Творения Иннокентия, митрополита Московского

Книга третья

Введение

Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий

на живущих в стране тени смертной свет воссияет.

Ис.9:2

Прожив десять лет в тамошнем крае, несколько раз путешествовав по нему по своей обязанности и имев случай коротко познакомиться с жителям и сего отдаленного края нашего отечества, снискать их расположение и доверенность и по возможности узнать их язык, характер, обычаи и весь быт их, и также наблюдать произведения и самый климат сего края, — я считаю себя обязанным передать любезным соотчичам результат десятилетних моих наблюдений. Все, что я мог видеть, понять, заметить и собрать любопытного, достойного внимания и замечания относительно сего края, предлагаю в настоящих моих записках об островах Уналашкинского отдела.

Записки мои я разделяю на две части, в каждой по три отделения; первая часть содержит замечания географические, вторая этнографические. К ним я присовокупляю еще и третью часть, заключающую в себе: 1-е) замечания об Атхинских Алеутах, имеющих одинаковый с Уналашкинцами язык, характер и даже обычаи, но имеющих свои исключения, составленные тамошним священником Иаковом Нецветовым; и 2-е) Записки о Колошах, обитателях Ситхи и других прилежащих к ней островов.

Чтобы записки мои сделать — по возможности — полнейшими, я присовокупил к ним замечания ученых путешественников, тот край посещавших, по части геогностической г. Постельса, по ботанической гг. Мортенса, Кастальского и Шамиссо. а географическое положение мест означал по последним описаниям гг. Литке, Воронковского[1] и других, указывая возле на источники, из которых я почерпал.

Климатологические выводы основаны на собственных моих метеорологических наблюдениях, которые я более 7 лет вел постоянно[2]. При описании умственных способностей и характера Уналашкинцев, я не сверялся ни с чьими замечаниями, но руководствовался собственными наблюдениями: особенно черты характера их сняты мною самим и с натуры, и только в некоторых местах подсказаны самими Уналашкинцами, но и то, сколько было возможно, поверено мною. И чтобы лучше узнать их характер, я старался всматриваться в них и тогда, когда человек бывает откровеннее или болтливее, и где характер его виднее, т. е. когда они бывают навеселе; но решительно не нашел ничего, чтобы противоречило изложенным мною здесь замечаниям, или выказывало тайные черты их характера.

Но, при всем том, что я скажу откровенно, что записки мои, хотя по возможности полны и сколько возможно везде верны, но суть ни что иное или не более, как материал или материалы, разложенные по сортам почти без всякой обделки, из коих некоторые, как например, топографическое описание каждого острова порознь — совсем не нужны для обыкновенного читателя.

Северо-западная часть Америки, от Берингова пролива до меридиана горы св. Илии, или долготы 141° западной от Гринвича, и все острова, лежащие подле материка Америки далее к востоку, и часть самого материка — на 50 верст расстояния от берега — до 130˚ долготы и 54° северной широты — принадлежат России, гранича к востоку с Английскими владениями.

Америка наша населена разноплеменными и разноязычными народами, число коих (Академический месяцеслов 1834) определяют до 400,000; но число это чрезвычайно увеличено.

Впрочем, нам неизвестно не только число людей, но даже самые названия народов, населяющих нашу Америку; и сколько известно, они суть:

1. Колоши, обитающие на островах и отчасти на материке Америки, самых восточных владениях России, число их ныне простирается до 5,000.

2. Угаленцы, живущие близ горы св. Илии, число их не более 150.

3. Медновцы или Атнахтяне живущие по медной реке, числом до 300.

4. Кольчане, дальние и ближние, живущие внутри материка, близ наших границ, число их неизвестно.

5. Чугачи, живущие в заливе того же названия, число их ныне 471.

6. Кенайцы, обитающие по берегам Кенайского залива, число их 1,508.

7. Обитатели южной стороны Аляксы (прямо Кадьяка) 1,600.

8. Аглегмюты на северной стороне Аляксы, число их 402.

9. Кадьякцы или Коняги, живущие на острове Кадьяке. число их ныне 1,508.

10. Уналашкинцы или Алеуты, обитающее на Лисьих островах и отчасти на Аляксе, число их 1497.

11. Атхинцы или Атхинские Алеуты, живущие на Андреяновских островах и проч., число их 750.

12. Кускоквимцы, живущие но реке Кускоквиму, впадающей в Берингово море, число их простирается до 7,000.

13. Квихпакцы, Киятенцы, Малегмюты и прочие народы, обитающие по берегам Берингова моря и рекам, впадающим в оное, и также по берегам Северного моря. Число их можно полагать нисколько не менее всех выше исчисленных.

К числу народонаселения Российской Америки надобно прибавить:

Россиян, живущих по разным колониям в Америке, число их 706.

Креолов, т. е. детей русских, рожденных от американок, которые должны составлять первое основание граждан собственно Американских 1,295.

Итого народонаселения в нашей Америке:

Известного по описям 10,313.

Известного, но не состоящего в описях до 12,500.

22,800.

Совсем неизвестного приближенно до 17,000.

А всего до 40,000.

Все Российские владения в Америке разделяются на пять главных частей или отделов: Ситхинский, Кадьякский, Уналшкнский, Атхинский и Северный[3]. К Ситхинскому отделу причисляются все места, лежащие к востоку от горы св. Иилии; к Кадякскому от горы св. Илии до половины полуострова Аляксы; к Уналашкинскому и Атхинскому принадлежат все острова, отделяющие Берингово море от Тихого океана, от Азии до Америки и часть самого материка, прилежащего к ним[4]. К Северному же отделу, который есть самый обширный и наименее известный, можно отнести все берега Берингова и Северного морей и все места, находящиеся внутри материка Америки.

Вся Российская Америка находится в ведении Российско-Американской Компании и состоит под главным управлением Начальника колоний, избираемого Компаниею из флотских офицеров и утверждаемого Правительством. В каждом отделе, кроме последнего, Компания имеет свои конторы, состоящие под управлением Правителя конторы, из коих каждый, кроме первого, есть вместе и начальник своего отдела. Все меньшие отделы и местечки, состоящие под начальством Управляющего или Байдарщика, причисляются к которому-нибудь из главных отделов.

Вениаминов[5]

декабря 6 дня

1839 года.

С.-Петербург.

Книга третья

LVII. Записки об островах Уналашкинского отдела[6]. Часть I

Отделение первое. Общие замечания об уналашкинском отделе

I. Название и положение островов

Вое острова и часть материка Америки, находящиеся между 53 и 56 градусами северной широты и между 158 и 170 градусами западной долготы от Гринвича, т. е. от острова Амухты и до половины Аляксы, принадлежать к Уналашкшскому отделу.

К сему же отделу я причисляю и острова Прибылова, лежащие между 57° 15’ и 56°40′ северной широты и между 169 и 170° той же долготы; потому что живущие там промышленники суть Уналашкинцы; но описание сих островов будет отдельною статьею.

Все острова, отделяющие Берингово море от Тихого океана, называются вообще Алеутскими островами или Алеутским Архипелагом, а острова, принадлежащее к Уналашкинскому отделу, т. е. от Амухты до Аляксы, и также все лежащие после Аляксы, называются Лисьими островами; узкая часть северо-западной Америки, выдавшаяся на несколько еот верст к юго-западу, называется Алякса или Аляска, а по-алеутски Алахсхак. Вообще же все острова здешнего отдела и вместе полуостров Алякса, здесь и в Сибири, известны под именем Лисьей гряды (островов).

Все здешние острова и самый полуостров Алякса лежат правильною грядою, или цепью, от юго-запада к северо-востоку, и вообще почти каждый остров отдельно имеет тоже направление.

Все острова значительной величины, от половины своей к западу[7] постепенно понижаются и суживаются, а к востоку, напротив того, возвышаются и расширяются, так, что некоторые из них, как то: Уналашка и Умнак оканчиваются узкою и низкою полосою; а самая большая ширина восточной оконечности оетровов почти всегда равна третьей части всей длины их.

II. Горы и долины

Здешние острова вообще чрезвычайно гористы, так, что нет ни одного острова, который бы не имел гор, или сам собою не составлял горы или хребта. Высота гор почти всегда пропорциональна величине того острова, на коем они лежат, т. е. чем более остров, тем выше горы. Все горы имеют троякий вид: или чашею вверху (кратеры), или конусом, или гребнем. Все хребты или цени гор и отдельные горы протяжение имеют вдоль гряды островов, или иногда пересекают остро в под прямым углом.

Высочайшие горы суть: 1-я) Шишалдинская (8683 анг. фута), 2-я) Иссанахский хребет, 3-я) Погромская (все на Уналашке), 4-я) Макушинская (на Уналашке 5474 фута), та и другая по измерению г. Литке, 5-я) Севидовская на Умнаке, 6-я) Моржевская и 7-я) Павловская, обе на Аляксе. Последние три горы столь же высоки как Макушинская, или около того.

Все эти горы и также многие, лежания внутри больших островов, всегда в вершинах своих бывают покрыты снегом. Но высота снежной границы на них не всегда одинакова, а обыкновенно: летом на прибрежных горах выше, чем на внутренних, а осенью напротив. И замечательно, что все высокие горы и высокие хребты лежат всегда подле берегов, и непременно, хотя одною стороною, но всегда подходят к морю. И не одни только бока их е северной и северо-восточной стороны, как говорит г. Постельс[8], но вообще морская сторона высоких гор круче, чем прочие стороны, и к самому морю по большей части оканчиваются невысокими отрубистыми мысами.

Многие горы, лежащие или подле берегов, или иногда внутри островов, чашеподобными или гребнистыми вершинами своими, или обрывистыми утесами, доказывают, что здешнее место и особенно самые горы были некогда под сильным и непосредственным действием подземного огня. В нынешнее же время видимо подверженных таковому действию огня гор, или горящих и дымящихся вулканов в сем отделе находится девять, а именно: 1 на Юнаске, 1 на Четырехсопочных, 1 на Уналашке, 1 на Акутане, 1 на Акуне, 3 на Унимаке и 1 на Аляксе. Все эти вулканы, кроме одного Шишалдинского на Унимаке, только дымятся и никогда не извергали пламени, или, по крайней мере, Алеуты того не помнят. Но Шишалдинский вулкан очень часто выбрасывает пламя, и вообще остров Унимак всегда более и сильнее всех горит и дымится, более имеет вулканов и более всех в памятные времена потерпел от силы подземного огня.

У всех вообще высоких гор самые верхушки совершенно голы, а у некоторых, даже почти до половины всей высоты, нет никаких растений, и также все они со всех сторон изрыты оврагами, глубиною соразмерно высоте их.

Как между самыми горами и хребтами, так и на покатостях их находится множество падей или разлогов. Но больших долин или равнин, на здешних островах и даже во всем здешнем отделе, совсем нет; одни только северные берега острова Унимака и Аляксы несколько походят на долины; но и они холмисты, неровны и изрыты речками и озерами.

Пади, находящиеся между береговыми горами, здесь называются бухтами. Таковые бухты в некоторых местах довольно далеко простираются внутрь островов, так, что некоторые более 12 верст проходят между горами, а ширина их никогда не более 5 верст.

III. Берега и мысы

Берега здешних островов вообще утесисты. Покатые же и низменные берега находятся более подле высоких гор и между хребтами и мысами, к морю оканчивающимися утесами. У больших островов и полуострова Аляксы, по северной стороне, берега ниже, отложе и гораздо менее утесисты, а напротив того на южной стороне выше, круче и утесистее.

Южные берега островов, кроме Унимака, менее имеют изгибов, а северные более; но южные берега Аляксы напротив того имеют более изгибов чем северные, а берега Унимака почти со всех сторон имеют равные изгибы.

Вообще все берега почти везде между мысами чисты и приглубы, выключая северных берегов Аляксы и большой части (восточной) Унимака, которые состоят только из одного песку, и потому они местами чрезвычайно отмелы и довольно на большом расстоянии в море имеют банки.

Предание алеутов говорит, что многие берега прибавились со временем. И таковое предание весьма вероятно; потому что во многих низких местах, как то: в бухтах и особливо на перешейках небольших островов, и также на косах или кошках видно, что холмы и бугры очень походят на волны моря и лежат всегда в параллель морского берега. Все таковые прибавочный места состоят, или из песка, или мелкого булыжника. Замечательно, что таковые прибавки видны почти только на северной стороне островов; а на южной, кажется, решительно нет. Но напротив того в одном месте (на Аляксе прямо Оленного острова) заметно, что выдавшийся низкий мыс, состоящий из глины и мелкого камешника, каждогодно по нескольку убывает, обваливаясь со снегом.

Горы и хребты, лежащие подле берегов, составляют премножество мысов. Каждый мыс вообще состоит из утеса или валунов, и очень редко из песка и мелкого камня. Каждый мыс, сколь бы он ни был высок и утесист, всегда имеет при себе небольшое подножие, состоящее из песка или булыжника, и которое при весьма многих мысах не покрывается полною водою. Из всех мысов и утесов я заметил только один такой, который совершенно стеною выходит из моря и при самой морской черте не имеет никакого подножия или залавка; глубина при нем, как кажется, может быть достаточна для самого большого судна. Это место находится на западной стороне Унимака над проливом, и оно не слишком высоко над водою, но довольно длинно.

При весьма многих мысах и крутых берегах. на некоторое расстояние в море находятся надводные и подводные камни; но таких мысов, от которых бы подводники простирались в море на большое пространство, на северной стороне почти совершенно нет, да и на южной не слишком много: таковые места находятся подле восточной половины Умнака на западной оконечности Уналашки и подле Аляксы, от Саннаха до Павловских островов.

Во многих местах подле утесистых берегов находятся каменные столбы разной фигуры и часто по нескольку вместе, как напр., в Аватанакском проливе подле Акунского мыса; в числе их один чрезвычайно похож на колоссального человека, сидящего на камне в мохнатой шапке, одетого в вывороченную парку и подпоясанного.

IV. Море и заливы

В рассуждении моря я могу сказать только то, что:

a) Море, около берегов, вообще имеет большую глубину, так, что напр., в Капитанском заливе, на створе мысов, глубина более 100 сажен, а на половине и даже далее внутрь, от 80 до 100. Точно такая же глубина в Бобровом и других заливах. Малая глубина подле берегов находится только на северной стороне Аляксы и отчасти Унимака, и вообще большая часть восточной стороны Берингова моря не глубока, так, что напр., в Бристольской губе на расстоянии 40–50 миль от берегов можно найти глубину от 25 до 15 сажен и грунт, вообще, песок и ил; и даже около островов Прибылова на большом расстоянии от них можно найти глубину.

b) Светляки в морской воде бывают более в августе, а весною и зимою близ берегов почти совсем нет. Казалось бы, что в то время, когда много бывает светляков, — при всяком ветре и особенно сильном, море должно казаться всегда светящимся; но напротив того, мне только два раза в 10 лет случилось видеть это: в первый раз на пути от островов Прибылова 1829 г. августа 28 числа, ночью, при свежем северо-западном ветре, в 60 или 80 милях от берегов Уналашки. Надобно видеть собственными глазами это чудное явление, чтобы составить о нем полное понятие: вблизи судна, которое имело очень хороший ход, море кипело огненными искрами и кристаллами; но чем далее от судна., тем неопределеннее делался свет моря и наконец вдали по всему горизонту сливался в одну белую полосу; но замечательно, что кой-где проглядывали и темные места, т. е. совсем не видно было светляков. В другой раз такое же явление было 1831 года, также августа 25, в самом заливе Капитанском, и алеуты уверяли, что они это видят в первый раз, и говорили, что это бывает признаком наводнения или необыкновенно полных вод. И в самом деле, в ту осень полные воды были более нежели на 2 фута выше обыкновенных осенних вод.

с) В Унадашке, да кажется и но всему здешнему отделу, совсем нет морских древоточащих червей, напр., таких как в Ситхе, несмотря на то, что из Ситхи здесь бывало несколько не обшитых медью судов и даже два таковых здесь разломаны.

d) О волнениях моря и бурунах замечено только то, что 1-е) осенью и зимою после всякого ветра, какой бы он ни был силы, волнение несколько сглаживается, и бурун бывает почти до тех пор, пока другим ветром не переменит направление волнения. Случается также, что пред сильным ветром, прежде нежели он начнет дуть, волнение возвышается и разыгрывается бурун. Напротив того, весною и летом, т. е. с мая до августа, волнение перестает очень скоро, даже после сильного ветра, а после умеренного бурун утихает почти вместе с ветром; без ветра же бурунов никогда не бывает. 2-е) Во всякое время года сильные и особливо продолжительные туманы и пасмурности, даже без ветра, воздымают волнение и делают бурун: напротив того, при ясном небе во всякое время года волнение скорее уменьшается и затихает, чем при облачном. 3-е) Летом волнение и бурун бывают более на южной стороне чем на северной, а осенью и зимою напротив. 4-е) В Уналашкинской гавани при N ветре, который дует прямо в гавань, бурун бывает меньше и волнение недолго продолжается: а при NW и особенно W ветре волнение и бурун бывают самые сильные и продолжительные.

е) Температура морской воды, по наблюдениям г. Коцебу, в сентябре с 3-го по 20-е число, в широте от 55° до 48° и долготе от 158° до 172°: меньшая — 4°5,+, большая — 9°3, по Реомюру, а средняя — 6°8. В апреле от 16-го по 24 число., в тех же широтах и долготах: меньшая температура — 2°3, большая — 3°1, а средняя — 2°8. В августе от 19 по 25 число в широтах от 54° до 48° и долготах от 164° до 166°: меньшая — 5°8, большая 8°5, а средняя — 7°6. Вблизи островов Прибылова в июле средняя температура 5°1. Из сих наблюдений видно, что средняя температура морской воды в летние месяцы, т. е. от июля до половины сентября — 6°5+, весною в Апреле — 2°8; а средняя из всех — 4°6+.

f) Удельная тяжесть морской воды, по наблюдениям того же г. Коцебу, в одно и то же время с температурою воды и в тех же местах сделанным, большая — 1.02516, меньшая –1.02377, а средняя из веех (33) наблюдеиий–1.02486.

Заливов и особенно бухт[9] в здешнем отделе очень много, так, что между каждыми двумя мысами непременно находится залив или бухта.

Главных и больших заливов до 26, из коих: 16 находятся на северной стороне, а прочие на южной: и именно: северных: один на Умнаке, называемый Инганудах, семь на Уналашке: Капитанский, Англинский (самгануда), Макушинский, Мокровский, Кошигинский, Аспидский и Черновский; два на Акутане, один на Акуне, один на Унимаке и три на Аляксе; последние четыре очень мелки. Южных: три на Уналашке: Бобровый, Усовский и Кулиляк; один на Акутане и более шести на Аляксе, как то: Моржовский, Морозовский, Бельковский, Павловский, Бобровый, Переносный, Степового и Купреянова. Последние два описаны г. Воронковским в 1836 году.

Из всех сих заливов не более девяти таких, кои могут быть удобными гаванями, а именно: на Уналашке Капитанский, Бобровый, Английский, Макушинский и Черновский; на Аляксе Морозовский, Павловский и Купреянова. Подробное описание всех сих и других заливов и некоторых бухт будет в своем месте, при каждом острове. А здесь только замечу общие их признаки, а) Вообще северная сторона островов имеет более изгибов, а потому там более бухт и заливов; даже на Унимаке и Аляксе, при песчаных берегах, есть несколько заливов и много бухт. Южная же сторона всех островов вообще прямее и оттого менее бухт и заливов. b) В заливах берега почти всегда выше, утесистее и круче и как бы обвалившиеся; а в бухтах положе и обвалов менее видно. с) Вершины, или головы тех и других, всегда почти низки и состоят из песка или камешника.

V. Проливы

Множество островов, в здешнем отделе находящихся, составляют большое число и проливов, кои разделяются на два рода: одни, составляя каналы двух великих морей, Берингова и Тихого, суть быстрейшие и более замечательнейшие; а другие, составляя только разделение островов и находясь подле земли, почти не имеют никакого течения. Число сих последних простирается до 45. Замечательнейшие из них: 1-й между Аляксою и Шумагинскими островами — тем, что оным прошел капитан Кук, и 2-й между Икатоком и Саннахом — тем, что им прошел капитан Биллингс.

Проливов же, составляющих каналы морей, главных до 18; они, начиная от полуострова Аляксы, суть следующие:

1-й) Исснахский по-алеутски Песанах (дира), есть узкий, извилистый и длинный пролив, отделяющий от Аляксы острова Икаток и Унимак. Ширина его от 1 до 3 верст; северное устье его узко, извилисто и усеяно песчаными банками; а потому для судов почти непроходимо. Южное же устье его широко и глубоко. Берега сего пролива очень высоки и круты; ибо, со стороны Аляксы, подходят высокие хребты, начинающееся от Моржевского залива и лежащие цепью вдоль всего пролива; а со стороны Унимака высочайший (дымящийся) Иссанахский хребет. А потому распознать этот пролив с моря ни с которой стороны невозможно, даже вблизи.

2-й) Унимакский пролив, отделяющий остров Унимак от прочих. есть широчайший и пространнейший из всех прочих десяти и совершенно чистый; самая малая ширина его около 25 верст. Течение в нем от 3^1/2 до 4^1/2 узлов в час. Главное течение его идет прямо на север, а но южной стороне на юго-запад. Мореходцы пролив этот предпочитают всем для переходу из одного моря в другое; и точно, он удобнее всех для лавирования; но, при безветрии, быть вблизи противолежащих Унимаку островов весьма небезопасно, а особливо с южной стороны; потому что проливы, находящиеся между ближайшими островами очень быстры, и оттого судно может быть подвержено течению оных.

3-й) Угамакский пролив, находящийся между Угамаком и Тигалдою есть небольшой и неширокий, но очень быстрый; на западной стороне устья его подле острова Тигалды находится множество островков и надводных камней, между коими течение очень сильное; а потому пролив этот для прохода судна не совсем безопасен.

4-й) Дербенский пролив, разделяющий острова Тигалду и Аватанок, есть узкий, короткий и самый быстрейший из всех; в средине его находится подводная лайда. Главное течение в нем, бывающее от 6^1/2 до 8 узлов, идет на ONO или почти на О, а на южной к SSW. Берега его оканчиваются невысокими и не широкими отрубистыми мысами, по обе стороны имеющими небольшие изгибы или полубухты. Пролив сей для прохода судов есть самый опаснейший.

5-й) Автанакский пролив, разделяющий острова Аватанок и Акум, есть длинный, довольно широкий и чистый: главное положение сего пролива от запада к востоку, т. е. почти поперечное, и потому течение в средине оного, по временам года, беспрестанно идет на прибыль или убыль, тогда как у берегов изменяется обыкновенным порядком. Западное устье его разделяется на два канала, омывающие остров Аяктак или Голый. В средине Аватанакского пролива берег Акуна углубляется и тем составляет большую бухту, над устьем коей лежат два высокие островка, (около коих течение самое быстрое). Все же прочие берега на мысах утесисты, а между оными отлоги и низки. Главное направление течений в нем от SW к NNO и почти к N. Пролив этот, как кажется, очень удобен для прохода судов и особенно в таком случае, когда судно, находясь в Унимакском проливе близь Акуна или Тигалды, встретило северный ветер; тогда оно весьма удобно может спуститься в этот пролив, дли избежания опасности быть выкинутым на Тигалду или занесенным в Дербенский пролив. Такое же удобство представляет он и с SW стороны для судна, находящегося между Акутаном и Уналашкою и не имеющего возможности ни отойти от Акутана, ни пройти на северную сторону.

6-й) Акунский пролив, отделяющий остров Акун от Акутана, есть довольно длинный, но в средине узкий; северная половина его пространна и широка, и гораздо более южной; на западной стороне его берег Акутана имеет два очень большие залива, из коих в одном некогда лежало судно на якоре. Главное положение сего пролива от юга к северу, а направление течений от SSO к NNO. Пролив сей для судов почти непроходим, потому что в средине его берега с обеих сторон сходятся возвышенными и отрубистыми мысами, между коими находится несколько надводных камней.

7-й) Акутаткий пролив, разделяющий острова Акутан и Уналгу, есть глубокий, совершенно чистый, короткий и неузкий. В нем со стороны Уналги находятся 6 небольших островков, которые с моря сливаются с Уналгою; а подле Акутана, близ самых берегов, находятся камни (сивучьи), при коих течение очень быстрое. Все берега этого пролива утесисты, а со стороны Акутана очень высоки. Положение сего пролива от SO к NW, а направление течения от S к N. Пролив этот, по мнению многих, есть самый лучший для прохода из одного моря в другое и особенно для судна, идущего в Уналашку и оттуда.

8-й) Уналинский пролив отделяет остров Уналгу от Уналашки; длина и ширина его почти равны между собою и не более 3 верст. Главное положение его и направление течения от S к N. Северное устье его соединяется с Акутанским, а южное находится над устьем Бобровой губы; течение в сем проливе бывает от 4^1/2 до 6 узлов. Берега его, со стороны Уналашки, состоят из высокого, крутого и осыпающегося хребта; а со стороны Уналги не высоки, но утесисты и вообще чисты; и потому он дли проходу судов довольно удобен.

9-й) Умнакский пролив, разделяющий Уналашку и Умнак, есть длинный и глубокий; ширина его не менее 5 верст; главное положение его и направление течения от WSW к ONO. В средине его, ближе к Умнаку, лежит высокий островок, называемый Корабль. Над южным устьем его, ближе к Уналашке, находится также небольшой надводный поливный камень, от коего к Умнаку простирается множество подводных камней—, а потому править судно надобно всегда между Уналашкою и сим надводным камнем.

10-й) Самалинский пролив, отделяющий остров Самалгу от западной оконечности Умнака, быстр. узок (1^1/2 версты), неглубок и усеян подводниками: берега его с обеих сторон очень низки.

11-й) Четырехсопочный пролив, отделяющий Умнак от прочих к западу лежащих островов, есть самый широкий из всех: в средине его, ближе к Умнаку, лежит небольшой островок, называемый Адугах; пролив сей, впрочем, совершенно чисть и глубок: главное положение его и направление течений от юга к северу.

Прочие же проливы между Четырехсопочными и другими островами мало известны; но вообще быстры и явных подводников не имеют.

VI. Приливы, течения и сулои

Прилив воды здесь идет из южного моря в северное, а отлив наоборот. Осенью воды более и долее идут на прибыль, или в северное море, нежели обратно; и оттого почти целый день бывает полноводие; а весною наоборот — и оттого тогда маловодие бывает продолжительное и в самой большой степени.

Прилив моря и возвышение воды бывает обыкновенно более в новолуние, полнолуние и осенью; но, так как нигде, кроме Уналашкинской гавани, не было наблюдаемо по сей части, потому нельзя сказать наверное, где сколько возвышается вода. В Уналашкинской же гавани, по наблюдениям г. Коцебу, вода возвышается 5^1/2 футов в новолуние и полнолуние (осенью же несколько более); прикладный час 7^1/2. Но, судя но береговым признакам, видно, что и во всех других местах возвышен ие воды не может быть более 6 или 7 футов. Известно, что внутри всех больших заливов вода возвышается гораздо менее, и нолноводие бывает гораздо позже, чем на мысах. Так например, в Уналашкинекой гавани полная вода бывает в то время, когда в близлежащих проливах около половины уже убыло.

Прилив воды не везде начинается в одно и тоже время, а потому и течения в проливах бывают также не в одно время. Прилив начинается около Шумагинских островов и потом постепенно идет к западу, разность времени между полными водами у Шумагинских островов и около Уналашки будет около 3^1/2 часов. Точно так и течения в проливах: прилив вод начинается прежде в Иссанахском проливе, потом около островов, лежащих между Унимаком и Уналашкою, и так далее. Но надобно заметить, что ширина проливов весьма много действует на время приливов и отливов, например, известно, что в Дербенском и Акунском проливах, т. е. самых узких, прилив воды, или перемена течений, в сравнении с Унимакским, начинается ранее около полутора часа.

Здешние проливы, по быстроте течений своих, суть: 1-й) Дербенский, 2-й) Уналгинекий, 3-й) Акунский, 4-й) Умнакский, 5-й) Акутанский, 6-й) Аватанакский, 7-й) Унимакский, 8-й) Четырехсопочный: в первом течение бывает от 6^1/2 до 8 узлов, а в последнем от 3 до 4.

Сила и быстрота течений в проливах зависят от ширины их и частью глубины. Так, например, чем уже пролив, тем быстрее в нем течение, и наоборот; также чем шире пролив, тем сильнее и на большее расстояние действует течение подле близлежащих берегов, и наоборот.

Перемена течений в проливах начинается прежде у самых берегов (и особенно это заметно на мысах) узкою струею, наподобие клина, который, мало-помалу расширяясь, воздвигается к средине до тех пор, пока не соединятся обе боковые струи; и тогда течение, идущее посреди пролива, после сильной борьбы, мало-помалу начинает уступать им; и когда боковые струи пересилят срединное течение, тогда передовые струи их начинают уклоняться от берегов к средине, уступая новым противным береговым струям, идущим таким же порядком: и наконец, все углы и струи соединяются в одно и идут посредине. И потому ни в каком проливе течение не может действовать в одинаковой силе, по всей ширине его, в одно и то же время; но всегда бывает так: например, когда течение в средине пролива самое быстрое, то в это же время у берегов самое тихое, или уже начинает другое, противное; а когда оно на средине останавливается, тогда у берегов самое сильное противное; но как скоро на средине начнет поворачиваться, тогда у берегов делается легче, и последнее положение есть равноводие. Таковое действие течений бывает во всяком проливе, без всякого изменения, с тою только разницей, что чем шире пролив, тем передовым струи у берегов далее простираются к середине пролива, и борьба противных течений бывает слабее; и наоборот.

Течения же около берегов, не в проливах, действу ют совсем иначе и под общее правило не подходят; в одном месте они очень тихи, в другом быстры; в одном месте они почти неизменно идут в одну сторону, а в другом беспрестанно изменяются, и проч. Касательно таковых течений можно сказать только то, что воды, вливающиеся в Берингово море проливами, между Уналашкою и Унимакским проливом, соединяясь с водами, идущими чрез Унимакский пролив, идут к NNW; а потом, соединясь с водами, вливающимися чрез Умнакский и Четырехсопочный проливы, направляются прямо в север. Из севера они возвращаются почти теми же путями; по южную сторону островов течение постоянно идет к SW, вдоль всей гряды.

Степень быстроты течений как в проливах, так и около берегов, много зависит от приливов и возвышений вод: чем сильнее прилив или больше возвышение моря, тем быстрее и течения.

Сулой есть крутое, скорое, неправильное и сверху заворачивающееся трубкою, волнение; сулои суть следствие течений и ветра, а потому они бывают исключительно только в проливах, и только тогда, когда течение действует против волнения или против ветра; и чем сильнее то и другое, тем сильнее и выше сулои; самые сильные сулои бывают осенью. Но в то время, когда нет волнения и ветра, и в самом быстром проливе, ни в какое время не бывает никакого сулоя, кроме штрома или толкунца над проливом. Самый сулоистый и самый узкий и быстрый пролив здесь, есть Дербенский.

Сулои, так же как и течения, действуют не по всему проливу и в не одинаковой силе; но обыкновенно бывают только в том месте, где быстрее течение. Сулои начинаются от половины пролива и простираются за пролив, и вообще бывают партиями или отдельными кучами, так, что между ними на некоторое расстояние волнение правильнее и легче; а. потому искусный алеут, знающий время и место сулоев, может переехать чрез пролив и во время их.

Среди сильного сулоя нет никакого спасенья ни байдарке, ни байдаре, и даже парусное судно в нем может или потерять мачты от сильной и неправильной качки, или быть залито от неправильного волнения. В широких же нроливах никогда не бывают сильные сулои.

VII. Наводнения и льды

Смотря на здешние берега, с первого взгляда видно, что в здешнем отделе некогда или море было выше нынешнего, или некоторые места возвысились, потому что:

1-е) На южной стороне Аляксы, близ оконечности оной, на левом мысу моржевекого залива (первого от Исансерского пролива) в средине горы, состоящей из песка и глинистого камня, находятся во множестве морские двухстворчатые раковины, окаменелые, или, сказать правильнее, наполненные затверделой глиной, на высоте от поверхности моря более 40 сажен, лежащие горизонтальным слоем. Таковые же раковины находятся и на северной стороне Аляксы, близ залива Моллер, почти в одинаковой высоте.

2-е) На многих местах. уже давно недоступных морю, довольно высоко лежат огромные, выброшенные морем лесины и коренья их, из коих некоторые уже сгнили, а иные еще довольно крепки и свежи, и, как кажется, везде в одинаковой высоте от поверхности моря, которую можно полагать от 2^1/2 до 3 сажен; а на острове Унге, на горе, вышиною более 30 сажен, находится большая лесина с кореньями, и уже окаменевшая.

3-е) На многих кошках, состоящих из камешника и песка, и на перешейках, видны волнообразные бугры, лежащие в параллель берегов и покрытые уже пластом земли разной толщины. Высота таковых кошек и перешейков почти везде одинакова и также от 2 до 3 сажен.

Все это нельзя приписать ни чему иному, как или тому, что море некогда возвышалось более обыкновенного или было в необычайном волнении, или и то и другое вместе; но почти одинаковая высота означенных мест, выключая Унги, не позволяет заключить, чтобы все чти места возвысились или, еще менее, что убыло море.

Что море было в необыкновенном волнении, то подтверждает предание алеутов, которое говорит, что, при наводнении, бывшем па Саннахе около 1790 года, вода проходила сильными и редкими валами. Сверх того, я видел заметку на одной Церковной книге, писанную старинным почерком, в которой сказано, что «В 1788 году 27 Июля было ужаснейшее наводнение на острове Унге, от чего погибло много алеутов, а русских Бог миловал». И старики говорят, что (в это или другое время) вода возвышалась до 50 сажен: но таковое возвышение воды почти невероятно и даже тогда, когда меру считать не обыкновенными, но ручными саженями.

Море здешнее никогда не замерзает кроме немногих заливов—, но в некоторые зимы к здешним островам приносит от севера метик[10]. а иногда и настоящий лед, так например в 1810 году все Берингово море и даже все здешние проливы были покрыты настоящими льдами, почти на целый месяц, начиная от первых чисел февраля, и столь крепко, что но многих местах ходили по льдам. — В 1830 году приносило льды к здешним островам, но не на долгое время: в Уналашкинской гавани покрыта ими была одна восточная половина Капитанского залива и только на двое суток. Но к Аляксе и Унимаку льды-метики приносит почти каждогодно. На полуденной же стороне море покрывается льдами только тогда, когда их выносить из Унимакского пролива; но случается, как например в 1830 году, многие заливы сами собою замерзали и покрывались метиком, около тех же мест составившимися.

К Котовым островам льды приносятся каждогодно и по большой части метики, которые здесь остаются иногда от ноября даже до июля: а обыкновенно с января по май. Льды приносятся всегда северными ветрами; на Котовые острова приносят их в 10-й и 12-й день. Но к Уналашке гораздо позже. Настоящие же льды приносятся более NW ветрами.

VIII. Землетрясения и действия вулканов

Землетрясения здесь бывают довольно часто, так, что не менее 3 раз в год; но не очень сильны, и особенно в последнее время, т. е. с 1825 года, или со времени разрыва Унимакского хребта; а до того землетрясения были чаще и сильнее. И потому, кажется, можно взять за правило: что чем сильнее здесь горят вулканы, тем слабее и реже бывают землетрясения, и напротив. Землетрясения здесь бывают по большой части осенью и всегда при западных ветрах или после оных; и вообще по всем островам начинаются от SW и идут вдоль гряды к NO, обыкновенно предшествуемые шумом, более или менее, сильным и похожим на шум сильного ветра. Но никто не может сказать утвердительно, было ли и бывает ли здесь такое землетрясение которое бы в одно и то же время, разумеется постепенно, действовало по всему здешнему отделу. Не случалось чувствовать землетрясений более трех валов, или трех раз, вдруг один после другого; но или два, один другого слабее или сильнее, или, по большой части, один удар, более или менее, продолжительный.

Чрезвычайно сильных землетрясений (выключая одного на островах Прибылова) здесь на островах давно уже не бывало; но в одной виденной мною записке сказано, что «в 1788 году 11 Июля (т. е. 16-ю днями ранее бывшего на Унге наводнения) там же на Унге было столь сильное землетрясение, что на ногах нельзя было стоять, и многие горы рассыпались, и после сего случая несколько времени было ужасное наводнение». Замечательно, что таковые ужасные землетрясения (как например, это и на острове Прибылова) были на островах, далеко отстоящих от вулканов.

Что острова здешние чрезвычайно много потерпели от подземного огня, это видно с первого взгляда. Кроме вулканов, ныне действующих и потухших — как важных тому доказательств, на каждом шагу можно встретить следы страшных некогда бывших переворотов; так например, в одном месте (на южной оконечности Унимака) вы видите место на несколько верст в окружности, изрытое огненными потоками и загроможденное черными горелыми каменьями, разной величины и формы, на которых не успели еще заселиться растения. И ясно видно, что все это суть развалины и остатки внешней оболочки величайшего вулкана. В другом месте видите также горелые камни, но красного цвета, лежащие в разных положениях, — также явные признаки огромнейшего горна или жерла. В ином месте (тоже на Унимаке) большое пространство усыпано мелкими, красного и черного цвета, изгоревшими камешками или, как называют, мелкою изгарью. — Здесь вулканическая сажа; там остывшая лава; тут обломки камней, с одной стороны обожженных и почти превратившихся в стекло или глазурь, а с другой стороны совсем неприкосновенных огню. — В ином месте, где в окружающих горах совсем нет гранита, вы видите огромные колуны чистого гранита, вероятно, откуда-нибудь брошенные страшною силою подземного огня. Во многих проливах и в некоторых заливах, смотря на крутые утесы и обрывы, лежащие один против другого, вы ясно видите, что они некогда составляли одно целое и были подножиями или высокого хребта, или огромного вулкана, которые, или обрушились в бездну моря, или взорваны. В одном месте (на юго-восточной стороне Умнака), подле самого берега, находится высокий (Котельный) мыс, который с морской стороны совершенно отвесный, а с береговой постепенно понижается и невысокими холмами соединяется с другими горами; пред ним, на несколько миль, простираются в море подводные камни, замыкающееся одним надводным. И с первого взгляда вы скажете, что этот мыс есть остаток огромнейшей и высочайшей горы или целого хребта, занимавшего все пространство нынешних подводников, и у которого надводный камень с южной стороны, а береговой мыс с северной, составляли подошвы его: и этот хребет или вулкан обрушился в море, и тем составил непроходимое и опаснейшее для мореходца место.

Но когда и давно ли были такие странные перевороты? — Это остается на догадку ученых. — Судя же по нетолстому пласту земли, состоящей из согнивших растений, покрывающему здешние острова, (если только можно судить по этому), и по некоторым местам, или еще совсем голым, или уже мало-помалу начинающим одеваться травою, — можно думать, что: 1-е) вулканические перевороты здесь были не вдруг в одно и то же время, но в разные времена. 2-е) Самый первый переворот был не слишком в глубокой древности, и может быть не более как за 5–10 столетий; но без сомнения прежде, нежели острова сии сделались обитаемы, или, по крайней мере, до прихода нынешних жителей. 3-е) Самый последний переворот из числа великих, был не очень давно и уже тогда, как острова здешние были заселены; потому что у алеутов есть предание, или сказка, о борьбе и сражении некоторых вулканов, где Макушинская сопка осталась победительницею. (Об этом будет сказано в своем месте). Сверх того, между ними есть и другие такого рода предания, которые, впрочем, касаются только до частных вулканических изменений и явлений, например, говорят, что там-то гора дымилась, а после перестала; там вместо одной потухшей задымились или загорели другие; здесь осыпались утесы и проч. (Об этом будет упомянуто при описании островов в частности). Все таковые рассказы хотя и интересны, но не совсем удовлетворительны. С достоверностью же и довольною подробностью можно сказать о весьма немногих явлениях и очень недавних.

В сем отношении достопримечательны острова: Унимак, Богослова, и отчасти Умнак и Юнаска.

Новый остров Богослова, находящийся в широте 53˚ 58’ и долготе 168˚ и 05’ западн., явился в первых числах мая 1796 года. Пред появлением его незадолго на том месте виден был пар или дым столбом; а на 8-е число, после сильного подземного грома, при северо-западном ветре, из-под тумана, увидели на море новый небольшой черный островок или камень, из которого в первое время показывалось большое пламя, и в тоже время на Умнаке было землетрясение, а в горах, лежащих в северо-восточной оконечности его, слышан был гул, похожий на выстрелы из пушек; на другой день пламя и землетрясение перестало, и вместо пламени несколько времени виден был от него густой дым. При появлении острова много выкидывало пемзы. Остров сей, явившись весьма небольшим, так, что в первое время был менее, чем в пятеро против нынешнего, — мало-помалу начал увеличиваться в объеме и делаться выше и выше, осыпаясь в тоже время со всех сторон; но наконец в 1823 году заметно перестал расти и осыпаться. Со времени появления его и до тех пор, пока перестал увеличиваться, он был горяч, так, что от него всегда шел нар, и даже морская вода подле него в первое время была тепла.

Остров Унимак, в отношении вулканических явлений, издревле занимает первое место, или по особенной величине его, или по высоте и положению гор на нем находящихся. Около 1795-го года хребет, лежащий на SW оконечности Унимака, при западном ветре, взорвало с ужасным громом и извержением пепла, или сажи белого цвета, в таком большом количестве, что среди дня, не только в близлежащих селениях на Аляксе, но даже и на Унге, на несколько часов была совершенная тьма; вечные льды, лежавшие на этом хребте, скатились вниз на обе стороны с большим количеством воды и горелых каменьев разной величины; последние остановились в полухребте в виде окопа или черного пояса, и видны доныне. Также еще видны приметы на том месте, где текла вода и где несколько годов лежал скатившийся лед; (растения тут лишь только начали появляться). Ныне замечают, что этот же самый хребет, после того переворота бывший в покое, в последние годы в одном месте начал расти или выпучиваться.

1825 года, марта 10, после сильного подземного грома, очень похожего на канонаду, продолжавшегося почти целый день и слышанного на Уналашке, Акуне и на оконечности Аляксы, — северовосточный хребет Унимака, среди дня, взорвало в пяти или более местах, на большом пространстве, с извержением пламени и большого количества пепла черного цвета, которым покрыло всю оконечность Аляксы на несколько дюймов, в близлежащих же местах на Аляксе, и особенно в Моржевском селении, была тьма на три или четыре часа; при этом случае льды и снега, лежавшие на хребте, растаяли и несколько дней текли ужасною рекою, ширина коей была от 5 до 10 верст. Воды сии излились в восточную сторону острова и в таком количестве, что море, около того места, было мутно до глубокой осени. После сего взрыва, Шишалдинская сопка, недалеко отстоящая от сего хребта на запад, перед тем извергавшая пламя, начала только дымиться. Из этого хребта и поныне идет дым, а в половине оного, к NNO, чрез три или четыре года, начало делаться особенное возвышение или холм, из которого до 1831 года шел дым, и который должен быть горяч и поныне, потому что зимою, когда везде снег, на нем его не бывает никогда.

Стоит замечания, что подземный гром, бывший на Унимаке 10 марта 1825 года, был слышан на Уналашке, но не был слышан на SW оконечности самого Унимака. А потому можно думать, что внутренний огонь (имея сообщение с Макушнинскою сопкою в прямом направлении), весьма недалек от дна моря, омывающего северные берега Уналашки.

Невысокая сопка, лежащая внутри острова Унимака, близ южной оконечности, и которая до переворота юго-западного хребта, или до 1795 года, горела, а во время оного потухла, — 1826 года 11 октября, при глухом стуке, лопнула с извержением сильного пламени и большого количества пепла, беловатого цвета, коим покрыло часть Аляксы, Саннах и прилежащие к нему острова, и который даже заносило на Унгу. (Сия-то сажа была причиною на острове Чернобуром гибели диких свиней и уменьшения оленей). С того времени из рассыпавшихся больших, лежащих грудами камней, весьма горячих, идет беспрерывный дым. Около сопки находят горячую серу. Все ручейки и болота, находящиеся около этого места, горячи до того, что от них всегда идет пар. В августе 1830 года верхушку этой сопки опять взорвало, впрочем без всякого особенного явления.

О явлениях Шишалдинской сопки, как более всех находящейся под действием огня, будет сказано при описании острова Унимака,

1817 года, на 2-е марта, хребет, лежащий на северо-восточной стороне острова Умнака, при западном ветре, взорвало с извержением весьма большого количества сажи, черноватого цвета, которою покрыло Уналашку, в некоторых местах более полфута, ее заносило даже на Унимак и в тоже время большие каменья разбросало на расстояние до 5 верст.

Сопка на острове Юнаске, в древние времена горевшая и также в незапамятное время потухшая, в начале 1825 года, при сильном громе, слышанном на Умнаке, в вершине своей провалилась с извержением горелых каменьев, которые носило но морю даже до июня 1; после же того она беспрестанно дымится.

1836 года 2 апреля, на обоих островах Прибылова было страшное землетрясение, так, что нельзя было стоять на ногах, при подземном гуле, подобном грому. Удары были очень часты и не по тому направлению, как в Уналашке, т. е. не от юго-запада к северо-востоку, но от востока к западу (почти от Унимака[11]. Следствием первых сильнейших ударов сего землетрясения было то, что на острове Георгия многие береговые утесы обвалились, а иные расселись; а на острове Павла разрушилась казарма. Удары на острове Георгия изредка и слегка, при восточных ветрах, повторялись даже до августа.

Уменьшается ли и уменьшилась ли ныне сила подземного огня? Судя по тому, что ныне землетрясения слабее и реже, чем прежде, и что больших переворотов и действий вулканических уже давно нет, — можно полагать, что подземный огонь уменьшается и даже, может быть, со временем и совсем потухнет; но страшное и совсем нечаемое землетрясение, бывшее на островах Прибылова, может заставить подумать, что этот огонь, может быть, только притих до времени; а потому нельзя сказать наверное, что уже никогда не будет переворотов подобных первым.

IX. Реки и озера

Рек больших, т. е. таких, чрез которые бы не в дождливое время нельзя было перебресть, здесь совсем нет; но малых речек, ручьев и ключей чрезвычайное множество, так, что текучая вода находится даже и на таких островках, которые имеют пространства не более 3,000 сажен квадратных; словом сказать, в каждой пади и в каждом разлоге, во всякое время года, можно найти речку или ключ; но нет речки, протекающей пространства более 20 или 25 верст. Во многих местах находятся водопады и довольно большие; значительный из них в западном предместии Капитанской гавани. Большая часть речек течет с гор, а прочие вытекают из озер. Во многих речках живут в норах гольцы (рыба), и вообще, во всякую значительной величины речку заходит периодическая рыба.

Озер на всех островах такое же множество как и речек; почти во всякой ровной пади, во всякой ложбине и на всякой равнине можно найти озеро, а иногда и не одно. Озера находятся на всякой высоте, т. е. от поверхности, равной морю, до трех четвертей высоты гор. Но нет нигде озер значительной величины; самые больший из них имеют не более 10 или 15 верст в окружности. Глубина же во многих довольно велика; часто в озерах, лежащих близ самого моря и отделяющихся от него небольшою косою, глубина гораздо ниже морской поверхности. Глубина озер не всегда соразмеряется с величиною их: так, что много озер больших и неглубоких, и напротив есть озера маленькие и глубокие. Лежащие же на высотах озера вообще, как мне случалось видеть, очень неглубоки; но сказывают, что есть и весьма глубокие.

Хотя во многих озерах есть трава и тина, но ни в одном из них совершенно нет никакой озерной рыбы, как-то: карасей, щук и проч. В те только озера, из которых вытекают речки в море, временно заходит периодическая рыба. В некоторых небольших и тинистых озерках водятся пиявицы, но, кажется, особенного рода.

X. Горная порода, минералы и почва

В изложении этой статьи я воспользуюсь замечаниями г. Постельса, бывшего здесь на корабле «Сенявин» в 1827 году, и других натуралистов.

Г. Постельс говорит[12]что господствующая горная порода в Капитанской гавани (на острове Уналашке) есть затверделая глина пепельно-серого цвета с кристаллами стекловатого полевого шпата; и, имея местами слоистое сложение, она принимает видь порфирового сланца; она расположена пластами и ломается тоненькими плитами. Между валунами встречаются следующие породы: затверделая глина с мелкими кристаллами серого колчедана, красная, бурая и зеленая яшма, красная и синяя железная глина, в виде сплошном и ноздреватом; последнее отличие содержит гнезда зеленой земли, черный голышевой сланец, миндальный камень с гнездами зеленой земли и с известковым шпатом, глинистый порфир с кристаллами обыкновенного полевого шпата и авгата, мелкозернистый песчаник, содержащий иногда прозрачные кристаллы кварца, и находятся большие массы сиенитового гранита, переходящего в гнейс. В одном месте (на Амахнаке) г. Постельс встретил валуны базальта с авгитом, а иногда и с оливином, но базальта в Уналашкинской гавани нет. На юго-западной оконечности сего же острова Амахнака, находится обрыв, в котором на пространстве нескольких сот футов беспрестанно породы изменяются, переходя из одной в другую или отделяясь резко друг от друга узкими жилами. К сим породам относятся: железистая глина, роговой камень, яшма, глинистый порфир, ноздреватый базальт, похожий на лаву с гнездами цеолита и известковая шпата; все они более или менее скреплены цементом железистой глины. Жилы, пересекающие сии породы, содержат много кремнистых частей, почему в трещинах их нередко встречаются щетки кварцевых кристаллов.

Г. Кастальский на Аляксе нашел следующие породы: изгарину, пемзу, железистый песок, валуны халцедона, кварца, яшмы и сиенита, змеевик, разные отличия порфира и песчаник.

К сим замечаниям гг. ученых я могу прибавить следующее:

1-е) что из того гранита, который находится в Капитанской гавани валунами, состоят целые горы, лежащие в средине Уналашки и всех больших островов, и которые всегда сверху накрыты слоем щебня (глинистого сланца), перемешанного с красною глиною; в прибрежных же горах, выключая северо-западной стороны Умнака, гранита не находится; а в находимых на берегах кусочках гранита иногда случалось видеть искры колчедана.

2-е) К означенным выше породам, надобно прибавить обсидиан, находимый огромными кусками на Умнаке и на Акутане, сваливающийся с утеса также кусками. На островах Унге и Тигалде и на северной стороне Аляксы находится каменный уголь слоями, довольно толстыми, и на одном из лежащих подле Унги оетровов (Нагае) — аспид, а на самой Унге, во многих местах, и особенно на западной стороне, находится много окаменелых деревьев, некоторые из них даже с кореньями; в одном месте там же недалеко от каменных угольев находится капельник трубками.

3-е) Базальт находится во многих горах как на Уналашке, так и на других островах подле Аляксы, и один остров, из числа Павловских (Перегребной), весь состоит из чистого базальта.

4-е) Кварцевых кристаллов находится очень много, и особенно на Уналашке, и иногда между ними случается находить аметистовые щетки, весьма хорошего цвета.

5-е) Колчедан, в некоторых местах, находится кусочками величиною не менее голубиного яйца.

6-е) На западной стороне Уналашки, близ Макушинского селения, в горе, находится песчано-глинистый камень, или лучше сказать, целая гора состоит из этого камня, которую г. Постельс называет вулканическим туфом. Камень этот при самой ломке его, или, если положить его в воду на несколько времени, бывает мягок до того, что из него можно делать все, что угодно; но от огня и на воздухе, мало-помалу, твердеет и делается крепок, как гранит. Для печек он очень может быть удобен, как это видно у Макушинского байдарщика.

