такими живыми, позитивными, вдохновляющими. Каждый раз мне было приятно и легко на подобных мероприятиях. Никогда не приходилось особенно долго думать над тем, что сказать. Это в значительной степени стало частью меня. Когда я направлялась на это мероприятие из Бостона, мне казалось, что эта встреча будет обычным и весьма простым делом. К тому моменту, как я приземлилась в Уичито, я уже была не столь уверена в своих силах. А когда наступил вечер и мероприятие непосредственно приблизилось, я поняла, что по обычному пути пойти будет невозможно – моя речь должна быть иной. Ведь это мое первое выступление на публике после смерти Алекса.

На коктейльной вечеринке со мной общались с большой симпатией, все были очень милы. Так же было и во время ужина, накрытого в отеле «Хайат». Всё было элегантно: изысканная еда, сервированная с большим вкусом. Когда подошла моя очередь выступать, я встала, посмотрела на участников ужина, а в голове у меня крутилась мысль: «Что же я скажу?» У меня не было подготовленных заранее записей, хотя то, о чем я собиралась говорить, было совершенно новым – мое выступление отличалось от прежних. Я решила, что просто позволю себе импровизировать, а там будь что будет. Я начала свое выступление рассказом о тысячах электронных и бумажных писем, которые получила. Приводила выдержки из них, показывающие, какие эмоции ощущали люди, их написавшие. Я вела свой рассказ о моих бывших студентах, которые писали о влиянии на них Алекса – влиянии на их карьеру, жизненный выбор. Они писали, как восхищались моей силой, проявляемой в сложных ситуациях, и тем, как мне каждый раз удавалось преодолевать трудности. В своей речи я упомянула и о нашем собрании в тесной дружеской обстановке. Я, сильная женщина, никогда не сталкивалась с подобными вещами.

Я выступала, но порой практически не осознавала до конца того, что говорю. И вот наступил момент, когда я вдруг начала понимать, что значили для меня эмоции каждого человека, написавшего мне, а также общественное признание. Пока это происходило, я как бы со стороны слушала истории о том, как Алекс повлиял на жизни людей, помогал им в трудные времена. Я прочитала длинное электронное письмо Врен Грехем о том чуде, которое Алекс привнес в ее жизнь. Я также упомянула о том, как затронуло меня ее письмо. Кроме того, я привела статьи, вышедшие в журналах New York Times, Nature, другую информацию, которая поступала об Алексе и моих достижениях на протяжении этих лет.

Для меня это выступление в отеле «Хайат» в тот сентябрьский день было очень волнующим. Я не заплакала, нет, но всё же слезы выступили у меня на глазах – пришлось несколько раз прерывать выступление. У сидящих за столом и слушавших меня также были заметны слезы. По прошествии этих недель, до краев наполненных эмоциями, я начала наконец отдавать себе отчет в том, какие именно важные вещи Алекс привнес в этот мир и как он повлиял на жизни людей.

Понять и осознать это для меня было важно, поскольку на протяжении многих лет, несмотря на достижения моего питомца, мы ощущали на себе недоброжелательство и даже сталкивались с клеветой в наш адрес. Возможно, вы полагаете, что в таких университетах, как Гарвард или Массачусетский технологический институт, к ученому всегда относятся с уважением. Однако я, «женщина, работающая с птицей», столкнулась с диаметрально противоположным. Многие говорили о том, что Алекс лишь повторяет наши интонации, делает это бездумно, не анализируя свои действия. Некоторые говорили, что мои научные гипотезы, касающиеся мышления животных, совершенно бессодержательны. Этот поток негативных мнений давил на меня, принижал мою веру в себя. На протяжении тридцати лет у меня было ощущение, что я бьюсь о глухую стену.

И вот сейчас, мне показалось, меня оставил этот груз, так давивший на меня. Истории, подобные тем, которыми со мной поделились Врен Грехем или Дебора Ионе, а также переживания многих других почитателей Алекса, глубоко затронули меня. Для меня стало очень явственным то влияние, которое Алекс оказал на жизни людей. Я никогда не осознавала этого. Эту главу я решила назвать одним днем «моей замечательной жизни». В 1946 году вышел фильм под названием «Эта замечательная жизнь». Джордж Бейли (его играл Джеймс Стюарт), провинциальный банковский служащий средней руки, был настолько подавлен и удручен своей жизнью, что решил совершить самоубийство в канун Рождества. В тот момент, когда Джордж уже готов был броситься в ледяную реку, Кларенс, ангел второго уровня, останавливает его от этого шага. Он разворачивает перед Джорджем картины его жизни, показывает, как совсем незначительные, казалось бы, действия Джорджа помогали многим людям, а он и не осознавал этого. Для меня таким одним днем «замечательной жизни» стал именно тот момент в Уичито. А роль ангела по имени Кларенс сыграли люди, написавшие мне, позволившие мне увидеть доселе скрытое от моих глаз: наша работа с Алексом не была тщетной!

Это прозрение позволило мне пересмотреть собственную историю, нашу с Алексом историю, начиная с самого первого дня.

Глава 2

Истоки

Мое общение с птицами имеет очень долгую историю. Мне исполнилось четыре года, когда отец подарил мне на день рождения птенца волнистого попугайчика. Вот так у меня появился нервно подрагивающий маленький пернатый комочек. Я наблюдала за тем, как бедняжка дрожал от страха, переминаясь с лапки на лапку, при этом издавал чирикающие звуки. Потом малыш посмотрел на меня и зачирикал уже более уверенно – он начал испытывать доверие ко мне. «Привет, птичка», – обратилась я к нему, открыла дверцу клетки и предложила сесть на указательный палец. Я вынула его из клетки так, чтобы мы могли видеть друг друга. «Привет, птенчик. Как ты? Как же мы назовем тебя?» – снова обратилась я к моему питомцу.

«Давай назовем его Корки», – предложил отец. Корки было детским прозвищем отца. Не знаю причину, по которой отца звали именно так. «Нет, это моя птица, – ответила я, – и я назову его…»

Сейчас я уже не могу вспомнить, что именно я сказала тогда: имя моего первого питомца, которое я предложила, стерлось у меня из памяти. Этот зеленый попугайчик не был призван занять важное место в моей жизни, поэтому я и не запомнила данного ему имени. Придется называть его Безымянным, чтобы продолжить наш рассказ. И это не будет совсем уж неправильным, поскольку мое маленькое сердце в то время и себя ощущало как нечто бызымянное, не имеющее имени. Я была единственным ребенком в семье. В Бруклине, где я жила, не было соседских детей. Все друзья моих родителей жили достаточно далеко от нас, а их дети были намного старше меня. Моя двоюродная сестра Арлин, которая была на полгода младше и могла бы стать моей подругой, жила в Квинсе. Она не так часто приезжала к нам. Так что я была совсем одна.

Моя мать была в те времена, что называется, «родитель-холодильник»: она была холодной и отстраненной, никогда не обнимала меня без какого-либо повода, не говорила ласковых слов. Мой отец целыми днями был занят. Он преподавал в начальной школе, занимался он и по ночам – работал над диссертацией. Ко всему прочему он заботился о своей больной матери. В результате даже обычного пожелания «доброе утро» и утреннего поцелуя я не получала. До того момента, когда Безымянный стал частью моей жизни, была лишь я, я одна. До появления моего маленького питомца мне не с кем было поговорить на протяжении всего дня. А сейчас нас было двое – Безымянный и я. Я была вдохновлена. У меня появилось существо, которое было предано мне всецело.

Дом моих родителей в Бруклине находился на Утика-авеню, недалеко от Истерн-Парквэй. Это было сугубо городское место. Мы жили в квартире, расположенной на втором этаже, в доме красного кирпича начала века. Мой отец унаследовал эту квартиру от своего отца. Ступени, которые вели к нашей квартире, были, на мой взгляд, просто бесконечными – подниматься по ним можно было очень долго. Первый же этаж занимал магазин, который арендовали те, кому было по силам платить арендную плату. В домике для гостей жил дядя Гарольд, но я никогда не видела его.

Наша квартира была достаточно большой: две спальни, выходящие окнами на улицу. Одна комната – спальня моих родителей, другая – для гостей. Хотя, насколько я знаю, в ней никто никогда не останавливался. В центральной комнате, гостиной, буквально царило сокровище отца – фонограф фирмы Victrola. Огромный, деревянный, он весь сиял. Я много времени проводила, танцуя сама с собой под вальсы Штрауса: они лились из фонографа, а я крутилась и кружилась. Не знаю, как мне пришло в голову проводить так время в столь юном возрасте. О чем я думала, танцуя, тоже не помню. Однако в памяти осталось чувство свободы от движений под музыку.

Моя комната находилась в части квартиры, которая выходила окнами во двор. Особенно мне нравились в ней обои. На них был изображен цирк – слоны, тенты и клоуны. В этой же части квартиры находился кабинет отца. В свободное время ему нравилось лепить из глины. В особенности человеческие головы. Мне же нравилось наблюдать, как из этой бесформенной массы вдруг рождаются нос, губы, уши. Дверь из кабинета вела на просторную веранду, огражденную низкими стенками из блоков вулканических пород, оштукатуренных и выкрашенных в белый цвет. Летом там стоял надувной детский бассейн, в котором я играла сама с собой. Всё вокруг утопало в цветах. Они были повсюду – в горшках, коробках, всё пылало от цветов. Мой отец проводил по многу часов, ухаживая за ними. Когда мы уже позже переехали в отдельный дом, он смог полностью отдаться своей страсти к растениям. Отец занялся разведением африканских фиалок (он выращивал их в зимнем саду), летом ухаживал за садом.

Я много времени проводила за просмотром детских утренних телешоу, также я рисовала, развивая талант, унаследованный от отца, или же раскрашивала небольшие книги, которые мне дарила тетя. Мать и отец одобрительно относились к такому времяпрепровождению, или, возможно, у них не было времени, чтобы занять меня чем-то другим. Отец даже сам готовил для меня раскраски – рисовал на бумаге большие круги в форме яиц. Они были похожи на пасхальные яйца.

Мне никогда не дарили игрушек, в значительной степени потому что и моим родителям в детстве также их не дарили. Поэтому о подобном они даже и не думали. Родители принадлежали к первому поколению американцев: родители моей матери были румынами, родители отца – из Литвы, оба они росли в лишениях. В любом случае игрушки не имели для меня большого значения. Я была рада своим играм – с горшками и сковородками, также я собирала и разбирала кофеварку. Кнопки и пуговицы были моими самыми любимыми игрушками.

У моей мамы был огромный кофр с пуговицами. Ее отец был связан с производством и продажей одежды, поэтому у него было огромное количество пуговиц всех видов. Я часами играла с ними, раскладывая их по-разному, придумывая для них классификации и категории – иногда столь очевидные, как размер, цвет и форма. Порой я возилась с пуговицами за кофейным столиком. В других случаях я лежала на кровати в своей комнате, пуговицы же находились у меня на уровне глаз и выглядели как калейдоскоп. Мне иногда казалось, что они кружатся и начинают жить своей жизнью. И конечно же, я должна была играть, не создавая беспорядка, о чем мне постоянно напоминала мать.

Когда Безымянный вошел в мою жизнь, он сразу же вписался в мои ежедневные занятия. Он сидел у меня на плече, пока я смотрела телевизор или рисовала, и постоянно свистел. Но его любимым занятием, так же как и моим, было возиться с пуговицами из маминого кофра. Пока я, как обычно, раскладывала и сортировала пуговицы, Безымянный переходил от одной кучки к другой, брал из них пуговицу и толкал клювом. Это стало своего рода игрой – проверить, увенчаются ли успехом мои попытки создать порядок или победит Безымянный с его желанием этот порядок нарушить.

Нам с моим питомцем также нравилось играть с пишущей машинкой. У отца в кабинете была ручная пишущая машинка со специальным механизмом, который необходимо было отвести в сторону, чтобы начать печатать с новой строки, дернув за рычаг. Звук был похож на удар молотка. Очевидно, попугаю нравился этот звук, ему нравилось, когда я отводила рычаг и тот издавал звук «бин-н-н-н-нг» (bing). Безымянный в ответ с воодушевлением чирикал и переминался с ноги на ногу.

Мой попугайчик так и не выучил ни одного слова. Он никогда не говорил со мной. Насколько я понимаю, ему и не нужно было общение. Я постоянно вела с ним долгие разговоры обо всем на свете. А мой питомец смотрел на меня внимательно и радостно посвистывал – это был его способ ответить мне. Для ребенка четырех с половиной лет, существа, которому так нужно было общество, Безымянный давал очень много. В своей книге «Мечты животных» Барбара Кингсолвер (Barbara Kingsolver) писала: «Дети, обделенные любовью, пребывают в мире своих фантазий». Для меня в те годы не было большего волшебства, чем такая близость с живым существом, этим зеленым комочком, которого звали Безымянный.

Моя мать горько оплакивала свою жизнь. И у нее были на то веские причины. Когда она вышла замуж, у нее была хорошая работа. Мама работала бухгалтером в жилищном товариществе. Она любила свою работу. И она думала, что дальше жизнь ее станет только лучше. И вот она забеременела мной, и это стало концом ее профессиональной жизни. Был 1948 год, тогда женщины-матери не могли работать. У матери не было выбора – ей пришлось отказаться от работы, а значит, и от надежды на счастливое, интересное будущее. Она горько об этом сожалела. Мама очень четко давала мне это понять – именно я стала тем существом, которое разрушило ее жизнь, привело к тому, что ей бесконечно приходилось выполнять одну и ту же рутинную работу. Ее дни были заполнены стиркой, глажкой, уборкой квартиры, приготовлением еды, хотя сама она не особенно любила есть. Вновь и вновь она убирала квартиру. Большую часть времени она проводила в магазинах, находящихся в округе. Я часто увязывалась за ней.

Однажды, незадолго до того, как у меня появился Безымянный, мы с мамой пошли в местную булочную купить свежего хлеба. Это было для меня особым удовольствием, так как обычно мы покупали хлеб в супермаркете. Я до сих пор помню этот поход в булочную, поскольку он имел весьма болезненные последствия для меня – прежде всего из-за реакции мамы на произошедшее.

Женщина, работавшая за прилавком в магазине, взяла печенье и предложила мне с лучезарной улыбкой: «Вот! Хочешь печенье, детка?» Я всегда была очень стеснительной. В большой степени потому, что моя социальная жизнь не была особенно активной, я почти не общалась с незнакомыми людьми, навыки социального поведения у меня были совершенно неразвиты даже для четырехлетнего ребенка. Я стояла, опустив глаза в пол, вероятно надеясь, что пол поглотит меня и поможет мне избежать того, чтобы как-то действовать в этой ситуации, дальше протянула руку и взяла печенье, не сказав ни слова.

Возможно, женщина была несколько ошарашена моим безмолвным поступком. Поэтому она сказала: «Что нужно сказать, детка?» Я понятия не имела, о чем идет речь, потому что мама не учила меня тому, что нужно отвечать в тех или иных обстоятельствах. Ничего мама не говорила о «спасибо» и «пожалуйста». Мама, наверное, думала, что я и так пойму, как нужно действовать в подобных ситуациях. И вот я по-прежнему стояла, наклонив голову, не произнося ни слова. «Ну что ж, тогда тебе придется вернуть печенье», – сказала женщина, вероятно решив просто подразнить меня. И вот я в отчаянии отдала печенье, изо всех сил стараясь не заплакать.

Мама была просто в ужасе. Она считала себя «правильной». Она была очень смущена, извинялась за мое поведение, мою стеснительность и вытолкала меня из булочной на улицу. Она ругала меня всю дорогу домой, говорила о том, как я унизила ее перед женой булочника. Я и понятия не имела, что дурного сделала. Я лишь понимала, что поступила плохо, каким-то образом подвела ее.

Представьте: взять вот такого одинокого, социально неразвитого ребенка и погрузить его в такую бурную реальность в возрасте пяти лет – отдать в школу. И представьте, что этот ребенок – единственный белый в классе. Дети постоянно высмеивали меня. У меня были смешные волосы. Смешная кожа. Было весьма травматичным для меня резко выйти из состояния социальной изоляции, в котором я находилась, живя с родителями в тихой уютной квартире, и включиться в активную жизнь класса, состоящего из тридцати кричащих в тесном помещении детей. В довершение всего – постоянные насмешки, это было мучительно. Дети не проявляли жестокость намеренно, уверена в этом.

Дети – это всего лишь дети. Однако результат их поведения не стал от этого лучше. Я начала постоянно болеть и пропускать школу. Очевидно было: что-то там, в школе, мучает меня. После осмотра педиатра, который не смог найти у меня сколько-нибудь серьезной болезни, папа отвел меня к детскому психологу, который конечно же сказал: «Школьная среда ее отравляет. Не нужно водить ее в школу».

Полгода спустя мы переехали из Бруклина в Квинс, на Ментон-авеню. Мы жили недалеко от моей тети (сестры моей матери), дяди и моей двоюродной сестры Арлин. Их дом располагался на северной стороне Меррик-роуд, наш же – на южной. Наш дом находился в менее благополучной части города. В нашей округе дома были скромные, квадратной формы, своеобразной границей между ними были маленькие подъездные дорожки, в задней части домов находились крошечные палисадники. Домики эти построили для военнослужащих сразу же после окончания войны. В результате все они выглядели совершенно одинаково. Но отсутствие особых черт компенсировалось обилием зелени, в особенности в сравнении с нашей квартирой в Бруклине.

На заднем дворе нашего дома росло большое тутовое дерево, на нем всё лето сидели птицы. Я завороженно наблюдала за этой картиной. Уже тогда начала проявляться моя любовь к пернатым. Отец повесил на дереве кормушку, так мы могли наблюдать за птицами большую часть года. Дом располагался рядом с железнодорожными путями. Каждый раз, когда проходил поезд, он немного сотрясался.

Мне этот шум и вибрация не доставляли дискомфорта, они были частью моей реальности. Арлин, напротив, находилась в постоянной тревоге, когда была у нас в гостях: ей казалось, что поезд может сойти с рельс и убить нас.

Этот переезд был ценен для отца: у него было больше возможностей отдаться своей страсти к цветам. Он разводил очень много цветов. Сад приносил ему радость, он со всем энтузиазмом занимался им. Для моей матери ничего не изменилось, лишь другое окружение, которое нагоняло на нее еще большую тоску. Они с отцом всё больше ссорились, я часто убегала на чердак, чтобы избежать этого потока резких слов. Я уходила туда читать и рисовать.

Мои родители сражались со своими «внутренними демонами». Конечно же, будучи ребенком, я совершенно не осознавала этого. Я лишь ощущала последствия этой борьбы. Когда матери было шестнадцать, ее мать умерла, и вся работа по дому, а также готовка легли на ее плечи. Она заботилась о трех своих братьях, а также об отце. Правда, отец позволил ей окончить школу, прежде чем взвалить на себя это бремя, столь тяжелое для любой юной девушки. Она, пожалуй, заслужила, чтобы о ней заботились, когда она стала взрослой. Снова оказаться в ситуации, когда нужно посвятить себя другим, было тяжело. И то, что ее жизнь была наполнена страхами – боязнью чего-то нового, страхом, что они могут с отцом заблудиться, когда он ведет машину, страхом, когда ведет она сама, – вероятно, имело истоки в том периоде Великой депрессии, на который пришлось ее детство. Потом этот страх сменился страхом за мужа, который был на войне и от которого месяцами не было вестей. Мама была привлекательна, очень фотогенична, элегантно одевалась, когда куда-то выходила, и постоянно ждала того, что в принципе не могло с ней произойти.

Что же касается взрывного темперамента моего отца, его патологической страсти всё контролировать, я со временем стала воспринимать это как последствие травмы, полученной на войне. Он периодически рассказывал мне о войне. Но говорил в основном об общих вещах. Если я стремилась узнать подробности, он или менял тему, или же шутил, чаще всего о неадекватности командования. Для меня было очевидно: он не хотел говорить об ужасах войны. Я лишь недавно узнала, что он сражался в Арденнах и был тяжело ранен. Рана была не столько физической, сколько психологической. Оба моих родителя вели молчаливую войну с прошлым.

Моя же собственная борьба – за поиск друзей – имела намного больше успеха в Квинсе. У меня по-прежнему жили попугаи, я завела следующего после смерти Безымянного. Помню каждого моего питомца. Их звали Зелененький и Голубенький, было также несколько птиц по имени Чарли. Они не жили долго, поскольку никто не знал, как их правильно кормить, и никому не приходило в голову отвезти заболевшую птицу, которая стоила лишь пару долларов, к ветеринару. Чарли номер один был моим первым попугаем, имевшим способности к разговору. Учитывая, что я помню и этого моего питомца, и других моих птиц, особенно поражает, что я не могу отчетливо идентифицировать личность Безымянного – моего первого питомца.

Что же касается общения с детьми, тут ситуация улучшалась крайне медленно. Я была, что называется, «ботаником». Я признаю это, и у меня есть школьные фотографии, на которых мой внешний вид красноречиво свидетельствует об этом. К тому же на протяжении двух лет я была настоящим акселератом – выше всех детей в классе.

На мой день рождения, который я справляла в Квинсе, ко мне в гости пришли лишь моя двоюродная сестра Арлин и сосед, который помогал нам красить забор. Я думаю, люди изначально относились с осторожностью к тем, кто решился на покупку такого убогого жилья, они явно держались от нас подальше. Прошло довольно много времени, прежде чем я смогла обрести друзей. Я понимала, что не получила одиночество «по наследству», также я не была и затворницей, какой я себя считала всё детство. Но меня нельзя было назвать и душой компании.

Летом почти все соседские дети уезжали в лагерь. Я же оставалась дома, каталась на велосипеде вокруг дома, много и страстно читала. Страсть к чтению я унаследовала от отца. (Моя двоюродная сестра Арлин даже напомнила мне, что мы читали и во время обеда, прямо за столом.) Неудивительно, что, когда я прочла «Доктор Дулиттл», я была поистине заворожена. Я постоянно болтала с Чарли номер один. И вот передо мной предстал Доктор Дулиттл, человек, умеющий разговаривать с животными, понимающий язык животных. Доктор

Дулиттл учился общаться с животными с помощью своего серого африканского попугая по имени Полинезия. Я целыми днями предавалась мечтам – уметь говорить с животными, понимать их язык, мысли…

У меня была одна близкая подруга в средней школе – Дорис Винер (Doris Wiener), а также небольшая компания друзей, главным образом мальчишек. Нас объединяло усердие в учебе. В основном наша компания не имела четких планов на будущее, но у нас с Дорис были серьезные научные планы, мы были единственными девочками в классе. Дело происходило в 1960-х. Представьте, сколь странными казались наши планы, ведь мы не были душой компании. Но будучи способными ученицами, мы входили в когорту пятидесяти успешных учеников из тысячи наших одноклассников.

Последние два года обучения за мной закрепилась репутация «ботаника». Я была на два года младше большинства моих одноклассников, мне исполнилось четырнадцать, когда я перешла в старшие классы. Девочки тогда очень сильно красились, одевались стильно. Я почти не пользовалась косметикой (лишь коричневой подводкой), была вынуждена носить старую одежду. Несмотря на всё это, я обрела некоторую уверенность в себе. Частично благодаря моей страсти к классической музыке (до сих пор помню, как я слушала вальсы Штрауса) и театру. У нас была возможность покупать билеты в театр на Бродвее, Карнеги-холл с большой скидкой. Именно таким было поощрение для нашего класса отличников. Я наслаждалась каждой минутой этих наших культурных походов. Постепенно я начинала отдавать себе отчет в своих интеллектуальных возможностях. У меня были очень сильные аналитические способности.

Впервые я начала осознавать это, когда разбирала периодическую таблицу химических элементов на занятиях по химии. Нашей задачей было выучить эту таблицу. Надо сказать, это было большим вызовом для нашей памяти. Таблица состояла из более чем 90 элементов, которые были организованы в систему – рядами и колонками. Далее нужно было выучить реактивность этих элементов по отношению друг к другу. Природа наградила меня фотографической памятью, поэтому запомнить что-либо не представляло для меня особой проблемы. Именно поэтому мне так легко давались, например, история и французский. Я начала запоминать информацию о свойствах элементов в таблице и быстро поняла, что есть некая система – своего рода правила и единый порядок, которые делают их свойства предсказуемыми.

Я пришла к выводу, что как только поймешь, как будет себя вести натрий, то сможешь предсказать реактивность калия. Как только запомнишь положение химического элемента в таблице, можешь понять его реактивность, взаимодействие с другими химическими элементами. Я была в восхищении – есть закономерности, предсказуемость. Речь уже не шла о том, чтобы запомнить огромное количество ненужной информации. Дело было теперь в логике, которой я была очарована, в ней была особая красота. Я также хорошо успевала по французскому, занимала призовые места. Я знала, что мне вскоре придется обеспечивать себя. Технические дисциплины, казалось, дают для этого больше возможностей, нежели гуманитарные. На протяжении всего периода учебы в школе я понимала, что буду выстраивать научную карьеру. Отец очень поддерживал меня в этом. Он делал это во многом потому, что сам интересовался химией: он мечтал стать биохимиком, но его планам помешали осуществиться Великая депрессия и Вторая мировая война. После так ошеломившего меня успеха с периодической таблицей химических элементов я уже знала, что стану химиком, а не биологом. Я попалась на крючок.

Я была заворожена настолько, что вступила в группу из двадцати четырех студентов других школ округа Квинс, увлеченных химией. В основном в нашей группе были юноши. По своей насыщенности тот курс, что мы прошли за шесть недель, был сопоставим с годовым курсом по химии. Шесть недель вместо того, чтобы ходить на пляж – обычное времяпрепровождение школьников на каникулах, – мы занимались химией. Я думала, что это будет приятно, но оказалось, что ездить в колледж Квинса весьма утомительно. Не говоря уже о сложности самого курса.

Строго говоря, занятия шли у меня достаточно хорошо, но должна признать, что это безумно выматывало. О чем я только думала? Впрочем, ближе к окончанию курса произошло одно интересное событие. Мы занимались в лаборатории, учитель объяснял нам суть задания, которое нам предстояло выполнить. С нашим учителем был также и лаборант, который явно был недоволен тем, что ему приходится заниматься с нами летом. Похоже, он был выпускником, проклинавшим судьбу, которая привела его в этот класс помогать нам убивать время, занимаясь химией. Окна нашей лаборатории были открыты, было жарко, и к нам залетела маленькая птичка – попугай. Он явно был напуган, метался, летал туда-сюда по лаборатории, перелетал от одного стола к другому. Были включены горелки, что было опасно для птицы. Все кричали: «Улетай, улетай скорей». Я же сказала: «Нет, нет, я справлюсь».

Крикнула, чтобы все выключили горелки, поставила в угол комнаты тарелочку с водой, попросила всех вести себя тихо, чтобы не напугать бедную птицу еще больше. Очень скоро попугай подлетел и стал жадно пить воду. Мне удалось поймать его и отнести домой. Бедняжка всё время хотел пить. Я думала оставить его у себя, но Чарли номер один считал иначе. Он начал выяснять отношения с незваным гостем, я постаралась поставить хоть какую-то перегородку из бумаги, чтобы разделить их. А на следующий день по телефону позвонила моя одноклассница. Она плакала и кричала в трубку: «Я знаю, что эта птица не моя, но я только что потеряла своего питомца и мне очень грустно. Если никому больше этот попугай не нужен, я бы хотела взять его себе». Я (и, вероятно, Чарли номер один) с удовольствием отдала нашего нового друга этой девочке.

К этому случаю я возвращалась в какие-то переломные моменты и думала: а что, если сама судьба указывает мне, чем на самом деле стоит заниматься – вовсе не химией, а биологией. Но решение было принято. Оставался единственный вопрос – куда поступать после колледжа?

Я поставила перед собой масштабные задачи, почему не попытаться? Я занимала третье место по успеваемости среди более чем тысячи учеников нашего колледжа. Изначально я рассматривала вариант поступления в Корнелльский университет. Это очень сильный университет, который состоит в Лиге плюща. Мое решение определялось тем, что туда же поступали знакомые девочки, а также и моя двоюродная сестра. Однако произошло следующее. Сначала родители узнали, что я могу подать документы в университет на бюджетное место. Я убеждала их в необходимости для меня поступить именно в это учебное заведение, что сэкономило бы немалые средства. Но для меня учеба значительно усложнилась бы ввиду большого количества лекций по химии. Во-вторых, я обнаружила, что в городе, где располагается Корнелльский университет, четырнадцать баров и два кинотеатра. В итоге от этого варианта я отказалась. Меня совершенно не привлекали подобные заведения. Попав в Бостон, я сразу же влюбилась в него. В этом городе было всё для любителей музыки и театра. Мой выбор пал на Рэдклифф, и совершенно очевидным стало, что я буду учиться в Гарварде, где был очень сильный факультет химии. Когда я рассказала о своем выборе моему куратору, он спросил меня: «А почему бы не попробовать колледж Вассар?» Я ответила: «Это “школа для девочек”. Почему я должна поступить туда? Моим основным предметом будет химия». Он удивил меня, задав следующий вопрос: «Тогда почему не Массачусетский технологический институт?» Меня ошеломило это предложение. Я возразила: «Но девочки не поступают туда». – «А вот и нет, поступают, – ответил он. – Там учатся по крайней мере две девушки. Одна из девушек, которая училась со мной в колледже, как раз поступила в Массачусетский технологический институт». И куратор организовал нашу встречу.

«Да, в нашем институте есть несколько девушек, – сказала мне она. – На самом деле, Массачусетский технологический институт как раз пытается увеличить количество студенток. Туда поступает 20 или 30 девушек каждый год». Я подумала – так это ведь рядом с Бостоном, который мне так нравится, почему бы не попробовать?

Рэдклифф включил меня в лист ожидания, а в Массачусетский технологический институт меня приняли через полгода после моего шестнадцатилетия. и вот передо мной встали новые задачи – социальная адаптация, надо было учиться жить вдали от дома. Я собрала вещи и шагнула в туманную будущность – учебу, новый институт. Вместе со мной отправился и Чарли номер два. Я смогла его перевезти лишь на второй год обучения, когда мне дали отдельную комнату.

Чарли был моим постоянным спутником, моим утешением в той сложной, давящей обстановке усиленной учебы, которая царила в Массачусетском технологическом институте. Я пыталась справиться с этим потоком учебных заданий. Все это сочеталось с крайне высоким уровнем интровертов среди студентов. Это усиливало чувство одиночества, особенно у меня, девушки с не очень хорошо развитой социальной культурой. Каждый раз, когда я возвращалась в свою комнату, Чарли радостно меня приветствовал. Это было приятным завершением дня. Он сидел рядом, когда я занималась, чистил свои зеленые блестящие перышки, что-то насвистывал и болтал сам с собой. Наш «разговор» часто был о том, как прошел мой день. По крайней мере, первые четыре года учебы я делилась с ним событиями дня.

Однажды, когда я пришла на встречу с куратором, чтобы задать ему несколько вопросов, касающихся учебы, заданий, которые мы получили несколько недель назад, он сказал: «Я знаю, мой вопрос может показаться странным, но в прошлый раз, когда Вы уходили, у Вас из книги выпали зеленые переливающиеся перья. Откуда они?» Конечно же, эти перья принадлежали моему питомцу Чарли. Они попали в учебник, пока он чистил перышки, а я читала и листала страницы учебника. Так они и оказались между страниц и выпали из учебника, пока я открывала его, чтобы задать вопрос куратору. Воспоминание об этом эпизоде до сих пор вызывает у меня улыбку.

У меня всегда были сложности с деньгами. Это было связано с большими расходами на учебу, оплату жилья и книг. В то же время от родителей я не получала никакой финансовой поддержки. Стипендии университета едва хватало. Я пыталась сэкономить любым способом. Последние два года моей едой были томатный сок, вареные яйца, растворимый кофе и мороженое из нашего университетского кафе. Молодой человек, продававший мороженое, мгновенно понял мою финансовую ситуацию и стал давать мне дополнительные шарики мороженого бесплатно.

Трудности жизни, а также моя социальная обособленность привели к тому, что я не на шутку увлеклась химией. Особенно меня привлекала теоретическая химия: концепции химической связи, химические реакции, валентности. И к тому же я влюбилась в Дэвида. Дэвид Пепперберг (David Pepperberg) был выпускником Массачусетского технологического института. У него как раз были проблемы с курсом органической химии, а я была сильна в этой теме. У меня же были проблемы с физикой – электричеством и магнитными полями. И так мы помогали друг другу. Очень долгое время наши отношения были прочными.

В те годы я связывала свое будущее с химией, планировала делать карьеру в области химии, видела себя лектором университета. Это было своего рода разочарованием для моего отца: ведь он очень любил биологию. Но, как он говорил, по крайней мере, это была настоящая наука. Закончить институт было для меня основной задачей, и поскольку Дэвид работал над диссертацией, я не хотела уезжать далеко от Кембриджа. Когда я подала заявку в Гарвард на обучение по курсу теоретической химии, мои друзья сказали: «Даже и не думай об этом». Факультет химии Гарвардского университета был знаменит своим академическим подходом к этому предмету, а также тем, что практически не принимал девушек, студентами факультета были сплошь мужчины. (Как я узнала позже, он имел также наиболее высокий процент самоубийств среди факультетов такого уровня. Это неудивительно при жизни в такой давящей обстановке.)

Но оказалось, что в 1969 году, как раз когда я подала заявление о приеме, мужчинам-студентам впервые отказали в предоставлении отсрочки от армии. Война во Вьетнаме требовала дополнительных человеческих ресурсов, а предоставляемая отсрочка не позволяла удовлетворить потребности армии в новобранцах. И в результате факультет был вынужден набрать больше девушек, чем планировалось: университету требовались ассистенты преподавателей. Я была одной из шести студенток в нашей группе, состоящей из пятнадцати человек. Очень быстро я сформировала свое представление о том, как воспринимают женщин в высших кругах ученых-химиков.

Мы с Дэвидом обручились, и я с гордостью носила старинное кольцо с большим бриллиантом, оно принадлежало бабушке Дэвида. Как раз накануне Пасхи я зашла в деканат, чтобы уладить некоторые формальности. «О, это обручальное кольцо?» – с энтузиазмом спросила меня женщина-администратор. Я с гордостью продемонстрировала кольцо ей. «И когда Вы уходите?». Праздники приближались, и я ответила, что мы уезжаем на пасхальные каникулы немного раньше, в среду утром. «Нет, нет, – покачала головой женщина. – Я имею в виду, когда Вы уходите с факультета?» Я ответила: «А почему я должна уходить?» – «Потому что Вы помоловлены», – ответила мне администратор. Ей казалось, что эта причина достаточно убедительна. Она считала, что я, будучи замужней женщиной, должна сидеть дома, заботиться о муже, заниматься домашним хозяйством и рожать детей. Ну или же устроиться на такую необременительную работу, как у нее. И уж ни при каких условиях не занимать место на престижном факультете химии, лишая тем самым такого места кого-либо из мужчин. Я ответила, что не собираюсь уходить, и вышла из комнаты. Я не собиралась поступать так, как моя мать.

После того как мы с Дэвидом поженились, он переехал в мою крошечную квартирку на втором этаже на Хаммонд-стрит, сразу за Гарвардской школой богословия. Мой район был одним из самых уютных районов Гарварда. С нами туда переехал и мой питомец Чарли. Совместная жизнь была непростой: Дэвид проводил эксперименты длительностью почти 36 часов. Он приходил домой ночью. Я преподавала, мой курс был не из легких. Параллельно я стремилась развивать исследовательскую программу.

Прошло несколько лет, и мой роман с химией, длившийся эти годы, стал сходить на нет. Я рассталась с иллюзиями, в частности потому, что осознала – у меня нет особенных карьерных перспектив. Я слышала от женщин моего окружения, уже заканчивавших университет, что они сталкиваются с дискриминацией по гендерному признаку при поиске работы. Очень сильны были настроения, связанные с тем, чтобы не брать женщин-химиков на работу. На собеседовании задавали такого рода вопросы: «Какие противозачаточные таблетки Вы принимаете?», «А, так Вы замужем, а когда Вы планируете родить ребенка и оставить работу?» Это было начало семидесятых. Движение феминисток только начинало набирать обороты.

Мою страсть к химии также во многом разрушил и сам предмет, который стал казаться мне менее интересным. Мне хотелось изучать процесс взаимодействия молекул, реакции, которые могут происходить в результате этих взаимодействий, исследовать фундаментальные свойства элементов. А вместо этого я часами сидела за компьютером, проводя сложные расчеты, для чего требовалось бесконечно печатать карточки. Еще больше времени занимал поиск какой-либо ничтожной ошибки, разрушающей верность моих расчетов. Компьютеры были очень примитивными, работать за ними было крайне утомительно, это занятие выматывало. Я уже была готова к переменам, но еще не осознавала этого до конца. Нужен был толчок.

Таким толчком для меня послужил поступок одного пироманьяка. 8 ноября 1973 года он совершил поджог пяти гаражей, принадлежащих жителям кембриджских домов. Наш дом на Хаммонд-стрит был последним в его списке. При тушении, когда до нас дошла очередь, у местной пожарной команды уже не хватило сил. И нам пришлось ждать помощи из Соммервиля. Дом был полностью уничтожен огнем. У нас не осталось ничего, лишь одежда, которая была на нас. К счастью, Дэвид закончил свою диссертацию на две недели раньше положенного срока, а Чет, наш питомец-попугай, умер неделю назад. Мы предполагаем, что он отравился выхлопным газом, постоянно исходящим от гаража, который располагался на первом этаже.

Гарвардский университет проявил сочувствие к моей судьбе и выплатил мне зарплату за семестр. А Джон Доулинг (John Dowling), куратор Дэвида, приютил нас. Мы жили в его доме в Линкольне, в 30 километрах к западу от Кембриджа. Я готовила еду, мы также помогали присматривать за двумя сыновьями Джона. Этот период был крайне тяжелым, нам приходилось смириться с потерей, с тем, что у нас нет дома. В марте следующего года телеканал PBS выпустил серию передач под названием NOVA. Это были научно-популярные передачи о мире животных. Раньше я бы никогда не смогла смотреть подобные передачи: у нас просто не было времени для подобных занятий. Но мы ведь жили у Джона и могли себе позволить такой просмотр. В особенности если передачи были познавательными и могли быть полезны его сыновьям.

Утренние телепередачи часто были посвящены миру животных – дельфинам, их поведению, свисту. В одной из передач обсуждался феномен пения птиц. Я до сих пор помню те чувства, которые охватывали меня при просмотре передач о жизни животных. Это стало для меня настоящим открытием. Подумать только, люди общаются с животными, а те взаимодействуют с людьми. Ученые постигают язык животных. Для меня подобные вещи казались настоящим чудом.

Я почти ничего тогда не слышала о женщине по имени Джейн Гудолл. Она занималась изучением шимпанзе в Южной Африке. У меня были весьма туманные представления также и о таких трех крупнейших исследователях, как Карл Риттер фон Фриш (Karl von Frisch), Конрад Лоренц (Konrad

Lorenz) и Николас Тинберген (Nikolaas Tinbergen), которые получили Нобелевскую премию за изучение некоторых аспектов поведения животных. А я не понимала самой сути этих исследований, и уж тем более того, насколько они были важны. Я и представить себе не могла, сколь глубоки они были: животных изучали в естественной среде обитания, всё было направлено на то, чтобы понять, как они в ней выживают и что при этом происходит в их психике. И конечно же, я не имела представления о человеке по имени Дональд Гриффин (Donald Griffin). Он прославился своими исследованиями, посвященными летучим мышам – тому, как они ориентируются в пространстве и находят добычу с помощью эхолокации. Самое главное, что этот человек произвел революцию, благодаря которой биологи начали думать о сознании и мышлении животных. Всё это было поистине революционным. Напомню, что Массачусетский технологический институт не был тем местом, где велись бы такие исследования. Я не могла даже представить себя занимающейся подобными темами.