7-е) На южной и северной сторонах Аляксы находятся окаменелые раковины, как об этом сказано выше (в разделе Море и заливы). Здесь должно прибавить только то, что в последнем месте, т. е. на северной стороне, раковины крепко спаяны затвердевшею глиною черноватого цвета или глинистым порфиром.

8-е) Во многих местах находятся глины разных цветов, годные на разные употребления, как-то: белая, красная, желтая (охра) и серая; последняя находится и в Уналашке, и она хотя камениста, но очень вязка и потому для печей весьма хороша. Сверх того есть глины другого рода, гораздо нежнее и цветистее первых, и которые здесь известны под именем алеутских красок; они бывают различных цветов: желтого, красного, зеленого (но не медянка), черного, синего и черного блестящего (graphit, а по-алеутски сиданак).

Железистая охра, видимая во многих ручейках, показывает, что здесь есть железная руда; а в некоторых местах, впрочем неприступных, видны какие-то очень зеленые пятна: вероятно, это медянка. Дорогих металлов и каменьев (кроме аметистовых щеток) до сих пор еще не находили; впрочем, кажется, никто еще не рассматривал здешних островов в этом отношении.

Говорят многие, что на некоторых озерах, лежащих на горах, доставали янтарь; и мне случилось видеть кусочки такового янтаря; он темноват и не совсем чист. Сказывают также, что здесь есть слюда и самородная медь[13]

Почва здешних островов везде совершенно одинакова; и сколько мне ни случалось видеть, я везде находил, что прежде всего на разнородном камне лежит красноватая глина или черная вулканическая сажа, перемешанная с песком, толщиною от нескольких дюймов до 2 футов; потом этот слой накрыт пыловатою, темно-коричневого цвета, землею, произшедшею из согнивших растений, толщиною от 3 до 12 дюймов. Сии пласты земли в низких местах между горами на подошвах гор в ложбинах самые толстые; но чгем выше, тем они становятся тонее; и к вершинам гор местами уже видна одна только красноватая глина со щебнем; а на самых вершинах гор всегда один щебень или голый камень. Все кошки и перешейки покрыты одним нетолстым слоем пыловатой земли, но всегда более или менее перемешанной с вулканической сажей.

XI. Растения

Г. Шамиссо говорит[14], что «на полуострове Аляксе и на Унимаке, на которой, как кажется, еще переходит природа матерой земли, произрастают еще деревья, коих нет на прочих островах». И если г. Шамиссо считает ольховник за деревья, то его слова справедливы; но что же касается до других деревьев, как то: березы, топольника или каких-нибудь из хвойных, то во всем здешнем отделе и даже на всей Аляксе совсем нет никаких, кроме ивы или тальника и ольховника; но их скорее можно почесть за кустарники, потому что они не растут в вышину, но стелятся по земле.

Все растения здешние можно разделить на два главных рода: а именно на травы и кустарники. Последние вообще растут на покатостях гор и на низких местах и, редко, несколько выше половины гор; а первые находятся везде, кроме самых вершин высоких гор. Кустарники здесь суть следующие:

1) Тальник или ива растет преимущественно на северо-восточной половине Уналашки на подошвах гор, на низких местах и иногда на высоких равнинах. Толщина самого лучшего тальника не бывает более 20 дюймов в окружности, но обыкновенно от 2 до 10. Вышина или, лучше сказать, длина его — от 7 до 12 футов. Потому что (как сказано и выше) тальник не растет прямо от корня, но большая часть каждого деревца лежит на земле. Тальник, будучи срубаем, не истребляется; но очень скоро отрастает от своего корня и не более как в 5 или 7 лет он становится толщиною от 5 до 10 дюймов. На всех же прочих островах и даже на западной половине Уналашки, можно сказать, совсем нет тальника; потому что тамошний тальник, называемый сланничек, и самый лучший, почти не бывает толще орлиного пера, и который можно приметить по одним только листьям; а длина его бываешь более 2 футов.

Стоит замечания, что на многих горах в Уналашке, и довольно высоких, видны иссохшие, и голые, коренья тальника, толщиною от 1 до 4 дюймов, и от которых, как кажется, нет отростков; и это тем замечательнее, что тальник на столь высоких местах не растет. Коренья сии, сколько случалось мне видеть, очень еще крепки, т. е. не сгнили, и, следовательно, не много прошло времени после того, как они начали сохнуть.

Отчего на горах находится такой сухой тальник? И почему на тех местах не растешь новый? — Или места эти были ниже, или, по крайней мере, влажнее? Или ветер, или подземный огонь иссушил их?

Подле сухого тальника земля вообще красновата и глиниста, а пыловатой, т. е. составляющейся из сгнивших растений совсем нет; и растения подле них самые бедные.

2) Ольховник растет в восточной части здешнего отдела и преимущественно на южной стороне Аляксы; он почти так же стелется по земле, как и тальник; толщина его не бывает более 25 дюймов. Ольховник не отрастает от своих кореньев так, как тальник; но оставшийся пень, как бы ни был высоко срублен, скоро сгнивает совсем.

3) Бузина растет на одном из Шумагинских островов, небольшими кустьями и всегда прямо, т. е. не стелется но земле. Вероятно, бузина есть и на Аляксе, но мне не случалось видеть. Цвет бузины белый и почти совсем не душист.

После сего я буду говорить о плодоносных здешних кустарниках, начиная с больших, а с тем вместе и о всех других ягодах. Всех таковых плодоносных кустарников и ягод здесь находится до одиннадцати родов. А именно:

4) Малина (rubiideum) растет на прибрежных местах, подле гор и в падях, обширными кустами; деревце у ней всегда прямое и вышиною иногда более 7 фут. Ягоды бывают вообще очень крупны, так, что случается находить ягоды такой величины, что каждая из них весит до 3 золотников; но вкусом малина нехороша и водяниста и почти совсем не имеет никакого аромата. Малина, растущая на высоких местах, гораздо мельче, и деревце у ней ниже, и ягоды лучше.

5) Черника (mirtillum) растет на возвышенностях и в оврагах подле ручьев, отдельными кустами; деревце у ней крепкое и вышиною от 1 до 4 футов. Ягода сия очень хороша, особливо — в рытвинах.

6) Голубица (Vaccinium) растет в небольшом количестве на разных высотах и на маленьких кустиках, из коих самые большие не выше фута; ягоды бывают круглые и продолговатые; но вкуса, можно сказать, никакого не имеют: вместо кислоты, в ней приметна сладковатость. Чем выше место, где растет голубица, тем кустики ниже и ягоды мельче, так, что на высоких местах кустики столь малы, что ягоды кажутся рассыпанными по земле.

7) Шикша (Empetrum nigrum) растет везде и в большем против всех количестве, так, что каждый холм покрыт ею, и нет острова, где бы не было шикошника; только на низких и ровных местах нет ее. Ягоды сии в некоторых местах имеют очень порядочный вкус; и только одни эти ягоды алеуты собирают и запасают на зиму.

8) Толокнянка (Heiieborus trifolius) есть красная и крупная ягода, видом похожая на рябину; тело ее беловатое и толокнистое, но невкусное оттого, что она никогда не созревает, и даже взятая из под снега не лучше осенней. Она всегда растет вместе с шикшею.

9) Клюква (oxycoccus) растет также вместе с шикшею или подле нее; но гораздо в меньшем количестве.

a) Земляника, (arbutus) самая лучшая из всех здешних ягод по своему аромату — растет на низких и песчаных местах, между травою. Особенно много земляники на Унимаке.

b) Княженика (Rubus) также очень хорошая, по аромату, ягода — растет на влажных и низких местах, а иногда на холмах и в полугорах между травою, но очень в небольшом количестве, и при том не всякий год бывают ягоды.

c) Красная ягода, по-алеутски кака-мадгин (т. е. сухие ягоды) видом похожая на красную смородину, с одной косточкой внутри и с черной шишечкой наверху — растет вместе с шикшею; но в пищу не употребляется, потому что от излишнего употребления оной делается головная боль.

d) Черная; или медвежья ягода (uva ursi), по-алеутски чикатун, видом похожая на черную смородину с мелкими внутри семенами и жидкостью неприятного вкуса — растет вместе с предыдущей. Она производит рвоту. Обе сии ягоды растут в малом количестве.

е) Красная белоцветная ягода, которую, кажется, г. Шамиссо разумеет под именем Menziesia — растет в траве, но в самом малом количестве.

Вкус и величина вообще всех ягод много зависит от высоты места и положения оного к солнцу: чем выше место, тем мельче ягоды; а чем более согреваются солнцем, тем вкуснее. Изобилие ягод зависит от количества снегов, зимою лежащих, и от теплоты весенних месяцев; а созревание — от теплоты летней, так, например, в 1831 году малины было очень много, но как лето было холодно, то малина осталась несозревшею до самой осени. После бесснежных зим и особенно после снежной и холодной весны ягод бывает очень мало.

На всех здешних островах и в особенности на Уналашке находятся грибы и грузди, разных родов; все они растут на холмах и высоких горах и, по большей части, на шикошнике или подле оного; те и другие всегда бывают без червей. Собственно грибы бывают двух видов, т. е. красные и белые, первые величиною бывают иногда почти с тарелку. Изредка здесь попадаются и масленники. Красных и белых грибов на Уналашке бывает очень много, а особливо в дождливое лето. Грузди бывают четырех видов: сухие, сырые, белянки или отварушки и похожие на рыжики; но всех их вообще никогда не бывает много. В 1833 году на Амахнаке около елок, пересаженных из Ситхи, в первый раз найдено около 50 настоящих рыжиков, нигде в другом месте ненаходимых, и это было в тот самый год, в который в первый же раз появились на елках шишки[15].

Около 1805 года привезены были в Уналашку из Ситхи несколько очень маленьких (2–3 летних) деревцев ельника, кои рассажены были на разных местах, подле главного селения, но остались живыми только на Амахнаке; числом их 24; и некоторые из них ныне (1834) вышиною более 7 футов, а толщиною подле корня около 18 дюймов в окружности; все же прочие от 2 до 5 футов вышины. Они находятся среди холмов, подле озера и болотистого места, на возвышенной плоскости. В 1833 году в первый раз явились шишки (плоды) на нескольких деревьях. Очень приметно (по ветвям), что в первые годы деревья эти росли более в толщину, чем в вышину; нижние ветви весьма длинны и очень близки одна к другой; но в последние 6 и 7 лет приметно начали расти более в вышину, так, что расстояние, по стволу дерева, рядов ветвей, в последние 5 лет выросших, равно — выросшим в первые 10 или 12 лет.

Стоит замечания, что некоторые из сих деревьев, посаженных в одно и тоже время, так малы и тонки, что, кажется, они вышли из земли не более как за четыре года, и ветвей на них очень мало. И отчего они так тихо росли?

Травы здесь на низких местах очень высоки, густы и менее разнородны, и, по большой части, почти только из рода осоки; но чем выше места, тем ниже травы, и роды, и виды их умножаются и более разнообразятся; на самых же больших высотах находятся одни ползучие растения, мхи и поросты красноватого и черного цвета.

Пастбища здесь очень хороши, как ровностью и удобством мест, так и изобилием трав. Но при всем том скот здесь не так жирен, как бы казалось надобно быть ему жирным, в таком месте, как здесь. И это, я полагаю, оттого, что травы здешние, хотя велики и тучны, но, от испарений моря и недостатка солнечного света, они водянисты и не столь питательны; и это можно видеть из того, что здешний скот летом уходит более в горы, где, по-видимому, травы гораздо хуже.

Замечается, что места, где собирается трава для сена, скоро начинают портиться, т. е. чрез 3–5 лет зарастают негодной травой, как-то: папоротником, пучками и полынью; а потому собирать сено несколько лет сряду с одного и того яге места, без унавоживания, невозможно. Но скоро ли? Да и придут ли в прежнее состояние таковые места? Еще неизвестно.

Мне кажется, что и на всех других островах находятся совершенно те же самые растения, какие и на Уналашке; только на Умнаке на низких местах более мху конопатного и белого; первый очень хорош для употребления при строении. В числе замеченных гг. натуралистами растений я не вижу самых известнейших, как-то: ромашки (желтоцветной), порезной травы (millefolium), полыни (absinthium) и крапивы (urtica dioica).

Г. Шамиссо говорит: «Как скоро восходишь на ближние небольшие возвышения, находишь совершенно горную флору, и в самых только нижних странах гор поднимается в виде кустарника голубица, (но голубица есть и на возвышенностях). До подошвы небольших возвышений сего острова Уналашки простирается флора северо-западного берега Америки, а тут совокупляется она с флорою арктической». Касательно вообще всех здешних растений, г. Мертенс, (бывший на корабле Сенявин) заметил также, что те растения, кои встречаются на средине высоты Альпийских гор, здесь находятся на подошвах гор: а из находящихся на вершинах Альп, здесь попадаются на срединах гор; а на вершинах здешних гор растения совсем особенные, в числе коих он нашел несколько новых и неизвестных до того родов и видов.

Г. Шамиссо в Уналашке нашел следующия растения,

а) Принадлежащие к общей флоре Америки:

Lupinus Nutkaensis.

Epilobium luteum.

Mimulus guttatus.

Claytonia Unalaschcensis.

Sangvisorba Canadensis.

Канадский Черноголовник.

Lathospermum angustifolium. Узколистное воробьиное семя и проч.

Ь) Из многих трав, разрастающихся на низменностях:

Umbellata, подсолнечники.

Heracleum, борщи.

Carex, осока около 12 видов.

Scirpus, ситник.

Eriophorum, болотный мох.

Lunci, ожини.

Orchideae, кукушкины слезы, на долинах и возвышениях, многих родов, между коими отличался Cypripedium.

Filicis maris, папоротник, нескольких родов.

Lycopodium, плаун тоже.

Prunella Vulgaris, два рода.

Rhinantus, один род.

Cineraria, серебряник, один род.

Achillea, дикая греча, один род.

Montia Fontana.

Plantago, попутник.

Geum urbanum (на Аляксе[16]).

Rubia, грах, несколько родов.

Claytonia.

Menyanthes trifoliata, вахта.

Friglochin, чечевник.

Bartisia, цветополог.

Rovanzovia Unalaschcensis (новое растение).

Rumex.щавель, два рода.

Polygonum, род солодкового корня.

Aconitum, прострельная трава.

Falietrum, рута.

Alsine, несколько видов.

Iris Sibirica, Сибирский сабельник.

Genatium pratense.

Comarum palustre.

с) Растущие на разных местах:

Litium* Kamschaticum, сарана, особенного рода.

Rododendron Kamts. Кашкара.

Salices, ивняки горные.

Uvullaria amplexifolia.

Azalea procumbens.

Andromeda lycopodioides.

Silene acaulis.

Sibbaldia procumbens.

Frientalis Europaea.

Ornitholagum striatum 2 рода.

Kaenigia Islandica.

* Saxiflaga десяти родов.

* Pedicularis трех родов.

* Purpurea Intea.

* Potentilla Frugarioides.

Primulae, трех родов.

Paraver, мак.

Viola, фиалка.

Arvtria.

Lentiana, трех родов.

Cavpanula, несколько родов.

Veronica, несколько родов.

Из класса крестовых растений рассеяно несколько родов.

Cornus Svtcica.

Linnaea borealis.

Anthericum calyculatum.

Potentilla.

Anemone.

Mimulus luteus.

Epilobium augustifolium el lftifolium.

Pingvincula, сальник.

Pyrola, два рода.

Parnassia, перелойная трава.

Ranunculus, лютик.

Из класса Sysenesia:

Aster, звездочник.

Hieracium.

Gnapholium.

Leoutodou, одуванчик.

Artemisia — и другие.

d) Береговая флора:

* Elymus arenarius.

* Arenaria pelpoides.

* Pisum maritimum.

* Cochlearia jfficinalis.

Pulmonaria maritima.

— Parviflora

Arnica maritima.

Potentilla ahcerica.

с) Озерные водяные растения:

Potamogeton, водяная жагла.

Ranunculus aquatilis.

Hippuris, кошачий хвост.

Sparganium, ежа.

Callitriche, бодотник и другие.

f) По берегам морским {по Лайдам):

*Algae, поросты.

Fucus esculentus, капуста морская, многих родов.

На самых вершинах гор растут мхи (белый обыкновенный) и лишаи Lichen.

g) Плодоносные же кустарники и ягоды означены выше.

Сверх вышеозначенных звездочками растений, г. Кастальский на Аляксе нашел еще следующие:

Erysymum barbarea.

Castillea pallida.

Stellaria.

Lythospermum Sibiricum.

Diapencia.

Polemonium humile.

Poa lasera.

Arium lernatum.

Fritillaria lanceolata.

Cardamine parviflora.

Angelica.

Carex maritima.

Andromeda polifolia, pygmea.

Ledum palustre.

Saxifragae.

Valeriana dioica.

Archostraphylos alpina. и прочие

Но, кажется, все сии растения находятся на Уналашке и других островах.

Стоит иccледования (гг. ученым), почему здесь — в такой широте и на такой, по видимому, прекрасной почве нет леса? Некоторые думают, что это от сильных и беспрерывных ветров, которые не дают расти деревьям, и доказывают ростом и видом тальника, который так удобно и так скоро разрастается в ширину и вышину в других подобных местах, а здесь он едва виден из земли. Но, кажется, не от ветров нет леса, а напротив, потому здесь так сильно дуют ветры, что нет леса. И что ветры не могут быть препятствующей причиной тому, что здесь нет леса, может служить доказательством то, что несколько деревьев ельника, пересаженных сюда из Ситхи (и которые как хвойное дерево с большею трудностью выдерживают пересадку), несмотря на ветры, растут прямо и уже довольно высоки и толсты и даже начали приносить плоды, от коих со временем, вероятно, возродятся и новые деревья. Но одною из главных тому причин, я полагаю то, что здешние острова, как видно по пластам земли, еще не слишком давно начали одеваться растениями; и будучи отделены от лесистых мест пространными морями, не успели еще принять на себя семян других деревьев, кроме тальника и ольховника. И потому, кажется, стоит только здесь посеять леса, свойственные здешнему климату и приличные каждому месту, и особенно если это будет сделано сведущим и опытным лесоводцем, — и острова здешние, менее чем чрез столетие, сделаются дубравами и рощами. Это мнение будет весьма вероятно тогда, когда от семян ельника, растущего на Уналашке, начнут родиться новые деревья.

Огородство или сеяние овощей, более общее, началось здесь не ранее 1810 года. И опыты показали, что здесь из овощей могут с успехом разводиться только картофель и репа; также очень хорошо родятся и другие корнеплодные овощи, как-то: редка. морковь и свекла; прочие же овощи, имеющие наружные плоды, как то: огурцы, капуста и проч. совсем не родятся; первые не могут родиться даже и под стеклами; а у капусты хотя бывают и порядочные листья, но почти совсем не вьются. Причиною тому, что таковые овощи здесь не родятся, есть недостаток солнца в летнее время.

Огородство здешнее до 1826 года было в весьма плохом состоянии, так, что картофель родился едва ли крупнее пули; огородством занимались немногие даже из русских; одни только алеуты Павловского селения (на Аляксе) в этом отношении заслуживают справедливую похвалу: потому что они, получив семена с Кадьяка в исходе прошедшего столетия, хотя и не в большом количестве, но каждогодно сеяли картофель. Впрочем многие из русских даже и те, кои должны казаться более знающими, не умели садить картофель; они садили его чрезвычайно глубоко и без ростков, и оттого он лежал в земле более 5 недель до своего всхода, и никогда не было на нем цветков. В последнее же время огородство сделалось гораздо лучше прежнего так, что уже все русские и креолы и весьма многие из алеутов начали заниматься им; в 1833 году в одном главном селении в Уналашке снято картофелю более 120 бочонков[17]

Картофель здесь родится сам 4–7-м и даже 8-м, а среднее сам-шесть; и довольно крупный (от 10 до 3 в фунт).

Картофель здесь садят обыкновенно в первой половине мая, а собирают в последних числах сентября или в первых октября. Землю под картофѳль унавоживают мелкой морской капустой, и замечено: 1-е) что на том месте, где снято дерно, картофель родится очень плохо, и даже хотя бы было унавожено то место; 2-е) на новом месте всегда родится лучше, но унавоживание и здесь нелишне; 3-е) картофель цвет свой переменяет: от красной иногда родится пестрый и желтый.

Репа здесь родится очень вкусная и крупная; самое лучшее для нее место есть старые жилища, т. е. дерновая земля и места, где родится полынь и кипрей. Впрочем, репу здесь сеют не в большом количестве, за недостатком рук.

Прочие же корнеплодные овощи здесь редко сеются за неимением семян, которые здесь не могут созревать; потому что, например, посаженная на другое лето редька хотя и принимается за землю и растет очень хорошо, но во все лето и даже до самых морозов цветет и чрезвычайно множество выпускаешь ветвей и стеблей, а семена всегда остаются несозревшими. И, кажется, для того, чтобы созревали семена, надобно обрезывать лишние ветви и не давать слишком расширяться растению, чтобы соки обратить на оставленные цветы. Но это предположение еще не испытано.

Здесь сеяны были: пшеница, ячмень и горох; и они хотя растут и цветут очень хорошо, и даже образуются зерна, но не созревают; один только раз ячмень, посеянный близ моря, почти совершенно созрел; а потому, я думаю, ячмень может родиться близ моря и особенно на тех местах, где родится дикая широколистная рожь (Elymus arenarius), которая всегда почти созревает. Впрочем, опыты эти деланы были в самом малом масштабе.

Г. Мертенс говорил, что в Уналашке лучше может родиться озимая рожь, чем яровое, но этого еще не испытано.

XII. Животные[18]

Животные, обитающие на здешних островах и подле оных, находятся не весьма многих родов и классов, и суть следующие:

I. ЗВЕРИ

а) Земляные:

Олень.

Медведь.

Волк.

Росомаха.

Заяц (Ушкан).

Норка.

Крыса.

Мышь малая

Лисица.

Песец (на о. Прибылова.

Тарбаган.

Горностай.

Нюняк (дикобраз).

Мышь (без хвоста.

Мышь (с хвостом).

Ь) Земноводные:

Бобр морской.

Котик (на о. Прибылова).

Сивуч.

Нерпа, 2-х родов.

Морж.

Выдра.

с) Киты:

Кулёма (самый большой) с усами и на спине пера не имеет.

(Название на калашском) с усами и без пера.

Аламак полосатик с пером и усами.

(Название на калашском) тоже.

(Название на калашском) тоже.

Агамагчик тоже

(Последние три один другого менее)

(Название на калашском) плавун (кашалот) имеет зубы до 8 дюймов.

Агдахчик тоже без зубов.

Хадак белуга.

Аладак Свинка (дельфин).

(Название на калашском) Касатка, (с зубами).

Кдан свинка друг. рода.

II. ПТИЦЫ

а) Озерные

Лебедь.

Селезни.

Крохали.

Чирки.

Гоголи.

Журавли.

Ь)Земляные

Орел.

Ворон.

Куропатка.

Сорока.

Ястреб,

Филин.

Мышелов.

Воробей.

Спигирь.

Ласточка.

Название на калашском.

Название на калашском.

Название на калашском.

Название на калашском.

Название на калашском.

Название на калашском.

Название на калашском.

с) Морские

Чайка.

Альбатрос.

Баклан.

Урил.

Глупыш.

Топорок.

Ипатка.

Каюра.

Гагара.

Гагарушка.

Конюжка.

Гусь лайден.

— тунд.

Говорушка.

Старичок.

Пестряк.

Кулимагим.

Казак.

Каменушка утка.

Название на калашском.

Белобрюшка.

Название на калашском.

Название на калашском.

Штормовка.

Штормовка, Кикик.

Турпан.

Петушок.

Название на калашском.

Чуча.

Кулики разных родов 6 позиций (Названия на калашском)

III. РЫБЫ

а) Морские:

Шарка.

Терпуг.

Палтус.

Окунь.

Треска.

Кузьма.

Калага.

Рямжа.

Камак, плоская большая рыба род ската.

Камбала.

Название на калашском

Название на калашском, похожая на налима.

Название на калашском — род судака.

Название на калашском 4 позиции

Название на калашском (долгая).

Название на калашском — тропическая долгая рыба.

Ь) Периодические:

Кижучь.

Чавыча.

Горбуша.

Сёмга в 1-й раз появилась 1833 года.

Гольцы.

Сиги.

Красная рыба. Сельди.

IV ЧЕРЕПОКОЖНЫЕ:

Костян. рак.

(Название на калашском) с пугови.

Аканик.

(Название на калашском) 4 позиции.

Чалан, ракушки.

(Название на калашском) 9 позиций.

5. Животнорастения: тростник; Киглак — лапчатая губка и прочие губки и поросты, около 6 родов, находятся по берегам моря.

Подробное описание здешних животных не нужно, потому что они, кроме весьма немногих, очень известны; а о тех, который имеют какое либо особенное отличие, сколько нужно, я замечу при описании способов промысла животных.

Количество некоторых животных ныне очень уменьшилось в сравнении с прежними годами. Например, во время частных компаний в здешнем отделе промышлялось более тысячи бобров, а ныне от 70 до 150, (в 1832 и 1833 годах было 175 и 200, чего уже давно не бывало); и было время (1826), когда по всему здешнему отделу упромышлено было только 15 штук. Котов морских до соединения Компаний, на острове Св. Павла промышлялось от 60 до 80 тысяч в год; а в последнее время и со всею бережливостью получали только около 12 тысяч. На острове св. Георгия вместо 40 или 35 тысяч промышляется их только 33 тысячи. Оленей на острове Унге промышляли отгонами от 30 до 200 штук в один раз; а ныне и в целый год едва могут достать десяток. Более или менее, но также уменьшились и прочие звери, как-то: лисицы, сивучи, нерпы, волки и другие, кроме мышей и крыс. Даже и самая рыба как морская, так и периодическая уменьшилась до невероятности. Например, в главном селении Уналашки, весной, удили треску байдарой и каждодневно промышляли по несколько сот рыб; но в 1825 и 1826 годах там не было совершенно ни одной трески. В это же время заметно было уменьшение и прочей рыбы. Периодическая рыба, например, в Макушинском селении, промышлялась сотнями тысяч; но ныне едва получают и 20 т.; то же самое видно и везде.

Причины уменьшения морской рыбы совсем неизвестны. Кажется, должно приписать это действию и влиянию подзем ного огня, так например, в 1825 году, пред самым разрывом Унимакского хребта, зимою, носило полумертвую[19] треску и калагу на поверхности моря и в большом количестве; а после разрыва, этой рыбы совсем не ловилось даже до 1827 года. С того же времени мало-помалу опять появилась; но уже гораздо в меньшем против прежнего количестве.

Уменьшение периодической рыбы должно приписать не тому, что рыба истощилась в море: но тому, что устья речек, в которые шла обыкновенно рыба, испортились или от нечистоты, или, может быть, от действия того же подземного огня, изменившего дно моря.

Причина же уменьшения зверей очень известна: каждогодный и беспрерывный промысел, производимый без всякого расчета, есть главной причиной; и удивляться надобно не тому, что уменьшились звери до такого количества: но тому, что, при таковых бесхозяйственных распоряжениях, каковы были до 1820 или 1830 года, еще не перевелись все роды здешних зверей. Впрочем, могут быть и другие причины уменьшения их и, по крайней мере, некоторого рода зверей; например, на Аляксе олени уменьшились от извержения Унимакской сажи, которая заставила их удалиться внутрь Америки; а за ними ушли и волки и отчасти медведи; а бобры сколько истреблены, столько же и отогнаны в другие безопасные места.

После сего надлежит сказать и о домашних животных, завезенных сюда русскими; из коих и по сие время здесь находятся: коровы, свиньи, утки и куры.

Коровы завезены сюда из Кадьяка около 1795 года. По 1835 год всех коров было до 60 штук, а именно: 45 в главном селении, 5 на Унге, 3 в Бельковском на Аляксе и 5 в Кошигах. Такое, и слишком незначительное, количество принадлежит Компании; а у частных лиц, кроме священника, нет ни у кого. Польза от скотоводства до 1831 года ограничивалась только молоком, употребляемым Правителем, байдарщиками и еще весьма немногими из русских. Только с 1831 года начали выделывать масло, и в течение трех лет выделано более 20 пудов. Содержание коров очень затруднительно и дорого, ибо сена надобно приготовлять не менее как на 6 месяцев.

Главная цель разведения здесь скота есть и должна быть не столько та, чтобы продовольствовать некоторых русских, но чтобы познакомить здешних природных жителей с пользою и выгодою скотоводства; и в 1835 году сделано было начало к тому приказанием раздать некоторым тоэнам коров для опыта, и с тем вместе уменьшить скотоводство в главном селении.

Но я думаю, что скотоводство для здешних жителей не может быть полезно и особливо сначала; оно для них покажется и неудобно и отяготительно; во 1-х, потому что алеуты, будучи не очень трудолюбивы, едва ли будут в состоянии заниматься почти беспрерывными заботами и трудами, сопряженными со скотоводством; но, вероятно, прежде нежели они будут иметь существенную от того пользу и научатся быть хозяевами, — им оно наскучит и надоест, и, во 2-х, потому, что во многих местах очень рано выпадает снег и лежит от 5 до 7 месяцев; а потому трудно запасать сена на столь долгое время, тем более, что алеуты, с апреля по июль, бывают на промысле морских зверей, а потом запасают себе пищу. Да и притом, если бы они и нашли время запасать сена и полюбили бы скотоводство, то со временем негде было бы собирать сена, потому что, как сказано выше, таковые места очень скоро портятся. И наконец, недостаток леса, которого едва достаточно алеутам для хижин их, и самого лучшего хозяина затруднит иметь все удобства для скота. И если можно где иметь скотоводство, то только в тех местах, где менее бывает снегу, как-то: преимущественно на Саннахе, потом на Умнаке и отчасти на островах Креницына. Но Саннах — самый лучший для сего остров — не заселен.

Касательно же расплода здешнего скота надобно сказать, что он плодится очень хорошо и во все время существования его здесь, не было никакой истребительной для него болезни или заразы. А что касается до того, почему столь мало скота, — должно сказать, что сколько затрудняли самые средства к содержанию его, столько и то, что в 1817 году, в пребывание здесь судна Рюрик, убито было 13 скотин и оставлено только 5; с того времени по 1829-й год скот опять умножился до 50 голов, да сверх того более 15 было убито в разное время. Но в 1830 году изгибло 32 штуки от недостатка сена и худого хозяйства.

Порода здешних коров некрупна и не очень молочна, так, что самый лучший бык в Уналашке не бывает более 16 пудов. Но в Кошигинском селении той же самой породы скот несравненно лучше, так, что один (и первый) тамошний бык (и не кладеной) весил около 25 пудов. И это, вероятно, оттого, что там есть солончаки и подножного корму более, чем в главном селении.

Свиньи были разведены по многим селениям; но в 1834 году находились только в главном селении, в Макушинском и Кошигинском до 80 штук. В прочих же селениях они истреблены по причине неудобности и безпокойности сего животного, часто разрывающего землянки жителей. Свиньи здешние некрупной породы и не слишком попечительны о своих детях, и потому приплод от них бывает очень посредственный. Что же касается до содержания их: то оно весьма выгодно и дешево, потому что они почти всегда питаются кореньями; а в Уналашке, с апреля по октябрь, их отвозят на остров Амахнак, где они гуляют почти без всякого призрения.

В 1823 году выпущена была пара свиней на остров Чернобурый, (лежащий между Саннахом и Оленным) для расплоду; и в 1825 году их видели более 20, кои были гораздо рослее и злее, как замечает байдарщик, и клыки у них были несколько длиннее, чем у дворовых; но в 1826 году, от извержения сажи с острова Унимака и частью от холода, совершенно все изгибли. И изгибишх насчитали до 100 штук.

Куры здесь имеются у многих русских и алеутов, но очень по малому количеству, так, что и в самое лучшее время и у лучшего хозяина не найти более 25. Самое лучшее куроводство имеется на острове св. Павла, где место для этого очень удобно; и лучшие хозяева имеют их от 100 до 300.

Замечательно, что здешние куры очень хорошо умеют летать, так, что о них нельзя уже сказать, что курица не птица.

Утки завезены сюда в 1833 году в двух парах, и в следующем году молодых уток было более 100. Место для них здесь очень удобно.

В 1825 году завезены были сюда две нары коз, кои велись до весны 1830 года. Но они истреблены, потому что для них надобно приготовлять сена, и гораздо лучшего чем для коров; и сверх того это животное, всегда любящее ходитьпно высотам, в зимнее время много вредит алеутским землянкам.

По мнению моему, здесь весьма удобно и нужно иметь лошадей, по крайней мере, в главном селении, как для перевозки тальника, так особенно для возделывания земли под картофель, а содержание их ничуть не затруднительно, ибо, в случае недостатка сена, лошадь сама может достать корм из-под снегу.

XIII. Произведения и выгоды уналашкинского отдела

Произведения здешнего отдела очень небогаты; и главнейшие из них состоят преимущественно из царства животных, и, следовательно, они, не постоянны и не совсем верны. Произведения же прозябаемого царства, как-то: огородные овощи и коренья, напри мер: сараны, макарши и чигиткии также ягоды, почти не могут быть включены в число произведений; потому что их вообще очень немного, а коренья, без жира, даже не могут служить пищей.

Из животных, птицы: топорки, ипатки и также ары, урилы и нерпы, и сивучи доставляют одежду; а бобровые и котовые шкуры, и иногда лисьи, служили для парок и постелей здешним жителям только до прибытия русских, но ныне бобры и коты для алеута почти дороже, чем для азиятца в его отечестве. Ребра больших китов могут быть употреблены для строения юрт и барабор. Шкуры нерп и, преимущественно, сивучей служат для байдарок или для обшивки лодок: а все морским животные (кроме китов-плавунов), рыбы морские и периодические, черенокожные, и отчасти береговые и морские птицы и яйца некоторых из них — служат пищей здешним жителям. И потому не только все благосостояние, но даже и самое существование обитателей здешних зависит единственно от животных. Но как все животные (кроме лисиц и, в некоторых местах, черенокожных) не всегда и не каждогодно могут быть в одинаково постоянном количестве; а потому все зависит от случаев и удачи: при хороших и удачных ловах, жители богаты и довольны, а при неудачных — бедствие грозит им. ИI судя, не только по рассказам стариков, но и по образу жизни алеутов и самому характеру их, утвердительно можно сказать, что здешние острова и в самые лучшие времена не были изобильны своими произведениями; и потому они никогда не могут привлекать к себе постоянных жителей с других мест, даже и тогда, если предположить, что в здешних горах найдутся дорогие металлы. Здесь человек не рискует одною только водою и воздухом; а все прочее зависит от случаев.

Все произведения здешние можно разделить на два рода: одни из них служат только для продовольствия, а другие могут быть предметами внешней торговли.

В последнем отношении могут быть следующие произведения: шкуры бобров, котов, лисиц и выдр; моржевой зуб, китовые усы и жир морских зверей. Драгоценнейшие из них: шкуры бобров и отчасти чернобурых лисиц. Но бобры в здешнем отделе нигде не имеют постоянных лежбищ, и нет таких известных мест, где они плодятся—, (но судя по котам и другим земноводным животным, надобно думать, что бобры родят детей также на берегу, как и те, а не на море). А потому при здешних берегах они могут водиться в изобилии только тогда, когда их не будут промышлять или промышлять в весьма малом количестве. Бобры — не коты, (которых можно промышлять и никогда не истребить); они не терпят соседства промышленников. Но впрочем, при хозяйственном распоряжении, от здешних островов каждогодно можно получать бобровых шкур от 80 до 120, т. е. среднее 100. И, чтобы это количество никогда не уменьшилось, не нужно и не должно употреблять все средства для промысла бобров, т. е. надобно принять за постоянное правило: не промышлять бобров во всяком известном месте каждый год; но посещать бобровые места чрез два года или, по крайней мере, чрез год; потому что из числа бобров, коих находят промышленники в известных им местах в море, и в самое лучшее время, и при самых лучших обстоятельствах, не упромыслят и двадцатой, а иногда и сотой части; и, следовательно, надобно говорить, что алеуты каждогодно ездят на бобровые места[20] главное пугать бобров и отчасти промышлять. — Но если на это не будет обращено доджного внимания, и промысел будет производиться одним нынешним порядком; то и на здешних островах может быть то же, что случилось на островах Прибылова, где в первое время были тысячи бобров, но с 1811 года и поныне не стало видно ни одного.

Гораздо постояннее и надежнее выгоды могут быть от лисьих шкур, и хотя они ценою несравненно ниже бобровых, но зато каждогодно можно получать их более полуторы тысячи, а при хозяйственном распоряжении количество это можно увеличить до половины и даже удвоить, как то и было в последних годах. Потому что лисицы, рождая каждогодно от 3 до 8 щенят, которые на следующий год рождают сами, — без особенных несчастий, не только никогда не могут истребиться, но могут быть разводимы и там, где они истреблены. И польза от таковых расплодов может быть видна даже на 4-й год. И сверх того примечается, что и самая порода лисиц время от времени очень улучшается относительно их цвета шерсти, так например, на Уналашке прежде промышлялось гораздо более красных лисиц, нежели сиводушек, а чернобурых было очень немного; но в нынешнее время промышляется более сиводушек, нежели красных, и более чернобурых[21] и даже можно сказать, что чрез несколько лет на Уналашке и других островах, кроме Унимака, красных лисиц совсем не будет, а только сиводушки разных сортов (один другого лучше), и чернобурые. Причина этого очевидна.

Лисицы во время нонимки не ищут одношерстных; и оттого от пары: красной и сиводушки, красной и чернобурой, и сиводушки и чернобурой, родятся всегда сиводушки, одни других лучше.

Выдры, водящиеся только около Шумагинских островов, доставляют очень незначительные выгоды. Ибо шкур их получается от 40 до 100 в год, и, кажется, никогда не может быть более последнего числа, ибо зверей сих очень немного.

Моржи могут доставлять очень немаловажные выгоды. Ныне от них получаются одни только клыки, (средней доброты) от 50 до 150 пудов в год; но кожи и жир, которые также могли бы быть употреблены в пользу, ныне, за недостатком рук, совершенно пропадают. Выгоды моржей можно считать постоянными, потому что они здесь не плодятся, а приходят из севера, и в числе приходящих никогда не видали самок, но всегда бывают одни только самцы, т. е. или старые секачи, или холостяки, большие и средние. Следовательно, никогда нельзя опасаться истребления моржей.

От китов получаются усы и жир. Но китов с усами здесь не промышляют, а их приносит мертвых зимою от севера, вместе со льдами, к берегам Унимака и Аляксы; на Унимаке их каждогодно бывает от 3 до 20, т. е. чем более бывает льдов в Беринговом море, и продолжительнее дуют северные ветры; тем более бывает китов. Но, чтобы получать усы от китов, выбрасываемых на берег, надобно как можно чаще осматривать берега; потому что усы в таком положении весьма скоро вываливаются из челюстей кита, а вывалившиеся тотчас замывает песком, и они почти навсегда пропадают. Киты, ныне доставляющие жир (Аламаки), преимущественно бывают в главном заливе Уналашки, и иногда, если лето тепло и много мелкой рыбки, они бывают чрезвычайно в большом количестве, так, что и лучшему ездоку опасно переезжать чрез залив. Здешние промышленники подстреливают их каждогодно от 20 до 50; но к рукам приходит весьма неровное число, смотря по ветрам: если во время промыслов ветры дуют от запада и севера, тогда выкидных китов бывает изобилие; а если от востока и юга, то очень мало. Потому что китов здесь промышляют не гарпунами, а стрелками, от которых они умирают не ранее двух суток; а в это время раненый кит может выйти из залива, и потом — отнесен в море. Конечно гораздо более можно получать выгоды от этих китов, если улучшить промысл оных[22]. Но при всем том, я думаю, жир никогда не может быть предметом торговли; ибо он, составляя существенную пищу жителей, при видимом уменьшении других животных, доставляющих жир, едва ли может оставаться от употребления.

Самые постояннешие выгоды в отношении торговли можно получать от морских котов и частью песцов. Но об них будет сказано при описании островов Прибылова.

Выгоды же от прочих зверей совершенно ничтожны; потому что медведи, водящиеся на Аляксе и Уни маке, шерсть имеют самую грубую и рыжую; а других животных, как то: волков, росомах, норок и проч. чрезвычайно мало.

Среднее количество всех произведений здешнего отдела, могущих быть предметами торговли, может быть следующее:

Бобров морских 100.

по

450 руб.

45,000.

Лисиц Чернобурых 300.

–

150 –

45,000.

— Сиводушек 600.

–

25 –

15

— Красных 500.

–

10 –

5,000.

Выдр — 80.

–

50 –

4,000.

Котов Морских 15,000.

–

50 –

750,000.

Песцов — 1,500.

–

10 –

15,000.

Кости Морж. Пудов. 100.

–

80 –

8,000.

Усов Китовых Д: 200.

–

40 –

8,000.

Прочих зверей. 50.

–

20 –

1,000.

А всего по Российским ценам до

900,000.

Количество это при хозяйственном распоряжении и без чрезвычайных обстоятельств, наверное, никогда не уменьшится, но при счастливых обстоятельствах может увеличиваться.

XIV. Климат

О климате здешнем совсем нельзя заключать по сравнению с другими приморскими местами, лежащими в одинаковой и даже высшей широте. Казалось бы, что климат здешний, в сравнении например с с. — петербургским и ситхинским, должен быть лучше или, по крайней мере, не хуже тех мест; потому что здешний отдел южнее около 5 градусов. Правда, здесь не бывает таких морозов как в С.-Петербурге, и таких дождей как в Ситхе; и термометр нередко возвышается до 18° Реомюра, и только один раз понижался до 15°. Но при всем том средняя температура в Уналашке, из всех наблюдений выведенная, есть 2°84+, т. е. нисколько не выше с. — петербургской и вдвое ниже ситхинской, (где средняя температура 6°5 —).

По частым и быстрым переходам температуры, можно сказать решительно, что здесь нет обыкновенных времен года, но вместо всех их здесь царствует вечная осень, или здесь стоят только такие погоды, какие бывают между августом и ноябрем в некоторых местах, лежащих на материке в одинаковой широте. Почти одни только растения напоминают, что наступает лето или зима. Потому что в летнее время иногда здесь бывает хотя и довольно тепло, так, что термометр возвышается даже до 20°+; но лишь только подует ветер с моря или от запада, то термометр вдруг понижается на несколько градусов, (от 2° до 5°) и в тени, особенно на ветре, делается чувствительно холодно. Точно так же непостоянно и зимнее время: зимою хотя бывают снега, и иногда очень глубокие, и морозы от 5° до 8° и даже 13°; но лишь только подует ветер восточный или южный, то очень скоро делается оттепель, и термометр возвышается на несколько градусов выше нуля (от 1 до 5), а если эти ветры продолжится долее, то на низменностях сходить снег: когда же к тому настанет ясная погода, то на некоторых местах появляется и зелень. Но как скоро ветры переменятся на западный или северный, то опять наступает зима.

Было одно лето (1831), когда в июле и августе, т. е. в самые летние месяцы, термометр не возвышался выше 14°+, а нередко вечером высота его была около 4°+ (и один раз 3°7). Но также было лето (1834), когда в те же самые месяцы термометр возвышался более 20°+ и несколько дней сряду не был ниже 12°+: и в 10 часов вечера был от 15°+ до 17°+. Была также зима (1826), когда в феврале, с 9 по 28-е, так было тепло, что на многих местах появилась зелень; но за то с 1 марта наступила зима в полном смысле и продолжалась почти до половины мая. И сказывают, что было время, когда ягоды собирали в рукавицах, вырывая из-под снега, т. е. снег тогда выпал в начале сентября или даже в исходе августа.

Итак, можно сказать наверное, что климат здешний совершенно зависит от ветров. При теплых ветрах здесь бывает тепло во всякое время года, а летом — даже жарко; но при холодных ветрах бывает холодно также во всякое время года, а зимою — морозы, и до такой степени, что обмерзали птицы (как то было 1829).

Весна здешняя обыкновенно наступает не ранее половины апреля, лето с половины июля, осень — с октября, а зима с половины декабря. И говоря вообще, здесь времена года, в сравнении с другими равными по широте местами, опаздывают целым месяцем.

Погода здесь вообще хотя и не теплая, но не сырая, и даже можно сказать довольно сухая, потому что продолжительных дождей не бывает, и, так называемый, бус или туманный дождь, бывает довольно редко.

Дожди бывают во всякое время года и при всех ветрах, но более осенью и при юго-восточных и восточных ветрах, а менее при юго-западных и зимою. При северо-восточных же ветрах бывают две крайности, т. е. или ясно, или пасмурно.

Снег начинает выпадать в сентябре и даже в августе, а перестает не ранее мая и нередко, на горах, снег бывает даже и в июне. И потому снега не бывает только в июле. Снег выпадает, обыкновенно, при западных и северо-западных ветрах и иногда при восточном, в последнем случае всегда сырой.

О количестве ниспадшей воды я могу сказать только то, что с января 1828 до половины ноября (1828) дождя выпало 24^3/4 дюйма, а в 1829 году с апреля по декабрь до 30 дюймов; всего же в оба года выпало дождя 54 дюйма английских — что составит 4 фута и 6 дюймов или 2 ф. и 3 дюйма на каждый год. Снегу же каждогодно выпадает от 2 до 5 футов, а иногда в один раз до фута.

Ясных дней здесь бывает очень мало: так, что совершенно безоблачных дней бывает от 4 до 12 в целый год; ясных от 30 до 60. И вообще солнце видимо бывает в год от 100 до 160.

Совершенно ясное небо бывает только пред переменою ветра и особенно пред восточным; а по времени года: зимою более вечером, а летом более утром и ночью. Ясная и хорошая погода бывает более при юго-западных ветрах и иногда при южных. При северо-западных, западных и северных ветрах — облачное небо с просиянием солнца; а при восточных и юго-восточных — всегда совершенно облачное и мрачное небо; то же бывает иногда при южных и северо-восточных ветрах.

Морозов больших, какие бывают в Сибири в равной широте, здесь никогда не бывает, как сказано выше—, но сказывают, что прежде бывали морозы очень большие и продолжительные; ныне же средняя высота температуры минимум в зимние месяцы бывает от 8° до 10°, а средняя 8°5. И не было ни одного зимнего месяца или четырех недель сряду, в который бы термометр не поднимался выше нуля на несколько градусов (от 3°+ до 5°+). Термометр начинает опускаться ниже нуля обыкновенно в октябре и изредка в сентябре, а перестает не ранее апреля; иногда же даже и в половине мая бывает ниже нуля. Термометр не бывает ниже нуля от 4 до 5 месяцев, и в это время средняя высота максимум бывает от 9° до 17^1/2, а средняя 13°+. Судя по этому, здешний климат может казаться довольно теплым. Но надобно знать, что здесь никогда не бывает без ветра; а ветер, обыкновенно уменьшая теплоту, увеличивает действие мороза на тело человеческое почти вдвое, а потому 12 и 15 градусная теплота температуры, при ветре, кажется только сносною; а 3– и 5-ти градусный мороз — кажется за ужасный холод.

Гром здесь бывает очень редко и более в осеннее время, в западной стороне и при западных ветрах; один только раз в 1833 году, 18 марта, днем, был сильный гром с молнией, над самой Уналашкою и тоже при западном ветре.

Северных сияний здесь не замечено, только один раз. 16 февраля 1831 года, виден был на севере свет, как бы от потухающей зари, но к горизонту темнее.

Туманы здесь бывают во всякое время года, но более в июне и июле, а менее раннею весной и осенью. Туман вообще лежит только на море, подле берегов, а в бухтах и на горах очень редко бывает. Туманы не бывают вдруг в одно и то же время на обеих сторонах островов, но всегда на которой-нибудь одной. Так например, при западных ветрах туман бывает только на северной стороне, упираясь в самые берега, а на южной в то время совсем нет тумана. На северной стороне подле берегов, и особенно подле мысов, в летнее время туман иногда бывает так густ, что в расстоянии менее полумили не видать берега; но в то же самое время в больших заливах, например в Капитанской гавани, во всем ее пространстве, совершенно нет тумана, и несмотря на то, что ветер дует с моря, небо часто бывает ясно. При восточных же ветрах то же самое бывает на полуденной стороне и в Бобровом заливе, что на северной и в Капитанской при западных.

Туманы, бывающие в январе, по замечанию алеутов, суть предвестники вьюг, долженствующих быть в марте; сколь густы и продолжительны туманы в январе, столь густы и продолжительны будут вьюги в марте. Таковое замечание в полной мере оправдалось в 1830 году.

Здесь кстати сказать и о других такого рода замечаниях или угадках о погоде. Если в исходе декабря и в январе бывают постоянные морозы, то в апреле и мае погода будет теплая; худая весна предвещает продолжительное лето и хорошую осень; ранние морозы предвещают теплую осень и часть зимы. Но, разумеется, все таковы замечания имеют свои исключения.

Все замечания о погоде, здесь изложенные (и даже о климате), касаются более Уналашкинской гавани; ибо, при одном и том же ветре, не во всех местах бывают одинаковый погоды, так например, при южном ветре в Уналашкинской гавани, бывает ясно, в Кошигинском же селении (тоже на Уналашке) всегда почти дождь, а на Апуне туман; при западном ветре, по всей южной стороне Аляксы и иногда и на северной, бывает ясно, а в Иссанахском проливе и в Макушинском селении дождь; при северных ветрах, на южной стороне Аляксы, ясно, а на северной дождь и иногда туман; при южных же ветрах наоборот. Таковые разности в погодах происходят без сомнения от положения и степени высоты гор.

Для поверки замечаний о климате и погоде, в конце 3 отделения этой части, прилагаются таблицы и извлечения из метеорологических записок.

Причины, почему здесь — в не совсем еще большой широте — климат нисколько не соответствует другим местам, лежащим в равной широте, — весьма очевидны и могут быть следующие:

1) Здешние острова со всех сторон окружены морем; а, сколько известно[23], море, окружающее здешний отдел, и в самое лучшее время, т. е. в августе, температуру имеет не выше 8°+, а среднюю 6°6 (почти равную температуре воздуха летних месяцев); а после зимних месяцев в (апреле) температура морской воды, до 45° широты, средняя 2°8 (совершенно равная средней температуре воздуха). — Следовательно, средняя температура здешних морей есть 4°7, и, наверно, не более 5°+. Поэтому очевидно, что ветер, с которой бы стороны ни задул, пробегая пространство моря, должен принять и температуру близкую температуре вод, и, следовательно, он нисколько не может прибавить теплоты летом и морозов зимою; но напротив того, скорым движением своим должен уменьшать летом теплоту, а мороз зимою.

2) Здешний отдел лежит, так сказать, на рубеже двух великих морей, из коих одно касается экватора, а другое полюса; а потому здесь от противодействия одного моря на атмосферу другого, должны быть почти вечные облака, (что почти и бывает), которые, скрывая солнце, отнимают от земли и ту теплоту, которую она успевает получить в ясные дни.

3) Почти каждую зиму бывают льды в Беринговом море; они иногда приносятся и к здешним берегам. Присутствие льдов хотя и разгоняет облака (над льдами почти всегда ясное небо); но с тем вместе оно охлаждает воздух и увеличивает мороз. Снег же, который столь много защищает землю от морозов, здесь не всегда бывает во время льдов, а потому земля, не будучи покрыта снегом, промерзает гораздо глубже (около 2 футов); в обыкновенное же время в Уналашке, она промерзает от 4 до 10 дюймов.

4) Здешний отдел есть собрание гор. А как вершины высоких гор и в самое теплое дето бывают покрыты снегом и льдами, и предел снежной полосы, в большую половину года, бывает ниже 400 сажен (судя по Макушинской сопке); то и теплота, которую так редко солнце уделяет здешней земле, в большом количестве поглощается ими; к тому же при всяком ветре с гор приносится холод, проницающий до костей.

Вот причины, действующие на здешний климат!

Алеуты-старики говорят, что в прежние времена зимою, снега были глубже, а морозы постояннее и продолжительнее, но зато и лето было теплее и постояннее. Это подтверждают и русские-старожилы. Но отчего ныне такое непостоянство? На это все отвечают тем, что прежде ветров было гораздо менее, и во всякое время года дули свои известные ветры.

XV. Барометр

Барометр, но коему были деланы наблюдения в Уналашке, в главном селении Ильлюлюк, в 1827 году, был сравнен с барометром шлюпа Сенявин, и найдена погрешность 0,32 недостаточная.

Средняя высота барометра, из весьма многих наблюдений выведенная, есть 29,437, при средней температуре 14° — по Реомюру, а придав к сему погрешность барометра, истинная высота будет 29,757.

Самая большая высота барометра была 30,40, а меньшая 28,05; разность между сими высотами 2,35.

Возвышение и понижение барометра почти никогда не может быть верным предвестником погоды[24] и даже не всегда может он предсказать самый сильный ветер. Так например, пред самым сильным ветром, барометр начинает падать не ранее как за 5 или за 6 часов, и до низшей степени доходит уже во время действия ветра. И вообще во всех случаях, в самом низком состоянии он бывает очень недолгое время, так, что иногда ветер усиливается, а барометр начинает уже подниматься.

Но сколько можно было заметить, то можно сказать только следующее:

1) В рассуждении погоды: барометр понижается к сырой и дождливой погоде, и особенно перед слячею или сырым снегом: а возвышается пред сухой и постоянною.

2) В рассуждении ветров: барометр понижается более при юго-восточных и северо-восточных ветрах или пред ними, а возвышается при южных и северо-западных. Средняя высота барометра бывает при ветрах между юго-западным и западным. При восточных и западных ветрах высота барометра бывает совершенно одна и та же[25]

3) В рассуждении времени: а) самая большая (средняя) высота барометра бывает в июле, а самая меньшая (средняя) в ноябре. b) Самая большая разность между высотами бывает в декабре, а меньшая в июне, июле и августе. с) Самое непостоянное и быстрое движение барометра бывает в феврале и марте, а самое умеренное и постоянное также в июне, июле и августе.

Советуют (и весьма справедливо) при каждом наблюдении барометра потрясать его, потому что в то время, когда возвышается барометр, при потрясении его горизонта ртути тотчас возвысится и всегда столько, сколь высока была выпуклость ртути до того (и потом разумеется, явится новая выпуклость, какова должна быть у ртути, налитой в стекло; а когда барометр падает — то горизонт понизится и всегда менее.

В конце 3-го отделения, между прочими метеорологическими и барометрическими таблицами, приложено несколько разных высот барометра, после которых были сильные ветры, и проч.[26].

XVI. Ветры

Здешнее место есть царство ветров. Во все мое пребывание здесь не было ни одного дня, в который бы с утра до вечера было совершенное безветрие; но каждый день, даже и в самый лучший, с утра или с полдня, непременно бывает какой-нибудь ветер, хотя слабый; и не только на земле, но и в самом море, близ берегов, очень редко бывают такие штили, которые бы продолжались целый день. Причиной тому служат, сколько положение островов на рубеже двух морей, более или менее, но вечно действующих на атмосферу друг друга, нарушая тем равновесие воздуха; столько и самые горы, которые высотами своими и неровностями весьма много действуют на равновесие воздуха; они, не имея на себе лесов, не могут удерживать и самых легких ветров.

Ветры здесь бывают со всех сторон, но не со всех равно: осенью они дуют более от запада и северо-запада; зимою северные; весной, прежде западные, со снежными шквалами, а потом, после северо-восточных и восточных, — южные и юго-западные. Юго-восточные же ветры бывают во всякое время года. Вообще господствующие здесь ветры: южные и юго-западные. Новолуние и полнолуние имеют весьма большое влияние на перемену ветров; при новолунии, по большой части, бывают или восточный или юго-восточный ветры, и обыкновенно с дождем.

Замечено, что в какое бы ни было время года, ветер с одной точки не дует более четырех суток, но по большой части переменяется чрез сутки или полторы. Сильные ветры и с переменой направлений не продолжаются более 3 суток, но чаще бывают одни сутки и даже менее. Незаметно начавшийся ветер и постепенно увеличивающийся бывает самый продолжительный, а начавшийся вдруг перестает ранее суток. Верхние облака, идущие против нижних, предвещают продолжительность ветра. Почти никогда не случается, чтобы ветер, начавшийся с какого либо румба, не переменил своего направления прежде, чем затихнет. Известно положительно, что ветер, начавшийся от SO, всегда переходит к SW и W; начавшийся от О — к N; а от N — к W. В Уналашкинской гавани замечено, что ветер, начавшийся от S или SO и чрез О перешедший к NO, никогда не возвращается назад чрез О; но или затихает подле N, или постепенно переходит к западу, а начавшийся от N иногда переходит чрез О к SO и возвращается.

Слабый ветер в летнее время, при берегах, весьма изменяется в своем направлении, и до того, что в некоторых местах, особенно за высокими горами, он дует с противного румба; так напр., в Уналашкинской гавани юго-западный и западный ветры, пробегающие в параллель северного берега Уналашки, от Веселовского мыса постепенно заворачиваются к юго-востоку, потом подле Амахнака к югу, и наконец в самой гавани дуют прямо от северо-востока, и иногда столь свежо, что на заливе видны зайчики а между тем, в то же время из Капитанского залива до Амахнака ветер от юго-запада, а на западной стороне Амахнака или штиль, или тоже от юго-запада. Сильные же ветры дуют всегда по одному направлению, только вблизи крутых и высоких берегов, под ветром, они изменяются; в этих местах бывает или штиль, или вдруг ветер набегает вихрем с которой-нибудь стороны.

Замечено, что если бывает безветрие, то осенью бывает более ночью, нежели днем, а весной утром.

Чрезвычайно сильных ветров здесь не бывает. Только в 1833 году, марта 17, был от SSO такой ветер, что в полном смысле нельзя было стоять на ногах; он в равной силе и в одном направлении дул но всему здешнему отделу.

Сильные ветры бывают более в декабре, ноябре, марте и октябре, а менее с июля по сентябрь. Безветрие или слабые ветры бывают более в августе и июле, а менее с февраля по июнь.

Есть всеобщее предание, что в прежние времена, и даже довольно близкие, было гораздо более против нынешнего тихих дней и совершенных штилей, особливо весною, так, что бобровые промышленники, которые удаляются иногда за 50 верст от берегов, нередко ночевали в море. Нельзя отрицать этого, тем более, что многие уверяют, что они сами помнят таковые времена. И если это справедливо, то почему ныне все изменилось? И так много? Если сказать от положения гор, после того изменившихся; то чрезвычайных изменений в памятные времена не было. Нельзя приписать и тому, что это от положения лесов, на твердой земле ныне истребляющихся; ибо, принимая это в расчет, надобно дать слишком большое влияние или действие лесам на ветры, хотя и нельзя совсем отвергать влияния их на сии последние. Не приписать ли это влиянию прочих планет, ныне изменившихся в отношении к земле? Или еще лучше: влиянию полярных льдов, более и более увеличивающихся?

XVII. О происхождении островов

Происхождение всех островов здешнего отдела, с первого взгляда, можно приписать действию подземного огня, или, по крайней мере, они кажутся непервобытными. Это заключить можно от того, что: 1-е) везде видны горелые места и камни; 2-е) почти во всех береговых горах нет камней первобытной породы, напр., гранита; 3-е) на всех островах пласт земли, состоящий из согнивших растений, нетолст и во многих местах лишь только начинает одеваться зеленью; 4-е) и в настоящее время они подвержены действию подземного огня; 5-е) во многих местах берега явно прибавились со временем; и наконец 6-е) что в недавнее время явился новый остров, который со временем, как и прочие острова, оденется травою.

Но на многих островах целые горы, состоящие из чистого гранита, не позволяют сделать такового заключения, по крайней мере, обо всех островах. А потому, можно сказать утвердительно, что все острова, находящееся в здешнем отделе, не суть произведения вулканического, но остаток первобытного материка, может быть первоначально составлявшего одно целое с Камчаткою и даже Чукотским носом и Америкою; или, что более вероятно, острова здешние были обширнее и не были разделены на столько обломков, но составляли между собою одно целое с несколькими вулканами, которые или в одно время, или по временам, обрушились в бездну и тем составили несколько проливов и заливов, более или менее пространных, и образовали те утесы и обрывы, которые видны ныне и внутри островов, и подле берегов; а остатки некоторых, или высунувшиеся из воды, или несколько прикрытые водою, составляют надводные и подводные камни.

Что же касается до того, что многие места или совсем голы, или лишь только начинают одеваться травою; и что во многих местах берега прибавились, можно сказать то, что они, где нет еще травы, были гораздо позже прочих подвержены действию огня и потому еще не успели одеться травою; верхи же гор голы потому, что на них более 10 месяцев лежит снег. О тех же местах, которые начинают одеваться травою, и которые видны почти только на покатостях гор и осыпях — можно думать, что они, после переворотов, остались так же круты и утесисты как и другие нынешние утесы; но составные части их, будучи не столько тверды и крепки, как в других утесах, или от землетрясения, или от дождей, или выветривания, мало-помалу осыпались до тех пор, пока не сделались покатыми; и там, где уже перестали осыпаться, начинают появляться прозябания. А что во многих местах берега прибавились, то должно сказать, что не только на северной стороне здешнего отдела находятся таковые места, но, сколько известно, и весь американский берег Берингова моря, даже до самых гор, лежащих внутри материка, есть прибавочный и произведение моря. Стоит только подняться на некоторую высоту и взглянуть вокруг, и тогда ясно видно, что будто бы некогда какая-то чудесная сила вдруг остановила сильно волнующееся море, и волны его превратила в песок и ил, ныне покрытые растениями. И среди сих оземленившихся волн, кое-где видны утесистые и иногда довольно высокие острова, как бы высунувшиеся из земли, которые также ни что иное суть, как остатки материка, тоже потерпевшие как и все здешние острова, и только тем отличающиеся от них, что они опять сделались материком. Но все таковые прибавочный места, сколь бы они ни были велики, не могут быть доказательством того, что здешний отдел есть произведение вулканическое; а напротив того, они более могут подтверждать то мнение, что на пространстве Берингова моря некогда существовал материк, который разрушен и низвергнут в бездну моря страшною силою подземного огня, и, что острова, лежащие в Беринговом море и каменные утесы, находящиеся на низких берегах, суть остатки этого материка.

Наконец и новоявившийся остров нисколько не может поддерживать мнения о вулканическом происхождении здешних островов, потому что он, в сравнении со всеми островами, величиною своею и пространством составляет самую ничтожную часть, и притом отделен от всех прочих.

Разность между прибавочными берегами Америки и здешнего отдела состоит в том, что здесь они состоят из камешника по большей части, а там из песка и ила. И также в том, что во всем здешнем отделе и даже на самой Аляксе (где также берега песчаные) еще не находили мамонтовых рогов или клыков, каковые находятся на берегах Америки, далее к Берингову проливу; только в 1836 году найден таковой рог на одном из островов Прибылова — Павле, где бы, казалось, всего менее надобно было ожидать такой находки[27].

ХVIII. Давно ли здешние острова сделались обитаемы? и откуда пришли нынешние жители?

Удовлетворительно отвечать на эти вопросы невозможно; потому что решительно нет никаких сведений касательно сего, и если можно что-нибудь сказать об этом, то не иначе как только по одним догадкам, основывая оные на темных преданиях алеутов и на местных признаках.

Всегда ли здешние острова были обитаемы? И кто были первые обитатели: нынешние ли алеуты или какой другой народ?

С первого взгляда на Уналашкинские острова — бедные лесом и земными произведениями, — можно видеть, что нынешние алеуты суть первые обитатели их; и должно думать, что и они поселились здесь не слишком давно; потому что предания алеутов о переворотах здешних островов касаются весьма немногих мест — тогда, как, так сказать, на каждом шагу видны явные признаки страшных переворотов повсеместных и довольно свежих; и также потому, что видимые ныне признаки древних селений не слишком еще изглажены временем, как бы давно, по рассказам стариков, ни существовало селение, но всегда можно признать ямы или места юртовищ, едва только начинающие зарастать вторичною травою[28]. Итак, без сомнения можно заключить, что острова здешние сделались обитаемы не слишком давно, и что нынешние алеуты суть первые, которые поселились на сих островах[29].

Откуда пришли алеуты на здешние острова: из Америки или из Азии?

Предание алеутов — прежними стариками воспеваемое в одной старинной песне — говорит, что здешние Алеуты пришли от запада с большой земли, называемой Аляхехак или (название по-калашаки см. оригинал), которая была местом их происхождения, и что они оттуда перешли на здешние острова, и потом, мало-помалу распространяясь к востоку, наконец достигли нынешней Аляксы и далее. Но об этом будет сказано ниже.

(Название по-калашаки см. оригинал) ныне называется один из числа Четырехсопочных островов, и который, в нынешнем его положении, нисколько не заслуживает названия большой земли, ни в отношении к здешним, ни в отношении к Андреяновским островам. И, может быть, он получил такое название оттого, что он, из числа Четырехсопочных, есть самый большой остров. Но несмотря на это, прежние алеуты думали, что они произошли на нем. Это можно допустить только в таком случае, если предположить, что Четырехсопочные острова некогда составляли одно целое с Андреяновскими островами и, может быть, были соединены и с Камчаткой.

Но гораздо вероятнее можно положить, что Алеуты в самом деле пришли от запада, с большой земли, т. е. из Азии. Но потомки их, более удалившиеся к востоку, хотя по преданиям и знали, что они произошли на большой земле, которая находится на западе, и пришли оттуда; но не умея определить положения оной, и не зная и совсем забыв о существовании самой Азии, начали думать, что остров (название по-калашски) есть место их происхождения.

Итак, приход Алеутов от запада может быть принят за самое верное, и даже в таком случае, если материк Азии и острова Алеутские находились всегда в таковом расстоянии друг от друга, как ныне; ибо в ясную погоду с Камчатского берега виден Берингов остров; с Берингова — Ближние, а с этих уже можно видеть несколько островов вдруг. И это могло быть указателем их пути. Что же касается до того, на чем могли перейти алеуты с материка? Не нужно выдумывать каких-либо вероятностей; а можно сказать утвердительно, что они переехали на лодках или байдарах, погоды же для таковых переездов прежде были несравненно благоприятнее. Таковые переезды с Камчатского берега на Алеутские острова бывали даже и тогда, когда уже было судоходство. (См. историю открытия Алеутских островов г. Берха).

И конечно, в опровержение сей догадки можно представить то, что если алеуты пришли из Азии, то не иначе как из Камчатки или из Японии чрез Курильские острова; и в таком случае должно бы сохраниться какое либо сходство или в языке, или в обычаях, или образе жизни между алеутами и прибрежными обитателями Азии, или, по крайней мере, алеуты в сем случае должны подходить более к азиатам, чем к американцам; но напротив того, Лисьевские алеуты видом, образом жизни, обычаями ближе подходят к северным американцами, и особенно к кадьякцам, так, что язык алеутский (впрочем совершенно отличный от языков всех окружающих народов) совершенно одного образования с кадьякским — известным почти всем народам, населяющим берега северо-западной Америки, и даже язык чукчей есть отрасль его, — да, кажется, нет никакого сходства и с японским языком, сколько мне случилось узнать от бывших в Ситхе японцев.

Но и это можно отвергнуть следующей догадкой: предположив, что алеуты и прочие американцы, говорящее кадьякским языком, некогда, т. е. до переселения их в Америку, жили между собою в соседстве: первые южнее и ближе к Камчатке, а последние севернее и ближе к Чукотскому носу; но со временем, будучи теснимы другими народами, принуждены были удалиться в нынешние места: первые из Камчатки на Берингов остров и далее, а последние (и должно быть гораздо ранее) чрез Берингов пролив в Америку и, может быть, уже по проложенному пути другими народами, как-то: колошами, индейцами, мексиканцами и другими.

При сем случае нельзя упустить из виду и той вражды, какая искони и особенно была между алеутами и кадьякцами. Не есть ли эта вражда, которую они имели между собою по переселении в Америку — остаток иди следствие вражды, бывшей между ними до переселеня?[30]

XIX. История открытия островов

Острова здешние открыты 1741 года, т. е. во второе путешествие капитана Беринга[31] который, идучи из Камчатки на восток, увидел гряду Алеутских островов, подходил к Шумагинским островам и стоял на якоре. Дальнейшее же открытие и занятие сих островов принадлежит русскому купечеству; но все сведения, какие мы имеем об этом, весьма неудовлетворительны и часто сбивчивы, даже в главных обстоятельствах сих открытий; а потому невозможно с исторической верностью описать начала и порядка всех событий, относящихся до сего предмета.

Г. Берх, в своей истории Алеутских островов, открытие здешнего отдела приписывает судну купца Серебряникова, под начальством Башмакова, отправленного в июле 1753 года, которое, в три раза, видело несколько неизвестных дотоле островов и на одном из них претерпело крушение, и г. Берх этот остров полагает недалеко от Умнака. Но, соображая описание Башмакова, который говорит, что этот остров более 70 верст и что около него семь островов, — этот остров не совсем может быть Умнак; потому что Умнак гораздо более 70 верст, но главное потому, что до 1762 года не было вывозимо с островов никаких лисиц. А потому очень сомнительно, чтобы Башмаков был на Умнаке.

Итак, случай открытия здешних островов и ознакомление с жителями без сомнения принадлежит боту Иулиану, судну московского купца Никифорова, под начальством Яренского мещанина Степана Глотова, который 1-го сентября 1759 года пристал к Умнаку и пробыл здесь более двух годов, т. е. до 23 мая 1762 года. В это время он успел познакомиться с жителями Умнака и даже Уналашки. Это судно первое доставило правительству, как говорит г. Берх, довольно обстоятельную, по тогдашнему времени, карту сих островов, означа от Уналашки 8 островов больших; описатель же сих островов был казак Пономарев.

К подтверждению того, что Глотов первый посещал здешние острова, может служить доказательством то, что он первый вывез лисиц, и что Алеуты помнят Глотова, как первого посетителя, и который прежде всех начал крестить здешних жителей. Он окрестил Умнакского тоэнского сына, назвав его Иваном Глотовым. (Эта фамилия Глотовых существует и поныне).

Второе судно, сделавшее дальнейшее открытие, было Гавриил — иркутского купца Бечевина, которое, отправясь с Атхи, прибыло к полуострову Аляксе 1761 года, и, по словам алеутов, зимовало в Иссанахском проливе, в Протасовской бухте (с северной стороны). Но невероятно, чтобы бывшие на нем промышленники, как говорить г. Берх, в то же время могли занять и остров Унгу — по довольно большому расстоянию сего острова от Иссанаха, т. е. от их места пребывания; но, не отвергая сказания г. Берха, я думаю, вероятнее можно заключить — и по количеству и качеству вывезенного ими промысла, и потому, что Пономарев, (начальник судна) с 7-ю или 10 человеками команды, при всеобщем восстании жителей Аляксы, едва ли мог с Унги достигнуть своего жилища, что Пономарев жил не на Унге, но на Унимаке, в недальнем расстоянии от судна. Но, как бы то ни было, это уже не совсем принадлежит к истории открытия здешних островов: потому что Унгу, находящуюся в числе Шумагинских островов, открыл капитан Беринг, а Унимак известен был, по крайней мере, по названию, первому описателю Пономареву — товарищу Глотова.

После сих первых посетителей здешнего отдела, до соединения компаний, т. е. до 1799 года, в здешнем отделе было более 28 судов, разных хозяев и компаний, действовавших касательно обхождения с алеутами, к сожалению, слишком в одинаковом духе; а так как ни одно судно, кроме св. Георгия, открывшего острова Прибылова, не сделало никакого открытия, и поступки их с алеутами отчасти будут упомянуты в своем месте; то они — как не принадлежащие к истории открытия островов, — не стоят описания ни в каком отношении, кроме трех судов первой складственной компании, отправленных сюда в 1762 году и здесь погибших. Первое из них называлось именем Захария и Елисаветы и было под командою купца Алексея Дружинина; ему можно приписать открытие Уналашкинской гавани[32]. Второе неизвестного имени и, по словам г. Берха, под командою штурманского ученика Медведева, которое погибло на Умнаке; а третьего судна, погибшего в Иссанахском проливе, не известны ни имя, ни мореход.

К сим погибшим здесь судам причисляется еще четвертое, которое стояло в Макушинском заливе, и снявшись с якоря, при восточном ветре, пошло оттуда; но ветер усилился, и судно не могло или не умело отлавировать, и было выброшено на, восточную оконечность Умнака и там разбилось; половина команды его погибла при самом разбитии, а другая истреблена жителями. Но это происшествие случилось гораздо позже тех трех судов.

Подробности истребления означенных судов, а особливо Дружинина[33], хотя и не совсем принадлежат сюда, но по многим отношениям стоят описания.

Судно, под командою Дружинина, вышед из Петропавловского порта 24 июня 1762 года, и, по словам г. Берха, оно в сентябре подходило к Умнаку и виделось там с Глотовым, а потом пришло в Уналашку осенью; но Якимов и другие алеуты, помнившие Дружинина, говорят, что оно пришло в августе или еще ранее и подле острова Укнадока (лежащего подле Амахнака) положило якорь. Алеуты очень рады были гостям и приняли русских с охотою и в знак своего дружества дали от себя аманатов. Русские, видя такой прием и разведав, что здесь они могут весьма с большою для себя выгодою провести зиму, решились остаться на Уналашке; и, отыскав удобное место на четвертый день своего прихода, перешли далее внутрь Капитанского залива и вытащили свое судно подле речки, называемой ныне убиенная (и названной так именно по случаю истребления этого судна), впадающей с южной стороны в Капитанский залив; и построили казарму. Будучи совершенно уверены в своей безопасности, они, как для промысла зверей, так и для запасения пищи, разделились на три небольших артели; первая и главная, под начальством какого-то Ивана Ивановича, (вероятно передовщика) осталась при судне. Вторая отправилась на зимовку к Калехте, а третья — на остров Сиданак или Спиркин (но г. Берх говорит, что на остров Иналаку[34], под начальством самого Дружинина. Сверх того несколько человек поселились в ближайших селениях по два и по три вместе. Разделясь таким образом, они спокойно жили до самой глухой осени, занимаясь промыслом лисиц; Алеуты очень часто посещали первую и главную артель и привозили рыбы и шкуры зверей. В одно из таковых посещений они, по рассказу Якимова, услышали от аманатов детей своих, что русские одного из них высекли розгами. Такое телесное наказание, сделанное сыну тоэна, каковому в их быту подвергались одни только калги и бесчестные люди и которое, как никогда ими неслыханное и невиданное, они почли за великое бесчестие и ужаснее самой смерти, — оскорбило алеутов до чрезвычайности. И сверх того, как говорят старики, алеуты, видя от русских и другие притеснения и обиды, касательно их жен и дочерей, положили намерение избавиться от таковых неприятных им гостей[35]и о которых они думали, что, истребя их, они уже навсегда избавятся как их, так и других подобных пришельцев.

В половине или исходе октября, начальник главной артели Иван Иванович, но каким то причинам, отправился в третью артель. В один день его отсутствия, алеуты, рано поутру, приехали к ним в значительном числе и более обыкновенного привезли рыбы и шкур. Между ними было положено, что тогда, как русские, развязав тюки шкур, начнут рассматривать их, — напасть на них вдруг и умертвить. Но прежде, нежели русские развязали тюки, один из них увидел у одного алеута за рукавом конец копья и тотчас сказал об этом своим товарищам, и те из предосторожности бросились к ружьям; но в это самое время алеуты напали на них и, по долгом сопротивлении, убили всех здесь бывших. При этом сражении двое из алеутов были убиты и многие ранены, в числе сих последних был и аманат Якимов (мой рассказчик).

Сделав это, Алеуты тотчас дали знать по всем ближним селениям, советуя так же поступить и им. По примеру их и по всем прочим селениям и одиночкам алеуты побили всех русских, пришедших на судне Дружинина, кроме 6 человек, бывших в третьей артели с Дружининым, в числе коих были: Стенан Корелин, Дмитрий Врагин, Григорий Шавырин, Иван Коковин, и еще один. Между тем алеуты, истребившие первую артель, разломали казарму и судно, все товары и сумы с мукою и табаком побросали в море и кроме нескольких железных вещей не взяли ничего. (Это может быть доказательством того, что не корысть заставила алеутов принять такое бесчеловечное намерение, но единственно месть за бесчестие и насилие).

О истреблении третьей артели, бывшей с Дружининым на острове Борьке или Сиданак, я заимствую из Истории г. Берха, который говорит[36]что русские, бывшие с Дружининым в числе 30, хотя и не приметили никаких неприятностей со стороны алеутов, живших там, но из предосторожности состроили крепостцу и содержали там беспрерывный караул. В один день Дружинин отправил пять человек осмотреть расставленные кленцы, и по уходе их с остальными выше именованными рассудил посетить жилище островитян. Побыв там несколько времени, начали они собираться домой. Вдруг один алеут ударил Дружинина дубиною по голове, а остальные кинулись на него и зарезали. После сего они напали на Шавырина, но он, имея при себе топор, оборонялся оным и убежал в свое зимовье; Коковин, бывший в сие время вне шалаша, был также окружен, повергнут на землю, и уже островитяне начали колоть его костяными ножами своими, как вдруг прибежал к нему на помощь Корелин, и разогнав алеутов, спас своего товарища. После сего островитяне напали на зимовье их и, несмотря на то, что русские, засевшие там стреляли в них из ружей, держали их в осаде и с торжеством показывали им одежду и оружие их товарищей, посланных для осмотра кленцов. Россияне: Шавырин и Коковин, а за ними и прочие, по четырехдневной осаде, сделав вылазку, кинулись на диких, положили на месте троих, ранили многих, а остальных разогнали; немедленно спустили байдару и решились плыть к селению Калахтак, где находилась вторая артель; достигши сего места и скоро удостоверясь, что бывшие здесь товарищи их не существуют, они поехали в гавань, где стояло судно. Но здесь поразило их еще ужаснейшее зрелище; потом претерпев еще множество разных нападений, в марте следующего года достигли до корабля Коровина и вывезены.

В сем описании главные обстоятельства сего несчастного происшествия довольно верны и согласны с рассказами; но в подробностях очень много недосказанного и невероятного, например, Дружинин послал 5 человек для осмотра, следовательно, он остался в числе 25, спаслось же только 6 человек, а убит при нападении только один; где же делись остальные 18 человек? — Как могли отпустить алеуты шестерых русских? И положим, что алеуты не успели и не догадались потребить байдары их и не смели противиться им при вылазке, но как их не преследовали алеуты? И как, и где они в таком малом числе могли проживать более четырех месяцев? Таковых вопросов можно сделать очень много. Но не имея возможности узнать достовернее, я должен принять и это. Якимов же и некоторые из старовояжных говорят, что все русские, бывшие дома, побиты до одного, а спаслись только некоторые из числа тех, кои были на промысле, и коих алеуты не заметили и не подозревали, что есть еще русские в живых. Спасшиеся случайно от погибели, русские чрез горы перешли в гавань к своему судну и, увидев свое несчастное положение, они поселились наверху горы, находящейся подле Убиенной речки, и оттуда тайком в ночное время ходили к разломанному судну, спускаясь и поднимаясь по речке, и уносили сумы с хлебом, обломки судна и проч.

Алеуты, или приметя, что кто-то уносит обломки и груз судна, или по каким другим причинам, сожгли судно со всем грузом и вместе с тем и тела убитых, выброшенные на берег; и русские остались с тем, что успели взять. В этом положении они в сделанном ими шалаше жили более 9 месяцев, питаясь кореньями и мукой, и в это время они построили небольшую байдару. Никто из алеутов не знал их местопребывания, и даже не думали, что есть еще живые русские; один только алеут Натыкинского селения, Иван Шудров, (умерший в 1820 году), каким-то образом узнал об этом[37]; но вместо того, чтобы открыть это своим товарищам, он нередко тайком приходил к ним и приносил им свежей рыбы и давал знать о мнении и делах алеутов. Он им сказал, что в ту же осень истреблены два судна русских: одно в Иссанахе, а другое на Умняке; наконец в августе или сентябре следующего года, этот добрый алеут принес им радостное известие, что пришло русское судно и стона на Умнаке; и русские, выбрав удобное время, ночью спустили свою байдару и отправились на Умнак. Первый ночлег их был в пещере близ Макуш; здесь их довольно долго держали противные ветры; но наконец. дождавшись хорошей погоды, они отправились и благополучно прибыли к судну, на коем был Соловьев или, как его называет, Соловей — истребитель алеутов.

Второе судно из погибших здесь было на Умнаке. Алеуты говорят, что прежде Степана Глотова, т. е. прежде его второго посещения и уже не мирного, я ужасного и истребительного для них, и потому очень памятного — было на Умняке какое-то судно и стояло на северной стороне в заливе, подле нынешнего Никольского селения; имена судна и морехода неизвестны, но передовщик назывался Яков (прозвания не знают), и который был столь силен, что вдруг поднимал одною рукою дрек, а другою якорь; и по сказанию г. Берха должно полагать, что это было третье судно складственной компании, под командою Медведева, вышедшее из Камчатки 1762 года. Означенный передовщик Яков и его товарищи были не столь добры и честны, как бывшие прежде их на боте Иулиан; они, сверх взятых ими девок, своевольно отнимали жен и дочерей от Алеутов; и даже передовщик Яков, — неизвестно за что, но, вероятно, по сим же причинам, — убил нескольких из алеутов, (сделавшись чрез то первым убийцей Алеутов). Островитяне, видя, что таковые гости для них слишком несносны, положили намерение избавиться от них навсегда. В одно время они, собравшись в большом числе в близлежавшем селении на южной стороне, пошли к жилищу русских, взяв с собою несколько бобров, туго связанных. Между ними также было положено, как между Уналашкинцами: напасть на русских в тот момент, когда они начнут разбирать бобров; и зная необыкновенную силу передовщика, на него назначили 5 человек самых бойких и удалых, а на всех прочих по два. Чтобы удачнее исполнить свое намерение, Алеуты в одном месте (по которому я переходил несколько раз) борьбою и разными средствами испытывали свои силы и делали примерные нападения.

При шедши в жилище русских, нисколько не имевших подозрения на островитян, они, по обыкновению, положили тюки бобров на пол и сели между русскими, по возможности, принаровя так, чтобы один русский был между двумя алеутами. И когда русские начали разбирать и развязывать тюки, в это время алеуты, бывшие в казарме, бросились на них и закололи. Передовщик же Яков, вырвавшись из рук убийц своих, и с вонзенными в него копьями, убил несколько алеутов, вышиб двери, которые снаружи держали несколько человек, и побежал к судну; но, будучи смертельно ранен, он нал мертвым подле судна. Алеуты, убив всех русских, из судового груза взяли все, что считали за нужное; а прочее сожгли вместе с судном.

Третье судно, погибшее здесь, было в Иссанахском проливе и стояло в Протасовской бухте (на Аляксе). Время погибели его было в том же 1762 году.

Надобно думать, что экипаж этого судна был принят островитянами не слишком дружелюбно, по причине дурных поступков их предшественников, бывших на Бечевинском судне в 1761 году и стоявших в этом же месте (см. стр. 116). Но явных неудовольствий не было ни с которой стороны довольно долгое время, и алеуты привозили им рыбы и шкуры зверей. Но вдруг русские узнали от своего толмача, что Унимакские Алеуты хотят их убить, и это было поводом к явной вражде. Может быть, это было и правда, потому что Унимакские алеуты и между самими алеутами считались как самые недружественные. Но подозревают, что толмач и девка, бывшая в услужении у передовщика, будучи Атхинские, — выдумали это, по врожденной злобе на всех здешних алеутов. Но как бы то ни было, а русские поверили этому, и в намерении предупредить свою гибель и отмстить алеутам за самое их намерение, пошли войною на Унимакских жителей, под предводительством самого передовщика. И, к несчастью алеутов, русским удалось истребить почти без остатка целых четыре селения[38], но от следующего селения (Погромского) они, встретив сильное сопротивление, принуждены были возвратиться; и, будучи преследуемы островитянами, достигли судна уже не все. Передовщик и много других русских были убиты. Все же прочие русские, оставшиеся в живых, при наступившей зиме, не имея свежей пищи и возможности отлучаться от судна, и будучи принуждены быть всегда в крайней осторожности от алеутов, чрезвычайно оскорбленных таковым их поступком — мало-помалу заболели цингой и один за другим почти все померли в течение зимы, а оставшихся больных островитяне убили, и судно, которое они почему-то считали зашаманенным, также и все то, что было на нем, — сожгли, не взяв совершенно ничего. При взрыве пороха, бывшего в судне, нисколько островитян были убиты, и ранены.

Последнее открытие. Промышленники русские, проживавшие в здешнем отделе по нескольку лет, видя ежегодный и постоянный переход морских котов с юга на север и обратно, начали думать, что должны быть неизвестные острова на севере, где плодятся коты, и на юге, где они проводят зиму; и уменьшение бобров в Уналашке заставило их делать покушения отыскивать эти неизвестные места. Но с 1781 по 1786 год все таковые попытки оставались тщетными. Наконец счастье открыло их судну купца Лебедева-Ласточкина, под командой штурмана Герасима Прибылова, пришедшего на Уналашку в 1781 году. Недостаток промыслов и соперничество прочих компаний, имевших здесь свои суда и команды, принудили Прибылова предпринять последние и крайние меры — отыскать острова или место, где плодятся коты. По долгом плавании около самого острова Георгия в тумане, наконец, в первых числах июня, он открыл остров, ближайший к Уналашке, увидя восточную оконечность оного, и назвал его именем своего судна. Бывший на судне, передовщик Ефим Ив. Попов остался здесь со всеми промышленниками; а судно, за неимением здесь гавани, и чтобы не дать знать о такой находке промышленникам, бывшим на Уналашке, ушло для зимовки на Андреяновские острова. Оставшиеся же здесь промышленники, на другое лето, июня 29 числа, в день св. Апостол Петра и Павла, утром, увидели еще новый остров, который они назвали именем св. Петра и Павла, и в тот же день передовщик Попов отправился на него в байдарках и благополучно прибыл.

Стоит замечания, что передовщик, осматривая остров св. Павла в бухте, лежащей на юго-западной стороне, на берегу нашел медный эфес от шпаги, глиняную курительную трубку и место огнища. И потому остров сей русские посетили не первые.

Отделение второе. Замечания об островах в частности

Число всех островов, принадлежащих к Уналашкинскому отделу, больших и малых, простирается более 60. Половинное число их находится от Амухты до Аляксы, а прочие подле Аляксы. Главнейшие из них, по величине своей, суть: Унимак, Уналашка и Умнак, с прилежащими к ним небольшими островками. Все же прочие суть средней и малой величины, и по своему положению разделяются на группы, как то: Четырехсопочные, Креницына, Саннахские и Шумагинские.

Примеч. Описание островов я начну от запада к востоку, по порядку их положения, без различия величины их.

I. Четырехсопочные острова

Четырехсопочные острова, по-алеутски называемые, собственно состоят из пяти островов, посредственной величины, так, что и все они вместе едва составить третью часть Уналашки. Острова сии лежать группой и один подле другого, в близком расстоянии; все одеты травою и мохом и имеют пресную воду, и на всех, кроме одного первого, есть ягоды: шикша — единственные плоды сих островов. Названия их суть следующие: (названия на местном наречии см. оригинал).

К ним же я причисляю (название на местном наречии), лежащие от них далее к северо-западу.

Проливы между всеми Четырехсопочными островами чисты, только между Кагамиляк и Танак (слово на местном наречии), посредине пролива, находятся два камня; течение в проливах посредственно быстрое.

Остров Кигалган есть ничто иное, как почти круглая сопка, во все стороны, кроме северной, оканчивающаяся низменностью и не имеющая ни бухт, ни речек. Северная часть его есть осыпающийся утес, на котором гнездятся птицы, а около него водятся сивучи и нерпы и временем бывают бобры.

На этом острове никогда не было жителей; только летом жители соседних островов проводили некоторое время, для запасения морской рыбы.

Кагамиляк есть продолговатый, из невысоких гор и холмов состоящий остров; на северной стороне его находится небольшая песчаная бухта. Остров этот некогда горел и дымился: но ныне подземный огонь действует в нем скрытно: на южной стороне, в полугоре, находят горючую серу, всегда в горячем состоянии, и в том самом месте, где берут ее, слышен подземный шум, и от земли идет пар, из подошвы же горы вытекают горячие ключи. На юго-восточной стороне, как должно полагать, по сохранившимся доныне признакам, находилось довольно большое селение, и место, где оно было, всегда тепло. Остров этот ныне есть жилище ар и тундреных гусей, которые прилетают сюда с юго-востока и здесь линяют и выводят детей; а на отпрядышах и кекурьях приляживают сивучи и нерпы.

Остров этот примечателен еще тем, что на западной стороне его, в пещере, и поныне еще видны мертвые тела каких-то людей, висящие в зыбках: подле них находится всё их имущество: церелы[39], парки, бобры, стрелки, какие-то тюки и проч., и сказывают: что как самые трупы, так и все находящееся при них, кажутся совершенно целыми; но прикоснуться к ним никто не смеет, потому что, говорят, прикасавшиеся даже к стрелкам, были поражаемы открытыми ранами по всему телу, и после долгого страдания умирали.

(Название на местном наречии), т. е. большая земля, так называется один остров из числа Четырехсопочных; но он нисколько не заслуживает такого названия в сравнении с островами Алеутского архипелага. По преданию алеутов на нем произошли их предки. В нынешнем положении остров этот никем не обитаем, кроме красных лисиц, самой грубой шерсти, и морских птиц. До 1764 года на нем жили алеуты в числе ста, или несколько более, душ; но в это время мужчины почти все погибли от руки Степана Глотова (открывшего сии острова), а женщины, частью погибли от голода, остальные переселились на Умнак.

Этот остров есть самый высокий из числа Четырехсопочных; от севера к югу продолговат и величиною несколько более обоих вышеописанных, взятых вместе островов; к западной стороне его присоединяется довольно высокая горящая сопка, низким и нешироким перешейком, и тем составляет две бухты, из коих восточная довольно закрыта двумя островами. Этот вулкан некогда был отдельным островом, величиною почти не менее прочих; но при взрыве, бывшем еще до прибытия русских, пролив, отделявший его от острова большая земля, был завален каменьями и засыпан песком. На восточной стороне сего присоединенного острова, у подошвы горы, находятся горячие ключи; а на юго-восточной видны следы древних жилищ; и около этого места, преимущественно пред прочими, водятся морские бобры.

(Название на местном наречии), лежащий от предыдущего на запад, есть круглая, утесистая гора, ни с которой стороны не имеющая ни бухт, ни речек, и никогда не горевшая. На юго-восточной стороне его, до 1764 года, было небольшое селение, жители коего, но словам алеутов, были самые сердитые и разбойники, и которых, но просьбе Умнакских алеутов, истребил тот же Глотов. На нем водятся топорки и временно лежат сивучи.

(Название на местном наречии) есть круглая, утесистая, наверху чашею, сопка, ни бухт, ни речек не имеющая; на нем в старину было два селения, и много водилось бобров; но ныне нет ни тех и, почти, ни других, кроме: морских птиц, сивучей и нерп.

Юнаска есть довольно большой, гористый, утесистый и продолговатый остров, от Четырехсопочных лежащий к юго-западу. Бухт на нем нет; но есть маленькие речки. На восточной стороне возвышающийся вулкан, в начале 1825 года, обвалился вверху и начал гореть. Горячих ключей на нем нет. Вместо жителей, некогда обитавших здесь в двух селениях, ныне на утесах гнездятся птицы, а на берегах лежат сивучи и временно приходят бобры.

(Название на местном наречии) есть небольшой, круглый, утесистый и гористый остров, — самый крайний из числа принадлежащих к Уналашкинскому отделу; он не имеет ни бухт, ни речек. В старину бывали и на нем жители, ныне же обитают одни ары, топорки и сивучи, и временно приходят бобры.

Между Амухтом и Юнаскою есть и каменный столб, или небольшой обваливающийся утес, называемый(слово на местном наречии), где водится множество морских птиц и плодятся сивучи.

II. Умнак

Остров Умнак есть из числа самых больших островов Алеутского архипелага; длина его от к NO простирается до 120, а ширина, самая большая в NО-й части, около 30 верст, она постепенно к SW уменьшается и наконец оканчивается узкою косою. Высота сего острова, самая большая, к SW-ой половине, которая также, но мере ширины, к SW, мало-помалу, понижается и оканчивается низменностью.

Горы, довольно высокие, разделяют Умнак надвое. На северо-восточной половине остроконечная сопка Туликская, с трех сторон окружена двумя хребтами, к морю оканчивающимися и утесами, и низменностью, по мере как приближаются и отдаляются горы от берега. На юго-западной половине возвышается Севидовсткая, высочайшая на сем острове, гребнистая сопка, вероятно, некогда бывшая с острою вершиною. Эта сопка, к южному и юго-западному берегу, оканчивается покатостью; с северо-восточной же стороны, она соединяется с двумя довольно высокими хребтами, пересекающими остров под прямым углом, а на запад, с другою сопкою Речешною, которая также некогда горела; подножие этой последней, к западу, оканчивающееся тремя невысокими утесами, из которых один с поясом наверху, состоит из чистого гранита, чем и отличается от всех береговых мысов. На нем местами видны большие валуны горелых каменьев. Между главными двумя отделами гор, посредине острова, находится большая бугроватая и низкая равнина, которая, издали с моря, может казаться проливом, и которая, кажется, некогда была в самом деле проливом, разделявшим Умнак надвое: но при каком-нибудь перевороте здешней гряды, пролив этот завален каменьями и засыпан песком и сажей; это доказывают берега самой долины, состоящие из песка и с обеих сторон от моря возвышенные, или как бы огражденные песчаными валами; а между ними, кое-где, лежат откуда-то заброшенные каменья. SW-я оконечность Умнака пересекается несколькими невысокими горами, на SO и отчасти на NW, оканчивающимися утесами.

Речек и ручьев на Умнаке очень много, рыбных же только 9; из которых 4 на северной стороне и 5 на южной; четыре из них вытекают из озер; а все прочие ручьи и речки текут с гор. Примечательнейшия из них: 1-я) на северной оконечности Умнака, вытекающая из нескольких больших озер, соединяющихся между собою каналами, — замечательна тем, что из всех речек, находящихся во всем здешнем отделе, в нее одну идет красная рыба во весь год, а во все прочие ход рыбы обыкновенно бывает только летом. До 1805 года, в лучшее время заходило в нее около 2,000. Поныне от 200 до 400; а зимой, вместо 50–100, от 1 до 10[40]. Кроме этой рыбы, летом идет в нее: кижуч, гольцы и несколько горбуши. 2-я) на южной стороне, текущая между двух главных хребтов с Севидовской сопки, и впадающая в глубокую бухту, есть самая большая на всем острове; в нее идет несколько горбуши.

Озер на этом острове довольно много, и большая часть из них находятся на SW оконечности. Некоторые из них в окружности около 7 верст. На этих озерах водятся все озерные птицы, кроме лебедей. На NO-й половине острова, в горах, есть озеро, в утесистом берегу коего, сказывают, добывали янтарь. Доставали его таким образом: на сплоченных байдарках подходили к самому утесу, и с них, длинными шестами, сыпали его сверху на разостланные на байдарках, вверх шерстью, бобровые шкуры.

Растения на сем острове, кажется, все те же, какие и на Уналашке. Весь остров Умнак особенно изобилует травами, из роду дикой ржи (Carex); тальника здесь нет, и только в весьма немногих местах, на SW оконечности, стелется тальничек не толще орлиного пера, приметный по одним только листьям. На NO стороне Севидовской сопки исключительно растут: малина, черника, земляника и княженика; а шикша — по всему острову; на возвышенностях, около озер, растут мхи: белый и обыкновенный конопатный, отличной доброты.

Заливов на сем острове нет, кроме одного; но бухт значительных более 10. Из них замечательны: 1) на северной стороне, близ оконечности острова; в левой или западной стороне ее есть гавань, для мелких судов удобная, которая с моря защищена кекурьями, мысом и подводником; глубина гавани от 2 до 2^1/2 сажен, пространство ее не более полумили. Вход в нее на О, ширина входа не более 25 сажен, глубина, на устье, 3 сажени; и в этот-то самый заливчик впадает первая речка. 2) На южной стороне острова, — разделяющаяся надвое; западная часть ее, начинающаяся от мыса Стак, совершенно открыта южным ветрам, а восточная часть несколько защищена лайдою, и в ней стояли суда прежних компаний, и оттого она называется старая гавань.

Прямо против этой двойной бухты, в море, в расстоянии около пяти верст, находятся большой подводник и мель. Левый или восточный берег этой бухты есть черный мыс, вытянувшийся в море, около 4 верст; с SW стороны он отлог и покрыт травою, а с противной скалист и утесист; он образует дровяную бухту, в которой более всех выкидывает лесу, и потому прежде тут жгли уголь и вываривали соль. Отсюда берег, — невысокий и пересекаемый ручьями, текущими с Севидовской сопки, — идет почти в прямом направлении, по главному румбу островов, до Севидовской сопки, и потом вдруг заворачивается к северу и, изогнувшись очень круто, выходит на ту же черту, и тем образует Севидовскую бухту, открытую южным ветрам. Против восточного мыса сей бухты лежат Севидовские острова, (о коих будет сказано ниже). Отсюда берег, составляющий подножие Севидовской сопки, отлогий и низменный, идет также почти в прямом направлении, несколько уклоняясь к северу, на расстоянии более 20 верст, до глубокой бухты, которая есть уже не бухта, но длинный и открытый залив, образуемый двумя высокими хребтами, пересекающими остров под прямым углом. В вершину глубокой бухты впадает самая большая речка, а в ней и пред нею часто видают бобров; но обеим сторонам этой бухты находятся кекурья, а против правого мыса, в море, в расстоянии около 5 верст, лежат лайды по направлению бухты и мыса, на коих водятся нерпы; за левым, или восточным мысом, стоит высокий каменный столб, несколько наклонившийся к NO, вышиной более 15 сажен, и на нем ловят птиц — топорков, от него берег, уклонившись к северу, на расстоянии около 10 верст, несколько раз изгибается очень круто и тем составляет три бухты, в последней из них находятся горячие ключи. Перед сими бухтами, составляющими самое большое углубление острова с этой стороны, в море, на линии прочих мысов, находится камень, называемый столб, состоящий из двух ступенчатых столбов, на коих лежат сивучи. От бухты горя- чих ключей, низкий и песчаный берег идет прямо на восток до Котельного мыса, составляющего SW оконечность северо-восточных гор: подле берега, образующего опушку равнины (выше описанной), есть несколько открытых лайд и множество подводников; и вообще весь берег, от Глубокой бухты до Котельного мыса, усеян подводниками и весьма на большое расстояние от берегов, и особенно много подводников прямо Котельного мыса (Название на местном наречии), который ни что иное есть, как остаток огромнейшей горы, обрушившейся в море (о коем сказано выше. отд. 1.). От Котельного мыса берег, — возвышенный, утесистый и изрезанный оврагами и ручьями, — идет несколько локтем до островка, называемого Корабль. Берега Умнака, в проливе, все кажутся остатками подножий гор, низвергшихся в море и тем составивших Умнакский пролив. От Корабля берег уклоняется к северу и потом, изогнувшись, вытягивается к востоку высоким и толстым мысом Туликским. Отсюда берег заворачивается к NNW, и потом далее к W, к морю, оканчивается мысами, из коих один, называемый Егорковский, замечателен тем, что на нем видны каменья, огромной величины, разбросанные в 1817 году, при взрыве Туликской сопки. Между Егорковским и Туликским мысом берег низмен и в нем образуются две бухты, из коих в северной находится хорошая пристань для байдарок. От Егорковского, низкого и покатого мыса, к западу, берег сначала низок, а потом прямо Туликских гор высок и утесист. За NO горами он песчан и несколько вдается внутрь, а прямо Туликской сопки (с N стороны) высок, каменист и утесист; далее же к W возвышен и весь покрыт на разную толщину и на большое пространство горелыми каменьями. На этом слое горелых каменьев лежит нетолстый пласт земли, заросший мохом и дикою рожью. На отпрядышах и кекурьях, находящихся подле западной оконечности подножия Туликской сопки, лежат сивучи. Отсюда берег, утесистый и каменистый, вдруг заворачивается к SO, и чрез пять или шесть верст опять идет к SW и тем составляеn левый, или восточный берег, или предместье залива (Название на местном наречии). Этот берег есть северный предел Умнакской равнины. От W, или левого берега, залива (Название на местном наречии), состоящего из гранита, (и который есть подножие Речешной сопки) — берег Умнака постепенно заворачивается к югу, оканчиваясь к морю утесами и небольшими мысами, подле коих множество кекурьев. За ними начинается та бухта, на W стороне которой находится вышеописанная гаванца. За нею, к западу, вытягивается в море невысокий утесистый мыс, называемый Ижига за коим находится треугольная бухта, последняя на N стороне. А на самом мысу находится мягкий камень, удобный для выделки форм, например для литья пуль.

Залив (Название на местном наречии) находится на северной стороне подле подошвы Севидовской соики. Устье его открыто NW ветрам, а внутри его находятся две полубухты. В этом заливе, довольно богатом выкидным лесом, в 1829 году в первый (да кажется и в последний) раз было судно.

Замечательнейшие из мысов суть: 1) на южной стороне Сагак, западнейший из всех; но не последний, ибо за ним есть еще несколько мысов, но эти последние не столь высоки и менее выдаются в море. 2) Котельный (Название на местном наречии) (о котором сказано выше). 3) Туликской высокий и отрубистый, составляющей восточнейшую часть острова; подле него глубина большая и течение быстрое. 4) Егорковский, низкий и пологий, есть самый северный и ближайший к острову Богослова.

Примеч. От этого мыса до острова Богослова, на многих картах означаются сплошные подводники; но этого, но словам алеутов, совсем нет, и буруны, которые, может быть, казались мореходцам, суть сулои т. е. следствие ветра и течения, друг другу противных; последнее здесь бывает очень быстрое, и особенно то, которое идет из Умнакского пролива.