Однако у меня не было сомнений в отношении моего научного будущего как такового – того направления, в котором мне стоит развиваться. Пока я еще не понимала, чем конкретно буду заниматься. Не было у меня никаких идей и по поводу метода, который я буду использовать в своем исследовании. Но я ухватила момент одного из тех редких ощущений, которые иногда выпадают на долю человека, когда понимаешь, что «вот оно», «вот в каком направлении стоит двигаться». Но у меня были серьезные пробелы – не хватало знаний по биологии. Те курсы, которые я прослушала в высшей школе, заканчивались на изучении пищеварительной системы животных и т. и. Поэтому неудивительно, что до этого самого момента мне и в голову не приходила мысль об изучении животных, о том, чтобы строить свою научную карьеру в этой области. Не раз, когда я лежала ночью без сна, я думала: «Как бы я хотела изучать коммуникацию человека и животного, а не заниматься столь скучным предметом, как химия! К тому же я уже потеряла к ней интерес». Однако дело было в том, что у меня было университетское образование, глубокое знание химии. Я даже предпринимала попытки сделать карьеру в этой области. И это несмотря на то, что у меня было немного знаний именно как у ученого-практика в области химии.

Джон Доулинг, у которого мы жили, был профессором биологического факультета Гарварда. И это была настоящая удача: он как раз мог дать мне ценный совет, сориентировать меня. Помню его слова: «Да, действительно, изучение мышления животных – настоящая наука. Мы занимаемся подобными исследованиями здесь, в Гарварде. Если Вы действительно хотите исследовать эту область знания, почему бы Вам не отправиться в Музей сравнительной зоологии и не побеседовать с его сотрудниками?» Я последовала совету Джона и стала посещать лекции музея. В частности, занятия и семинары, посвященные изучению поведения птиц, а также развитию детей, процессу освоения языка детьми. Я запоем читала всевозможную литературу, которая могла сориентировать и направить меня, помочь в изучении выбранной мной темы. Я по-прежнему отдавала положенное количество часов научным занятиям, чтобы закончить свою диссертацию по химии. Но мои устремления были уже совершенно иными. Я чувствовала, что нашла свое призвание.

Я узнала о таких исследователях-первооткрывателях этой области научного знания, как Аллен и Беатрис Гарднер, Дэвид Премак, Дуэйн Рамбо. Я слушала также лекции Питера Марлера (Peter Marler) о его открытиях, связанных с тем, как птицы учат свои песни. Я была совершенно очарована этим впервые открывшимся для меня миром знаний, новых не только для меня, но и для самой науки. Меня завораживали не только эти научные исследования, но также энтузиазм тех, кто их проводил. Эти ученые пытались обучать животных зачаткам человеческого языка, оценивать степень развития их мышления и коммуникативных возможностей. До этих работ мнение научного сообщества в отношении психики животных было далеко не лестным: считалось, что они своего рода автоматы, которые только отвечают на стимулы – воздействия со стороны окружающей среды, считалось, что они делают это совершенно бездумно, не отдают себе отчета в своих действиях. Зарождающееся новое направление полностью меняло эти представления – это была почти революция. И я тоже хотела в ней участвовать.

Единственный вопрос, который передо мной стоял, – какое же именно животное мне стоит выбрать в качестве объекта для изучения. Ответ был очевиден – птицы. Они усваивают и запоминают свои песни, а из своего опыта общения с попугаями я знала, что они могут заучивать слова (по крайней мере, некоторые). В тот период изучение коммуникации человека и животного осуществлялось на примере шимпанзе, с птицами никто не работал. А я знала, что птицы очень умны, и верила в их способности к освоению зачатков человеческого языка.

Кроме того, с практической точки зрения работать с птицами намного проще, нежели с шимпанзе. В моих поисках живого существа, способного к усвоению человеческого языка, мне приходилось выбирать между попугаями или врановыми (воронами, воронами и сходными видами). Потребовалось немного времени, чтобы убедиться в том, что попугаи более способны к усвоению речи, нежели врановые или же их собратья. Легче всех учились и говорили наиболее чисто африканские серые попугаи.

В наше время серые попугаи жако – самые любимые и широко распространенные домашние питомцы. Однако таких попугаев начали держать дома более четырех тысяч лет назад. В иероглифических текстах Древнего Египта есть изображения этих птиц как домашних питомцев. Они жили также в домах знатных семейств Греции и Рима. Генрих VIII тоже не обошел вниманием попугая жако. И конечно же, долгое время такие птицы пользовались особой популярностью у португальских пиратов – были верными спутниками в дальних путешествиях. Кроме того, жако очень красивы, у них изысканное оперение серого цвета, белый ободок вокруг глаз и хвост ярко-красного цвета. Также я узнала, что жако очень ценят внимание, они формируют весьма крепкие эмоциональные связи с человеком. Таким образом, создаются совершенно особые отношения между птицей и ее хозяином.

Я решила, что все эти вещи, связанные с эмоциональной составляющей, совершенно не будут иметь ко мне отношения. Я ведь заводила себе не домашнего питомца. Я выбрала этот вид попугаев для проведения научного исследования лишь потому, что было известно, сколь они умны. В 1950-е годы немецкий зоолог Отто Келер (Otto Koehler) опубликовал свои работы, перевернувшие все привычные представления о психике птиц. По его данным, серые попугаи необыкновенно успешны в оценке множеств и оперировании цифрами, а один из его сотрудников, Дитмар Тодт (Dietmar Todt), продемонстрировал, что эти попугаи с готовностью обучаются человеческой речи именно в процессе социального взаимодействия. Это всё, что было известно о том виде попугаев, который я собиралась сделать объектом своего научного исследования. Больше информации не было. Однако даже известные к этому времени показатели когнитивных способностей жако показались мне достаточными для принятия решения.

Я закончила диссертацию по теоретической химии в мае 1976 года. С 1 января 1977 года мой муж Дэвид начал работать на факультете биологии в Университете Пердью (Уэст-Лафайетт, штат Индиана). Я очень надеялась, что смогу начать свою работу с птицами на факультете, где работал Дэвид. В июне 1977 года мы приехали в зоомагазин «Ноа Арк», расположенный недалеко от аэропорта О’Хара в Чикаго. Я периодически созванивалась с директором зоомагазина и знала, что у него подрастало восемь птиц, которые родились в неволе.

Зоомагазин был поистине огромным, он весь был наполнен звуками, которые издавали различные звери и птицы, чьи-то будущие домашние питомцы. Директор магазина поприветствовал меня, показал, где находятся попугаи жако. Я увидела огромную клетку с птицами этого благородного вида возрастом один год. «Кто Вам больше нравится?» – спросил меня директор. Я покачала головой, потому что совершенно не представляла, как можно было выбрать. Я ведь думала о том, что начинаю научное исследование, которое сможет приоткрыть миру когнитивные возможности серых попугаев. Я подумала, что лучше всего случайный выбор, наудачу. «Почему бы Вам не выбрать птицу для меня», – попросила я директора магазина. «Хорошо», – ответил он. Он открыл клетку и достал птицу, которая была ближе всего к нему. Он положил птицу на спину, снял бирку с ее ноги и пересадил в маленькую коробку. Всё это было сделано весьма бесцеремонно.

Обратный путь в Уэст-Лафайетт занял у нас три с половиной часа. Должно быть, бедняжке было очень тяжело так ехать – в полной темноте. Кроме того, он был оторван от своей стаи, своих собратьев, с которыми он провел по меньшей мере полгода. Я отнесла переноску в лабораторию, небольшую комнату, которую мне выделил факультет биологии. Поставила переноску рядом с большой клеткой, которую уже приготовила для попугая. Клетка располагалась в углу комнаты, что обеспечивало чувство безопасности для птицы. Дэвид надел специальные толстые перчатки, вынул сопротивляющуюся птицу из переноски и пересадил в клетку. Мне всегда приходилось просить Дэвида делать подобные неприятные вещи, которые могли нанести моральную травму птице. Ведь мне нужно было наладить контакт с моим питомцем для дальнейшей нашей совместной работы.

Безусловно, в тот момент попугай не доверял никому из нас – ни мне, ни Дэвиду. Он дрожал, пронзительно кричал и переминался с ноги на ногу в своей клетке. Бедняжка очевидным образом был в состоянии шока. Кроме того, он боялся другого попугая – птицы по кличке Мерлин. Его клетка находилась в другой части комнаты. Мерлин тоже боялся нового питомца.

Мой новый попугай весь дрожал, он совсем не выглядел значительным. Однако я смотрела на него и думала, что он поможет мне изменить представление людей о способностях животных мыслить. Передо мной была птица, которая изменит мою жизнь навсегда. Я не переставала думать о моем первом питомце. Безымянный уже изменил мою жизнь 24 года назад. Мой первый питомец был совсем маленьким, весил он также немного. Новый же питомец был намного крупнее и тяжелее, но он также переживал и чувствовал себя незащищенным, как и Безымянный.

Однако на этот раз у моего питомца было имя. Его звали Алекс.

Глава 3

Первые «слова» Алекса

Сложно сказать, кто больше нервничал в первые дни нашей совместной работы – я или Алекс. Я понимала, что нахожусь немного на грани, так же выглядел и он, бедный травмированный попугай. Его вырвали из места, которое так долго было его домом, ввели в новую для него реальность. Он оказался в маленькой необставленной комнатке вместе с еще одним попугаем, присутствие которого пугало его. К тому же в этой комнатке были незнакомые ему люди. Я считала себя человеком, который хорошо разбирается в характере пернатых, однако такой большой птицы, как Алекс, у меня раньше никогда не было. И я не знала, как правильно обращаться с ним. Я знала, какую пищу давать и как поить, знала, что должна быть ласковой и первое время говорить с ним мягким голосом, уделять больше внимания, понимала, что нам нужно выстроить доверительные отношения.

Всё развивалось не очень хорошо. Алекс продолжал чувствовать себя неуверенно и по-прежнему боялся попугая, который находился в комнате вместе с ним. Я решила перенести клетку Мерлина (второго попугая. – Прим. пер.) в другую комнату. Сделав это, я подошла к Алексу и постаралась ободрить, чтобы он сел мне на руку. Он даже и не думал выходить из клетки, несмотря на мои мягкие подбадривания. В соседней комнате зазвонил телефон, я подошла, чтобы ответить на звонок. Я вернулась к Алексу через минуту, а он уже вышел из клетки. «Ура! Это прогресс», – подумала я и дала ему немного фруктов. Алекс поиграл с ними, но есть отказался. Я подставила руку, чтобы Алекс мог забраться, он неуклюже пересел. Предполагаю, что до этого момента он ни к кому не садился на руку. «Снова прогресс», – отметила я.

Однако это длилось недолго. Было очевидно, что Алекс по-прежнему боялся, он попытался взлететь, но упал на пол, потому что в зоомагазине ему подрезали крылья. Он жалобно и пронзительно кричал, изо всех сил махал крыльями. По всей комнате была кровь. Бедный Алекс, как и я, был до смерти напуган, но я старалась сохранять спокойствие, чтобы не напугать его еще больше. У меня были попугаи до этого, и они ломали перо, поэтому я знала, что делать в такой ситуации. Однако Алекс был намного крупнее, чем попугаи, которые были у меня до этого, с ним было сложнее, он был очень напуган, и это было рискованно. Я постаралась поднять его, вынуть сломанное перо и посадить в клетку. Алекса трясло. «Алекс больше не выходил из клетки, было ясно, что он боится меня» – такой была первая запись в журнале. Кто мог винить его в этом?

Спустя несколько дней Алекс немного осмелел. Он периодически выходил из клетки, но по-прежнему относился ко мне с опаской. На третий день он уже сел мне на руку, это произошло случайно: он старался избегать контакта со мной, но на несколько секунд пересел на мою руку. Я начала давать Алексу различные предметы, например бумагу, кусочки дерева. Хотела понять, какие предметы ему больше нравятся. Я планировала начать обучение (соотнесение предметов с их словесными обозначениями) с теми предметами, которые больше нравились Алексу. Идея была в том, что такой подход ускорит процесс обучения. Оказалось, что ему нравятся карточки из моей картотеки больше, чем предметы из дерева. Алекс с удовольствием жевал их, и очень быстро от карточек оставались лишь мелкие кусочки.

На четвертый день Алекс чувствовал себя лучше: снова сам вышел из клетки и даже какое-то время сидел сверху. Ему по-прежнему очень нравилось жевать бумагу. Я дала ему небольшой кусочек бумаги и сказала: «Paper, here is your paper» (‘Бумага, вот твоя бумага’), акцентируя внимание на этих словах. Моя подруга Марион Пак (Marion Рак) предложила мне помочь в занятиях с Алексом и пришла с ним познакомиться. Алекс мгновенно обратил на нее внимание, сел ей на руку, пробыл с ней час, и вид у него был очень довольный. Конечно, почему бы ему не радоваться? Марион ведь не мучила его путешествием в темноте в закрытой коробке на протяжении нескольких часов, не роняла его на пол, и он не сломал из-за нее перо.

Я собиралась использовать метод тренировки Алекса, непохожий на тот, что я изучала в Гарварде. Поэтому мне и нужна была помощь Марион.

Далее я поясню, в чем состоит этот метод. Он, в отличие от обычного, требует участия в работе двух тренеров. Они задают друг другу вопросы об объекте, Алексу же отводится роль наблюдателя. Один из тренеров задает вопрос Алексу, используя ранее выбранные слова. Идея метода состоит в том, чтобы Алекс усваивал значение слов в рамках социального контекста. Этот подход коренным образом отличался от традиционно использовавшегося в то время. Марион и я начали тренировку в тот же день с обучения слову «paper» (‘бумага’).

В то утро после Марион я провела с Алексом еще час. Я намеренно игнорировала его, пока он не стал шуметь, потом наградила его бумагой, снова говоря «Paper, Alex, here’s your paper» (‘Бумага, Алекс, вот твоя бумага’).

Каждый хозяин попугая может сказать вам, что его питомец способен выучить спонтанно и некоторым образом случайно несколько слов. Однако занятия хозяина со своим питомцем невозможно сравнить с методом, используемым при обучении попугая коммуникации. Первым нашим маленьким шагом в тренировке было связать каждый новый звук будущего «слова» с объектом. В пояснение можно привести пример со словом «paper» (‘бумага’), которое мы с Марион использовали. Единственный звук, который издал Алекс во время тренировки, был «auf» (‘ауф’). Это был шипящий звук, близкий к шепоту, который он раньше уже издавал. Я дала Алексу пожевать карточку для записи и сказала: «Алекс, дружище, нам с тобой предстоит долгая совместная работа». Алекс ничего мне не ответил, по-прежнему продолжал жевать бумагу и чистить клюв. Но мы наконец начали работать вместе. Впоследствии оказалось, что метод обучения слову «paper» (‘бумага’), выбранный нами, был крайне неудачен. Дело в том, что звук «п» было крайне трудно произнести без помощи губ. Но Алекс сам сделал выбор: он проявил большой интерес к данному предмету, поэтому мы и продолжили дальнейшую работу именно с ним.

На протяжении следующих четырех-пяти недель я повышала сложность задачи для Алекса, побуждая его достичь большего. Например, во время тренировки Марион и я уже ждали от него произнесения двух слогов – «pa-рег» в определенном ритме, пусть звук был еще не совсем близок к реальности. Лишь достигнув этого, мы награждали его бумагой. Этот метод мы называли формированием «звуковой оболочки» (acoustic envelope), по аналогии с термином «звуковая форма» слова в языке человека. Мы также начали показывать Алексу ключ серебристого цвета, чтобы он не ассоциировал процесс вербального общения только лишь с названием бумаги. Постепенно ему все лучше удавалось подражать, и он произносил такие звуки, как «эй-а». Он издавал их, когда Марион и я показывали ему бумагу и спрашивали: «Что это?». В ответ на такой же вопрос о ключе мы получали звук «и-и»[1]. Было совершенно ясно, что Алекс начал понимать суть процесса.

Через несколько недель после начала тренировки Алекс начал осмысленно издавать звуки для идентификации определенных предметов. Он не просто машинально повторял, подражая тому, что слышал от нас. Первое очевидное доказательство этого датируется 1 июля 1977 года. Я заметила, что Алексу нравилось использовать бумагу для чистки клюва, особенно после того, как он съел что-то, оставляющее за собой большое количество отходов, как, например, фрукты. Я часто давала Алексу яблоко, чтобы потом у него возникала потребность в бумаге. Соответственно, я ожидала от него, что эту необходимость получить бумагу он обозначит произнесением каких-либо неразборчивых звуков. В тот день я дала ему яблоко, но забыла дать бумагу. Алекс, как обычно, сидел на верху клетки и вдруг посмотрел на меня взглядом, говорящим «что случилось, дорогая?» (за следующий год он мастерски усовершенствовал этот взгляд). Алекс просеменил к краю клетки, посмотрел вниз, туда, где я хранила бумажные карточки в ящике стола, и сказал «эй-а» или что-то похожее. Без сомнения, этот звук не был случайным. Это был осмысленный глубокий грудной звук.

Я была заинтригована этим случаем, но хотела убедиться, что это не было случайностью. Я дала Алексу бумагу, чтобы наградить его за первый произнесенный звук «эй-а». Какое-то время он с удовольствием жевал ее. Потом я взяла еще один кусочек бумаги и спросила его: «Что это?» Он снова произнес «эй-а». И я снова наградила его. Это происходило более десяти раз. Когда я спросила его в седьмой раз, стало очевидным, что Алекс устал от тренировки. Он энергично чистил перья и периодически что-то произносил своим глубоким голосом. Алекс всегда умел показать, когда он уставал!

«Что за день сегодня!» С этих слов я начала запись в журнале от 4 августа 1977 года. Марион снова работала со мной в этот день. «Алекс сегодня потрясающе поработал!» – написала я. – Он сам себя поправлял, передавал нам предметы и даже улучшил произношение слов». Он воспроизвел звук «п» наилучшим образом и произнес – «рау-ег». Его четкость в соотнесении предмета (ключ) с произнесением его названия потрясающим образом возросла. «Было такое ощущение, что он наконец соотнес слово “key” и понятие ‘ключ’» – написала я радостно, преисполненная гордости от собственного успеха.

Запись в журнале от следующего дня: «Алекс немыслимо глуп сегодня! Он ведет себя так, как будто совершенно забыл те упражнения, которые мы с ним вчера делали. Совершенно невозможно от него добиться, чтобы он произнес освоенное недавно слово “key” (‘ключ’). Слово “paper” он ни разу не произнес четко. Что с ним произошло?» Это меня очень огорчило, если не сказать больше. Я была совершенно сбита с толку. Алекс же выглядел вполне довольным. Он с удовольствием ел банан, издавал мягкие, бархатистые звуки. Он выглядел всё лучше, у него вырастали новые перья на смену старым (которые он выщипал, когда испытал сильный стресс). Мне особенно нравилось яркое оперение хвоста, его новые перья. Однако слова «кеу» и «paper», обозначающие ключ и бумагу, казалось, перестали интересовать Алекса.

Лишь позднее мы узнали, что такой тип поведения совершенно нормален. Швейцарский психолог Жан Пиаже (Jean Piaget) доказывал, что когда дети учатся новому, им требуется время для того, чтобы закрепить информацию перед тем, как ее с легкостью использовать. Через несколько лет мы стали записывать Алекса на магнитофон, когда он оставался один и что-то бормотал про себя. В результате мы обнаружили, что он часто «практикуется» в произнесении выученного слова, несмотря на то что в тот же день ранее ему совсем не удавалось воспроизвести его. Очень возможно, что вечером 4 и 5 августа Алекс с воодушевлением неоднократно произносил наедине с собой «рау-ег» и «кеу». Но у нас не было возможности узнать об этом.

Немного позже Алекс продемонстрировал еще одну разгадку своего всё усиливающегося понимания звуков как названий предметов. Спустя несколько недель после моей радостной записи: «Боже мой, у него получается», Алекс правильно назвал красный ключ как «кеу», несмотря на то что мы тренировали его только на ключах серебристого цвета. Алекс уже знал, что ключ – это ключ, независимо от того, какого цвета тот был. Итак, он первый раз продемонстрировал нам в действии принцип, который в психологии называют «переносом значения». В данном случае эта когнитивная способность проявилась в виде переноса в новый контекст значения вокальных сигналов, которую ранее никогда не демонстрировали в ходе исследований ни животные-неприматы, ни даже шимпанзе. Это было замечательным началом нашей с Алексом совместной работы.

Не всегда первые месяцы сопровождались такими озарениями. В моем журнале есть записи, которые это подтверждают. В дополнение к записи от 5 августа, говорящей «Алекс невероятно глуп сегодня!», есть запись «Алекс совсем не в настроении работать», «Ворчливая недовольная птица», «Алекс молчит целый день», «Алекс сегодня утром был совершенно сумасшедший», «Алекс сегодня совершенно невыносим, он противится занятиям» и так далее. Возможно, у него были свои причины для отдыха от работы. Не знаю. Но таких дней, когда он не хотел работать, становилось всё меньше по мере того, как он всё больше доверял мне, по мере того, как мы становились партнерами, выстраивали доверительные отношения. Мы всё меньше относились друг к другу с настороженностью. Тем не менее первые несколько лет Алекс по-прежнему с опаской (если не с подозрением) реагировал на незнакомых людей. Он дрожал, забивался в угол клетки и иногда пронзительно кричал, часто отказывался работать со мной, когда кто-то посторонний находился в лаборатории.

При этом он уже начинал бороться за свои права. «Алекс становился требовательным, если его не награждали за работу должным образом», – написала я 1 сентября. «После того, как Алекс освоил слово “paper” для обозначения бумаги, он стал произносить его уже громче и в более быстром темпе». Такое происходило в тех случаях, когда я произносила это слово медленнее. Было такое ощущение, что он хочет сказать: «Давай будем работать быстрее. Я Алекс. Я хочу работать прямо сейчас!» Это был первый проблеск напористой, решительной личности, непохожей на других; особенной, которая вскоре проявила себя в полную силу.

Когда я приехала в Университет Пердью в начале 1977 года, я точно знала, чем я хотела бы заниматься. Однако я оказалась практически в безвыходной ситуации. Нужно было получить грант для исследовательской программы, чтобы заплатить ассистентам, оплатить еду Алекса, а также все предметы, которым Алекс должен был присвоить названия, покрыть расходы за аренду лаборатории и, может быть, заплатить небольшую зарплату себе. Но я не была в штате факультета Университета Пердью. Чрезвычайно сложно, практически невозможно было получить грант от крупных организаций, если ты не состоишь в штате факультета. В то же время руководство Университета Пердью сказало, что может взять меня на работу внештатно, дать мне ставку исследователя, если я смогу получить грант. (Мне было совершенно ясно, что меня считали лишь женой человека, работающего на факультете – Дэвида, что я должна быть этим довольна, а не стремиться попасть в штат.)

Тем не менее я оставила за собой небольшое помещение в лаборатории, любезно предоставленное мне Питером Вазером (Peter Waser), биологом, занимающимся эволюционным развитием в департаменте биологических наук. Благодаря некоторой изобретательности, проявленной в ходе общения со старшим преподавателем факультета, поддержке главы департамента Струтера Арнотта (Struther Arnott), в начале 1977 года мне удалось подать заявку на грант в Национальный институт психического здоровья (National Institute of Mental Health). Мне удалось это сделать за несколько месяцев до того, как у меня появился Алекс.

Мой проект был прост: я объяснила, что хотела бы провести с попугаем те же опыты, что проводились с шимпанзе. Моей задачей было обнаружить и подтвердить наличие у серого попугая жако (мозг которого величиной с грецкий орех, но который умеет при этом говорить) тех «языковых» и когнитивных умений, которые ранее были зафиксированы в ходе работы с шимпанзе. Моя уверенность в том, что я смогу достичь поставленной задачи, была основана на двух вещах. Первое – это мой опыт общения с говорящими птицами (у меня с детства были домашние питомцы-птицы). Второе – факты, говорящие о том, что попугаи жако, так же как и обезьяны, живут долго, социальные группы попугаев этого вида многочисленны, имеют сложную структуру. Мне казалось, что сказанное выше объясняет по крайней мере отчасти те мыслительные способности, которыми обладают человекообразные обезьяны. Почему же подобными возможностями не может обладать мозг попугая жако?

Метод тренировки Алекса, который я планировала использовать, отличался от принятых в то время подходов. Согласно господствующему направлению в психологии, известному как бихевиоризм, животных считали автоматами, не обладающими большими способностями или вовсе лишенными способности к познавательной деятельности или мышлению. В биологии дела обстояли немного лучше: в этой науке наиболее популярны были теории, утверждавшие, что многое в поведении животных запрограммировано на генетическом уровне.

Условия, в которых бихевиористы проводили эксперименты с животными, были строго регламентированы. Животных – участников экспериментов ограничивали в пище, но так, чтобы их вес составлял не менее 80 % нормального. Тем самым у них создавалось чувство голода. Это делалось для того, чтобы получить от животного «правильный» ответ за даваемую ему пищу. Животных также помещали в камеру, чтобы давать четко контролируемые «стимулы» и внимательно отслеживать ответы на них. Эта техника называлась оперантное (или инструментальное) обучение (operant conditioning). С моей точки зрения, этот подход был неприемлемым, чтобы не сказать больше. Он был совершенно противен моему внутреннему чувству, общему ощущению и пониманию природы.

Во-первых, совершенно понятно, что коммуникация – социальный процесс, овладеть коммуникацией можно только в ходе социального взаимодействия. Ведь это очевидно, не правда ли? Мне казалось совершенно ясным, что если использовать описанный выше метод – поместить животное в камеру, то трудно ждать от него, что оно будет участвовать в общении и преуспеет в этом. Некоторые исследователи уже использовали тот метод при работе с птицами, подражающими речи, и потерпели очевидную неудачу. Они считали причиной своей неудачи недостаточно высокий уровень организации мозга птиц. Я же считала, что дело в исходной гипотезе ученых и недостаточной разработанности их подхода.

На самом деле исследователи, занимавшиеся на рубеже 1960—1970-х годов проблемами коммуникации человека и животного на примере шимпанзе, не использовали методик бихевиоризма. В большинстве случаев они применяли более адекватные техники обучения и проведения тестов. Тем не менее я всё еще ощущала, что мне чего-то не хватает. Я не могла применить к попугаю совершенно тот же подход, который применяли мои предшественники, которые обращались с детенышами шимпанзе, как с собственными детьми, находясь с ними, по существу, круглосуточно (24/7) и всё же сохраняя определенную объективность. Пока я размышляла над этой головоломкой, мне попалось исследование немецкого этолога Дитмара Тодта, изданное в одиозном, с моей точки зрения, журнале. В своем исследовании он описывал так называемый метод модель / соперник, метод работы, который я начала использовать в ходе тренировки Алекса.

Согласно этому подходу, обучение животного производится не одним, а двумя тренерами. Основной тренер, тренер А, просит второго – тренера В, назвать объект, показанный животному. Если В ответит правильно, то тренер А поощрит его, а за неправильный ответ В будут ругать. Таким образом, тренер В является «моделью» для животного и его «соперником» за внимание тренера А. Время от времени тренер А просит животное назвать объект, и животное будет награждено за правильный ответ, а за неправильный ответ его будут ругать. Тодт отмечал, что благодаря использованию этого метода попугаи жако очень быстро обучались речи.

Как только я познакомилась с проведенной Тодтом работой, я поняла, что он прав и его подход обещает быть перспективным. Но я отдавала себе отчет, что нельзя быть полностью уверенной в том, что птицы понимают те звуки (те «слова»), которые они произносят. А для меня основным в моем подходе было именно понимание. Если, например, Алекс мог произнести последовательность названий (неважно, как четко он их произносил), это могло мало чем отличаться от простого подражания, если он не понимал, что это обозначения определенных предметов или действий. Я решила модифицировать подход Тодта. При моем подходе тренер А и тренер В имели взаимозаменяемые роли. Это делалось для того, чтобы птица понимала, что в принципе возможны различные варианты поведения. Помимо этого, в качестве награды за правильный ответ птице давали сам предмет (относительно которого задавались вопросы. – Прим. пер.). Если Алекс правильно называл бумагу, я или мой напарник давали ему кусочек бумаги. Так же мы поступали с предметом «кеу» (‘ключ’) или «wood» (‘дерево’) и с любым предметом. При использовании такого подхода в мозгу возникает тесная взаимосвязь между предметом и его названием.

Я хочу попросить читателя быть терпеливым к этой части моей книги, описывающей метод обучения, который я использовала. Ведь в ней я прибегаю к терминам, которые вы, скорее всего, не встретите в типичных рассказах владельцев попугаев, занимающихся со своими питомцами обучением языку. Метод, который я собиралась использовать, конечно же не был похож на подобные ежедневные тренировки. Основной моей задачей было показать, что у попугая происходят процессы, которые, как считалось ранее, доступны лишь людям или высшим обезьянам. Чтобы попугай достиг этого, были необходимы особые условия и, что также важно, люди, находящиеся рядом, которые верят в то, что возможно добиться успеха при решении предлагаемых задач.

Моя система обучения имела три составляющие. Первая составляющая – соотнесение (reference) слова («названия») с тем, что оно «означает». Например, слово «paper» соотносится с физическим объектом (бумага). Вторая составляющая – функциональность – то, в какой ситуации используется слово. Причина, по которой птице необходимо выучить какой-то странный набор звуков, состоит в том, что за это можно получить определенную, желаемую награду. Третья составляющая – социальное взаимодействие, постоянный контакт между тренером и учеником. Чем крепче эти взаимоотношения, тем эффективнее процесс обучения, ровно так же, как и с детьми. Я всегда просила тренеров проявлять больше энтузиазма в обращении с Алексом. Также я просила их делать акцент на тех словах, над которыми они в данный момент работали, по аналогии с тем, как взрослые общаются с маленькими детьми. Моя идея заключалась в том, что, если все эти условия соблюдаются, мы можем получить исключительные возможности и потенциал для исследования мозга птицы, несравнимые с опытом других исследователей.

По крайней мере, именно эту гипотезу я изложила в своей заявке на грант. Очевидным образом, конкурсная комиссия не была впечатлена моей идеей. 19 августа, всего лишь через две недели с момента «боже мой, у него получается», я получила письмо от комиссии, которая задала вопрос, что я курила перед тем, как отправить заявку на грант. Этим они хотели сказать: моя мысль о способности птиц к усвоению языка, а также о наличии у них когнитивных способностей, да ещё и попытка доказать это в своем исследовании казались безумными. Далее они утверждали, что я еще более безрассудна, потому что я отвергаю принятый подход и предпочитаю методу оперантного обучения метод социальной коммуникации, вызывающий большое недоверие в среде ученых.

Такая реакция не должна была меня удивить. С точки зрения сегодняшнего дня я была тогда, пожалуй, достаточно наивна, ожидая, что грант будет выделен человеку без опыта работы и квалификации в психологии или в какой-то из биологических наук. К тому же при выполнении этого проекта предполагалось использовать исследовательский подход, находящийся на периферии известных и принятых в науке подходов. Тем не менее имеющаяся ситуация вселяла надежду – я верила в свой метод и была убеждена, что моя идея сработает. Именно поэтому я была удивлена и очень огорчена. Огорчена настолько, что Алекс сделал вывод из моего поведения: он считал, что я рассердилась на него. Он весь сжимался, когда видел меня. «Алекс, дело не в тебе, – говорила я бедному питомцу. – Это те чертовы идиоты, которые не могут расстаться со своим привычным образом мыслей. Я считаю, нам стоит быть более настойчивыми, дружище».

Меня ничто не могло остановить. Алекс и я продвигались в нашей совместной работе, нас поддерживали Марион и несколько студентов-энтузиастов. Мы показывали Алексу новые объекты и учили его новым словам. Очень скоро он стал опытным, хотя иногда и непокорным, учеником. К лету 1978 года, через год после того, как мы начали совместную работу, Алекс уже достиг 80 %-ной точности в употреблении названий для семи предметов, он также начинал учить названия цветов – зеленый (green), красный (мы называли его rose (‘розовый’), чтобы упростить его произнесение для Алекса). Он достаточно хорошо работал в ситуации довольно жестких тестов, которые мы ему задавали. Всё это в совокупности привело меня к мысли, что я могу подать заявку на небольшой грант повторно – снова в Национальный институт психического здоровья. В своей заявке на грант я просила о 5 тыс. долларов США.

В этот раз мне повезло. В бумаге, которую я получила в сентябре, комиссия называла мое предложение «многообещающим». Они отмечали, что «Алекс – попугай, содержащийся в неволе, с которым, пожалуй, обращаются лучше всех». Самым приятным был вывод комиссии – «рекомендовано единогласно». Конечно же, я была в восторге и танцевала от радости и облегчения. Но была также и сложность: несмотря на то что теоретически грант

был одобрен, получить средства практически было сложно – было недостаточно условий, чтобы я могла получить деньги. Я оказалась в той же ситуации, что и раньше – нет средств на исследования, нет ставки исследователя. Но, по крайней мере, у меня был Алекс и всё увеличивающийся список его достижений, на которые обращали внимание лишь немногие ученые.

Мы продолжали нашу работу, шли вперед и занялись изучением другого цвета – голубого. Я также познакомила Алекса с понятием «форма», которое было связано с числом. Квадратному плоскому бруску дерева мы присвоили название «four-corner wood» (‘четырехугольная деревяшка’), а треугольнику – «three-corner wood» (‘треугольная деревяшка’). Я договорилась с работниками деревообрабатывающего цеха: они снабжали меня четырехугольными и треугольными кусками дерева, а я пекла для них печенье. У меня не было гранта, чтобы оплатить эти услуги, и мне приходилось применять фантазию. В конечном итоге ребята из цеха начали делать деревяшки соответствующих форм из отходов клена, потому что Алекс полностью уничтожал деревянные формы из сосны – буквально за несколько секунд. Это был вызов – разгрызть на кусочки брусок из клена. Алексу нравились сложные задачи.

Постепенно Алекс научился говорить «нет», он понимал, что значит это слово. На протяжении первых нескольких лет нашей совместной работы Алекс научился показывать свое неудовольствие или любой отказ от работы несколькими способами. Когда он не хотел идти на руку, он издавал громкий пронзительный звук, который наилучшим образом можно передать как «гаааааак». Иногда он не только неприятно и пронзительно кричал, но и пытался укусить. Он делал это на всякий случай – вдруг его сообщение было недостаточно ясным. В тех случаях, когда Алекс не хотел отвечать тренеру на вопрос о предмете, он просто игнорировал тренера: мог повернуться спиной или начать чистить перья. Он показывал, что больше не будет пить воду или работать с предметом, которому присвоено название, – он бросал его на пол. Если вы дадите ему банан, а он просил о винограде, то дело могло кончиться тем, что этот банан оказывался у вас на голове. У Алекса был жесткий характер.

Алекс очень часто слышал слово «нет» от меня или других тренеров, когда он неправильно идентифицировал объект или плохо работал. К середине 1978 года я заметила, что Алекс периодически произносил звук «н» в тех ситуациях, когда слово «нет» было бы более подходящим. «О’кей, Алекс, – сказала я. – Почему бы нам не начать тренировать тебя, чтобы ты произносил это слово правильно». Спустя несколько сессий Алекс стал использовать «по» вместо «н» в ситуациях стресса, когда он не хотел, чтобы его брали на руки. Очень скоро он научился использовать слово «по» (‘нет’), чтобы обозначить «No, I don’t want to» (‘Нет, я не хочу это делать’). Приведу пример, иллюстрирующий, как хорошо Алекс чувствовал, как и когда использовать слово «нет» (‘по’). Кэндис Мортон (Kandis Morton), второй тренер Алекса, работала с ним в 1979 году:

К: Алекс, что это? (Держит четырехугольный кусок дерева.)

А: Нет!

К: Да, что это?

А: Четырехугольная деревяшка. (Произносит нечетко.)

К: Четырехугольная, произнеси это лучше.

А: Нет!

К: Да!

А: Три… бумага

К: Алекс, «четыре», скажи «четыре».

А: Нет!

К: Ну давай!

А: Нет!

Было ясно, что в тот день Алекс находился в особенно упрямом настроении и использовал «no», чтобы показать свое нежелание участвовать в сессии с тренером. (С возрастом он становился все более изобретательным в этом умении.) Это было забавным, но не для тренера, который должен был выполнить определенную часть работы. Использование Алексом отрицания демонстрировало, что его «языковые» способности находятся на достаточно высокой стадии развития.

Через несколько месяцев после этой сессии (которую проводила Кэндис), я занималась с Алексом, и наши опыты побудили меня сделать такую запись в журнале: «Алекс определенно понимает значение слова “no” (‘нет’)!» К этому моменту Алекс увлекся жеванием пробок. В тот августовский день он явно хотел, чтобы ему давали пожевать только лучшие пробки. Я дала ему новую пробку. Он с удовольствием разжевал ее за несколько минут. Когда от пробки осталась треть, он бросил ее. «Cork» (‘пробка’), – сказал он.

«У тебя есть пробка, Алекс», – сказала я.

«Нет!» Он взял кусочек пробки и стал катать ее по полу. Если бы он был человеком, я бы добавила, что делал он это с презрением. «Пробка!»

Я дала ему кусочек пробки, хорошего размера, но не целую пробку. Он схватил ее, бросил мне ее назад. И повторил еще более требовательно: «Пробка!» Он перестал кричать только тогда, когда я дала ему новую пробку.

«Это происходило всё утро», – написала я. Я хотела научить его понимать слова и выражать свои желания. Кажется, я в этом преуспела.

Уже на этой стадии нашей совместной работы Алекс продемонстрировал, на что способны птичьи мозги, и неважно, что думала по этому поводу научная общественность.

Глава 4

Алекс и я – скитальцы

В своем стремлении к тому, чтобы выбранный мной новаторский подход был принят серьезно, я столкнулась с такой проблемой, как отсутствие соответствующих публикаций по теме моего исследования. В академических кругах изданные труды подтверждают научную значимость исследования. У меня было опубликовано несколько работ в области химии, но они конечно же не могли быть учтены в теперешнем научном исследовании. К началу 1979 года я уже достаточно хорошо понимала, как Алекс правильно пользуется названиями предметов (labels), и решила направить небольшую научную статью в американский журнал Science. Это журнал очень престижный – я поставила высокую планку. Почему бы и нет? Первые работы о коммуникации шимпанзе и человека были опубликованы четой Гарднер (Gardners), Дэвидом Премаком (David Premack) и другими исследователями в журнале Science в конце 1960-х – начале 1970-х годов. Почему же моя первая научная работа о коммуникации попугая и человека не может быть выпущена в этом журнале?

Я отправила статью в журнал Science в начале мая. Возможно, статья пробыла на редакторском столе не более минуты, потому что мгновенно вернулась ко мне с короткой запиской, говорящей о том, что она не представляет серьезного научного интереса. Более никаких комментариев не было. Никаких ценных замечаний от рецензентов. Было совершенно очевидно, что статью даже не отправляли на рецензию, а сразу же отклонили. 23 мая я сделала запись в журнале: «Я провела целый день в работе над статьей, делала звонки, была очень расстроена». Я также отметила в журнале, что моя студентка Габриэль работала с Алексом над распознаванием формы объекта: «Бедный Алекс, он очень старается».

Если Алекс не сдавался, то не должна была сдаваться и я. Свою переработанную статью я отправила в журнал Nature – британский журнал, конкурировавший с журналом Science. Журналы соперничали между собой и не всегда имели сходную концепцию, круг рассматриваемых в них вопросов не всегда совпадал. В моем же случае оба журнала выступили единым фронтом: статья снова была возвращена мне без рецензии. Я была раздавлена и чувствовала себя просто ужасно. Похоже, и Алекс был не в настроении, но по другой причине. «Алекс сегодня вредничает. Он совершенно не может определить ни один цвет – для него всё красное (rose), зеленый (green) и синий (blue) для него не существуют. Мы даже не можем начать с ним тесты! Черт!» – сделала я запись в журнале. Оказалось, что это был просто неудачный день, Алекс быстро вернулся к своим успехам.