Из животных водятся здесь мыши и лисицы; последних промышляют в следующем количестве: чернобурых до 50, сиводушек 80 и красных до 40. На северной стороне острова, под утесами, составляющими подножие Туликской сопки, лежат сивучи в довольном количестве, и на той же стороне, кое-где, водятся нерпы. У Севидова, Котельнова и в заливе (Название на местном наречии) бывают бобры, промышляемые от 10 до 40. Достопримечательности. 1) Остров Умнак, первый из всех здешних островов, открыт и посещен русскими в 1759 году. 2) На NNW стороне Туликской сопки, в песке и между каменьями обыкновенной породы, находят обсидиан черный и отчасти зеленоватый, кусками от 20 до 100 фунтов; и около того же места находится порфир, из коего древние алеуты делали топорики и другие орудия; он находится иногда большими кусками. 3) На месте сивучьего лежбища, на северной стороне, на одном отдельном невысоком камне, видно что-то очень зеленое. 4) На сем острове всегда бывает снегу менее, чем на Уналашке; и выпадающий снег лежит только до восточных ветров. 5) Горячих ключей здесь особенно много: а) есть ключ на южной стороне острова, в пади, между горами западного отдела, от берега в расстоянии 1^1/2 версты; он вытекает из холмика двумя ручьями, в расстоянии друг от друга на 4 аршина; тут же, подле них вытекает ключ холодной воды; средний из них столько горяч, что не терпит рука; сказывают, что прежде средний был холодный, а два прочие горячи. Вода в них серного запаха не имеет, и на дне растут белые и зеленоватые поросты. b) Ключ на северной стороне, в заливе (Название на местном наречии); он так горяч, что можно варить мясо, с) На северо-восточной стороне Севидовской сопки (из подножия коей вытекают и первые оба ключа) есть падь, в которой очень много горячих ключей, из коих северные, большею частью, открылись в 1828 году. Из всех этих ключей один замечателен тем, что он, с незапамятных времен, около 4 раз в час бьет вверх на 3/4 аршина и столько же высыхает совсем; пред появлением воды, каждый раз на том месте бывает слышан подземный шум; а на самом месте, где бьет ключ, не видно никакого отверстия: его закрывает теплая дресва, по которой в то время, когда ключ не бьет, можно ходить. Вода в этом ключе столь горяча, что в ней сваривается мясо и рыба. 6) Все берега Умнака, т. е. каждый мыс и мысок, особливо на южной стороне, доказывают, что этот остров чрезвычайно много потерпел от подземного огня, и более и позднее, чем Уналашка; везде видны или осыпи, или кекурья — остатки гор, поглощенных морем, или горелые камни, или развалины жерла; но находимый гранит в горах Умнака не позволяет его признать вулканическим произведением. 7) На берегах южной оконечности находят кораллы, морские растения, довольно редкие, который выбрасывает из моря и по большой части зимою: — и также отверделые и почти окаменелые белые губки и простые морские поросты.

До прибытия русских на Умнаке было 20 селений; и некоторые из них очень многолюдные, как, например, Тулинское, в котором было столько жителей, что все мясо самого большого кита (Кулёмы) они могли уносить в один раз; а из мяса кита алямака, на одних только мужчин, едва доставало на каждого по куску фунтов около 10; и тогда как жители Умнака вообще были очень много уменьшены Глотовым[41]. Оставшиеся в сем селении жители, разделясь, составили три селения, из коих на каждом было не менее 200 душ. В нынешнее же время находится только два селения: Речешное и Тулинское, и жителей в обоих только 109 душ.

Речешное селение, ныне названное Никольским, лежит на SW оконечности северной стороны Умнака, на берегу гаванцы и подле главной речки. Строений здесь имеется: деревянная часовня, построенная в 1826 году (на место старой уже согнившей), наподобие церкви, с алтарем и куполом. Все это здание, довольно большое, выстроено из выкидного леса и самими алеутами, под смотрением креола Крюкова. — Кроме того: юрта с бараборой, сараем и баней, принадлежащая компании, имеющей здесь своего байдарщика, который заведует всем островом, — 13 юрт, 3 бани и несколько бараборок или кладовых, принадлежащие жителям. Жителей здесь к 1834 году состояло мужеского пола 38, женского 45, а всего 83. У многих из здешних обывателей имеются куры и огороды, засеваемые репою и отчасти картофелем.

Выгоды сего селения состоят, главное, в изобилии выкидного леса и множестве лайденых, или желтоногих гусей, бывающих на лайдах с половины сентября по май; также очень довольно бывает на озерах зимою и тундренных-черноногих гусей. Но рыбы здесь не слишком изобильно; только одна калага ловится всегда и в довольном количестве, а трески, которой прежде было очень изобильно, ныне промышляется очень немного и не во всякое время. Иногда ловятся здесь и палтусы изрядной величины. Ракушек и репок очень много. Периодической рыбы вообще очень немного, а та, которая идет в главную речку, всегда делится пополам, одна половина для служителей компании, а другая для всех жителей. Кореньев: чигитки и сараны хотя и довольно, но они не всегда могут быть подкреплением в пище, потому что без жира есть их нельзя, а китов здесь выбрасывает очень мало.

Здешние жители, преимущественно одни, достают пестряковый (гагачий) пух на островах, лежащих подле Умнака и отчасти на Четырехсопочных; но за неимением времени они собирают его очень немного, и количество его едва ли когда-нибудь простирается более 5 фунтов. Зимою на Самалге промышляют бобров от 3 до 10, которыми пользовался один только тоэн.

Местоположение вблизи селения довольно ровное и отчасти болотистое и изрытое большими озерами, из коих некоторые глубоки и обширны; но в море изливаются одной только речкой, которая шириной не более сажени, а глубиной, в обыкновенное время, не более 7 вершков, и очень небыстра; и потому надобно думать, что вода изливается тайными каналами или проходит сквозь булыжник, потому что при NW ветрах, во всей гавани вода бывает совершенно почти пресная. От селения есть три перехода на южную сторону, из коих самый малый на S по озерам, не более 4 верст, а самый большой на О, около 8 верст.

Туликское селение находится на восточной оконечности Умнака, в Умнакском проливе, на плоской возвышенности, прямо островка Корабль. Строений здесь: 3 юрты и столько же бараборок. Жителей к 1834 году было мужеского пола 11, женского 15, а всех 26; у них имеются куры и несколько огородов с репой и картофелем.

Выгоды здешних жителей состоят преимущественно в морской рыбе, промышляемой подле NO берега Умнака и в проливе. Сверх того немалую выгоду составляет здесь треска, собираемая на проливе в феврале и половине марта, и которую достают сивучи, схватив на дне моря; они выедают у нее одну только печень, а прочее нисколько не трогают. Кореньев здесь мало, а репок и ракушек нет совеем.

Местоположение вблизи селения возвышенное, довольно ровное, песчаное и покрытое претучною травою; речек вблизи нет, и жители воду берут из колодца, выкапываемого на самом берегу моря, и из озерка, находящегося в полуверсте. Сказывают, что той возвышенности, имеющей пространства более 10 верст квадратных, прежде не было совсем; она частью поднялась из моря и частью составилась из накидного песка. (Это рассказывала одна престарелая женщина, умершая за 50 лет, которая слышала о том от своего деда, бывшего свидетелем этого происшествия).

В здешнем селении видны следы старой юрты, которая была построена из ребер больших китов; ребра, сии столь велики, что каждое из них в окружности 5^1/2 четвертей.

В прежде бывшем огромнейшем селении (находившемся на другом месте), некогда был тоэн, сильный и престрогий, которого боялись жители и других селений. Он убит своими родовичами за то, что он, не довольствуясь своими двумя женами, в отсутствии мужчин, делал разные неистовства.

Примеч. До 1830 года было на Умнаке третье селение, на южной стороне и на средине острова, Егорковское, но по малолюдству и неудобности пристани уничтожилось, и жители переселились в Речешное селение.

Подле Умнака находятся двенадцать небольших островков, восемь из них на южной стороне, а прочие на северной и западной, и суть следующие:

Севидовские островки, состоящие из 6 островков и нескольких лайд и каменьев, голых и покрытых травою, — лежат группою, подле подошвы Севидовской сопки, на южной стороне, ближайшей к берегу, расстоянием от берега менее версты, и потому издали они, кроме двух, кажутся соединенными с Умнаком. Все они вообще невелики, утесисты и невысоки. На дальнем из них, лежащем на SO, водятся сивучи, а на другом, подле него, есть небольшой залив на S стороне, в малую воду делающийся почти озером, и тут ловят нерп, на этом и ближайшем к берегу островках есть ключи пресной воды. На сих островках отчасти плодятся топорки, и подле них во всякое время бывают бобры.

Корабль (Тангиах) лежит в Умнакском проливе ближе к Умнаку. Он есть ни что иное, как небольшой и высокий остаток горы; к Уналашке он совершенно утесист, а к Умнаку отложе; длина его вдоль пролива. На нем водятся ары и топорки, а на подножиях иногда лежат сивучи. На южной стороне сего островка есть пещера, и в ней находятся трупы прежних (некрещеных) алеутов, в сидячем положении, которые еще и ныне кажутся неистлевшими.

Пустой островок лежит близ Корабля, далее к NO. Он низмен, утесист, покрыт травою и ничем не замечателен.

Остров Богослова лежит прямо против северной оконечности Умнака, в расстоянии около 25 верст. Этот новый остров есть ничто иное, как небольшой, высокий, голый каменный столб овальной фигуры, на коем водятся ары и сивучи; и пресной воды нет. Он вышел из моря в начале мая 1796 года. О появлении его и проч. сказано в первом отделении.

Подле сего острова к западу, в небольшом расстоянии, находится небольшой каменный столб, бывший прежде появления Богослова; и при появлении его и после нисколько неизменившийся.

(Название на местном наречии), лежащий на NW стороне Умнака и от главного селения на W, невелик, утесист и невысок; на нем водятся ары и пестряки.

(Название на местном наречии), лежит в проливе между Умнаком и Четырехсопочными островами, ближе к Умнаку; он низмен, холмист и невелик; на нем есть ключ пресной воды, вытекающий из одного холма, от поверхности моря вышиною более 5 сажен, который тем замечателен, что вода в нем пред бурею делается соленою. Жителей на нем никогда не бывало, только летом жили на нем для запасения морской рыбы. Этот остров, положением своим на проливе, довольно удобен для переезда чрез оный, представляя собою удобную пристань для байдар и байдарок.

Самалга есть небольшой, низкий, ровный и продолговатый (клинообразный) остров, который лежит подле SW оконечности Умнака, отделяясь от него небольшим, неглубоким и быстрым проливчиком. Этот осетров составляет как бы оконечность и продолжение Умнака; большая ширина его (к Умнаку) около версты. На нем нет никаких бухт. От SW оконечности его к Четырехсопочным островам, на большое расстояние, простирается мель и подводники. До 1764 года на нем были селения, в коих жителей было не менее 400 душ; из которых одна часть перегибла в проливах при переездах, другая истреблена Глотовым за непокорность; а остальная переселилась на Умнак. На южной стороне, близ оконечности этого острова, водятся бобры, которые, при сильных штормах, приходят от юга и на малой воде лежат на каменьях. И здесь, более всех, водятся пестряки (гаги).

III. Уналашка

Остров Уналашка, по-алеутски называемый (Название на местном наречии) или (Название на местном наречии), т. е. вот это алахсха, по величине своей есть второй из островов Алеутского архипелага; длина его простирается до 150, ширина самая большая (в NO половине) более 50 верст, а в западной — не более 10. Северо-западная сторона его изгибается почти под прямым углом, а южная несколько колесом.

В отношении гор, Уналашка разделяется на две неровный половины; всю восточную половину занимают высокие горы и хребты, лежащие, по большой части, вдоль острова и тесно соединенные между собою. Горы, лежащие на западной половине, почти во столько же крат ниже и моложе против восточных, во сколько западная половина острова — менее и уже против восточной, и здесь гораздо более низменных и ровных мест. Самая же оконечность Уналашки совершенно плоская и ровная. Горы в восточной половине разделяются на три главных отдела: первый северный, состоящий из высочайших гор и хребтов, от прочих гор отделяется W стороны Макушинским заливом, а с NO Капитанским, между коими находится высокий и неровный перешеек, около 20 верст; W стороны, близ мыса, горы эти разделяются большою падью, на правой стороне которой находится Макушинская сопка, со своими горами и хребтами; а на левой отдельные и не слишком высокие горы. Второй отдел восточных гор отделяется от первого Капитанским заливом и (выше означенным) перешейком, а от третьего Бобровым заливом и небольшим и плоским перешейком, находящимся между Бобровым и Макушинским заливами. Этот отдел гор, протягающийся почти прямо на NO, пересекается четырьмя перешейками разной высоты, возможными для перехода из Капитанского в Бобровый залив, и потому он может быть почтен ниже прочих. Третий отдел гор, от западной стороны острова, отделяется от N Кошинским, а от S заливом Кульлиляк, между коими находится плоский и небольшой перешеек, который издали, с моря, может казаться проливом; а от прочих отделов — Макушинским и Бобровым заливами. Этот отдел гор совершенно непроходим.

Все вообще горы, или все мысы, с N и О сторон оканчиваются, или утесами, имеющими при себе несколько надводных и подводных камней и, часто, столбов, или осыпями, заросшими и зарастающими травою.

Из всех гор Уналашки примечательнейшая Макушинская, находящаяся в N отделе гор и в NW части острова, близ берега. Гора эта есть высочайшая из всех Уналашкинских; высота ее, по измерению г. Литке, 5,475 фут английских; она, к берегу и почти во все стороны, поката и вверху образована чашею, из которой идет вечный дым; подле жерла, к SW, находятся два гребнистые пика, один другого выше. Не помнят, чтобы она когда-нибудь выбрасывала пламень; но иногда она производит подземный гром, как то было в августе 1818 года; она тогда так сильно гремела, что от гула чувствуемо было легкое трясение земли, и живущим в Уналашке казалось, что обваливался близлежащий остров Амахнак. Но после того ничего особенного с нею не было. На эту гору прежде ходили за серою, которую собирали кругом жерла. Ходить же на нее можно в августе или сентябре, т. е. когда бывает менее снегу, при ясной погоде и с наветренной стороны.

Речек и ручьев на этом острове бесчисленное множество, из которых некоторые, изливаясь в море с высоких мест, составляют красивые водопады. Рыбных речек на всем острову 20, из коих 4 суть главные. По изобилию рыбы: первая — Макушинская, вторая — Натыкинская, третья — Веселовская и четвертая — Кошигинская; в них так, как и во все вытекающие из озер речки, преимущественно идут красная рыба, гольцы и кижуч; а горбуша и хайко идут во все.

Озер на Уналашке почти столько же, как и речек; они часто находятся и на горах. Многие из них очень глубоки; но таких, который бы в окружности были более 10 верст, нет совсем.

Заливов и бухт на этом острове, со всех сторон и особливо с N, очень много, и более нежели на каком-либо другом острове из здешнего архипелага, многие из них могут быть очень удобными гаванями. Главнейшие из заливов три; Бобровый, Капитанский и Макушинский: все они находятся в восточной половине острова.

Первый залив: Бобровый находится с восточной стороны Уналашки, устье его открыто водам южного моря. Ширина сего залива до 10, а длина около 30 верст; внутри и по сторонам его, находятся 8 других меньших заливов пространством от 3 до 6 верст. Три из них — на правой, два — в вершине и три — на левой стороне, и суть следующие: 1-й) (Название на местном наречии), находится в 2 верстах от пролива, отделяющего остров Спиркин от Уналашки; 2-й) Тана́схан, внутри его 4 островка; 3-й) (Название на местном наречии), отстоящий от 2-го в 3 верстах; 4-й) (Название на местном наречии); 5-й) (Название на местном наречии); эти последние два составляюсь вершину залива; от (Название на местном наречии) находится перешеек в Макушинский залив; 6-й) (Название на местном наречии); 7-й) (Название на местном наречии) и 8-й) Ага́мгик. Из седьмого, чрез невысокий хребет, можно переходить в главное селение; и этот переход, составляющей около 10 верст, называется Генеральским, потому что чрез него в 1792 году перешел генерал Рязанов, бывший полномочным послом в Японии. Все эти заливы, особливо лежащие на правой стороне и в вершине, по словам г. Сарычева, очень удобны для гаваней.

Второй залив: Капитанский находится на NO стороне Уналашки, вдаваясь внутрь острова до 25 верст. Он назван Капитанским потому, что внутри его зимовало судно в 1769 году, под командою капитана Левашева. Ширина сего залива на устье до 12 верст, а внутри около 5. Посреди его лежат два острова: Амахнак и (Название на местном наречии), разделяющие весь залив на два предместья: восточное и западное. По сторонам и внутри сего залива находятся 8 бухт: четыре — на правой, одна — в вершине и три — на левой стороне. 1-я бухта— Константиновская, находится от Калехтинского мыса в 3 верстах; из нее посредством 2 озер, между собою соединяющихся, очень удобно переносить байдарки чрез Калехтинский мыс на бухту того же имени. 2-я — Имагнинская. 3-я — Гаванская, внутри которой находится главное селение. 4-я, Убиенная, замечательная тем, что в ней истреблено алеутами русское судно. 5-я, Капитанская, составляющая вершину залива; здесь лежат 4 острова, между коими зимовал капитан Левашев. 6-я, Натыкинская, в ней более всех мест промышляется горбуша, и на берегу много растет тальника. От сей бухты, внутрь острова, простирается падь, между гор, ровная, неширокая, длиною более 12 верст; на ней кучами растут тальник, черника и малина. 7-я, Широкая и 8-я, Пестряковская. Последние две бухты замечательны тем, что киты, приходящие сюда, особенно более бывают в них. Из широкой бухты можно подниматься на Макушинскую сопку, и на равнине, протягающейся от этой бухты к W, верст около 8, есть озеро небольшое, но преглубокое. Из всех этих бухт удобнейшая для якорного стояния есть Гаванская, где обыкновенно стоят приходящие суда. Первые три бухты составляют восточное, а последние три западное предместье Капитанской гавани.

Третий залив, Макушинский, с W стороны острова, вдавшийся внутрь так далеко, что вершина его очень близко подходить к вершине Бобрового залива. Ширина сего залива в устье около 25, а длина около 30 верст. Внутри и по сторонам его находятся 6 бухт. 1-я, на правой стороне, составляет северное предместье залива. 2-я, старая гавань (внутри залива), названная так потому, что в ней в 1761 году зимовало русское судно. 3-я, Тарасовская. 4-я, составляющая вершину залива, имеет несколько тальника, и от нее начинается перешеек в залив Бобровый. 5-я, Иксяхтак, внутри залива, к левой стороне; эта бухта к вершине разделяется на две бухты; первая из них (Название на местном наречии), простирающаяся к SO, имеет два островка, и из нее в прежние времена переносили байдарки на южную сторону Уналашки; вторая (Название на местном наречии), из которой чрез высокий хребет можно перейти в Мокровский залив. 6-я, Старичковская, к вершине разделяющаяся на две половины, составляет южное предместье Макушинского залива.

Меньших заливов на Уналашке находится шесть: 1-й, Английский (Название на местном наречии), устье его в Уналгинском проливе; он назван Английским, потому что в нем стояло судно, под командою Капитана Кука. 2-й, Мокровский (Название на местном наречии), находится к югу от Макушинского залива, в расстоянии около 6 верст; устье его не более версты, а длина довольно значительна. 3-й, Кошигинский, с NW стороны Уналашки, вдавшийся внутрь острова верст около 7, разделяет Уналашку на две половины; из вершины сего залива, чрез невысокий хребет, можно переходить на южную сторону, в залив (Название на местном наречии), отстоящий от Кошигинского около 8 верст. 4-й, Черновский, находящейся над Умнакским проливом; с северной стороны и с моря он защищен узким перешейком, составляющим прекрасную и обширную гавань: в нем стояло 4 судна. 5-й, (Название на местном наречии), на южной стороне Уналашки (описанный г. Сарычевым), представляет очень удобную и единственную на этой стороне гавань. 6-й, Усовский, на SO стороне Уналашки; но как он, так н вся южная сторона Уналашки, очень мало известны.

Сверх сих заливов находятся еще многие бухты; главные из них: 1-я, Калехтинская подле Уналгинского пролива, с NO стороны; она замечательна тем, что в ней иногда много бывает китов. 2-я, Кошигинская, составляющая собою южное предместье Кошигинского залива, и — вершину, или угол губы, образуемой Макушинской сопкой и SW оконечностью Уналашки. 3-я, (Название на местном наречии), или Михайловская (в ней разбилось судно Михаил). 4-я, Средняя, 5-я, Аспидская. Последние три бухты находятся между Кошигинской бухтой и Черновским заливом и в близком расстоянии одна подле другой. Из всех этих бухт, кроме первой, и вообще чрез всю западную половину Уналашки. есть переходы с одной стороны острова на другую.

Примечательнейшие мысы суть:

1-й, Калехтинский, находящийся на NO стороне Уналашки и составляющий правый берег Капитанского залива, к морю утесист и высок; подле него стоит высокий столб, похожий на башню или колокольню; от него к N протягаются несколько надводных и подводных камней на расстоянии полумили. Калехтинский мыс от цепи гор второго отдела совершенно отделяется низким перешейком, (имеющим два большия озера, весьма близко подходящие к берегам бухт Константиновской и Калехтинской); и есть как бы остаток высочайшей горы, обрушившейся в море. От этого мыса к О, за бухтою, над N устьем Уналгинского пролива, находится другой мыс, под тем же названием Калехтинского: он состоит из гребнистых высоких хребтов, среди коих, пред сильным ветром и ко время оного, слышан необыкновенный шум; подле сего мыса, на N стороне, находится несколько каменных столбов.

2-й, Веселовский находящийся на другой стороне устья Капитанского залива, есть самый северный из всех мысов Уналашки; он совершенно отвесный, высок, длинен и, что всего замечательнее для мореходцев, подходящих к нему в тумане, — он состоит более нежели из 30 разноцветных слоев, лежащих горизонтально, чем и отличается от всех мысов; по обе стороны его есть небольшие углубления и разлоги. На самой вершине его, в одном неприступном месте, видно что-то очень зеленое.

3-й Ермошкинскй, находящийся от Веселовского мыса на W, в расстоянии около 30 верст, есть невысокое, утесистое NW-ое подножие Макушинской сопки. Здесь течение моря разделяется надвое: одно течение идет в Умнакский пролив, а другое в Акутанский.

4-й, Коврижка находящийся на WSW стороне Уналашки, а от Ермошкинского на S, в расстоянии верст около 18, есть небольшой, высокий и утесистый островок, отделяющийся от берега маленьким проливчиком; против него, на берегу, находится острая четырехгранная красная сопочка, лежащая на скате гор первого отдела. От этого мыса берег начинает заворачиваться в Макушинский залив, и тут находится премножество подводных и надводных каменьев, на расстоянии около 5 верст, замыкаемых одним особым подводником.

5-й, Мокровский, отстоящий от Коврижки в 25 верстах к SSO, на другой стороне Макушинского залива, есть невысокий и утесистый мыс, от моря постепенно возвышающийся и соединяющийся с горами третьего отдела; при нем несколько надводных и подводных камней, и около его бурунисто более других мест. За ним к югу, в горе, между разновидными слоями, простирающимися от подошвы горы, далее половины, и наклоненными от SO к NW под углом 25° или 30°, — виден слой, особенной породы, лежащий совершенно горизонтально, шириною более 2 сажен, а вышиною от воды около 10. Этот слой как будто вделан, или вставлен в наклоненные слои.

6-й, Аспидский (Аммак), находится в западной половине острова, над устьем Умнакского пролива, от Мокровского в расстоянии около 30 верст; он может назваться высоким только в сравнении окружающих его гор; при нем несколько надводных камней. Название Аспидского он получил не потому, чтобы тут находился камень аспид, но по имени какого-то прежнего тоэна, русскими названного аспид, жившего близ этого места.

7-й Мыс, составляющей SW оконечность Уналашки, есть низменный, широкий и довольно ровный; подле него лежит небольшой, высокий островок, отделяемый от Уналашки небольшим, быстрым и глубоким проливом; на нем водятся морские птицы.

Примеч. Мысы на южной стороне Уналашки неизвестны. Но сказывают, что мыс, выдавшийся в море, на большое расстояние близ SW оконечности Уналашки, опасен тем, что при нем много подводников, простирающихся в море, на большое расстояние, и потому, что течение при нем очень сильное.

Растения на Уналашке находятся везде кроме вершин самых высоких гор и крутых утесов. На восточной стороне острова, в Капитанском заливе и отчасти в Бобровом, растет тальник, самый лучший; и также грузди, ягоды и проч. растения, о которых сказано в 1-м отделении.

Животные здесь водятся: лисицы, мыши, (привезенные русскими) коровы и крысы; последние появились только с 1828 года (на судне Финляндия) и, менее чем в два года, распространились до чрезвычайности и даже, наконец, появились в Макушинском селении, отстоящем от главного селения более 50 верст. Несмотря на то, что расстояние это пересекается высокими хребтами и большими речками и обитаемо лисицами; при всем том они мало-помалу (как замечено), перебрались туда. Лисиц на сем острове промышляется около 500. Из них до 100 чернобурых. 250 сиводушек и около 150 красных, Из земноводных животных прежде было очень много: нерп, бобров, котов и сивучей; но ныне первые водятся в небольшом количестве, так что едва ли промышляется их до 100 штук. Вторые водятся только на южной стороне, близ берегов, и в весьма малом количестве, приходя с моря. А последние почти еще в меньшем числе и только в одном месте, на южной стороне недалеко от Усовской бухты, на камне, отделенном от берега узким и высоким каналом. Коты же морские заходили в здешние заливы, почти только до открытия островов Прибылова, или несколько позже; но ныне совсем нет ни одного.

Достопримечательности. Остров этот нам известен стал не ранее 1760 года. В 1762 году русские в первый раз подверглись здесь несчастной участи истребления; за то и жители здешние более всех потерпели в 1763 году от Соловья и от других в последующие годы.

Горячих ключей на Уналашке почти нет, кроме 2-х. Первый находится на подножии мыса, подле Макушинского селения, и открыт бывает только в малую воду; он не слишком горяч. Второй, в Имаглинской бухте, в 5 верстах от главного селения. Последние ключи температуру имеют только 27° (по наблюдению Доктора Эшгольца); и потому могут назваться только теплыми водами.

Из озер примечательны, по рассказам алеутов: 1-е) Подле Мокровского залива, между горами, наверху, есть озеро, которое на средине имеет островок, на восточном утесистом берегу которого находится лучший янтарь, а в озере водятся нерпы. 2-е) Подле Макушинского залива, между дальним перешейком и Тарасовской бухтой, на горе, есть озеро, на берегах коего находится самородная медь. 3-е) В вершине того же залива, на горах третьего отдела, также есть озеро, на берегу коего находили пустые камни, внутри коих что-то болтается, а в ущелье одного утеса видна какая-то светлая вода. 4-е) На южной стороне Уналашки, близ бухт (Названия на местном наречии), есть два озера, также в горах, в одном из них водятся нерпы, а в утесистых берегах другого находили какие-то светленькие камешки. 5-е) На горах второго отдела, близ Капитанского залива, есть озеро, на берегу коего находили жемчуг белый — двойной, как бы сросшийся. В 1822 году был послан туда человек в августе и нашел это озеро, но покрытое льдом, и приметы, какие он слышал, видел все и точно в том виде.

Ручьи. В Бобровом заливе, на левой стороне оного, подле бухты (Название на местном наречии), на мысу, называемом бухты (Название на местном наречии), есть водопадец, текущий с самой вершины горы, которого воду, по преданию алеутов, пить нельзя, как смертоносную. Близ этого места стоящий камень почитался за окаменевшего дьявола!!! Есть речка у подошвы Макушинской сопки, к N; берега ее покрыты ржавчиной железа; и сказывают, что вверху оной есть водопад, и тут находится самородная медь.

Внутри Макушинского залива, в горах третьего отдела, сказывают, есть слюда.

По прибытии русских на Уналашку, было 24 селения и вообще очень многолюдные; еще в 1805 году считалось 15 селений и в них до 800 душ; но ныне только 10, и жителей в них 470 душ; и должно заметить, что в этом числе около 50 из других селений. Все нынешние селения, кроме одного, расположены но северной стороне.

1) Гаванское селение (или селение согласия) Ильлюлюк, есть главнейшее из всех здешнего отдела; оно лежит в восточном предместье Капитанской гавани, на ровной и низкой косе, шириною от 50 до 100 сажен, и образуемой: с двух сторон — Гаванскою бухтою, а с третьей — речкою, вытекающей из озера. Это селение, говорят, основано Соловьем. Строений здесь находится: церковь деревянная с колокольней, 5 домов и 3 магазина деревянных, 5 домов, обложенных дерном, и скотный двор, принадлежащие компании, имеющей здесь контору, под управлением правителя, при котором находятся конторщик и три приказчика, 27 юрт, принадлежащих креолам и алеутам. Жителей к 1834 году было: алеутов — мужеского пола 90, — женского 106, а обоего 196, сверх того русских и креолов до 75, а всех до 275 душ.

Здесь, кроме конторы Российско-Американской Компании, заведывающей всем здешним отделом (кроме островов Прибылова), находится первоначальное училище, открытое 12 марта 1825, состоявшее в 1834 году из 22 человек креолов и алеутов — сирот; больница на 8 человек и при ней фельдшеры; воспитательный дом для сирот-девушек, находящихся ныне в числе 12, и главное, скотоводство Компании[42] У некоторых из служащих Компании водятся свиньи, куры и утки; и почти у каждого хозяина имеются огороды, засеваемые репой и картофелем; последний здесь родится сам 5– и 8; в 1833 году со всех огородов собрано было его до 120 бочонков.

Церковь здешняя,[43] в память Вознесения Господня, основана 1825 года 2 июля, а освящена 1826 года 29 июня; внутри украшена довольно порядочным иконостасом с колоннами и резными позолоченными рамами, работы самих алеутов.

Местоположение (здешнюю местность я описываю подробнее потому, что я жил тут 10 лет). Селение здешнее отовсюду окружено горами, только на NNO виден горизонт моря. Горы, начинаясь над проливным Калехтинским мысом, почти в прямом направлении тянутся цепью на SW, за вершину Капитанского залива, местами то понижаясь, то опять возвышаясь; и от вершины этого залива, в расстоянии около 7 верст, они соединяются с горами первого отдела, которые отсюда идут прямо на N, до Амахнака не прерываясь, и потом, под прямым углом, заворачиваются и идут внутрь острова, разделяясь от прочих северных гор Натыкинскою падью. Отсюда начинаются два хребта, лежащие вдоль острова, которые одними концами упираются в Макушинскую сопку, а другими, оканчиваясь в Капитанском заливе за Амахнаком утесами, образуют большую долину или падь широкую. Пред самым селением, к N, находится высокий остров Амахнак, к югу покатый и приятный для глаз. За селением, на другой SSW стороне, невысокая гора, совершенно отдельная от гор второго отдела, находящаяся подле самого селения, заслоняет от юго-запада.

Вдали на NW виден небольшой водопад. На юг от селения простирается большая равнина, вдавшаяся внутрь гор второго отдела. На средине ее находится довольно большое и глубокое озеро, из коего вытекает речка, а по сторонам, на холмах и горах, растут разные ягоды.

Примеч. Несмотря на то, что селение это отовсюду окружено горами, горы эти нисколько не защищаюсь его ни от ветров, ни от холода; напротив того, они, не допуская теплоту от юга, задерживают холод, приносимый от севера; оттого здесь гораздо бывает холоднее, чем во всяком другом селении; и чем ближе горы к селению, тем сильнее с них дуют ветры.

Выгоды Гаванского селения заключаются преимущественно в изобилии китов, приходящих летом от севера, которых промышляют здесь от 10 до 40 ежегодно. Они вообще бывают в западном предместии. Немаловажную выгоду составляет периодическая рыба; речка, текущая с гор в Натыкинской бухте, есть самая лучшая в этом отношении; в ней и пред ней иногда бывает такое количество горбуши, что трудно вытянуть невод. Говорят, что речка, находящаяся подле главного селения, была из лучших по изобилию рыбы; но с тех пор как основалось здесь селение, она почти совершенно испортилась. Треска здесь ныне промышляется довольно далеко и на глубине от 20 до 80 сажен, и в последние годы весьма не в большому, количестве. Тальник, растущий близь сего селения, составляет большое подкрепление в дровах, и несмотря на то, что Компания каждогодно и почти на одном и том же месте заготовляет его до 60 байдар, или до 120 сажен кубических, — он никогда не истребится. Для скотоводства же здешнее место не слишком выгодно, потому, что около здешнего селения гораздо ранее других всех мест здешнего отдела выпадает снег, и лежит от 5 до 7 месяцев. Травы же, хотя растут и очень хорошие, но, будучи каждогодно выкашиваемы, портятся, уступая место негодным. И при том, редко являющееся солнце и часто перепадающее дождики весьма затрудняют приготовление сена. Из овощей картофель и репа могут составлять очень немаловажную выгоду, тем более, что местоположение, и особенно на Амахнаке, позволяет усилить огородство. Весною и летом ловятся раки довольно большие; в последние годы появилась чавыча и семга.

2) Натыкинское селение лежит в западном предместии Капитанской гавани и состоишь из 2 юрт и 15 человек жителей, в числе коих 6 человек мужеского иола и 9 женского. Выгоды этого селения все те же, какие и в главном.

3) Пестряковское селение, состоящее из 5 юрт и 16 человек мужеского пола и 21 женского, а всего из 37 человек, лежит на подошве горы, находящейся на левой стороне устья Капитанского залива. Верхушка горы этой — чашею, и в ней озеро.

Выгоды этого селения, сверх общих с главным селением, состоят в хорошей пристани и морской рыбе, ловимой почти во всякое время года и не слишком далеко.

4) Веселовское селение лежит на левой стороне Веселовского мыса, в левом углу бухты того же имени, на косе, образующейся морем и большим озером, которая со стороны моря изгибается. Жителей в нем 15 человек, из коих 7 мужеского и 8 женского пола.

Местоположение этого селения особенно замечательно тем, что коса, отделяющая озеро от моря, есть не первобытная, но составилась временем; и все пространство, занимаемое ныне косою и озером, некогда занимало море, где удили рыбу; селение же находилось на южной стороне нынешнего озера; никто не может сказать, когда это случилось. Это предание подтверждается тем, что за озером видны признаки жилищ, и коса, отделяющая озеро от моря, состоит из булыжника и песка, лежащих волнообразно, в параллель берега, и пласт земли, покрывающий ее, не слишком толст.

Горы, от востока начинаясь Веселовским мысом, идут внутрь острова и в расстоянии около 7 верст, изогнувшись на юге, опять подходят к морю, оканчиваясь несколькими утесами, далее к W пересекаемыми разлогами. На южных горах видно несколько падей и маленьких водопадцев. В центре гор лежит выше объясненное озеро, поверхность коего от поверхности моря не более 15 фут; окружность его около 12 верст, и глубина очень большая. Близ селен ия и подле западной горы, из озера вытекает речка, в которую ранее всех идет периодическая рыба; но не в большом количестве. Пред самым селением, в расстоянии около 300 сажен от берега, лежит утесистый, невысокий островок, несколько защищающий с моря; но пристань здесь плохая, и особенно в осеннее и зимнее время, при северных ветрах.

5) Макушинское селение лежит в северном предместии Макушинского залива, на песчаной холмистой косе; строений здесь: юрта, барабора, сарай и баня, принадлежащие Компании, имеющей здесь своего байдарщика, и 6 юрт и столько же барабарок, принадлежащих алеутам. Жителей здесь, кроме байдарщика, 35 душ, в числе коих 15 мужеского и 20 женского пола.

Местоположение. Горы, начинаясь от мыса Коврижки, тянутся почти в прямом направлении на восток, почти до вершины Макушинского залива, и между ними видно несколько разлогов и равнин; к сим горам, с южной стороны от Коврижки, в расстоянии 7 верст, примыкаешь особый высокий хребет, имеющий протяжение от SW к NO. SO-я сторона его совершенно отвесна. а противная поката; этот хребет но всем признакам есть остаток гор, поглощенных морем и тем составивших устье Макушинского залива. Между этим хребтом. и означенными горами лежат два довольно большие и глубокие озера, имеющие между собою сообщение извилистой речкой; последнее, W-ое из них, отделяется от моря песчаной косой, длиною около 2 верст, а шириной не более 50 сажен; на ней лежит селение, а чрез нее течет небольшая речка, которая есть самая рыбная но всей Уналашке; в нее идет преимущественно красная рыба и отчасти кижуч; ход первой начинается после Веселовской, т. е. с половины мая; количество этой рыбы бывает от 20 до 60 тысяч. Недалеко от селения, на запад, в горе, близ моря, находится песчаник (вулканический туф), горизонтальными слоями, о коем сказано выше.

В древности близ этого селения было 5 селений, выключая Старичковского, которое существовало еще до 1805 года.

Песчаная коса, на которой находится селение, по преданию алеутов, не есть первобытная; но составившаяся сама собою в незапамятный времена; прежде вместо этой косы и ближайшего озера был залив моря. Это весьма вероятно: во-первых, оттого что коса эта состоит из песка; и во-вторых, что из ближайшего озера, при сильных ветрах, выкидывает черный железистый песок.

Выгоды этого селения состоять в периодической рыбе, которой заготовляется большое количество и для главного селения. Сверх того, здесь есть треска и множество кореньев. Лисиц около здешнего селения промышляется от 80 до 150 разной шерсти.

6) Кошигинское селение находится внутри Кошигинского залива, на левой стороне его, на довольно ровном месте, подле устья речек, вытекающих из озер. Строений здесь: юрта, сарай, барабора, баня и скотный двор, принадлежащие Компании, имеющей здесь своего байдарщика, заведующего всею западною половиною острова, и 8 юрт алеутских. Жителей здесь, кроме байдарщика, 41 человек, в числе коих 18 мужеского и 23 женского пола.

Местоположение здешнее более примечательно тем, что равнина, на которой лежит селение, есть первый от NO перешеек чрез Уналашку и предел, разделяющий Уналашку надвое. Горы, лежащие на северо-восточной половине, высоки, круты и непроходимы, а на другой половине низки, пологи и между более низких и ровных мест. На равнине, подле селения, находятся три неглубокие и небольшие озера, песчаные берега коих покрыты тучной травой; вытекающие из них речки, подле селения соединяясь, впадают в залив одним устьем. В здешнем селении, по низкому и песчаному местоположению, самый климат имеет большую разность в сравнении с главным селением, так, что снег здесь не лежит долго и только до перемены ветра, почему для скота почти всегда есть подножный корм. Но зато при всяком южном ветре здесь бывает дождь и туман.

Выгоды этого селения не слишком завидны. В устье речки, хотя и идет красная рыба, почти с января и по июль, а с июня по октябрь гольцы, горбуша и кижуч; но очень немного, так, что и в самый лучший день едва бывает до 300 рыб; а морская рыба промышляется вне залива и довольно далеко; иногда удается ловить сивучей на южной стороне. Небольшое количество нерп, промышляемых на каменьях, и коренья, сараны и чагитки, растущие в большом количестве, составляют одну из важных статей продовольствия.

С 1833 года в здешнем месте заведено Компанейское скотоводство.

7) Черновское селение, состоящее из 4 юрт и 44 душ алеутов, в числе коих 20 мужеского и 24 женского пола, — лежит на средине западной половины Уналашки, на северной стороне, подле Черновского залива, на перешейке, отделяющем залив от моря. Оно ныне есть последнее из селений, лежащих на западной половине Уналашки.

Местоположение здешнее замечательно тем, что перешеек, на коем находится селение, состоит из мелкого камешника, в коем большая часть яшмы и голыша. Залив Черновский, простирающийся внутрь острова около 5 верст, составляет отличную гавань. Но вход в нее, хотя хорош и удобен, но, я думаю, не всегда безопасен; потому что, в случае безветрия, судно может подвергнуться сильному течению Умнакского пролива.

На южной стороне Уналашки, против селения, находят кремни; а на северной, в расстоянии 20 верст на запад, подле бывшего селения, в утесе, находится медный колчедан четырехугольными кусочками.

Выгоды. Селение это беднейшее из всех, находящихся на Уналашке. Главное продовольствие жителей здешних составляют черные ракушки, собираемые в заливе, и терпуги, промышляемые подле выдавшегося в море каменного рифа; рыбных речек нет, выключая одной, впадающей в вершину залива, в которую идет несколько рыб. Морская же рыба, хотя и всегда водится при близлежащих берегах, но жители, или за неимением времени, или по причине ветра и проч., очень редко могут запасать ее с избытком.

8) Имагнинское селение находится в Капитанском, заливе, в 8 верстах от главного селения к NO, в бухте своего имени. В четырех юртах, построенных подле небольшой речки, вытекающей из озера, живут 32 человека алеутов, в числе коих 15 мужеского и 17 женского пола.

Из здешнего селения есть самые ближайшие и низкие переходы в Английский и Бобровый заливы.

Выгоды местные те же, что и в главном селении; и жители здешние имеют очень хорошие огороды, засеваемые репой и картофелем.

9) Калехтинское селение, состоящее из 3 юрт и 14 человек алеутов (6 муж. и 8 жен.), лежит в NO части Уналашки, в вершине Калехтинской бухты, подле горы и речки, вытекающей из озера, в которую отчасти заходит периодическая рыба всех родов; но в таком количестве, что число и всех их не простирается более 2000; а потому продовольствие жителей составляет более морская рыба, промышляемая в бухте, и огороды очень порядочные. Здешние жители также участвуют в промысле китов.

10) Бобровское селение (Название на местном наречии), лежит на SO стороне Уналашки, при устье Бобрового залива, в небольшом изгибе; жителей здесь 41, в числе коих 21 мужеского и 20 женского пола; они имеют 4 юрты и несколько огородов.

Продовольствие здешних жителей составляют: преимущественно морская рыба, промышляемая в заливе над устьем Уналгинского пролива, и также коренья, а небольшое количество гольцов и горбуши, идущих в 3 речки, подле селения, в бухте Агамгик и Английском заливе, составляет подкрепление в продовольствии.

К Уналашке причисляются острова, лежащие подле нее, и суть следующие:

1) Остров Борька или Спиркин (Сиданак), лежит на южной стороне Уналашки, подле Бобрового залива; и он есть ни что иное, как продолжение гор Уналашки третьего отдела, отрезанных от нее нешироким и излучистым проливом (Название на местном наречии), который не заметен ни с которой стороны. Остров этот столь же горист и высок, как и Уналашка, с южной стороны крут и утесист, а с северной положе и имеет несколько бухт; в вершине одной из них лежит селение, состоящее из 6 юрт; жителей в этом селении 44 души, в числе коих 17 мужеского и 27 женского пола; у них есть несколько огородов. Главное продовольствие их составляет морская рыба и ракушки.

На этом острове находится зеленый камень, вроде обсидиана, и железняк или черная блестящая краска, сиданак, которую алеуты употребляют для украшения камлей и проч., примешивая ее в краски.

На восток от этого острова, подле невысокого мыса, составляющего восточную оконечность острова, лежат два небольших островка; один из них самый большой, называемый орешник иди яичный (название на местном наречии), со всех сторон утесистый. Он достопримечателен, во первых, тем, что алеуты, избегая мести русских, думали отсидеться на нем; но вместо того все до одного погибли от руки Соловья; и во вторых, что между ним и оконечностью Борки, прошли: Капитан Кук и г. Литке — оба в тумане.

Остров Амахнак лежит на средине Капитанского залива; он состоит из четырех островков разной высоты и величины, соединенных между собою перешейками, состоящими из булыжника, песка и камешника, лежащих буграми, волнообразно, в параллель морского берега. Северная часть соединенного этого острова состоит из высокой сопки, которой северная сторона утесиста и с моря имеет вид опрокинутой байдары, а южная сторона поката и ровна. Средние части этого острова состоят из невысоких холмов и пригорков; на северном из них есть несколько озерков, и растет ельник, пересаженный из Ситхи. Южная часть Амахнака есть высокая гора, со всех сторон, выключая южной, утесистая и крутая, с южной же стороны от нее лежат несколько холмов, постепенно понижающихся и уменьшающихся в объеме и к берегам оканчивающихся утесами. От оконечности Амахнака, к югу, лежат два камня; один из них надводный, а другой виден бывает только на малой воде. Между двумя последними частями Амахнака лежит маленький островок; между им и Амахнаком зимовали суда: Слава России и Орел.

По южную сторону Амахнака очень трудно пройти судну в Капитанскую гавань, по причине мели и изгибистого фарватера.

На Амахнаке до прибытия русских было три селения; но с того времени нет ни одного.

Остров этот, положением своим составляя отличную гавань, сверх того с SО стороны имеет два прекрасные залива. В первом из них, южнейшем, зимовали суда: Слава России и Орел, а в другом, образуемом длинною и узкою косою, идущею от NО стороны Амахнака на SSW, весьма давно, и едва ли еще не до прибытия русских, стояло какое то иностранное судно. Старовояжные этот залив называли Голландской гаванью.

В средней части Амахнака могут быть очень хорошие огороды по удобству почвы и потому, что там бывает гораздо теплее, чем на Уналашке, от положения N-ой сопки, защищающей от северных ветров; но ныне огородов нет потому, что на нем с апреля по октябрь живут свиньи.

Укнадак, лежащий на западной стороне Амахнака, есть небольшой, невысокий, к NW утесистый, а с противной стороны покатый островок, изобилующий дикою рожью и весною премножеством разных цветков.

В прежние времена на нем было селение, и подле этого-то селения стояло на якоре погибшее здесь судно Дружинина; и также на этом острове было сражение между жителями и Унимакскими алеутами, из коих последние были положены на месте без остатка.

IV. Острова Креницына

Острова, лежащие от Уналашки к северо-востоку до Унимака, на некоторых русских картах названы островами Креницына. Это название удерживаю и я. Главных из них числом семь, а именно: Уналга, Акутан, Акун, Голой, Аватанак, Тигалда и Угамак.

Все эти острова вообще невелики, так что и все, вместе взятые, не могут равняться и половине Уналашки. Самый большой и гористый из них есть Акутан; самый низменный Уналга; а самый малый Голой; на всех их, кроме Голова и Угамака, есть жители; равномерно на всех, кроме Голова, водятся лисицы, которых промышляется от 180 до 250 каждогодно.

Положение сих островов (на карте еще и поныне не совсем верно) есть следующее: Акутан и Акун лежать грядою, от SW к NO, и один подле другого так близко, что почти, с обеих сторон, кажутся соединенными. Голой, Аватанак и Тигалда лежат особою грядою, от первых южнее, и по направлению от W к О. Начинаясь от пролива, разделяющего Акутан от Акуна, простираются до Угамака, который лежит севернее линии последних и южнее первых.

1) Уналга лежит между Уналашкою и Акутаном, и есть невысокий, со всех сторон утесистый, холмистый и почти треугольный остров; на N стороне его лежат две небольшие бухточки; на всем острове семь озер и три небольшие речки, вытекающие из первых на О, S и W, и в них заходят одни только гольцы. Из ягод здесь родятся только шикша и отчасти малина и княжника.

На этом острове, по положению его между высокими островами, выпадает множество снега; но по причине его на нем бывает много дождя, который часто идет даже и тогда, когда на Акутане и Уналашке в то же время падает снег; и потому-то снег долго не остается.

На южной стороне, на Утесе, лежит селение, состоящее из 3 юрт и такого же числа бараборок; жителей здесь 23 человека, в числе коих 10 мужеского и 13 женского иола. У них имеются огороды.

Есть общее предание между алеутами, что на SO мысу Уналги был слышан какой-то чудный свист и не от ветра; и слышан был только одному, а не многим вместе.

К северо-востоку от Уналги, в Акутанском проливе, находятся шесть островков, имеющих в окружности от 700 до 1000 сажен, которые от Уналги отделяются узким, глубоким и сулоистым проливом; а проливчики, разделяющие эти островки, все вообще мелки и узки.

Все эти островки утесисты и, по величине своей, довольно высоки, покрыты травой; на них водятся нерпы, чайки, ипатки и гуси топорки; и кроме одного из них, на всех прочих есть ключевая вода.

Островки эти со стороны Акутанского пролива, будучи совсем чисты и приглубы, совершенно безопасны для плавания судов; течение, сильно действуя подле них, между ними слабо; а потому никогда судно не бросит на берег, если бы ему даже и случилось заштилить при самых островках. Напротив того, проливчик, отделяющий эти островки от Уналги во время штиля небезопасен для судна тем, что он, кажется, не совсем чист, и течение в нем быстрое. Но впрочем, это может случиться только тогда, когда судно будет над самым устьем этого проливчика, а в расстоянии даже полумили течение его не может действовать на судно.

Около Уналги и прилежащих к нему островков очень довольно морской рыбы, а особливо трески и терпугов; и изобильно ракушками.

2) Акутан, лежащий от Уналашки к NO, высок и утесист, особливо с южной стороны, и почти круглый: множество гор, лежащих по всем направлениям, почти столь же высоки, как и на Уналашке; а самая высокая из них сопка, лежащая почти на средине острова, всегда дымится; жерло у ней находится не на самой вершине, но несколько сбоку, к северу. Берега этого острова, выключая немногих мест, круты, каменисты и для пристаней мало удобны.

Значительных заливов на нем три: один на южной стороне, называемый Саранная бухта, самый большой из всех, и два над Акунским проливом. Озер только два; рыбных речек 5; в них идет немного рыбы. Ягоды здесь родятся всех родов. Лисиц промышляется от 40 до 60, в числе коих большая часть красных.

На NO стороне, в небольшой бухте находятся горячие ключи, вытекающие из горы в большом количеств; температура их так высока, что в некотором расстоянии от источника в нем можно варить мясо и рыбу. Ключи эти пред устьем своим соединяются с холодною речкою и тем представляют удобство к употреблению; но они, по отдаленности от главного селения, неустроенны.

На самой вершине дымящейся сопки находится небольшое, но глубокое озеро; и то место, где дымится, весьма похоже на огромного кита, на шее коего отверстие, откуда идет дым; а по ластам подымаются к жерлу для собирания серы.

На NO стороне острова, из средины слоистого утеса, вытекают три ручья; и в том же месте находят обсидиан, кусками, сверху обваливающимися.

Мысы достопримечательные суть: 1-й, самый южный, (который я называю Батарейным) составляешь правый берег Саранной бухты и есть отрасль горящей сопки, с восточной стороны отвесной, а с противной пологой; множество слоев разного вида, лежащих горизонтально, изредка пересекаются перпендикулярными слоями кремнистой породы; со стороны моря мыс этот поднимается совершенною стеною, на обоих концах его есть небольшие подножия; в одном из них 4 пещеры, омываемые водою и расположенные в виде амбразур. 2-й, находящийся от первого к западу, к морю отвесно утесист, а на обе стороны ровно покат, и тем походит на дом, покрытый на два ската. 3-й мыс, на северной стороне, составляющей подножие дымящейся сопки, есть длинная и плоская возвышенность, состоящая из голых, острых и черных каменьев; берег мыса совершенно утесист и крут, и со стороны моря на нем находятся несколько пещер и пять ворот или подъездов, в средине коих глубина большая; от этого мыса, к западу, видны явные признаки обрушившейся в море горы.

Селений на этом острове в древности было семь, и жителей в них находилось не менее 600. Еще в 1810 году было не одно селение; но в нынешнее время находится только одно, на северной стороне, в пади, при речке, вытекающей из озера, окруженного высокими и гребнистыми горами. Селение это есть самое меньшее из всех по здешнему отделу; в двух небольших юртах живут 13 человек, питающиеся рыбой, идущею в речку и лайдой.

3) Акун лежит подле Акутана, к NO; он гораздо менее его. Горы на нем невысоки, особливо находящиеся на южной стороне; одна из гор, лежащая на NW оконечности, острая и от всех отдельная, всегда дымится; но дым ее почти никогда не бывает заметен; на вершине ее собирают горячую серу. Берега Акуна, по большой части, утесисты и круты. Три главные мыса, на NW, О и S, делают этот остров почти правильным треугольником. Между ними образуются три бухты, из которых одна SO, Середкинская, обширнее и глубже. Южный мыс замечателен тем, что при нем находится с одной стороны множество подводников, а с другой — каменных столбов, издали кажущихся зданиями. Один из них похож на колоссального человека, одетого в парку, с шапкой на голове; о нем сказано выше.

Из ягод здесь находятся княженика и земляника.

Озер на, всем острове много, из них 4 довольно велики; речек пять, из коих в две, текущие на NW, идет несколько рыбы. Лисиц здесь промышляется от 80 до 120, в числе коих половина черных и чернобурых, лучшей доброты.