Алекс уже мог идентифицировать предметы, названиям которых мы его научили, – бумага (‘paper’), дерево (‘wood’), кожа (‘hide’) и ключ (‘key’). Алекс знал также названия нескольких цветов. Цвета интересовали его меньше, чем предметы, возможно потому, что «на вкус» все цвета были одинаковы, у предметов же был разный вкус и текстура. Сейчас Алекс мог правильно узнавать и называть новую комбинацию объекта и цвета – например, «голубой ключ» (‘blue key’). Те цветные ключи, которые он уже знал, были зеленого (или серебристого) цвета, или для него объекты голубого цвета чем-то отличались от ключей? В лингвистике эта способность известна как segmentation (сегментация) – возможность определить две части в предложении по отдельности и «связать» их правильным образом.

Первый раз я попробовала дать Алексу задание в соответствии с этой системой, используя старую деревянную бельевую прищепку, в Англии их называют clothes-pegs. Алексу нравилось их жевать. Мы называли их «peg wood» (‘деревянная прищепка’), он быстро выучил это название. Далее я дала ему прищепку зеленого цвета, он ничего подобного ранее не видел. И спросила его: «What’s this?» (‘Что это?’). Он посмотрел на прищепку, несколько раз покрутил головой. Алекс определенно был заинтригован, что с ним бывало часто, когда он видел новый объект. Потом он посмотрел на меня и сказал «green wood peg wood» (‘зеленый дерево прищепка дерево’), сказал всю фразу полностью. Мы не учили его этой модели, поэтому результат поразил нас. Конечно, правильным ответом было бы «green peg wood».

Тот вариант, который он предложил, показывал, что он понимал, что название нужно каким-либо образом сконструировать, хотя он и не был уверен в том, как это делается. Когда мы дали ему модель правильного ответа, он мгновенно усвоил его. Это было прекрасным началом для некоего сложного лингвистического процесса, который происходил в мозгу животного, причем мозг этот был размером с грецкий орех. Очень многообещающе!

Еще более обнадеживающим было полученное мною письмо от 10 июля 1979 года. «Пришли хорошие новости от Национального научного фонда (NSF), – сделала я запись в журнале. – Похоже, что мои исследования будут финансироваться в течение года!» После моих неудавшихся попыток обратиться в Национальный институт психического здоровья некоторые мои коллеги сказали, что, возможно, Национальный научный фонд проявит интерес к моему исследованию. Я последовала совету коллег и передала туда свой исследовательский проект в начале 1979 года. И сейчас у меня получилось. Я была в приподнятом настроении. Я бегала, кричала и хлопала в ладоши. Конечно, бедный Алекс не понимал, что происходит, и был испуган моим диковатым поведением. «Всё хорошо, Алекс, – сказала я. – Не бойся. Наше исследование финансируется. С нами всё будет в порядке!» Однако он не выглядел убежденным в этом.

Мои первые попытки в борьбе за финансирование проекта происходили в тот момент, когда в научных кругах нарастали дискуссии вокруг коммуникации человека и обезьяны. Ставилась под сомнение научная легитимность подобных исследований. Ученые-первооткрыватели данного подхода – Аллен и Беатрис Гарднер, Дэвид Премак, Роджер Футе, Дуэйн Рамбо (Duane Rumbaugh), Сью Сэвидж (Sue Savage), Лин Майлс (Lyn Miles) и Пенни Паттерсон – использовали ряд способов для осуществления коммуникации с их подопечными – человекообразными приматами: в одних случаях – американский жестовый язык, в других – произвольные графические символы*. Казалось, приматы демонстрировали значительный прогресс не только в присвоении названий предметам, но и в создании новых фраз. Например, шимпанзе по кличке Уошо (Washoe), с которой работал Роджер Футе, увидев лебедя, сконструировала новое название «птица вода» (‘water bird’). Горилла Коко, объект исследования Пенни Паттерсон, называла зебру «белым тигром» (‘white tiger’). Эти исследования привлекли значительное внимание общественности (в частности, программы NOVA, кроме того, вышло множество статей в газетах и журналах). Лингвисты же по-прежнему выказывали неослабевающее недоверие по поводу того, что шимпанзе демонстрируют эту зачаточную способность к языку.

Применялись два вида так называемых языков-посредников – простейших аналогов человеческого языка. В первом случае применяли модифицированный амслен (American Sign LANguage – жесты языка глухонемых и грамматика, соответствующая звучащему английскому), во втором – йеркиш (в честь Р. Иеркса (R. Yerkes) – классика американской приматологии). – Прим. науч. ред.

Происхождение языка всегда было одной из самых обсуждаемых тем в научных кругах, эти дискуссии проходили весьма эмоционально. Как для ученых, так и для неспециалистов общение с помощью языка достаточно долго было закрытой темой, поскольку считалось, что он присущ лишь человеку: владение языком считалось определяющим фактором, отделяющим «нас» (людей) от «них» (всех прочих существ). Кроме того, существует давний спор, касающийся определения «языка». Ведь другие животные тоже общаются между собой, часто при общении они издают звуки. Не является ли это взаимодействие формой языка? Я бы не хотела сейчас подробно описывать все эти вопросы, лежащие в основе множества научных споров. Я лишь хотела отметить, что раскаты надвигающейся научной бури в отношении исследователей, искавших у человекообразных обезьян зачатки человеческого языка, ощущались всё явственнее.

Конечно же, я понимала сущность дискуссий о языке, но, когда начинала свой путь исследователя, не могла представить их масштабов. На первой странице моей статьи, направленной в Университет Пердью, было наивно написано: «“Проект Алекс”: языковой эксперимент с птицами» (Project: ALEX: Avian Language Experiment). Именно так появился Алекс (как проект), исследование не было лишь игрой, взаимодействием с «умным Алексом». Кличка Алекс стала своего рода кодом, объясняла направление моего исследования – я планировала изучать коммуникацию человека и попугая. В ходе исследования я собиралась использовать слова (словесные названия предметов) – так поступали исследователи коммуникации человека и обезьян. Звуки, издаваемые попугаем, немного похожи на речь, не так ли? Именно таким способом исследователи приматов формулировали свои научные цели и достижения. Естественно, я решила последовать их примеру.

Однако критика исследователей, обучавших обезьян языку человека, всё возрастала, становилась всё более резкой. Возникали вопросы: имеет ли исследование языкового поведения обезьян что-то общее с изучением языка в принципе? Исследователи могли просто заблуждаться или даже хуже – сознательно вводить окружающих в заблуждение. Я достаточно быстро поняла, что будет совершенно неверным оперировать терминами, которые использовали в своей работе исследователи, обучавшие языку обезьян. Это могло увести меня от моей научной цели, а именно от исследования когнитивных способностей существа, не относящегося не только к приматам, но даже и к млекопитающим. Окном в мир когнитивных способностей моего подопечного станет коммуникация. Я поняла, что должна быть осторожна в выборе терминов, которые планирую использовать на публике и в научной среде.

Так, лишь через год после начала проекта я стала объяснять людям, интересующимся сущностью «Проекта Алекс», что речь идет об экспериментальном обучении птиц языку («avian learning experiment»). Подобный ответ был не так провокационен. Я не называла свою работу языковым экспериментом с птицами («avian language experiment»). При обсуждении своего проекта в научных кругах я была еще более осторожна. Я описывала издаваемые Алексом звуки (vocal productions) как присвоение «названий» (labels), не употребляя термина «слово». Черновой вариант статьи, написанный уже после моих попыток опубликовать свою работу в журналах Science и Nature, предположительно назывался «Функциональные вокализации африканского серого попугая Алекса» («Functional vocalizations by an African Grey Parrot»). Такое название казалось мне разумным. «Слово» можно назвать «label», a «label» – «словом». И то и другое может быть опасно.

Я отправила черновой вариант моей достаточно объемной статьи в немецкий журнал Zeitschrift für Tierpsychologie в январе 1980 года. Коллега напомнил мне, что Zeitschrift für Tierpsychologie – именно тот журнал, в котором Тодт издал свою работу о методе модель / соперник – том методе, который я использовала при тренировке Алекса.

Любопытно, что месяцем ранее, в конце ноября 1979 года, журнал Science издал достаточно обширную статью Герберта Террейса (Herbert Terrace) в соавторстве с коллегами. Статья называлась «Способна ли обезьяна к созданию предложения?» («Сап an Ape Create a Sentence?)». Ей предстояло стать классикой в спорах об обучении обезьян человеческому языку. Как обычно бывает, никто не становится столь ревностным в защите своей точки зрения, как вновь обращенный. Именно это и произошло с Гербертом Террейсом. Ведущий психолог Колумбийского университета в Нью-Йорке, до этого момента он ревностно отстаивал способность человекообразных обезьян к усвоению человеческого языка. Его выводы основывались на работе с шимпанзе по кличке Ним Чимпски (Nim Chimpsky) (игра слов – от Ноам Хомский, имя выдающегося лингвиста). Безусловно, к аргументам Террейса стоило отнестись серьезно. Его статья в журнале Science стала в своем роде покаянной, и его ответ на вопрос, который послужил заголовком статьи, он дал, и это было категорическое «нет»! Террейс скрупулезно проанализировал язык жестов, который использовала его обезьяна по кличке Ним. Он ожидал найти доказательства наличия грамматики в спонтанных, как считалось, «высказываниях» Нима. На основе проведенного анализа Террейс, напротив, стал утверждать, что жестовые «высказывания» Нима есть результат неумышленных подсказок со стороны его помощников.

Статья Террейса в журнале Science нанесла большой удар по исследованиям поведения обезьян, обучаемых языку человека. Она послужила первым ударом из двух, нанесенных этому предмету исследований за последующие полгода. Второй удар по этим исследованиям стал куда более разрушительным – по своему масштабу и тому резкому тону, который был использован, чтобы дискредитировать саму область исследований. Им стала конференция, организованная в мае 1980 года лингвистом Томасом Себеоком (Thomas Sebeok) и психологом Робертом Розенталем (Robert Rosenthal) под эгидой Нью-Йоркской академии наук. Конференция называлась «Феномен Умного Ганса: коммуникация человека с лошадьми, китами и обезьянами» («The Clever Hans Phenomenon: Communication with

Horses, Whales, Apes and People»). На этой конференции широкое научное сообщество, организованное и сплоченное, поставило своей целью выступить против группы ученых, занимающихся изучением коммуникации между человеком и животным. Этот выпад был частью предвзятого научного мнения, идеи «мы (люди. – Прим. пер.) можем (говорить. – Прим. пер.), а они (животные. – Прим. пер.) – нет».

Я с удовольствием приняла приглашение посетить конференцию, частично потому, что надеялась впервые встретиться и познакомиться с некоторыми ведущими учеными. Кроме того, меня представили некоторым молодым ученым, занимавшимся этой областью исследований, таким как Диана Райс (Diana Reiss), эксперт по коммуникации дельфинов. Диана и я вскоре стали подругами, и наша дружба продолжается многие годы. Мы осознавали, что приближается атака на нашу область исследований. Однако никто из нас не был готов к той саркастической атмосфере, которая царила в элегантных помещениях нью-йоркского отеля «Рузвельт».

Умный Ганс – немецкий конь, участвовавший в представлениях в 1900-х годах. Его хозяин Вильгельм фон Остен (Wilhelm von Osten) задавал коню вопросы, поступавшие из зала. Часть вопросов была связана с устным счетом. Например, назвать цифры от одного до двенадцати. Умный Ганс отбивал ответ копытом, останавливаясь, когда доходил до правильного номера. Он стал сенсацией. Лошадь умела складывать и вычитать! Лошадь понимала вопросы, заданные на немецком языке!

Как она это делает? Ответ крылся в том, что когда Ганс приближался к правильному ответу – числу ударов копытом, у его хозяина возникало непроизвольное (буквально на дюйм) движение головы. Примечателен тот факт, что сам Остин совершенно не осознавал этого движения – а это было подсознательным указанием на правильный ответ. Сам того не понимая, Остин подсказывал правильный ответ Умному Гансу, «ум» которого был не более чем высокоразвитым зрительным восприятием.

Было легко понять суть точки зрения Себеока и Розенталя в области коммуникации человека и животного, учитывая выбранное ими название конференции и то, что они хотели сказать этим названием. Кроме того, необходимо было учитывать, что среди приглашенных экспертов были дрессировщики животных в цирке. Накануне конференции Себеок и его жена Донна Жан Умикер-Себеок (Jean Umiker-Sebeok) распространили рукопись, говорящую, что исследователи обучаемых языку обезьян «втянулись в примитивные представления, подобные цирковым». Позже репортер журнала Science Николас Уэйд (Nicholas Wade) написал: «Удивительно, что кое-кто из исследователей обучаемых языку обезьян решил отправиться прямиком ко льву в пасть». На самом деле, многие исследователи не стали этого делать. Лишь Дуэйн Рамбо и Сью Сэвидж выступили на конференции.

Мы с Дианой, фигурально выражаясь (если не в буквальном смысле), сидели с открытыми ртами, наблюдая интеллектуальную схватку этих научных зубров. «Воинствующая критика», – вот как Сью Сэвидж описывала атаку Себеока, «полную ошибок, как технических, так и логических». Их комментарии «чудовищно демонстрируют их некомпетентность», – добавила Сью. Себеок резюмировал свою научную позицию в интервью прессе, которое он дал после конференции. «Этот сомнительный эксперимент, проведенный с обучением обезьян человеческому языку, можно разделить на несколько составляющих: первая – совершеннейший обман, вторая – самообман, третья – примкнувшие к Герберту Террейсу», – прокомментировал он.

Вот это да! Я знала о том, что в науке всегда существуют споры. Но этот?! В отчете для своего департамента Диана Райс написала: «Единственный вывод – это задаться вопросом, могут ли сами ученые общаться друг с другом, не говоря уж о том, чтобы вести коммуникацию с животными». Оглядываясь назад, я поняла, почему редакторы журналов Science и Nature не хотели ничего делать с моей рукописью. Они знали, на меня надвигается жесткая критика со стороны академических кругов. Слава Богу, что я получила грант на свои исследования до случившегося, – подумала я. Слава Богу, моя новая статья уже в руках редакторов, которые понимают ценность пытливого исследования мышления животных и способны оценить используемые мной методы.

Вернувшись в Университет Пердью после этой конференции, я была всё еще потрясена. Я зашла в лабораторию и услышала такое уже привычное приветствие Алекса «Come here» (‘иди сюда’). Он сказал это, как только я поравнялась с занавеской, отделявшей зону, в которой он сидел. Я открыла занавеску, а он был там и ждал меня. К своему приветствию он добавил слова, которые уже начал употреблять время от времени, – «I love you» (‘я люблю тебя’). Он научился этому выражению от студентов, которые с ним занимались. Я подошла к его клетке, он сидел наверху и демонстрировал радость по поводу моего возвращения. Он слегка расправил крылья, поднял лапу, чтобы пересесть на мою руку. «Спасибо, Алекс», – сказала я, когда он сел на руку. «Во что мы ввязались, дружище?» – сказала я. Он не выглядел встревоженным. Алекс с удовольствием чистил перышки.

К этому моменту мы с Алексом уже, конечно, установили определенный уровень доверительности. Мы часто проводили вместе по восемь часов в день. Но с самого начала «Проекта Алекс» я решила для себя, что метод тренировки и тестов, который я буду использовать с моим серым попугаем, должен быть жестким. Мои научные данные должны быть безупречны, они должны соответствовать стандартам и быть надежными. Я не буду слишком привязываться к объекту своих исследований. Опыт, полученный в ходе наблюдения за научными баталиями в духе конференции об Умном Гансе, привел к тому, что я стремилась построить как можно более сильный эмоциональный барьер (насколько это было возможно) между мной и Алексом. Это было необходимо, чтобы поддерживать степень надежности результатов на должном уровне независимо от того, какого труда мне это будет стоить. А это было действительно трудно.

На протяжении всей работы в Университете Пердью (более семи лет) мы с Алексом скитались: переносили наши вещи из одной временной лаборатории в другую, постоянно искали более просторное место для исследований. Нам так и не удалось найти его. Был забавный «библейский» аспект в наших скитаниях. Мы пережили не одно затопление лаборатории, когда приходилось спасать среди ночи напуганного до смерти Алекса. И еще нашей «чумой» были тараканы, это было просто ужасно. В какой бы лаборатории мы ни находились, в соседнем помещении обязательно были тараканы, и эти помещения были обработаны специальными химикатами. Мы же, чтобы не отравить Алекса химикатами, не могли сделать подобного. В результате наша лаборатория становилась просто раем для тараканов, бежавших из соседних помещений. Каждую неделю мы пылесосили шкафы и ящики стола, чтобы убрать их, пол мы опрыскивали алкоголем. Вокруг клетки Алекса мы наклеивали стикеры, чтобы попытаться поймать этих тварей. Это не всегда было эффективно. Иногда по утрам у Алекса в поилке оказывались тараканы. Он не любил этого так же, как и мы.

В 1979 году пришли новости по поводу гранта от Национального научного фонда, грант немного стабилизировал нашу ситуацию с финансовой точки зрения, поскольку я, наконец, получила настоящую должность: младшего научного сотрудника на год. Наше с Алексом положение стало постепенно проясняться. Я начала выступать с презентациями по результатам исследований на местных и государственных заседаниях исследователей поведения животных. Грант от Национального научного фонда был продлен еще на один год. В 1981 году в немецком журнале вышла моя большая статья. Что касается реакции моих коллег, она была достаточно вялой. Однако она предвосхитила общественное признание: сначала в журнале Omni, потом в New York Times моему исследованию была посвящена небольшая полоса, потом последовала небольшая заметка в популярном журнале Science 82, а также местная телекомпания выпустила небольшой сюжет об Алексе. Всё больше людей на кафедре хотели поддержать наши «пограничные» исследования и идеи, но всегда были и недоброжелатели. Впереди нас ждали сюрпризы, но мы двигались в правильном направлении. Мы вместе, Алекс и я, обязательно покажем им, что на самом деле значит обладать птичьими мозгами.

Мое исследование показывало, что Алекс корректно присваивал названия (labels) предметам. Раньше считалось, что птицы не обладают подобными способностями. Мы с Алексом продемонстрировали, что он мог правильно использовать наименования цветов, хотя предполагалось, что и такими способностями он обладать не может. Он правильно пользовался словом «нет», что, как считалось, он тоже не должен уметь.

Он приближался также к пониманию понятий – таких, как цвет и форма, демонстрировал высокий уровень распознавания. Одно дело попросить Алекса идентифицировать объект и попросить его правильно произнести «зеленый ключ» (‘green key’) или «четырехугольная деревяшка» (‘four-corner wood’). Совершенно другое – показать ему кусок голубой бумаги треугольной формы или четырехугольный кусок красной кожи и получить от Алекса правильный ответ на вопросы: «Какого цвета предмет?» или «Какой формы предмет?» (Мы в итоге вынуждены были отказаться от предметов из бумаги, потому что он разжевывал их до конца, остатки из его клюва попадали на перья, на лапы, забивали жердочки и, в конечном итоге, долетали до его тренеров, это был полный разноцветный беспорядок.)

Чтобы дать правильный ответ на вопросы «какого цвета?», «какой формы?», Алекс должен был обладать пониманием понятий «цвет» и «форма» как категорий, содержащих «наименования» (labels) «зеленый», «голубой», «треугольный», «четырехугольный». Он также должен был понимать, что они не просто «наименования» сами по себе, а являются принадлежностью этих категорий. Этот тест он проходил на третьем году тренировки, и конечно же его возможность успешно пройти его также ставилась под сомнение другими учеными.

В то же время Алекс проявил все стороны своего вредного характера, чего я тоже от него не ожидала. Проблема в том, что жако любят жевать различные предметы. Такова их природа. Алексу конечно же нравилось жевать важные вещи. Например, телефонный кабель (что привело к тому, что он лишил телефонной связи двух профессоров университета, а также и меня), слайды моих лекций, которые я готовила на протяжении нескольких недель, и так далее. В 1979 году он сжевал мою заявку на грант в Национальный научный фонд с моими первыми исследовательскими предложениями. Комиссия была поражена результатами, но уже после того, как Алекс «высказал свое собственное мнение». Ночь перед выступлением и всё утро я посвятила составлению документа, на который было столько надежд, к тому же он был напечатан на электрической пишущей машинке, которую я одолжила у коллеги. Я аккуратно сложила его, положила на рабочий стол и отправилась на ланч с коллегой. Это было большой ошибкой с моей стороны.

Я вернулась к остаткам доклада, который сжевал Алекс. Восстановить их было невозможно. Пришлось полностью печатать всё заново. Черт! У меня было лишь несколько часов, чтобы напечатать его, снять копию и отправить по почте. На эту ситуацию я реагировала эмоционально, как многие люди. Я кричала на Алекса, это было глупо, но я кричала: «Как ты мог так со мной поступить, Алекс?» Конечно, он мог так сделать – он же попугай.

И тут Алекс использовал свои знания – фразу, которую он недавно слышал в подобных обстоятельствах и, как выяснилось, запомнил: «I am sorry. I am sorry» (‘Прости. Прости’).

Это остановило меня. Я подошла к Алексу и попросила прощения: «Хорошо, Алекс. Это не твоя вина».

Как же Алекс научился использовать фразу «I am sorry» (‘Прости’)? Незадолго до того случая, когда он сжевал мою заявку на грант, Алекс сидел на жердочке наверху, мы болтали, отдыхали, наше общение не было связано с работой. Я пила кофе. Он чистил перышки, издавал различные звуки. Я поставила чашку и вышла вымыть руки. Когда я вернулась, увидела, что Алекс расхаживает по луже разлитого кофе, рядом лежала разбитая чашка. Я была очень напугана, опасаясь, что Алекс поранился. От страха я закричала: «Как ты мог это сделать?» Алекс, должно быть, опрокинул чашку, когда подошел посмотреть на нее поближе, – случайность. Но я всё равно кричала, пока не поняла, что веду себя глупо. Я наклонилась к Алексу, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и сказала: «I am sorry» (‘Прости’). Очевидно, он выучил эту формулировку. Для него она была связана с ситуацией потенциально опасной, когда на него кричали. Именно поэтому он использовал эту фразу в момент, когда я обнаружила, что он сжевал мою заявку на грант, и когда я по глупости стала кричать на него. У кого из нас были птичьи мозги?

В дальнейшем он стал более внимательно использовать эту формулировку «I am sorry» (‘Прости’). Алекс замечательно проявлял себя в ходе тренировок и тестов, но только тогда, когда ему самому этого хотелось. Когда же не хотелось, он не выказывал столь блестящих способностей. Обычно, когда ему не хотелось работать, он просто игнорировал нас, чистил перышки или говорил «Wanna go back» (‘Хочу назад’). Он имел в виду, что хочет назад в клетку. Однако в конце марта 1980 года он проявил новые способности, когда я и моя студентка Сьюзан Рид (Susan Reed) пытались провести с ним тесты. Алекс совсем не хотел заниматься, отказывался что-либо делать. «Алекс не будет проходить тестирование», – написала я в своем журнале. Я была немного раздражена и направилась к выходу, вероятно, я была в плохом настроении, и всё мое существо выражало раздражение. И вдруг я услышала «I am sorry» (‘Прости’).

Это сказал Алекс. Я вернулась. «Хм, он действительно сожалеет?» – подумала я.

Немного позже тем утром другой студент Брюс Розен (Bruce Rosen) работал с Алексом, играл с ним пластиковой кружкой. Алекс случайно сбросил кружку на пол, не зная, что я наблюдаю за ним. Он снова сказал, на этот раз обращаясь к Брюсу: «I am sorry» (‘Прости’). Я подошла к нему и сказала: «Хорошо, Алекс, мы тебя прощаем».

В тот вечер я сделала следующую запись в журнале: «Он действительно понимает эту фразу?» Я имела в виду – действительно ли он чувствует угрызения совести, которые мог бы чувствовать человек, когда он произносит: «I am sorry» (‘Прости’). Или это лишь означает, что он стремится смягчить наше раздражение в его адрес? В любом случае это был действенный способ общения. По мере того как Алекс становился старше, он добавлял к фразе «I am sorry» (‘Прости’) еще более трогательное – «Гт really, really sorry» (‘Я очень сожалею. Прости меня, пожалуйста’). И он произносил это таким тоном, что мое сердце всегда таяло независимо от того, действительно ли ему было жаль или нет.

После того случая, когда Алекс сжевал телефонный кабель, студентам были даны указания не оставлять его одного в лаборатории. Алексу уже нельзя было доверять, и нужно было следить, чтобы он не попал в опасную ситуацию независимо от того, было ли у него много или мало времени на то, чтобы оказаться в ней. Иногда студенты сажали Алекса в клетку, если им нужно было отлучиться ненадолго. Ему не очень это нравилось. Если студенты отлучались в туалетную комнату ненадолго и после того, как Алекс перестал бояться незнакомых людей, они иногда брали его с собой. Ему определенно это нравилось, особенно если кто-то еще приходил в лабораторию и Алекс мог показать себя – свистеть или говорить – «Want nut» (‘Хочу орех’), «Want corn» (‘Хочу кукурузу’) и так далее.

Эти походы в туалет поставили передо мной еще одну задачу, но прежде я должна отклониться от главной темы своего рассказа. Ранее, до этого эпизода, я решила использовать специальное «двухстороннее» зеркало, чтобы наблюдать за Алексом, когда он не видит меня. Но этого сделать не удалось. «Сегодня показала Алексу “птицу в зеркале” (то есть его собственное отражение. – Прим. пер.), – написала я в журнале. – Что за чудной попугай, он очень испугался собственного отражения». Безусловно, мы не можем знать, что он подумал. Но когда я вынула экран, который до этого закрывал зеркало, внезапно появилось как бы окно в комнате. Алекс посмотрел туда, увидел «другую птицу» и очевидным образом был напуган. «Он подполз ко мне в поисках утешения, – написала я. – Это показывает, как он был напуган». Сомневаюсь, что тот угол зрения, который был у него, позволил ему увидеть какую-либо связь между собой и другим существом, даже мне показалось, что это другая комната с другой птицей.

Время шло, и Алекс становился всё менее робким и испуганным в подобной ситуации. И это хорошо, потому что в туалете, куда его брали студенты, было большое зеркало над раковиной. Алекс умудрялся разместиться на небольшой полочке над зеркалом. Он шумел, смотрел вокруг, требовал разные вещи. Однажды в декабре 1980 года, когда Кэти Дэвидсон (Kathy Davidson) взяла его с собой, Алекс, казалось, впервые заметил зеркало. Он повернулся и посмотрел в него, несколько раз повернул голову в разные стороны и спросил: «What’s that?» (‘Что это?’).

«That’s you (‘Это ты’), – ответила Кэти. – You are a parrot (‘Ты попугай’)».

Алекс посмотрел более внимательно и спросил: «What color?» (‘Какой цвет?’).

Кэти ответила: «Gray» (‘серый’). Gray. You are a gray parrot» (‘Ты серый попугай’). Они оба несколько раз повторили эту серию вопросов и ответов. И так Алекс выучил, что он серого цвета.

Мы не знаем, чему еще научился Алекс, глядя в зеркало, какие мысли у него были при взгляде на собственное отражение. Но эта ситуация означала, что формальные тесты с зеркалом теперь были невозможны.

Глава 5

Что такое banerry (банишня)?

4 июля, День независимости, 1984 года было последним нашим с Алексом днем пребывания в Университете Пердью, Уэст-Лафайет, штат Индиана. Компания, организующая переезд, собрала наши вещи, я запаковала вещи из лаборатории, взяла Алекса, и мы отправились в арендованный для нас вагончик для переезда. Вместе с одним из моих студентов мы проехали около 70 км, чтобы добраться до города Вильмет, штат Иллинойс, который находился в 16 милях севернее Чикаго, на озере Мичиган. Контракт моего мужа Дэвида с Университетом Пердью закончился, и нам пришлось уехать. Дэвид был зачислен в штат на факультет Иллинойсского университета в Чикаго, я же получила назначение на временную позицию (договор сроком на год) в учебном заведении, которое находилось рядом с университетом Дэвида – в Северо-Западном университете, в городе Эвастон. Мы ехали ночью и надеялись, что Алекс будет спать в дороге. Это было его первое путешествие в машине, если не считать напряженного, травмирующего путешествия из Чикаго (когда он ехал из зоомагазина. – Прим. пер.). Но Алекс не спал и бодрствовал всё время поездки. Он держался когтями за край клетки и выглядел, как нью-йоркский житель, который едет в метро.

Позади остались бесконечно длинные кукурузные поля и последствия летних торнадо, столь типичных для Уэст-Лафайет. Алекса очень сильно пугали торнадо. Он чувствовал перемены, разлитые в воздухе, задолго до того, как мы сами начинали их ощущать. Единственное, что успокаивало Алекса в дороге, помогало ему справиться с торнадо, – был концерт Гайдна для скрипки, который порой погружал его в состояние транса, его тело мягко двигалось из стороны в сторону, глаза были закрыты.

Впереди была новая жизнь в Иллинойсе и новый изменившийся Алекс. Он не боялся незнакомых людей, напротив, играл с ними и показывал им характер. Он научился этому, поскольку просил разные вещи, задавал вопросы окружающим, и когда он просил, ему давали желаемое. Алексу это нравилось. Он сразу же давал понять людям, которые только начинали с ним общаться, что они должны слушаться его. Эту привычку Алекса обнаружила моя подруга Барбара Катц (Barbara Katz) при первой встрече с Алексом. Барбара отвечала за птиц в Зоопарке Линкольн-парк в Чикаго. Я познакомилась с ней в кабинете врача вскоре после того, как приехала в город. Мы очень быстро стали подругами.

Некоторое время спустя мне нужно было уехать на конференцию в Бостон. Я попросила Барбару присмотреть за Алексом, а также курировать работу студентов, пока я отсутствую. Она сказала, что с удовольствием поможет мне в этом. Я была уверена, что годы работы в зоопарке помогут ей справиться с Алексом. Вот как она описала их встречу:

У меня уже был опыт работы с птицами, и я думала, что я легко справлюсь с Алексом.

В первой половине дня я пришла в лабораторию и обнаружила, что Алекс грызет деревянный стол, а студенты сидят и беспомощно наблюдают за этой деятельностью.

«Привет, Алекс. Как дела?»

«I want walnut» (‘Я хочу орех’), – сказал он нежным певучим голосом.

«Алекс, – сказала я мягко, – ты ешь слишком много орехов. Айрин просила давать тебе фрукты, если ты заговоришь об орехах. Хочешь винограда?»

«Я хочу орех».

«Нет, орех я тебе не дам. Хочешь банан?»

«Я хочу орех!»

«Хорошо, только один».

Я вынула один орех из металлической коробки и дала Алексу на вытянутой руке. Алекс быстро подошел и взял его. Он мгновенно съел его, от ореха остались лишь крошки.

«Я хочу орех», – снова сказал Алекс.

«Нет, ты только что съел орех. Как насчет винограда?» – я уже предчувствовала будущие проблемы.

«I want water» (‘Я хочу воды’).

«Это хорошая идея, Алекс». Я дала ему воды в пластиковом стаканчике, он сделал пару глотков, а потом с презрением опрокинул стаканчик на пол.

Таким был «новый» Алекс. Наш босс.

Помимо того что «он был достаточно возбужденным в течение нескольких дней» сразу же после нашего переезда, Алекс становился всё более уверенным в себе. В последующие две недели он правильно отвечал на вопрос «What color?» (‘Какого цвета?’), когда я показывала ему треугольный кусок дерева. «Gray» (‘серый’), – отвечал он. Потом он добавил: «Gray wood» (‘серое дерево’). «И такие результаты он демонстрировал в новой лаборатории, с новыми людьми, которые с ним занимались, и к тому же он делал это без предварительной тренировки», – сделала я запись в своем журнале. Но сама она не отражала всей радости от того прогресса, который продемонстрировал Алекс, и от его необыкновенных способностей.

Летом 1983 года Дэвид узнал, что ему нужно переезжать в университет штата Иллинойс, и мне пришлось срочно искать работу. С одной стороны, я столкнулась с тем, что Алекса нужно перевозить в университет штата Массачусетс в Амхерсте, в котором моя подруга предложила мне ставку и небольшое место в лаборатории для меня и Алекса на год. Этот вариант не был идеальным. А в последнюю минуту подвернулся пост в департаменте антропологии в Северо-Западном университете для ассистента визит-профессора, который мог бы читать лекции о поведении животных. Я помню свои мысли того периода: «Смотри, у тебя есть работа. Конечно, это только на год, это не постоянная работа, но всё же это работа. У тебя есть деньги, полученные от гранта. Тебе будут платить за чтение лекций. Совсем неплохо!»

Департамент антропологии находился в Свифт-холле, в северной части кампуса, на берегу озера. Внешне кампус Северо-Западного университета выглядел великолепно. Мне предоставили комнату и небольшое помещение для офиса на первом этаже. В лаборатории было немного предметов: лишь ветхий столик, на котором стояла клетка Алекса, и небольшое складное металлическое кресло, на котором Алекс любил сидеть. Также там были письменный стол, стеллаж для книг и стул. В помещении были высокие потолки. В целом оно производило, по словам моей подруги, впечатление подземелья, но это было наше с Алексом пространство, и мы с ним эффективно его использовали.

Через несколько месяцев после того, как мы переехали туда, один из студентов выразил желание помочь в нашей работе в лаборатории. В ответ на эту помощь я предложила студенту помощь в тренировке его попугая, который на тот момент не говорил. Самой любимой едой того попугая было яблоко, поэтому мы решили начать тренировку с произнесения названия «apple» (‘яблоко’). Алекс тоже принимал в этом участие. До этого момента мы никогда не использовали продукты питания в ходе тренировки Алекса, поэтому в данном случае такая тренировка стала исключением. Алекс сам выучил названия «grape» (‘виноград’), «banana» (‘банан’) и «cherry» (‘вишня’). Он смог их выучить, потому что мы называли все предметы, которыми его кормили.

Слово же «apple» (‘яблоко’) стало его четвертым предметом-фруктом. По крайней мере, мы так считали. У Алекса же были другие идеи на этот счет.

К окончанию сезона свежих яблок Алекс в результате этой тренировки научился произносить звук «и», важнейшую часть слова «apple» (‘яблоко’). Но более он не мог сказать ничего. И он категорически отказывался есть яблоки. Мы решили попробовать продолжить заучивание этого слова следующей весной, когда снова начинается сезон свежих яблок – их доставляют из Хэмпшира. Несколько месяцев спустя Алекс снисходительно, без всякого желания, согласился съесть несколько яблок, но по-прежнему произносил лишь звук «и».

И вдруг, совершенно неожиданно, на второй неделе тренировок, в середине марта 1985 года, он внимательно посмотрел на яблоко, потом посмотрел на меня и произнес «Banerry… I want banerry». Он схватил кусочек яблока и с радостью съел его. Выглядел он так, как будто смог достичь чего-то, о чем давно мечтал.

Я совершенно не понимала, о чем он говорил. И сказала: «No, Alex, apple» (‘Нет, Алекс, это яблоко’). «Banerry», – ответил Алекс, отрывисто и с чувством. «Apple» (‘яблоко’), – снова сказала я. «Banerry», – ответил Алекс. «Хорошо, дружище, – подумала я. – Я помогу тебе, облегчу тебе задачу». «Ар-ple» (‘яб-локо’), – сказала я, делая акцент на втором слоге.

Алекс подумал пару секунд, посмотрел на меня внимательно и сказал «ban-еггу», четко повторяя акцент на втором слоге, который я только что сделала.

Мы с ним несколько раз повторяли: «Ар-ple». (‘яб-локо’) – «Ban-erry». – «Ар-ple». – «Ban-erry». Алекс вывел меня из себя. Мне казалось, что он совершенно глуп. Оглядываясь назад, должна сказать, что его поведение очень раздражало меня. Когда я рассказала об этом случае одной из своих студенток Дженнифер Ньютон (Jennifer Newton), она от смеха чуть не упала со стула. Однако Алекс не закончил свои разъяснения. В конце тренировки он произнес очень медленно и четко: «Ban-err-eee». Произнося это слово таким образом, Алекс повторял мою манеру работать с ним при изучении нового слова. Возможно, он думал: «Слушай меня внимательно. Я пытаюсь упростить тебе понимание этого слова». Такую запись я сделала в своем журнале, добавив, что Алекс, казалось, был сердит на нас.

Я всё еще не понимала, что Алекс имеет в виду, несмотря на то, что он понимал, что хотел сказать. Как мы ни пытались, он не отказывался от «ban-erry».

Несколько дней спустя я обсудила эту ситуацию с моим другом-лингвистом. Он сказал: «Это похоже на элизию (elision) – “выпадение” или “выдавливание” звуков на границе двух слов». Эта замысловатая техника позволяет присоединять друг к другу части слов для создания нового слова. Алекс мог подумать, что вкус яблока напоминает вкус банана. И безусловно, яблоко выглядело как большая вишня (мы давали ему красное яблоко). И если соединить «banana» (‘банан’) и «cherry» (‘вишня’), то получится «ban-erry» (‘бан-ишня’).

Сделал ли Алекс это осознанно? Безусловно, нам казалось, что да. Однако намеренное использование слов животными – животрепещущая тема, доказать это достаточно сложно. Алекс «играл» со звуками, в особенности в моменты изучения новых слов, и делал он это вечером, когда оставался один. С другой стороны, новые звуки, произносимые Алексом, были бессмысленными. И до этого момента Алекс не произносил свое «banerry» ни в одной тренировочной сессии с предметом «яблоко», ни в какой-нибудь неформальной ситуации. Действительно, казалось, что это некоторый творческий подход, который использует птица, и раньше никто из ученых подобного не наблюдал. Не могу сказать, что Алекс перестал использовать свой подход и решил, что яблоко он будет называть именно так и что он не собирался менять своего решения. Этот исключительный опыт должен был остаться между нами – мной и Алексом.

Я написала исходное предложение по «Проекту Алекс» весной 1977 года, и, надо сказать, мои исследовательские задачи выглядели весьма амбициозно. Я утверждала, что попугай жако сможет выучить названия объектов (labels), освоить категории, понятия, цифры за три года. Я также утверждала, что он сможет осуществлять двунаправленную коммуникацию с человеком, а также у него будет понимание того, что он делает. Однако должна отметить, что каждый раз, когда я ставила перед Алексом новую задачу, он реагировал так, как я не ожидала от него (у него ведь были птичьи мозги). Я, как и любой родитель, который с замиранием сердца следит за развитием своего ребенка, наблюдала за каждым новым этапом развития Алекса, как родитель наблюдает за тем, как ребенок ползает, начинает ходить или говорить.

По мере того как росло количество опубликованных мною научных работ и наши с Алексом опыты привлекали всё больше внимания в научных кругах, я стала постепенно замечать, что начинаю получать признание. Меня уже перестали воспринимать как «ту женщину, которая говорит с попугаем». Постепенно ко мне стали серьезно относиться в научных кругах. Однако хор голосов в научном сообществе, говорящий «да, этот попугай лишь повторяет» или «да, он просто следует ее намекам», отчетливо звучал в моей голове. По крайней мере, именно такое мнение у меня было о реакции на мои исследования в научной сфере. Мне постоянно приходилось доказывать, что Алекс, имея маленький объем мозга, обладает развитыми когнитивными способностями, а не просто механически повторяет за мной или делает нечто подобное. Одно из утверждений, опровергнуть которое стало вызовом для меня, – «Да, он может корректно произносить слова (labels), это звучит убедительно, но понимает ли он то, что говорит? Понимает ли он тот звуковой шум, который издает?»