В 1830 году с бывших тогда здесь льдов появились два волка; они должны быть одного пола, потому что и по сие время от них нет приплода. Эти звери — гости очень неприятны для жителей тем, что пожирают лисиц, попадающихся на клепцы, а летом щенят их.

Селений на этом острове еще в конце прошедшего столетия было восемь, и в них считалось жителей более 500; но ныне находится только три селения, и в них 85 человек жителей.

1. Селение Артельновское лежит почти на средине Акунского пролива, на SW оконечности Акуна, на высоком и утесистом мысу. Местоположение этого селения, хотя не слишком удобно для строений и проч., но зато очень способно дли пристаней тем, что к нему всегда можно пристать с северной или южной стороны. Строений здесь: две юрты и столько же барабор и баня, принадлежащая Компании, имеющей здесь своего байдарщика, заведующего всеми островами Креницына, и 7 юрт, принадлежащих алеутам. Жителей здесь 32 человека, в числе коих 16 мужеского и столько же женского пола. У байдарщика и у некоторых из алеутов есть небольшие огороды. В проливе очень много морской рыбы; но ловить удается ее редко, потому что или течение, или ветер тому препятствуют. Жители здешние иногда промышляют китов, заходящих в противолежащий большой залив на Акутане.

2) Речешное лежит на северной стороне, подле речки, вытекающей из озера. Оно состоит из 5 юрт и нескольких барабор; жителей 37 человек, в числе коих 19 мужеского и 18 женского пола.

3) Середкинское селение, лежащее на SO стороне, внутри бухты своего имени, в Аватанакском проливе, состоит из 2 юрт и 16 человек жителей, в числе коих 7 мужеского пола.

Жители обоих этих селений питаются, по большой части, лайдою и отчасти нерпами, водящимися около берегов.

Подле Акуна находятся 4 островка, имеющие в окружности от 1/2 до 1 версты; два из них лежат на западной стороне, в Акунском проливе, и два в Аватанакском на SO стороне, на устье Середкинской бухты. Первый из сих островков, лежащий подле Артельновского селения, замечателен тем, что на нем есть горячие ключи, которые открыты только на убылой воде; и также тем, что проливчик, отделяющий его от Акутана, при отливе моря пересыхает; а на одном из Аватанакских островков находится красный мел.

Сверх этих островков подле Акуна есть еще два замечательные столба: один, называемый Усхинадский, находится недалеко от восточного мыса, напротив Дербенского пролива; на нем прежде лежали сивучи; а другой находится подле южного мыса, почти со всех сторон похожий на колокольню.

4) Остров Голой, Аяктак, лежит прямо против южного мыса Акуна и подле Аватанака. Он невелик, со всех сторон совершенно утесист и высок. На нем в древние времена было одно селение с 30 человеками жителей; ныне же он, кроме нескольких красных лисиц и небольшого количества прилетных птиц, никем не обитаем. Неширокий пролив, отделяющий этот остров от Аватанака, хотя в бурное время бывает сулоист, но не считается в числе других проливов.

5) Аватанак лежит тоже против Акуна, между островами Голым и Тигалдою; он невысок и неширок; но со всех сторон, выключая изгибов и углублений, совершенно утесист. С обеих сторон его, т. е. от N и S, находятся две небольшие бухты, одна против другой, между ними перешеек не более версты. Из двух озер, между собою соединяющихся ручьем, вытекает на север речка, которая, по словам стариков, в прежние времена была очень изобильна рыбой; но с тех пор, как русский промышленник Натрубин, — достойный клеврет Соловья[44], бросал в нее трупы убиваемых им алеутов, в эту реку не пошло ни одной рыбы, и только ныне начала появляться в ней горбуша, от 50 до 100 во все лето.

На южной стороне острова водятся бобры, а на самом острове лисицы разных шерстей; их промышляется каждогодно от 20 до 30 штук.

В прежние времена на этом острове было три не слишком многолюдные селения; ныне же находится только одно, лежащее на северной стороне, в одной из помянутых бухт, и состоит из 5 юрт, довольно хороших и замечательных тем, что у каждой из них вместо окон сделаны вверху люки. Жителей здесь 49 человек, в числе коих 24 мужеского и 25 женского пола, питающихся преимущественно морскою рыбою, ловимою в проливах.

Пристань здесь не слишком хороша; но замечательна тем, что, будучи совершенно открыта северным ветрам, дующим чрез Акун, — она при этих ветрах менее буруниста, нежели при прочих, дующих с берега и вдоль острова.

Примеч. Еще в последнее мое здесь посещение в 1833 году, видны были признаки юрт, где жили Соловей и Натрубин, и жива была та женщина, которая была толмачкой у них и свидетельницей их жестокостей.

Подле этого острова находится только одна небольшая открытая лайда в Аватанакском проливе, ближе к Аватанаку, на которой иногда лежат нерпы. На восточной стороне сего острова находится красный мел.

6) Остров Тигалда лежит от Аватанака к востоку, отделяясь от него Дербенским проливом. Остров этот после Акутана есть самый большой из островов Креницына. Он продолговат, с южной стороны утесист и высок, а с северной отложе и ниже. Невысокие горы его лежат цепью, во всю длину острова и ближе к южному берегу. На северной стороне находятся три бухты, одна другой более, и один залив, который может быть гаванью для небольших судов. Южная же сторона Тигалды почти совершенно пряма. Озер здесь три, и каждое в окружности от 300 до 1000 сажен; в небольшие речки на северной стороне заходить до 1000 рыб. Ягоды находятся все кроме черники.

Лисиц здесь промышляется от 50 до 70 каждогодно, в числе коих большая часть чернобурых и черных. Здесь особенно много бывает осенью и зимою лайденных гусей, а весною тундряных.

На SW оконечности этого острова, в Дербенском проливе, находится каменный уголь; а в озере подле селения краска, род желтой охры.

Селений в прежние времена здесь было 5, и жителей в них считалось не менее 500; но ныне только одно, которое лежит на северной стороне, в восточной половине, на возвышенном месте. Жителей в нем 91 человек, в числе коих 38 мужеского и 53 женского пола. У них, сверх очень хорошей казармы, удобно устроенной и всегда содержимой в чистоте, имеется 5 юрт, баня и несколько бараборок. В числе здешних жителей находятся угамакские алеуты, переселившиеся сюда в 1826 году.

В этом селении видны признаки юрты предшествовавших жителей, которой длина простирается не менее 30 сажен.

Против селения на северной стороне острова, близ Угамака, на расстоянии 5 верст, находится группа больших островов, кекурьев или надводных камней. Число их простирается до 28. Самый восточный из них, лежащий подле Угамакского пролива, довольно высок и есть самый больший из этой группы; на нем водятся топорки и плодятся чайки, от которых получается до 500 яиц. На многих из этих островков лежат нерпы, а на одном севернейшем лежат сивучи, составляющие большую выгоду жителей островов Креницына и надежнейшее подкрепление в пище в зимнее время. Между всеми этими островками сильно действует течение вод, переливающихся из одного моря в другое, так, что в бурное время в каждом проливчике бывают сулои.

На западной оконечности, подле Дербенского пролива, с северной стороны, находится довольно высокий, со всех сторон отвесный каменный столб, вершина коего плоска и ровна. Он достопамятен тем, что прежние алеуты, жители существовавшего против этого столба селения, не зная силы огнестрельного оружия, надеялись на нем спастись от мести Соловья и Натрубина; но все они сделались жертвой своей неопытности, быв перебиты из ружей.

7) Остров Угамак, находящейся от Тигалды к северо-востоку и отделяющийся от нее нешироким проливом, состоит из двух небольших, высоких и со всех сторон с моря совершенно утесистых островков, разделяющихся нешироким проливчиком, который хотя и не считается в числе главных проливов, но имеет сильное течение и в бурное время бывает сулоист; он, имея положение от О к W и будучи неширок и несколько изгибом, почти ни с которой стороны незаметен. Северный островок более и выше; а южный менее и ниже, но ни на том, ни на другом нет ни озер, ни речек, кроме маленьких ключей. Берега в проливчике несколько ниже, нежели со стороны моря, и в трех местах имеют пристани, но не совсем хорошие.

Ягод здесь совершенно нет никаких; но зато довольно желтых кореньев, которые вкусом превосходят все этого рода коренья, растущие на прочих островах.

На северной стороне находится зеленая краска, употребляемая алеутами для крашенья шапок.

Лисиц здесь очень мало, так что и в лучший год промышляется не более 7 красных.

На обоих островках Угамака водятся нерпы в довольно большом количестве в сравнении с другими островами; на утесах гнездятся топорки, которых промышляют до 500. Подле большого островка, на прилежащих каменьях и на нем самом, издревле водятся сивучи в значительном количестве. Они, идя с юга на север и обратно, Унимакским проливом, здесь имеют пристанище; а многие из них остаются и на зиму.

На Угамаке в прежнее время было довольно многолюдное селение, которое мало-помалу уменьшаясь, наконец, в 1826 году совсем опустело; последние жители, в числе 18 душ, переселились на Тигалду за малолюдством.

V. Унимак

Оетров Унимак есть самый большой из всего Алеутского архипелага: длина его простирается от 140 до 170 верст, а ширина от 40 до 60. От Аляксы он отеляется Иссанахским проливом, а от всех прочих — Унимакским; северная сторона его, около половины выдавшись в море на NW, составляет почти прямой угол к NO-й половине; а южная, напротив того, на половине изгибаясь, образует большую бухту. Унимак вообще имеет берега песчаные и отмелые, выключая восточной и западной стороны, и несколько мысов; в особенности песчана и отмела северная его сторона.

Унимак ни с которой стороны не имеет заливов кроме одного, находящегося в северном устье Иссанахского пролива; но и этот залив, отделяясь от моря неширокой и низкой песчаной косой, не есть первобытный, но составился по времени от накидного песка; и он не глубок, а к верховью отмели разделяется надвое.

Горы Унимака суть высочайшие из всех здешних и особенно замечательны в отношении вулканических явлений. На северо-восточной стороне острова, вдоль Иссанахского пролива и поперек Унимака, лежит высокий гребнистый хребет, (который я называю Иссанахским), начавший дымиться с 1825 года. От него к западу находятся две высочайшие из всех сопки: обе конической фигуры. Первая из них, в половине соединяющаяся с Иссанахским хребтом, имеет верх чашею, образовавшеюся еще задолго до прибытия русских (около 1690 года) от провалившейся внутрь горы вершины ее. И если вместо чаши вообразить продолжение горы, то эта сопка, — и в нынешнем положении почти превышающая прочие горы, в первобытном своем состоянии была выше почти четвертою частью, т. е. не ниже 12,500 футов. Вторая от Иссанахского хребта сопка, называемая Шишалдинскою, (название на местном наречии), лежит почти на средине острова по его длине, а по ширине ближе к южному берегу; она от всех гор совершенно отделяется невысокими подножиями, а к югу оканчивается небольшими утесами. Высота этой сопки, по измерению г. Литке, 8953 анг. фута. Сопка эта с незапамятных времен и беспрерывно находится под видимым действием подземного огня, попеременно: то горя пламенем, то извергая один дым. Так например, в конце 1824 и в начале 1825 года до 10 марта, т. е. до взрыва Иссанахского хребта, она горела сильным огнем; а после того до марта 1827 года опять только дымилась; потом снова по 1829 год бросала сильный пламень, а с того времени до осени 1830 года только дымилась. Но в конце 1830 года она необыкновенно изменилась. В ноябре и декабре, будучи закрыта туманом, сильно гремела, а когда прочистило туман, то вид ее совершенно переменился: с северной стороны, от самого жерла ее к низу, образовались на ней три щели, довольно большие, похожие на раскаленное железо; а из жерла ее выбрасывалось ужасное пламя, и по временам слышан был подземный гром, и чувствуемо было трясение; вечные снега и льды, лежавшие на вершине ее с N, W и S сторон от оконечности и далее половины, стаяли совсем. В таком виде она была до марта, а потом щели одна за другой закрылись[45], и осенью опять напал на нее новый снег; после того она опять только дымится. Извержений же во все это время почти не было никаких, кроме что на 20 апреля видно было на снегу несколько сажи. Подошва этой сопки к NO была довольно горяча и, сказывают, приметно тряслась.

От подножия Шишалдинской сопки, на SW, до самой оконечности острова, тянется хребет гор, с южной стороны утесистый, а с северной покатый, и который в 3 или 4 местах понижается и тем представляет удобство для перехода с одной стороны на другую. К оконечности этого хребта с обеих сторон примыкают несколько особых хребтов и гор, лежащих по разным направлениям. Из последних примечательна островерхая Погромская сопка, (некогда горевшая), лежащая на западной стороне острова и высочайшая из всех окружающих ее гор и хребтов). По измерению г. Коцебу, 5525 анг. фут. К морю она оканчивается четырьмя высокими утесистыми мысами. Весь западный бок ее покрыт как бы скатившимися с вершины ее горелыми каменьями, перемешанными с песком, дресвою и глиною, а местами каменья эти совершенно красного цвета. В одном месте, на той же стороне сопки, находятся шесть небольших горок конической фигуры, около 5 сажен вышиною, одна подле другой отдельно, состоящие единственно из тех же горелых красных каменьев; одна из них вверху образована чашей. На всем пространстве западного подножия Погромской сопки нет ни речек, ни растений.

Лежащий от Погромской сопки к NW пригорок, сказывают, прежде был сопкой, не ниже Погромской; но он впоследствии обрушился; во время этого переворота, недалеко от него находящаяся небольшая сопка начала гореть и продолжала бросать пламя до 1795 года, или до переворота юго-западного хребта, лежащего от Погромской сопки на юг. О чем сказано в 1 отделении.

Кроме этих гор, на NW стороне Унимака лежит группа высоких хребтов, к морю утесистых, а к берегу покатых; горы сии совершенно отделяются от прочих длинною и низменною долиною, которая, начинаясь отсюда, тянется к NO и составляет собою подножие Шишалдинской и других восточных гор. Долина эта низка и усеяна озерами; но с морской стороны она ограждена невысокими песчаными холмами, покрытыми травой; некоторые из сих холмов приметно делаются выше и выше от наносного песку, а море от них отдаляется далее.

Описание мысов я начну от южного устья Иссанахского пролива к западу и потом вокруг всего острова, до северного устья того же пролива. 1-й мыс, протягающийся от Унимака к Икатоку, состоит из песчаных холмов; он, будучи низок и длинен, издали может казаться проливом. За ним берег, изогнувшись, выходит прямо на S до линии Икатока и оканчивается толстым, высоким и утесистым мысом, составляя большую открытую бухту, в западной стороне коей видны признаки излившейся в 1826 году в море с Иссанахского хребта воды. Этот мыс, названный у г. Воронковского Ахеит, замечателен тем, что в нем между обыкновенной породой гор видны синие слои, почти горизонтальные. Берег от него идет прямо на SW; он, на расстоянии 15 верст, дважды вдается внутрь острова и столько же выступает в море, образуя два высокие и утесистые мыса, из коих пред последним, названным на новых картах мыс Лазарева, находится несколько кекурьев, выдающихся в море на версту или более; за ними порядочная находится пристань. Оба эти мыса замечательны тем, что при одном из них погрязло судно Океина[46], будучи затерто льдами, вынесенными из Унимакского пролива, а при мысе Лазарева погиб он сам. За последним мысом, к W находится небольшой, голый островок, изобильный чаячьими яйцами. Берег отсюда идет прямо на запад, и до Шишалдинской сопки, то каменист и возвышен, то песчан и низок. На этом расстоянии находятся три мыса: 1-й, тройной, гладкий и оканчивающейся не доходя до берегу; 2-й, подножие Шишалдинской сопки, каменистый и низменный; подле него, по нужде, можно пристать; 3-й, называемый Рукавицы; подле него есть два каменных столба и несколько лайд, чем составляется порядочная пристань. От этого мыса берег совершенно низок, песчан и отмел; и на нем находятся три отдельных горки, а за ними — перешеек на северную сторону Унимака. От сего перешейка берег вдруг заворачивается к югу и тем составляет огромную бухту. Юго-западная оконечность Унимака состоит из нескольких каменистых и утесистых мысов, из коих замечательны: Сивучий, — тем, что он составляет прямой угол южной оконечности Унимака. Он и прочие около него мысы образовались из остатков обрушившегося вулкана. Хитхку, составляющий самую оконечность Унимака, — тем, что пред ним находится высокий, каменный столб. Гидагидгик, откуда пускаются за пролив. Носовской — тем, что он поднимается со дна моря совершенно отвесной стеной. Прочие же мысы, коих до мыса (Название на местном наречии) (Сарычева) числом более 12, замечательны только тем, что пред каждым из них лежат надводные каменья, а между ними встречаются песчаные и низкие места и небольшие бухты, из коих самая удобнейшая для пристани есть Носовская. В одном месте, севернее мыса (Название на местном наречии), на отдельном камне, лежат сивучи.

От Погромского 1-го или WSW-го мыса Унимака, берег уклоняется к NO и потом против Погромской сопки заворачивается к NW и выступает в море возвышенным, плоским мысом Погромским 2-м (Шишкова), который есть подножие сопки того же именования и тем составляет Погромскую бухту, берега которой возвышенны, отчасти каменисты и отчасти песчаны. На средине восточной стороны этой бухты, до 1831 года существовало Погромское селение, самое многолюднейшее в древности. От мыса Шишкова берег идет опять к NO, за Погромскою сопкою вдруг заворачивается к NW и, пролегая на расстоянии более 40 верст, до отдельных NW-х гор, образует большую треугольную бухту Оксеновскую. Южный берег этой бухты, составляя подножие гор и хребтов, каменист и возвышен; на нем видно несколько водопадов; а восточный совершенно низок, песчан и отмел; он составляет западный конец Унимакской равнины и в нескольких местах пересечен речками, из коих самая большая и замечательнейшая Песчаная, о которой будет сказано ниже. Северо-западные горы Унимака вообще все называются Оксеновским мысом (Мордвинова); они, образуя несколько мысов и падей, простираются на NO более 15 верст и, потом изогнувшись локтем, составляют Урилью бухту, на устье коей находятся два небольших островка, или больших камня. Отсюда берег вдруг заворачивается на SO и простираясь около 12 верст в этом направлении, потом опять идет на NO. Он до самой NO оконечности Унимака низмен, песчан и отмел, имеет несколько мысов также, хотя низких, но каменистых и отчасти утесистых. Первый мыс к NO от NW гор называется Ланинский, отстоящий около 18 верст; подле него несколько лайд и подводников, простирающихся к NW. На этом пространстве впадают три речки, из коих средняя, Шишалдинская, есть самая большая. От Ланинского мыса берег, изогнувшись дугою, выходит к северу Васькиным мысом, отстоящим от первого около 20 верст. От Васькинского мыса берег начинает уклоняться к О и идет, почти в прямом направлении, до мыса Красной речки; а потом, вдавшись внутрь острова, начинает постепенно заворачиваться в Иссанахской пролив и, наконец, в самом проливе, окончившись тонким мысом (Название на местном наречии), уклоняется к западу; где, изогнувшись дважды, подходить к Иссанахскому хребту и тем составляет северный залив Унимака, принимающий в себя большую речку, подле коей некогда было одно из многолюднейших селений.

Примеч. На северной стороне Унимака весьма немного таких мест, где бы удобно было приставать байдарками: от Иссанахского пролива до Шишалдинского селения, т. е. на расстоянии 70 верст, только одна пристань на Ланинском мысу, но и та не всегда может быть удобной.

Речек и ручьев на Унимаке очень много, и некоторые из них, текущие с больших гор, довольно глубоки. Замечательные из них: Красная, Шишалдинская и Песчаная.

Первая, вытекающая из озер и впадающая на NNO, замечательна тем, что идущая в нее красная рыба гораздо крупнее всех прочих. Вторая, также вытекающая из озер и впадающая в море на N есть самая изобильнейшая рыбой из всех речек Уналашкинского отдела; в нее идут: сиги, хайко, горбуша, гольцы, кижуч и более всех красная рыба. Последняя речка, текущая с гор и впадающая на W, замечательна тем, что дно ее, состоящее из песка, местами мелко и местами вдруг глубоко.

Озер на Унимаке также очень много и особенно на северной стороне. Замечательнейшие из них: одно большое и глубокое озеро, лежащее на запад от Шишалдинской сопки, имеет белую воду; а в другом, далее к западу, маленьком озерке, вода беловатая и горькая, вкусом похожая на горючую серу.

Из ягод здесь находятся: шикша, брусника, черника, малина, толокнянка и отчасти морошка, а особенно много земляники на южной и западной стороне. На северной стороне, близ Шишалдинской сопки и особенно в Иссанахском проливе, растет ольховник в значительном количестве и по толщине самый лучший; здесь местами находится и тальник.

Вся южная оконечность острова, и особенно против SW хребта, почти не имеет никаких растений; но усеяна большими горелыми каменьями и изрыта пещерами; также нет растений и на западной стороне Унимака.

Вулканическая сажа, извергаемая при взрывах гор, хотя и засыпает растения во многих местах, но не только не уничтожает их, а, кажется, еще улучшает самую почву: так например, в 1826 году весь шикошник был закрыт сажей; но в 1829 году начал отрастать и гораздо лучше.

Морская капуста здесь растет только на юго-западной оконечности.

Из зверей здесь водятся: мыши, норки, еврашки, зайцы, волки, медведи, олени, выдры и красные лисицы. Из земноводных: нерпы — на всех берегах, сивучи в небольшом количестве на S и NW сторонах, а в Иссанахском проливе, на песчаной косе, иногда бывают моржи; на льдах к здешнему острову дважды приплывали бобры морские: в первый раз к северным берегам, а во второй к западным. Около северных берегов бывает значительное количество китов разной породы; здесь также каждогодно выкидывает китов с усами.

Промысел на этом острове весьма незначителен; лисиц здесь промышляется от 80 до 150, а никогда не более 200, и притом самой низкой доброты; затем от 1 до 3 волков и несколько норок и выдр составляют все промысловый выгоды. Медведей здесь хотя и много, но они вообще бурые и почти красные. Весьма значительную выгоду можно было бы получать от китовых усов; но малое число людей не позволяет всегда осматривать берега.

Достопримечательности: 1-е, на NW отдельных горах, в расстоянии от моря верст более 10, на весьма значительной высоте, находится юртовище, построенное прежними алеутами из больших китовых ребер и щек, вероятно, для убежища от неприятелей. 2-е, на восточной стороне этих же самых гор, в 1831 году, открыли сероватую глину, похожую на овсяную муку; глина эта лежит под нетолстым слоем пыловатой земли; ее в то время, при нужде употребляли в пищу, разумеется, с жиром и без всяких худых следствий. 3-е, некоторые горелые камин, или лава, растертая в порошок, на углях вспыхивает подобно пороху, а разноцветная мягкая глина, находимая в сыром состоянии подле вулканов, на огне разлетается с треском. 4-е, потоп, или наводнение, бывшее на Унге и на южной стороне Аляксы в 1788 году (см. отдел. 1) на северной стороне Унимака, не имело никакого влияния. 5-е, по всему острову, с одного конца на другой, и между горами, поперек острова, можно проходить пешком и, выключая речек, очень удобно. 6-е, ракушек и репок на этом острове почти нет кроме западной оконечности.

Остров Унимак в древности был самый многолюднейший из всех здешних островов; еще в конце прошедшего столетия на нем было до 12 селений, из коих некоторые были довольно большие, так например, Погромское, лежавшее на W стороне Погромской сопки, и другое, внутри NO залива. Следы первого, существовавшего до 1831 года, видны еще и поныне; оно было расположено на расстоянии более 600 сажен, и юрты были от 12 до 30 и даже до 50 сажен. Жителей в нем, как сказано прежде, было столько, что целого кита не доставало на всех по кусочку. Они уменьшились сколько от мести русских, столько от болезней и поветрий, и частью развезены были в другие места; последние же из них потонули в байдаре в 1828 году[47]. Следы селений видны не только на северной стороне — как самой выгоднейшей по удобствам жизни, но и на южной.

В нынешнее же время находится одно только селение, состоящее из 71 человека, в числе коих 30 мужеского и 41 женского пола. В этом числе заключаются не одни Унимакские алеуты, но и другие, поселенные к ним в 1829 году несколькими семьями, из других мест. Селение это, называемое Шишалдинское, (Название на местном наречии), лежит на северной стороне острова, к углу бухты, при восточной подошве отдельных NW гор. Оно до прибытия русских было на этом же самом месте; а с того времени и до 1831 года находилось в 6 или 7 верстах восточнее, подле Шишалдинской речки, на низком месте, между морем и озерами. А в 1831 году из опасения от Шишалдинской сопки, тогда горевшей, перенесено оно на теперешнее место, гораздо невыгоднейшее против прежнего по пристани и проч.

Жители этого селения суть самые беднейшие из всех алеутов, сколько оттого, что промысла их слишком невелики и малоценны, а столько и потому, что они почти с половины сентября и до апреля не могут выезжать в море, или по причине льдов, или за сильным буруном. Во всем селении только 4 байдарки и 2 юрты. Компания здесь имеет своего байдарщика, заведующего всем островом; при нем имеются два работника; из строений же здесь находятся юрта, барабора и баня.

Подле Унимака, на SO, лежит остров Икаток, отделяющийся от него проливом не более 200 сажен; но я причисляю его к другим островам. Кроме этого острова находятся только один на южной стороне, против Шишалдинской сопки, и два больших камня, подле NW отдельных гор, о коих отчасти упомянуто выше.

VI. Алякса

Полуостров Алякса, или Аляска, алеутами называемая (Название на местном наречии), есть часть северо-западной Америки, протягающаяся к SW, по направлению главных Уналашкинских островов. Длина этого полуострова, считая от реки Накнек, простирается до 750 верст, а ширина очень неровна (от 5 до 150 верст и более).

Описание мое не объемлет всего пространства Аляксы; но только половину оной, начиная от оконечности.

За Ивановым мысом, или по карте г. Воронковскаго, за мысом Купреянова, лежащим под 55° 34’ 30″ с. широты и 159° 25’ запад. долготы, Алякса разделяется большою плоскостью, или равниной, на которой находятся два большие озера, между собою соединяющаяся; из них на юг вытекает большая речка, (а в самих них живут нерпы). Эти озера полагаются границей здешнего отдела.

Северный берег Аляксы вообще отмел, низок и, можно сказать, не имеет заливов, ибо тамошние заливы не стоят этого названия. Но напротив того, южный и западный берег, так же как и многие из островов здешнего отдела, высок, утесист и приглуб, вмещая в себе и много заливов.

Горы, лежащие в западной половине Аляксы, принадлежащей к Уналашкинскому отделу, разделяются заливами и равнинами на четыре группы или отдела; и судя по положению холмов на равнинах, лежащих по большой части в параллель морского берега, по самой почве, которая вообще песчана, и — по тому, что северный берег Аляксы в некоторых местах приметно прибавляется от накидного песку, — решительно можно сказать, что эти отдельные горы некогда составляли четыре больших и гористых острова; но от времени, с северной стороны, вдоль и подле них образовавшаяся длинная, песчаная равнина соединила их. Горы эти вообще к северу покаты и пологи, а в другие стороны круты и утесисты. В первом отделе, отделяющемся от Унимака Иссанахским проливом, находится несколько гор и хребтов, которые, будучи пониже Унимакских сопредельных гор, лежат по разным направлениям. Горы эти особенно круты и высоки к западу и потому они, со всех стосторон, кажутся соединенными с Унимаком. Во втором отделе гор, к востоку оканчивающемся утесами и осыпями, примечательна Моржовская, гребнистая сопка, лежащая несколько ближе к югу, которая также некогда сильно горела и дымилась. На южной оконечности этого отдела, в средине горы, состоящей из слоев глинистой и песчаной породы, находится слой окаменелых ракушек, (как об этом сказано прежде). В третьем отделе, состоящем из многих гор и хребтов, лежащих по разным направлениям. замечательны: Павловская дымящаяся сопка, и за нею внутри высокий гребнистый хребет, состоящий из весьма многих очень правильных столбов и пирамид, так что с SO стороны представляет целый замок или монастырь, с башнями, колокольнями, пирамидами и проч.

Павловская сопка, состоящая из двух неравной высоты гор, между собою соединенных, лежит на О стороне второго отдела гор, подле моря, касаясь его в одну сторону ровною покатостью, а в другую, к О, возвышенною плоскостью; она есть высочайшая из всех Аляксинских гор; до 1786 года горела северная или внутренняя половина ее; а в это время, после извержения, при сильном землетрясении и чрезвычайном громе, верхняя часть ее обрушилась, и в тоже время открылось жерло в другой южной или береговой половине, из коего с тех пор и поныне идет дым. Чрез 2-ой отдел гор можно переходить в нескольких местах.

Четвертый отдел гор, начинаясь от запада покатостью и невысокими утесами, состоит из весьма многих хребтов и гор, лежащих по большей части по направлению всех островов, и есть самый больший из всех отделов, по расстоянию; но по высоте и крутизне гор, он менее прочих; чрез этот отдел есть четыре перешейка от 15 до 25 верст расстоянием. Чрез один из них, около 20 верст, переносят моржовой зуб. с N стороны Аляксы.

Равнина, соединяющая эти отделы гор и составляющая собою северный берег Аляксы, кажется, простирается до самого материка Америки; она одною стороною касается подошвы гор Аляксинских, а другою омывается Беринговым морем; ширина ее весьма неровна и почти равняется пространству гор, подле нее лежащих. Эта равнина почти вся изрыта озерами разной величины; некоторые из них от 10 до 25 верст в окружности, и на многих из них плодятся лебеди.

Заливов и бухт на Аляксе очень много, особенно на южной стороне; первых на южной стороне находится восемь, а на северной три. Все вообще заливы в вершинах своих и у низких берегов отмелы; а на устьях и при утесистых берегах глубоки. Многие южные заливы пересекают Аляксу под прямым углом; а северные, напротив, все лежат вдоль Аляксы. Южные заливы суть следующие, но порядку от W к О: Моржевский, Морозовский, Бельковский, Павловский,

Бобровский, Переносный, Степового и Купреянова. Самый большой из них есть Павловский; а самый малый Бельковский. Стоит замечания то, что первые три залива, находящиеся между отделами гор, вершинами своими почти равняются с северными подошвами гор и упираются в северную равнину, так что вершина одного не далее вершины прочих.

1-й) Моржовский залив находится между первым и вторым отделом гор; длина его более 20 верст. Над устьем его лежат два небольшие, высокие островка; на одном из них находятся горячие ключи. Из вершины этого залива к западу есть два узкие, мелкие и извилистые залива, длиною около 7 верст. Ширина их самая большая не более 200 сажен, а глубина местами так мала, что в малую воду едва проходят байдарки. Дно везде каменисто. В вершину восточного залива впадает речка, вытекающая из большого озера, очень близко подходящего к северному морю; в нее в августе и сентябре идет красная рыба, иногда в большом количестве. Устья этих заливчиков может найти только бывалый в этих местах. Левый, или восточный берег Моржевского залива в средине и к устью несколько изгибаясь, составляет две небольшие полубухты. В этом заливе, кажется, совсем нет места, где бы судно могло стоять на якоре, разве в дальней полубухте.

От Моржевского залива южный берег постепенно заворачивается почти к северу и, пройдя весь второй отдел гор, вдруг выходит к SO тонким мысом, и тем образует треугольную бухту, которая, от тонкого мыса к W, на расстоянии более 3 верст, усеяна подводными и надводными лайдами.

2-й) Морозовский залив находится между вторым и третьим отделом гор; длина его более 25 верст. Устье залива защищено с моря большим островом Оленным, подле которого, кажется, может быть гавань для всяких судов. На западной стороне залива есть две речки, очень изобильные периодической рыбой; одна из них течет с гор, а другая вытекает из 3-х озер. Здесь особенно много бывает медведей. Тонкий и низкий мыс, составляющий берега: западный — Морозовского залива, и восточный — выше означенной треугольной бухты, приметно время от времени уменьшается поверх воды; но зато отмель, от него идущая, увеличивается. Внутри Морозовского залива, на восточной стороне, образовался еще особенный залив, из которого есть перенос в Бельковский залив.

От Морозовского залива берег, склоняясь к се веру и почти обойдя третий отдел гор, опять возвращается до половины и тем составляет Бельковский залив.

3-й) Бельковский залив находится в средине третьего отдела гор. Устье его (около 7 верст) с моря почти открыто, потому что лежащие перед ним островки и каменья рассеяны слишком на большом пространстве и оттого не могут защищать его с моря. Внутри Бельковского залива, к О, есть другой отдельный залив, близко подходящий к Медведниковской бухте; здесь, по берегам, растет множество ольховника, и в одном месте впадает речка, текущая с гор, в которую идет горбуша. Из западной стороны Бельковского залива можно переходить в Морозовский; а из восточной — в Медведниковскую бухту.

От правого мыса Бельковского залива, возвышенного, каменистого, утесистого и усеянного подводниками, берег идет по прямой линии до Медведниковского мыса, и на всем этом пространстве (около 25 верст), в море находится множество надводных камней и островков, которые простираются грядою почти до самого острова Саннаха. Числом их более 40. Алеуты их называют (Название на местном наречии).

4-й) Павловский залив, Та́чик, находится между третьим и четвертым отделом гор; длина его от Медведниковского мыса, составляющего правый или W-ой конец этого залива, — до вершины более 60 верст, а ширина от 10 до 20. С моря закрыт он группою Павловских островов. Берега залива вообще отмелы и особенно изобильны ольховником. На средине залива, ближе к W, есть два небольшие островка; между ними и от них есть надводные банки. Подле западного берега, ближе к вершине, лежит третий островок, на коем водятся зайцы. Глубина в заливе от 5 до 25 сажен; возвышение воды здесь до 6 футов. Внутри Павловского залива, на NO, есть другой залив, довольно обширный, который, кажется, может быть гаванью. На средине его лежат три маленькие островка, на коих плодятся птицы, и водятся нерпы. Глубина в средине от 30 до 40 сажен, а к берегам она уменьшается. Грунт посредине ил, а к берегам песок. Устье его хотя и глубоко, но очень узко, и потому отлив воды чрез него бывает столь быстр, что невозможно проехать байдаркою. В этот залив впадают три речки, довольно рыбные; а из вершины есть перенос, очень небольшой, в Бобровский залив. Когда на Аляксе было более оленей, тогда они часто переправлялись чрез устье этого залива вплавь, и Алеуты их промышляли по нескольку штук вдруг; но ныне нет этого. На западном берегу Павловского залива, почти на средине, находится Павловская сопка, а от нее к югу довольно большая бухта Медведниковская. На правой, или S стороне этой бухты есть небольшой заливчик, могущий быть гаванью; грунт в нем ил; из него есть небольшой перенос в Бельковский залив. В Медведниковскую бухту впадают четыре речки, текущие с гор и довольно изобильные рыбой. Левый, или восточный, берег Павловского залива, оканчивается утесистым мысом (Название на местном наречии), который короче правого целою третью.

От мыса (Название на местном наречии) высокий и утесистый берег идет на О и, на расстоянии верст около 12, до Нерпичьего островка несколько изгибается, а оттуда идет почти в прямом направлении, по главному румбу, на расстоянии более 20 верст к морю, оканчиваясь плоской возвышенностью, кое-где изрытой ручьями. Замечательно, что N ветер с мыса (Название на местном наречии) дует очень сильно, тогда как в Павловском заливе почти тихо.

5-й) Бобровый залив, (Название на местном наречии), находится от Павловского далее к NO, в расстоянии около 30 верст; длина его от OSO к WNW. Вершина его близко подходит к Павловскому внутреннему заливу и тем представляет некоторое удобство для переноса. Залив этот ныне нисколько не соответствует своему названию; ибо уже несколько лет в нем не видали бобров; но прежде он был очень изобилен ими. Залив этот на карте г. Воронковского не положен. Восточный берег его оканчивается покатым, высоким мысом, который г. Воронковский назвал Аляксинским, и который есть почти полуостров, отделяющийся от материка низким и небольшим перешейком. Прямо против сего мыса начинается остров Унга.

6-й) Переносный залив, (Название на местном наречии), находится близ Бобрового, за означенным мысом; устье его несколько прикрыто островом Унгой. Залив этот в вершине разделяется на две бухты, из коих алеуты переходят на северную сторону Аляксы в залив Моллера. Восточный берег залива оканчивается высоким мысом, названным г. Воронковским мысом Свидания. Отсюда берег уклоняется прямо на север, потом идет по главному румбу и, на расстоянии около 25 верст, изгибаясь несколько раз, образует 5 бухт и потом оканчивается мысом Степового.

7-й) Залив Степового[48]находится по левую сторону Ивановского или Купреянова мыса; длина и ширина его почти равны между собою и, но описи г. Воронковского, не более 20 верст. На левой стороне берег, изогнувшись довольно круто, выходит прямо на юг почти до линии мыса Свидания. На самой оконечности этого мыса находится небольшой залив, который представляет собой гавань для байдар. Отсюда начинается так называемый Ивановский мыс, составляющей границу здешнего отдела: широта его, по наблюдениям г. Воронковского, 55° 34^1/2, а долгота 159°25′. По восточную сторону берег его изгибами идет на север более 30 верст и потом опять выступает в море, образуя тем залив Купреянова.

8-й) Залив Купреянова находится за четвертым отделом Аляксинских гор. Длина его на N до 20 верст. В него впадает большая речка, вытекающая из озер, (о коих сказано выше). Восточный берег этого залива оканчивается острым мысом Александра, и пред ним лежат два острова: Павла и Иакова. Между ними, по описи г. Воронковского, находится очень хорошая гавань Купреянова, которую, он, описывая, говорит: «Лесу там нет, а воды достаточно, во многих местах бегут ручейки, и в гавани есть постоянное озеро».

От гавани Купреянова, часть Аляксы, лежащая далее к востоку, не принадлежит к здешнему отделу: а из журнала г. Воронковскаго, кроме промера глубины и означения кое-где речек, не видно никаких топографических описаний. Но из рассказов алеутов известно, что за Ивановым мысом на Аляксе, из средины большого хребта идет дым большим столбом.

На северной стороне Аляксы находятся три залива: Моржевский, Изенбека и Моллера. О всех этих заливах, судя по малой глубине их, тинистому дну и по небольшим песчаным косам, коими они защищаются с моря, должно заключить, что: 1-е, они составились от времени, а не первобытны; 2-е, они в малую воду обсыхают на большое расстояние и потому со временем могут совсем обмелеть, или опять соединиться с морем. Но до сих пор, кроме одного островка в заливе Моллера, не замечено убыли; но напротив того, время от времени эти островки увеличиваются в объеме и делаются выше от травы и наносного песка.

1-й, Моржевский северный залив находится в Иссанахском проливе против Унимакского. С моря защищается он низкой песчаной косой, которая заметно более и более расширяется; от нее в море, далеко от берега, находятся банки. Вершина залива очень узка и мелка; но к устью постепенно расширяется и делается глубже. На левой стороне, ближе к Иссанахскому проливу, берег изгибается и тем составляет две бухты: Протасовскую и Горячих ключей. В центре этих бухт находятся два маленькие островка.

2-й, залив Изенбека, начинаясь прямо против второго отдела, идет в параллель берега, за половину гор третьего отдела; с моря защищается четырьмя песчаными косами, или продолговатыми невысокими островками, лежащими грядою также в параллель берега; на них водится множество разного рода птиц. Залив этот очень мелок и тинист.

3-й, залив Моллера, находящийся против гор четвертого отдела, имеет главное направление также вдоль берегов и с моря защищен тремя, один другого более, такими же песчаными островками, лежащими грядою; на последнем и самом большом из них, летом лежат в большом количестве моржи, приходящее из севера. Залив этот на западе очень узок; но далее к востоку, постепенно расширяется и потом заворачивается внутрь Аляксы на большое расстояние, и тем составляет особенный залив, в вершине довольно широкий и разделенный на две бухты; из восточной бухты переносят кость на южную сторону, в залив (Название на местном наречии). В вершине сего последнего залива находится каменный уголь, и впадает довольно большая речка; а на восточной стороне есть горячие ключи и окаменелые ракушки в горе. Залив Моллера в малую воду со всех сторон обсыхает на большое расстояние, так что остаются одни только протоки. Но говорят, что подле большого Моржевого островка, с южной стороны, есть глубина, для малых судов всегда удобная. В заливе, идущем внутрь Аляксы, есть небольшой, длинный островок, называемый Волчий.

Речек на Аляксе весьма много, как на той, так и на другой стороне. Сверх вышеупомянутых примечательнейшия суть: две, текущие с сопки и гор третьего отдела и впадающие в залив Моллера, по особенной величине и глубине своей. Первая из них, вытекающая из озер, лежащих недалеко от вершины Павловского залива, замечательна тем, что она с обеих сторон имеет несколько озер, с нею соединяющихся и изобильных лебедями; от этого в некоторых местах речки, течение идет совсем напротив и на большое расстояние.

Растения на Аляксе находятся те же, какие и на прочих островах. Сверх ягод, известных там, здесь в Морозовском заливе находится морошка. На покатостях гор третьего и четвертого отделов растет множество ольховника.

Звери, упомянутые в первом отделении, все без исключения здесь находятся, кроме крыс. Лисицы же здесь водятся вообще только красные, и очень редко попадаются сиводушки, а чернобурых совсем нет; но зато здешние красные лисицы суть лучшие из всех по своей доброте. Количество промышляемых лисиц простирается от 350 до 400. Но, бывали случаи, как например в 1827 году, когда лисиц бывает необыкновенно много, что называется по-здешнему привал, что промышленник, обыкновенно достающий от 3 до 15 лисиц, в то время добывает их от 50 до 65. Но подобные привалы бывают очень редки. Оленей же с 1826 года, после извержений Унимака и от умножения их неприятелей: медведей (и волков) и стрельцов, стало ныне очень мало, до того, что на самой оконечности Аляксы, где прежде табунами гуляли они, ныне почти их не видно. Моржей на северной стороне ежегодно убивается от 100 до 1000, и был случай, как-то в 1825 году, когда убито их было более 1500. О прочем сказано выше.

Из множества мысов Аляксы, во все стороны вытягающихся в море, примечательнейшие суть: 1-й, Ивановский или мыс Купреянова, на границе здешнего отдела, о коем сказано выше; он замечателен еще тем, что летом, при N ветрах, подле него почти всегда бывает тихо. 2-й, Медведниковский или Бельковский, состоящий как бы из огромного подножия обрушившейся в море горы, окруженный островами, которые, вероятно, суть остатки оной, — составляет SO-й угол Аляксы и правый мыс Павловского залива, более всех носле Ивановского выдавшийся в море. 3-й мыс, левый, Моржевского залива, состоящий из множества горизонтальных слоев, глинистых и песчаных, между коими находится слой окаменелых ракушек, о которых сказано выше. 4-й, на северной стороне Аляксы правый, или восточный мыс залива Моллер, примечателен тем, что подле него находятся подобный же ракушки, и что лежащие подле него горы более и ближе всех подходят к северному морю. Все же прочие мысы не заслуживают особенного внимания.

Достопримечательности. 1-е) Во многих местах находится гранит, кварц и базальт, а в некоторых точильный камень и каменный уголь. 2-е) Подле Медведниковского мыса SO ветер действует совсем с противного румба. Это мне случилось заметить более 5 раз. 3-е) В Моржевском северном заливе при северных, а летом при западных несильных ветрах, бывает тихо: но зато при последних бывает дождь и особенно в Иссанахском ироливе; тогда как на южной стороне в то же время ясно.

На Аляксе не видно столько признаков селений, как на прочих островах; и, сколько известно, на ней и в самые благоприятные времена было немного более 10, из коих большая часть были на южной стороне. В нынешнее же время здесь находятся три селения, а именно: Моржевское, Бельковское и Павловское; в них число жителей к 1834 году было 206 душ обоего пола.

Аляксинские алеуты особенно искусны в выделке вещей из кости; а женщины славятся шитьем камлей. Многие из здешних жителей, и особенно жители Павловского селения, умеют выделывать передовые и подошвенный кожи и рогдуги[49]. и довольно хорошо: первые выделывают из шкур нерп и сивучей, а последние из оленьих шкур.

1) Моржевское селение лежит на северо-западной стороне Аляксы, при вершине первого северного залива, на левом берегу его, на возвышенном месте, между холмами, при маленьком ручье. Жителей здесь 45 душ, в числе них 16 мужеского и 29 женского пола. Строений здесь: 7 юрт и 1 баня, собственно алеутов, юрта, барабора и сарай, принадлежащая Компании, имеющей здесь ныне своего байдарщика. Во все стороны от селения находится множество холмов, между ними или болота, или озера, на которых водятся утки разных родов и, отчасти, осенью гуси.

Выводы. В вытекающую из озера речку и впадающую в узкий рукав Моржевского южного залива идет большое количество красной рыбы, которая начинает идти здесь с половины августа и продолжается даже до декабря. В 1832 году здесь было рыбы чрезвычайно много, так что вся речка столько была набита, что рыба уже не имела возможности воротиться назад, и можно было брать ее руками. Сверх того здешние жители отчасти пользуются рыбой, идущей в речку на южной стороне. Треска ловится только в южном заливе, в северном же совсем ее нет. Осенью и весной, иногда, приносит к берегам: мертвых китов, сивучей и моржей, погибающих от льдов. Остров Амак, находящийся отсюда в расстоянии верст около 30, доставляет немаловажную выгоду от моржей, бывающих на нем весной, и от сивучей, лежащих на дальнем островке от Амака. Но ягод близко селения нет. Промысла здешние состоят в нескольких красных лисицах, промышляемых от 50 до 100, и нескольких пудах моржового зуба.

Селение это до 1808 года находилось на южной стороне, подле вышеозначенной рыбной речки; но в то время было перенесено на нынешнее место. В прежнее время оно находилось далее к Иссанаху, на мысу, в расстоянии от нынешнего около 5 верст, и было довольно многолюдно; но поветрие и требование Компании уменьшили до нынешнего числа жителей. Нынешнее селение хотя от южного залива отстоит около 10 верст, но озера и залив представляют большое удобство для переноса байдарок.

2) Бельковское селение, состоящее из 10 юрт алеутских и одной с 2 бараборами, сараем, скотником и банею, принадлежащих Комнании, — лежит на южной стороне Аляксы, по правую или W сторону Медведниковского мыса, на подошве Бельковской горы. Жителей здесь 49 мужеского и 53 женского пола, всех 102 души. У каждой семьи имеются небольшие огороды, засеваемые репою, а с 1831 года и картофелем, который здесь родится лучше, нежели по всему отделу. Селение это расположено на высоком и ровном подножии горы, которое окружено множеством мелких островков, но, не смотря на то, пристань здесь довольно плохая. От этого селения чрез горы можно переходить в Моржевское и Павловское селения.

Селения на этом месте до 1823 года не было никогда, и жители нынешние все переведены с острова Саннаха; потому, чтобы, как думают, умножить бобров на Саннахе; но следствия этого распоряжения не видны; и бобров ныне промышляется нисколько не более прежнего.

Выгоды. Главную выгоду составляет здесь ольховник, который растет близко и в большом изобилии. Но заготовление рыбы весьма затруднительно, потому что в речку, текущую с гор и впадающую в море, подле селения, рыбы идет очень немного; а речки, изобильные рыбой, как то: в Морозовском заливе и Медведниковской бухте, от селения очень далеки, отчего жители нередко остаются без рыбы. Треска же, калага и отчасти палтусы ловятся здесь близко и во всякое время, хотя не слишком в большом количестве. Лайда, находящаяся при самом селении и изобильная репками, ракушками и мягкою рыбкою, из рода вахни, и тундра со своими произведениями — суть надежнейшие магазины. На близлежащих каменьях и островках водятся нерпы, а на дальних (в верстах около 20) плодятся сивучи; но промысел первых не слишком велик; а последние хотя и промышляются в довольном количестве, но заготовлять мяса их впрок весьма неудобно, по погоде и недостатку рук. Птицы для парок промышляются в Саннахских островках. Около селения, на материке и на острове Оленном, промышляется от 100 до 200 красных лисиц, от 10 до 20 медведей и несколько оленей и волков. На сивучьих каменьях достается от 50 до 100 лахтаков. Зимой несколько удалых алеутов ездят на Саннах для промысла бобров, которых убивают от 2 до 12 и даже до 15 штук.

3) Павловское селение, состоящее из 8 юрт, такового же числа барабор и бани, лежит на средине восточного берега Павловского залива; жителей здесь 28 мужеского и 31 женского пола, а всех 59 душ. Селение это есть лучшее, по всем отношениям, из всех здешних селений. Жители здешние еще до 1800 года, т. е. прежде всех, начали иметь огороды, засеваемые репою и картофелем; прежде всех научились выделывать передовые и подошвенные кожи и рогдуги. Они живут довольно чисто и, можно сказать, они одни только весною не нуждаются пищею. Из них весьма многие самоучкою выучились и учатся грамоте. Но надобно заметить, что селение это очень давно управляется своими родовыми тоэнами, и русских в нем нет (и не от того ли оно и лучше?).

Выгоды. Дров ольховых около селения очень много; но вместо того нет близко выкидного лесу. В августе жителям удается упромыслить несколько оленей, которые в это время переправляются чрез устье внутреннего Павловского залива; но с 1827 года животные эти значительно уменьшились. Рыба заготовляется в разных местах: в речке, впадающей недалеко от селения, ловится горбуша, а на одном из группы Павловских островков, Перегребном — красная рыба. Морская же рыба всех родов водится в самом заливе.

Местоположение при селении ровное и сухое. Промысла этого селения состоят единственно из красных лисиц, промышляемых около 100, и нескольких выдр.

Иеромонах Макарий, крестивший всех здешних алеутов, только не был в здешнем селении, потому что все здешние жители были тогда в Саннахе.

Наводнение, бывшее на Саннахе около 1788 года, было и здесь; но гораздо менее.

Подле Аляксы, на южной стороне, находится множество островов разной величины, о коих будет сказано ниже; а на северной стороне — только один остров Амак, и недалеко от него камень.

Амак находится на северной стороне Аляксы, против гор второго отдела, в расстоянии от берега не более 8 верст. Он состоит из обгорелых разной величины камней, как бы набросанных грудою друг на друга; отчего на нем премножество нор и пещер. Он почти совершенно круглый, только к стороне Аляксы идет от него довольно длинный подводный риф, составляющей собою всегда удобную пристань для мелких судов. На Амаке нет ни озер, ни речек, и трава растет только на низменных местах. На О стороне, на небольшом прибрежии ложатся моржи; а на N, на отдельных камнях — сивучи. На утесах и в пещерах во множестве живут ары. Из земных животных здесь водятся одни только красные лисицы, но весьма грубой шерсти.

В сказках алеутских повествуется, что на Амаке были жители: может быть, какие-нибудь удальцы и наездники.

От Амака к W в 8 верстах, находится сивучий камень, с одной стороны низкий и покатый, а с другой утесистый и высокий; на нем плодятся сивучи.

На Амак ехать с Аляксы можно всегда, лишь бы только возможно было отъехать от берега; потому что на Амаке всегда можно пристать: но с Амака на Аляксу можно ехать только тогда, когда в море нет никакой зыби. Один из русских, пренебрегший эту предосторожность, погиб со всеми пассажирами при берегах Аляксы.

VII. Аляксинские острова

Южная сторона Аляксы усеяна островами разной величины; число всех их с мелкими островками простирается более 60. Они разделяются на две большие группы: первую составляют Саннахские и прочие к NO острова, называемые (Название на местном наречии), а вторую— Шумагинские, (Название на местном наречии). Первая группа начинается островом Саннахом, лежащим под 54°27′ широты и 163° долготы, и оканчивается Павловскими островами, называемыми (Название на местном наречии). Вторая группа начинается Унгою, лежащею под 55°20′ широты и 160° долготы и простирается к востоку, оканчиваясь Семеновским островом.