Я провела сотни часов, работая с Алексом, и мне было совершенно очевидно, что он действительно понимал, о чем говорил. Простой пример – если Алекс говорил: «Хочу виноград», а вы давали ему банан, он бросал кусочки банана и упорно повторял: «Want grape» (‘Хочу виноград’). Он не прекращал произносить эту фразу, пока вы не давали ему виноград. Если бы вы общались с ребенком, то вы бы приняли тот факт, что ребенок хочет виноград, а банан его не устроит. Но этот подход не был бы научным. Наука «любит» цифры. Научный подход требует постоянного проведения тестов. Порой требуется провести до 60 тестов и более, и лишь после этого ученый имеет право делать выводы, именно тогда его ответы на поставленный вопрос становятся легитимными, получают «статистическую достоверность». В этом случае ученые принимают тебя и твои исследования всерьез. Бедный Алекс – ему пришлось пройти через огромное количество тестов.

Несколько лет спустя, во время пребывания в Северо-Западном университете, моя временная работа переросла в постоянную и растянулась на шесть с половиной лет. И мы перешли к проведению серии строгих тестов, проверявших способность Алекса к пониманию. Как ученый я могу констатировать, что он успешно прошел каждый тест, и перейти к описанию следующего этапа нашей общей с Алексом истории. Но то, как Алекс проходил тестирование, позволяло нам понять, как функционируют его умственные способности, пусть это не всегда можно было обосновать с научной точки зрения.

В ходе проведения тестов мы использовали наборы из его «игрушек», которые выкладывали на поднос и сопровождали тесты следующими вопросами: «Какой предмет зеленый?» (‘What object is green?’), «Из какого материала голубой треугольный предмет?» (‘What matter is blue and three-corner?’), «Какой формы предмет фиолетового цвета?» (‘What shape is purple?’), «Сколько четырехугольных предметов из дерева?» (‘How many four-corner wood?’). Первое время Алекс отвечал правильно: «ключ» (‘key’), или «дерево» (‘wood’), или «шерсть» (‘wool’), или «три» (‘three’) и так далее. Но через какое-то время он начинал капризничать. Он говорил «зеленый» (‘green’) и тянул за зеленый войлок, и в результате практически все предметы падали с подноса. Или он говорил «поднос» и начинал кусать поднос. Порой он ничего не произносил и внезапно начинал чистить перья. Или поворачивался ко мне спиной, смысл этого жеста был очевиден. Однажды Алекс выхватил поднос у меня из рук, бросил его на пол и сказал: «Wanna go back» (‘Хочу назад’). Это означало: «С тестами на сегодня я закончил. Отнеси меня в клетку».

Но как можно было винить Алекса за такое поведение? Все объекты, которые мы ему показывали во время тестов, были ему знакомы. Он отвечал на подобные вопросы десятки раз, а мы всё продолжали спрашивать его, потому что нам была нужна статистика его ответов. Скорее всего, Алекс думал: «Я уже отвечал на этот вопрос» или «Это становится очень скучным». Он был похож на способного ребенка, который, учась в школе, не видит для себя интересных задач и проводит время, усложняя жизнь своим учителям.

Иногда Алекс выбирал другой способ, чтобы поиграть с нами. Например, мы спрашивали его: «What color key?» (‘Какого цвета ключ?’). Он отвечал, называя все цвета предметов, которые были. Пропускал он лишь правильный цвет – ответ на наш вопрос. Со временем он становился всё более искусным в том, чтобы доводить нас, вместо того чтобы давать правильные ответы, ответы, которые он, безусловно, знал. Мы были абсолютно уверены, что он не ошибается, потому что со статистической точки зрения вероятность того, что Алекс назвал все другие цвета, кроме правильного, была близка к нулю. Эти наблюдения не научного толка, но они многое объясняют – показывают, что происходило в голове Алекса, как сложно были устроены его когнитивные процессы. Не знаю, как можно было бы объяснить его поведение. То ли он так поступал, чтобы развлечься или подшутить над нами, не могу сказать точно. Безусловно одно – он делал что-то, выходящее за рамки рутины – простых ответов на наши вопросы.

Мы становились всё более изобретательными в постановке задач для Алекса – в стремлении не дать ему заскучать. Иногда нам это удавалось, порой – нет. В конце концов мы все-таки получили ответ на вопрос «Понимает ли Алекс то, о чем говорит?», подкрепленный статистическими данными. Да, он понимал это. Его способность к пониманию находилась на том же уровне, что и способности шимпанзе и дельфинов. Очень высокое достижение для существа с маленьким мозгом.

Алексу стало скучно при выполнении еще одной задачи, которую я перед ним поставила, а именно при изучении понятий «same» (‘одинаковый, сходный’) и «different» (‘разный, отличающийся’). К моменту, когда я начала проводить тесты, чтобы выявить способность Алекса к формированию и применению этих понятий, ученые, тестировавшие те же способности у обезьян, полагали, что шимпанзе находятся на уровне их понимания, близком к человеку. Таким образом, получается, что в иерархии понимания понятий same» и «different» низшие обезьяны находятся ниже человекообразных, ну а птицы… их способности в этом отношении даже не рассматривались.

Понятие о сходстве / отличии довольно сложно с точки зрения лежащих в его основе когнитивных процессов. Мы научили Алекса пользоваться такими категориями, как «цвет» и «форма». Используя эти категории, мы приступили к освоению понятий «same» (‘одинаковый’) и «different» (‘разный’). Когда Алексу показывали пару объектов, таких как зеленый четырехугольный кусок дерева и голубой четырехугольный кусок дерева, правильный ответ Алекса на вопрос «What’s same?» (‘Что одинаковое?’) и «What’s different?» (‘Чем отличается?’) был бы «shape» (‘форма’) и «color» (‘цвет’) соответственно. Правильный ответ заключался в том, чтобы назвать категорию в целом, а не конкретный цвет предмета. Чтобы ответить на вопрос правильно, Алексу приходилось принимать во внимание несколько характеристик двух объектов, четко понять, по какому показателю их требуется сравнить, вынести суждение и потом предоставить мне звуковой ответ. Непростая задача для мозга птицы.

Мне потребовался не один месяц тренировок, прежде чем Алекс был готов к тестам. Из-за того что во время тестов мы использовали много различных предметов, Алексу снова становилось скучно. Мы стремились поддержать его интерес, сочетая тесты на понимание понятий «same» (‘одинаковый’) / «different» (‘разный’) с обучением цифрам, названиям новых предметов, а также другим новым заданиям. Алекс был трудягой. В конце концов по прошествии трех часов он дал правильный ответ в отношении понятий «shape» (‘форма’) или «color» (‘цвет’). Мы также включили третью категорию признаков – «matter» (‘материал’). Когда мы давали Алексу два предмета, которые были новыми для него, и, например, он не мог назвать цвета этих предметов, в 85 % случаев он давал правильный ответ. Это хорошо характеризовало его способности. Новые задания, безусловно, привлекали его внимание – он лучше концентрировался.

Когда Дэвид Премак проводил подобные тесты с шимпанзе, у животного была задача идентифицировать объекты – показать одинаковые ли они или разные. В этих тестах Алекс продвинулся дальше. Он был способен сказать мне, что конкретно было общего или различного в предметах: цвет, форма или материал. Когда я направила результаты наших тестов на Конгресс международного приматологического общества (International Primatological Congress) в Гёттингене (Германия) в 1986 году, ведущий профессор-приматолог (мы называем его «Серебристая спина» (‘silverbacks’) – по аналогии с маркировкой ранга у самцов горилл) сказал: «Вы хотите сказать, что Ваш попугай способен делать то, что делают шимпанзе у Премака, только Ваш попугай может еще отвечать на более сложные вопросы в об этих предметах?»

Я ответила: «Да, именно так», – и подумала, какой же может быть реакция на мой ответ. Реакции не было. Профессор просто сказал: «Оооо» – и сел. Мне захотелось пропеть: «То, что делают обезьяны, Алекс делает лучше», – но я сдержалась. Кроме того, я не очень сильна в пении. Тем не менее этот момент был триумфом Алекса. Жаль, что он не присутствовал при этом.

После успешного прохождения тестов с понятиями одинаковый / разный было бы логичным перейти к изучению близких понятий, таких как понятие о разнице в размерах. Алекс и это освоил. Я могла показать ему два ключа разного размера, каждый был своего цвета, и спросить его «Аlех, what color bigger?» (‘Алекс, предмет какого цвета больше?’), и он отвечал на этот вопрос. Все эти разнообразные достижения Алекса привлекли большое внимание общественности. Боб Базел (Bob Bazell), журналист канала NBC, приехал, чтобы снять видео об Алексе. Приезжали также и журналисты каналов АВС и CBS. Алекс даже оказался на обложке журнала Wall Street Journal. Очень умная птица!

Начало моей работы в Северо-Западном университете было хорошим: работа, деньги, полученные по гранту, потрясающие результаты работы с Алексом. Однако продлилось это недолго. Летом 1986 года я узнала, что моя заявка на грант от Национального научного фонда была одобрена (как ранее была одобрена заявка в Национальный институт психического здоровья), но у фонда не было средств, которые они могли бы перечислить мне. Я боялась, что мне, возможно, придется уехать из Северо-Западного университета. Глава департамента сказал мне, что ему, возможно, придется искать кого-то еще для чтения лекций о поведении животных: в отсутствие средств от гранта им нечем было мне платить. Отношения в пошатнувшемся браке были натянутыми. Дэвид сказал мне: «Ты неудачница. Почему ты не закроешь лабораторию и не найдешь настоящую работу? Нам нужны деньги, чтобы жить в Чикаго».

Я была очень зла, была похожа на вулкан, который вот-вот извергнется. Ничто не могло меня задеть больше, чем услышать, что я неудачница, что я должна отказаться от того, что составляло мою жизнь, отказаться от Алекса. Я изо всех сил искала возможности для продолжения своей работы: спрашивала друзей, заводила новые знакомства, спрашивала коллег по всей стране. Друзья в Кентукки сказали, что у них может быть место для меня, но лишь на год. Я похудела на 13 кг за три месяца. Мои друзья были моей единственной поддержкой, не считая Алекса.

Я проводила всё свое время в лаборатории, вечера тоже. Мы с Алексом отдыхали вместе каждый вечер, строили планы, Алекс чистил перышки, мы обменивались несколькими фразами, насколько это было возможно с компаньоном-птицей. Как и у всех серых попугаев, у Алекса было очень развито чувство эмпатии[2]. Он чувствовал, когда мне было особенно грустно. В такие моменты он садился рядом со мной. Он просто был Алексом. Но не вредным Алексом, хозяином лаборатории, не требовательным. Просто Алексом, который сочувствует. Иногда он говорил: «You tickle» (‘Пощекочи меня’) – и наклонял голову, чтобы я могла погладить его. Когда я это делала, белая окантовка глаз становилась розовой, глаза закрывались.

По мере того как мои дела шли всё хуже, за неделю до отъезда, за неделю до начала занятий в университете, в департаменте сказали, что они никого не нашли для чтения лекций о поведении животных и готовы оставить за мной это место, если я согласна. Если я согласна? Необходимость уехать была отсрочена, у меня по-прежнему не было денег от гранта, моя лаборатория «висела на волоске» целый год. Студенты работали у меня волонтерами, потому что мне уже было нечем им платить. Я повторно направила заявку на грант, она снова была одобрена, на этот раз я получила финансирование. Этот год был очень тяжелым.

Этот драматичный эпизод был началом трех очень плодотворных лет работы в Северо-Западном университете. Я работала с Алексом над цифрами, над тем, почему именно выбранный мной метод был особенно эффективен и как он связан со способностями птиц в дикой природе. Я сотрудничала с Линдой Шинке-Ллано (Linda Schinke-Llano), специалистом по изучению человеком второго языка. Она наблюдала за тем, как Алекс усваивает английские слова

Мы также сотрудничали с биологами, которые занимались вопросом усвоения пернатыми песен птиц других видов, что было сопоставимо с освоением второго языка. Вместе со студентами я начала предварительно заниматься проблемой так называемого представления о «неисчезаемости» объекта (object permanence), что означает понимание субъектом (птицей) того, что предмет продолжает существовать, даже если он спрятан и не виден глазу. Способность к пониманию этого феномена развивается у детей в течение первого года жизни. Алекс определенно владел этой способностью и использовал это умение для собственного развлечения во время проведения тестов.

Совместно со своей студенткой Дениз Наполитан (Denise Neapolitan) я провела небольшое исследование, целью которого было определить, говорят ли хозяева попугаев одинаково с особями женского и мужского пола. В ходе тестов Алекс «играл» две роли: в одних тестах – самого себя, а в других испытуемые считали, что это самка – Alice. Результат оказался предсказуемым: люди более ласково, как с детьми, общались с женскими особями, нежели с Алексом. Другая моя студентка, Катрин Дансмор (Katherine Dunsmore), получила небольшой грант, на деньги которого купила звукозаписывающее оборудование. Мы записывали вечерние бормотания Алекса, которые он издавал в свободное время – время «практики» в звуках и новых словах перед отходом ко сну, как обычно делают и дети. В 1962 году мы совместно с Руфью Вейер (Ruth Weir) выпустили книгу, уже ставшую классикой, «Язык в колыбели» («Crib Talk»). Книга как раз посвящена описанию подобной практики заучивания перед сном новых слов у детей. Когда мы с Кэти написали нашу книгу, мы планировали назвать ее «Язык в клетке» («Cage Talk»), однако редакторы не позволили нам выпустить ее с таким названием. Нам пришлось назвать книгу следующим образом: «Solitary Sound Play During Acquisition of English Vocalizations by an African Grey Parrot» – «Проигрывание отдельных звуков в процессе усвоения английских слов африканским серым попугаем». Название скучное, но очень точное.

В общем-то, моя профессиональная жизнь была весьма насыщенной, частично благодаря моему характеру, но также, как я подозреваю, это было своего рода заменой другого, того, чего мне не хватало в моей жизни. Мое существование было как бы разделено на две части – большая часть меня наслаждалась серьезными успехами и прогрессом в исследованиях, другая часть испытывала чувство пустоты.

Как только я приехала в Северо-Западный университет, я сразу же подала заявки на соискание нескольких должностей в университете, но после тяжелого для меня 1986 года я стала подходить к размещению заявок с особым старанием. Не так уж много позиций мне подворачивалось, за исключением тех, что я называла «антидискриминационными» собеседованиями, ведь я была единственной женщиной, которую на них приглашали, а в ходе вопросов (мне хватало одного или двух, чтобы понять) меня не принимали всерьез. Меня не слишком это беспокоило вплоть до 1989 года, пока Северо-Западный университет не сообщил, что может продлить со мной контракт только до конца 1990 года. Дело было не в том, что мы с Алексом не справлялись, а в том, что ставку приглашенного доцента можно было продлить лишь до конца 1990 года, таковы были правила, применяемые к временным позициям. Реакция Дэвида была похожа на его слова, сказанные в 1986 году: «Почему бы тебе не найти “настоящую” работу?» Еще одна череда подачи заявок, серия собеседований, огромный стресс. На этот раз, в мае 1990-го, мне предложили постоянную ставку в Университете Аризоны (Тусон). По ряду причин я решила отложить переезд до Дня благодарения.

Тем временем Алекс по-прежнему вызывал интерес телеканалов и национального телевидения. Казалось, ему нравилось выступать перед камерой, он совершенно не стеснялся ее. Мы с ним принимали много посетителей, в особенности мне памятен один наш гость. Возможно потому, что этот визит стоил особого нервного напряжения, по крайней мере для меня.

Однажды в конце 1988 года моя подруга Джин Рэвид (Jeanne Ravid) спросила, можно ли привести в мою лабораторию одного человека, чтобы познакомиться с Алексом. Она сказала, что это один из ее друзей, который остановился в Эвастоне, в южной части кампуса. «Гаррику нравятся попугаи жако, – сказала она. – Но он не может завести такого попугая, потому что много путешествует. Гаррик всегда останавливается у меня, когда приезжает в Чикаго, частично из-за нашего пианино, на котором он может играть, когда захочет, но в основном из-за нашего попугая жако по кличке Вок. Он любит Вока».

Я знала Вока, потому что он принимал участие в тестах Алекса на «постоянство свойств предметов». Я также бывала у Джин – в большом доме с прекрасным большим пианино, стоящим в элегантной гостиной. Уже когда прозвонил звонок, меня осенило: Гаррик любит играть на пианино, много путешествует. Джин объяснила, что Гаррик слышал о моей работе с Алексом и он знал, что мы с Джин друзья. «Подожди минутку, Джин, ты имеешь в виду, что Гаррик-пианист… тот самый Гаррик?..» – «Да, – сказала она. – Это Гаррик Олссон». Олссон (Garrick Ohlsson) был первым американцем, победившим на Международном конкурсе пианистов им. Ф. Шопена в 1970 году. У него была высочайшая репутация в мире классической музыки. Для меня было бы честью познакомиться с ним. И при этом я уже видела заголовки газет: «Пианисту с международным именем попугай откусил палец!» «Алекс, пожалуйста, веди себя хорошо», – твердила я про себя.

На следующий день Джин привела Гаррика ко мне в лабораторию. Это был высокий, крупный, ростом более 6 футов мужчина с большой аккуратно подстриженной бородой. Настоящая «звезда». Но с Алексом он вел себя, как ребенок наутро после Рождества, – он пришел в полный восторг от встречи с моей личной «звездой». Алекс прекрасно себя проявил. Кажется, ему очень нравились мужчины, особенно высокие, и он был взволнован от встречи с Гарриком. Он прыгнул к нему на руку, пересел на плечо и исполнил танец «я очень рад быть с тобой», танец, который серые попугаи жако применяют в период ухаживания. Гаррик тоже расчувствовался. В итоге он вернулся от нас целым и невредимым, а мы с Джин получили билеты на концерт симфонического оркестра.

Незадолго до того, как мы уехали из Чикаго, Алекс очень сильно меня напугал. В сентябре 1990 года я вернулась из короткого путешествия, и на моем автоответчике было сообщение от моей студентки следующего содержания: «Мне пришлось отвезти Алекса к ветеринару, потому что он дышит с трудом. Срочно позвоните ветеринару». Я сразу же это сделала.

«Сьюзан, что с Алексом?» – спросила я. Сьюзан Браун (Susan Brown) была одним из трех ветеринарных врачей клиники в западном пригороде Чикаго, в которую я обращалась.

«Еще один случай аспергиллеза», – ответила она. Аспергиллез – грибковая инфекция, которая затрагивает грудную полость и легкие. Алекс, видимо, подхватил эту инфекцию от зараженного початка кукурузы, который лежал на дне его клетки. Это было в мое отсутствие, тогда как обычно подобные остатки от початков кукурузы были недоступны для Алекса. За последние несколько недель было несколько случаев заболевания аспергиллезом. «Не волнуйся, это не очень страшно, – сказала она, пытаясь успокоить. – Он выживет, но я сейчас на съемках. Я позвоню тебе, когда закончу». У Сьюзан был один из первых мобильных телефонов, он был огромный, как кирпич, и весил столько же.

Я подошла к справочнику о болезнях птиц, посмотрела статью об аспергиллезе, и эта информация привела меня в дрожь. «Позаботьтесь, чтобы вашей птице было комфортно, и ждите ее смерти» – таким был основной посыл медицинской статьи. Я запаниковала и с трудом держала себя в руках до звонка Сьюзан. Она еще раз заверила меня в том, что всё будет в порядке, говоря, что книга устарела и с Алексом всё будет хорошо. «Поверь мне. Я дам тебе лекарства для него. Заезжай ко мне завтра».

Я лечила Алекса в лаборатории около недели, но лучше ему не становилось. Каждый день я говорила с Сьюзан. Она попросила привезти Алекса, чтобы мы могли попробовать новые лекарства. Очевидно, перспектива не была столь радужной, как описывала ее Сьюзан, потому что в те времена лечение аспергиллеза у попугаев жако было не очень хорошо развито. Единственный ветеринар, который специализировался на этом лечении, разработал лекарство для хищных птиц – орлов и других столь же крупных, которые весили в двенадцать раз больше Алекса. Сьюзан сказала, что ей с коллегами нужно провести эксперимент с дозировкой, поэтому на какое-то время Алекс должен остаться в больнице.

Уходя я сказала: «Пока, Алекс». Сидя в маленькой клетке ветеринаров, он испуганно посмотрел на меня. «Прости» (‘I am sorry’), – сказал он тоненьким голосом. «Иди сюда (‘Come here’). Я хочу назад (‘Wanna go back’)» – это звучало так трогательно, что меня просто разрывало от чувств. «Всё в порядке Алекс, – я стремилась, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. – Я приеду к тебе завтра. Я вернусь завтра». Я повторила это несколько раз, вкладывая в свои слова всю убедительность, поскольку Алексу важно было понимать, что я действительно вернусь, а не оставлю его в этой клинике.

Каждый день я вставала рано, приезжала в Северо-Западный университет, проводила лекции, потом еще час добиралась до ветеринарной клиники и проводила столько времени, сколько было возможно, с Алексом. Я уезжала около трех часов, чтобы избежать пробок, возвращалась в лабораторию, паковала вещи для предстоящего переезда в Тусон, на обед у меня был сэндвич или что-то подобное. Такой режим был изматывающим – физически и эмоционально.

Некоторые лекарства ветеринары давали Алексу, поместив его в резервуар, в котором Алекс их вдыхал. Бедная птица ненавидела этот процесс и первое время повторяла: «Хочу назад… хочу назад», – каждый раз, когда он ждал выключения таймера, чтобы выйти из резервуара для ингаляции. Алекс знал этот рутинный процесс, ждал, когда выключится сигнал таймера, и произносил: «Иди сюда. Хочу назад!»

Один раз у ветеринаров было срочное дело, и они не смогли вынуть Алекса из комнаты сразу же после того, как выключился таймер. «Подожди, мы заняты», – говорили ему ветеринары. Алекс не мог ждать. После безрезультатных криков «Хочу назад», он стал стучать клювом по стеклу. «Рау attention! (‘Внимание!’) – сказал он. – Внимание! Идите сюда. Хочу назад!» Этой фразе – Внимание! – он научился от студентов, которые в ходе тренировки обращались к нему со словами «Давай, Алекс, обрати внимание!».

К середине ноября стало очевидно, что лекарства не помогают. Сьюзан и ее коллеги, Ричард Най (Richard Nye) и Скотт МакДональд (Scott McDonald), вызвали меня на консилиум, чтобы определиться с дальнейшими действиями. Один вариант – продолжить давать Алексу лекарства и надеяться на то, что они помогут. Другим вариантом было хирургическое вмешательство. Однако второй вариант был опасным, это был эксперимент. В конце концов я сказала, что я за второй вариант.

На тот момент во всей стране было только два специалиста по микрохирургии, которая была нам нужна. Операция состояла в соскабливании спор грибка с грудной полости Алекса.

Одним из хирургов, который мог выполнить подобную операцию, был Грег Харрисон (Dr. Greg Harrison) из Лэйк-Уорт, Флорида, с которым я познакомилась на конференции. К счастью, я уже прошла все необходимые формальности, чтобы взять птицу в полет, и мне оставалось только лишь купить билеты. Я отменила телефонную конференцию с Northern Illinois Parrot Society – не предупредив меня, они начали сбор средств, чтобы помочь покрыть расходы на лечение Алекса. Свой билет я оплатила пластиковой карточкой. Я позвонила Эрни Колацци (Ernie Colazzi), моему другу, который заверил меня, что я могу звонить ему, если мне что-то потребуется. Я попросила шестьсот долларов на билет для Алекса. Я не могла поставить клетку с ним под сиденье. Мне нужно было постоянно наблюдать за ним, давать ему еду и пищу.

Мой отец, который в то время жил во Флориде, встретил нас в аэропорту и привез в офис Грега. Нам пришлось ждать, мы не могли кормить Алекса из-за предстоящей операции. Алекс же начинал хотеть есть. Мы сидели в приемной, и Алекс всё более настойчиво повторял: «Want banana» (‘Хочу банан’), «Want corn» (‘Хочу кукурузу’), «Want water» (‘Хочу воды’). Я сказала, что не могу ему дать этого, что мы должны подождать. Алекс посмотрел на моего отца и сказал: «Хочу на плечо». И вот Алекс переместился на плечо к моему отцу и забормотал ласковым голосом, что он хочет тот или иной фрукт. Отец же был глуховат и не слышал мягкие требования Алекса. Наконец, тот закричал в ухо отцу: «Want kiwi!» (‘Хочу киви!’). Алексу никогда не нравилось киви, но было очевидно, что он впал в отчаяние. Несмотря на то что я была очень уставшей и расстроенной, я рассмеялась.

Я попросила остаться с Алексом, когда Грэг делал ему анестезию, чтобы Алексу было спокойнее и не потребовалось больше медикаментов. Выйдя в приемную, я заснула, впервые так легко за последнее время. Через час Грэг разбудил меня и дал мне сверток, завернутый в полотенце. «С ним всё будет в порядке», – уверил меня Грэг. Через какое-то время Алекс начал слегка шевелиться, потом сильнее. Он открыл один глаз, моргнул и сказал дрожащим голосом: «Хочу назад». Я ответила: «Всё будет хорошо. Я вернусь завтра».

Следующим утром я вернулась уже к более бодрому попугаю, и мы вместе полетели в Чикаго. Алекс оставался в ветеринарной клинике еще несколько недель, чтобы быть под наблюдением и набраться сил. Мы также боялись, что могли недостаточно хорошо продезинфицировать лабораторию от аспергиллеза перед моим отъездом в Тусон. Мы не хотели подвергать Алекса повторному риску.

Алекс стал настоящим центром внимания у ветеринаров. Он разговаривал с каждым, кто готов был его слушать. Его клетка была рядом с кабинетом бухгалтера. Бухгалтеру приходилось задерживаться, работая с бухгалтерскими книгами. Алекс спрашивал: «Хочешь орех?» – «Нет, Алекс», – отвечал бухгалтер. Алекс настаивал: «Хочешь кукурузу?» – «Нет, спасибо, Алекс, я не хочу кукурузу». Это продолжалось какое-то время, и бухгалтер пыталась не обращать на Алекса внимания.

Алекс явно дошел до белого каления и спросил раздраженным голосом: «Well, what do you want?» (‘Так что же ты хочешь?’). Бухгалтер рассмеялась и уделила Алексу внимание, которого он требовал.

Таким был мой Алекс.

Глава 6

Друзья Алекса

Сложись ситуация иначе, я с удовольствием осталась бы в Северо-Западном университете. Мне нравился потрясающий студенческий кампус на озере Мичиган. В университете у меня были прекрасные коллеги, близкие друзья и замечательные студенты. Алекс стремительно развивался: он расширял наши представления о границах когнитивных возможностей птиц в той степени, в которой от него этого совершенно не ожидали.

Однако мои желания не имели значения. Руководство университета не знало, как со мной поступить. Мой научный подход находился вне общего господствующего направления в науке. Я была слишком смелой в вопросах, которые ставила. Мои исследования невозможно было классифицировать с научной точки зрения: они не попадали ни в категорию психологии, ни в рамки лингвистики, не являлись они и исследованиями в области антропологии или поведения животных. Мои исследования частично затрагивали каждую из этих научных областей, но не могли быть вписаны полностью ни в одну из них. Я жила в студенческом кампусе уже на протяжении более чем шести лет, не было даже и близко перспективы продления контракта со мной, и мне пришлось уехать. Таковы были правила, и руководство умело им следовать.

Мой брак к этому моменту зашел в тупик. Мои отношения с мужем были долгими, поначалу полными любви, как, в общем-то, и все браки. Но Дэвид не мог понять важности того, чем я занималась. Он не понимал, почему моя работа, которую часто не поддерживали и которая часто оказывалась вызовом, занимает столько же моего времени, сколько и его карьера, столь значимая для него. Я же просто не могла играть второстепенную роль. Было очевидно, что нам лучше расстаться.

Итак, в воскресенье 1990 года, после Дня благодарения, мы с Алексом прибыли в аэропорт Чикаго О’Хара и были готовы зарегистрироваться на рейс компании «Юнайтед Эйрлайнз», чтобы лететь в Тусон, штат Аризона. Я передала агенту на стойке два билета. Светясь улыбкой, она посмотрела на билеты, огляделась вокруг и спросила: «Где же Алекс Пепперберг?» Именно на это имя был приобретен билет для Алекса. Я приподняла переноску, чтобы агент могла увидеть Алекса. Он приветственно засвистел. Агент мгновенно перестала улыбаться. «Попугай! – выпалила она. – Алекс Пепперберг – попугай?» – продолжила она, пренебрежительно акцентируя слово «попугай». «Простите, мы не продаем билеты домашним питомцам», – сказала она с крайним негодованием. «Вообще-то продаете, – ответила я. – Вот документы». Я показала ей кипу документов, большое количество страниц – результат моей долгой работы с бюрократами из «Юнайтед Эйрлайнз». Документы подтверждали, что Алекс был ценным научным кадром (в некотором смысле телезвездой) и поэтому ему нужно было отдельное место. Также у меня были сертификаты об отсутствии у него болезней и разрешение путешествовать в салоне для пассажиров.

Агент не стала смотреть ни один из документов. Она отказывалась слушать какие-либо мои аргументы. Я попросила ее начальника вмешаться, потому что наша с ней дискуссия постепенно начала напоминать фарс. Начальник увидел, что Алекс действительно имеет право на отдельный билет и свое отдельное место в салоне. Регистрируя нас с Алексом на рейс, агент теперь излучала такой холод, как озеро Мичиган зимой. «Что это?» – набросилась она, с подозрением глядя на три ящика, которые стояли внизу. «Это багаж Алекса», – ответила я, ситуация меня крайне веселила. В ящиках было оборудование Алекса, которое я тщательно дезинфицировала, чтобы быть уверенной, что мы не перевезем с собой возбудители аспергиллеза. «Я полагаю, он имеет право на три единицы багажа, один в ручную кладь, два сдаются в багаж, – сказала я. – Верно?» Агент едва сдерживала свой гнев. Она постаралась уколоть меня в последний раз. «Я полагаю, Вы заказали ему еду?» – ответила она саркастически. «Да, заказала, – ответила я. – Ему заказана тарелка фруктов», – ответила я с приятной улыбкой. Когда принесли тарелку с фруктами, Алекс отвернулся от нее. Ему хотелось моего салата с креветками. Алекс умел путешествовать!

Приехав в Тусон, мы с Алексом открыли новую главу нашей жизни со смешанными чувствами. Да, я наконец-то получила ставку младшего научного сотрудника на факультете экологии и эволюционной биологии. Это была моя первая «настоящая» работа, первый шаг к стабильности, которую дает постоянная ставка сотрудника. Для женщины, которая обеспечивает себя сама, это было важно. Однако половина факультета воспротивилась моему назначению и подала жалобу, обратившись к декану факультета с просьбой не допустить моего назначения. Глава факультета в Университете Аризоны имел полную власть, чтобы обеспечить это. Глава факультета экологии и эволюционной биологии Конрад Исток (Conrad Istock) ценил мою работу. Он полагал, что мое присутствие в штате усилит позиции факультета. Заявление, содержащее просьбу не брать меня в штат, провалилось, и меня назначили на эту должность. Были и еще прекрасные люди, помимо Конрада, которые поддерживали меня. Однако столь неприкрытая неприязнь ко мне выбила меня из колеи.

Мне потребовалось время, чтобы вытеснить эту негативную оценку из сознания, и постепенно я начала ощущать магию Аризоны. Я уже писала, что от Тусона у меня в буквальном смысле наворачивались на глаза слезы – там всё цвело, и у меня очень быстро развилась аллергия практически на всё цветущее. Образно выражаясь, я испытала те же ощущения от его красоты, величественных гор пустыни, огромных кактусов, от различных видов животных, небольших растений и птиц. Что за птицы там были! Я полюбила птиц с того момента, как отец повесил кормушку в нашем дворе в Квинсе. Со временем я стала лучше в них разбираться, была не просто любителем. А сейчас у меня в буквальном смысле царил птичий рай за окном.

Я купила дом на расстоянии около 16 км от города, практически в деревне. Каждое утро я сидела в собственном дворике с чашкой кофе и наслаждалась, наблюдая за восходом солнца на Ринкон-Рэндж. Я следила, как солнечные лучи окутывают горный пик Санта-Каталина. Эта картина разворачивалась прямо перед моими глазами, дух захватывало от красоты и лилово-розовых красок, которые становились всё более яркими в западной части гор Тусон. Такой была вся долина реки Санта-Крус, в оазисе которой располагался Тусон. Я каждый день могла наслаждаться этой красотой. Конечно же, я была очарована и заворожена природой этого края.

Впервые в жизни я почувствовала прочную связь с природой, ощутила красоту богатой и разнообразной флоры и фауны пустыни Сонора, вид на которую частично открывался с моего участка – вблизи и на расстоянии. Постепенно я стала воспринимать Тусон как место, которое предоставляет нам с Алексом многообещающие возможности совместной работы. У меня впервые появилась возможность стать самой собой, у меня появилось место и время, чтобы восстановиться.

Вначале у меня было временное помещение, чуть позже я разместила свою лабораторию в подвальном этаже западного крыла здания. По сравнению с той комнатой, что была у меня раньше, пространство было огромным. В центре лаборатории стоял большой стол Алекса (у него по-прежнему остался ободранный металлический стул), в лаборатории было две прямоугольных стойки, стоящих в углу. Одну стойку занимала Ало (А1о), другую – Киаро (Куаго), два молодых серых попугая, самка и самец. Я купила их у подруги в Южной Калифорнии в 1991 году. Она занималась разведением попугаев. Ало и Киаро были куплены, чтобы расширить наши исследования. (Люди постоянно говорили мне: «Алекс – единственная птица, которая у Вас есть. А что, если Алекс умрет?» Страх аспергиллеза заставил меня прислушаться к последнему вопросу.) У каждой птицы было свое помещение для сна, тренировки, прохождения тестов. Также было помещение для студентов. У меня же был огромный офис, похожий на дворец.

До этого у меня было четыре студента, работа с которыми позволила мне расширить область исследования. Мы обратились к поведенческой экологии, добавив полевые наблюдения в Африке к лабораторным тренировкам и тестам. Отныне у меня была целая «армия» из двадцати студентов, которые поддерживали порядок в лаборатории, развлекали и тренировали птиц. Для постороннего человека эти занятия могли показаться несколько хаотичными, так отчасти и было. Моя философия заключалась в соблюдении баланса между игрой, удовольствием и серьезным, скрупулезным научным подходом к исследованию.

Всё это требовало денег и времени. Факультет выделил средства для одного студента, закончившего университет, а грант от Национального научного фонда финансировал еще одного, а также нескольких студентов, которые еще учились в университете. Некоторые средства поступали также от программы студенческих исследований в области биологии. Остальные приходили от Фонда Алекса («The Alex Foundation»), некоммерческой организации, созданной в 1991 году. Задачей организации стал сбор средств для наших исследований, а также более широкое информирование общественности о наших достижениях. Мы собирали средства, продавая футболки, другие сувениры с портретами Алекса, я также взаимодействовала с различными сообществами, изучающими птиц. Я обнаружила, что эта деятельность, новые обязанности по обучению студентов привели к тому, что работы у меня стало еще больше и мои рабочие часы стали длиннее, чем раньше. В свой эмоциональный оазис на краю пустыни, в свой дом, я никогда не добиралась раньше 22.30 и редко бывала там в выходные.

Ало и Кио, как мы обычно называли Киаро, были очень милыми птицами, но у них был некий «багаж», который был неизвестен ни мне, ни моей подруге, Мадонне ЛаПэлл (Madonna LaPell), занимавшейся разведением попугаев. С Ало неправильно обращались владельцы, и ее снова вернули Мадонне. С Ало, казалось, было всё в порядке, когда она прибыла ко мне в возрасте семи месяцев. Она привязалась к студентам, которые с ней работали, и мы достигли заметного прогресса. Но когда студенты, которые заботились о ней, заканчивали университет и покидали лабораторию, это сказывалось на Ало. Для нее это становилось травмой. Должно быть, она чувствовала себя брошенной. В итоге она начинала пронзительно и жалостливо кричать, когда в лаборатории к ней подходили новые люди.

С Кио, напротив, не всё было в порядке. Он очень подолгу играл, у него была не такая высокая степень концентрации, как у Алекса, но Кио был очень молод – ему было всего 3 месяца. Когда он достиг периода сексуальной зрелости, мы поняли, что у него был синдром дефицита внимания и гиперактивность. С ним стало тяжелее работать, его пугал малейший звук в лаборатории. Например, звук упавшей книги или ложки. Казалось, он не мог провести границу между тем, что было важно, а что – нет.

Однако до того, как все эти проблемы стали проявляться, мы смогли начать то, что должно было стать долгосрочным изучением методов тренировки попугаев. Мы хотели узнать, была ли методика модель Iсоперник с участием двух тренеров, затратная по времени, единственно возможной. Могли ли птицы эффективно усваивать слова при использовании более ускоренных подходов, требующих меньшего количества тренеров и тем самым меньшего социального взаимодействия? Мы использовали аудио– и видеоматериалы в качестве образцов. Очень скоро ответ на вопрос прояснился: техника модель / соперник была наиболее эффективна по сравнению с другими методами, которые мы использовали. Инстинкты и здравый смысл подсказывали мне: богатый социальный контекст совершенно необходим для обучения навыкам коммуникации. У меня было искушение сказать: ух ты, кажется, получается!

Что касается Алекса, то ему потребовалось много времени, чтобы оправиться от своей «встречи» с аспергиллезом. Глядя на него, невозможно было сказать, что он серьезно болел. Его поведение не выдавало перенесенной болезни. Но ему потребовался еще год, чтобы полностью прийти в себя. Серые попугаи жако, как и многие попугаи, скрывают симптомы своей недееспособности: птица начинает остерегаться демонстрировать подобные симптомы, поскольку в дикой природе слабость птицы привлекает к ней хищника.

Большую часть времени, когда Алекс работал в лаборатории, он был «боссом». Он приветствовал посетителей, руководил деятельностью лаборатории со своего круглого стола, находившегося в центре комнаты. Мы должны бы были называть его «сэр Алекс», некоторые студенты уже начали называть его «мистер А.». Ему нравилось вмешиваться в тренировки Ало и Кио, когда ему это удавалось. Обычно в этот период они находились в отдельных комнатах, но порой мы повторяли некоторые моменты в основной комнате. И в таких ситуациях Алекс выкрикивал правильный ответ на вопрос в те моменты, когда Ало и Кио отчаянно думали над ответом. Или он предостерегал их, говоря: «You’re wrong» (‘Вы не правы’), и очень часто так и было.

Я продолжала работать с Алексом над числами. Наши занятия включали в себя распознавание и понимание арабских цифр. Этот проект был долгим, полным сложностей. Он привел к поразительным результатам спустя несколько лет. Однажды в конце 1992 года я работала над простым понятием числа, когда в лабораторию зашла Линда Шинке-Ллано, она приехала из Иллинойса. Я показывала Алексу поднос с предметами из различных материалов и цветов. «How many green wool?» (‘Сколько объектов из зеленой шерсти?’), – спросила я Алекса. Мы работали над этим заданием недолгое время, и до момента прихода Линды он справлялся с ним так хорошо, как будто выполнял его перед телекамерой.

Алекс посмотрел на поднос, посмотрел на меня таким особым взглядом, который иногда применял, я могу описать этот взгляд как взгляд с прищуром. «One (Один)», – пропищал он. Правильный ответ был – «two» (два’).

«Нет, Алекс. Сколько предметов из зеленой шерсти?»

И снова этот его взгляд. «Four» (‘Четыре’), – ответил он очаровательным, немного тягучим голосом (он произносил «foo-wah»).

Линда наблюдала за нами, и мне хотелось показать ей, как хорошо у Алекса получалось после его болезни и последующей за ней реабилитации. «Давай, Алекс. Сколько предметов из зеленой шерсти?»

Всё было бесполезно. Он продолжал отвечать «One… four… one… four».

К этому моменту я поняла, что он просто хочет сбить меня с толку. Я была уверена, что он знает правильный ответ. «Хорошо, Алекс, – сказала я строго. – Тебе нужен перерыв». Я посадила Алекса в его комнату и закрыла дверь.

Мы сразу же услышали из-за двери голос Алекса: «Two… two… two… I’m sorry… come here!» (‘Два… два… два… прости… иди сюда!’). Мы с Линдой смеялись до слез.

«Думаю, Алекс снова стал собой», – сказала я Линде, наконец оправившись от смеха. – Маленький негодник!»

В начале мая 1992 года я получила письмо от Говарда Розена (Howard Rosen), адвоката из Лос-Анджелеса. Он спрашивал, может ли он приехать ко мне в гости со своей девушкой Линдой. Им хотелось бы вместе посмотреть на Алекса. Я часто получала подобные просьбы, обычно от тех, кто состоял в сообществах любителей попугаев и потому много слышал об Алексе. В основном я отвечала вежливым отказом, частично – из соображений безопасности лаборатории, порой – чтобы сберечь здоровье попугаев, но также и потому, что мое рабочее расписание было очень напряженным. Письмо Говарда начиналось со строк: «Уважаемая доктор Пепперберг. Пожалуйста, не выбрасывайте это письмо в мусорную корзину, обратите на него внимание». Обычно такие слова как раз и означают, что письму не стоит уделять внимание, но я не стала игнорировать его.

Говард объяснил, что хотел бы сделать Линде предложение, и спрашивал, мог бы Алекс произнести фразу «ты выйдешь за меня?» от его имени. Попугай стал бы заместителем Говарда в этом смысле. Я ответила Говарду, что язык птицы функционирует по-другому. Но также написала: «Всё равно приезжайте».

Я услышала историю полностью, когда Линда вместе с Говардом пришла в мою лабораторию. Линда была без ума от животных, и она неутомимо следила за историей Алекса в журналах и на телевидении. Она записала то шоу, в котором мы с Алексом участвовали, и показала его Говарду. Говард тайком взял пленку, чтобы узнать, где находится моя лаборатория. Он решил поехать с Линдой на несколько дней в Тусон и с помощью Алекса предложить ей руку и сердце. Он планировал сделать тем самым сюрприз.

Когда Говард получил мое письмо, он изменил свои планы. Вышел, купил кольцо с бриллиантом и два билета на самолет до Тусона, заказал номер в Westwood Brook Resort, отеле, расположенном у подножия гор Санта-Каталина, около которых находится Тусон. Днем 8 мая он усадил Линду, встал, как и следует, на одно колено и предложил Линде выйти за него замуж. Он вручил ей кольцо вместе с билетами и рассказал о том, что собирается приехать ко мне в лабораторию. Как и всякая женщина, Линда была в восторге от предложения руки и сердца. «Я увижу Алекса! – кричала она. – Это так прекрасно!» Говард сказал со смехом, что он был немного удручен тем, что она произнесла эту фразу, а не «Я выйду замуж! Это так прекрасно!». Алекс был настолько знаменит. Говард и Линда вылетели в Тусон в тот же день.

Алекс нес свою популярность с легкостью и, казалось, упивался вниманием. Телеканалы США и других стран приезжали в лабораторию достаточно часто. Каждый раз для Алекса это была новая возможность показать себя, продемонстрировать свои умения, завладеть всеобщим вниманием. У него загорались глаза, он «надувался», играл роль звезды. Благодаря такому вниманию мы стали знамениты. И, как часто случается в академических кругах, это стало вызывать зависть у коллег. В то время я еще этого не осознавала.

Алекс стал знаменитым также благодаря людям, которые им восхищались. Так, Кэрол Самуэльсон-Вудсон (Carol Samuelson-Woodson), моя знакомая, работала волонтером в лаборатории, помогая мне с Алексом в День благодарения. Это было в конце моего пребывания в Тусоне. Кэрол впервые познакомилась с Алексом и детально описала свой опыт общения с ним в очаровательном эссе. Кэрол писала, как при входе ее обработали специальными дезинфицирующими лучами, чтобы предотвратить инфекцию. «Наконец я зашла в большую комнату, в которой раздавался шум, в ней находились три красивых попугая жако. Они поприветствовали меня, – написала она. – Птица, которая была ближе всего ко мне, играла на большом круглом столе. Содержимое стола было похоже на то, что обычно попадает в мусорные корзины. Кусочки бумаги, остатки кукурузы, ягоды, остатки овощей – это выглядело весьма колоритно. Клетки двух других попугаев размещались на другом столе, они были отделены друг от друга».

Студент, ответственный в тот день за лабораторию, рассказал Кэрол о режиме дня птиц, приготовлении еды и прочем. Наконец Кэрол, которая очень нервничала, набралась смелости и спросила: «Одна из этих птиц… Алекс?»

Студент ответил совершенно обычным тоном: «А, да, вот Алекс», – указывая на птицу, которая играла на круглом столе как раз напротив Кэрол.

Кэрол впоследствии писала: «Я была ошеломлена, села на корточки, положив руку на стол, и пыталась успокоиться… я не могла поверить, что прямо передо мной находилось это удивительное существо, что я могла детально его рассмотреть. “Это Алекс?” Я скорее была готова к тому, что увижу красную ковровую дорожку, ведущую к трону; золотую жердочку и надменную птицу в бордовом плаще и короне, усыпанной драгоценными камнями. Потом Его Сметливость сел ко мне на руку, пересел на плечо и наслаждался моим преклонением перед ним».

Алекс никогда не выставлял напоказ свое величие. Однако Кэрол была права в отношении надменности Алекса. Не всегда, но достаточно часто он подавал себя с большим апломбом.

С тех пор, как я начала работать с Алексом, с середины 1970-х годов, мои тренировки с ним были сфокусированы на произнесении и понимании Алексом слов, наблюдении за тем, как он реагировал на просьбы или же высказывал свои. Другими словами, между нами происходила двусторонняя коммуникация с использованием человеческой речи. Одна из первых моих студенток, окончивших университет, Диана Паттерсон (Dianne Patterson), изучала лингвистику, и ее знания позволили рассмотреть ряд вопросов, связанных с вокализациями Алекса.

Я выбрала в качестве своего научного «партнера» Алекса, поскольку знала, что у попугаев жако высокие способности к воспроизводству английской речи, они произносят английские слова четче, чем птицы других видов. Есть масса историй, рассказывающих о том, что серые попугаи не только прекрасно воспроизводят речь, но и произносят слова практически тем же тоном и в той же модуляции, что и их хозяева. У моих друзей Деборы и Майкла Смит (Deborah and Michael Smith) был серый попугай жако по кличке Чарли Паркер. Чарли был очень привязан к Майклу и произносил слова практически тем же тоном, что и Майкл. Иногда это ставило Майкла в неловкое положение, порой – помогало. Приведу пример.

Дебби как-то рассказывала мне, что ей звонил очень наглый страховой агент. «Он был очень груб и надоедлив, – сказала Дебби, – и я не могла с ним справиться». Чарли всё больше приходил в нетерпение от этого телефонного разговора, ходил туда-сюда по клетке. «И вдруг Чарли внезапно закричал голосом Майкла, повторяя его интонацию: “Я надеру тебе задницу, сукин ты сын!”». Агент был потрясен и замолчал. Дебби ответила: «Не думаю, что нам стоит продолжать наш разговор». «Так ситуация и разрешилась», – подытожила она.

У меня не было с Алексом подобных историй, но я отдавала себе отчет, что Алекс говорил с бостонским акцентом, который я подхватила в свое время, хоть мой акцент и был легким. Когда Алекс говорил «Want shower» (‘Хочу душ’), он произносил эту фразу как «Want shou-wah» с очаровательным бостонским акцентом, глотая согласные в конце слова.

Очевидным образом, у меня и моих студентов не возникало никаких проблем в понимании тех звуков, которые издавал Алекс. И наши исследования показали, что у Алекса также не возникало проблем в понимании того, что говорили ему мы. Диана и я задавались двумя вопросами. Во-первых, вокализации Алекса звучали как английская речь, но действительно ли они являлись английской речью по своим акустическим характеристикам? Филип Либерман (Philip Lieberman), известный лингвист, несколько лет назад высказал предположение, что попугаи воспроизводят человеческую речь с помощью хитроумной комбинации свистов, совсем не так, как это делаем мы с вами. В результате акустические характеристики звуков, производимых человеком, и звуков, производимых попугаем, очень разнятся. Второй наш вопрос заключался в том, каким образом Алекс издает звуки так, что наш слуховой аппарат воспринимает их как слова, несмотря на то что они произнесены при помощи речевого аппарата, столь далекого от человеческого – языком попугая, с использованием клюва и конечно же при отсутствии губ?

Чтобы ответить на все эти вопросы, мы использовали специальное оборудование для записи и анализа звуков, которые произносил Алекс. Мы использовали также рентгеновский аппарат, чтобы мы могли наблюдать, какие анатомические части его тела двигались или, напротив, оставались неподвижны при вокализациях. Не буду более говорить об этом подробно, поскольку лингвистический анализ может показаться вам достаточно сложным, мы рассмотрим лишь один момент. Фундаментальным акустическим компонентом человеческой речи является так называемая форманта, паттерн мощности (energy pattern). Он присущ каждому звуку, который мы произносим. Анализируя сонограмму говорящего, лингвист, например, сможет определить те части высказывания, которые содержат звуки «о», «и» или «а»[3]. Также он сможет идентифицировать эти звуки как присущие человеку.

Когда мы с Дианой увидели сонограммы вокализаций Алекса, мы обнаружили, что они очень близки к тем звукам, которые произношу я. В них были похожие форманты и другие части. Алекс воспроизводит звуки, которые с акустической точки зрения очень похожи на те звуки, которые произносите вы или я. Неудивительно, что мы можем понимать друг друга или, по крайней мере, услышать, что говорит другой. То, как именно он достигал этого, достаточно сложно и не столь интересно. Те из вас, кто хотел бы узнать об этом подробнее, могут обратиться к главе 16 моей книги The Alex studies.

Это поведение – лишь один из многих компонентов, «строительных блоков», на которых базируются языковые способности и которые мы обнаружили в мозгу Алекса. Я хотела бы подчеркнуть еще раз, что это не означает, что то, чем владел Алекс, было языком. Однако то, что он делал, заставило нас задаться вопросом о природе самого языка и того, как он стал таким, каким мы с вами его используем. Что касается Алекса, он вновь проявил способности, которых от него не ожидали. Умная птица!

К весне 1995 года я поняла, что долгосрочная работа с Ало невозможна. Скрепя сердце, я отправила ее в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, чтобы она жила с моей подругой Дебби Шлутер (Debbie Shluter), которая могла заботиться о ней должным образом. Итак, мне нужно было подыскать замену Ало. Бренсон Ричи (Dr. Ritchie Branson), один из ведущих ветеринаров, занимающихся птицами, сказал, что его приятельница Терри Клайн (Terry Clyne) готова безвозмездно предоставить для моего проекта серого попугая жако.

Терри была адвокатом в Джорджии, но ее призванием было выращивание серых попугаев жако в Apalachee River Aviary. Мы поговорили по телефону. Она сказала мне, что у нее есть прекрасный кандидат – птица возрастом тринадцать недель, полностью оперившаяся и привыкшая обходиться без матери, готовая к переезду. Мы договорились, что я приеду на следующей неделе, чтобы забрать птицу. Поскольку я планировала быть в Вашингтоне на следующей неделе, заехать к Терри было бы совсем не сложно. Было начало июня.

Я приехала в замечательный дом Терри в Фармингтоне, к югу от Афин, она мгновенно провела меня к месту разведения птиц. Очень скоро я обнаружила себя сидящей на полу среди выводка молодых попугаев жако. Вот это было зрелище! А какие звуки раздавались вокруг! Не обращая внимания на всё это, Терри взяла для меня птицу из этого выводка, поставила на пол среди других птенцов. Я мгновенно услышала «чип, чип, чип, чип», это самый маленький птенец из стаи пытался пробраться ко мне. Он едва мог идти, на его худеньком тельце почти не было перьев. Он стал тянуть меня за джинсы, издавая приветственное «чик-чирик». Он был невероятно очаровательный, с маленьким тельцем, слишком большой головой, глазками и клювом. Он был маленьким сгустком энергии, был полон сил и тянулся ко мне. Терри посмотрела на меня и сказала: «Ну, Айрин, я думаю, что…»

Я кивнула и сказала: «Да, Терри, я тоже так считаю». Маленький птенец семи с половиной недель от роду выбрал меня. Я не могла противиться.

Когда мы перестали смеяться и ласково ворковать над этим птенцом, Терри спросила меня: «Что ты знаешь о ручном выкармливании попугаев жако, Айрин?»

Я никогда не делала ничего подобного. Кио нужно было кормить дополнительно совсем немного и только с ложечки. «Совсем ничего не знаю», – ответила я.

«Тогда нам нужно быстро научить тебя этому», – сказала Терри.

Серых попугаев жако столь маленьких, как это существо, нужно кормить из пипетки. Это очень непросто и в принципе может привести и к летальному исходу. У меня был час на экспресс-курс по теме «как сохранить жизнь моему новому маленькому драгоценному попугаю».

«Я хотела также, чтобы у тебя было вот это», – сказала Терри, передавая мне кошачью переноску с моим маленьким серым попугаем, а также скорлупу яйца размером с дюйм, из которого вылупился мой новый питомец менее чем два месяца назад. Яйцо было розового цвета и завернуто в вату. «Спасибо, Терри», – сказала я и сразу же переложила его в сумку.

Когда я приехала в аэропорт, я позвонила в Солт-Лейк-Сити и сказала: «Дебби, помнишь, ты сказала, что я могу позвонить тебе, если мне что-то понадобится? Так вот мне нужно, чтобы ты прилетела в Тусон встретить меня. Прямо сейчас». Я объяснила ей, что оказалась в неожиданной ситуации. Дебби была практикующим ветеринаром и великолепно справлялась с кормлением птенцов. Мы встретились в аэропорту и поехали с нашим маленьким питомцем в лабораторию. Там Дебби поделилась с нами своими знаниями, рассказывая о внештатных ситуациях, которые могли произойти, а также о ручном выкармливании. Дальше потянулись месяцы нервного напряжения. Каждое утро перед уходом в лабораторию я боялась звонка с плохими новостями, сообщением, что что-то пошло не так. К счастью, этого не произошло.

Выращивание этой птицы было несравнимо с моим предыдущим опытом. Все попугаи, которых я держала раньше, были уже оперившимися и могли есть самостоятельно. Алексу исполнился год, когда он появился у меня, Ало и Кио были моложе, но уже большого размера, если не сказать уже половозрелыми. Все трое были в состоянии о себе позаботиться, в плане кормления и чистки перьев. Теперь же не только приходилось кормить нашего нового питомца с рук, но также постоянно носить его с собой (укутанного в несколько пеленок) на протяжении нескольких недель. Для птицы, у которой было лишь несколько перьев, кондиционер создавал слишком большой холод. Также он начинал пищать от страха, если его оставляли одного. Он привык к спокойствию, к тому, что он окружен своими собратьями, слышит, как бьются их сердца, ощущает их тепло. Ему нужно было слышать биение нашего сердца во время кормления. Ему было нужно наше тепло. Мне пришлось заменить ему родителей, чистить перья и убирать с них лишнюю защитную кератиновую смазку. У него не было мамы, которая могла бы всё это делать.

При установлении таких близких отношений ты неизбежно совершенно по-особому привязываешься к существу, которое полностью от тебя зависит и которое к тому же еще и такое милое. Без сомнения, Алекс занимал большое место в моем сердце. Но и этот новый питомец также там поселился.

Как назвать новую птицу? Вскоре мы пришли к согласию – решили назвать его Гриффином, чему было несколько причин. Во-первых, имя было выбрано в честь Дональда Гриффина, который стоял у истоков изучения мышления животных и помог сформировать эту самостоятельную область науки в 1970-х и 1980-х годах. Он также помог мне с финансированием, когда я работала в Университете Пердью. Второй причиной выбора этого имени был внешний вид птицы. Его слишком выраженные птенцовые черты делали его похожим на грифона, грозного персонажа мифов, который был наполовину львом, наполовину орлом. И последняя причина, почему мы назвали его Гриффином. Любовную историю Гриффина и Сабины, в которой упоминались попугаи, с увлечением читали в нашей лаборатории. Итак, мой новый питомец стал Гриффином. (Из-за близкого контакта с Гриффином – я практически заменила ему мать – я не тестировала его самостоятельно, а проводила тесты только в присутствии коллег. Так я стремилась сохранить дистанцию.)

Вскоре после того, как Гриффин приехал к нам, мы решили представить его Алексу. При контакте с более молодыми птицами взрослые могут проявить к нему заботливое, родительское отношение, могут начать защищать младшего. Мы полагали, что Алекс станет своего рода тренером для Гриффина. Частью нашего плана было сделать его партнером в использовании метода модель/соперник. Поэтому хорошие отношения между двумя птицами могли бы стать полезными в нашей работе. Я поднесла Гриффина к столу Алекса. Алекс был занят: он «работал» со своим «домиком», выгрызал двери и другие отверстия для прогулок и передвижений. То, что он делал, было похоже на создание гнезда в дикой природе. Я решила, что представить ему нового члена команды в момент, близкий к созданию гнезда, было очень естественно.

Я аккуратно посадила Гриффина на стол. Алекс прервал свое занятие, посмотрел на Гриффина, заклокотал, как бы говоря: «не отвлекай меня от того, что я делаю», и медленно стал приближаться к Гриффину, взъерошив перья. Выглядел Алекс угрожающе, и его намерения были очевидны: он пошел в атаку. Я быстро схватила бедного Гриффина, чтобы спасти его от надвигающейся опасности. Мне пришла в голову мысль, что, может быть, лучше было принести Алекса на «территорию» Гриффина, нежели вторгаться к

Алексу. Но сейчас было уже слишком поздно и, возможно, опасно пытаться снова. После этого инцидента Алекс расположился в центре стола, центре его «владений», чистил перышки, и вид у него был довольный. Нам пришлось смириться с тем, что между Алексом и Гриффином не сформируются детско-родительские отношения и что Алекс не возьмет Гриффина «под свое крыло».

Безусловно, серым попугаям, особенно таким доминантным, как Алекс, присуща территориальность. Он не радовался присутствию на своем столе ни Ало, ни Кио. В случае, если они все-таки оказались бы на его столе, началась бы битва, не вмешайся кто-нибудь из нас вовремя и не помешай этому. Также, как выяснилось, Алекс не жаловал игрушку, похожую на серого попугая, которая издавала такие же звуки, как попугай. В середине 1990-х было повальное увлечение игрушками, которые повторяли несколько последних произнесенных вами звуков или слов. Студентка, окончившая университет, принесла один из вариантов такой игрушки в лабораторию. Она поставила ее на стол Алекса, и Алекс повел себя с ней так же, как и с бедным Гриффином. Он медленно подошел к игрушке, взъерошив перья, голова выставлена вперед, клюв в угрожающем положении, издавая характерный клокочущий звук. Конечно же, игрушка повторила этот звук и заклокотала в ответ, что еще больше разъярило Алекса – он готов был порвать ее в клочья. В итоге игрушку убрали и больше не показывали в лаборатории.

Не все игрушечные птицы провоцировали такого рода реакцию. Некоторые становились спусковым крючком для выражения «первобытной» агрессии, другие – нет. После программы с участием Алекса, вышедшей на местном телеканале, кто-то прислал ему игрушечного попугая, который пел, если нажать на кнопку. Мы подвесили его около стола Алекса, и он его совершенно игнорировал.

Спустя неделю он внимательно посмотрел на подвешенную к его столу игрушку-попугая и сказал: «You tickle» (‘Пощекочи’). Он наклонил голову к игрушке, как он обычно наклонял голову к руке студента, который почесал бы его шею. Конечно же, ничего не произошло – игрушка не стала его щекотать. Прошло несколько секунд, Алекс посмотрел на нее и сказал: «Ты, курица!» – и раздраженно отошел от нее. Студенты иногда говорили Алексу «You turkey!» (‘Ты, курица!’), – когда он делал какие-то глупые вещи. Очевидно, он научился использовать этот резкий эпитет без какой-либо тренировки.

Бернд Хейнрих (Bernd Heinrich), профессор зоологии в Университете Вермонта, вышел на пенсию. Его научной страстью были врановые. Хейнрих и я были одинаково увлечены постижением интеллекта птиц. Однажды, в конце 1990 года, он решил подвергнуть сомнению широко распространенное убеждение о том, что вороны обладают исключительными умственными способностями. Хейнрих привязал кусочек мяса к концу веревки длиной около 30 дюймов. Другой конец он прикрепил к горизонтально расположенной ветке дерева. Этот эксперимент он проделывал на своем участке рядом с домом. Он сел наблюдать за тем, как птицы решат эту задачу обеспечения себе доступа к мясу. (Мясо было вяленым, поэтому они не могли оторвать кусочек и улететь.)

Через некоторое время прилетел ворон, сел на ветку рядом с веревкой, наклонился, взял веревку в клюв, поднял ее, зажал получившуюся петлю лапами таким образом, что она находилась между его лапами и веткой. Птица повторяла эту операцию около десяти раз, пока не добилась того, что мясо можно было достать. Далее она посмотрела на Хейнриха. Всё выглядело так, как будто птица оценила ситуацию, выработала план по добыче мяса и претворила его в жизнь. Никакой ошибки, никакой тренировки для достижения этого результата. Птица не улетала с добытым ею мясом, даже когда Хейнрих пытался спугнуть ее. Очевидно, она понимала, что мясо надежно привязано.

Это испытание показалось мне элегантно исполненным, и должна признать, что во мне возобладал дух соперничества на ниве изучения интеллекта птиц. Я подумала: если вороны Хейнриха достаточно умны, чтобы воспроизвести подобное, то как себя покажут попугаи жако? Вскоре после того, как работа Хейнриха вышла из печати в 1995 году[4], я поставила в лаборатории такую же задачу перед моими питомцами. Я учитывала вкусы серых попугаев и решила использовать их любимый колокольчик, а не мясо. Я посадила Кио на жердочку, он посмотрел вниз на привязанный колокольчик и потом сделал то же самое, что и ворон – использовал клюв и лапы, чтобы постепенно притянуть колокольчик к себе. 1:0 в пользу попугаев жако.

Потом пришла очередь Алекса. Для эксперимента с ним я использовала миндальный орех – то, что ему нравилось больше, чем любая игрушка. Я посадила Алекса на жердочку. Он посмотрел вниз на орех, потом на меня. Он ничего не делал. Я думала, что же он про себя решает. Через несколько секунд он сказал: «Pick up nut» (‘Достань орех’). Я была сбита с толку и сказала: «No, Alex, you pick up nut» (‘Нет, Алекс, это ты достань орех’).

Он снова посмотрел на меня и сказал: «Pick up nut» (‘Достань орех’), на этот раз более настойчиво.

Я еще несколько раз попыталась заставить его достать орех, но он просто отказывался это делать. Одна моя птица выполнила задание, как и требовалось, Алекс же отказался его выполнять, и мы даже не пытались выпустить публикацию о результатах этого эксперимента. Лишь несколько лет спустя после того, как Гриффин повторил действия Алекса и еще один новый попугай, который не очень хорошо говорил, повторил действия Кио, я поняла, что произошло.

Как только Алекс научился присваивать названия предметам, он стал получать удовольствие от возможности контролировать реальность, управлять людьми, которые окружали его. Личность Алекса – босса лаборатории – сформировалась в годы моей работы в Северо-Западном университете. К тому моменту, как мы обосновались в Тусоне, эта личность расцвела в полную силу. Студенты любили шутить, что они были «рабами Алекса», потому что он заставлял их бегать вокруг него, выполняя просьбы, которые он постоянно высказывал. Он был безжалостен в отношении новых студентов. Он шел по списку всех известных ему наименований и просьб. «Want corn… want nut… wanna go shoulder… wanna go gym» (‘Хочу кукурузу… хочу орех… хочу на плечо… хочу в зал’) и так далее. Таким был обряд инициации для вновь пришедших в лабораторию. Бедным студентам приходилось бегать и выполнять эти просьбы, иначе они бы нисколько не продвинулись в работе с Алексом.

Как я поняла, «неудача» Алекса в отношении веревки с колокольчиком не имела отношения к его интеллекту. Он чувствовал себя в полном праве, ждал, что я поступлю так, как он скажет. Если я решила сделать нечто столь глупое, как подвесить орех вместо того, чтобы сразу дать его Алексу, тогда я должна буду дать ему орех, как только он об этом попросит. В игры он со мной не играет. Почему Кио удалось то, что не удалось Алексу? Возможно, потому что в момент эксперимента Кио не очень хорошо владел присвоением имен предметам и выражением своих просьб. Соответственно, он меньше привык просить людей сделать то, чего ему бы хотелось. Он как попугай жако полагался на свой природный ум. Этот ум он использовал, чтобы получить то, чего он хотел. Алекс же, напротив, полагался на свое представление, что его желание должно быть выполнено.

Для моих птиц дни были наполнены событиями, они были полны сессий, тренировок, порой их развлекали студенты или, как в случае с Алексом, выполняли его приказания. Наступало пять часов вечера, студенты уходили из лаборатории, я оставалась одна с птицами, мы отдыхали. Кио был менее коммуникабелен и предпочитал в это время возвращаться в клетку. Я ужинала в компании Алекса и Гриффина. Они действительно разделяли ужин со мной, потому что просили, чтобы я угощала их. Им нравилась зеленая фасоль и брокколи. Мне приходилось отслеживать размер порций – они должны быть одинаковыми, в противном случае поступили бы громкие жалобы. «Green bean» (‘зеленая фасоль’), – начинал кричать Алекс, если он видел, что у Гриффина слишком много фасоли, так же поступал и Гриффин.

Далее они с Гриффином выступали забавным дуэтом. «Green» (‘зеленая’), – произносил Алекс.

«Веап» (‘фасоль’), – отвечал Гриффин.

«Green».

«Веап».

«Green».

«Веап». Так они и продолжали, порой меняясь ролями, по-видимому, это доставляло им удовольствие.

После ужина я брала их в кабинет, они сидели на жердочках и могли наблюдать, как я отвечаю на электронные письма, работаю за компьютером. Они постоянно просили угощения: орехи, кукурузу и даже пасту. Жердочка Алекса была выше, чем жердочка Гриффина. Где бы он ни находился, Алекс должен быть высшей птицей, в буквальном смысле этого слова. Алекс всегда ревновал к Гриффину, возможно, из-за того внимания, которое Гриффин получал, когда был птенцом. В любом случае, если я заходила в лабораторию и приветствовала Гриффина первым, а Алекса позже, то работа с Алексом в этот день была просто невозможна. Он целый день дулся на меня.

Наши планы сделать Алекса учителем Гриффина в некоторой степени реализовались. Но Гриффин всегда запоминал материал быстрее, когда с ним работали два человека, а не один из нас вместе с Алексом. Мы не могли понять, почему это происходило. Существовало несколько возможных объяснений. Одна из причин заключалась в том, что Алекс всегда обращался с Гриффином так, как будто тот был чем-то типа гвоздя в стуле или занозой в заду, и, возможно, это угнетало Гриффина. В эти моменты Алекс не задавал Гриффину вопросы, и, соответственно, мы не могли меняться ролями и использовать метод модель / соперник, а это было важной частью процедуры. Возможно, Гриффин решил, что, когда студенты и Алекс меняются ролями, возникает особый «дуэт», в котором он не должен принимать участия. В дикой природе серые попугаи образуют такие «дуэты» со своими супругами.

И Алекс не мог удержаться от того, чтобы не продемонстрировать свое превосходство время от времени. Он порой давал правильный ответ, когда Гриффин колебался. Или он говорил Гриффину «произнеси лучше», означающее, что Гриффин говорил неразборчиво. Порой Алекс давал неправильные ответы, чтобы сбить с толку Гриффина. У Гриффина был добродушный характер, поэтому он спокойно относился к выходкам и бесцеремонности Алекса.

Алекс, как и другие птицы, был счастлив в лаборатории. Почему бы и нет? Ему доставалось намного больше внимания, чем обычно уделяют домашним питомцам. Но порой я брала Алекса домой, чтобы он мог сменить обстановку. Ему нравилось сидеть около окна на солнце и смотреть на деревья. Было непросто, когда Алекс был у меня дома, потому что он постоянно требовал внимания к себе. Он ненавидел, когда его сажали в клетку днем, в тех случаях, когда мне нужно было отлучиться по делам. Но если я была дома, он сидел рядом со мной, и не было птицы счастливее.

Всё изменилось в 1998 году. Только я принесла его домой, посадила на жердочку и тут же увидела, что он ужасно расстроен и напуган, он пронзительно кричал и говорил: «Wanna go back… wanna go back!» (‘Хочу назад… хочу назад!’).

Я бросилась к нему и спросила, что случилось.

Я выглянула в окно и сразу поняла, что испугало и взволновало его. Западные ушастые совы строили гнездо на крыше патио. Очевидно, именно они внушили такой ужас Алексу, хотя он никогда в жизни их раньше не видел. Я постаралась успокоить его, но не получилось. Я задернула занавески, Алекс не мог больше видеть сов, но это было бесполезно.

«Хочу назад… хочу назад!» – кричал он.

Это поведение было великолепным примером феномена «неисчезаемости» объекта (object permanence). Хотя Алекс и не мог больше видеть сов, он знал, что они были там же. И несмотря на то что совы были снаружи, а Алекс был внутри и в безопасности, он всё равно был в ужасе.

Неохотно, с грустью я посадила его в клетку и отвезла в лабораторию в этот же вечер. Я знала, что больше он не вернется в мой дом, это был наш последний вечер. Я также заметила, что несмотря на то, что всю свою жизнь Алекс провел среди людей, жил со мной годами и я считала его своим Алексом, в нем было нечто недоступное человеку, даже мне. Когда образ этой маленькой совы завладел сознанием Алекса, сознанием, в котором доселе не было подобных образов, в нем сработал инстинкт: «Внимание, хищник, прячься!» Это был зов природы, то, что содержалось в его ДНК.

И я не могла успокоить его.

Глава 7

Алекс вступает в мир высоких технологий

Мои студенты и я провели бессчетные часы с Алексом, обучая его произносить и понимать названия предметов и понятий. Достижения моего питомца впечатляли. Но порой именно те названия и фразы, которые он «подхватывал» походя, врезались в память особенно сильно. В частности, мне запомнилось, как Алекс предложил мне «успокоиться».

К концу 1990-х годов атмосфера, в которой я работала, всё больше морально давила на меня. До отъезда в Тусон у меня была постоянная ставка, но работала я лишь в должности доцента. В 1996 году мне представилась возможность карьерного роста – перейти на должность профессора, однако мне в этом было отказано. Хотя явно об этом не говорилось, но, видимо, сыграл роль тот факт, что по образованию я химик, но при этом работаю на факультете биологии. Я была уверена, что это обстоятельство не помогало моей карьере. Я заметила, что на факультете на меня стали оказывать очень явное давление – хотели, чтобы я преподавала курс введения в биологию. Я отдавала себе отчет в том, что человеку с моим «багажом» ведение

такого курса совершенно не подходило. Я полагала, мои авторские курсы, например коммуникация человека и животного, серьезным образом повышали репутацию факультета столь солидного университета. В результате же эти курсы удалили из учебной программы. Их расценили как чересчур (как бы это лучше выразить?) специальные, узкотематические авторские курсы, совершенно не подходящие для факультета, поскольку большинство выпускников университета не выбирали их.

Моя общественная деятельность также вызывала зависть. Алекс принимал участие во многих передачах на телевидении, выходили статьи, посвященные ему. Чувство зависти разъедает. Когда в 1997 году наступил момент моего творческого отпуска, я с радостью погрузилась в него. Это было как раз на следующий год после того, как мне отказали. Я получила стипендию фонда Гуггенхайма, которая позволила мне написать книгу The Alex studies. В ней я описала нашу с Алексом двадцатилетнюю совместную работу. Книга была издана Harvard University Press. Я получила передышку от того завистливого отношения к моим успехам со стороны коллег, которое постоянно ощущала. Хотя, скорее всего, получение стипендии спровоцировало еще более недоброжелательное отношение ко мне. Меня попросили прервать творческий отпуск и начать вести курс введения в биологию. Я снова отказалась.

Перефразируя Толстого, могу сказать, что каждая несчастливая работа несчастлива по-своему, но у всякой несчастливой работы есть общая черта. Я имею в виду так называемый человеческий фактор – некоторые правила и устои людского сообщества, не способные сформировать ничего позитивного. Не буду утомлять вас подробностями, расскажу лишь одну забавную историю об Алексе.

В конце 1998 года, после того, как закончился мой творческий отпуск, я вернулась с одного из собраний усталая и разочарованная более, чем обычно. Я уже не помню почему. В любом случае я вся кипела от возмущения, когда уходила с этого собрания, проклиная судьбу, не видя перспектив, возможности выбраться из этой ситуации. Обычно, когда я иду по коридору в лабораторию, я всегда слышу приветственный свист Алекса. Он уже привык и мог различать звук моих шагов, свист же был началом его обычных приветствий. В этот раз, однако, свиста не последовало. Я резко открыла дверь и влетела в лабораторию. Алекс посмотрел на меня и сказал «calm down!» (‘успокойся!’). Возможно, он услышал что-то особенное в моих шагах, что-то, что его насторожило и помогло ему понять мое эмоциональное состояние. Я остановилась, когда услышала его слова. Если бы я не была встревожена, я бы сказала что-то типа: «Ух ты, вы слышали, что сказал Алекс только что?» Но я не сказала этого. Вместо этого я посмотрела прямо на него и сказала: «И не думай даже советовать мне успокоиться!» – и быстро прошла в кабинет.

Год спустя об этой небольшой пикировке написала New York Times, моя история стала «цитатой дня». Репортер рассказал эту историю, добавив комментарий от себя: «Иногда доктор Пепперберг и Алекс ссорились точно так же, как пожилая супружеская пара».

Месяцем позже нежданно-негаданно я получила письмо от Майкла Бове (Mike Bove), главы знаменитой Медийной лаборатории в Массачусетском технологическом институте (Consumer Electronics Laboratory at MIT’s Media Lab). В письме Майкл спрашивал меня, не хотела бы я прочесть лекцию о работе с Алексом в его лаборатории? Медийная лаборатория была создана в 1980 году Николасом Негропонте (Nicholas Negroponte), кибернетиком, сформулировавшим концепцию адаптивной архитектуры, и Джеромом Вайзнером (Jerome Wiesner), ранее занимавшим пост президента Медийной лаборатории. Медийная лаборатория стала одним из самых маститых научно-исследовательских институтов в США (по крайней мере, согласно мнению многих популярных изданий). У нее сложилась репутация организации, которая поддерживает блестящих, «сумасшедших» компьютерных гениев, создающих будущее. Именно так высказался о лаборатории Стюарт Брэнд (Stewart Brand) в 1987 году в своей книге. Он назвал дерзкой попытку связать мир технологий и коммуникаций.

Итак, я понимала, что это за место: я читала о нем в газетах, журналах и не могла представить, почему им захотелось послушать «ту женщину, которая разговаривает с попугаями». Тем не менее я согласилась. По крайней мере, я снова приеду в свой любимый Бостон, решила я.

Медийная лаборатория располагалась в известном футуристическом здании из белой плитки на Эймс-стрит, Кембридж. Местные жители называют его «Pei’s Toilet» («туалет мистера Пей») в честь знаменитого архитектора Иео Мин Пей (I. М. Pei).

Я приехала в лабораторию в начале декабря, меня встретил Майкл Бове. Он предложил показать мне окрестности перед тем, как мы вместе пойдем пообедать, и предупредил, что Медийная лаборатория часто вызывает шок у людей, которые никогда там ранее не были. Он оказался прав. Представьте, Вы выходите из лифта на третьем этаже и видите конструкцию, всю состоящую из стекла – такую, которую мог представить увлеченный высокими технологиями подросток в своих самых смелых мечтах. Повсюду компьютеры, везде, выражаясь лабораторным жаргоном, «хлам» – на полу, стенах, потолке. Майкл сказал мне, что ночью коридоры наводнены всякими диковинными вещами – минироботами, странными автоматами, снующими туда-сюда.

Дух свободы, царящий в Медийной лаборатории, прямо-таки провоцирует инновации, бунтарство в ней – норма. Существовать на грани возможностей не только позволено – этого ждут. Различные отсеки третьего этажа называются Сад, Джунгли и Пруд. Прудом это пространство называлось потому, что, образно выражаясь, считалось тиной, из которой могли выйти различные диковинные существа (имеются в виду изобретения). Ничто из того, что я читала о лаборатории, не могло подготовить меня к той реальности, с которой я столкнулась. То, что я увидела, было за гранью нормы и человеческого понимания. Я была заворожена.

Однажды за ланчем Майкл спросил меня: «Не думала ли ты остаться на год, чтобы поработать в нашей лаборатории?» Этот вопрос потряс меня. Мне никогда подобная мысль не приходила в голову. Но я мгновенно инстинктивно поняла, что именно здесь и нигде больше я хотела бы быть. Я произнесла что-то типа: «Как скоро ты хочешь, чтобы я перебралась к вам? Если хотите, чтобы я постоянно работала у вас, это можно устроить». Потрясающе! Я была в восторге. Вот наконец появилась возможность выбраться из той ситуации, в которой я находилась в Тусоне. Я чувствовала, что географически Бостон был моим городом, и интеллектуально тоже. Мне как ученому там нравилось. По крайней мере, у меня будет интересный год. Кто знает, что ждет меня впереди?

Была лишь одна проблема. Несмотря на то что я буду продолжать работать с попугаями, я не считала правильным везти Алекса через всю страну уже второй раз за этот год. Я приняла трудное решение оставить Алекса в лаборатории на noneчении моих квалифицированных коллег и студентов и на год расстаться с моим питомцем. В августе я ехала из Тусона в Бостон со смешанными чувствами. Передо мной открывалось многообещающее сотрудничество сроком на год. О таком я и мечтать не могла – применить передовую технологию к изучению когнитивных процессов, вопросам, над которыми я столь долго размышляла. К тому же свои исследования я могла проводить в обществе вольнодумцев – людей с широкими взглядами на жизнь и научную работу. Чего еще я могла желать в плане постоянной работы? Но как быть с Алексом? Я договорилась раз в месяц уезжать на неделю в Тусон, чтобы отслеживать работу лаборатории, успехи студентов, проверить, как там Алекс и другие птицы. Я всегда много путешествовала, поэтому мне не было сложно находиться вдали от Алекса на протяжении нескольких дней. Но в данном случае речь шла о долгой разлуке с ним. Это было тяжело для меня и для него тоже.

Одной из моих задач в Массачусетском технологическом институте было найти попугая жако для продолжения работы. На протяжении полугода я прикидывала, какими будут мои задачи в Медийной лаборатории. Причина, по которой меня пригласили, – общий интерес к изучению интеллектуальных обучающих систем. Несколько исследователей, изучающих возможности компьютеров как обучающих систем, надеялись использовать результаты моей работы с попугаями в качестве моделей. В этой области мы могли учиться друг у друга. Но я видела и другие возможности. Одной из моих многолетних научных задач было научиться избегать возникновения во время опытов скуки у моих питомцев-попугаев, что составляет проблему не только для меня, но и для многих исследователей. Попугаи высокосоциальные существа, птицы, обладающие высоким интеллектом. Если им не уделять внимания и не нагружать их постоянно выполнением различных заданий, они испытывают стресс, порой это доходит до психотических состояний. Попугаи могут начать кричать, выщипывать у себя перья. Многие люди, которые заводят жако, совершенно не учитывают этой особенности своих питомцев. Очень жестоко оставлять попугая одного в клетке и надеяться, что он будет занимать себя сам. На заседаниях клуба любителей попугаев я очень много времени уделяла этой проблеме.