Острова, составляющее первую группу, разделяются на три особенные группы и известны под именем Саннахстх, Бельковстих и Павловских.

Саннахские острова суть: Саннах, Икатак и прочие мелкие, называемые (Название на местном наречии) и соединяющиеся с Бельковскими.

1) Остров Саннах, алеутами называемый (Название на местном наречии), лежит против Иссанахского пролива и есть самый южнейший из всех Аляксинских островов. Длина его от О к W простирается до 20 верст, а ширина от 3 до 5. С северной стороны на нем находится несколько бухт, значительных из них три; средняя и западная могут быть гаванями. Остров Саннах вообще низок и изрыт множеством озер. На всем острове только две горы: одна, самая большая и круглая, находится почти на средине, а другая, невысокая и холмистая, на западном конце острова. Из множества речек и ручьев, вытекающих из озер и впадающих большею частью на полдень, многие весьма изобильны периодической рыбой. С восточной, южной и западной сторон Саннах окружен множеством небольших островков и каменьев, называемых алеутами (Название на местном наречии), число коих простирается за 50. Значительные из них: долгий островок, лежащий на S, и три на О; на последних двух отчасти водятся лисицы. На некоторых же островках, лежащих к SW, зимою, при жестоких ветрах, ложатся бобры, иногда и в большом числе. На Саннахе водятся лисицы всех цветов, а на окружающих островках и на нем во всякое время года бывает премножество птиц, и лежат нерпы в большом количестве. Из ягод родятся здесь брусника, шикша, морошка и малина. Кроме сих ягод есть множество и кореньев, употребляемых в пищу. Из здешних лекарственных растений славится маун (колошенские коренья). На этом острове, сколько по положению его к югу, но более потому, что он низок и от северных ветров и морозов защищен высокими горами Унимака и Аляксы, — почти никогда не лежит снег; в самую снежную зиму, когда вез де покрыто снегом, на нем снег лежит только на горах.

Остров Саннах, по изобилию всякого рода животных и растений, употребляемых в пищу, есть богатейший из всех островов здешнего отдела; но и потому-то здешние жители, переведенные отсюда в Бельковское селение, весьма жалеют о нем.

Селений здесь в древности было немало; но они были немноголюдны.

На SO и SSO от Саннаха, в расстоянии около 30 верст, находится длинная и неширокая подводная лайда, или мель[50], лежащая в параллель острова и простирающаяся почти до Унимака. Глубина на ней от 3 до 10 сажен, так что во многих местах видно дно из ракушек и камешника. В тихое лето на многих местах этой отмели вырастает капуста; а зимою, при сильном волнении, в некоторых местах на ней бывает бурун.

Между этою лайдою и Саннахекими островками глубина от 20 до 30 сажен, и находятся 6 надводных лайд, лежащих также в параллель Саннахского берега. На них летом водятся бобры, за которыми ежегодно выезжают промышленники и добывают их от 10 до 50 штук.

2) Остров Икатак, или правильнее (Название на местном наречии), лежит над южным устьем Иссанахского пролива, и ближе к Унимаку, чем к Саннаху, потому что пролив, отделяющий его от Саннаха, шириною не менее 25 верст, а от Унимака он отстоит не более 200 сажен. Длина Икатака, от WNW к OSO, простирается до 15 верст; а ширина около 5. Горы посредственной высоты; они лежат цепью вдоль острова и только на восточной оконечности пересекаются низким перешейком, издали кажущимся проливчиком. Берега Икатака изгибами своими образуют несколько полубухт; из них северные гораздо более представляют удобств для пристани. На Икатаке водятся красные лисицы и особенно большой породы, но грубой шерсти; отчего их и не промышляют.

На южной стороне, близ оконечности Икатака, находится высокий каменный столб, или островок, оторванный от Икатака; на нем плодятся топорки и ипатки. На северной стороне, почти в самом устье Иссанахского пролива, находится другой столб, имеющий с западной стороны довольно большое подножие; на нем прежде лежали моржи.

В проливе, между Саннахом и Икатаком, ближе к последнему, есть подводный камень, на котором, при малой воде и при большом волнении, временно взыгрывает бурун.

От Саннаха, к северо-востоку до Бельковского или Медведниковского мыса, разбросано множество островков и надводных камней, которые называют алеуты (Название на местном наречии); число их простирается более 40. Значительные из них по величине своей суть: Гусиный, Оленный, Чернобурый, Чищельный, Елязик и Сивучий камень; о них будет сказано ниже. Все прочие островки и каменья, будучи очень малы, ни по чему не заслуживают особенного описания. Они вообще все низки и ровны. На каждом из них, кроме одного, плодятся чайки, говорушки и другие птицы. Из них более всех Гусиный. Тот же, на котором не водятся птицы, называется Пустой. Неизвестно, почему на таком ровном и гладком островке и, по-видимому, ничем не отличающемся от прочих, не плодятся и никогда не плодились птицы.

3-й) Оленный остров, гористый и высокий, лежит над устьем Морозовского залива, от Саннаха к северо-востоку, в расстоянии около 40 верст, а от мысов Морозовского залива не более 7 верст. С ONO-й стороны лежащие на нем одна подле другой, почти в прямой линии четыре горы, разделяющиеся глубокими падями, весьма похожи одна на другую. На южной стороне в вытекающую из озера речку заходит красная рыба. На этом острове водятся лисицы и по большой части сиводушки. До 1828 года на нем было много оленей; но с того времени, сколько от извержения Унимакской сажи, столько и от волков, перебежавших с Аляксы но льду, животные эти почти совершенно истребились, так что в последнее время видели их не более трех штук. На западной стороне, в одном месте, на камне, бывают иногда моржи в небольшом количестве, приходящие из Иссанахского пролива.

Подле Оленного острова, на северной стороне, в Морозовском заливе, есть небольшой островок, низенький и бугроватый, на котором видно несколько чернобурых лисиц. Подле него, с О стороны, кажется, можно стоять на якоре.

4-й) Чернобурый остров, называемый алеутами (Название на местном наречии), лежит от Оленного к югу и есть длинный и низкий остров, изобилующий разного рода употребляемыми в пищу кореньями. По этой причине в 1823 году на него были завезены свиньи в одной паре, и чрез три года их видно было до сотни; но в зиму 1827 года все без остатка они погибли, сколько от Унимакской сажи, столько же и более от мороза.

На лайдах, находящихся от этого острова к востоку, водятся бобры.

5-й) Чищельный островок, небольшой и низкий, лежащий от Чернобурого к востоку, замечателен тем, что на нем, по удобству пристани, живут промышленники, выезжающие для промысла сивучей на Сивучий камень:, на нем, как и на всех одинаковой величины островках, есть ключ пресной воды и снедомые коренья.

6-й) Елязик. Под сим именем известны два небольшие островка, один другого более, лежащие от Бельковского мыса, на SO, в расстоянии около 150 сажен. В древности на одном из них было селение. Коренья и отчасти шикша суть единственные их произведения. От ближайшего к берегу островка простирается подводный риф до самого берега.

7-й) Сивучий камень лежит от Елязика и Чищельного к SO; он есть ни что иное как голый, невысокий и довольно порядочной величины утес, на котором плодятся сивучи. Подле него, находятся несколько других отдельных каменьев, также голых, на которых тоже водятся всегда сивучи. Самое большое количество их здесь бывает с половины мая по сентябрь. На большом островке сивучей промышляют отгонами, а на всех прочих из ружей. Число упромышленных сивучей бывает от 50 до 100 в целый год.

Эти каменья, более всех других островов из числа (Название на местном наречии), выдаются в море и совершенно открыты всем ветрам; а потому пристать к ним не всегда можно.

Павловские острова, лежащие от Бельковского или Медведниковского мыса к востоку, а от Бельковских островов к NNO, и называемые алеутами (Название на местном наречии) (т. е. узкие), состоят из пяти островов, из коих четыре, находящиеся иад устьем Павловского залива, довольно порядочной величины и суть следующие: Голый, Долгий, (Название на местном наречии), Поперешный (Название на местном наречии), Юкольный (Название на местном наречии) и Перегребной (Название на местном наречии). Первые три лежат вместе рядом, от запада к востоку; а последние два, за ними севернее и также рядом, лежат по тому же направлению.

Все эти острова гористы и к берегам по большой части утесисты. На них горы самой посредственной вышины. На всех есть речки и ягоды шикша. Между Юкольным и Перегребным островами, в проливе, находятся банки и подводники; а между прочими везде чисто, и есть глубина.

8-й) Голый остров лежит подле Елязика и подле Бельковского мыса, в расстоянии нескольких сажен; на нем водятся несколько красных лисиц.

9-й) Долгий остров, лежащий подле Голого и над Медведниковскою бухтою, с западной стороны имеет небольшую бухту, в которой, кажется, можно стоять на якоре; он есть самый большой из Павловских островов; на нем водятся красные лисицы, коих промышляется около 15. На южной стороне, в утесе, находится зеленая краска, употребляемая алеутами для крашенья шапок и прочего.

10-й) Поперешный остров, лежащий подле Долгого к О, состоит из одной горы средней высоты. На SO стороне, на подножии утеса, находится пещера, в которой зимою лежат бобры; но промышлять их невозможно, потому что при бурунах с моря пристать нельзя; а в другое время или нет бобров, или ветер завевает в пещеру и тем преждевременно дает знать бобрам о приближении их неприятелей. Но зато летом удается здесь промышлять их. Это есть единственное место в здешнем отделе, где можно употребить сетки для ловли бобров.

11-й) Юкольный остров, лежащий подле Долгого к N, над Павловским заливом и Медведниковской бухтою, прежде изобиловал периодической рыбой; но ныне очень беден, как рыбой, так и лисицами, коих промышляется не более 10. На южной стороне, в утесе, находится та же зеленая краска, что и на Долгом.

12-й) Перегребной, лежащий от Юкольного к NO, имеет небольшую бухту, в которую впадает небольшая вытекающая из озера и изобилующая рыбой речка. На нем есть также ягоды: шикша и брусника. Северная оконечность этого острова состоит из крутого утеса базальтовой породы, который с моря представляет здание, построенное из больших и правильных четырехугольников, небольшими уступами.

От Перегребного далее к востоку, по направлению Шумагинских оетровов, находятся три небольшие островка; на одном из них зимой водятся нерпы, которых промышляют дрегалками.

VIII. Шумагинские острова

Шумагинские острова лежат на южной стороне Аляксы, прямо против гор четвертого отдела, группой, по направлению от W к О и даже к OSO; их считается всех 22. Из них 15 значительной величины, а 7 небольшие. Они суть следующие (не по порядку, но по величине своей): Унга, Нагай, Конюжий, Тангимик, Семеновский, Чернобурый, Птичный, Поповский, Коровинский, Яичный, Булдырь, (Названия на местном наречии), Атниляк, Ханиляк, Тачинак, (4 названия на местном наречии). Сверх того есть еще два голые островка и множество каменьев, прилежащих к каждому острову.

Острова эти, называемые алеутами (Название на местном наречии), название Шумагинских получили оттого, что на одном из них, (вероятно на Нагае), похоронен матрос Шумагин, из экипажа капитана Беринга, открывшего эти острова во второе свое путешествие. Все они вообще покрыты травой, утесисты и особенно изобильны нерпами и птицами разного рода, в особенности ипатками.

Между всеми Шумагинскими островами, по словам алеутов, проливы чисты и глубоки, кроме пролива между Унгой и Поповским; но и тот, но описи г. Воронковского, может быть проходим для небольших судов. А пролив, отделяющий их от Аляксы, сначала узок (около 3 миль); но чем далее к востоку, тем шире. Он замечателен тем, что им прошел капитан Кук.

В прежние времена здесь считалось двенадцать селений, которые были расположены на шести островах; но по времени мало-помалу селения их уничтожились, частью от междоусобий, частью от русских, более всего от Коняг, т. е. Кадьякцев, злейших их неприятелей. Ныне же обитаем один только остров Унга.

Произведения этих островов суть ягоды, почти всех родов здешних, кроме морошки, и особенно много шикши. Из животных здесь: выдры, еврашки, норки и разношерстный лисицы, (последние только на Унге), нерпы и частью бобры; а на ближайших к Аляксе, медведи и олени.

На многих островах весьма часто встречаются камни кремнистой породы; а на некоторых аспид и каменный уголь.

1) Остров Унга есть самый большой и западнейший из числа Шумагинских островов, фигурой похожий на рака. Со всех сторон, а особливо с западной, утесист. Горы, средней высоты, расположены на нем более по главному направлению островов; но между ними много низких и ровных мест, и чрез самые горы везде можно переходить. На низких местах находятся шесть небольших и неглубоких озер. Речек же здесь довольно много, и 10 из них суть рыбные: две из них вытекают из озер, а все прочие с гор. Во многих местах, а особливо на восточной стороне, множество ольховника и тальника.

Заливов на Унге значительных три: Захаровский, Унгинский или Восточный, и Западный; удобнейший и примечательнейший из них есть Захаровский, находящийся на северной стороне Унги, против Аляксы. В вершине его и пред устьем находятся два островка: первый высокий, на котором плодятся чайки; а другой маленький и иногда бывающий сборищем нерп. На левом, или западном берегу этого залива, в невысоком и крутом утесе, одной стороной, внутрь острова расположенной, постепенно понижающемся, на вышине сажен около 40, находится каменный уголь, между песком и глиной, четырьмя горизонтальными слоями. Уголь этот сначала находили в деревоподобном виде, как бы с кореньями, сучьями и слоями; но далее внутрь земли вид его изменялся и делался неопределенным. Теперь он находится правильными четырехугольниками, похожими на ящики. Этот залив, хотя и полуоткрыт NO ветрам, но для якорной стоянки удобнее всех.

Унгинский или восточный залив находится на восточной стороне Унги к Нагаю. Пред устьем его находится подводный камень. Залив этот, хотя довольно далеко вдался внутрь острова, но, будучи мелок и открыт восточным ветрам, очень неудобен для гавани; самая большая глубина на нем 3 сажени. Несколько в стороне, к N от устья, стоит высокий, со всех сторон отвесный каменный столб, на вершине коего есть площадь около 100 сажен квадратных; он замечателен тем, что во время междоусобий и войн алеуты на нем отсиживались и укрывались от своих неприятелей. И потому его ныне называюсь отсидный камень.

Западный залив есть ни что иное, как изгибистый, длинный и очень мелкий рукав, удобный для пристани только байдарок; и, как видно, он не есть первобытный, но составился от времени.

Сверх этих заливов, между мысами находится несколько бухт; замечательные из них: южная, называемая Очерединская, в которую вытекает речка довольно большая, и восточная — Вавиловская, к северу Унгинского залива, в которой также есть речка и множество ольховника.

Вместо четырех, некогда бывших здесь и довольно многолюдных, селений, ныне находится только одно, лежащее на левом берегу восточного залива, на высоком и ровном утесе, называемое Грекоделяровским или обыкновеннее Унгинским, а по-алеутски (Название на местном наречии). Жителей в нем 52 мужеского и 64 женского пола, а всех 116 душ. Строений здесь: 2 юрты, 2 бараборы, скотный двор и баня, принадлежащая Компании, имеющей здесь своего байдарщика, заведующего всеми Шумагинскими островами и частью Аляксы (до Медведниковской бухты); казарка и 12 юрт, принадлежащие жителям-алеутам; у них есть несколько огородов, кур и свиней.

Выгоды здешних жителей состоят преимущественно во множестве рыбы, как периодической, так и морской, и особенно трески, которая здесь летом ловится подле берегов самого селения, и на глубине не более 3 сажен. Птицу для одежды получают с прочих островов; но китов здесь выбрасывает очень редко, потому что никто из здешних жителей и даже всех аляксинцев и унимакцев китов не промышляют. Прежде на Унге было множество оленей, так что их промышляли отгонами; но ныне едва ли 10 штук упромыслят в целый год. Также прежде около селения было множество ольховника; но ныне близко его уже нет. Нерпы, промышляемые на Нагае и прочих островах, и моржи, водящиеся на N стороне Аляксы, дают лахтаки, жир и кишки для камлей.

Промысла здешних жителей, хотя и более нежели всех других разнообразны; но количество их не очень велико, которое можно положить средним числом: лисиц 120 разных, в числе коих чернобурых не более 20; выдр 50; норок 10; бобров партовых 20; и кости моржовой до 75 пудов. Все эти промысла получаются с разных мест; собственно же с Унги получаются одни только лисицы, до 20 штук, и несколько выдр. В последнее время лисицы на Унге весьма уменьшились, и для того, чтобы расплодить их, промысел был остановлен. Жители этого селения, прежде особенно, много терпели от кидьякцев; и до иеромонаха Макария здесь было несколько крещенных.

2-й) Поповский осетров лежит подле Унги с NO-ой стороны; он невысок, но горист; от него к Унге вытягивается тонкий мыс, далее половины пролива. Хотя этот осетров величиной своей гораздо менее Унги, но изобильнее периодической рыбой: на северной стороне, в вытекающую из озера речку, идет красная рыба и горбуша; на восточной, в текущие с гор речки, — горбуша; особенно изобильна рыбою речка, вытекающая из озера и впадающая на SW сторону, в нее идет всякая периодическая рыба, в большом количестве; тут делают запасы на зиму.

Из животных на этом остроге водятся мыши, норки, выдры (отчасти) и олени, переселившиеся здесь в недавнее время; также видали здесь одного медведя, вероятно, перешедшего с Аляксы по льдам.

Из минералов примечательны: красная охра, белая глина, кварц и халцедон.

В прежние времена на этом острове было селение, и водились чернобурые лисицы, но ныне нет ни того, ни другого.

В проливе, между этим островом и Унгою, находятся три маленькие островка, покрытые травою; на них плодятся чайки.

3-й) Коровинский остров находится подле Поповского, с северной стороны, и недалеко от Унги. Длина его от S к N. На обоих концах его две отдельные горы, а между ними два озера, из которых вытекают две речки, довольно небедные рыбоq. Из животных на нем водятся: лебеди, куропатки, нерпы и несколько выдр. Прежде на нем были красные лисицы, но ныне нет ни одной. На восточной стороне острова находят красную краску.

4-й) Яичный остров находится от Коровинского к SO, круглый и имеет два небольшие хребта гор, с которых текут два ручейка. Нназвание яичного он получил потому, что на нем множество водится топорков, и кроме их здесь есть нерпы, норки, выдры и множество мышей. Из растений находятся: тальник, сарана, макарша и ягоды, всех родов.

5-й) Нагай есть длинный и узкий остров, лежащий от Унги на восток, верст около 25. Длина его, от SW к NO, простирается до 20 верст. Невысокие горы, на нем лежащие, разделяются четырьмя низкими перешейками, из которых на каждом есть озера; в вытекающие из них три речки идут: красная рыба, горбуша и хайко. На восточной стороне острова есть довольно большой залив.

Из растений примечательны: ольховник, шикша, толокнянка, малина и желтые коренья; а из минералов аспидный камень. Из зверей водятся: еврашки, выдры, нерпы (последних более всех островов), и на южной стороне бывают иногда бобры. Прежде здесь водились чернобурые лисицы самой лучшей шерсти; но уже давно их истребили.

В древние времена на этом острове было три селения, но ныне нет.

6-й) Конюжий остров лежит подле Нагая, к NO. Он продолговат, горист и утесист. На нем два перешейка и три залива: с северной стороны два и один с южной. Последний залив внутри глубок, но на устье мелок; в нем водится множество нерп. Берега всех заливов состоят из белого кварцевого крупного песка. Замечательно то, что пристани здесь почти во всякое время особенно бурунисты.

Из растений примечательны: ольховник, шикша, толокнянка, брусника и малина; а из минералов, кроме упомянутого песка, аспидный камень, на западной стороне.

Из животных здесь водятся: нерпы, выдры, еврашки, куропатки, топорки и во множестве конюжки. Замечают, что на нем прежде были мыши, потом несколько времени не было их совсем; но в последние годы они опять появились.

7-й) Тангимик есть самый крайний оетров к NO. Он довольно большой, круглый, невысокий и довольно ровный остров. На одном из двух его перешейков находится большое и длинное озеро, из которого на южную сторону вытекает речка, изобилующая периодической рыбой. На северной стороне есть бухта, замечательная по своему названию. Алеуты, неизвестно почему, но, верно, не без причины, называюсь ее (Название на местном наречии), т. е. Божия Бухта.

Здесь водятся нерпы, еврашки, ипатки и выдры: растут ольховник, тальник и те же ягоды, что и на Конюжьем.

8-й) Семеновский остров есть самый дальний и крайний остров здешнего отдела: он кругл и низмен. На западной его стороне находится залив, далеко внутрь вдавшийся, со многими бухтами; на средине острова есть два озера, из одного вытекает рыбная речка. Растения более заметные: тальник, несколько ольховника, малина и все ягоды в большом изобилии. Из животных водятся: еврашки, нерпы, выдры, чайки и старички. На западной стороне в прежнее время было селение.

Подле этого острова находятся четыре небольших островка; на одном из них прежде было селение; а ныне живут нерпы; на прочих же плодятся птицы.

9-й) Чернобурый остров лежит подле Семеновского к западу. Он состоит из четырех высоких гор, разделенных низкими перешейками, из которых на одном есть маленькое озеро. Растения здесь все те же, что и на прочих островах; из животных: еврашки, выдры, чайки и множество нерп, а летом на южной стороне лежат сивучи. Прежде на нем водились чернобурые лисицы, и было два селения; но ныне нет ни тех, ни других. Летом здесь временно живут бобровые промышленники, которые выезжают в море за бобрами. На нем есть примечательные холмики, но о них будет сказано ниже.

10-й) Птичный остров лежит подле чернобурого, далее к западу; он невысок, продолговат и имеет один низкий перешеек и все растения, Акакия и на прочих островах. Из животных здесь водятся: нерпы, еврашки, выдры и во множестве ары, ипатки, топорки и говорушки. Подле этого острова и Чернобурого ловятся палтусы.

Прочие же 12 островов, будучи не очень велики, подробного описания не стоят, и я здесь означу один только вид их.

Булдырь состоит из круглой сопочки; (Название на местном наречии), круглый и утесистый; атниляк невысокий с длинным мысом; аниляк продолговатый и низкий; тачинак низкий и почти квадратный; (Название на местном наречии) долгий, с двумя холмами; (Название на местном наречии) круглый и утесистый; Каясик высокий и утесистый; (Название на местном наречии) круглый, к востоку утесистый, а к западу пологий и низкий; (Название на местном наречии) длинный, узкий и с обеих сторон утесистый; (Название на местном наречии) круглый и невысокий.

Все эти острова, кроме последнего, лежат группой от Нагая к восточной стороне, а от Семеновского и Чернобурого — к северу; последний же лежит подле Аляксы, прямо против Коровинского и Унги.

На всех этих островках водятся: ары, чайки, говорушки, ипатки, топорки; а из зверей: нерпы, еврашки и выдры; последние не на всех; на двух из них: Булдыре и (Название на местном наречии), бывают сивучи; на Аниляке и Тачинаке растет тальник. На каждом острове есть речки и ручьи, кроме (Название на местном наречии), а на Анимаке и Тачинаке есть по озеру. Почти на всех из них есть: сарана, макарша и шикша.

Достѵпримечишельности: на северо-западных берегах Унги, недалеко от Захаровского залива, во многих местах находятся куски окаменелого дерева и каменное уголье, в кусках, проникнутое тою же окаменевающей материей; в некоторых из них видна даже кристаллизация. Тут же, в щелях утеса, видны кварц и кристаллы; на утесе капельник трубками; а далее на берегах растет бузина. Но особенно примечательны здесь на Унге две лесины, довольно большие, также окаменелые; одна из них, недалеко от западного залива, есть остаток пня, на котором довольно ясно видны следы отруба; а другая на горе, близ селения.

На каждом из четырех перешейков Чернобурого острова есть небольшие холмики, или пирамиды, вышиной около 4 аршин, которые алеуты называют (название на местном наречии). Холмики эти, состоящие из небольших круглых каменьев, составились оттого, что в прежнее время некоторые из стариков, желая узнать, долго ли они еще проживут, приносили каменья и бросали их на верх кучи; и если каменья оставались наверху, то это значило, что они еще долго проживут: а если каменья скатывались на низ, то они скоро помрут. Вероятно, замечали и то, на какой высоте остановится камень и скоро ли скатывается и проч. Но как составились первый кучи? Это неизвестно.

Сказывают, что подобные холмики были в других местах здешнего отдела; но нигде не видно следов их. И потому, — было ли это общим обычаем алеутов? Или только это делали здешние алеуты? Неизвестно, почему я и не включаю это в число обычаев алеутских.

Отделение третье

I. Острова Прибылова

Под именем островов Прибылова известны два небольшие острова, находящиеся в Беринговом море, между 57° и 56° северной широты и 168° и 170° западной долготы.

Острова эти сделались известными не ранее 1786 года. Штурман г. Прибылов, бывший в службе Компании Лебедева-Ласточкина, первый из русских нашел их; но не он первый открыл их, потому что, как сказано выше (Ч. I. Отд. 1), на одном из них найдены признаки[51] посещения кем-то ранее Прибылова, но не за долгое время, как должно полагать, ибо иначе эфес мог заржаветь, а место огнища зарасти травой.

Но если верить преданию алеутов, доныне сохранившемуся в их сказках, то острова Прибылова известны были им задолго еще до прибытия русских. Они называли и ныне называюсь их «Амик», приписывая открытие их следующему случаю: Иггадагик, сын какого-то одного Унимакского тоэна, по имени Аккагникак, разъезжая в байдарке, отнесен был от берега бурей, восставшей от юго-востока. Он, не имея возможности приближиться ни к своим берегам, ни к какому-либо другому месту, принужден был предаться на произвол ветра и был, кажется, чрез три или четыре дня принесен к острову Св. Павла, севернейшему из островов Прибылова. Здесь он пробыл до весны, занимаясь промыслом разных зверей. Весною же, в ясную погоду, увидав Унимакские сопки, решился пуститься в море и благополучно, после трех или четырехдневного пути, прибыл на свой Унимак, привезя с собою множество бобровых хвостов и мордок. На острове Св. Павла показывают место, где будто бы была его юрта. В этой сказке я ничего не нахожу невероятного или невозможного, потому что, по уверению жителей острова Павла, в ясную погоду, весной, бывают видны Унимакские сопки, и притом г. Сарычев слышал[52] слово Амик в одной старинной песне, которое ему или не могли, или не хотели объяснить, и которое есть древнее название островов Прибылова.

Первые посетители Лисьей гряды — русские промышленники, проживавшие там по нескольку лет, начали догадываться о существовании островов Прибылова по ежегодным странствованиям морских котов: весной — к Северу, а осенью — к Югу и уже с молодыми детьми. Самое предание алеутов, может быть, не менее того убеждало в существовании островов на Севере. Но как бы то ни было, но до 1781 года никто не предпринимал отыскивать их, сколько по неимению судов и других средств, а более потому, что до того времени было много еще бобров около Уналашки, почему и не нужно было искать новых источников богатства. Когда же число приходящих русских промышленников начало увеличиваться, а с тем вместе бобры и другие звери быстро начали уменьшаться, тогда отважнейшие из промышленников, решась испытать счастье, начали отыскивать Северные острова, на которых плодятся коты; но никто не мог найти их до 1786 года.

Штурман Гаврило Прибылов, находясь в Америке долгое время, по тем же признакам убедился в существовании островов в Беринговом море; а тесные обстоятельства, в коих находилась его компания, заставили его стараться отыскать их. Но несмотря на преимущество Прибылова пред всеми, бывшими в то время там мореходцами, в искусстве мореплавания, ему не скоро удалось открыть их. Он, будучи вблизи одного из островов, названных впоследствии по его имени, видел явные признаки, удостоверявшие в существовании земли и встречавшиеся ему беспрестанно; но самой земли не мог увидеть более трех недель по причине тумана. Наконец судьба, — как бы сжалясь, или уступая усилию неотвязчивости человека, — подняла завесу тумана, и восточная часть ближайшего к алеутскому архипелагу острова показалась — к неизъяснимой радости — пред нашими плавателями. Остров этот назван был ими но имени их судна: островом Георгия. Передовщик Ефим Иванов Попов, со всеми бывшими на судне промышленниками, остался на новооткрытом острове, а судно, за неимением тут гавани, отправилось зимовать на Андреяновские острова, взяв с собою несколько морских котов и бобров, которых успели у промыслить.

Оставшиеся на острове Георгия промышленники на другое лето, 29 июня, в день Апостолов Петра и Павла утром, увидели еще, к северу от них, один

остров, который и назвали тотчас же именем Петра и Павла; (но ныне первое имя Петра почти уже не употребляется).

Острова эти со времени их открытия переменили множество названий. Сначала их называли новыми; потом Прибылов и передовщик назвали их Лебедевскими. Г. Шелихов именует их Зубовыми; а между промышленниками они имели название и Северных, по положению их к Северу от Уналашки, и Котовых, по преимуществу котового промысла. В настоящее же время в колониях называют их просто Островками. Но название Прибыловых, как самое справедливейшее, употребляется везде.

Острова Прибылова вообще безлесны; только на острове Св. Павла есть небольшой тальник, стелящийся по земле. А на острове Георгия, как уверяют старовояжные самовидцы, в первое время не было даже и травы, кроме кой-где растущего мха. В настоящее же время оба острова покрыты травой, по большей части из рода осоки. На них родятся из ягод: шикша и морошка, а из снедомых кореньев: сарана, макарша, желтые, кутагарник и чигильник. Остров же Св. Павла вообще произрастаниями богаче и разнороднее Георгия. Эти острова суть ни что иное, как остатки материка, или, по крайней мере, островов большой величины, поглощенных морем; оба они потерпели весьма много от подземного огня, но не оба в одинаковой степени. На острове Георгия мало явных признаков вулканических переворотов; напротив того остров Св. Павла есть остаток жерла огромнейшего вулкана.

Климат здесь самый неприятный и несравненно суровее, чем в Уналашке. Зима здесь бывает продолжительнее и холоднее; она обыкновенно начинается около первых чисел ноября, продолжается до половины апреля, а иногда даже и до половины мая. В это время года по большой части дуют северные ветра между NW и NNO, сопровождаемые вьюгами и морозами. Когда они начнут дуть и дуют постоянно; то в 12-й день и даже ранее, к острову Св. Павла приносятся льды (по большой части метики), ежегодно остающиеся там до половины апреля, а иногда даже и до июня. Но у острова Георгия льдов бывает менее, зато на этом острове снег бывает глубже и в падях остается даже до половины лета. Зимою случается, и нередко, что после сильного мороза делается вдруг тепло, и именно, когда после северных ветров задуют южные; в это время, после слячи, начинает дождить и сгонять снег, а потом лишь только перестанет южный ветер, то опять делается мороз. Весна здесь бывает очень коротка и начинается почти вместе с летом, которого начало считается месяц спустя после зимы, т. е. с половины мая или с половины июня. — Лето здешнее продолжается не далее 10 октября. — Короткая осень есть переход от тепла — к морозу и от туманов к бурям и метелям. Ясных дней здесь бывает чрезвычайно мало. С мая до половины августа почти беспрерывно закрывают солнце туманы, которые иногда бывают столь густы, что в нескольких саженях не видно ничего. По этой причине острова эти так трудно мореплавателям найти, что едва ли из двадцати судов удавалось одному прямо подойти к ним. Если они и открываются, то почти только пред восточными ветрами и весьма на короткое время.

Воздух здесь вообще влажный и холодный, но при всем том здоровый. С первого взгляда на эти острова, казалось бы, что гниющие останки земноводных животных, и по большей части подле селений[53], должны быть всегдашнею заразою; но беспрестанные ветры, с которой-нибудь стороны, очищают воздух.

Теплоты здесь почти не знают; тепло здесь только бывает, когда погода тиха и ясна; а это так редко, что иногда и пяти дней таких не насчитать в целом году. Правда, иногда летом в солнечный день, под ветром, или в местах, защищенных от ветра, бывает даже и знойно; но весьма на короткое время.

Здешние жители суть природные Уналашкинские алеуты, завезенные сюда Компаниею в разные времена. Они хотя чрез несколько лет и могут переменяться; но это бывает очень редко, потому что недостаток людей в селениях на Уналашке не всегда позволяет отделять промышленников оттуда на смену живущим на островах Прибылова; притом же желающих на переселение на Островки, несмотря на то, что там жить выгоднее, бывает очень мало, особливо из порядочных алеутов. Впрочем, многие из алеутов, живущих на островах Прибылова, привыкнув к тамошней жизни и климату, не хотят оставить их, особенно потому, что средства к заработке, или получению денег, здесь несравненно лучше, чем для самых лучших промышленников в Уналашке; ибо здесь обыкновенный алеут-промышленник получаешь в год, сверх экономических вещей т. е. лахтаков, кишек, горлов и проч. для одежды, — от 180 до 220 рублей (смотря по количеству промыслов). Продовольствие пищей здесь изобильно, даже до роскоши, особливо на острове св. Павла. Работы хотя и бывают трудные, но они временные, и здешние жители имеют много времени и для себя. Большая часть из них свободное от работы время употребляют весьма хорошо, обучаясь сами и детей своих обучая русско-алеутской грамоте, и с таким успехом, что в последнее время[54] на острове св. Павла почти все мужчины умели читать.

О здешних жителях можно сказать, что вообще они несравненно богаче всех своих единоплеменников, расторопнее их и деятельнее (прилежнее к делу), особенно живущие на острове св. Павла. Что всего замечательнее и важнее, они особенно благочестивы и усердны к вере; и в этом отношении живущие на острове св. Павла суть первые из всех алеутов.

Здешние острова, по ценности котовых и бобровых шкур, вывезенных с открытия их по настоящее время, и потому, что они могут доставлять их и в будущее время, — можно назвать золотыми. Не считая песцов и морских бобров[55], в первые 30 лет, т. е. до 1817 года, вывезено отсюда более 2^1/2 миллионов котовых шкур; да с 1817 по 1838 год, т. е. в 21 год, получено 578 924 шкуры, т. е. более нежели на 17 миллионов рублей (разумея только одних котов с 1817 года и полагая каждый не дороже 30 рублей). Но какой несметный капитал составят все шкуры, полученные с сих островов? И какой капитал могут они доставить еще даже и при нынешнем, так сказать, маловажном промысле? Немного таких мест в целом свете, которые бы были столь богаты при таком малом объеме места и при таком небольшом усилии человека. О самых котах и других животных будет сказано ниже.

На островах Прибылова — как на таких, кои не имеют ни гор высоких, ни значительной величины холмов, нет речек; но пресной воды довольно. На острове же св. Павла достают ее из колодцев, или небольших озер, а на острове Георгия из ключа и также озера, или лужи. Лес для постройки и дров, нужных для сушения шкур, собирается выкидной; а на острове св. Павла в последние годы вырывают его из песку, по северному берегу острова. Лес этот был весьма давно выброшен морем и мало-помалу занесен песком. Сказывают, что в первое по открытии островов время все берега их, особливо северные, были завалены лесом. В 1810 году также вдруг было выкинуто множество разного рода лесин; но после того вообще выкиднику чрезвычайно мало; так что, несмотря на небольшую потребность дров, Компания ежегодно отправляет туда лес и для строения, и для дров.

Остров св. Павла

Остров св. Павла есть севернейший и больший из островов Прибылова. Южная, или юго-западная оконечность его лежит в 57°05 северной широты и 169° 51 западной долготы. Самая большая длина его от к NO простирается до 25 верст, а ширина самая большая, в юго-западной оконечности, до 18 верст, меньшая 2 версты. Остров этот имеет фигуру почти правильного треугольника, а потому и главных мысов на нем три; два из них: юго-западный и северо-восточный низки и узки, а последний к WNW высок, длинен и утесист. От обоих последних мысов, по направлению их, в море находятся подводные банки на расстоянии около 2 миль. Заливов по северной и южной сторонам совсем нет; только западный берег, изгибаясь несколько раз, образует бухты. Из них: первая от юга называется золотая, но множеству морских бобров, найденных в ней в первое время, вторая имеет залив, отделяющийся от моря узким каменистым перешейком; глубина и пространство в нем достаточны для стояния судов на якоре, но на устье залива и в самые большие воды глубина не бывает более 9 фут, в обыкновенный же не более 8 фут; посему залив этот почти никогда не может быть гаванью. К востоку от этого залива, в той же второй бухте есть еще другой мелкий и узкий залив, в который иногда заходит несколько периодических рыб.

Остров св. Павла состоит из нескольких каменистых гор и холмов, соединенных между собою песчаными перешейками и разлогами. Это очевидно доказывает то, что все нынешние горы и каменистые холмы в первое после последнего переворота время были отдельными островками, впоследствии от времени соединившиеся выбрасываемым из моря песком. Это особенно можно видеть на том месте, где находится главное селение, ибо низменный и сырой перешеек подле селения, простирающейся от золотой бухты до гавани, еще в недавние времена был покрываем полными водами, но ныне становится уже недоступен. Берега острова св. Павла вообще песчаны и низменны, исключая некоторых мысов в западной стороне выдавшихся в море, и небольших возвышений на южной, где берег состоит из валунов и булыжника. От восточного мыса до западного, почти посредине острова, на расстоянии верст около 10, тянется хребет невысоких гор, из коих восточнейшая есть самая высокая, и на вершине ее есть небольшое озеро чистой воды; а западнейшая примечательна тем, что она была последним жерлом подземного огня, следы коего на ней свежее и более приметнее, чем в других местах. Внутри этой горы есть несколько пещер, довольно пространных и глубоких, которые, судя по сплошным горелым каменьям, суть ни что иное, как каналы или трубы, чрез кои выходили пламя и дым подземного огня. На плоскости южной половины острова находятся несколько озер, из коих восточное самое большое: длина его 4, а ширина до 3 верст.

Почва земли здесь по большой части песчаная, местами находятся глины разных цветов: серого, белого и желтого. Чернозему, или пыловатой земли, — очень немного. Малость чернозема служит доказательством тому, что растительное царство явилось здесь гораздо после, чем на Уналашке. Это подтверждают — как горы, еще не успевшие одеться растениями, так — и самые растения, которые в изобилии растут только на низменных местах; а на возвышенностях травы низки и редки: но зато флора здесь кажется богаче и разнороднее, чем на Уналашке. О желтых кореньях, в числе прочих употребляемых в пищу, говорят, что они, хотя питательны и приятны на вкус, но дли тех, кто имеет на теле язвы, они нездоровы, потому что при употреблении их делается большое гноение и воспаление.

Из огородных овощей очень хорошо родятся: репа, редька и картофель; но жаль, что не всегда можно иметь семена последних.

Завезенные сюда алеуты, креолы и русские, в числе 137 душ, живут в двух селениях. Первое и главное находится на юго-западной оконечности острова, подле залива; а другое на юго-восточной оконечности. В главном селении, называемом Гаванское, находится строений: 1) деревянная часовня во имя Апостолов Петра и Павла, построенная в 1821 году и внутри украшенная очень хорошим иконостасом и образами (иждивением живущих там алеутов); 2) дом для управляющего и 3) лавка, или магазин для товаров; оба эти строения тоже деревянные, очень хорошо и удобно устроенные. Сверх того находятся: казарма, выстроенная, как обыкновенно строятся алеутские юрты, и несколько других подобных строений, принадлежащих Компании и 13 барабор, принадлежащих алеутам. В последнее время устроена здесь небольшая ветреная мельница.

В другом селении, называемом Стошное, т. е. восточное, строений гораздо менее, и частных барабор только две.

Алеуты, служащие здесь Компании, составляют между собою особую компанию, т. е. каждый из них работает без изъятия все, что заставит их управляющий; или, кто что умеет. Но платеж за труды им производится не поденно или погодно, но вообще за каждую вещь, доставленную или сделанную кем-либо из них в Компанию, особенно, например: за шкуру зверя, зуб моржа, бочку жиру и проч. И сумма, какая, по установленной от Компании цене, за все вообще промысла и работы, произведенные в целый год, причтется, делится на всех вообще алеутов, не получающих особенного жалованья, но не на всех ровно, а обыкновенно на три или четыре разряда. Из этих разрядов к последнему причисляются обыкновенно хворые и старики, работающие только временно, а потому и получаемый ими участок есть самый меньший (около 150 руб.); а перворазрядные получают от 220 до 250 руб. в год. Сверх этого усерднейшим дается награда от Компании от 50 до 100 рублей. Жены алеутов, работающие только при промысле котов, получают от 25 до 35 рублей.

Здешние жители питаются преимущественно мясом котиков и сивучей с приправою кореньев и муки. В летнее время, с июня по сентябрь, около берегов ловится палтусина и отчасти треска и калага. И потому продовольствие здешних алеутов, в сравнении с другими их собратьями, очень безбедно и даже роскошно.

Из домашних животных здесь находятся одни только куры, но в большем против других мест количестве, так что у лучших хозяев в осеннее время можно найти до 200 и более штук.

Снабжение припасами и товарами производится из Новоархангельска, откуда в июне или июле ежегодно приходит судно. За неимением гавани оно, или стоя на якоре, или под парусами, в одно и тоже время и принимает, и отдает груз, и всегда с такою деятельностью, что менее, нежели в 10 часов, оно бывает готово уйти обратно. Во время прихода судна деятельность алеутов удивительна: они успевают и выгружать, нагружать, торговаться, получать присланные вещи, и отправлять в разный места посылки. Это сущая ярмарка-скороспелка.

В прежнее время, т. е. до 1820 или 1821 года, острова эти находились под ведением Уналашкинской Конторы; но с того времени они зависят от Новоархангельской. Управляющий островом св. Павла до 1834 года заведовал и островом Георгия, для чего ежегодно, весною отправлялась с острова св. Павла на Георгий байдара; и несмотря на то, что плаватели не видят берегов, подобные вояжи были вообще счастливы, исключая трех случаев, из коих два раза байдары, не найдя острова Георгия, проехали прямо на Аляксу и потом на Уналашку, и один раз байдара погибла без вести. В последнее время найдено за лучшее заведование островом Георгия отделить от управляющего островом св. Павла, а тем прекращены и вояжи, не совсем безопасные.

Подле острова св. Павла, с южной стороны, находятся три небольшие островка, а именно: Бобровый, Сивучий и Моржовый.

Бобровый остров лежит на юго-западной стороне острова св. Павла, в расстоянии около 10 верст от юго-западного его мыса. Величина его в окружности 6 верст. Он высок, утесист и только с северной стороны берег у него низмен. На нем везде видны следы вулканизма. Растения на нем все те же, что и на острове св. Павла. Находящееся на этом островке озерко по временам высыхает; оно замечательно тем, что вода на нем во время бурунов отзывается селитрою.

В первое время здесь водились в большом количестве бобры, отчего он и получил название Бобрового; но спустя лет 6 по заселении здесь русских, не стало ни одного бобра. Также прежде лежали на нем сивучи и моржи, но с 1820 года не стало ни тех, ни других. Замечательно, что и при самом изобилии морских котов они никогда не ложились на Бобровом острове. В нынешнее время на нем водятся: нерпы, несколько песцов и на недоступных местах морские птицы; последних особенно много бывает на столбе, отделяющемся от Моржового острова с полуденной стороны, где, на площадке не более 7 сажен в окружности, ежегодно собирается до 1500 арьих яиц.

Сивучий островок лежит на самой SW оконечности острова св. Павла, отделяясь от него проливом не более мили; величина его в окружности не более 1^1/2 версты. Южная сторона его высока и утесиста, а северная низка. Пролив, отделяющий его от острова св. Павла, быстр. Травы на этом островке очень мало. Из морских животных на нем нет ныне никого; в прежнее же время водились сивучи; а коты, несмотря на то, что этот островок находится подле самого их лежбища, никогда на нем не водились[56].

Моржовый остров лежит против восточной оконечности острова св. Павла, к югу, в расстоянии от него в 12 верстах. Длина его, по параллели, до 600 сажен, а ширина от 10 до 20 сажен. Он низок, и ни травы, ни воды не имеет. В прежнее время, даже до 1827 года, на нем плодились сивучи; ныне же он служит станцией моржам, идущим весною на юг, а осенью на север, и сборищем в зимнее время молодых сивучей, которые, неизвестно откуда, приходят пред самым появлением льдов. В это время живущие на острове св. Павла стараются попасть на этот остров для промысла сивучей; но попасть на него не так легко, как бы казалось, потому что пристани для байдар на нем нет; а бурун во время сильных штормов ходит чрез остров, а потому стараются быть на нем и воротиться в один и тот же день. Байдарою пускаются на него с восточного мыса и при усилившемся течении держат выше 3 румбами.

Возвышение морской воды здесь бывает от 3 до 3^1/2 футов. На убыль вода идет от NO к SW вдоль берега, и потом заворачивается в пролив, между Бобровым островом к W; а на прибыль идет обратно тем же путем. Быстрота течения моря, подле мысов SW и NNO, бывает более 3 узлов. Сила и направление ветров весьма много действуют на быстроту течения.

Остров Георгия

Остров Георгия лежит в 56°38′ северной широты и 169° западной долготы. Самая большая длина его, почти по параллели, до 20 верст, а ширина от 5 до 8 верст. Берега вообще круты, — утесисты и высоки, выключая NO стороны, где есть несколько разлогов и покатых холмов; самое высокое место на острове, по измерению г. Литке, 1083 английских фута.

Здесь везде встречаются: гранить гнейс и затверделая глина, а на самой высокой горе, или, по-здешнему, сопке, видны кусочки слюды; также в берегах находятся колчедан и гранаты, мелкими кусочками.

Остров Георгия издали кажется сух, гладок и ровен, тогда как каждая ложбина на нем есть ни что иное как болото или лужа; а там, где места кажутся суше, особливо на северной стороне, они состоять из гранитных валунов, один на другом наваленных. Такое расположение местности составляет весьма большое удобство для жилищ песцов и столь же неудобно для пути людям.

Остров Георгия совсем не имеет никаких бухт, кроме небольшого изгиба, находящегося при селении. В числе нескольких ключей чистой воды, один, на полуденной стороне, замечателен тем, что он, будучи очень неглубок, не замерзает никогда.

Из строений здесь находятся: часовня во имя Св. Георгия, деревянная, дом и магазин, построенные из досок, и казарма и прочие прислуги обыкновенной земляной постройки. Все эти строения, исключая двух или трех землянок, принадлежат Компании.

Климат здешний можно назвать особенным. — Беспрерывное зловоние от гниющих в летнее время сивучьих тел и смрад от здешних — так называемых дров, т. е. перегнившего жира и костей, так заражают воздух в селении, что он не только для новоприбывшего бывает несносен, но, кажется, имеет большое влияние и на самых привычных к здешнему климату. Это доказывает желтоватость или бледность их лиц. Жители здешние говорят, что если бы не дули почти беспрерывно ветры и тем не очищали воздуха, то, кажется, невозможно было бы и жить здесь.

Главную и почти единственную пищу здешних жителей составляет сивучье и отчасти китовое мясо, а также яицы и мясо морских птиц. Рыбы же здесь совсем нет.

Здешние алеуты, так же как и на острове Св. Павла, составляют особую — касательно получения платы за труды свои — компанию, и разделы их бывают не менее тех. Но при всем том здешние алеуты как-то беднее своих соседей — Павловцев.

Огородством здесь еще не занимались; но что касается до почвы земли, то, кажется, судя по чернозему и пыловатой — органической земли (humus), должны здесь родиться многие из тех корнеплодных овощей, которые родятся в нашей Америке.

Осетров Георгия особенно изобилен морскими птицами, как то: арами, говорушками, топорками и проч. Здешние жители пользуются ими достаточно, особенно их яйцами, коих достают тысячами. Яичный промысл, хотя прибыточен, но очень опасен тем, что для того, чтобы достать птицу или яйцо, надобно лазить по крутым утесам, спускаясь на ремне. Было несколько примеров, что яичные промышленники погибали или оттого, что ремень перетирался, или камень, на котором становился промышленник, совсем обрывался, и проч. Случалось также, что ремень, на котором человек висел, подъедали песцы.

От острова Георгия к NO 84°, в 10 милях находится подводная банка, на коей глубина около 8 сажен; на ней в некоторые менее бурные годы вырастает морская капуста.

Острова Прибылова, кажется, и поныне находятся под действием подземного огня; страшное доказательство тому было 2 апреля 1836 года. В этот день, в одно и тоже время, было сильное землетрясение на обоих островах; но на острове Георгия оно было сильнее, так что там нельзя было на ногах стоять; многие утесы расселись и осыпались. На острове Св. Павла оно окончилось в тот же день, продолжаясь несколько минут. На острове же Георгия землетрясение чувствуемо было даже до августа, но время от времени слабее и реже.

Первый удар землетрясения на острове Георгия был сопровождаем ужасным подземным громом. Валы, или удары землетрясения на обоих островах начинались от востока, т. е. по тому направлению, в котором острова эти находятся от Унимакских сопок, тогда как в Уналашкинском отделе удары землетрясения идут всегда от SW к NO. Это обстоятельство дает повод к заключению, что здешние острова находятся под действием того же самого огня, который скрыт в горах Унимакских, и, может быть, некогда они составляли с ними одно целое.

Жители островов Прибылова, в отношении религиозных обязанностей, принадлежат к Уналашкинской церкви; и потому Уналашкинский священник обязан посещать их. Таковые посещения, начавшиеся с 1827 года, продолжаются и поныне; но обстоятельства не позволяют ездить на эти острова чаще, как только чрез два года[57].

Животные на островах Прибылова суть следующие:

Земляные: Песцы и мыши; иногда на льдах приносятся медведи и красные лисицы; но ни тем, ни другим не дают распложаться; потому что первые ни в каком случае не могут быть полезны, а другие смешением с песцами могут испортить цвет шерсти последних.

Земноводные: коты, сивучи, нерпы и отчасти моржи, если только временное пребывание их дает им право считаться жителями островов Прибылова.

Птицы: ары, говорушки, топорки, ипатки, белобрюшки, конюги, чучи, урилы, глупыши, гуси двух родов, воробьи, иволги и несколько родов куликов, морские утки: черные и серые. Из хищных птиц здесь бывают временно: ястребы, морские разбойники, филины и чайки; около берегов часто видают альбатросов.

Из всех здесь означенных птиц в самом большом количестве бывают ары и топорки. Самые же вкусные из них — земляные кулики, водящиеся на острове Св. Павла.

Ворон, которые водятся на Уналашке и везде по прочим отделам во множестве и нередко причиняют вред жителям, — здесь нет совсем, в противном же случае они были бы здесь совершенно нестерпимы.

Все вообще птицы, исключая воробьев и снегирей, бывают здесь гостями; они начинают появляться здесь в апреле и мае, а улетают осенью.

Черепокожных животных, как-то: раков и ракушек, можно сказать, что здесь нет совсем, кроме небольшого количества черных ракушек, кой-где находимых под утесами, и двух родов раков, выбрасываемых осенью бурунами. Причина этому есть та же самая, по которой здесь нет и рыбы, а именно: земноводные животные, водящиеся здесь, которые преимущественно и, кажется, единственно питаются только ракушками и рыбой.

Из всех животных, водящихся здесь, самое любопытнейшее и заслуживающее особенного внимания, есть морской кот; подробное описание его будет во второй части сих записок, а здесь будет упомянуто об этом животном в следующей статье.

Произведения островов Прибылова заключаются главное в звериных шкурах. Прочие же, как-то: китовые усы, моржовые клыки и жир, китовый и других животных, хотя также иногда и бывают в большом количестве, особенно последний, но все в сравнении со шкурами, могут почесться весьма маловажными произведениями.