Принимая во внимание ресурсы, используемые Медийной лабораторией, я задалась вопросом, можно ли использовать технологии, чтобы помочь домашним попугаям быть довольными жизнью и развлечь их должным образом. Для научной работы мне нужен был взрослый попугай жако, которого можно было бы обучить использованию простого оборудования. Птенец попугая не подходил для этой цели. Ким Годетт (Kim Gaudette), заводчик попугаев из Коннектикута, предоставила мне Варта – попугая жако. На самом деле мы назвали его Артур, но он скоро стал известен как Варт, под тем именем, которое волшебник Мерлин дал королю Артуру. У бедного Варта в результате несчастного случая была повреждена лапа. Это произошло, когда он был еще птенцом. Варт мог садиться на жердочку и брать пищу, но не мог стоять так хорошо, как другие серые попугаи. Мы немного обрезали ему крылья, чтобы позволить ему «спастись», упади он с жердочки. Это привело к тому, что Варт несколько раз летал вокруг Пруда. Он восхитил и одновременно испугал его обитателей. Ему также нравилось прилетать к секретарше, кормившей его чипсами и картофелем фри, которые Варту есть не разрешалось.

Философия лаборатории была проста: «у нас масса ресурсов: физических, интеллектуальных, поэтому займись интересными вещами». Я вскоре вошла в команду Брюса Блумберга (Bruce Blum-berg). В его задачу входило изучение механизма принятия решений у собак и создание компьютерных систем, которые можно обучить тем же вещам, которым легко обучаются животные. У Брюса был пес – австралийский шелковистый терьер. Брюс говорил, что пес его вдохновляет! Наши интеллектуальные интересы в значительной степени пересекались, поскольку Брюс был собачник – «dog guy», а я птичница – «bird lady». Мы называли друг друга «гав-гавы» (Woofers) и «чик-чирики» (Tweeters).

Через некоторое время я начала работать над проектом совместно со студентами Брюса, часть из которых уже окончили университет. В частности, с Беном Реснером (Ben Resner). В одном из моих проектов – он назывался Serial Tr-Hacking (словом «hacks» в MIT называли практические шутки, основанные на технологии) – мой попугай Варт должен был распознавать инструкции в форме простейших картинок. Как только Варт понимал инструкции, он должен был выполнить совокупность таких движений, как тащить, слегка ударять по рычагу, поворачивать его. Эти манипуляции он должен был совершать, чтобы получить пищу, которая подавалась ему с помощью рычага. В другом проекте разрабатывали электронную жердочку для птиц. Задача этого проекта заключалась в решении такой проблемы, как постоянный крик попугаев. Устройство состояло из экрана, на котором попугаю показывали фотографии и видео. Образы, которые транслировались на экране, зависели от шума, который производила птица. Если уровень шума был ниже допустимого, птице демонстрировали позитивные фотографии – хозяина попугая, попугаев в дикой природе и подобные им. В случае если крики или свист превышали желаемую норму, происходило переключение на демонстрацию негативных картинок: хищник нападает или опасность рядом. Идея состояла в том, что система, оборудованная микрофоном, будет распознавать уровень звука – крика птицы – и, соответственно, осуществлять контроль и демонстрировать птице объекты сообразно резкости ее крика.

Мы размышляли также над таким проектом, как «умное гнездо» (‘smart nest’). Речь идет о специальном устройстве, которое позволяло бы наблюдать за поведением жако в местах гнездования в Африке. Мы разрабатывали устройство небольшого размера, которое можно было бы прикрепить на спину попугаю, чтобы отслеживать его передвижения в течение дня.

Мы также работали над системой, которую можно было бы использовать для обогащения словарного запаса попугая. Подобная система могла бы найти применение в работе с детьми, страдающими аутизмом. Мы задумали серию «игрушек», у каждой – своя радиочастота. Как только игрушку берут – запускается видео, рассказывающее о ней. Например, если игрушка была ключом (попугаи использовали ключ, чтобы почесать себя), запускалось видео с рассказом: «Ключ. У тебя ключ. Ух ты! Посмотри на ключ». Как только игрушку клали, демонстрация видео прекращалась. В любом случае, такая у нас возникла идея. Мы назвали ее наш PollyGlot Computer. Серьезной научной задачей для нас было придумать несколько вариантов рассказов об игрушке, чтобы она не наводила скуку.

Описываемые мной проекты могут показаться неинтересными. Варту часто становилось скучно. Было сложно сделать эти игры увлекательными и завладеть его вниманием надолго. Если во время тренировки в лабораторию заходил студент, Варту становилось интереснее наблюдать за ним, нежели тащить или толкать рычаг еще раз. Бен говорил, что он и его студенты пытались перехитрить Варта, а Варт – обмануть их. Студенты говорили, что у них возникало ощущение, как будто Варт говорит: «Эй, дайте мне настоящее задание. Это слишком простое для такой умной птицы, как я!»

Весной, как только я приехала в Медийную лабораторию, мы с Брюсом организовали небольшой симпозиум, который назвали «Королевство проводов» (Wired Kingdom). В нем приняли участие специалисты, разрабатывающие различные способы использования электронных гаджетов для изучения поведения животных в условиях дикой природы, а также в зоопарках. Я получала огромное удовольствие от работы с такими талантливыми студентами с высокой мотивацией. Я обожала нашу работу. Очевидно, что директор лаборатории разделял мои чувства, поскольку попросил меня остаться работать в лаборатории еще на год. Это предложение было беспрецедентным для приглашенного профессора, который не был в штате. На этот раз я твердо решила не оставлять Алекса в Тусоне. Алекс и Гриффин приедут из Бостона к нам с Вартом.

Варт тоже кайфовал. Каждый раз, когда я размышляла о типах личности моих питомцев, я замечала контрасты. Алекс был похож на ученика-школьника, который всегда знает правильный ответ, постоянно ерзает на стуле, высоко поднимает руку, желая быть первым, хочет, чтобы учитель выбрал его для ответа на заданный вопрос. Гриффин, скорее, похож на стеснительного, но умного ученика, который старается быть незаметным, чтобы учитель не задал ему вопроса. Варт высокосоциален, он, как подросток, зацикленный на высоких технологиях, идеально подходит для роли, которую играет в лаборатории. Варт хорошо умел обращаться с оборудованием, и ему нравился этот процесс. На публике он чувствовал себя в своей тарелке, ему было легко выступать перед аудиторией.

В Медийной лаборатории всегда были зрители, наблюдавшие за экспериментами. Ведь финансовую поддержку деятельности лаборатории оказывали спонсоры, корпорации, которые вносили весомый денежный взнос за то, чтобы ознакомиться с результатами ее деятельности, извлечь для себя экономическую выгоду. Таким образом, у нас всегда были посетители. Наряду с этим в лаборатории проходили спонсорские недели, известные также под именем «демонедели». Одна неделя – весной, другая – щедрой осенью. Когда время подходило к началу «демонедели», в лаборатории развивалась бешеная активность: студенты вносили последние изменения в свои демоверсии, они фактически не выходили из лаборатории, живя под лозунгом «сделай демоверсию или умри». Эта задача принималась всерьез.

Такими пьянящими и завораживающими были годы, проведенные в Медийной лаборатории. Фондовый рынок каждый раз бил рекорды, интернет-компании (Dot com[5]) процветали. Казалось, лаборатория купалась в деньгах, полученных от корпораций. Когда я узнала, что не получила грант от Института психического здоровья, и сказала об этом в лаборатории, мне ответили: «Не волнуйся, просто делай свою работу». Я подумала: «Ух ты, это не так, как было в Тусоне».

Не было никаких ограничений в тех «демоверсиях», которые демонстрировались спонсорам, но живой попугай, участвующий в одной из них, был особенно привлекателен. Варт прекрасно себя проявил в нашем с ним первом выступлении весной 2000 года. Каждые 15 минут ко мне в лабораторию заходили люди, и мы с Вартом демонстрировали наши проекты. Варт тащил и поднимал рычаг. Он вел себя очень естественно.

К концу недели бедная птица была истощена. Это был последний день «демонедели», и к нам в лабораторию зашел еще один спонсор. Варт сидел на жердочке неподвижно, глаза его были закрыты, он спал. Спонсор зашел в лабораторию и остановился, внимательно рассматривая Варта. Тот медленно открыл один глаз, потом закрыл его. Он был неподвижен, движение шло только от открытого глаза. Спонсор воскликнул: «О, птица-робот!» Я ответила «Нет, нет, он – не робот. Это живая птица. Не подходите слишком близко: он может укусить Вас».

Я была взволнована перспективой появления Алекса и Гриффина в лаборатории, и мне хотелось показать им этот мир высоких технологий. Однако были некоторые трудности в перевозке моих питомцев в Бостон. Наконец я смогла привезти их в двух переносках самолетом со стыковкой в Далласе. Бедные птицы испытывали мучения с того момента, когда я посадила их в переноску и спустя двенадцать часов выпустила по прибытии в Бостон. Они отказывались есть. Я отнесла их в туалет аэропорта, пытаясь успокоить, когда мы остались с ними одни. Но они были слишком напуганы. У Алекса был особенно виноватый вид, перья хвоста изжеваны. Для попугаев типично выдергивать у себя перья, если они испытывают стресс, а месяцы разлуки со мной были тяжелы для Алекса. Я видела его, когда периодически приезжала в Тусон. Каждый раз его обуревали смешанные чувства: радость от того, что он видит меня, и гнев от того, что я снова покину его. Но сейчас мы были вместе.

В сентябре 2000 года, вскоре после того, как Алекс и Гриффин прибыли в Медийную лабораторию, продюсер общеобразовательной телепрограммы Scientific American Frontiers связался со мной, чтобы записать небольшой фрагмент для шоу. Я делала подобное лет десять назад в Тусоне. Шоу, для которого мне предстояло подготовить небольшой фрагмент, было посвящено домашним питомцам и использованию технологий и называлось «Технологии для питомцев» («Pet Tech»). Ведущим шоу был Алан Алда (Alan Alda)[6]. И мне предстояло познакомиться с Хоуки Пирс!

Такие новости очень впечатлили мою крестницу Ребекку. Она была большой поклонницей сериала «Чёртова служба в госпитале МЭШ» и очень просила меня получить для нее автограф. Признаюсь, я немного нервничала перед встречей с Аланом Алда, а это было так необычно для меня. Он оказался очень милым, забавным, доброжелательным. Когда я показала ему экземпляр книги, который дала мне Ребекка, и попросила его об автографе для моей крестницы, он повел бровью в той же манере, как он обычно это делал на экране в своих передачах. «Конечно, – ответил он. – А как зовут… эээ… Вашу крестницу?» Я сказала, что ее зовут Ребекка. Он засмеялся и сказал: «Так это действительно для крестницы!» Я была несколько озадачена. Алда пояснил: «Дело в том, что люди часто говорят, что просят автограф для крестницы или крестника. А на самом деле просят его для себя, но слишком смущены, чтобы признать это». Он подписал книгу, а я подарила ему экземпляр книги The Alex studies.

Безусловно, это была одна из самых веселых передач, в которых я снималась. В частности, потому что Алда был так очарователен и так заворожен возможностями Алекса. Шоу началось с фрагментов наших предыдущих выступлений с Алексом на телевидении. В них Алекс определял цвет предмета, отвечал на вопросы «How many?» (‘Сколько предметов?’) «What color bigger?» (‘Предметов какого цвета больше?’). Далее шла запись в Медийной лаборатории – со мной и Алексом беседовал Алда. Алда сказал: «Привет, Алекс». Потом повернулся ко мне и спросил: «Научился ли Алекс за это время чему-то новому?» Я ответила утвердительно, и мы с Алексом приступили к демонстрации наших новых возможностей.

Я показала Алексу два ключа и спросила «What toy?» (‘Что это за игрушка?’), потом задала вопрос «How many?» (‘Сколько предметов?’), «What different?» (‘В чем между ними разница?’). Алекс был в отличной форме: отвечал быстро и правильно, правда, иногда произносил окончательный ответ не очень разборчиво.

Следующее задание: я держала поднос с пластиковыми арабскими цифрами различных цветов. К этому времени Алекс научился считать до шести. «Какая цифра зеленого цвета?» Алекс какое-то время колебался с ответом и сказал: «Хочу орех». Я ответила: «Ну давай, Алекс. Ты получишь орех немного позже. Какая цифра зеленого цвета?» Я думала: «Неужели он сбился и не даст сейчас правильного ответа?» Но он вдруг быстро ответил «four» (‘четыре’). Потом повторил свою просьбу – «хочу орех». Я дала ему орех.

Алда, наблюдавший за нами, вздрагивал от восторга: очевидно, он был впечатлен талантами Алекса. Я объяснила ему, что при обучении Алекса названиям предметов я использовала технику модель / соперник. Я предложила провести сессию с использованием этой техники прямо сейчас. Держа ложку в руке, я задала вопрос Алану: «Что это за игрушка?» Далее мы продолжили задавать вопросы о ложке. Алда повернулся к Алексу и спросил: «Что это за игрушка?» Алекс ответил: «Хочу орех». Потом он произнес шипящий звук, похожий на «с» – для его речевого аппарата было непросто произнести это слово. «Трудно поверить в то, что Алекс действительно всё это выполняет», – отметил Алда. Потом он повернулся к камере и сказал, что он уже не первый раз приходит в Медийную лабораторию для съемки интересных сюжетов. «Должен сказать, что Алекс и другие птицы странно смотрелись в таком месте – месте, славившемся использованием высоких технологий». Потом он рассказал о моих идеях по использованию разных техник, не позволяющих моим питомцам заскучать. «Мы отправимся в Foster parrots (центр “Воспитание попугаев”), который находится в часе езды от Бостона, чтобы объяснить, почему попугаев надо постоянно чем-то занимать».

Foster parrots – центр спасения попугаев, принадлежащий Марку Джонсону (Marc Johnson). В центре мы обсудили проблемы, с которыми сталкиваются владельцы попугаев, которые подолгу оставляют своих питомцев одних дома. Я на протяжении многих лет стремилась бороться с этой практикой. «Это всё равно что посадить утром четырехлетнего ребенка в детский манеж и оставить его на весь день одного, – говорила я. – Конечно же, к вашему возвращению он будет зол и расстроен. Так же отреагирует и попугай».

«Вы помните, что процесс одомашнивания собак занял тысячи лет, – говорил Джонсон. – Им в основном нравится находиться в домашней обстановке. Но с попугаями другая история. Они дикие животные, а мы сжимаем их мир до размеров лишь одной комнаты в нашем доме или даже до размеров маленькой клетки. Мы должны помнить об этом. Поэтому нам и нужны способы, позволяющие занять и развлечь их, когда нас нет дома».

Потом шоу снова «перенеслось» в Медийную лабораторию, к Варту, который работал с местным оборудованием. Далее я рассказала о разработке InterPetExplorer. Бен Реснер в ходе нашего «мозгового штурма» предлагал различные способы, которые помогли бы попугаям развлекать себя без посторонней помощи. «Почему не придумать такой вариант: попугаи сами просматривают сайты, которые им интересны?» Бен пошутил, когда говорил об этом. Но неожиданно Медийной лаборатории понравилась эта идея, и у нас появились финансовые средства для ее реализации. Финальная разработка Бена отличалась от идеи, предложенной им первоначально: в реальности Алекс и его друзья не могли путешествовать по просторам Интернета, хотя журналистам эта идея очень понравилась. В газетах появились заголовки: «Дайте птице в лапы компьютерную мышку», «Полли хочет в Интернет («polly wanna web-surf»), или другой заголовок: «Интернет не знает, какой ты пользователь, может, ты попугай».

Идея была разработана в соответствии с возможностями Алекса или другого животного, которое могло бы использовать джойстик для переключения или выбора между четырьмя опциями – фотографии, музыка, игры, видео. В рамках каждой категории было четыре варианта выбора. В разделе «музыка» были классика, рок, джаз и кантри. Варт очень эффективно выбирал различные опции для собственного развлечения. Алекс также в этом преуспел. Гриффин же не особенно заинтересовался предоставляемыми возможностями. Мы надеялись, что наша разработка поможет птице, которая осталась дома одна, занять себя самостоятельно на протяжении нескольких часов, что птица сама сможет выбирать свои любимые способы развлечения. Основной задачей было предоставить ей достаточное количество вариантов. Сколько раз вы прослушаете 15-секундный фрагмент «Времен года» Вивальди, прежде чем он надоест вам и вам захочется чего-то еще?

Тогда же мы снимали шоу Frontiers, где был представлен прототип InterPetExplorer. У Алекса был небольшой опыт участия в таком шоу. Как сказал Алда, «на протяжении шоу Алекс не проявлял никакого интереса к этому браузеру». Надо сказать, меня это не удивило. Алекса больше интересовали мы с Алда, а также всё происходившее вокруг него, больше, нежели этот маленький аппарат InterPetExplorer. Поэтому мы решили записать поведение Алекса, когда он был наедине с аппаратом, а нас не было в комнате. В этом случае он стал проявлять к нему интерес, хотя картинки его не особенно занимали. Попугаю нравилась музыка. Запись шоу завершалась сюжетом об Алексе, который сидел напротив InterPetExplorer и выбирал различные музыкальные фрагменты для прослушивания, он воодушевленно свистел, аккомпанируя выбранной мелодии, пританцовывал и очевидным образом наслаждался.

Условия, которые мне были предоставлены в Медийной лаборатории, отличались в лучшую сторону от тех, что были у меня в Тусоне. Единственный недостаток – то, что мой офис был очень маленьким. Это был мой собственный офис, в котором размещались мы с Вартом. Варт считался питомцем лаборатории. Но он там был не один такой, поскольку по лаборатории бродило несколько собак.

Наше рабочее пространство находилось сразу за Прудом, на третьем этаже, оно составляло приблизительно 5—б квадратных метров – совсем небольшое помещение. В нашем офисе персональное рабочее место было у моего студента Бена, а также у Спенсера Линна (Spenser Lynn). Спенсер уже окончил университет в Тусоне и, работая с Алексом, стал его напарником номер один. Конечно, у меня были особые отношения с Алексом, но он, очевидным образом, предпочитал общаться с мужчинами, особенно с высокими мужчинами с длинными волосами. Спенсер был как раз таким. Алекс часто, когда был в Тусоне, семенил по лаборатории в поисках Спенсера. Когда Спенсер брал его, Алекс взбирался по его руке на плечо и танцевал брачный танец, характерный для попугаев этого вида. Спенсер был единственным человеком, которого Алекс называл по имени. Он говорил: «Come here, Spence» (‘Иди сюда, Спенс’).

Однако в 1999 году Спенсер совершил, с точки зрения Алекса, серьезное преступление: он уехал на три месяца в Африку, чтобы изучать поведение жако в условиях дикой природы. Он покинул Алекса. И Алекс ему никогда этого не простил – Спенсер больше не был его любимчиком. Сейчас они все находились в лаборатории в маленькой комнатке – Алекс, Варт, Гриффин, мой студент Бен, программист, который временно у нас работал. Также в нашей комнате было несколько компьютеров, другое электронное оборудование, паяльники, две большие птичьи клетки и куча студентов, задачей которых была тренировка птиц. Не знаю, как Бену и Спенсеру удавалось всё это проворачивать. Например, они сидят за столом, пытаются работать над Pet Projects. Через несколько метров от них студенты задают вопросы Алексу: «Аlех, what color three? What color?» (‘Какого цвета цифра три? Какого цвета?’) или «Griffin, what matter?» (Триффин, из какого материала предмет?’). Если птицы не отвечали на вопрос, студенты могли произносить вопрос громче.

В этом «храме высоких технологий» подобное зрелище было весьма необычным. В итоге Бен и Спенсер решили использовать довольно простую технологию, чтобы сохранить рабочую концентрацию в такой сложной обстановке. Они вышли из положения, купив промышленные средства защиты органов слуха, такого же типа, как используют люди, которые работают в аэропорту и осуществляют такие операции, как стыковка самолетов и их распределение по терминалам. Бен сказал, что эта система эффективна. Они со Спенсером могли выполнять свою работу, несмотря на какофонию, которая царила вокруг.

Каждый день в пять часов вечера Алекс произносил «хочу назад, хочу назад», отмечая, что пришло время отнести их с Гриффином в место отдыха, где они будут проводить ночь. Варт же перемещался на ночь ко мне в офис. Тем не менее фраза «хочу назад» раздавалась повсюду, ее также использовал и Бен. Он рассказал мне, что в какой-то мере это было игрой – использовать фразы Алекса. Часто Бен говорил «хочу назад», когда он был с женой на вечеринке и праздник подходил к концу. Друзья думали, что он сошел с ума, так же решил и официант одного из ресторанов, где проводил время Бен.

Бен рассказывал: «Официант подошел к нашему столику и спросил, не хотели бы мы узнать о фирменных блюдах ресторана. Мы конечно же согласились. Официант сказал, что в меню есть чилийский сибас в соусе песто с зеленой фасолью (green beans). Мы с женой посмотрели друг на друга и исполнили дуэт Алекса и Гриффина (когда один говорил ‘green, а другой отвечал Ъеап), они часто так делали. Официант посмотрел на нас, задаваясь вопросом, в своем ли мы уме». Мистер Алекс умел влиять на людей.

В конце 2000 года, спустя некоторое время после записи шоу Frontiers, было запланировано мероприятие для спонсоров. Я не собиралась показывать, как Алекс умел работать с фонемами, отдельными звуками, из которых состоит слово, но спонсоры попросили продемонстрировать, как Алекс справляется с этим заданием. Мы с Алексом начали работу над этим проектом еще в Тусоне, продолжили в Медийной лаборатории. Мы тренировали Алекса произносить фонемы, но не потому, что хотели научить его читать таким же образом, как это делал человек. Мы хотели разобраться в том, понимает ли Алекс, что слова, которые он учит, состоят из звуков, которые можно сочетать различным образом и создавать новые. Мы знали, что он порой бормотал что-то наедине с самим собой, произносил нечто вроде «green», «cheen», «bean», «keen». Эти наблюдения давали нам основания полагать, что он действительно понимал, что «слова» состоят из некоторых частей, которые могут быть использованы по-разному. Но, как и всегда, нам требовались более веские научные доводы.

Мы использовали пластиковые магнитные буквы (которые обычно крепятся на холодильник), каждая буква была определенного цвета. Мы учили его звукам, соотносящимся с различными буквами или комбинациями букв. Например, мы спрашивали Алекса: «What color is ‘ch’?» (‘Какого цвета буква, обозначающая звук «ч»?’), «What sound is purple?» (‘Какой звук передает буква фиолетового цвета?’). Он весьма успешно отвечал на вопросы.

У нас было немного времени для записи «демоверсии». Спонсоры обязательно хотели увидеть, как Алекс делает все эти вещи, демонстрирует свои умения. Я показала Алексу поднос, на котором лежали буквы. Я спросила: «Alex, what sound is blue?» (‘Алекс, какой звук обозначает голубой цвет?’). Он ответил: «Ссс». Он дал правильный ответ, и я похвалила его: «Хорошая птичка Алекс, молодец». Он же ответил мне на это: «Хочу орех». Поскольку у нас было не так много времени на съемки, я не хотела тратить его на то, чтобы кормить Алекса орехами. Я сказала ему, что нужно подождать, и задала следующий вопрос: «What sound is green?» (‘Какой звук обозначает зеленый цвет?’). Он ответил: «Шшш» – и снова оказался прав, я снова похвалила его, сказав: «Молодец, хороший попугай». И снова услышала на это «хочу орех». «Алекс, подожди, – сказала я. – What color is «ог» (‘Какого цвета звук «о»’?). «Оранжевый» (‘Orange’), – услышала я в ответ. Снова похвалила Алекса. «Хочу ОРЕХ», – сказал он. Было очевидно, что он немного разочарован тем, что не получает желаемого. В конце концов он прищурился и внимательно посмотрел на меня, это всегда что-нибудь предвещало. И вот он посмотрел на меня и произнес медленно, по слогам: «Хочу орех… о-рех».

Я была ошеломлена. Это всё равно если бы он сказал: «Эй, ты, глупая женщина, мне что, по слогам повторить, чего я хочу?» Еще более показательным и важным было то, с каким рвением он вел себя во время наших тренировок. Мы обучали его произносить отдельные фонемы, мы произносили слово по частям, лишь отдельные части слова. Возможно, тем рвением, с которым он занимался, Алекс хотел сказать нам: «Я знаю, к чему вы клоните, я знаю, какая цель у нашей работы сейчас, давайте будем заниматься целыми словами!» Этот момент в нашей работе изумил меня. И он таил в себе все умения, которые Алекс мог продемонстрировать в следующие годы совместной работы.

Через несколько месяцев, когда стало известно, что я могу остаться в Медийной лаборатории еще на некоторое время (сверх тех двух лет, что я там провела), будущее начало казаться еще более многообещающим. Было еще много вещей, которые предстояло решить: например, получу ли я ставку профессора или со мной подпишут контракт на длительный срок как с ученым-исследователем. Для меня это время было весьма непростым. Я ведь должна была знать до конца 2001 года, когда закончится мой отпуск и мне нужно будет вернуться в Тусон. Поэтому на август я уже договорилась об аренде двух грузовиков для переезда. С одним была договоренность в Бостоне на случай, если мне придется везти вещи назад в Тусон, а с другим – в Тусоне, если мне придется остаться в Бостоне и мне там потребуются мои вещи.

В конце концов со мной как с ученым-исследователем подписали долгосрочный договор на пять лет, я получила финансирование моего проекта в той мере, в которой мне требовалось. Действительно, вышло так, что мне пришлось отказаться от работы в штате и стать фрилансером. Но о лучшем нельзя было даже мечтать. У меня были все возможности продолжить свои исследования когнитивных способностей животных, которыми я занималась на протяжении многих лет, а также я могла открыть для себя и привлечь новейшие технологии для своих опытов. И мне совершенно не нужно было беспокоиться о финансировании. И мы с Алексом будем вместе!

Через три месяца, в середине декабря 2001 года, я узнала, что оказалась среди тридцати человек, которые остались без работы: их проекты в Медийной лаборатории были закрыты. Уже давно сгущались тучи и нависала угроза над финансированием лаборатории. Год назад индекс развития тяжелых технологий (NASDAQ index) достиг своего максимума, а затем стал катастрофически снижаться, предвещая крах «пузыря», созданного за счет усиленного использования dot com-технологий. Потом случилось 11 сентября 2001 года[7], еще больше усугубившее экономические проблемы. Корпоративные спонсоры больше не могли оказывать лаборатории ту поддержку, что раньше.

Когда два года назад я приехала в лабораторию, она была на пике своих финансовых и технологических возможностей. Будущее виделось мне полным безграничных возможностей для исследований. А отныне у меня вообще не было работы и негде было продолжать исследования с Алексом и его друзьями.

Задолго до того, как я узнала, что остаюсь без работы, уже возникали проблемы с размещением моих птиц. В сентябре я перевезла Алекса и Гриффина в Ньютон, пригород Бостона, чтобы они могли жить в доме Марго Кантор (Margo Cantor). Сын Марго был одним из тренеров Алекса в Медийной лаборатории, Марго любезно согласилась присмотреть за птицами, пока мы peшали вопросы с размещением. Варт же переехал в Нью-Йорк и жил в квартире моей подруги Мэгги Райт (Maggie Wright). Предполагалось, что такое размещение моих питомцев будет временным и продлится не больше нескольких недель, прежде чем мы найдем для них новое место. А сейчас у меня не было ни малейшего представления, когда и куда их перевезти, где найти деньги на наши исследования и на что жить мне самой.

Глава 8

Новые горизонты

Алекс был несчастен и зол. Марго Кантор и ее муж Чарли (Charlie Cantor), приютившие Алекса и Гриффина в своем доме в Ньютоне, обращались с Алексом наилучшим образом. Алексу очень нравился Чарли, а Гриффин очень привязался к Марго. Но Чарли и Марго весь день не было дома, и попугаи целый день оставались одни, запертые в клетках. Они оказались как раз в той ситуации, от которой я предостерегала владельцев попугаев, настаивая на том, что нельзя допускать подобного в отношении своих питомцев. Всё свое время я проводила в Массачусетском технологическом институте: писала статьи, постоянно подавала заявки для получения рабочей ставки и пыталась найти небольшое помещение для лаборатории, чтобы перевезти туда своих питомцев.

Каждый день я преодолевала расстояние в 13 км, приезжая из Кембриджа в Ньютон. Я старалась быть радостной и бодрой, когда посещала своих питомцев, но настроение у меня было мрачным. Алекс очень часто поворачивался ко мне спиной, демонстрируя свое недовольство и стремясь наказать меня за то, что я оставила его. Порой он отказывался выходить из клетки. Это было так не похоже на него. Я оставалась с попугаями до шести вечера – времени, когда Марго возвращалась домой. Потом я снова шла в лабораторию, напряженно работала там на протяжении еще нескольких часов. Оба они, и Алекс и Гриффин, были очень подавлены в этот наш период жизни. То, что они переживали стресс, проявлялось в само-ощипывании. Их временное пребывание у Марго (я предполагала, что они проживут у нее несколько недель) растянулось на пять месяцев.

Я начала искать новое место для проведения опытов еще до того момента, как мне нужно было оставить Медийную лабораторию. То помещение, в котором мои птицы находились и которое делили вместе с Беном и Спенсером, понадобилось для других проектов. Мне повезло, Боб Секулер (Bob Sekuler), мой друг и специалист по физиологии зрения из Северо-Западного университета, который в тот момент работал в Брандейском университете, предложил мне помочь устроиться там. Брандейский университет располагался недалеко от Медийной лаборатории. Мне удалось получить помещение для своей лаборатории, его лишь нужно было покрасить, и после этого оно было готово к использованию. Я могла пользоваться им до тех пор, пока платила арендную плату.

К тому моменту, как у меня появился лаборант и несколько студентов, занимающихся исследованиями совместно со мной, мой годовой долг за арендную плату Университету Брандейса достиг 100 тысяч долларов. У меня была ставка в университете, но она не предполагала выплату зарплаты, не было исследовательского гранта. Поэтому счета приходилось оплачивать Фонду Алекса. Сбор средств в пользу фонда стал моей постоянной жизненной задачей. Но, по крайней мере, у меня было место, где я могла продолжать работу.

Алекс и Гриффин переехали в Брандейс в середине января 2002 года, Варт же присоединился к нам немного позже. Он уже привык быть главным. Моя подруга Мэгги много работала дома, и Варт жил у нее в компании самочек жако. Он доминировал в стае на протяжении пяти месяцев, а сейчас, когда он присоединился к Алексу и Гриффину, ему снова пришлось привыкать к нижней ступени иерархической лестницы.

С пространством в нашей лаборатории было по-прежнему напряженно: мы располагали комнатой размером в 4–5 квадратных метров. В ней разместились три больших клетки, шкафы, книжные полки, небольшой холодильник, раковина, насесты для птиц, рабочее место (стол с компьютером) лаборантки. В общем, расположились все достаточно плотно. Последний штрих к этой картине – парочка студентов, тренирующих попугаев, сидя рядом с ними. Однако, к счастью, моей лаборанткой с 2002 года и на протяжении последующих лет была Арлин Левин-Роуэ. Арлин была не только великолепным организатором, человеком, естественно чувствовавшим себя рядом с птицами, но одним из самых добрых и выдержанных людей, которых я знала. Наша работа в лаборатории едва ли была бы столь гармоничной, не будь в нашей команде Арлин.

Теснота лаборатории очень влияла на моих пернатых подопечных. Особенно страдал Алекс. В Тусоне каждый попугай находился в отдельной комнате, там с ним занимались, проводили тесты, и там же он отдыхал ночью. А сейчас все птицы были вместе, и пространство для сна и отдыха у них стало общим. Даже в условиях Медийной лаборатории, где общая комната была маленькой, с большим количеством людей, мне было предоставлено отдельное помещение для отдыха моих попугаев. Сейчас же у них была всего одна и та же комната для тренировки, проведения тестов, отдыха и сна. Алекс, который всегда ощущал себя боссом лаборатории, в этих условиях стал доминировать надо всеми еще больше. Он был «главным в кампусе», и он доводил эту информацию до всеобщего сведения.

Он подвергал испытаниям студентов, которые только начали с ним заниматься, высказывая им свои постоянные просьбы. Он говорил «хочу кукурузу», «хочу орех», «хочу на плечо» и так далее. Он убеждался, что новый человек знает его основные «словечки». Алекс всегда так поступал, но сейчас он делал это более настойчиво, чем раньше. Он также пытался перехитрить новых студентов и получить дополнительную, не причитающуюся ему порцию кукурузы днем, после того, как он уже съел свою дневную норму. Его стремление быть самым главным проявлялось в полную силу, когда мы пытались проводить с Гриффином тесты на понимание названий предметов и понятий. В Тусоне у Алекса не было столько возможностей вмешиваться в учебный процесс, сейчас же он это делал постоянно. В тех случаях, когда Гриффин сомневался в ответе, Алекс подходил к верху своей клетки и свистел с дальнего конца комнаты. Он периодически издавал громкие звуки из своей картонной коробки-гнезда.

Если же Гриффин неразборчиво произносил ответ на вопрос, Алекс делал ему замечание, говоря: «Произнеси четче». Если я спрашивала Гриффина: «Какого цвета?», Алекс мог вклиниться со словами: «Нет, ты скажи мне, какой формы». Иногда Алекс давал неправильный ответ, таким способом еще больше запутывая бедного, сбитого с толку Гриффина. Алекс, мягко говоря, был нашей головной болью. Варт тем временем с удовольствием проводил время в своей клетке, занимаясь с игрушками.

Правила иерархии существовали среди моих птиц и до этого, но сейчас они стали более жесткими: Алекс утверждал свое главенство, которое должно было быть признано. В буквальном смысле этого слова. У меня есть несколько фотографий с моими пернатыми питомцами в лаборатории, на которых мы все как одна семья. В итоге, поскольку Гриффину нравилось сидеть у меня на плече, мне пришлось придумать специальное место для Алекса, где он мог бы расположиться и находиться напротив птиц, но максимально близко к моему лицу. Если это условие не соблюдалось, он отказывался работать. Варт обычно сидел у меня на руке – ниже всех в системе иерархии. Он спокойно относился к этому.

Первый наш год в Университете Брандейса был очень сложным, мы не добились серьезных научных результатов. Это произошло в основном потому, что меня отвлекало решение различных административных вопросов, я постоянно рассылала отклики на вакансии. Но постепенно мы наладили работу, становясь всё более продуктивными. Поскольку Алекс всегда пикировался с Гриффином, мы решили его обозначить в документах как одного из тренеров. Мы уже пытались сделать подобное во время нашей работы в Тусоне. Впервые Алекс тренировал Гриффина с таким энтузиазмом. Он совершенно отказывался делать это, когда мы были в Тусоне.

Конечно же, Алекс стремился помочь. Как-то мы учили Гриффина слову «seven» (‘семь’). Гриффин обычно очень стеснялся, если не мог ответить так, как нам хотелось бы. Он прищуривался, и всё его существо выражало дискомфорт. Алекс видел это и говорил Гриффину: «Ссс. Ссс» (первый слог слова «seven» (‘семь’). – Прим. пер.), пытаясь подсказать ему правильный ответ. Мы надеялись, что, возможно, обучение Гриффина пойдет быстрее, если его будет тренировать другой попугай. В дикой природе серые попугаи подражают звукам друг у друга. Действительно, Гриффин предпринимал попытки работать быстрее после сотрудничества с Алексом, но потом ему приходилось непросто – он еще долгое время оттачивал произношение выученных слов.

Было достаточно забавно наблюдать, как два попугая работают сообща. Алекс задает вопрос Гриффину: «What color?» (‘Какого цвета?’), а Гриффин отвечает ему: «Blue» (‘синий’) – или другой правильный ответ. Еще больше смешило то, что Гриффин произносил ответ в такой же тональности, что и Алекс: также артикулировал, ставил ударение.

Мы стремились сделать наше вхождение в работу более органичным, возвращаясь к тем задачам, которые мы уже успешно решали: задавали вопросы о цвете, форме, материале, из которого сделан предмет. Далее мы с Алексом приступили к исследованиям загадочного мира чисел и математических понятий, над некоторыми из которых мы уже начали работать в Тусоне, но потом оставили эти исследования. Алекс дал иное прочтение фразе из фильма Вуди Аллена «Энни Холл»: «Я умен – уехал в Брандейс».

К тому моменту, когда в конце 2003 года мы начали новую серию тестов с числами, Алекс уже знал числа от одного до шести. Однако он не выучил их по порядку. Сначала он освоил число три (three) на примере треугольной деревяшки (three-corner wood) и число четыре (four) на примере четырехугольного листа бумаги (four-corner paper) квадратной формы (square piece of paper). Позже Алекс выучил число два (two), потом число пять (Яле) и шесть (six). Последним он выучил число один (one). Теперь мы хотели выяснить, действительно ли Алекс использует осознанно те названия чисел, которые он знает. Когда вы спрашиваете трехлетнего ребенка «How many?» (‘Сколько всего?’), держа четыре предмета, он, скорее всего, ответит правильно: «четыре». Попросите ребенка дать вам четыре кленовых листочка из кучи листьев, и ребенок не сможет дать вам четыре, он даст пригоршню. Так же как и в случае со словами, когда произносят правильное название числа, не обязательно они делают это осознанно.

Задание, предложенное Алексу, было простым. Я составила такой тест – показать Алексу поднос, на котором будут, например, два ключа зеленого цвета (two green keys), четыре ключа синего цвета (four blue keys) и шесть красного (six red keys). Далее спросить его «What color four?» (‘Какого цвета четыре предмета?’). Правильный ответ в данном случае – синего (blue). Через несколько дней Алекс уже отвечал правильно в ста процентах случаев. Я была под впечатлением такого успеха. Умная птица!

Внезапно Алекс отказался отвечать на вопросы моего нового теста. Он уставился в потолок, давал ответ о цвете предметов или о предметах, которых не было на подносе. Или же мой питомец «зацикливался» на одном неправильном ответе и повторял какое-либо название без остановки. Или же чистил перышки. Он давал любой ответ, за исключением правильного, просил воды или еды и говорил «хочу назад».

А дальше по неизвестной причине он закончил свою забастовку необычным образом. Я показала Алексу поднос, на котором лежало два, три и шесть блоков предметов различных цветов. «What color three?» (‘Какого цвета три предмета?’). Алекс умышленно ответил: «five» (‘пять’). В этот раз было нечто особое в том тоне, которым он ответил на этот вопрос, и том внимании, которое он уделил ему. Я снова спросила Алекса: «What color three?» (‘Какого цвета три предмета?’). «Five» (‘пять’), – снова ответил он. «Нет, Алекс, скажи же What color three?» (‘Какого цвета три предмета?’). Я была озадачена и выказывала нетерпение. «Почему он отвечает “пять”? – задавалась я вопросом. – Блока из пяти предметов нет на подносе, который я ему показываю». «Надо поставить вопрос иначе», – решила я. Тогда я спросила Алекса: «What color five» (‘Какого цвета пять?’). Он ответил «попе» (‘никакого’). Я была изумлена. «Что же он хотел этим сказать?» – думала я.

Дело в том, что несколько лет назад Алекс научился использованию термина «ничего» (‘попе’) в ходе обучения понятиям «same/different» (‘одинаковый/разный’), чтобы обозначать относительные признаки объектов. Это слово «ничего» (‘попе’) использовалось нами в ходе тренировок, чтобы дать ответ при отсутствии сходства или разницы в форме, цвете или материале, из которого сделан объект или пара объектов. Например, когда Алексу в первый раз показывали два объекта различных цветов, но одинакового размера и задавали вопрос «What color bigger?» (‘Предмет какого цвета больше?’), он отвечал «попе» (‘никакой’), чтобы показать, что предметы не различаются по размеру. Он сам стал так использовать слово «попе» (‘ничего’) без специальной тренировки. А сейчас он очевидным образом использовал слово «попе» (‘никакой’), чтобы передать значение понятия «zero» (‘ноль’), отсутствие существования. Мы хотели убедиться в том, что это не счастливое научное совпадение, а некая закономерность, и провели серию тестов. На подносе отсутствовал блок из одного, двух, трех, четырех предметов и так далее. И я задавала вопрос «What color one?» (‘Какого цвета блок из одного предмета?’), «What color two?» (‘Какого цвета блок из двух предметов?’) и так далее. Мы провели шесть серий таких тестов, и Алекс дал правильный ответ в 90 процентах случаев. Единственный раз, когда он ошибся – не смог присвоить цвет предмету, которого не было на подносе. Похоже, Алекс действительно был знаком с чем-то похожим на понятие «zero» (‘ноль’).

Кто знает, какие мысли были в его голове, когда он правильно отвечал на первую серию из пяти вопросов. Очевидно, Алексу не было интересно отвечать на них: это объясняет забастовку, которую он объявил мне. Спустя две недели у меня возникло ощущение, что моему испытуемому пришла в голову следующая идея. «Как бы мне сделать это более захватывающим? – наверно, задавался вопросом Алекс. – Пожалуй, я буду присваивать названия тем предметам, которых нет на подносе». Скука – очень мощная эмоция для многих детей, учащихся в школе. Оказывается, такую эмоцию могут переживать не только люди.

Я хотела бы отметить, что использование Алексом слова «попе» / «ничего» в контексте производимых мной тестов важно по нескольким причинам. Во-первых, «ноль» – понятие абстрактное. Обозначение для этого понятия появилась лишь в XVII веке. Во-вторых, важно то, что Алекс использовал слово «попе» (‘ничего’») в этом контексте самостоятельно, это было его личным изобретением. Мы не обучали его этому, он сам об этом догадался.

Незадолго до того, как я покинула Северо-Западный университет и переехала в Тусон, я обсуждала достижения Алекса с преподавателем философии Университета Тафтса Дэном Деннетом (Dan Dennet). Он был удивлен и предложил мне: «А что, если ты задашь Алексу вопрос “Какой предмет зеленого цвета?” (‘What’s green?’). При этом предмет зеленого цвета будет отсутствовать на подносе. Скажет ли он “ничего” (‘попе’)?» Подобный эксперимент был, с моей точки зрения, несколько спорным, но я всё равно решила попытаться. Я показала Алексу поднос с различными разноцветными предметами и спросила «Какой предмет фиолетового цвета?» (‘What’s purple?’). Предмета фиолетового цвета не было на подносе. Алекс посмотрел на меня и ответил: «Хочу виноград». Виноград – фиолетового цвета. После первой попытки я подумала: «Он пытается меня обхитрить. Кажется, он задумал что-то необычное. Но как мне определить, когда он демонстрирует свой ум, а когда ошибается?» Это оказалось сложнее, чем я себе представляла. И я отказалась от идеи подобных тестов.

В конце концов, Алекс сам придумал это. Мой попугай, наделенный крошечным мозгом, казалось, использовал понятие «ничего» так же, как и великий греческий математик Александрии Евклид. Освоение Алексом понятия «попе» (‘ничего’) было таким же впечатляющим, как и его попытки составлять слова из фонем. Тренируясь, он произносил звуки «и», «а», «т», стремясь составить целое слово. Чего же еще мне ожидать от Алекса дальше?

В июне 2004 года, в тот месяц, когда мы завершили серию тестов и работу над формированием понимания чисел, мы сразу же начали следующее дополнительное исследование. Я не планировала ничего подобного. Идея родилась из поведения

Алекса, постоянно встревавшего в мои занятия с Гриффином.

Чтобы обучить Гриффина числу два, мы давали ему прослушать два «клика», которые издает компьютерная мышка. Далее мы задавали ему вопрос «How many?». Гриффин не отвечал. Он замирал и выглядел смущенно. Я еще раз производила тот же звук и задавала Гриффину тот же вопрос. Ответа не было.

И тут «включился» Алекс. «Четыре», – произнес он, сидя наверху своей клетки. «Замолчи, Алекс, – сказала я резко. – Я спрашиваю Гриффина». Я думала, что ответ Алекса был необдуманным. Я еще раз произвела звук в два клика. Встревоженный Гриффин по-прежнему не мог ответить на мой вопрос. Алекс же сказал «шесть». «Шесть! Неужели он сложил все звуки и получил это число», – подумала я.

Психолог Салли Бойзен (Sally Boysen) исследовала ранее способности к устному счету и сложению чисел у шимпанзе. При проведении своих исследований она использовала физические объекты, а не звуки. Я решила провести подобные тесты с Алексом. По стечению обстоятельств я только что получила стипендию от Института Рэдклиффа в Гарварде. Исследования я могла начать в конце года. Стипендия предполагала сотрудничество с коллегами Гарвардского университета, которые изучали способности к устному счету у детей.

Математические способности Алекса были протестированы следующим образом. Мы показали ему поднос, на котором находилось две перевернутых пластиковых кружки. Под одной лежали два ореха, а под другой – три. Мы подняли первую кружку и сказали: «Алекс, посмотри», а потом кружку снова опустили на то же место. То же самое мы проделали и со второй кружкой. Когда мы, наконец, начали тестирование и задавали вопрос «Сколько всего орехов?», ответы Алекса были правильны в 85 % случаев. Он действительно умел складывать числа. Подобные способности поставили Алекса в один ряд с детьми и шимпанзе.

А что, если под кружкой не будет орехов и мы спросим «How many total?» (‘Сколько всего?’), ответит ли Алекс «попе» (‘ничего’)? Мы провели подобный эксперимент восемь раз. Первые четыре раза Алекс ничего не ответил. Дальше он смотрел на меня с видом, который говорил «эй, не забыли ли вы чего-то?». Он не ответил на наш вопрос «два», как мог бы это сделать, если бы он перепутал количество кружек с тем ответом, который мы от него ожидали. Следующие три раза он ответил «один». На последнем тестовом вопросе он снова ничего не ответил. Интересно, что в подобных случаях шимпанзе ошибались подобным же образом и отвечали «один».

Поведение Алекса продемонстрировало мне, что его понимание понятия «zero» (‘ноль’) не столь разностороннее, как у человека. Для него оно не было началом числового ряда, доходящего до шести. Когда он давал ответ «опе» (‘один’) на мой вопрос, он поступал сходным с приматами образом, стремясь назвать самое маленькое число, какое он знал. (Позднее мы начали учить его, что «круг» – это название деревянного предмета без углов («попе corner wood»), и после цикла тренировок убедились, что Алекс всё понимает.) Но, несмотря на то что он хорошо себя проявлял, он не давал отличных результатов, его ответы находились, так сказать, между пониманием этого понятия, сформировавшимся в эпоху Евклида, и представлениями людей XVII века.

И всё же Алекс себя очень хорошо проявил, когда мы в наших совместных с ним тестах приступили к работе над пониманием свойства «эквивалентности», равноценности между словами, которые он заучивал, и обозначаемыми ими предметами и понятиями. Мой питомец снова сам дошел до понимания этого свойства. И проделал это без какой-либо специальной тренировки.

Алекс был знаком со звуковыми названиями арабских цифр вплоть до числа шесть. (Мы начали с ним работать над этим еще в Тусоне, в 1990-х годах, и вернулись к подобным тренировкам в ноябре 2004 года.) Алекс также умел называть определенное количество объектов (опять-таки до шести) независимо от того, игрушки ли это, машинки, ключи, деревянные кубики и так далее. Но мы никогда во время наших тренировок не соотносили арабские цифры с неким набором предметов. Мы задались вопросом, понимает ли он, что графическое обозначение числа шесть (для попугая это просто некая закорючка – squiggle) в системе арабских цифр значит количество шесть? Именно это понимается под термином «эквивалентность». Мы также не были уверены в том, что Алекс понимает, что число шесть больше, чем пять, пять больше, чем четыре, и так далее. Алекс не заучивал числа в таком порядке, как обычно это делают дети. Если числа заучиваются по порядку, то это автоматически включает усвоение принципа возрастания их величины. Сможет ли Алекс преодолеть это препятствие?

Итак, в нашем пробном первом тесте мы сделали следующее. Положили пластиковую арабскую цифру пять зеленого цвета рядом с тремя деревянными блоками синего цвета и задали вопрос «What color bigger?» (‘Какой цвет больше (буквально), т. е. предмет какого цвета содержит большее число?’). Зрительно блоков из дерева было больше, чем лишь одна арабская цифра. Если бы Алекс руководствовался лишь этим аспектом, он бы ответил «синего». Но он так не поступил. Он ответил – предмет зеленого цвета. С высокой степенью точности он несколько раз отвечал на вопрос, руководствуясь значением цифры. В другой серии тестов мы показывали ему две арабские цифры разного значения и разного цвета. И снова спросили: «What color bigger?» И снова он понял правильно, хотя мы не обучали его пониманию подобных вещей. Он сам понял, что арабская цифра «шесть» означает шесть предметов, пять – пять предметов и так далее. И он знал, что число шесть по значению больше, нежели пять, и так далее в этом ряду. Шимпанзе не способны освоить подобное самостоятельно, без интенсивной тренировки.

Здесь действительно демонстрируется тонкое понимание понятия «число». Считалось, что подобными способностями к усвоению данного понятия обладает лишь человеческий мозг и выражается это знание посредством человеческого языка. Алекс в очередной раз продемонстрировал то, чего от него совсем не ожидали.

Майкл Томаселло (Mike Tomasello) – мой друг, выдающийся ученый-приматолог, который работает в Институте эволюционной антропологии общества Макса Планка в Лейпциге. Область исследований Майкла – эволюционное происхождение некоторых высших когнитивных функций человека, включая язык. Мы порой шутили над тем, как обычно Майкл заканчивает свои научные выступления. Как и большинство его коллег, он полагает, что все научные данные указывают на то, что эти «высшие» функции человека выросли из мозга приматов. Именно эта идея служит обычной концовкой научных выступлений Томаселло. Но, однако, теперь Майкл, шутя и чувствуя при этом разочарование, прибавляет к своей излюбленной концовке: «включая эту чертову птицу – Алекса!».

На телевидении наши тесты на понимание «ничего», «эквивалентности» и понятий «сходство/различие» пользовались популярностью. Особенное внимание привлекали наши исследования понятия «ноль» и близкого к нему. В наших исследованиях отсылка к позднему открытию европейцами понятия «ноль» облегчала научную задачу. Мое научное чутье подсказывало мне, что способность Алекса к пониманию свойства эквивалентности заслуживала особого внимания – она свидетельствовала о таком уровне абстрагирования и других когнитивных процессов, который даже я не ожидала у него увидеть. Для меня становилось всё более очевидным, что наша совместная с Алексом работа продемонстрирует потрясающие достижения, перед которыми предыдущие десятилетия его «научной карьеры» покажутся менее значительными.

Мой восхитительный год, полный интеллектуальной свободы и финансового спокойствия благодаря стипендии Института Рэдклиффа, подошел к концу. Случилось это летом 2005 года. Я открывала в Алексе когнитивные способности, которые превосходили всеобщие ожидания, я расширяла границы самых смелых научных гипотез об истоках когнитивных способностей человека. И я вновь оказалась без работы. Также у меня не было и гранта. Мне пришлось подать документы, чтобы получать пособие по безработице. Два раза в день я ела тофу, а температуру в доме зимой пришлось понизить до 15 градусов, чтобы урезать расходы на коммунальные услуги. Только благодаря щедрой спонсорской помощи Фонда Алекса я могла продолжать работать с моим питомцем.

Телевидение представляло Алекса как большого умника, «башковитого малого». Именно таким он и был. Однако у мистера А. были и другие стороны. Он любил играть, но не только с игрушками, в своей клетке. Он любил интеллектуальные игры: доказывал это, когда давал заведомо неправильные ответы на задаваемые нами вопросы. Он бывал вредным, но порой и нежным. И он давал нам понять, что хотя он учитывает, что его материальные потребности и нужды зависят от нас, но он при этом прекрасно осознает ценность своей личности. Мы так же принадлежали ему, как и он нам. В целом характер у него был вздорный.

Алекс очень любил совершать экскурсии в небольшой холл рядом с лабораторией. Когда ему хотелось туда, он говорил «go see tree» (‘идти смотреть дерево’). Эту фразу он повторял по крайней мере два или три раза в неделю. Студенты выполняли его просьбы и брали Алекса в холл. Они брали его жердочку с собой, но Алекс предпочитал сидеть на спинке маленького дивана, который там стоял. Он садился поближе к окну и смотрел на птиц на дереве и на проезжающие внизу грузовики. Студенты, которые проходили под лестницей, находящейся под окном, не обращали особенного внимания на восторженный приветственный свист Алекса. Алексу нравилось свистеть, подражая вою волков, так он обращался к студентам, проходившим через холл, чем наводил ужас на студенток, которым он очень нравился.

Когда Алекс находился в холле, ему больше всего нравилось танцевать под песню «California Dreamin’», которую студенты с удовольствием ему ставили. Эта традиция сформировалась несколько лет назад, когда кто-то включил в лаборатории версию этой песни в исполнении «The Mamas and the Papas», Алекс начал пританцовывать с большим энтузиазмом. Традиция укрепилась после того, как благодаря Арлин все выучили слова этой песни.

В нашей лаборатории, конечно, существовало расписание – время кормления, время для работы. Однако у Алекса были и свои собственные дела. После ланча, который состоял из подогретого зерна, Алексу нравилось отдыхать, погружаясь в легкий транс, наверху клетки или внутри импровизированного гнезда, сделанного им из картонной коробки. Глаза полуприкрыты, Алекс произносит небольшой монолог, состоящий из слов и фраз: «Хороший мальчик… Иди ужинать… С тобой все будет хорошо… В чем твоя проблема? Ну, давай». Подобный монолог он произносил каждый день в 16.30: «Хочу на стул… Какого цвета? Душ…» Арлин называла эти монологи «Хроники Алекса» («Аlех Chronicles»), его размышления, обобщающие события прошедшего дня. Иногда он практиковался в произнесении нового слова. Так, например, мы могли отследить, как он заучивал слово «seven» (‘семь’). Он произносил «s…one», потом «s…none», потом «seben».

У моих птиц была компания практически целый день: с ними была Арлин или мои студенты. Я обычно приходила во второй половине дня. Порой к нам в лабораторию заходили гости, иногда весьма именитые. Один раз к нам заглянула канадская писательница Маргарет Этвуд (Margaret Atwood). За несколько лет до ее визита я получила посылку – книгу «Орике и Коростель», фэнтези о последних днях человечества. Сопроводительной записки не было. Я поняла, почему мне был отправлен экземпляр этой книги, когда дошла до отрывка, где мальчик Джимми смотрит старое телешоу, в котором серый попугай отвечает на вопросы о цвете, форме предметов, отвечает на вопросы о числах и использует выражение «cork nut» (‘пробка-орех’) для миндаля. Безусловно, прототипом для этой сцены с попугаем послужил Алекс. В годы нашей совместной с Алексом работы в Университете Пердью, когда я в ходе тестов показала ему неочищенный миндаль, он назвал этот орех «пробка». Подобное наименование этого предмета было логичным – скорлупа ореха похожа на пробку. Поэтому мы стали использовать выражение «пробка-орех» для миндаля, и Алекс это выучил.

Вскоре после того, как я получила роман Маргарет Этвуд, я узнала, что она планирует быть в Институте Рэдклиффа для вручения ежегодной золотой медали. Я подумала, что, может быть, ей было бы интересно встретиться с Алексом вживую, поэтому позвонила ее агенту и предложила приехать в гости к нам в лабораторию. Я забрала ее из Института Рэдклиффа и привезла в Брандейс. Маргарет выглядела очень элегантно, вела себя дружески, но сдержанно. Не знаю почему, но Алекс совершенно не хотел быть милым и показать свои умения. Целых двадцать минут я добивалась того, чтобы он сказал «cork nut» (‘пробка-орех’). Но ничего не выходило. Когда Алекс, наконец, соизволил произнести хоть одно слово, он сказал: «Walnut… walnut» (‘грецкий орех’).

Я была расстроена, и мне было неудобно перед Маргарет, я повернулась к Гриффину, который любил миндаль и, как мне казалось, с удовольствием скажет «cork nut», что он неоднократно делал с большой готовностью. Однако всё, что он произносил, было: «Walnut… walnut» (‘грецкий орех’). В конце концов приехал водитель Маргарет, мы стали прощаться, Маргарет поблагодарила меня за приглашение и гостеприимство. Она была уже на пороге, когда оба, и Алекс, и Гриффин, шаловливо запищали: «Cork nut… Cork nut… Cork nut».

У меня тоже есть моя собственная история про «пробку-орех». Однажды я пришла в магазин Trader Joe и спросила, где я могу найти «пробку-орех». Продавец посмотрел на меня так, как будто я сошла с ума. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем заключалась проблема. «О, миндаль, я имею в виду миндаль», – сказала я. «Так его называет мой ребенок», – объяснила я. Отвернувшись от продавца, я убежала стремглав так быстро, как только смогла. Очень легко начинаешь перенимать тот язык, что царит в лаборатории. Студенты постоянно это делали, особенно они любили повторять интонации, с которыми говорил Алекс: «Ша-уэ, фо-увэ, ту-рэ» (так Алекс произносил английское слово «shower» душ’). Сначала шутишь, подражая Алексу, в лаборатории, а потом это просачивается и в реальный мир – за пределами ее стен.

Я уже писала ранее, что Алексу больше нравились мужчины. Свое расположение к ним он проявлял через танец, который обычно исполняют жако в брачный период. Однако в начале 2007 года Алекс стал уж чересчур активно проявлять себя, его гормоны, отвечающие за сексуальную активность, зашкаливали. Алекс вел себя так со своими «любимчиками», которые занимались с ним в лаборатории. Особенно доставалось бедному Стиву Патриарко (Steve Patriarco). На протяжении целых шести месяцев, когда Стив брал Алекса и сажал на плечо, тот начинал исполнять брачный танец, расправлять перья. Выглядело это достаточно смешно. Было совершенно очевидно, что на протяжении этого времени Алексу было совершенно неинтересно работать.

По совету нашего ветеринара мы лишили Алекса его коробки, с которой он постоянно играл, прогрызая в ней различные ходы и отверстия. Делал он это со времен Тусона, ему нравилось делать в коробках «окна» и «двери», он там отдыхал, разговаривал сам с собой, комментировал то, что происходило в лаборатории. Эти коробки были своего рода суррогатом гнезда. Ветеринар предположила, что именно они могли спровоцировать выброс гормонов у Алекса. Мы также стали кормить Алекса тофу, чтобы немного успокоить.

К августу его состояние нормализовалось, и мы вернулись к работе. Когда Алекс стал исполнять брачный танец в присутствии Стива реже, чем это было раньше, мы вернули ему его коробку-домик.

Как-то один из студентов, работавших в лаборатории, принес торт (у него был день рождения) и угостил всех, включая и наших пернатых питомцев. Алекс одобрительно прокомментировал: «Yummy bread» (‘вкусный хлеб’). Он до этого знал слово «yummy» (‘вкусный’), но вся фраза была его собственным изобретением.

Когда август подошел к концу, строители спилили дерево, на которое открывался вид из холла (Алекс периодически просил экскурсию туда), и мой питомец больше не мог наблюдать за птицами из окна.

Еще когда я работала в Медийной лаборатории, мне приходила в голову мысль использовать Алекса для изучения зрительных иллюзий. Летом 2005 года, когда я трудилась в команде Патрика Каванаха (Patrick Cavanagh), профессора Гарварда, мы с ним претворили в жизнь эту идею. Человеческий мозг «играет» с нами, показывает нам много фокусов: порой мы видим вещи не такими, как они есть. Мы с Патриком хотели поставить перед Алексом следующую задачу – получить ответ на простой и одновременно глубокий вопрос: видит ли он мир так же, как и мы? Мы имели в виду: воспринимает ли его мозг оптические иллюзии сходным с нами образом?

Я предполагала, что это откроет новую страницу в наших исследованиях и в моем научном путешествии с Алексом мы выйдем за пределы присвоения названий предметам, категориям или же числам. Мозг птицы и мозг человека пошли по разным эволюционным путям более 280 миллионов лет назад. Означает ли это, что мозг птицы и мозг млекопитающего, различающиеся структурно, и функционируют тоже по-разному?

До выхода в свет в 2005 году перевернувшей привычные представления книги Эрика Джарвиса (Eric Jarvis; в соавторстве с многочисленными коллегами) на этот вопрос уверенно отвечали: да, мозг млекопитающего и мозг птицы функционируют по-разному! Посмотрите на мозг млекопитающего, и вы будете поражены многочисленными извилинами его мощной коры! Ученые отмечали, что мозг птицы не имеет такой коры, в результате чего когнитивные способности птиц крайне ограничены. Именно с таким аргументом я постоянно сталкивалась на протяжении моей тридцатилетней работы с Алексом. Считалось, что Алекс не может обладать такими способностями, как присвоение названий предметам и категориям, понимание понятий «больше» и «меньше», «сходный» и «разный». И всё потому, что у него птичьи мозги. Но конечно же Алекс обладал такими возможностями и демонстрировал их. Я знала, что он доказывал глубокую истину: мозг может отличаться внешне, выглядеть по-разному, есть некий спектр способностей, который определяется анатомическим строением, но мозг и интеллект универсально присущи живому – способности могут немного различаться, но основные «строительные блоки» одинаковы.

В новом тысячелетии мои аргументы начали обретать почву. Речь шла не только о моей работе с Алексом. В ходе исследований другие ученые также отмечали более высокий уровень интеллектуальных способностей у животных, чем считалось ранее. Одним из признаков этой тенденции стало то, что меня попросили стать сопредседателем на одном из ежегодных симпозиумов AAAS – «Американской ассоциации содействия развитию науки» в 2002 году. Симпозиум назывался «Когнитивные способности птиц: когда выражение “птичьи мозги” можно считать комплиментом». Преамбула заседания была следующей: «Данный симпозиум демонстрирует, что многие виды птиц, несмотря на строение мозга, в котором отсутствует корковая структура, несмотря на эволюционную историю, сильно отличающуюся от человеческой, обнаруживают сходные с человеком когнитивные способности, а порой птицы даже превосходят их». Даже пять лет назад проведение подобного симпозиума было бы крайне сложным. Это был большой прогресс. В работе Джарвиса, опубликованной три года спустя, убедительно доказано, что мозг птицы и млекопитающего со структурной точки зрения различаются не так сильно, как считалось ранее[8]. Прогресс продолжался.

Когда мы с Патриком подали наше совместное предложение для гранта в Национальный научный фонд в июле 2006 года, мы ожидали, что Алекс будет проявлять некоторые признаки того, что он видит мир так же, как и мы. Мы не стали дожидаться положительных новостей о финансировании и начали свою работу. В качестве первого теста мы выбрали очень известную иллюзию. Вы, возможно, встречали ее в психологических книгах и популярных статьях: две параллельные линии одинаковой длины, обе со стрелками на конце, одна стрелка указывает в направлении выхода, другая в направлении входа. С точки зрения человеческого глаза, стрелка, указывающая на вход, кажется длиннее. В этом и состоит иллюзия. Нам нужно было немного изменить тест, чтобы задействовать уникальные возможности Алекса. Мы изменили цвет обеих линий, а стрелки сделали черного цвета. И далее мы задавали вопрос «What color bigger?» (‘Какого цвета линия длиннее?’). Алекс ответил так же, как вы или я. Он видел мир сходным с нами образом. Это было многообещающим началом.

К июню 2007 года мы с Патриком были преисполнены уверенности в том, что получим грант, и в августе мы узнали, что он выдан и выделение денег начнется с 1 сентября. У нас будет финансирование на целый год! В понедельник на следующей неделе мы устроили вечеринку, чтобы отпраздновать это событие, она проходила на седьмом этаже гарвардского Уильям Джеймс-холла. Я была особенно рада и почувствовала сильное облегчение от того, что часть моих финансовых обязательств будет оплачена.

Я преподавала на полставки в вечерней школе Гарварда с 2006 года и на факультете психологии с начала 2007 года. Я сводила концы с концами благодаря небольшому доходу от Фонда Алекса, но для меня это по-прежнему означало, что я ем тофу и зимой устанавливаю температуру в своей квартире на минимум. Новый грант всё изменит. У меня появится постоянная ставка преподавателя-исследователя, маленькая, но постоянно выплачиваемая зарплата и еще некоторые преимущества. 35 процентов затрат на лабораторию будут возмещаться благодаря гранту. Общая сумма за год в результате была на тридцать пять тысяч долларов меньше, чем мне требовалось бы собрать, не имей я гранта. Я не могла быть счастливее. Это не была постоянная профессорская ставка, но это было все же некоторым шагом вперед.

В эту неделю Алекс был немного ослаблен, однако ничего необычного. У птиц была небольшая инфекция в прошлом месяце, но ничего особенного, они уже оправились. Ветеринар сказал, что все они совершенно здоровы. В среду днем, пятого числа, Адена Шахнер (Adena Schachner) присоединилась к нам с Алексом в лаборатории. Адена окончила факультет психологии Гарвардского университета, она исследовала истоки музыкальных способностей. Мы подумали, что ей будет интересно поработать с Алексом. Тем вечером мы хотели посмотреть, какой тип музыки заинтересует его. Адена поставила для него диско 1980-х. Алекс с удовольствием пританцовывал и качал головой в такт музыке. Потом мы с Аденой уже сами начали танцевать вместе с Алексом. Мы дали себе слово, что отнесемся к этой работе более серьезно.

На следующий день, в четверг, шестого числа, Алекс не проявлял особого интереса к работе над фонемами с двумя студентами, которые занимались с ним. В рабочем дневнике они записали: «Алекс совершенно не хочет работать. Он просто отвернулся от нас». После обеда Алекс более охотно откликался на задания. Он выполнял простую задачу: ему нужно было правильно выбрать цветную кружку, под которой находился орех. Я пришла в лабораторию в пять часов, как обычно. В тот день Арлин, лаборантка, уже ушла из лаборатории. Арлин вместе со студентами уже сдвинула коврики в сторону для регулярной уборки, которая проводилась по пятницам. Со мной была студентка Шенон Кэйбел (Shannon Cabell). Мы сидели за компьютером, Алекс расположился на жердочке между нами и тоже смотрел в экран. Я работала над новым тестом для изучения оптических иллюзий, пыталась правильно подобрать цвет и форму – это не требовало большого напряжения, простая задача. Алекс был милым и, как водится, много болтал.

В 18.45, как обычно, включили дополнительное освещение. Для нас это был сигнал, что скоро нужно уходить и у нас немного времени, чтобы навести порядок перед уходом. Потом выключили основной свет, наступил момент рассадить птиц по клеткам: Варта – первым, потом – Алекса и в завершение – сопротивляющегося Гриффина.

«You be good. I love you» (‘Веди себя хорошо. Я люблю тебя’), – сказал мне Алекс.

«Я тоже люблю тебя», – ответила я.

«You’ll be in tomorrow?» (‘Ты придешь завтра?’), – спросил меня Алекс.

«Да, я буду завтра», – ответила я. Мы так обычно прощались с Алексом. Гриффин и Варт промолчали, как всегда.

Через сорок минут я была дома в Свампскотт, на Северном берегу. Я ответила на электронные письма, немного перекусила, выпила бокал вина и легла спать.

Следующим утром я встала в 6.30, как всегда. После душа и обычных упражнений на растяжку я пошла на прогулку вдоль океана, я любила гулять так каждый день. Именно поэтому я выбрала для жизни побережье. Солнце уже практически встало, но всё же было еще достаточно низко, и были видны солнечные блики на воде. Стояло прекрасное сентябрьское утро с лазурным синим небом. Завораживающий пейзаж Новой Англии.

В 8.30 я вернулась домой и села завтракать перед компьютером. В почте было одно электронное сообщение. В нем говорилось: «Настоящим подтверждаем, что принято положительное решение в отношении Вашей заявки на грант ITALK.

Вы будете одним из наших консультантов. Поздравляем Вас! Вскоре мы подпишем с Вами договор». Сообщение пришло от моего европейского коллеги. Он был в команде исследователей, которые создали большой проект, посвященный эволюции языка с применением таких технических средств, как компьютеры и робототехника. Этот проект получил солидное финансирование и был выбран из тридцати двух других, которые также участвовали в конкурсе. Проекту выделялось шесть миллионов евро, начать работу нужно было в феврале 2008 года. Несмотря на то что я не собиралась быть активным членом команды, я намеревалась прилетать в Европу раз в год для проведения совещаний и «мозгового штурма», обработки полученных результатов.

Прошло лишь несколько дней после того, как наш с Патриком грант был одобрен Национальным научным фондом, а новости всё поступали – я принимаю участие в европейском проекте! Это было неожиданным подарком для меня. Я хлопала в ладоши и говорила: «Да! Наконец-таки жизнь идет в нужном направлении!» Я мгновенно ответила своему коллеге, пошла на кухню и налила себе еще чашечку кофе.

Я стояла на кухне и наслаждалась ароматом и вкусом кофе, и мне в голову снова, очередной раз пришла мысль. Я уже думала об этом раньше, вспоминала то, что сказала мне моя подруга Джанни. А что, если бы тогда в далеком 1977 году в зоомагазине я выбрала другого попугая этого вида, не Алекса? Ведь Алекс мог прожить всю свою жизнь, не получив признания, в неизвестности, и его местом была бы клетка в чьей-то спальне. Но я взяла именно Алекса, и вот мы наблюдаем за его невероятными достижениями, мы открыли новую страницу в нашем научном путешествии с моим питомцем. И у нас есть финансовые ресурсы для проведения исследований. Я позволила себе насладиться всем этим – попробовать на вкус чувство счастья, волнения, безопасности. Я не ощущала этого со времен работы в Медийной лаборатории. Да! И вот я вернулась к компьютеру.

Тем временем пришло еще одно электронное письмо. В теме письма стояло «печаль». Кровь стыла у меня в жилах, пока я читала это письмо. «С сожалением сообщаю, что один из попугаев был найден мертвым, он лежал на дне клетки. Его обнаружил Хосе, когда пришел убрать помещение… Мы не знаем точно, чья это была клетка, она находится в левом углу комнаты». Сообщение пришло от К. С. Хейса (Dr. К. С. Hayes), главного ветеринара в виварии факультета в Университете Брандейс.

Я была в ужасной панике. Я твердила себе: «Нет… нет… нет! Левый угол комнаты… Ведь именно там клетка Алекса!» Я глотала ртом воздух, пытаясь унять охвативший меня ужас. «Может быть, он перепутал право и лево. Может быть, это ошибка. Не может быть, чтобы Алекс умер. Это не может быть Алекс!» – продолжала я рассуждать про себя. Несмотря на то что я по-прежнему цеплялась за призрачную надежду, что это не мой питомец умер, я схватила телефон, чтобы позвонить. Я знала, что ветеринар не ошибся. Я знала, что Алекс умер. Еще до того, как я набрала номер

К. С., от него пришло электронное письмо, в котором говорилось «Боюсь, это Алекс умер».

Я позвонила К. С., но едва могла говорить от душивших меня слез и той боли, которую я ощущала. Он сказал, что завернул Алекса в кусочек ткани и положил в холодильную камеру. Я быстро натянула джинсы и футболку и стремглав бросилась к машине. До сих пор не понимаю, как в этом состоянии я могла вести машину. Я позвонила Арлин, чтобы предупредить ее: нельзя, чтобы она вошла в лабораторию морально неподготовленной. Она как раз заезжала на парковочное место, которое находилось рядом со зданием лаборатории, когда я дозвонилась до нее. «Алекс умер, Алекс умер, – причитала я. – Но, может быть, может быть, это ошибка. Возможно, умер другой попугай, не Алекс. Арлин, пойди и выясни это». Что я говорила ей? Ведь я знала, что К. С. не ошибался. Я знала, что Алекс умер. Но я всё равно произносила эти слова, как будто они могли изменить произошедшее, как будто то, что было правдой, окажется ошибкой.

Бедная Арлин. Теперь уже она рыдала, она была на грани истерики. В конце концов, она сказала, что пойдет в лабораторию и узнает, что произошло. Она прибежала в лабораторию как раз через несколько мгновений после того, как там оказалась наш друг и волонтер Бетси Линдсей (Betsy Lindsay). Бетси даже не заметила, что чего-то в лаборатории не хватает, но Арлин мгновенно заметила то, что все-таки рассчитывала не увидеть: Гриффин и Варт сидели в своих клетках, дверцы были закрыты. Дверца клетки Алекса была слегка приоткрыта, и клетка была пуста.

Когда почти часом позже я приехала в лабораторию, мы некоторое время плакали с Арлин, обнявшись. Волна за волной на нас накатывало отчаяние, неверие в то, что случилось. «Алекс не мог умереть, – шептала Арлин. – Он был полон жизни».

Мы знали, что нам придется отнести Алекса к ветеринару для проведения аутопсии, но никто из нас не мог заставить себя достать Алекса из холодильной камеры. Бетси помогла нам, она вынула Алекса и переложила его в маленькую переноску. Мы решили, что Арлин – единственная из нас, кто в таком состоянии сможет вести машину (нам нужно было проехать 45 минут). Арлин много раз ездила этой дорогой к ветеринару, когда кому-либо из птиц требовалась медицинская помощь. В этот раз всё было по-другому. В этот раз Алекса нам не вернут назад.

Карен Холмс (Dr. Karen Holmes), наш ветеринар, выразила нам свои соболезнования и тепло нас поприветствовала. Она провела нас в приемную, мы положили Алекса, который по-прежнему находился в своей переноске, рядом с собой на диван. Арлин и я сидели, взявшись за руки, и плакали. Карен спросила, хотела ли бы я увидеть Алекса в последний раз, я ответила отрицательно. Много лет назад я видела моего свекра в гробу. Долгое время я не могла избавиться от этого воспоминания, как он лежал там, в гробу, лишенный признаков жизни. Я решила, что больше не буду смотреть в лицо смерти, и не изменила этого решения, даже когда умерла моя мама.

Я хотела запомнить Алекса таким, каким он был в последний раз, когда накануне вечером я посадила его в клетку. Алекса полного жизни, Алекса с его характером, который был моим другом и другом моих коллег многие годы. Алекса, который поразил научный мир, сделал так много, проявил такие способности, которых от него не ожидали. А сейчас он умер, он не должен был этого делать, ему, согласно его биологическому возрасту, оставалось жить еще лет двадцать. Черт возьми, Алекс!

Я хотела запомнить Алекса и его последние слова, сказанные мне: «You be good. I love you» (‘Веди себя хорошо! Я люблю тебя’).

Я стояла, положив руку на дверь, и, прошептав: «Прощай, мой маленький друг», повернулась и вышла из клиники.

Глава 9

Чему Алекс научил меня

Алекс оставил нас подобно фокуснику, внезапно покинувшему сцену: ослепил нас яркой вспышкой, затем – облако дыма – и вот волшебство исчезло. Мы остались в недоумении от увиденного и продолжаем задаваться вопросом – какие еще тайны остались сокрыты от нас. Внезапный и скоропостижный уход Алекса оставил меня в благоговении перед его достижениями и с мыслью о том, чего бы мы еще с ним достигли, если бы он не покинул меня. Он ушел на пике своих интеллектуальных возможностей. Для многих то, что демонстрировал Алекс, было волшебством или, по крайней мере, вызывало крайнее изумление. Действительно, мы увидели отблеск другого мира, этот мир существовал всегда, но он был недоступен для нашего глаза – мир интеллекта и сознания животных. Ребенком я совсем не сразу научилась говорить. А это маленькое и сильное пернатое существо сделало это и открыло нам окно в сокрытый от нас мир природы.

Основным и самым большим практическим уроком, полученным мною от Алекса, было умение проявлять терпение. С самого детства я отличалась целеустремленностью. Если у меня появлялась цель, я прилагала все усилия, чтобы достичь ее, и неуклонно шла к ней. В начале 1970-х я начала работать над «Проектом Алекс» с тем же упорством и энтузиазмом, который мне был присущ всегда. Я задаюсь вопросом, а если бы я взвесила всё, подумала над препятствиями, которые могут возникнуть при реализации проекта, а также о тех предрассудках в отношении «птичьих мозгов», с которыми я буду сталкиваться на протяжении многих лет моих исследований. Но конечно же я ни о чем подобном не подозревала и в любом случае сомневаюсь, что что-либо могло отвратить меня от моих научных планов. У меня была сильная вера в когнитивные возможности животных, которые можно познать. Но какое же терпение потребовалось мне, чтобы прийти к тем результатам, которые у меня появились к тому моменту, как умер Алекс.

С научной точки зрения самый важный урок, преподанный нам Алексом, состоял в том, что умственные способности животных гораздо ближе к человеческим, чем ранее считалось большинством ученых, изучавших поведение животных. И что еще более существенно, они даже и близко не могли представить, что подобное вообще возможно. Я совсем не хочу этим сказать, что животные представляют собой человека в миниатюре, обладают своего рода «пониженными» мыслительными способностями. Хотя, когда Алекс, надувшийся от собственной важности, семенил по лаборатории и отдавал всем приказания, он больше всего походил на Наполеона в птичьем обличье. И всё же животные далеко не бездушные автоматы, какими их столь долго считало научное большинство. Алекс показал нам, как мало мы знаем о психике животных и сколько открытий нам еще предстоит сделать. Это открытие оказывает глубокое влияние на многие представления философов и социологов и имеет практическое значение. Подобное открытие затрагивает наше понимание вида Homo sapiens и занимаемого им места в природе.

Как именно ученые пришли к тому, чтобы признать саму идею о мышлении животных, которая входила в столь глубокое противоречие с тем, что неученые назвали бы чувством здравого смысла, было поистине удивительным и поучительным. В основе подобных достижений лежат многочисленные серьезные исследования. Ведь в результате мы получаем множество знаний и о себе самих как о биологическом виде. Люди всегда стремились познавать как окружающий их мир, так и место, которое они в нем занимают. Люди, сами добывающие себе пищу, живут в гармонии с природой и ее природными циклами, ощущают сильную связь с другими живыми существами. Они считают себя неотъемлемой частью природы. Например, подобное мы можем наблюдать в мифологии и народных сказках австралийских аборигенов и американских индейцев. Такой жизненный подход был присущ человечеству на протяжении шести тысяч поколений с момента появления Homo sapiens и вплоть до не столь отдаленного периода человеческой истории. Когда же западная цивилизация стала развиваться в рамках греческой культуры, постепенно стал формироваться совершенно иной образ мыслей.

В IV веке до н. э. Аристотель сформулировал свое представление об устройстве мира, которое мы до сих пор используем. Он расположил все живые и неживые существа на своеобразной лестнице в зависимости от высоты их психической организации. Люди находились на верхней ступени, они занимали следующее за богами место. Это господствующее положение на лестнице Аристотеля отводилось человеку благодаря его интеллекту. На более низких уровнях находились менее развитые существа и, наконец, последний уровень занимали растения. Иудеохристианская традиция восприняла концепцию Аристотеля, в которой людям отводится господствующее положение над всеми живыми существами на Земле. Такое описание природы стали называть Великой Цепью Бытия. Люди не только отличались от всех других Божьих творений, но и явным образом превосходили их.

Немногое изменилось, когда Дарвин выдвинул свою теорию о том, что мы являемся скорее продуктом эволюции, а не творением Бога. Великая Цепь Бытия, статическая классификация возникновения форм жизни, попросту трансформировалась в динамический процесс, прогрессивную эволюцию. Простейшие формы жизни трансформировались в более сложные, приводя к появлению человека – венца творения, конечного продукта эволюции. (Дарвин не формулировал это подобным образом, но антропоцентристы не видели проблемы в том, чтобы интерпретировать его теорию подобным образом.) Все другие живые существа были предназначены для использования человеком. Мы по-прежнему отличались и были выше по развитию, чем они, несмотря на то, что также были связаны с природой – благодаря эволюционной наследственности. Или, по крайней мере, такого мнения придерживались ученые. Имя тебе Тщеславие, Homo sapiens.