В первое время по открытии этих островов было на них величайшее множество бобров, котов, сивучей, моржей и песцов, но нерп никогда не было в значительном количестве. Место, где находится ныне селение на острове Георгия — как более отлогое, в первое время было покрыто на большое пространство разного рода зверями и в таком количестве, что промышленники не могли выходить с судна на берег иначе, как лазя на утес по веревочной лестнице. То же самое было и на острове Св. Павла. На всем южном берегу и частью на западном столько было морских зверей, лежавших по родам, что первые посетители, подъехав к острову, долго искали места, где можно было бы пристать, и не потому, чтобы их не обеспокоить и не испугать, но чтоб выйти самим безопасно и безвредно. Первая бухта на западной стороне, называемая золотая, особенно усеяна была, и на большое пространство, морскими бобрами. Насчет изобилия бобров и легкости их промысла здесь сохранилось следующее предание. Прежние промышленники были на полупаях, и потому каждый из них имел право пользоваться пушными товарами, и промышленное ими не во время общего промысла оставалось их собственностью. А как общие промысла были по временам, то они в свободное время и занимались, чем хотели; большая часть из них играли в карты и кости на бобров и котов, живых и битых. Проигравшему стоило только выйти из своего жилища и убить того бобра, на которого выигравший из окошка своего ему укажет. Но таковое изобилие бобров было не весьма долго. Бобры — как разумнейшие из всех подобных им животных, скоро поняли свою опасность и отселились куда-то, так что чрез 6 лет по открытии островов, на берегах не стало уже видно ни одного бобра; потом начали и около берегов видеть их все менее да менее; а наконец с 1811 года, т. е. чрез 30 лет, их не стало уже и совсем.

Морские коты удивляют как количеством своим, так и постоянным пребыванием на своих природных местах, несмотря на жестокое и безрассудное истребление их, продолжавшееся почти полстолетия, до 1824 года, без всякой пощады. В первые годы на острове Св. Павла промышляли от 50 до 60 тысяч и более, а на острове Георгия от 40 до 50 тысяч ежегодно. Такие ужасные побоища были не совсем и не всегда по нужде и требованию; но не редко без всякого расчета, так например: в 1803 году накопилось котовых шкур до 800,000. Не имея возможности сбыть их с выгодой на Кяхте, и притом же при таком количестве шкур, множество их и испортилось, принуждены были их сжечь или бросить в море более 700 тысяч штук. Если бы г. Рязанов (посланник наш в Японии) не обратил между прочим своего внимания на такое безрассудное истребление сих животных, то, кажется, они уже давно бы перевелись совсем.

Достоверного количества котовых шкур до 1817 года мне заподлинно неизвестно; но с того времени и доныне имеются верные записки, которые прилагаются на конце. Из этих записок видно, что еще в 1820 году на обоих островах упромышлено было более. 50 тысяч котов; а именно 39 700 на острове Св. Павла и 10 520 на острове Георгия[58]. Причина уменьшения котов очевидна, и надобно удивляться тому, как сохранились еще они доныне, они, которых почти беспощадно истребляют столько лет, и которые, плодясь по одному только в год, во время своих переходов, сверх известных смертей подвергаются еще и многим неизвестным. Но при всем этом убыль котов шла довольно постепенно, исключая одного случая, бывшего на острове Георгия, где вдруг заметна была чрезвычайная их убыль, от обстоятельства, по-видимому, не весьма важного. В одно время был сделан отгон тысяч до 15 котов и маток; но за темнотою ночи не успели отделить маток от котиков и потому оставили это до следующего дня. Караульные, приставленные к стаду котов, были столько беспечны, что коты, воспользовавшись их небрежностью и хотя спастись, перебросались с ближайшего берега в море; но как берег этот был крут и высок, то они, спускаясь с него вниз, перепадали и все погибли. В первое время, по множеству котов, потеря эта была совсем незначительна, но на следующие годы вдруг вместо 40 или 45 тысяч стали промышлять менее 30 тысяч, а потом количество котов стало весьма заметно уменьшаться и гораздо более чем на другом острове; так, например: в первые годы на острове Георгия котов было только шестою или пятою частью менее чем на острове св. Павла; но в 1817 году их стадо менее вчетверо, а в 1826 году почти уже вшестеро.

Уменьшение котов на том и другом острове с 1817 по 1835 год бывает, хотя постоянно и каждый год, но не всегда равно: в один год коты убывают 16, в другой даже 4 частью и более, средним же числом 8-ю частью. Убыль котов в последнее время дошла до того, что в 1834 году вместо 80 или 60 тысяч их с обоих островов получено уже их было только 15 751 (из коих с острова св. Павла 12 700, а с Георгия 3051).

Сивучи в прежнее время водились на обоих островах и в большом количестве, особливо на острове Георгия, но ныне они водятся только на этом последнем, и промышляется их уже не более 2000, больших и малых. Уменьшение их, так же как и прочих земноводных, заметно до того, что не только употреблять шкуры молодых сивучей для торговли — как это предполагаемо было некогда; но оно грозит тем, что со временем алеуты не будут иметь байдарок[59], если потребность в этих шкурах не заменится какими-нибудь другими, и тогда шкура сивуча для алеута будет дороже бобровой. На острове св. Павла уже давно нет сивучей, кроме приходящих временно на Моржевой остров.

Моржи в прежнее время водились только на острове св. Павла и также в большом количестве, но уже несколько лет прошло, как ни один морж не ложился на этом острове, кроме Моржевого, на котором временно отдыхают они, когда идут к северу и обратно. А как, по неудобству времени и места, не всегда удается промышлять их, то можно считать, что на островах Прибылова моржей нет.

Песцы водятся на обоих островах, но преимущественно на острове Георгия. В первое время песцы здесь были только голубые, но в один какой-то несчастный год принесло на льдах, от севера, белых песцов, которые потом расплодившись, уронили цену голубых, смешавшись с ними. Песцы на острове Георгия удивительно плодятся, так что они здесь приносят от 4 до 12 в год. До соединения компаний, после нескольких годов запуска, в три года упромышлено их было 27 000. В другое время, после двухлетнего запуска, от 700 песцов, было упромышлено в один год 7000. В нынешнее же время ежегодно промышляется их от 1500 до 1800, в том числе третья часть голубых, а четвертая белых.

На острове св. Павла песцов никогда не было много. Ныне промышляется их не более 300. Они здесь не столь плодятся как на острове Георгия, и, кажется, оттого, что на этом последнем они питаются мышами, трупами сивучей и яйцами морских птиц; а на острове св. Павла почти только мышами и иногда мясом котов; к тому же на Георгии они живут между валунами, а на Павле в норах, вырытых в земле или песке. О способах же промысла зверей будет сказано ниже, во второй части.

Киты хотя и бывают здесь ежегодно и по все лето, но их не промышляют, потому что жители довольствуются одними выкидными, которых в счастливый год приносить от 6 до 10. Выкидываемые киты не все бывают с усами, годными для торговли, и вообще китов выкидывается более на острове св. Павла, чем на острове Георгия.

Моржовые клыки, по незначительности промысла, не составляют важного произведения, потому что их и в самый лучший год не промышляют более 40 пудов.

Китового и котового жиру, если бы средства позволили заняться этим промыслом, можно бы было собирать от 3 до 5 тысяч ведер; но при нынешних средствах его собирается не более 1000 ведер, из коих 600 доставляются в Ситху.

II. Мнения и доказательства о существовании островов в уналашкинском отделе, еще неизвестных свету

Между жителями Уналашки есть предания о существовании нескольких островов в разных местах здешнего отдела.

1) Говорят, что от острова Самалги на полдень находится небольшой, длинный и низменный остров, на котором плодятся морские бобры; алеуты называют его (Название на местном наречии), и, судя по рассказам, он должен быть в расстоянии 40 или 50 миль[60]. Остров этот, будучи покрыт бобровым пометом и пустыми ракушками, издали кажется совершенно белым. В прежнее время некоторые удальцы из алеутов езжали на него для промысла бобров. Они отправлялись туда с началом убывающей воды и возвращались с окончанием прилива. Правили же они сначала по островам Самалге и Четырехсопочным, так, чтобы первый остров всегда был за кормою, а последние оставались за плечом, с правой стороны. Следовательно, курс плавания их был от Самалги около румбов; SSO или SSW (по правому компасу). В таком направлении они ехали до тех пор, пока не скроются Четырехсопочные острова; тогда алеуты оставляли за собою вехи или значки, употребляя для сего обыкновенно белые надутые сивучьи пузыри, и, чтобы их не сносило ветром, то к каждому из них привязывали но камню на длинной веревке. От первого значка, заметя направление морского волнения, они ехали далее до тех пор, пока не скрывался оставленный пузырь; тогда оставляли второй; после же третьего пузыря открывался и самый остров (Название на местном наречии).

2) От острова св. Павла, к юго-западу, полагают остров, который будто бы несколько раз видели, и к которому мореход Степанов тоже несколько раз пускался, и, по словам его, он в 1830 году подходил к нему так близко, что видел несколько сивучей и котов, много птиц и одного морского бобра; и что будто бы и самый остров иногда обозначался в тумане; но подойти к нему за противным ветром он не мог.

3) От Уналашки на полдень, или правильнее на юго-восток, должен быть остров, или, по мере, лайды, на коих также плодятся бобры, приходящие к Саннаху, и на коих, вероятно, коты проводят зиму. Но в каком направлении и расстоянии от Уналашки находится это место, того никто из алеутов не может сказать. По записке штурмана Петрова (которую я видел сам) этот остров находится в 200 верстах от Уналашки, на SSO. Но это едва ли справедливо, потому что по этому направлению бот Уналашка (на котором и мне случалось быть) в два раза доходил до 51°20′, т. е. более чем на 150 миль. Впрочем, в оба раза был туман и пасмурность.

4) Я слышал от одного, впрочем, очень неглупого тоэна, что от острова Тигалды, на полдень, есть небольшая лайда, в расстоянии около 20 верст, на коей водятся бобры, приходящие к острову Аватанаку. Последнее справедливо, но первое кажется невероятно; может быть, эта лайда находится гораздо в большем расстоянии. Иначе плавающие из Ситхи в Уналашку и обратно сюда, непременно, волею или неволею, но нашли бы ее.

5) От острова Георгия к О или NO, также будто бы видали землю, на которую некто из прежних байдарщиков, Курикалов, пускался байдарою; но тщетно.

6) С острова св. Павла к SO иногда, в самые лучшие дни, показываются две сопки; но это должны быть Унимакские.

Говорят также, что и от Атхи к северу и на полдень есть также острова, доныне еще неизвестные; но кроме этого о них я не могу более ничего сказать.

Многие и почти все, кому мне случалось рассказывать об этих неизвестных землях, сомневаются в существовании их и даже совсем отвергают. Справедливость требует, однако, привести здесь все возможные доказательства того и другого мнения.

Главное доказательство противного мнения есть то, что уже несколько лет по тем самым местам, где полагают острова, или, по крайней мере, близ их, плавают наши суда, но совершенно не видят ничего; а потому можно не верить или сомневаться в существовании и виденной земли, на юго-запад от острова св. Павла, и тем еще более, что и сам Степанов, который и умер с уверенностью, что там она есть, после того как видел признаки ее, более двух раз покушался искать ее, но без успеха.

Не поддерживая мнения о существовании этой земли, надобно, однако, вспомнить, что острова Прибылова, положенные на карте со всею точностью, объятностью своею, может быть, в десять раз превосходящие предполагаемые острова, находясь не более как в 180 милях от Уналашки, казалось, могли бы весьма доступными быть для судов, особенно идущих с благоприятным ветром с Уналашки; но кто из капитанов не искал их, даже по целым суткам? — Конечно, причиною этому туманы и течения. Итак, если известные уже острова не всегда можно найти скоро и легко, то удивительно ли, что не могут найти неизвестного острова, особенно предположив, что он гораздо менее Прибыловых? (Чтобы поместиться миллиону котов, надобно места не более одной квадратной мили).

В подтверждение мнения существования Степановой земли некоторым образом можешь служить и приход от севера сивучей, пред тем временем, когда к острову св. Павла приносятся льды. На острове Матвея сивучей, говорят, нет. Откуда же они приходят? Если не со Степановой земли, то, наверное, с острова еще неоткрытого. Здесь надобно также вспомнить и то, что в той стороне, где предполагают остров, виденный с острова, св. Павла, несколько раз видели какие-то корабли: как например, в 1831 году, 24 октября с острова Георгия на W видели трехмачтовое судно, которое, подойдя довольно близко к острову Георгия, пошло на S. До этого времени и после того также видали какие-то неизвестные корабли, проходящие проливами Лисьевских островов. Какие это суда? И куда и зачем они ходят в Берингово море? Наверное, недаром, — и едва ли не отыскан этот спорный остров.

В опровержение мнения о существовании острова на полдень от Уналашки можно сказать следующее: а) все пространство моря, от Лисьей гряды до 48° и далее, совершенно исчерчено путями наших судов, более 50 лет плавающих по этому пространству, так что особенно там, где предполагаются эти острова, не осталось почти ни одной точки, которая не была осмотрена. Сверх того, именно с предположением, чтобы отыскать их, плавали два судна целое лето; но совершенно без всякого успеха. b) Если бы эти острова были даже и за чертою путей наших судов, то, наверное, кому-нибудь удалось бы видеть какие-нибудь признаки земли, например, птиц или, что всего вероятнее, самых котов, идущих вперед или обратно с островов Прибылова. с) Если предположить их и гораздо далее к югу, то и там не укрылись бы они так долго от мореплавателей, как то: Кука, Ванкувера и других, а особенно китоловов. d) А если предположить, что коты зиму проводят просто в море, как птицы, или они имеют способность спать в воде, как нерпы; в таком случае, без всякого сомнения, острова эти не существуют.

Вот все, что только можно сказать в опровержение существования островов или земли, предполагаемой на полдень. Но прежде, нежели мы представим доказательства существования земли, следует рассмотреть самые доказательства противного мнения.

a) Говорят, что много судов плавало по тому пространству, где предполагается земля.

Правда, в течение 50 лет, судов ходивших из Кадьяка и Ситхи в Охотск, Уналашку, Берингово море, Камчатку и обратно в Ситху, можно положить не менее 400, полагая только по два судна на каждый год. Но кто может сказать, что все эти суда шли, каждое своим особым путем? А может быть, большая половина из них проходили по одной и той же черте. И можно быть уверену, что если путь всех судов, прошедших на пространстве от меридиана Уналашки до меридиана Кадьяка, положить на карту, то, наверное, две трети и более будут из них совершенно по одному и тому же месту, и, может быть, пространство между крайними путями будет не более 100 миль. Притом же, сколько может быть случаев, что и в 2 милях можно пройти мимо земли и не увидать ничего. А остров или лайды, здесь предполагаемые, могут быть очень невелики, низки и может быть, так же, как и острова Прибылова, покрыты вечным туманом, и проч.

Но как бы то ни было, доказательство это будет иметь полный вес только тогда, когда и все пути судов, прошедших по этому пространству, будут положены на карту, со всею математическою точностью. Я уверен, что таковая карта не столько послужит опровержением, сколько доказательством мнения о существовании неизвестных островов; или, по крайней мере, она покажет, где надобно искать их.

b) Говорят, что не встречают признаков земли, т. е. ни птиц, ни котов.

Конечно, птицы более или менее, но всегда могут показать близость земли; и находясь в 5 или 10 милях от земли, как например: от островов Прибылова, почти всегда можно видеть птиц или котов. Но, сколько известно, все суда наши мимо Лисьей гряды или там, где проводят зиму коты, плавают между апрелем и ноябрем, т. е. только тогда, когда коты и птицы бывают в севере, или не более как на том или другом пути; а потому плавателям нашим и не удается их видеть. Притом же г. Литке, в своем путешествии, часть 1 стр. 189, говорит, что «многие мореплаватели видели в тех местах многочисленные признаки земли». В числе таковых было судно Константин, (на котором я пришел в Америку). В 1823 году, идучи на нем из Охотска[61], в один день, пред закатом солнца, в густом тумане мы видели двух или трех урилов, которые обыкновенно, облетев несколько раз вокруг судна, пустились к северу; это место, где видели мы этих птиц, было около меридиана Уналашки. Конечно, урилы не всегда могут быть верным признаком земли, потому что их часто относит ветром очень далеко от берегов. Но откуда они занесены сюда на такое расстояние от земли, в каком находилось тогда судно Константин? С Лисьей гряды? — в это время (в исходе сентября) не бывает продолжительных северных ветров, но всегда юго-западные и западные; а если они занесены ранее, то можно думать, что птицы эти не могли бы прожить так долго.

Около этих же мест судно Волга, под командою г. Юнга, идучи в Охотск, приметило мутную воду, но также в тумане.

с) В рассуждении мореплавателей других наций должно сказать, что если бы кто-нибудь нашел или найдет эти острова, то коты тотчас же были бы или будут истреблены. Г. Литке, говоря, что многие мореплаватели видели в тех местах признаки земли, вероятно, разумеет не одних только наших мореходов.

d) Если коты проводят зиму не на земле, а просто в море как птицы, то и в таком случае они должны проводить ее на неизвестных местах и весьма неглубоких; иначе они не могут достать себе пищи. Судя же но котовым секачам, которые весною проходят чрезвычайно жирны, места те должны быть изобильны годною для них пищей; и притом не может быть, чтоб коты, будучи так бессильны в сравнении с хищными морскими животными, не имели какого-нибудь места для убежища, в случае нападения на них касаток и других животных.

Не спят ли коты зимою на дне моря, подобно некоторым животным? Совсем отвергнуть этого невозможно; потому что ежели котовый секач может пробыть без сна и совершенно без всякой нищи целых три месяца, то кто скажет, что он не может проспать в море три, четыре месяца? Но надобно вспомнить, что животные, которые спят зимой, никогда не бывают жирны весною, а коты напротив того жирнее весною, чем летом и осенью.

В отношении спячки нельзя сравнивать котов с нерпами, которые обыкновенно спят в воде (если только спят); во-первых: на неглубоких местах; и, во-вторых, недолго и только, может быть, сколько нужно для подкрепления сил, а совсем не так, как медведи и другие животные. Притом, если они имеют способность спать в море: то, зачем им уходить в южное море, чтобы спать? И для этого надобно натуре их быть совершенно отличной от всех животных, ибо они родятся на земле и не видят воды почти два месяца и, ходя в воде, не могут пробыть в ней более четверти часа, то как же вдруг пробыть им в воде четыре месяца.

До тех пор, пока не будет доказано, что коты имеют способность спать в море как сурки и в тоже время жиреть, можно и надобно полагать, что они проводят зиму на островах, или, по крайней мере, на небольших каменьях.

Итак, все доказательства противного мнения совсем не неопровержимы, особенно при доказательствах о существовании земли.

Доказательства существования острова или каменьев суть следующие:

а) В 1789 году судно Зосима и Савватий, заблудившись, зашло к югу слишком далеко, и на возвратном пути в Кадьяк оно видело остров, который г. Берх полагает в широте 44°, а в долготе от 160° до 165°.

Бывшие с штурманом Петровым тогда, как он видел землю на полдень от Уналашки, рассказывали мне, что остров этот не более 10 верст, продолговатый от Запада к Востоку и на обоих концах имеет невысокие сопки, и что они в таком положении видели его в продолжение целого дня, на S или SSW от своего места; но не имея возможности подойти к нему, они пустились к Уналашке и на другой день ее увидали[62].

Здесь надобно прибавить и то, что между кадьякскими алеутами есть предания о существовании островов на полдень от Укамока и Еврашечьего, из коих один они называют Чиклин; а на другой будто бы отцы их езжали за промыслом бобров.

Конечно, все таковые рассказы нельзя принимать как верные доказательства существования земли, но нельзя и отвергнуть их как совершенно пустые, и особенно предания алеутов.

b) Самое же убедительное доказательство существования земли на полдень от Уналашки есть переход водоземных животных, как то: котов и сивучей; последних видают еще и поныне. Пристанищем и сборным местом их, при переходах на север и обратно, служит остров Угамак, где весной и осенью бывает их самое большое количество.

О существовании островов в Беринговом море подали первую мысль коты, которые постоянно, каждый год в апреле месяце, приходят на Уналашку и на острова Креницына, с южной стороны, и потом уходят на север; а в октябре они опять приходят от севера и уже с детьми, и, пробыв здесь, в заливах, до половины ноября, отходят опять на полдень. После этого следует необходимый вопрос: куда же уходят коты на зиму?

c) Здесь надобно прибавить то, что во всем Уналашкинском отделе нет места, где бы плодились морские бобры, так как они плодятся в Атхинском отделе; но здесь обыкновенно они приходят к известным местам и всегда от полдня. Но откуда? Это также загадка. Но, что они приходят не с Атхи, это доказывает их шерсть.

Остров, или просто земля, предполагаемая на полдень от Уналашки, по мнению моему, должна находиться не на меридиане Уналашки, а на меридиане Саннаха и даже, может быть, восточнее[63]. потому что иначе, не было бы нужды котам и сивучам проходить на полдень преимущественно Унимакским проливом. И также в то время, когда отходят коты на полдень, ветры дуют постоянно от W и SW; следовательно, при таких ветрах идти им на S или OSO не столь удобно как SO или к OSO. Также и во время прихода их от юга ветры бывают более от SO и О.

Расстояние этой земли от Уналашки надобно полагать никак не менее того расстояния, которое находится от Уналашки до островов Прибылова, т. е. не менее 200 миль. А судя по тому, что коты уходят на полдень именно для того, чтобы удалиться от суровости климата, можно положить, что то место, где проводят они зиму, может быть в расстоянии даже до 400 миль.

III. Извлечения и таблицы

Из Метеорологических записок, веденных на острове Уналашке, в главном селении Иллюлюк

I. ВЫСОТЫ БАРОМЕТРА

1) Вообще.

2) Каждого месяца порознь.

3) Средняя высота барометра при главных ветрах.

II. ВЫСОТЫ ТЕРМОМЕТРА.

1) Вообще.

2) Каждого месяца отдельно.

III. НАПРАВЛЕНBT И СИЛА ВЕТРОВ.

1) Направление ветров по числу наблюдений каждомесячно.

2) Ветры по их силе.

IV. СОСТОЯНИЕ ПОГОДЫ.

В каждый месяц.

V НЕСКОЛЬКО БАРОМЕТРИЧЕСКИХ ВЫСОТ, БЫВШИХ ПРЕД СИЛЬНЫМИ ВЕТРАМИ.

Примеч. Месяцы считаются по старому штилю; градусы термометра по Реомюру, а барометр по Английскому размеру.

I. ВЫСОТЫ БАРОМЕТРА

1) Барометрические высоты вообще

Месяцы

Средняя высота дюй.

Самая большая д.

Самая меньшая д.

Разность д.

1825 год

Январь

29, 041

30, 09

28, 45

1, 64

Февраль

28, 938

29, 51

— 42

1, 09

Март

— 958

— 71

— 19

1, 52

Апрель

29, 242

— 88

— 84

1, 64

Май

— 416

— 90

— 95

0, 95

Июнь

— 364

— 79

— 88

0, 91

Июль

— 501

— 81

— 98

0, 83

Август

— 400

— 86

— 75

1, 11

Сентябрь

— 400

— 84

— 74

1, 10

Октябрь

— 202

— 87

— 17

1, 70

Ноябрь

— 65

— 76

— 31

1, 45

Среднее

29, 299

29, 75

28, 54

1, 21

Крайние точки высот барометра

30, 09

28, 17

1, 92

1826 год

Январь

29, 030

29, 59

28, 58

1, 01

Февраль

— 588

30, 19

20, 49

0, 70

Март

— 243

29, 94

28, 19

1, 45

Апрель

— 219

30, 02

— 56

1, 46

Май

— 498

29, 92

29, 02

0, 90

Июнь

— 491

— 89

— 64

0, 85

Июль

— 447

— 78

28, 99

0, 79

Август

— 551

— 85

29, 21

0, 64

Сентябрь

— 100

— 64

28, 41

1, 23

Октябрь

— 105

— 79

— 15

1, 64

Ноябрь

28, 991

— 70

— 7

1, 63

декабрь

29, 553

30, 14

— 56

1, 85

Среднее

29, 318

29, 79

28, 63

1, 16

Крайние точки высот барометра

30, 19

28, 07

2, 12

БАРОМЕТР

Месяцы

Средняя высота дюй.

Самая большая д.

Самая меньшая д.

Разность д.

1827 год

Январь

29, 218

30, 04

28, 49

1, 55

Февраль

— 279

29, 97

— 49

1, 48

Март

— 320

30, 01

— 77

1, 24

Апрель

— 414

30, 04

— 70

1, 34

Октябрь

— 23

29, 85

29, 01

0, 84

Ноябрь

— 44

30, 08

28, 60

1, 48

декабрь

— 65

— 26

— 87

1, 39

Среднее

29, 373

28, 72

1, 32

Крайние точки высоты барометра

30, 26

28, 49

1, 77

1828 год

Январь

29, 47

29, 94

28, 77

1, 17

Февраль

— 47

— 84

— 35

1, 36

Март

— 42

30, 01

— 77

1, 24

Апрель

— 41

30, 08

— 72

1, 36

Май

— 50

30, 06

— 94

1, 12

Июнь

— 44

29, 78

— 96

0, 82

Июль

— 56

— 82

29, 18

0, 64

Август

— 65

30, 00

— 20

0, 80

Сентябрь

— 41

29, 77

28, 74

1, 03

Октябрь

— 16

— 82

— 45

0, 37

Ноябрь

— 20

— 85

— 66

1, 37

декабрь

— 83

30, 38

— 71

1, 67

Среднее

29, 43

29, 92

28, 80

1, 12

Крайние точки высоты барометра

30, 38

28, 35

2, 03

Средняя высота

Самая большая высота

Самая меньшая

Разность при барометре Фаренг.

1829 года

Январь

29, 29

29, 73

28, 36

1, 37

″

Февраль

— 20

— 69

— 55

1, 14

″

Март

— 8

— 98

— 51

1, 47

″

Апрель

— 55

30, 24

— 44

1, 80

″

Май

— 43

— 11

— 80

1, 31

″

Июнь

— 53

29, 89

29, 05

0, 84

″

Июль

— 578

— 78

— 19

0, 59

″

Август

— 319

30, 22

— 9

1, 13

″

Сентябрь

— 161

29, 79

28, 50

1, 29

″

Октябрь

— 521

30, 05

— 87

1, 18

″

Ноябрь

— 669

— 31

— 57

1, 74

″

декабрь

— 709

— 23

— 88

1, 35

″

Среднее

29, 438

30, 00

28, 73

1, 27

″

Крайние точки высот барометра

30, 31

28, 36

1, 95

1830 года

Январь

29, 455

29, 96

28, 97

0, 99

″

Февраль

— 592

30, 38

— 87

1, 51

″

Март

— 639

30, 12

— 93

1, 19

″

Апрель

— 360

— 20

— 75

1, 45

″

Май

— 505

— 1

— 92

1, 09

″

Июнь

— 542

29, 86

— 87

0, 99

″

Июль

— 653

30, 03

29, 04

0, 99

″

Август

— 457

29, 87

28, 95

0, 92

″

Сентябрь

— 402

30, 15

— 54

1, 61

62

Октябрь

— 518

— 5

— 94

1, 11

64

Ноябрь

— 76

29, 93

— 5

1, 88

64

декабрь

— 328

— 92

— 47

1, 45

69

Среднее

29, 318

29, 79

28, 63

1, 16

66=15 Реом.

Крайние точки

30, 38

28, 05

2, 33

высот барометра

1833 год

Средняя высота

Самая большая высота

Самая меньшая

Разность

Январь

29, 030

29, 59

28, 40

1, 19

Февраль

— 246

30, 08

— 67

1, 41

Март

— 302

— 6

— 50

1, 56

Апрель

— 573

— 11

— 60

1, 51

Май

— 518

29, 80

29, 17

0, 63

Июнь

″

″

″

″

Июль

— 712

30, 00

29, 16

0, 84

Август

— 618

30, 04

— 11

0, 89

Сентябрь

— 259

29, 82

28, 49

1, 33

Октябрь

— 19

— 65

— 51

1, 14

Ноябрь

— 338

— 63

— 65

0, 98

декабрь

— 392

— 63

— 88

1, 35

Среднее

29, 338

29, 91

28, 67

1, 24

Крайние точки высот барометра

30, 22

28, 07

2, 15

Средняя высота барометра из всех наблюдений 1834 года

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

Температура ртути

101-го месяца

29, 406

29, 95

28, 90

1, 24

64–141˚ Реом.

Январь

29, 579

30, 26

28, 90

1, 36

Февраль

— 599

— 39

— 49

1, 90

Март

— 860

— 26

29, 17

1, 69

Апрель

— 499

29, 99

28, 79

1, 09

Май

— 713

30, 00

29, 41

0, 56

1/2Июня

— 528

29, 99

— 7

0, 92

Среднее

29, 629

30, 13

28, 96

1, 18

Крайние точки высот барометра

30, 39

28, 49

1, 90

Среднее из всех наблюдений

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

107 месяцев

29, 425

29, 96

28, 73

1, 23

Крайние точки высот барометра

30, 39

28, 05

2, 34

2) Высоты барометра каждого месяца порознь

ЯНВАРЬ

Средняя высота

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 041

30, 09

28, 43

1, 64

1826

— 30

29, 59

— 58

1, 91

1827

— 218

30, 04

— 49

1, 55

1828

— 470

29, 94

— 77

1, 17

1829

— 290

— 73

— 36

1, 37

1830

— 455

— 96

— 97

0, 99

1831

— 307

30, 14

— 26

1, 88

1832

— 743

— 22

29, 03

1, 19

1833

— 30

29, 59

28, 40

1, 19

1834

— 579

30, 26

— 90

1, 36

Среднее

29, 317

29, 96

28, 62

1, 34

Крайние точки высоты барометра

30, 26

28, 26

2, 0

ФЕВРАЛЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

28, 938

29, 51

28, 42

1, 09

1826

29–588

30, 19

29, 49

1, 70

1827

— 279

29, 97

28, 49

1, 48

1828

— 170

— 84

— 35

1, 49

1829

— 200

— 69

— 55

1, 14

1830

— 592

30, 8

— 87

0, 51

1831

— 107

— 5

— 27

1, 78

1832

— 697

— 25

29, 07

1, 18

1833

— 246

— 8

28, 67

1, 41

1834

— 599

— 39

— 49

1, 90

Среднее

29, 341

30, 03

28, 66

1, 37

Крайние точки высоты барометра

30, 39

28, 27

2, 12

МАРТ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

28, 958

29, 71

28, 43

1, 59

1826

29, 243

— 94

— 49

1, 45

1827

— 320

29, 71

28 77

1, 24

1828

— 420

— 94

— 72

1, 36

1829

— 80

30. янв

— 51

1, 47

1830

— 639

— 8

— 93

0, 19

1831

— 309

29, 98

— 15

1, 85

1832

— 778

30, 12

— 28

1, 83

1833

— 302

0

— 50

1, 56

1834

— 860

30, 26

— 17

1, 09

Среднее

29, 416

30, 63

28, 57

1, 46

Крайние точки высоты барометра

30, 26

28, 15

2, 41

АПРЕЛЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 242

29, 88

28, 84

1, 04

1826

— 219

30, 02

— 56

1, 46

1827

— 414

— 4

— 70

1, 34

1828

— 320

29, 74

— 98

0, 76

1829

— 550

30, 24

— 44

1, 80

1830

— 360

— 20

— 75

1, 45

1831

— 581

— 3

— 66

1, 37

1832

— 533

29, 97

— 98

0, 99

1833

— 573

30, 11

— 60

1, 51

1834

— 499

29, 99

— 79

1, 26

Среднее

29, 429

30, 02

28, 73

1, 29

Крайние точки высоты барометра

30, 21

28, 44

1, 89

МАЙ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 416

29, 90

28, 95

0, 95

1826

— 498

— 92

29, 02

0, 90

1828

— 500

30, 06

28, 94

1, 12

1829

— 430

— 11

— 80

1, 31

1830

— 505

— 1

— 92

1, 09

1831

— 559

29, 90

— 90

1, 00

1832

— 500

— 85

29, 04

0, 81

1833

— 518

— 80

— 17

0, 63

1834

— 713

30, 00

— 44

0, 56

Среднее

29, 464

29, 95

29, 02

0, 93

Крайние точки высоты барометра

30, 11

28, 44

1, 89

ИЮНЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 364

29, 79

28, 88

0, 91

1826

— 491

— 89

29, 04

0, 85

1828

— 440

— 78

28, 96

0, 82

1829

— 550

— 89

29, 05

0, 84

1830

— 542

— 86

28, 87

0, 99

1831

— 652

30, 10

29, 13

0, 97

1832

— 604

29, 89

— 23

0, 66

1833

— 528

— 99

— 7

0, 92

Среднее

29, 520

29, 89

29, 04

0, 85

Крайние точки высоты барометра

30, 10

28, 87

1, 23

ИЮЛЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 501

29, 81

28, 98

0, 83

1826

— 447

— 78

— 99

0, 79

1828

— 560

— 82

29, 18

0, 64

1829

— 578

— 82

29, 19

0, 64

1830

— 653

30, 03

— 4

0, 99

1831

— 571

— 4

— 13

0, 91

1832

— 685

— 5

— 5

1, 00

1833

— 712

0

— 16

0, 84

Среднее

29, 588

29, 91

29, 09

0, 82

Крайние точки высоты барометра

30, 05

28, 98

1, 07

АВГУСТ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 400

29, 86

28, 75

1, 11

1826

— 551

— 85

29, 21

0, 64

1828

— 630

30, 00

— 20

0, 80

1829

— 519

— 22

— 9

1, 13

1830

— 457

29, 87

28, 95

0, 92

1831

— 493

— 93

29, 02

0, 91

1832

— 611

— 95

0

0, 95

1833

— 618

30, 04

— 11

0, 89

Среднее

29, 537

29, 97

29, 04

0, 93

Крайние точки высоты барометра

30, 22

28, 75

1, 47

СЕНТЯБРЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 400

29, 84

28, 74

1, 10

1826

— 100

— 64

— 41

1, 23

1828

— 410

— 77

— 74

1, 03

1829

— 161

— 79

— 50

1, 29

1830

— 402

30, 15

— 54

1, 61

1831

— 176

— 6

— 95

1, 11

1832

— 538

29, 89

— 90

0, 99

1833

— 259

— 49

— 11

1, 33

Среднее

29, 307

29, 87

28, 66

1, 21

Крайние точки высоты барометра

30, 15

28, 41

1, 74

ОКТЯБРЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 202

29, 87

28, 17

1, 10

1826

— 105

— 79

— 15

1, 64

1827

— 230

— 85

29, 01

0, 64

1828

— 160

— 82

28, 45

1, 37

1829

— 521

30, 05

— 87

1, 18

1830

— 518

30, 05

— 94

1, 11

1831

— 586

— 4

— 59

1, 45

1832

— 536

— 1

— 45

1, 56

1833

— 19

29, 65

— 51

1, 14

Среднее

29, 319

29, 90

28, 57

1, 33

Крайние точки высоты барометра

30, 05

28, 15

1, 90

НОЯБРЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1825

29, 065

29, 76

28, 31

1, 45

1826

28, 991

— 70

— 7

1, 63

1827

29, 440

30, 08

— 60

1, 48

1828

— 200

29, 85

— 66

1, 19

1829

— 669

30, 31

— 57

1, 74

1830

— 76

29, 93

— 5

1, 88

1831

— 542

— 91

— 21

1, 70

1832

— 214

— 82

— 46

1, 36

1833

— 388

— 63

— 65

0, 98

Среднее

29, 287

29, 88

28, 39

1, 49

Крайние точки высоты барометра

30, 31

28, 05

2, 26

ДЕКАБРЬ

Среднее

Maximun

Minimum

Разность

1826

29, 553

30, 14

28, 56

1, 58

1827

— 650

— 26

— 87

1, 39

1828

— 830

— 38

— 71

1, 67

1829

— 709

— 23

— 88

1, 35

1830

— 327

29, 92

— 47

1, 45

1831

28, 892

— 55

— 11

1, 44

1832

29, 428

30, 32

— 64

1, 68

1833

— 392

— 22

— 7

2, 15

Среднее

29, 475

30, 13

28, 57

1, 56

Крайние точки высоты барометра

30, 38

28, 07

2, 31

Средняя высоты барометра в каждый месяц всех родов.

Средние высоты

Max.

Min.

Разность

Крайние точки высоты барометра

Разность

Январь

29, 317

29, 96

28, 62

1, 34

30, 26

28, 26

2, 0

Февраль

— 341

30, 03

— 66

1, 37

— 39

— 27

2, 12

Март

— 416

— 3

— 57

1, 46

— 26

— 15

2, 11

Апрель

— 429

— 2

— 79

1, 29

— 24

— 44

1, 80

Май

— 464

29, 95

29, 02

0, 93

— 11

— 80

1, 31

Июнь

— 520

— 89

— 4

0, 85

— 10

— 87

1, 23

Июль

— 588

— 91

— 9

0, 82

— 5

— 98

1, 07

Август

— 537

— 97

— 4

0, 93

— 22

— 75

1, 47

Сентябрь

— 307

— 87

28, 66

1, 21

— 15

— 41

1, 74

Октябрь

— 319

— 90

— 57

1, 33

— 5

— 15

1, 90

Ноябрь

— 287

— 88

— 39

1, 49

— 31

— 5

2, 26

декабрь

— 475

30, 13

— 57

1, 56

— 38

— 7

2, 31

Среднее

29, 416

29, 96

28, 74

1, 22

30, 21

28, 43

1, 78

Из всех наблюдений средняя высота барометра в Уналашке, при 14° реомюра средней температура ртути, есть 29,415 англ. дюйм.

Самая крайняя точка, до которой возвышался барометр, есть — 30,39 англ. дюйм

а понижался — 28,05

2,34 Разность

3) Средняя высота барометра при главных ветрах

1) При северном (N) ветре.

Высоты барометра

Число наблю дений сряду

При какой силе ветра

Январь.

28

904

19

Спльн.

29

705

8

Умерен. и сильн.

–

357

17

Разной силы

Февраль.

28

556

5

Умер. и тих. с дождем

Март….

29

831

11

Крепкий и сильн

Апрель.

–

527

12

От умер. до сильного

Май.

–

721

8

Тих. и маловетр.

Июпь.

–

940

5

Умерен. и тих.

Июль.

–

786

5

–

Август.

–

615

11

–

Сентябрь

–

585

12

Крепк.

–

494

14

Снльн. и креп.

–

419

8

Умерен. креп. и сильн.

Октябрь.

–

252

13

–

Ноябрь…

–

685

17

— и сильн.

декабрь.

30

123

9

Сильн.

Среднее

29, 531

184

Метеорологические наблюдения деланы были обыкновенно три раза в сутки; а потому, напр., число наблюдений 19 означает, что один и тот же ветер, разумеется, с небольшими изменениями в силе и направлении, продолжался более шести суток, и так далее.

2) При северо-восточном (NO) ветре

Средние высоты баром.

Число наблюд.

При какой силе ветра.

Январь.

29

955

4

Март.

–

274

5

Тих. и умер.

Апрель.

28

815

4

Умерен.

Май.

29

487

4

Сильн. умер. и крепк.

28

790

5

Тих. и крепк.

Июпь.

29

210

4

— и умер.

Сентябрь.

28

640

6

–

Ноябрь..

29

330

5

–

декабрь.

28

640

5

Умерен.

–

850

5

Сильн.

в разное

— и тих.

время.

–

741

24

Среднее

29

81

71

Разной силы. (

3) При восточном (О) ветре

Средние вы-

Число наблюд.

При какой силе ветра.

соты баром.

сряду

Январь..

28

777

10

Тих. умер. и крепк.

29

791

8

Крепк. и умер.

–

703

15

Крепк. умер. тих. и сильн.

Февраль.

–

415

16

Умер. и крепк.

Март.

–

103

10

— креп. и сильн.

–

995

4

Тих. пред. N ветром

Апрель.

–

412

8

Умерен.

Май.

–

448

18

Умер. тих. креп. и сильн.

Июнь.

–

335

4

Тих. и крепк.

Июль.

–

601

8

Умер. и сильн.

Август.

29

500

3

Сильн.

Сентябрь.

–

290

5

Креп. и тих.

Октябрь.

–

252

4

Умер. и креп.

Ноябрь.

28

525

6

Сильн. и креп.

декабрь.

–

754

7

Умер.

декабрь.

29

821

16

Очень сильн. и сил. пред N

вет.

и Январь

–

536

12

Сильн. и креп.

–

264

3

–

–

327

11

Креп. и тих.

Среднее

29

364

170

4) При юго-восточном (SO) ветре

Средние вы-

Число наблюд.

При какой силе ветра.

соты баром.

сряду

Январь.

29

198

4

Тих.

28

902

4

Креп. и силн.

–

550

7

Очень сильн. и креп.

Февраль.

29

468

11

Тих.

Март.

28

802

4

Сильн.

–

841

7

Тих.

Апрель..

29

136

3

–

Май.

–

776

5

–

Июнь.

–

443

10

–

–

–

206

6

–

Июль.

–

174

4

Сильн. крепк. и умер.

Август.

–

477

22

Тих.

Сентябрь.

–

100

2

Умер. и тих.

Октябрь.

28

462

5

Сильн. крепк. и очень сильн.

Ноябрь.

–

886

5

–

декабрь.

–

339

9

–

Среднее

29, 046

110

5) При южном (S) ветре.

!

Средняя вы-

Число наблю-

При какой силе ветра

сота барометра

дений сряду

Январь.

30

122

16

Тих.

–

83

10

–

Февраль.

–

236

6

— и умер.

Март.

29

934

26

–

–

281

16

Умер.

Апрель.

–

920

6

Тих.

–

752

9

–

Май.

–

756

5

Маловетр.

Июнь.

–

738

6

Тих. и умер.

Июль.

–

765

16

У.чер. тих. и малов.

Август.

–

792

4

–

Ноябрь.

–

605

8

Тих и малов.

декабрь.

30

69

9

Крепк. и умерен.

Среднее

29

892

137

6) При юго-западном (SW) ветре.

!

Средняя вы-

Число наблю-

При какой силе ветра

сота барометра

дений сряду

Январь.

29

712

5

Сильн. умер. тих.

–

496

8

Тих. и малов.

Февраль.

–

933

13

Умер. тих. и малов.

Март.

–

841

8

Тих. умер. и крепк.

Апрель.

–

458

5

Умер. и тих.

Май.

–

843

9

–

Июнь.

–

811

8

Тих. умер. и креп.

–

781

11

Умерен.

–

548

8

–

Июль

–

708

15

Тих.

–

712

до 60

— умер.

Август.

–

931

12

–

Сентябрь

29

418

10

Тих. умер. и креп.

–

314

11

–

Октябрь.

–

166

9

–

Ноябрь.

28

696

8

— крепк. и сильн.

декабрь.

–

806

5

Сильн. и очень сильн.

Среднее

29

539

205

7) При западном (W) ветре.

Средняя вы-

Число наблю-

При какой силе ветра

сота барометра

дений сряду

Январь.

29

106

15

Сильн. и тих.

Февраль.

–

548

7

Тих.;

Март.

–

373

9

Тих. умер. креп. и сильн.

–

645

11

Сильн. умерен.

–

765

4

Умерен.

Апрель.

–

38

15

Сильн. креп. умер. тих.

Май.

–

599

18

Тих.

Июль.

–

738

7

Крепк. и малов.

Август.

–

397

7

— и умер.

–

478

6

Умер. и малов. и

Сентябрь

–

608

6

Крепк. и сильн.

–

313

12

От сильн. до тих.

Октябрь.

–

366

7

Крепк.

Ноябрь.

–

138

6

— и сильн.

–

45

7

Сильн.

28

676

7

Крепк. и умерен.

декабрь.

29

390

4

Умер. и тих.

Среднее.

29

366

147

8) При северо-западном (NW) ветре.

Средняя вы-

Число наблю-

При какой силе ветра.

сота барометра

дений сряду

Январь.

29

620

8

Тих. креп. и умер.

Февраль.

–

346

8

Крепк. умер. и тих.

–

840

4

— и тих.

Март.

–

781

14

Сильн. креп. умер. и тих.

30

8

8

Креп. и сильн.

Апрель.

29

920

11

Тих. умер. и креп.

Май.

–

627

14

Тих. и умер.

Июнь.

–

616

6

–

–

843

4

–

Август.

–

602

9

Креп. умер. и тих.

Сентябрь.

–

807

4

Тих.

Октябрь.

–

760

6

Креп. и умер.

Ноябрь.

–

790

8

— и тпх.

–

109

11

— умер. и тих.

декабрь.

–

555

7

Тих. и умер.

–

38

7

Креп. умер. и тих.

Среднее.

29

584

129

Средняя высота барометра при главных ветрах

Название

Среднее из

Самая большая

Самая

Разность.

ветров

1,753

высота

меньшая

наблюдений

N

29

531

30

123

28

556

1

567

NO

–

81

29

955

–

640

1

315

О

–

364

–

995

–

525

1

470

SO

–

46

–

776

–

339

1

437

S

–

892

30

236

29

605

0

631

SW

–

539

29

933

28

696

1

237

W

–

366

–

765

–

676

1

80

NW

–

584

30

8

29

38

0

970

Среднее.

29

425

29

974

28

759

1

215

II

ВЫСОТЫ ТЕРМОМЕТРА

1) Средняя высота термометра в каждом месяце по наблюдениям, деланным три раза в день, а именно: около 1 часа утра, около 1 часа по полудни и около

91/2 вечера.

Месяцы

Средняя

Месяцы

Средняя

высота

высота

Октябрь.

+ 1°,

7

1827

1828

Январь

+ 3°, 7 1

Ноябрь.

2

0

года

года

Февраль

— 0,

1

декабрь

1

5

Март

— 0,

1

Апрель

2

1

Среднее

1

7

Май

4

1

Июнь

6

6

Июль

8

4

Август

11

0

Сентябрь

6

2

Октябрь

2

9

Ноябрь

— 0

1

Январь..

+1°,

5

1829

декабрь

— 3

1

Февраль.

— 0

4

года

Среднее

2°

69

Март…

0

1

Средняя высота

Maxi-

Мini-

Раз-

Апрель.

0

8

Утром

В

Вечером

mum

mum

ность

Май.

4

1

полдень

Июнь.

6

6

Июль.

8

12

+7°,

79

+9°,

69

+ 6°, 90

+ 15°, 0

+5°, 0

10°, 0

Август.

+ 7°,

36

6

92

8

77

+ 6, 39

+ 14, 5

+2, 8

11, 7

Сентябрь.

6

80

5

90

7

32

+ 5, 02

+ 11, 0

— 0, 5

11, 5

Октябрь.

2

82

2

47

3

76

+ 2, 24

+10, 0

— 2, 3

12, 3

Ноябрь.

0

96

2

53

2

0

+0, 34

+10, 0

— 6, 0

16, 0,

декабрь

— 1,

15

— 1,

37

— 0,

22

— 1, 87

+ 6, 5

— 8, 0

11, 5

Среднее. –

+2°,

85

″

″

″

+ 15°

— 8, 0

23°, 0

Месяцы

Средняя высота

Среднее из всех

Самая большая высота

Самая меньшая

Разность

Разность между 2 наблюдениями в один день

Утром

В полдень

Вечером

1830 года

Январь.

— 5°,13

— 3°, 65

5°, 44

— 4°, 74

+ 3°,5

— 13°, 0

16

5

8° 5

Февраль.

— 2, 61

+ 0, 46

— 2, 61

— 1, 59

+5, 5

— 14, 5

20

0

9, 3

Март.

— 6, 61

— 3, 20

— 6, 26

— 5, 36

+ 6, 0

— 14, 0

20

0

14, 0

Апрель.

+2, 16

+ 3, 92

+ 1, 24

2,44

+ 8, 3

— 1, 0

9

3

7, 0

Май.

+3, 32

+ 4, 69

+ 2, 33

+3, 54

+10, 5

+ 0, 3

10

2

7, 3

Июнь.

+6, 10

+ 6, 36

+ 4, 58

+5, 68

11

+ 3, 7

7

3

6, 0

Июль.

+8, 20

+ 9, 48

+ 6, 68

+8, 18

17,5

4,5

13

0

12, 0

Август.

+9, 72

11,08

+ 8, 14

+9, 66

+20, 0

+ 5, 3

14

7

7, 0

Сентябрь

+4, 65

+5, 82

+4, 60

+5, 02

+ 8, 0

— 1, 5

9

5

5, 7

Октябрь.

+1, 75

+2, 82

+1, 79

+2, 11

+ 6, 5

— 3, 3

9

8

3, 3

Ноябрь.

— 1, 47

— 0, 05

— 1, 50

— 1, 00

+ 5, 3

— 7, 7

13

9

6, 5

декабрь.

— 3, 20

— 2, 17

— 3, 70

— 3, 02

+ 4, 5

— 10, 7

15

2

7, 9

Среднее.

+1°,57

+2°,96

+0°,82

+1°,75

+20, 0

— 14,5

34, 5

7°,9

1831 года

Январь.

— 1°, 70

— 0°, 68

— 1″ 75

— 1° 37

+ 4°, 0

— 10° 0

14°

0

3°, 3

Февраль

— 2, 32

— 1, 17

— 2, 64

— 2, 05

+ 7, 0

— 9, 5

16

5

6, 0

Март.

— 2, 30

— 0, 49

— 3, 32

— 2, 03

+ 4, 7

— 11, 0

15

7

6, 0

Апрель.

— 0, 14

+2, 75

— 0, 98

+0, 54

+ 6, 3

— 7, 0

13

3

7, 7

Май.

+2, 32

+4, 00

+ 1, 62

+2, 64

+ 9, 0

— 2, 0

11

0

6, 0

Июнь….

+5, 76

+7, 16

+ 4, 46

+5, 79

+11, 5

+ 1, 0

10

5

5, 7

Июль

+6, 49

+7, 19

+5, 26

+6, 31

+14, 5

+ 3, 3

11

3

4, 0

Август.

+6, 50

+8, 59

+5, 53

+6, 87

+13, 0

+ 3, 7

9

3

7, 7

Сентябрь

3,52

+4, 95

+2, 63

+3, 70

+ 9, 0

+ 0, 0

9

0

6, 0

Октябрь.

1,39

+2, 96

+1, 07

+1, 80

+ 6, 0

— 4, 0

10

0

5, 3

Ноябрь.

— 0,02

+1, 15

— 0, 11

+0, 34

+ 3, 5

— 5, 5

9

0

3, 5

декабрь.

— 0,95

+0, 36

— 1, 22

— 0, 80

+ 3, 5

— 8, 5

12

0

5, 7

Среднее.

+ 1°,54

+3° 07

+0° 87

+1° 82

+14, 5

— 11, 0

25°

5

5° 5

1832 года

Январь.

— 3°, 01

— 0°,75

— 3°, 44

— 2°, 60

+ 4°,0

— 11,° 0

15°, 0

7°, 0

Февраль.

+0, 89

2,2

+ 0, 52

+1, 23

+ 7, 5

— 3, 0

10, 5

5, 9

Март.

+0, 84

2,59

+0, 13

1,18

+14, 0

— 6, 0

20, 0

6, 3

Апрель…

+1, 91

3,25

+1, 09

+ 1, 08

+ 7, 0

— 2, 7

9, 7

4, 7

Май.

+5, 90

6

+2, 95

4,71

13

+ 0, 3

12, 7

9, 5

Июнь.