Признание того факта, что Homo sapiens связан с остальной природой благодаря эволюции, травмировало человеческую душу. Убеждение, что интеллект и в особенности способность пользоваться языком присущи исключительно человеку, стала своего рода «спасательным кругом» для нашей ущемленной гордости. Это позволяло нам главенствовать над другими существами. Томас Генри Гекели (Thomas Henry Huxley), ярый защитник теории Чарльза Дарвина, в 1872 году в своей книге «Место человека в природе» (Mans place in Nature) отмечал: «Нет человека более убежденного, чем я, в глубине той пропасти, которая существует… между человеком и животными, ведь лишь человеку доступен драгоценный дар – связная и разумная речь…человека этот дар возвышает – он стоит на вершине, он намного выше тех скромных существ, которые находятся внизу».

Это чувство высокомерия не слишком изменилось по прошествии века. Норман Малкольм (Norman Malcolm) в 1973 году в своем президентском послании Американской философской ассоциации выразил важную мысль: «Взаимосвязь между языком и мыслью, должно быть, <…> столь крепка, что совершенно бессмысленно предполагать, что у людей не может быть мыслей, а у животных могут быть мысли». Малкольм выдвинул эту идею буквально за год до того, как я приступила к работе над «Проектом Алекс», и после того, как чета Гарднеров издала первую книгу о шимпанзе Уошо. Однако тезис был простым: язык необходим для мышления, животные не обладают способностями к языку, поэтому они не мыслят. Эта идея была также основополагающей для бихевиористов. Это научное направление зародилось в 1920-х годах и по-прежнему занимало сильные позиции в то время, как я начала работать над «Проектом Алекс». Животные – автоматы, они бездумно отвечают на стимулы, считали бихевиористы. Такую же модель понимания животных предложил Рене Декарт три с половиной века назад.

Неудивительно, что такие страсти кипели на конференции, посвященной феномену «Умного Ганса», о которой я уже писала. Люди, работающие с приматами и дельфинами, ставили под сомнение столь дорогую человеку идею о собственной уникальности. Суть методологических подходов к исследованию усвоения языка приматами необходимо было обнародовать. Но основной посыл, лежавший в основе конференции, – защитить идею превосходства человека. Эта мысль никогда ранее по-настоящему не подвергалась сомнению.

Тем не менее идея человеческой уникальности была атакована в 1980 году и начала рассыпаться как карточный домик. Ранее мы полагали, что только человек использует орудия. Это оказалось неверным. Приматолог Джейн Гудолл (Jane Goodall) обнаружила, что шимпанзе, которых она изучала в природе, также используют палочки и листья в качестве орудий. Хорошо, но только человек умеет создавать орудия! И снова нет – как позднее показала Гудолл и многократно подтвердили другие исследователи. Следующая идея – лишь человек обладает способностью к языку. Это верно, однако было обнаружено, что некоторые млекопитающие могут усваивать элементы человеческого языка. Каждый раз животные демонстрировали то, чего от них не ожидали, – делали то, что считалось прерогативой человека. Защитники доктрины «уникальности человека» постепенно сдавали свои позиции.

По мере того как позиции сторонников этой доктрины ослабевали, высказывалась мысль, что эволюционные корни когнитивных способностей могут быть найдены и у животных, но только лишь у млекопитающих с большим размером мозга, особенно у человекообразных обезьян[9]. Однако Алекс, демонстрируя свои умения, показал нам, что и это неверно. Существо, не только не являющееся приматом, но вообще не относящееся к млекопитающим, которое к тому же имеет мозг размером с грецкий орех, оказалось способным обучиться начаткам коммуникации с человеком. Оно может это сделать по меньшей мере на том же уровне, что и шимпанзе. Этот новый канал коммуникации послужил нам окном в мир психики Алекса, приоткрыв для меня и других людей его способность к сложному процессу обработки информации – мышлению. Об этом я писала в предыдущих главах.

На этом основании подразумевается, что широкий мир когнитивных способностей животных существует, и он явлен нам не только благодаря попугаю жако. Другие существа также обладают подобными возможностями. Этот мир в значительной степени еще не охвачен наукой. Совершенно очевидно, что животные знают больше, чем мы можем предположить, и думают намного больше того, что мы уже знаем об их мыслительных процессах. Именно этому Алекс (и всё возрастающее количество научных проектов) научил нас. Он показал нам, что наше тщеславие ослепило нас и таким образом скрыло от нас возможность постичь истинную природу сознания – и сознания человека, и сознания животного. Мой питомец показал нам, что еще многое предстоит узнать из того, что не позволяет узнать существующая доктрина. Неудивительно, что мы с Алексом подверглись такому шквалу критики!

Наряду с этим, в ходе проведения исследований мы столкнулись с изменением критериев, ранее установленных и принятых научным сообществом. А именно: птицы не способны усваивать названия предметов. Алекс смог это сделать. Ну хорошо, птицы не способны к обобщениям. Алекс смог и это. Тогда говорилось: хорошо, но они не могут формировать понятия. Алекс опроверг и это утверждение. И далее нам говорили: они не могут оперировать понятиями «сходство» и «отличие». Алекс смог. И так далее, и так далее. Алекс преподал скептикам урок о широте мышления животных, но они воспринимали это с трудом и были нерадивыми учениками.

Наука должна быть строга в своей методологии. Я отдаю себе отчет в этом. Именно поэтому я работала столь усердно на протяжении многих лет. Именно поэтому я настаивала на том, чтобы мы проводили большое количество тестов с Алексом, бесконечно повторяя их. И лишь после этого, опираясь на статистические данные, можно было говорить, что он добился того или иного результата, проявил те или иные когнитивные способности. Бедный мой пернатый питомец! Неудивительно, что порой ему становилось скучно и он отказывался выполнять задания или выкидывал свои фокусы вместо того, чтобы работать. И нет ничего странного в том, что иногда он сам выходил за пределы поставленной задачи в буквальном смысле этого слова. Ведь когда в отчаянии он растягивал слова и произносил звуки «Н…а…т» (nut – орех), требуя, чтобы ему дали орех, он выходил за границы того, о чем я его спрашивала. А когда ему задавали такой вопрос, на который нужно было ответить «none» («ничего»), он применял это понятие в новом контексте.

Чему все эти и многие другие вещи, которые делал Алекс, научили меня? В результате я поверила в то, что Алекс обладает тем уровнем осознания действительности, в котором животному отказывали даже наименее радикальные представители бихевиоризма. Могу ли я доказать это с помощью методов, которые я использовала для того, чтобы продемонстрировать умение Алекса присваивать названия предметам и оперировать теми или иными понятиями? Нет, не могу. Хотя язык более не рассматривается как широко известная предпосылка мышления, я часто ловлю себя на том, что мыслю, например, зрительными образами, как это делают многие люди и как это могут делать также животные. Однако язык необходим для того, чтобы доказать, что другое существо является мыслящим. Именно язык позволяет нам изучить мыслительные процессы другого существа, и ничто иное не предоставляет нам подобной возможности. Если бы я могла спросить Алекса: «Почему ты сжевал мою заявку на грант в период моей работы в Университете Пердью?» или «Что ты думал в тот момент, когда жевал слайды во время моей работы в Северо-Западном университете?» Он мог бы ответить: «О, я просто веселился» или «Я знал, что это разозлит тебя». В этом случае я могла бы говорить о наличии у него проблесков сознания. Но то, как Алекс себя вел, безусловно, наводит на такую мысль.

Алекс научил меня тому, что его маленький птичий мозг в некотором смысле действовал сознательно, в соответствии со своими намерениями. Если расширить это утверждение, то мой питомец показал мне, что мы живем в мире, населенном мыслящими, сознательными существами. Но их мышление и сознание отличны от человеческих. Однако эти существа не являются безмозглыми автоматами, лишенными способности мыслить и проводящими как сомнамбулы всю свою жизнь.

Некоторые люди используют это новое понимание психики животных для того, чтобы обращаться с ними таким образом, как будто они имеют права, сходные с теми, которыми наделен человек. Этот подход неверен, как и подход представителей бихевиоризма (restricted gospel). Попугаи и другие домашние любимцы – это не люди в миниатюре. Они самобытные существа. Заслуживают ли они, чтобы о них заботились и обращались по-доброму? Конечно. Серые попугаи – умные существа, привыкшие жить в стае, им требуется много внимания и общения, было бы жестоко завести такого домашнего питомца и оставлять его одного дома на целый день. В то же время это не означает, что у жако или у других животных имеется широкий спектр «политических» прав.

Один из наиболее важных уроков, которые преподал нам Алекс, – урок о месте, занимаемом Homo sapiens в природе. Революция в познании когнитивных способностей животного, важный вклад в которую внес Алекс, научила нас тому, что люди не являются уникальными, высшими существами в природе, как мы долгое время полагали. Идея «отделенности» человека от остальной природы более непригодна. Алекс показал нам, что мы являемся частью природы, неотделимы от нее. Понятие «отделенности» от остального живого – опасная иллюзия, которая давала нам право эксплуатировать всё в природе – животных, растения, минеральные ресурсы. А сейчас мы сталкиваемся с последствиями такого отношения: бедностью, голодом, климатическими изменениями.

Мои друзья, специалисты по экологии, в большей степени, нежели другие ученые, осознают взаимосвязь живых существ в этом мире и их зависимость от неживой среды. Но даже осознание этого факта – достаточно новая вещь в оценке той сложности, которая существует в сообществах животных и растений на локальном, региональном и глобальном уровнях. Большую часть XX века все области науки, включая биологию, были заражены навязчивой идеей редукционизма: стремлением рассматривать предметный мир на разных уровнях дробности – от машины как целого к машине как совокупности частей. Предполагалось, что если машину разобрать, рассмотреть те части, из которых она состоит, то мы и поймем, как весь этот механизм функционирует.

Редукционизм много раз демонстрировал успехи в понимании природы тех составляющих, о которых я писала ранее, и того, как они соединены друг с другом. Например, он дал нам возможность создать компьютеры и эффективные лекарства. Однако некоторые ученые признают, что редукционизм очень быстро отступает от своей цели: понимания того, как устроена вселенная. Он очень быстро теряет возможность объяснить это, поскольку не признает самого понятия взаимозависимости, единства, которое глубоко пронизывает весь мир природы. Не в том смысле, в каком физики ищут конечную фундаментальную частицу или теорию всего. В природе существует единство в значении взаимозависимости всех ее составляющих.

Мои подкованные в научном отношении друзья, не будучи учеными, мгновенно осознавали эту идею и воспринимали ее на интуитивном уровне. «Ощущение, что это правильно» – можно так сказать, если хотите. Деб Ривел (Deb Rivel), моя подруга и член правления Фонда Алекса, выразила это следующим образом: «Алекс показал мне, что значит это единство. То, что я узнала благодаря Алексу, еще раз убедило меня в правильности моих идей: существует лишь одно Творение, одна Природа, одна добрая воля, полная и окончательная Идея, вклад в которую вносят существа всех форм и размеров, они все выражают единство с Богом. Мы не являемся избранными на том лишь основании, что выглядим иначе, чем другие особи. Мы все несем (каждый по-своему) отблеск вечной красоты и гения единого Творения. Этим создается единство – эта оформленная структура мышления и бытия, и проницательный Алекс приоткрыл мне завесу и показал, сколь сильно мы похожи».

Деб прекрасно сформулировала, как описывают люди, верящие в Бога, то новое, что показал им Алекс. Лично мне не очень близки религии, имеющие четкую структуру и организацию. Но я от всей души верю в единство и красоту мира, которую Алекс раскрыл нам с Деб. Моя жизненная философия основывается на холистическом понимании мира. Основы такого мироощущения сформировались у меня еще в детстве, благодаря моему первому пернатому питомцу – попугаю, которого я называю здесь Безымянным. Моя личная «религия» поэтому так близка к мироощущениям коренного населения Америки, их представлениям о равенстве с природой и ответственности перед ней. Кто знает, какие еще необыкновенные вещи мы могли бы увидеть, заглянув во внутренний мир

Алекса, проживи он еще несколько десятилетий? В любом случае он оставил мне огромный подарок в виде продемонстрированных им знаний и умений и того, чем он был, но быть перестал: единым с природой.

Алекс покинул меня, и его уход показал мне истинную глубину нашей дружбы. Жгучая боль и горе утраты, которые я пережила, когда он умер, дали мне это явственно понять. Я конечно же всегда любила моего маленького пернатого питомца, как и каждый, кто работал бы с ним день за днем на протяжении тридцати лет. В своих потребностях он полностью зависел от меня и моих студентов, но всегда излучал независимость, высокомерие. А я четко контролировала свою привязанность к Алексу, так сильно, что даже я перестала замечать, что она существует. Но больше это не существует.

Я заботилась об Алексе, как следовало каждому ответственному владельцу серого попугая, но Алекс излучал такой дух свободы, что я никогда не ощущала, что владела им. Это чувство наилучшим образом передано в моем любимом фильме «Из Африки». Фильм основывается на одноименных мемуарах Айзека Динесена (Isak Dinesen). Он повествует о несчастной любви между Карен Бликсен (настоящее имя Динесен) и Деннисом Финч-Хэттоном, бесстрашным охотником и авиатором. Действие происходит в таинственных Нгонг Хиллс, расположенных на юго-западе Кении. Книга начинается с прекрасной и в то же время будящей воспоминания фразы: «У меня была ферма в Африке».

Это сложно объяснить, но, когда ты прилетаешь в Африку, этот континент глубоко проникает в тебя, буквально под кожу, и завладевает твоей душой. Именно поэтому такие простые строки, с которых начинается книга, мгновенно вызывают самые глубокие эмоции. Они также поднимают скорбь из глубин вашей души. Она происходит из того разорения, которому подвергнута большая часть этих первобытных земель, ставших жертвой грабительских действий, беспредельной жадности и отчаянной потребности в богатстве. Очень печально. И где же здесь признание факта единства с природой?

Одна из причин, которая делает эту историю привлекательной для меня, состоит в том, что я в некотором смысле провожу параллель между собой и главной героиней, ее жизненными обстоятельствами. Она также боролась и упиралась в кирпичную стену, это происходило с ней на протяжении очень долгого времени. Она пыталась добиться признания, изменить общественный уклад, бороться со странными предрассудками, укоренившимися в обществе. Лишь когда она ушла из жизни, люди поняли ее позицию и согласились с ней. Слишком поздно пришло к ней признание.

Но именно заключительные слова этого фильма занимают особое место в моем сердце. Для меня они связаны с Алексом и мной. Бликсен смиряется с утратой Финч-Хэттона и на его могиле произносит следующие слова (я немного изменила цитату):

Он не был нашим. Он не был моим. Спасибо, что поделились им с нами. Он принес нам много радости. Мы очень любили его.

Послесловие

Может ли попугай выучить язык по-человечески?

Масштабный эксперимент, проведенный Айрин Пепперберг с серым жако по имени Алекс, замечателен во многих отношениях. Хотя его автор ставила перед собой прежде всего задачу исследовать когнитивные способности обладателя «птичьих мозгов», полученные результаты интересны также в аспекте языка и коммуникации.

Алексу очень повезло с экспериментатором – Айрин Пепперберг – и выбранным ею методом обучения модель I соперник. Суть этого метода заключается в том, что попугай наблюдает действия двух тренеров, один требует от другого чего-то, другой выполняет требования и получает поощрение или не выполняет (или выполняет недостаточно хорошо) и поощрения не получает. Тренеры выступают в той и другой роли noneременно, что иллюстрирует одно из свойств, выделенных в свое время Хоккетом в качестве одной из характерных черт человеческой коммуникации – «взаимозаменяемость» (Хоккет 1970). Это свойство состоит в том, что особь, способная передать сигнал, способна и принять его. У многих видов это не так: например, песня соловья дает самке информацию о том, что на данном участке имеется готовый к размножению самец, но сама самка не поет. В большинстве экспериментов человек и животное поставлены в условия, исключающие взаимозаменяемость: человек только требует и поощряет в случае выполнения, а животное только выполняет и получает (или не получает) поощрения. В случае с Алексом это, замечательным образом, было не так: его с самого начала тренировали как полноправного участника диалога. И именно таким он и стал: он мог выполнять требования экспериментаторов, но мог и сам требовать от них, чтобы они дали ему тот или иной объект, унесли его обратно в клетку, выучили придуманное им слово. В одном случае это даже привело к срыву запланированного опыта: когда Айрин Пепперберг попыталась заставить Алекса подтянуть на веревке орех (чтобы проверить, насколько хорошо у него получится тянуть за веревку, насколько развиты у него представления о связи предметов), Алекс потребовал, чтобы Айрин подняла его сама. Ограниченный репертуар общего коммуникативного средства не дал исследовательнице возможности объяснить Алексу, чего она от него в данном случае хочет.

Метод, ставящий коммуникацию в контекст социального взаимодействия, оказался в данном случае очень удачен, поскольку все виды лучше всего выполняют те действия, к которым у них есть природная предрасположенность (Breland К., Breland М. 1961), а попугаи очень социальны и используют для социальных целей звуковую коммуникацию. Примененная Айрин Пепперберг методика оказалась очень похожа на то, как осваивают язык дети: сначала ребенок наблюдает, что говорит взрослый, потом начинает вычленять в речи отдельные элементы и воспроизводить их сам. Как показывают наблюдения, маленьким детям лучше всего удается поддерживать беседу, когда они вступают в разговор взрослого с ребенком на пару лет старше их, – в этом случае их реплики не сбивают разговор с обсуждаемой темы, а самих реплик может быть больше, чем обычно бывает в разговоре с этим же взрослым или с этим же ребенком (Tomasello 2003: 268). По мнению М. Томаселло, это происходит потому, что дети в этом случае вольны вступить в разговор тогда, когда хотят и могут, поскольку целостность и непрерывность разговора не зависит от их участия (Там же).

Айрин Пепперберг поставила Алекса примерно в такую же ситуацию: он сначала наблюдал за диалогом, видел, какой реакции ожидает говорящий от собеседника, что получит ответивший за свой ответ и как это зависит от характеристик ответа, а потом и сам мог вступить с репликой. Наблюдая, за что можно получить поощрение, Алекс стремился сделать то же самое – и у него получалось.

И еще, конечно, очень повезло Алексу с языком-посредником: этот язык был не только посилен попугаю, но и очень близок к той коммуникативной системе, которой пользовались окружающие люди, что дало возможность Алексу пополнять запасы слов и выражений, наблюдая их естественное употребление – точно так же, как это делают человеческие дети. Благодаря этому Алекс смог выучить гораздо больше слов и выражений, чем от него требовалось во время сеансов тренировок. Например, он самостоятельно выучил слово none (и тем самым вообще понятие нуля), ругательство you turkey («ты, курица!» – так иногда говорили ему студенты, когда он делал какую-нибудь глупость), а также несколько фраз для поддержания беседы.

Это последнее обстоятельство представляется чрезвычайно существенным. Действительно, коммуникация возникает у социальных животных, и с эволюционной точки зрения первая ее задача – поддерживать социальные взаимодействия. Показательно, что, как демонстрируют наблюдения за развитием речи у детей, когда ребенок учится говорить, он овладевает умением не столько строить грамматически правильные предложения, сколько вести коммуникативно успешную беседу (Tomasello 2003). И этот аспект коммуникации удавался Алексу легко и без специальных тренировок. Он научился просить прощения (I am sorry или даже I am really, really sorry – к тому же, умея воспроизводить звучание, Алекс снабжал эти фразы характерной для людей интонацией), ругаться (You turkey), успокаивать (Calm downl), выражать симпатию (/ love youl), делать замечания (когда другой серый жако, Гриффин, работал с тренерами, Алекс мог сказать ему Say betterl ‘Произнеси чётче!’) и т. д., и даже произносить слова раздельно, по слогам (и даже по отдельным звукам), когда стремился донести свои мысли до тренеров, упорно не демонстрировавших правильной реакции. Когда Алекса пытались обучить слову apple ‘яблоко’, названию фрукта, который, по мнению попугая, представлял собой нечто среднее между бананом и вишней и, соответственно, должен был называться banerry (tbanana + cherry, слово banerry Алекс изобрел сам), он отказывался повторить слово apple и произносил очень медленно и явно намеренно: ban-err-eeee – разделяя слово на составные части таким же образом, как делали тренеры, обучая Алекса новым словам. Когда тренеры упорно не реагировали на просьбу Алекса дать ему орех (want a nut), он повторил фразу, разделив слово nut на звуки: н-а-т, чтобы максимально внятно донести свою мысль до «несообразительных» людей.

И даже те слова-«ярлыки», которым его обучали, по собственному почину Алекс использовал не для описания действительности (как сделали бы люди), а для социальных взаимодействий – и с сородичами, и с людьми. Обозначение зеленой фасоли green bean оказалось – возможно, в силу созвучия составляющих его слов – очень удобным для дуэта с другим попугаем, Гриффином: Green, – начинал Алекс. – Bean, – вторил Гриффин. – Green. – Bean. – Green. – Bean. – и т. д. При этом птицы не описывали фасоль (ее рядом не было), не вспоминали о ней, не просили дать им ее, а просто реализовывали таким способом свое стремление к социальным взаимодействиям. Попав в ветклинику, Алекс разговаривал со всеми, кто готов был его слушать. Он долго выспрашивал у бухгалтера клиники (его клетка располагалась по соседству с ее кабинетом), хочет ли она орех, кукурузу – и, в конце концов, сказал раздраженно What do you want? (интонационно выделив do), но не для того, чтобы предложить бухгалтеру ту или иную еду (которой у него и не было), а лишь затем, чтобы добиться внимания к себе и удовлетворить свое стремление к социальным взаимодействиям.

Это демонстрирует одно из очень важных отличий человеческого языка от коммуникативных систем других видов. Человеческий язык предназначен прежде всего для описания внешней по отношению к человеку действительности – объектов, действий, свойств, – и поэтому в нем существует множество слов для обозначения всего этого и множество правил, позволяющих связывать слова друг с другом, для того чтобы мочь описывать колоссальное, потенциально бесконечное количество возможных ситуаций. Человек предрасположен к тому, чтобы даже социальные взаимодействия строить вокруг описания окружающей действительности. О том, что такая коммуникативная установка появляется в человеческом поведении еще до речи, свидетельствует эксперимент Ульфа Лисковски и его коллег (Liszkowski et al. 2004): годовалым детям демонстрировали какой-то интересный предмет, на который они показывали взрослому. Как показала реакция детей, «правильным» ответом взрослого на такое действие было смотреть то на предмет, то на ребенка и обсуждать его с ним («А кто это?», «Это птичка!», «Она машет крылышками!» и т. и.), другие варианты реакции взрослого (посмотреть на ребенка и поговорить о нем самом, игнорируя показанный предмет, посмотреть на предмет, но никак не показать, что заметил его именно благодаря ребенку, или просто посмотреть на собственные руки, проигнорировав и ребенка, и показанный предмет) не удовлетворяли ребенка, и он пытался исправить ситуацию. Склонность сообщать окружающим о своих впечатлениях представляется очень важной для глоттогенеза; по мнению М. Томаселло, она является одной из его главных предпосылок (Томаселло 2011; Tomasello 2008).

У других видов коммуникативная задача в большинстве случаев другая: по каким-то заметным признакам особи (элементам внешности, запаху, издаваемым звукам, производимым действиям) сородичи должны понять что-то о ней самой – сильна она или слаба, настроена агрессивно или мирно, спокойна или, к примеру, напугана и т. и. Коммуникация может использоваться для того, чтобы подготовить полового партнера к спариванию, для того, чтобы особь могла выяснить свое место в иерархии, для контакта между родителями и потомством, у наиболее «умных» и социальных видов – также для поддержания дружбы (видимо, для серых жако такой тип использования коммуникации тоже характерен). Возможности «описания действительности» ограничены несколькими типами криков опасности или несколькими вариантами пищевого крика – поскольку коммуникация в природе дорого стоит (то, что могут заметить сородичи, могут заметить и хищники), ни у одного вида, кроме человека разумного, не возникло такой системы, которая позволяла бы выражать в знаковой форме всё что угодно, реальное или вымышленное.

Привычного к такой коммуникативной системе человека при изучении когнитивных способностей животных интересует прежде всего вопрос, может ли животное выучить слова? Может ли животное овладеть знаками-символами, у которых означаемое (смысл) не имеет никакой природной связи с означающим (формой)? Может ли оно выучить, что слово относится не к единичному объекту, а ко всем объектам такого типа? И в который раз изучение вида с высоким уровнем когнитивного развития дает ответ: может. Могут не только человекообразные обезьяны (шимпанзе, бонобо, гориллы и орангутаны), но, как стало ясно благодаря работе Айрин Пепперберг, и попугаи (по крайней мере, серые жако).

В роли слов, естественно, выступают прежде всего предметные имена. И это не случайно. Во-первых, их проще всего соотнести с объектами окружающей действительности, а во-вторых, для людей, неискушенных в лингвистике, язык – это прежде всего слова, а слова – это прежде всего предметные имена. У человека имеется, по-видимому, врожденная предрасположенность к такому восприятию. Как отмечал А. Р. Лурия, дети гораздо раньше начинают осознавать в качестве слов существительные – имена вещей, чем слова, обозначающие действия или качества: «…если предъявить ребенку 3–5 лет, уже овладевшему элементарным счетом, два изолированных слова, например “стол – стул”, и предложить ему сказать, сколько именно слов было предъявлено, он без труда ответит: “Два”. Однако если от конкретных существительных обратиться к глаголам или прилагательным, предложив ему сочетание слов “собака – бежит” или “лимон – кислый”, он окажется уже не в состоянии дать правильный ответ: “Конечно, здесь одно слово «собака» и «лимон»”» (Лурия 1979: 88). При языковых контактах люди заимствуют слова из одного языка в другой – опять же, существительных среди заимствований существенно больше, чем глаголов, прилагательных и других частей речи. При зашумлении сигнала существительные распознать оказывается проще, чем глаголы (Hormann 1981; Величковский 2006: 140).

Кроме предметных имен Алекс освоил названия форм, цветов и материалов – это более сложные концепты, чем предметные существительные. То, что Алекс мог их выучить и правильно употреблять, показывает высокий уровень когнитивных способностей серых жако. Он мог ответить на вопрос, какой из предметов больше другого, мог оперировать числами и даже складывать их. Но не менее интересно, что Алекс смог целый ряд вещей освоить самостоятельно. И это касается не только сложных понятий, таких как «ноль» или «эквивалентность», но и комбинирования языковых элементов. Подобно лепечущим детям, Алекс мог подолгу играть со своими голосовыми возможностями, произнося звуковые цепочки, похожие на те слова, которым его учили: например, осваивая слово nail, Алекс произносил hanail, benail, chail, nail, mail, blail, jemail, lobanail и т. д. (Pepperberg 1999/2002: 222), осваивая наименование green bean ‘зеленая фасоль’ – keen green bbbbb (Ibid.). Эти цепочки могли быть даже длиннее тех слов, которым его учили. Кроме того, они показывают, что Алекс мог членить звуковые оболочки слов если не на фонемы, то, по крайней мере, на «инициаль» и «финаль».

Интересно, что другой попугай, Кьяро, в отличие от Алекса предпочитал строить не слова, а целые диалоги – он разыгрывал их, подражая голосам экспериментаторов, – но при этом его успехи в тестах были скромнее, чем у Алекса (Pepperberg 1999/2002: 227). Это похоже на аналитическую и холистическую стратегии освоения языка у детей (см. Bates et al. 2003): у детей, использующих преимущественно аналитическую стратегию, в лепете преобладают короткие и устойчивые слоги, первыми словами бывают названия предметов, первые комбинации строятся с опущением служебных морфем. У тех, у кого преобладает холистическая стратегия, в лепете наблюдаются длинные последовательности слогов с интонацией (как в предложениях), первыми словами часто оказываются неразложимые формулы типа англ, wannit (‘хочу это’), первые комбинации включают служебные морфемы (правда, в застывшем виде, практически лишенные продуктивности). Для нормального усвоения языка важны оба механизма, но пропорция их использования у разных детей различается. Те слова, которые Алекс осваивал сам (как, например, слово none), он начинал тренировать «в свободное от работы время» задолго до того, как произнести их при тренерах.

Еще одним из фонетических достижений Алекса Айрин Пепперберг называет «предвосхищающую коартикуляцию» – тот факт, что в речи звуки артикуляционно до некоторой степени уподобляются последующим, так что, например, к в слове кошка артикулируется (и, соответственно, звучит) не так, как в слове каша: в слове кошка округление губ, необходимое для о, начинается уже во время произнесения звука к (и это имеет вполне определенный акустический эффект). Впрочем, у Алекса, при всем сходстве формантной картины с той, что характерна для человеческой речи, звучание обеспечивается другими механизмами, поэтому не очень понятно, насколько можно здесь говорить именно о коартикуляции, а не просто о точном воспроизведении фонетического облика слов, включая переходы между соседними звуками.

Алекс мог комбинировать не только звуки, но и целые слова, составляя из них фразы. Например, торт он обозначил фразой yummi bread ‘вкусный хлеб’, – как отмечает Айрин Пепперберг, слово yummy ‘вкусный’ Алекс знал до этого, «но вся фраза была его собственным изобретением». Другой пример подобной комбинации – фраза green wood peg-wood ‘зеленая деревянная прищепка’, сказанная Алексом в ответ на вопрос «Что это?» (таких прищепок он раньше никогда не видел). Такие возможности Алекса позволяют предположить, что, может быть, и в естественной коммуникативной системе серых жако существуют какие-то возможности для описания внешней по отношению к говорящему действительности.

Одним из важных моментов, роднящих коммуникативную систему, освоенную Алексом, с человеческим языком, является наличие синонимов. В принципе, наличие синонимов представляет собой, вероятно, достаточно позднее эволюционное приобретение: дети, осваивающие язык, имплицитно исходят из так называемого Принципа

Контраста – принципа взаимно-однозначного соответствия объекта и его имени. В эксперименте, который провели Гил Дизендрук и Лори Марксон, детям показывали два незнакомых им предмета, про один говорили, что он называется «кив», про другой – что он «хороший». Потом появлялась кукла Перси (про которую детям было точно известно, что она не знакома с экспериментатором и не слышала разговора про «кив») и просила дать ей «зот» (слова в разных сеансах эксперимента детям предлагались разные, но в равной степени бессмысленные). Дети давали кукле тот предмет, названия которого им не сообщали, в полной уверенности, что если кукла говорит по-английски, то она наверняка знает, что кив нельзя назвать зотом. Точно так же исходят из Принципа Контраста и собаки: в экспериментах с бордер-колли по имени Рико, проведенных исследователями из Института Макса Планка (Bloom 2004; Kaminski et al. 2004), если среди множества знакомых объектов имелся один незнакомый и экспериментатор вставлял в текст известных животному команд незнакомое слово, Рико считал, что оно относится именно к этому незнакомому объекту.

Во «взрослых» человеческих языках Принцип Контраста не работает: поскольку люди потенциально способны освоить (если не полностью, то хотя бы частично) несколько языковых систем, они в состоянии запомнить, что один и тот же элемент окружающей действительности может обозначаться несколькими разными словами (хотя нередко всё равно пытаются найти или, если это не удается, придумать разницу между ними). До работы Айрин Пепперберг можно было считать, что это свойство уникально для человека, но теперь можно видеть, что это не обязательно так: один и тот же концепт «желания / просьбы» Алекс мог выражать при помощи вариантов want, I want и wanna. Правда, из изложения нельзя понять, были ли эти выражения свободными вариантами, способными к комбинации с названиями любых желаемых объектов, или же частями жестко фиксированных фраз, когда требование дать одни объекты выражалось только одним способом, а другие – только другим. О способности отойти от Принципа Контраста можно было бы говорить лишь в первом случае.

Алекс, подобно человеческим детям, мог вычленять слова из речи окружающих – он воспроизводил не только фразы целиком (как, например, you be good ‘будь хорошим’), но и отдельные слова, самостоятельно комбинируя их с другими словами. В некотором смысле можно сказать, что он дошел в развитии речи до фазы глагольных островов – того периода, когда дети, осваивающие язык, оперируют не грамматической системой целиком, а отдельными конструкциями-рамками (Tomasello 2003: 140): «хочу мячик / кубики / машинку», «еще каши / пюре / печенья» и т. и. Одной из таких рамок Алекса научили, это был глагол want ‘хотеть’. Это было необходимо для того, чтобы отличать ошибки Алекса от просьб: например, если на вопрос «Что это?» он, видя прищепку, отвечал: «Орех», это могло значит либо то, что Алекс не помнит или не понимает названий, либо то, что он хочет орех (Пепперберг отмечает, что со сходными проблемами сталкивались те, кто обучал шимпанзе языкам-посредникам, а также те, кто учил говорить детей с умственной отсталостью (Pepperberg 1999/2002)), – но, когда Алекса научили слову want, проблема отпала. Еще одну рамку Алекс освоил самостоятельно: когда студенты, относившие его обратно, спрашивали его, куда бы он хотел отправиться, Алекс вычленил из их речи конструкцию wanna go и стал добавлять к ней различные указания на место: wanna go back ‘хочу обратно’, wanna go gym ‘хочу в спортзал’, wanna go chair ‘хочу на стул’, wanna go shoulder ‘хочу на плечо’. Возможно, в его репертуаре были и другие рамки, ср. такие его высказывания, как go see tree ‘Пойдем смотреть на дерево’, go eat dinner ‘Пойдем ужинать’. Айрин Пепперберг не акцентирует на них внимания и не описывает их подробно, так что трудно сказать, были ли это действительно рамки, которые Алекс самостоятельно заполнял, или же это были фразы, обращенные к нему, которые он заучивал целиком, не анализируя.

Алекса не учили предикативным высказываниям и вообще названиям действий, поэтому репертуар возможных конструкций, комбинаций слов, доступных ему, оказывается крайне ограниченным, и весь эксперимент в большей степени говорит о когнитивных способностях серых жако (способностях, надо сказать, совершенно потрясающих), чем об их лингвистических возможностях. Остается непонятным, смог ли бы Алекс – при надлежащем обучении – достроить грамматическую систему используемого им языка, применять грамматические правила, выявленные на основе одних языковых единиц, к другим языковым единицам. Именно эта возможность делает человеческий язык потенциально бесконечным – и, вероятно, именно она составляет главную уникальную черту человеческого языка, противопоставляющую его коммуникативным системам всех других видов.

Эксперимент, проведенный Айрин Пепперберг, чрезвычайно интересен, он показывает, что возможности животных не столь ограничены, как считает немало людей, и даже приматы, ближайшие родственники человека, не могут быть названы единственными живыми существами, способными к овладению сложными концептами, к классификации, к счету и т. д. Правильно поставленная задача и адекватно разработанный метод позволяют узнать очень многое о когнитивных и коммуникативных способностях животных. Отдельная благодарность – переводчику, оставившему все высказывания Алекса и обращенные к нему высказывания тренеров в исходном виде, по-английски: это дает возможность лучше понять суть эксперимента и масштабы достижений Алекса, не только удостовериться в справедливости выводов, сделанных Айрин Пепперберг, но и самостоятельно увидеть интересные особенности, не отмечаемые автором специально.

С. А. Бурлак

Литература

Величковский 2006 – Величковский Б. М. Когнитивная наука: Основы психологии познания: в 2 т. Т. 2. М.: Смысл: Издательский центр «Академия», 2006. 432 с.

Лурия 1979 – Лурия А. Р. Язык и сознание. М.: МГУ, 1979. 320 с.

Томаселло 2011 – Томаселло М. Истоки человеческого общения. М.: Языки славянских культур, 2011. 328 с.

Хоккет 1970 – Хоккет Ч. Ф. Проблема языковых универсалий // Новое в лингвистике. Вып. 5. М.: Иностранная литература, 1970. Вып. 5. С. 45–76.

Bates et al. 2003 – Bates E., Thai D., Finlay B. L., Clancy В. Early language development and its neural correlates // Handbook of neuropsychology / Ed. by F. Boiler, J. Grafman (series eds.), S. J. Segalowitz, I. Rapin (vol. eds.). Amsterdam: Elsevier Science B.V., 2003. Vol. 8: Child neurology. R 109–176.

Bloom 2004 – Bloom P. Can a dog learn a word? // Science. 2004. Vol. 304. Issue 5677. P. 1605–1606.

Breland K., Breland M. 1961 —Breland К., Breland M. The misbehavior of organisms // American Psychologist. 1961. Vol. 16. P. 681–684.

Hormann 1981 – Hormann H. To mean – to understand: Problems of psychological semantics. Berlin: Springer-Verlag, 1981. x, 337 p.

Kaminski et al. 2004 – Kaminski Call J., Fischer J. Word learning in a domestic dog: Evidence for «fast mapping» // Science. 2004. Vol. 304. Issue 5677. P. 1682–1683.

Liszkowski et al. 2004 – Liszkowski U., Carpenter M., Henning A., Striano T, Tomasello M. Twelve-month-olds point to share attention and interest // Developmental Science. 2004. Vol. 7. No. 3. P. 297–307.

Pepperberg 1999/2002 – Pepperberg I. M. The Alex studies: Cognitive and communicative abilities of grey parrots. Cambridge, MA; London, UK: Harvard Univ. Press, 1999/2002. 434 p.

Tomasello 2003 – Tomasello M. Constructing a language: A usage-based approach to language acquisition. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003. 388 p.

Tomasello 2008 – Tomasello M. Origins of Human Communication. Cambridge, MA; London, UK: MIT Press, 2008. 394 p.

Примечания

1

Алекс вначале научился произносить только гласные из слов «paper» и «кеу»; по-русски это можно условно передать как «эй-а» и «и-и». – Прим. науч. ред.

2

Эмпатия – понимание эмоционального состояния другого человека посредством сопереживания, проникновения в его субъективный мир. Имеются экспериментальные доказательства того, что эмпатия свойственна и многим животным, в том числе и птицам. – Прим. науч.

3

Говоря более точно, лингвист определяет, какие элементы сонограммы соответствуют звукам «о», «и», «а». – Прим. науч. ред.

4

Тест на подтягивание удаленной приманки решают не только вороны, но и серые, и новокаледонские вороны. Применение комплекса тестов, где использовалось несколько по-разному расположенных нитей, показало, что они точно прослеживают функциональную связь между приманкой и единственной привязанной к ней нитью и не реагируют на визуальное совпадение приманки с концом одной из «пустых» нитей, как это делают другие птицы и собаки.

5

Дот-ком (англ. dotcom, dot-com, также dot.com; от англ, сот) – термин, применяющийся по отношению к компаниям, чья бизнес-модель целиком основывается на работе в рамках сети Интернет.

6

Алан Алда исполнял главную, а Хоуки Пирс – одну из популярных ролей в знаменитом американском телесериале «МЭШ» или «Чёртова служба в госпитале МЭШ». Сериал шел с 1972 по 1986 год, и его посмотрели более 106 млн человек. – Прим. науч. ред.

7

11 сентября 2001 г. террористы взорвали Международный торговый центр, размещавшийся в Нью-Йорке в башнях-близнецах, что привело (в том числе) и к ухудшению финансирования науки.

8

Современными методами показано, что филогенетически молодые отделы больших полушарий мозга птиц развиваются в процессе эмбриогенеза из тех же зародышевых структур (паллиум), что и кора млекопитающих, но в отличие от последней имеют не слоистую, а ядерную микроструктуру.

9

Некоторые проявления столь же высоких когнитивных способностей обнаружены также у дельфинов и слонов – не относящихся к приматам млекопитающих с крупным мозгом. – Прим. науч. ред.

Content

Айрин Пепперберг
Алекс и я

Предисловие

Литература

Глава 1 Один день «моей замечательной жизни»

Глава 2 Истоки

Глава 3 Первые «слова» Алекса

Глава 4 Алекс и я – скитальцы

Глава 5 Что такое banerry (банишня)?

Глава 6 Друзья Алекса

Глава 7 Алекс вступает в мир высоких технологий

Глава 8 Новые горизонты

Глава 9 Чему Алекс научил меня

Послесловие Может ли попугай выучить язык по-человечески?

Литература

Примечания