+6, 74

8,18

+ 5, 95

6,95

15,5

+ 4, 5

11, 0

6, 5

Июль.

+8, 63

10,01

7,58

8,74

17

+ 5, 0

12, 0

9, 0

Август.

9,59

11,74

+9, 11

10,14

+20, 0

+ 4, 5

15, 5

6, 0

Сентябрь.

+3, 62

3,98

+3, 61

+ 4, 40

+12, 0

— 2, 7

14, 7

6, 7

Октябрь.

+0, 93

+ 2, 50

+ 1, 37

+ 1, 60

+ 7, 5

— 3, 5

11, 0

5, 7

Ноябрь.

+0, 67

1,41

+ 0, 77

+ 0, 95

+ 7, 0

— 2, 5

9, 5

5, 0

декабрь.

— 1, 20

— 0,33

— 0, 83

— 0, 78

+ 6, 0

— 6, 0

12, 0

4, 5

Среднее.

+2°,90

+4°,39

+2°,40

+3°, 23

+20°,0

— 11°,0

31°, 0

6°, 3

1833 года

Январь.

— 0°,98

+ 0°,52

— 1°,08

— 0°,51

+ 3°,7

— 6°, 0

9°, 7

6°, 7

Февраль.

+0, 25

+ 1, 69

+0, 08

+0, 67

+ 4, 5

— 6, 0

10, 5

7, 0

Март.

— 0, 81

+ 2, 18

— 1, 39

0, 0

11,7

— 5, 5

17, 3

9, 5

Апрель.

+2, 13

+ 3, 25

+1,05

+2, 14

+ 7, 0

— 6, 0

13, 0

5, 5

Май.

+4, 97

+ 5, 86

+3, 84

+4, 89

+13, 0

+2, 0

11, 0

8, 0

Июнь.

+6, 10

+ 7, 20

+4, 99

+6, 32

15,5

+5, 0

10, 5

6, 0

Июль.

+9, 72

11,33

+8, 51

+9, 52

19,7

+5, 7

14, 0

6, 5

Август.

+7, 93

+ 9, 70

+6, 65

+8, 09

18,5

+2, 7

15, 7

10, 7

Сентябрь.

+5, 01

+ 7, 06

+5, 09

+5, 72

+ 10, 0

0, 0

10, 0

5, 0

Октябрь.

1,22

+ 3, 21

+1, 02

+1, 81

+ 7, 5

— 5, 3

12, 7

7, 7

Ноябрь.

— 2, 52

— 0, 27

— 2, 55

— 1, 78

+ 2, 3

— 11, 5

13, 7

7, 3

декабрь.

— 2, 34

— 1, 33

— 2, 61

— 2, 09

+ 3, 0

— 12, 0

15, 0

6, 0

+2°,55

+4° 20

+1°,83

+2°,89

+19°,7

— 12°, 0

31°,75

7°,0

1) Средняя высота термометра из полных шести родов

1) Средняя высота термометра из полных шести родов

Годы

Утром

В полдень

Вечером

Средняя из всех

Самая большая высота

Самая меньшая

Разность

Средняя разность между наблюдениями

1828

1829

1830

+2°,14

+3°,65

+1°,48

+2°,54

+20°,0

14°,5

34°,5

6°,7

1831

1832

1833

1835 года

Январь

— 10°,05

+0°,14

— 0°,83

— 0°,54

+ 3°,3

— 7°,0

10°,3

4°5

Февраль

— 0, 07

2,06

— 0, 51

+0, 49

+ 6, 0

— 5. 0

11, 0

6,3

Март.

— 1, 00

1,95

— 1, 59

— 0,21

+ 7, 3

— 7, 5

14, 7

8,5

Апрель.

+ 0, 99

2,79

+0, 67

1,48

+ 9, 5

— 2, 5

12, 0

6

Май

+3, 83

7,7

+3, 42

4,88

+11, 7

— 0, 3

12. 0

6,7

Среднее

+0°,96

+2°,53

+0°,21

+1°,25

+11°,7

— 7°,5

19°, 2

2) Средняя высота термометра каждого месяца отдельно

Годы

Утром

В полдень

Вечером

Средняя из всех

Самая большая высота

Самая меньшая

Разность

Средняя разность между наблюдениями

ЯНВАРЬ

1828

По выводам

+3°,70

″

″

″

″

1829

г. Купфера

+2°,85

″

″

″

″

1830

— 5°,13

— 3°,65

— 5°,44

— 4, 74

+3°,5

— 13°,0

16°,5

8°,5

1831

— 1, 70

— 0, 18

— 1, 75

— 1, 37

+4, 0

— 10, 0

14, 0

3, 3

1832

— 3, 01

— 0, 75

— 3, 44

— 2, 60

+4, 0

— 11, 0

15, 0

7, 0

1833

— 0, 98

+0, 52

— 1, 08

— 0, 51

+3, 7

— 6, 0

9, 7

6, 0

1834

— 1, 05

+0, 14

— 0, 83

— 0, 54

+3, 3

— 7, 0

10, 3

4, 5

Среднее

— 2°,35

— 0°88

— 2°,51

— 1°,95

+3, 7

— 9°,4

13°,1

5, 8

а с Купферовыми

+0°,11

ФЕВРАЛЬ

1828

По выводам

— 0°,10

″

″

″

″

1829

г. Купфера

+2°,85

″

″

″

″

1830

— 2°,61

+0°,46

— 2°,61

— 1, 59

+5°,5

— 14°,5

20°,0

9°,3

1831

— 2, 32

— 1, 17

— 2, 64

— 2, 05

+7, 0

— 9, 5

16, 5

6, 0

1832

+0, 89

+2, 20

+0, 52

+1, 23

+7, 5

— 3, 0

10, 5

5, 0

1833

+0, 25

+1, 69

+0, 08

+0, 67

+4, 5

— 6, 0

10, 5

7, 0

1834

— 0, 07

+2, 06

— 0, 51

+0, 49

+6, 0

— 5, 0

11, 0

6, 3

Среднее

— 0°,77

+1°05

— 1°,03

— 0°,24

+6, 1

— 7°,6

13°,0

6°, 8

МАРТ

1828

По выводам

— 0°, 1

1829

г. Купфера

+ 0°, 1

1830

— 6°,61

— 3°,20

— 6°,26

— 5, 36

+ 6°, 0

— 14°, 5

20°, 0

14°,0

1831

— 2, 30

— 0, 49

— 2, 64

— 2, 03

+ 4, 7

— 11, 0

15, 7

6, 0

1832

+0, 84

+2, 59

+0, 13

+1, 18

+14, 0

— 6, 0

20, 0

6, 3

1833

— 0, 81

+2, 18

+1, 39

0, 0

+11, 7

— 5, 5

17, 3

9, 5

1834

— 1, 00

+1, 95

+1, 59

— 0, 21

+ 7, 3

— 7, 5

14, 7

8, 5

Среднее

— 2°,14

+0, 60

— 2°,51

— 2°,02

+8°, 7

— 8°, 7

17°,0

8°, 8

АПРЕЛЬ

1828

По выводам

+2°, 1

1829

г. Купфера

+0°, 8

1830

+2°,16

+3°,92

+1°,24

+2, 44

+8°,3

— 1°, 0

9°,3

7°,77

1831

— 0, 14

+3, 25

+1, 09

+ 1, 08

+ 7, 0

2, 7

9, 7

4, 7

1832

— 1, 91

+2, 20

+0, 52

+1, 23

+7, 5

— 3, 0

10, 5

5, 0

1833

+2, 13

+3, 25

+1, 05

+2, 14

+7, 0

— 6, 0

13, 0

4, 5

1834

+0, 99

+2, 79

+0, 67

+1, 48

+9, 5

— 2, 5

12, 0

6, 7

Среднее

+1°,40

3,19

+0°,61

+1°,73

+7°, 6

— 3°,8

11°,4

6°, 0

МАЙ

1828

По выводам

+4°, 10

1829

г. Купфера

+4°, 10

1830

+3°,32

+3°,92

+2°,33

+3, 54

+10°,5

+0°, 3

10°,2

7°,3

1831

+2, 32

+4, 0

+ 1, 62

+2, 64

+ 9, 0

— 2, 0

11, 0

6, 0

1832

+5, 20

+6, 0

+ 2, 95

+4, 71

+13, 0

+0, 3

12, 7

9, 5

1833

+4, 97

+5, 86

+3, 84

+4, 89

+13, 0

+2, 0

11, 0

8, 0

1834

+3, 83

+7, 70

+3, 12

+4, 88

+ 11, 7

— 0, 3

12, 7

6, 7

Среднее

+3°,93

+5°65

+2°,77

+4°,12

— 0°, 6

— 3°, 0

11°,4

7°, 5

ИЮНЬ

1828

По выводам

+6°,60

1829

г. Купфера

+6°,60

1830

+6°,10

+6°,36

+4°,58

+5, 68

+11°,0

+3°,0

7°,3

6°, 0

1831

+5, 76

+7, 16

+ 4, 16

+5, 79

+11, 5

+1, 0

10, 5

5, 7

1832

+6, 4

+8, 18

+ 5, 95

+6, 95

+15, 5

+4, 5

11, 0

6, 5

1833

+6, 10

+7, 20

+ 4, 99

+6, 32

+15, 5

+4, 5

10, 5

8, 0

Среднее

+6°,90

+7,°22

+5°,00

+6°,32

+14°, 3

+3°, 0

10°,8

6°, 0

ИЮЛЬ

1828

По выводам г. Купфера

+8°,40

1829

+7°,79

+9,°68

+6°,90

+8, 12

+15°,0

+5°,0

10°,0

7°,0

1830

8,2

9,18

+6, 88

+8, 18

+ 17, 5

+4, 5

13, 0

12

1831

+6, 49

+7, 19

+5, 26

+6, 31

+14, 5

+3, 3

11, 3

4, 0

1832

+8, 63

10,01

+7, 58

+8, 74

+17, 0

+5, 0

12, 0

9, 0

1833

+9, 72

11,33

+8, 51

+9, 52

+19, 7

+5, 7

14, 0

6, 5

Среднее

+8°,16

+9,°54

+7°, 02

+8°,21

+16°, 7

+4°, 7

12°,0

7°, 7

АВГУСТ

1828

По выводам г. Купфера

+11°,0

″

″

″

″

1829

+6°,92

+8°,77

+6°,39

7,36

+14°,5

+ 2°,8

11°,7

10°,0

1830

+9, 78

11,08

+8, 14

9,66

+ 20, 0

+ 5, 3

14, 7

7

1831

+6, 50

8,59

+5, 53

6,87

+ 13, 0

+ 3, 7

9, 3

7, 7

1832

+9, 59

11,74

+9, 11

+10, 14

+ 20, 0

+ 4, 5

15, 5

6, 0

1833

+7, 93

+9, 70

+6, 65

+ 8, 09

+18, 5

+ 2, 7

15, 7

10, 7

Среднее

+8°,14

+9,°97

+7°, 16

+8°,85

+17°, 2

+3°, 8

13°,4

8°, 3

СЕНТЯБРЬ

1828

По выводам г. Купфера

+6°,20

″

″

″

″

1829

+5°,90

+7°,32

+5°,02

+6, 80

+11°,0

— 0°,5

11°,5

10°,2

1830

+4, 65

+5, 82

+4, 60

+5, 02

+ 8, 0

— 1, 5

9, 5

5, 7

1831

+3, 52

+4, 95

+2, 63

+3, 70

+ 9, 0

0, 0, 0

9, 0

6, 0

1832

+3, 62

+5, 98

+3, 61

+4, 40

+12, 0

— 2, 7

14, 7

6, 7

1833

+5, 01

+7, 08

+5, 09

+5, 72

+10, 0

0, 0, 0

10, 0

5, 0

Среднее

+4°,54

+6°,22

+4°,19

+5°,31

+10°,0

— 1°, 0

11°,0

6°, 7

ОКТЯБРЬ

1827

По выводам

+1°,70

″

″

″

″

1828

г. Купфера

+2°,90

″

″

″

″

1829

+5°,90

+3°,76

+2°,21

+2, 82

+10°,2

— 2°,3

12°,5

5°,2

1830

+1, 75

+2, 82

+1, 79

+2, 11

+ 6, 5

— 3, 3

9, 8

4, 3

1831

+1, 39

+2, 96

+1, 07

+1, 80

+ 6, 0

— 4, 0

10, 0

5, 3

1832

+0, 93

+2, 50

+1, 37

+1, 60

+ 7, 5

— 3, 5

11, 0

5, 7

1833

1,22

+3, 21

+1, 02

+1, 81

+ 7, 5

— 5, 3

12,7

7, 7

Среднее

+1°,55

+3°,05

+1°,50

+2°,10

+ 7°,5

— 3°, 7

11°,2

5°, 6

НОЯБРЬ

1827

По выводам

+2°,00

″

″

″

″

1828

г. Купфера

— 0°,10

″

″

″

″

1829

+0°,53

+2°,00

+0°,31

+0, 96

+10°,0

— 6°,0

16°,0

6°,0

1830

— 1, 47

— 0, 05

— 1, 50

— 1, 00

+ 5, 3

— 7, 7

13, 0

6, 5

1831

— 0, 02

+1, 15

— 0, 11

+0, 34

+ 3, 5

— 5, 5

9, 0

3, 5

1832

+0, 67

+1, 41

+0, 77

+0, 95

+ 7, 0

— 2, 5

9, 5

5, 0

1833

— 2, 52

— 0, 27

— 2, 55

+1, 78

+ 2, 3

— 11, 5

13, 7

7, 5

Среднее

— 0°56

+0°85

— 0, 61

+0°, 19

+5°, 6

— 6°,0

12°2

5°7

ДЕКАБРЬ

1827

По выводам

+1°,50

″

″

″

″

1828

г. Купфера

— 3°,10

″

″

″

″

1829

+1°,37

+0°,22

— 1°,87

— 1, 15

+6°,5

— 8°,0

14°,5

7°,5

1830

— 3, 20

— 2, 17

— 3, 70

— 3, 02

+4, 5

— 10, 7

15, 2

7, 0

1831

— 0, 95

+0, 36

— 1, 22

— 0, 60

+3, 5

— 8, 5

12, 0

5, 7

1832

— 1, 20

— 0, 33

— 0, 83

— 0, 78

+ 6, 0

— 6, 0

12, 0

4, 5

1833

— 2, 34

— 1, 13

— 2, 61

— 2, 09

+ 3, 0

— 12, 0

15, 0

6, 0

Среднее

— 1°,81

+0°74

— 2°,05

— 1°,32

+4°, 5

— 9°,0

13°5

6°1

Средняя высота термометра из всех месяцев

Месяцы

Средняя высота

Среднее

Самая

Самая

Разность

Разность

Утром

В полдень

Вечером

из всех

большая

меньшая

между

высота

наблюдениями

Январь.

— 2°,35

— 0°,88

— 2°,51

— 0°,55

+ 4°,0

— 13°, 0

13°, 0

5°, 8

Февраль.

— 0, 77

+ 1, 05

— 1, 03

— 0, 24

+ 7, 5

— 14, 5

14, 0

6, 7

Март.

— 2, 14

+ 0, 60

— 2, 51

— 2, 02

+14, 0

— 14, 0

17, 0

9, 0

Апрель.

+1, 40

+ 3, 19

+0, 61

1,73

9,5

— 7, 0

12, 0

6, 0

Май.

+3, 93

+ 5, 65

+2, 77

+4, 12

+13, 0

— 2, 0

11, 0

7, 5

Июнь.

+6, 90

+ 7, 22

+5, 00

6,32

15,5

+1, 0

10, 5

6, 0

Июль.

+8, 16

+9, 54

+7, 02

8,21

19,7

+3, 3

12, 0

7, 7

Август.

+8, 14

+ 9, 97

+7, 16

8,85

20

+2, 7

13, 5

8, 3

Сентябрь.

+4, 54

+ 6, 22

+4, 19

+5, 31

+ 12, 0

— 2, 7

11, 0

6, 7

Октябрь.

+ 1, 55

+ 3, 05

+1, 50

+2, 10

10,2

— 5, 3

11, 5

5, 6

Ноябрь.

— 0, 56

+ 0, 85

— 0, 61

+0, 19

10

— 11, 5

12, 0

5, 7

декабрь.

— 1, 81

— 0, 74

— 2, 05

— 1, 32

6,5

— 12, 0

13, 5

6, 1

Среднее

+2°,24

+3° 80

+1°,62

+2°,72

+11°,0

— 6°, 8

12°,0

6°,7

Из всех наблюдений средняя высота термометра в Уналашке есть + 2°72.

Самая крайняя точка, до которой возвышался термометр. + 20°00.

А понижался. — 14°50.

разность 34° 5.

III. НАПРАВЛЕНИЕ И СИЛА ВЕТРОВ

1) Направление ветров по числу наблюдений в каждый месяц

1825 года

1826

1830 года

1831 года

1832 года

1833 года

1834 года

1829 года

Кроме того замечено:

1827 года в последних трех месяцах.

1828 года в 12 месяцах.

1829 года первых шести месяцах.

а всего в 21 месяцах.

N

NO

O

SO

S

SW

W

NW

Маловетр.

Итого

И безветр

164

102

182

193

221

101

84

109

594

1750

1827 года

Месяцы

N

NO

O

SO

S

SW

W

NW

Маловетр.

и безветр

Январь

20

4

10

12

5

5

11

15

11

Февраль

8

0

9

20

12

8

12

10

5

Март.

2

3

17

11

12

17

16

5

4

Апрель

2

4

1

6

6

12

16

15

28

Итого.

32

11

37

49

35

42

60

43

48

А всего наблюдений направления ветров, в каждый месяц отдельно, в 7 лет.

Месяцы

N

NO

O

SO

S

SW

W

NW

Маловет..

И безветр

Январь

120

22

52

74

88

29

49

60

138

Февраль

58

20

81

66

74

55

48

62

148

Март.

81

16

48

83

84

66

83

98

81

Апрель

53

32

63

81

81

87

79

67

90

Май.

40

42

78

76

68

63

87

81

113

Июнь.

34

38

56

84

89

77

41

47

130

Июль.

21

23

17

72

94

130

73

22

141

Август

37

16

15

74

76

85

101

54

176

Сентябрь

67

19

25

58

55

82

114

63

149

Октябрь

52

13

29

54

55

94

92

107

156

Ноябрь

68

18

37

57

57

69

122

73

133

декабрь

139

29

47

39

50

52

55

114

134

Итого.

770

288

548

818

817

879

944

848

1,589

Особливо

32

11

37

49

35

42

60

45

48

замеченных

164

102

182

193

221

101

84

109

594

И всего

966

401

767

1,06

1,127

1,022

1,089

1,002

2,231

Из суммы маловетрий и безветрий собственно безветрия надобно исключить не более четвертой части. И потому безветрий к ветрам будет не более как одна к семнадцати (иди семнадцатая часть).

ГОСПОДСТВУЮЩИЕ ВЕТРЫ

Направление ветров средним числом на каждый месяц

Месяцы

N

NO

O

SO

S

SW

W

NW

Маловет.

и безвет

Январь

17

3

7

10

14

4

7

9

19

Февраль

8

3

11

9

11

6

7

9

21

Март.

11

2

7

12

12

9

12

14

11

Апрель

7

5

9

11

12

12

12

9

13

Май.

7

7

11

11

10

9

12

12

16

Июнь.

5

5

8

12

13

11

6

6

19

Июль.

3

3

3

10

14

19

10

3

20

Август

5

2

2

11

11

12

14

8

25

Сентябрь

10

2

3

9

8

12

16

9

21

Октябрь

7

2

4

8

8

13

13

15

22

Ноябрь

10

2

5

8

8

10

17

11

19

декабрь

20

4

7

5

7

7

8

16

19

Итого.

110

40

77

116

128

124

134

121

225

2) Ветры по их силе

1825

Мало-

Тихие

Умерен-

Креп-

Силь-

Очень сильные

года

ветрие

ветры

ные

кие

ные

Числ.

месяц.

Январь.

20

30

31

11

1

″

Февраль.

17

23

15

16

10

3

16 и

17 чис.

Март.

18

29

25

15

6

″

7

числа

Апрель.

7

18

35

28

1

1

Май.

8

34

43

6

2

″

Июнь.

8

44

20

13

2

″

Август.

13

32

34

10

4

″

Сентябрь

24

20

15

19

12

″

Октябрь.

32

19

14

16

5

2

15

числа

Ноябрь.

35

29

20

19

13

1

18

числа

Итого.

182

278

252

153

56

7

1826 года

Январь.

18

26

14

2

10

3

1-го и

20-го

Февраль.

23

33

14

7

3

4

1, 3,

4 и 22

Март.

12

34

24

7

13

3

8 и

16-го

Апрель.

8

39

19

13

10

2

13 и

24

Май.

7

36

25

16

8

″

Июнь.

9

42

15

10

7

1

24-го

Июль

20

35

12

14

5

″

Август.

26

50

13

4

″

″

Сентябрь

10

30

19

16

14

1

21-го

Октябрь.

20

28

23

10

9

3

4, 17

и 21-го

Ноябрь.

23

37

11

9

10

″

декабрь

2

27

20

25

11

8

1, 27

и 31-го

Итого.

187

417

202

133

100

25

1830 года

Январь.

24

15

21

12

11

″

Февраль.

21

15

12

8

9

1

1-го

Март.

14

33

20

12

4

1

28-го

Апрель.

11

25

30

12

5

″

Май.

17

33

20

6

2

″

Июнь.

30

38

16

6

″

″

Июль

19

46

15

10

″

″

Август.

22

32

20

15

4

″

Сентябрь

24

32

25

6

3

″

Октябрь.

15

29

32

11

5

1

9-го

числа

Ноябрь.

17

44

14

10

5

″

декабрь

22

35

18

9

8

1

1-го

числа

Итого.

236

377

243

117

56

4

1831 года

Январь.

12

46

23

5

6

1

15-го

Февраль.

13

46

13

6

4

″

Март.

3

39

28

14

6

1

12-го

Апрель.

8

55

23

3

″

1

3-го

Май.

13

51

24

3

2

″

Июнь.

22

43

23

2

″

″

Июль

39

29

18

5

2

″

Август.

26

44

21

2

″

″

Сентябрь

24

29

18

17

2

″

Октябрь.

31

30

14

16

2

″

Ноябрь.

24

32

16

12

5

1

6-го

декабрь

40

23

19

7

3

1

27-го

Итого.

257

468

240

92

32

5

1832 года

Январь.

29

43

15

4

1

1

19-го

Февраль.

18

34

20

9

5

″

Март.

4

45

26

15

3

″

Апрель.

15

25

27

18

4

1

16-го

Май.

15

41

24

13

″

″

Июнь.

13

63

11

3

″

″

Июль

26

47

16

4

″

″

Август.

31

38

14

10

″

″

Сентябрь

20

40

12

12

5

″

Октябрь.

18

35

19

9

12

″

Ноябрь.

13

33

23

11

10

″

декабрь

11

43

12

10

17

Итого.

213

487

219

118

57

2

1833 года

Январь.

20

44

9

12

2

6

15 и

16-го

Февраль.

13

40

17

9

5

″

Март.

13

38

25

9

6

2

2

17-го

Апрель.

18

41

19

10

2

″

Май.

7

42

25

14

5

″

Июнь.

18

55

12

4

″

″

Июль

15

45

22

8

3

″

Август.

28

42

22

1

″

″

Сентябрь

27

23

19

12

8

″

Октябрь.

16

42

18

8

7

2

28 и

29-го

Ноябрь.

23

42

19

4

2

″

декабрь

22

33

18

12

7

1

16-го

Итого.

220

487

225

103

47

11

17 марта и 29 окт. ветер был чрезвычайно сильный.

1834 и

1829-го годов

1834

Январь.

12

32

24

13

11

1

23-го

ч.

Февраль.

17

36

23

8

″

″

Март.

21

37

19

8

8

″

Апрель.

3

47

14

11

5

″

Май.

10

З5

26

8

1

″

Июнь.

22

45

15

5

″

″

1829

Июль

8

38

7

5

2

″

Август.

15

27

21

6

1

1

24-го

ч.

Сентябрь

11

32

23

3

2

1

8-го

ч.

Октябрь.

13

26

19

9

6

″

Ноябрь.

21

17

12

12

9

2

13-го

ч.

декабрь

14

25

13

7

16

4

5-го и

6-го

Итого.

167

398

216

95

61

9

Общий итог наблюдений силы ветра в течение семи годов

Общий итог наблюдений силы ветра в течение семи годов

Тихих

Умеренных

Крепких

Сильных

Очень

ветров

сильных

Январь.

236

137

59

41

12

Февраль.

227

114

63

36

8

Март.

255

167

80

46

7

Апрель.

250

167

95

33

5

Май.

272

187

66

21

″

Июнь.

330

112

43

9

1

Июль

279

104

53

13

″

Август.

265

145

48

9

1

Сентябрь

206

131

85

46

2

Октябрь.

209

139

79

46

8

Ноябрь.

234

115

77

54

4

декабрь

217

116

82

73

18

Итого.

2,98

1,634

830

427

66

Среднее из всех наблюдений силы ветра

Январь.

34

20

9

от 1 до 11

от 0 до 6

Февраль.

32

17

9

— 0 — 10

— 0 — 4

Март.

37

24

12

— 3 — 13

— 3

Апрель.

36

24

13

— 0 — 10

— 2

Май.

39

27

9

— 0 — 8

″

Июнь.

47

17

7

— 0 — 7

1-жды в 7 г.

Июль

40

15

9

— 0 — 5

″

Август.

38

21

7

— 0 — 4

1-жды в 7 г.

Сентябрь

30

19

12

— 2 — 14

2-жды в 7 г.

Октябрь.

30

20

11

— 2 — 12

от 0 до 3

Ноябрь.

34

17

11

— 2 — 13

— 2

декабрь

31

17

12

— 3 — 17

— 8

Итого.

427

233

118

от 32 до 100

от 2 до 25

IV

СОСТОЯНИЕ ПОГОДЫ

1) Состояние погоды в каждый месяц, по числу наблюдений

1825 года

1826 года

1830 года

1831 года

1832 года

1833 года

1834 и 1829 годов

Общий итог наблюдений состояния погоды (в 7 годов полных)

Среднее из всех наблюдений погоды, на каждый месяц

V

ВЫСОТЫ БАРОМЕТРА ПРЕД СИЛЬНЫМИ ВЕТРАМИ

Дни

Часы

Барометр

Термометр

Ветер

Погода

8

28 861/2

18,25

Тихо

Туман

поднявшийся

1829

6

1

87

101/4

–

–

сент.

9

96

6

N тихий

Облачно

7

71/2

29 13

7

Тихо

— в небо

121/2

15

101/9

SO тихий

— в туман

8

29

6

SO сильный

Туман и дождь

7

28 55

8

S тихий

–

8

12

98

7

SW оч. сильн

Облачно и — врем.

71/2

29 00

5

— умеренный

— и звезды

Дек.

1829

3

8

29 34

61/2

NNW сильн.

Облачно и пурга

1

28

7

–

–

10

11

7

–

–

4

81/2

28 96

51/2

NW —

–

1

961/2

–

WNW оч. сил

–

10

–

6

–

–

5

12

16

51/2

–

–

6

34

61/2

–

–

7

74

8

–

–

6

12

90

61/2

NW сильный

–

8

96

5

— умеренный

— и небо

1830

1

71/2

29 9

— 32,75

N сильный

Облач. и врем снег

фев.

121/2

2

121/2

NNW —

–

8

28 94

14

— оч. сильн.

–

2

7

87

131/2

— сильный

–

1

91

13

— свежий

–

10

95

141/2

NW сильный

–

1831

14

8

29 17

1

SO умерен.

Облачно и дождь

янв.

1

28 96

11. апр

— тихий

Пасмурно и бусь

91/2

67

2

SSO умерен.

Пасмур. и дож. сил.

1831

10

7

28 74

— 5,5

S тихий

Облачно и небо

март

1

67

15,5

SO —

— и снег врем.

8

57

1

S —

–

11

7

29 00

— 2

SW умерен.

— и пурга

1

29

1

WSW —

— солн. и снег

10

9

21. апр

OSO —

–

12

7

28 39

0,5

SO сильный

— дождик —

1

15

11. фев

— очень сил.

— слача и град

9

38

1/2

WNW свеж.

–

13

6

29 17

— 5

NW сильный

— и пурга

1

46

1

W умерен.

— и снег

8

52

51/2

S маловетр.

— и сквозь луна

1833

27

8

29 38

0 0

NW умерен.

Облачно и небо

окт.

1

42

2,75

— тихий

— и ясно

10

59

— 1

O начинает

–

28

2

SO тихий

— и дождь

12

8

21. апр

–

–

9

28 57

3

S очень сил.

Пасмурно

8

12

65

10,5

SSW тихий

Ясно, облак. и снег

10

44

11. фев

OSO умерен

Обл. дожд. и слача

К замечаниям о барометре, погоде и ветрах, изложенным в первом отделении сей части, еще можно прибавить следующее:

I

КАСАТЕЛЬНО БАРОМЕТРА

1) До самых больших высот барометр доходит в декабре, а до низких в ноябре.

2) Большая разность высот, или большая перемена в высотах барометра, бывает при северных ветрах, а меньшая при южных. А в рассуждении времени: первое бывает в декабре и Ноябре, а последнее в июле.

3) Ветры имеют более влияния на барометр, нежели погода; и потому быстрое понижение барометра почти всегда предвещает сильный ветер и редко — дурную погоду.

4) Сила ветра также более действует на барометр, чем направление его; и при очень сильных ветрах, при каждом порыве, ртуть в барометрах (разумеется, не морских) колеблется сильно и быстро, возвышаясь и понижаясь от 1-й до 4-х десятых линии.

5) Большое и быстрое возвышение барометра предвещает более перемену направления ветра или силы его, нежели хорошую погоду или безоблачное небо.

II

КАСАТЕЛЬНО ТЕРМОМЕТРА

6) Самые большие высоты термометра, бывают в августе и июле, меньшие — в январе и марте: а средняя — в октябре.

7) Большие перемены в возвышении понижении термометра бывают в марте, меньшие — в июле, а средние — в апреле и ноябре.

III

О ВЕТРАХ

8) Северные ветры дуют более в декабре и январе, западные — с июля по ноябрь, и также в мае и апреле, восточные — с февраля по июль, южные же ветры дуют во всякое время года, но менее — с сентября по январь.

IV

О ПОГОДЕ

9) Безоблачные дни бывают более в январе, т. е. при северных ветрах или после оных, а менее — в июле.

10) Облачных дней, т. е., в которые не видно солнца и даже неба, бывает каждогодно от 110 до 172 в год, а среднее около 140.

11) Дождливых дней, т. е. таких, в которые идет дождь, хотя ненадолго, в целом году бывает около 150 дней, и каждый день выпадает дождя, средним числом, около 1,8 линии дюйма.

12) Землетрясения случаются почти в каждом месяце, кроме декабря, но более в октябре, т. е. так же как и гром, и почти всегда при западных ветрах или после оных.

Примечание. Средние общие высоты барометра и термометра, в приложенных здесь таблицах, несколько разнятся от показанных выше в первом отделении, и именно: средняя высота барометра здесь выходит 29,415, а там — 29,437. Средняя высота термометра здесь +2°,72, а там — +2°,84. Такая разность произошла оттого, что здесь принят в расчет еще целый год, т. е. вторая половина 1829 года и первая — 1830. И следовательно, высоты барометра и термометра и проч., показанные в таблицах, должны почесться вернее.

LVIII. Записки об островах Уналашкинского отдела. Часть II

Отделение первое. Замечания о жителях

I. Названия их

Жители здешних островов, называемые русскими и всеми европейцами алеуты, сами себя называют (название на местном наречии см. оригинал). Слово это ничего не значит по-русски и не может быть произведено ни от какого другого алеутского слова[64].

Название алеутов здешние жители первоначально получили от русских (сибиряков). Но почему они назвали их алеутами, трудно доказать. Зная язык алеутский и их обычаи, можно думать, что алеуты, при первоначальном свидании с русскими — первыми посетителями и первыми людьми, которых они увидели, кроме себя и своих соседей, вероятно от удивления говорили между собою: (слово на местном наречии), или сокращенно (слово на местном наречии), т. е. что это, или что это такое? И также на все вопросы русских, без сомнения, не знавших алеутского языка, не понимая их, отвечали теми же словами (слова на местном наречии), которые очень часто употребляются и в обыкновенных разговорах, а иногда — как присловие. Русские же, очень часто слыша такие звуки, могли подумать, что жители так называют сами себя; или, не имея возможности узнать настоящего имени, начали называть их алеутами — а потом алеутами. Эту же самую догадку, касательно названия алеутов, предполагает и г. Шамиссо, (бывший на Уналашке в 1817 году).

Сверх общего названия (слово на местном наречии), здешние жители имеют еще местные названия, и именно: жители Унги и все прочие до Унимака, называются (слова на местном наречии), т. е. люди, или мужчины, восточные; Унимакцы называются (слово на местном наречии); жители островов Креницына и первых селений Уналашки до Веселовского, называются (слово на местном наречии), т. е. северо-восточные; прочие жители Уналашки и все Умнакские — (слово на местном наречии) или (слово на местном наречии); жители Четырехсопочных островов назывались (слово на местном наречии), или (слово на местном наречии), т. е. тамошние или тутошние; Атхинцы называются (слово на местном наречии) или (слово на местном наречии); Крысьевцы — (слово на местном наречии); а самые ближайшие к Камчатке — (слово на местном наречии). Все же вообще жители Андреяновских островов называются иногда (слово на местном наречии), т. е. западные.

II. Наружный вид алеутов

К какому племени народов принадлежат Лисьевские алеуты? Кажется, это еще не совсем решено.

Г. Блюменбах причисляет их к монгольскому племени, вместе с якутами, тунгусами и прочими камчатскими племенами; а г. Форетер причисляет к эскимосскому или гренландскому племени; в чем согласен и г. Шамиссо, который сверх того находит большое сходство алеутского языка с эскимосским. Напротив того, знаменитый лингвист Фатер сомневается их причислить к сему последнему племени. Г. Бори Винцент (Bory de st. Vincent), по своему разделению, причисляет их к гладковолосым (lejotrichi) и гиперборейскому племени, к которому, по его разделению. принадлежат: Якуты, Чукчи, Коряки, Камчадалы и другие.

Кажется, вероятнее мнение тех, кои причисляют их к монгольскому племени; потому что алеуты, по наружному виду, имеют весьма большое сходство с якутами. У алеутов, хотя и в меньшей степени, но так же как и у якутов, скуловатое лицо, неширокие глаза, кривые ноги, черные и грубые волосы и почти одинаковый рост.

Напротив того, в образе жизни и в образовании языка[65] они больше подходят к гренландцам.

Наружность нынешних алеутов, т. е. черты лица, не у всех между собою сходны; потому что на нынешнее поколение алеутов (средних лет) весьма большое влияние имело значительное число русских, бывших здесь во время и после частных компаний[66]; почему не всякий алеут может быть взят за образец при описании их наружного вида, несмотря на то, что он, по происхождению своему, будет называть себя чистым алеутом.

Итак, чтобы сколько можно вернее изобразить национальную наружность алеутов, я не буду брать за образец самого безобразного и неуклюжего; потому что таких очень немного, и они, вероятно, суть только уроды в своем роде; но не возьму и красивого и видного мужчину, — тут сомнительно, точно ли он чистый алеут; а буду смотреть на тех, которые несколько выше первых и гораздо ниже последних, потому что число их гораздо более.

Алеуты вообще росту среднего, т. е. от 5 до 9 вершков; но с первого взгляду они покажутся гораздо ниже; потому что от сиденья в байдарке, в домах не на стульях и даже не на подмостках, но на ровном месте, — они не могут держать себя прямо. Сверх того, в коленках ноги у них не разгибаются прямо; и голени у мужчин вообще кривые; отчего на вид они кажутся не очень рослы и довольно неуклюжи и, можно сказать, даже уродливы, если не в своем национальном костюме. Но если бы алеутам дать выправку, то большая часть из них ростом были бы около 12 вершков, и даже есть некоторые более 14 вершков, как например, бывший главный тоэн Унгинский, который и без всякой выправки был не менее 13 вершков; но подобный рост есть уже исключение, точно так, как и малорослые, из коих некоторые едва будут два аршина.

Походка алеутов неровная; они ходят, как бы спотыкаясь; и так как у них кривые ноги, то на ходьбе сбоку очень походят на еврейскую букву ל спереди и сзади кажутся, как будто танцуют. По новой тропинке, проложенной по снегу алеутом, русский никак не может идти, ступая след в след: ибо пятки ног его смотрят не внутрь, а наружу.

Но зато алеут, когда сидит в своей однолючной байдарке, и, разумеется, в своем национальном костюме, совсем другой человек, чем на земле; в то время, кажется, что он создан для байдарки, или байдарка изобретена для того, чтобы показать его с самой лучшей стороны. Случалось мне видеть несколько раз русских, сидящих в байдарке, но никто из них, даже из самых бойких и статных, не делает такого вида как самый обыкновенный алеут.

Алеуты вообще худощавы, или, как говорят, поджаристы; ни одного из них я не видывал тучного, или с большим брюхом; но некоторые из женщин и особенно из грудных детей (при изобилии хорошей пищи, и именно китовины) довольно полны и толсты, особенно дети; у них щеки почти равняются с носом, а толщина ноги нисколько не менее половины длины.

Цвет тела у алеутов довольно смугловат, но не оливковый и не черный; он не изменяется даже и в третьем колене, в смешении с русскими.

Волосы черны и жестковаты, но не грубы; у креолов они довольно скоро переходят в темно-русые. Усов и бороды почти совсем нет и особенно в средних летах; но под старость у многих вырастает небольшая седая бородка; а у некоторых есть бороды довольно большие. Безволосых и плешивых совсем нет, только двух стариков видел я с лысинами; и за то они имели необыкновенно большие бороды.

Ноги у алеутов кривы, как об этом сказано выше, и это, по словам их, оттого, что они у детей никогда не связывают их пеленками. Ступни, как у мужчин, так и у женщин широки, велики и неуклюжи; и здесь ножек, можно сказать решительно, нет даже у молодых женщин. У малорослых мужчин ноги кажутся гораздо короче, чем бы надлежало.

Руки у мужчин грубы и с наружной стороны гораздо чернее, оттого, что они никогда не употребляют рукавиц, исключая того времени, когда бывают морозы. У женщин руки гораздо менее и правильнее: у всякой взрослой женщины есть несколько ногтей, отрощенных для того, чтобы раскалывать жилы и траву при их рукоделиях.

Череп головы вообще довольно немал, с боков круглый, а вверху, на теме, поднявшийся, иногда угловатый; и как нет черепов свисшихся назад, так нет и совершенно плоских. Лоб, по соразмерности лица, кажется очень нешироким, особенно с первого взгляда; но в сравнении с русскими промышленниками, он почти нисколько не уже их. Средняя вышина его от 1^3/4 до 2^3/4 и даже до 3 дюймов; ширина — от 5^1/2 до 7; он почти всегда склоняется назад спереди; а с боков к верху уже. Волосы на лбу лежат почти горизонтально от средины лба к ушам, т. е. без боковых углов, как бы венком; и вообще начинаются вдруг густою опушкою. У некоторых же даже на самом лбу, над глазами, есть волосы.

Глаза вообще, хотя небольшие и неширокие, но быстрые и зоркие. Самая большая ширина глаз не на средине, но ближе к носу. Длина их гораздо менее, как бы должно быть по пропорции лица. Они лежат не горизонтально, а наклонно к носу, но не столько, как у якутов, или тунгусов. Расстояние между глазами довольно большое. Цвет глаз темно-карий, так что черное зрачко почти неприметно. Фокус глаз не совсем плоский, и у некоторых он даже почти круглый; но при всем том они вдали видят так же хорошо, как и все прочие. Веки всегда полные, а верхние как бы опухшие. Брови кругловаты и черны, а у некоторых сросшиеся. Корни бровей, у некоторых не от носа к косицам, как обыкновенно, но напротив. Ресницы же густые, но не длинны.

Нос у алеутов хотя и не короток и не высок, но и не совсем сплюснут. Переносье вообще низко, ноздри полны и полуоткрыты.

Скулы лица вообще довольно высунувшиеся, и, кажется, едва ли менее якутов, но не так остры, как у тех, и выдаются не столько в бока, сколько вперед.

Рот более чем средней величины. Губы большие или длинные; но не слишком толсты, и есть у некоторых губы, много похожие на губы негров.

Щеки довольно полны, особенно у женщин и детей.

Уши невелики, и больше прижаты, чем оттопырившись; отверстие их очень у многих на линии глаз.

Зубы вообще довольно белы, чисты и нешироки, и, надобно прибавить, всегда здоровые. Особенно замечательно то, что на нижней челюсти, а иногда и на обеих, передние зубы неострые и нетонкие, или плоские; но круглые и даже у некоторых овально продолговатые поперек десен, сверху плоские и гладкие, как бы сточеные. Подобные зубы встречаются только у чистых алеутов и взрослых; но у креолов и молодых алеуток они гораздо правильнее, т. е. не столько круглые, но и не острые, Эти овальные зубы сверх того не всегда белы; но желтоваты, а под старость делаются почти совсем черны. И не у всех ли ихтиофагов такие зубы?

Вообще же лицо алеута довольно немало как по длине его, так особенно по ширине; и вся голова немала.

Почти все, что здесь сказано о наружности алеутов, надобно разуметь только в рассуждении мужчин. Но женщины очень много разнятся от них: роста у них менее, глаза и нос правильнее, брови чернее и гуще; рот тоже менее, и губы тонее и правильнее; груди у молодых вообще полные, но не круглые, а отвисшие; цвет лица и тела белее; но ноги короче, чем бы надлежало; впрочем, это может быть оттого, как кажется, что вообще у всех женщин, от всегдашнего сиденья на кукорках, ноги согнуты. От этого старухи алеутки слишком бывают согбенны и, в сравнении с русскими, довольно рано начинают иметь нужду в костыле. Дряхлые же и совсем не могут ходить без него, потому что они не в состоянии разогнуться более прямого угла. Зато руки и глаза им не изменяют и в самой глубокой старости. Употребления же очков из них не знает никто.

III. Способности

Алеуты вообще, как мужчины, так и женщины, сложения довольно плотного и много из них есть широкоплечих и сильных; отчего в работе и на ходьбе они очень дюжи и неутомимы. Алеуты особенно удивляют своею неутомимостью в байдарочной езде. Мне самому случалось ездить с ними несколько раз от 14 даже до 20 часов, не приставая к берегу, и во все время таковых переездов, они останавливались не более одного разу и не долее как минут на 15.

При переноске тяжестей мужчины и женщины равно неутомимы и тяглы, они могут переходить в один день от 35 до 50 верст с тяжестью от 1^1/2 до 2 пудов. И, имея кривые ноги и большие ступни, они особенно искусны в ходьбе по лайде и большим каменьям[67].

Зрение у алеутов весьма хорошее и, в сравнении с русскими, несравненно превосходнее, так например, когда русский едва замечает что-либо в море, алеут уже видит, что это такое: если это байдарка, то он может рассмотреть, однолючная или двухлючная; а когда русский увидит байдарку, то алеут уже узнает в лице и самых гребцов. Причину такого хорошего зрения они полагают в том, что они не употребляют соли в пище. (Это же самое я слыхал и от тунгусов, также имеющих отличное зрение). Глазомер алеутов также очень хорош. На море, во время волнения, они всегда разочтут падение и скорость волны, и всегда отличат простое волнение с россыпью на чистом море, от волнения на отмели и подводниках. По этой причине промышлять бобров в море могут одни только алеуты, или люди с таким же зрением и глазомером; а русские, как бы ни сделались искусны в байдарочной езде, никогда не могут быть бобровыми промышленниками.

Слух алеутов, кажется, не лучше русских, если только не хуже. Это мне самому случилось испытать, например: я слышал отдаленный шум бурунов и рев зверей, тогда как бывшие со мною алеуты этого не слыхали; но различить шум, или голос, один от другого, они могут, впрочем, это зависит от привычки. У них есть слух для пения и музыки, и очень хороший, что доказывают дети алеутов, находящиеся в певчих, и некоторые, играющие на скрипке и балалайке.

О прочих их телесных чувствах я ничего не могу сказать особенного, кроме того, что вкус у них свой — особенный. Чтобы с аппетитом кушать китовину и квашенные рыбьи головки, и кислую икру считать деликатным кушаньем, — то для этого точно надобно иметь свой вкус и обоняние не слишком нежное.

Алеуты во всех обыкновенных действиях своих неповоротливы, тяжелы и мешковаты, даже до скуки; но движения их всегда верны; и только важность или крайность заставляет алеута быть живее и расторопнее. Но, что всего замечательнее, алеут, будучи принужден быть живее, — совершенно бывает на своем месте и ни при каком случае не потеряется; по всем тогдашним его приемам и движениям видно, что ему столько же свойственна живость и расторопность, как мешковатость и неповоротливость, видимые в нем с первого раза. Впрочем, есть несколько молодых мужчин, которые в ловкости, бойкости и быстроте движений не уступят и самому лучшему из русских, если только не превзойдут, имея лучшее зрение.

Алеуты, почти во всех отношениях, очень переимчивы. Это они доказывают тем, что очень скоро переняли от русских все рукоделия, какие только имели случай видеть. Так, — между ними есть хорошие столяры, плотники, купоры, слесари, кузнецы и сапожники. В некоторых из ремесленников видна смышленость и уменье выгадывать время и материалы, и пользоваться случаями. Хотя из здешних алеутов никто не имел случая обучаться в высших училищах; но из тех, кои здесь имели случай выучиться мореходству, некоторые считались знающими свое дело, (я не говорю о креолах). Например: некто Устюгов, — природный алеут, очень хорошо знал морское дело; его морская карта реки Нушегака (первая из всех) и по сие время считается очень верной. В числе всего, перенятого алеутами от русских, к ним перешла и шахматная игра, в которой многие из алеутов очень искусны, особенно из живших или живущих на островах Прибылова, где решительно все и каждый из мужчин знают эту игру. До сих пор еще не было случая испытать их способности к рисованью и живописи. Но я думаю, что они, имея очень живое воображение, хорошую память и верный глазомер, могли бы быть более чем посредственными художниками. Я заключаю об этом по некоторым мальчикам, самоучкой учившимся рисовать; и особенно по креоле Василье Крюкове (полагая в нем способности алеута), который, без всякого учителя, выучился рисовать до того, что очень хорошо писал образа, и напоследок отлично хорошо делал портреты (водяными красками): так что ему довольно было видеть человека два-три раза — и он являлся живым на бумаге, со всеми выражениями лица.

Живость воображения их доказывается тем, что они очень скоро замечают человека, имеющего какие-либо смешные стороны, так что надобно удивляться их способности передразнивать других и подмечать все их движения и тон разговора, в самое короткое время. Это же самое может быть доказательством и того, что у них хорошая память.

Алеуты, в зрелом возрасте, имеют большую охоту учиться грамоте, которую особенно они показали в последнее время, когда начали иметь книги на своем языке, так что там, где они имеют более свободного времени, например, на острове Св. Павла, почти все до одного умеют читать, и, как заметно, скоро выучиваются. Впрочем, это показывает более их желание и охоту к познаниям, нежели самые способности, но при всем том не должно быть оставлено без внимания при этом случае.

Вообще же о душевных способностях алеутов могу сказать то, что они, хотя и имеют хорошую память и воображение не мертвое, как например, видно это было на мальчиках, обучавшихся в Уналашкинкой школе; что хотя и могут понимать и отвлеченный вещи, как то: догматы веры, математику и проч., и что даже хотя есть из них и такие, с коими можно говорить более чем об обыкновенных вещах; но при всем том умственными способностями своими не могут равняться со способностями тех народов, которых уже деды и прадеды были просвещеннее, чем нынешнее поколение алеутов, т. е. я хочу сказать, что самая порода алеутов находится еще на низкой степени и далеко не может равняться с породою народов просвещенных, — как с породою человека уже улучшенною. Стоит только взглянуть на черепы тех и других, чтобы видеть различие их способностей. Весь ум алеута, и самый лучший, еще не очень далек от смышлености. Впрочем, алеуты, в сравнении с другими народами — их соседями, особенно с калифорнскими индейцами, гораздо выше в отношении способностей душевных; чтобы видеть это, стоит только взглянуть на тех и других[68].

Способности креолов — мальчиков, говоря вообще, приметно лучше способностей природных алеутов, и особенно их намять.

IV. Характер

Каждый народ, не только в отдельных чертах характера, но даже и в главном, имеет свои исключения и часто очень заметные: так надлежало бы заключить и об алеутах. Но в них почти совсем нет исключений, и, особенно, в главных чертах, (это есть особенно их черта); они совершенно все, как будто отлиты в одну и туже форму. Правда, самое число их не дает им возможности разнообразиться в формах; но я сравниваю их не с целым каким-нибудь народом, а с количеством равным и даже меньшим против числа алеутов. Если взять в соображение, что алеуты, составляя собою число менее 1500, рассеяны на пространстве более нежели 1500 верст и так разделены между собою, что весьма многие из жителей крайних селений не только не видали друг друга, но и не посещали самое главное селение; тогда еще заметнее будет их единообразие в характере. Правда, с первого взгляда можно усмотреть несколько характеров и непохожих на алеутский — общий, но, по внимательном рассмотрении, почти всегда оказывается, что эти мнимые исключения не суть уже алеуты, хотя и называют себя алеутами, что в них есть уже примесь крови иностранцев. Замечательно то, что и в этих полуалеутах, характер матери почти всегда одерживает верх и даже иногда совсем уничтожает характер отца. Это можно видеть в некоторых, так называемых, креолах.

1) Самая резкая и сильная черта характера алеутов есть их терпеливость — и терпеливость почти до бесчувствия; кажется, невозможно придумать такой трудности и такого невыносимого обстоятельства, который бы поколебали алеута и заставили его роптать. В случае голода для него ничего не значит пробыть три, четыре дня, совершенно без всякой нищи; и он никакими знаками не даст вам знать, что уже несколько дней не ел ничего, если вы не догадаетесь сами об том по бледности лица его. Вы этого не заметите даже и тогда, когда бы его попотчевали; и на вопрос ваш он не будет жаловаться ни на кого и ни на что. При продолжительном голоде, алеут заботится более о своих малютках, нежели о себе; все найденное для пищи он отдает им; даже дети в таких случаях оказывают самое скромное нетерпение. После многих дней голода, алеут принимается за пищу совсем не так, как бы надлежало ожидать от голодного: он спокойно, медленно и, сделав все, что нужно (т. е. убрав байдарку и проч.), принимается за первый кусок, и еще так, как принимаются за ранний обед, после сытного завтрака.

В болезненном состоянии не услышите от него ни стону, ни крику, даже при самой жестокой боли. Очень часто случается, почти каждый год, от 2 до 5 человек попадают на клепицу (ловушку для лисиц). Алеут, попавший на такую ужасную ловушку, спокойно и с возможным хладнокровием дает сделать операцию, т. е. вынуть железные зубки из своей ноги. Надобно заметить, что почти никогда нельзя вынуть их тем же путем; но должно расколоть палку, в которой утвержены зубки, и потом продеть их сквозь кость ноги. Или, что также не редко случается, по невозможности иметь помощь от другого, несчастный сам делает всю эту операцию, и с твердостью выдерживает потом трехдневную, строжайшую диету, т. е. буквально не пьет и не ест ни капли, что считается необходимостью в таком случае.

В тяжких работах, как то: при больших переездах на море, или переходах на суше, алеут действует, хотя не быстро и даже мешковато, но целый день, или сказать лучше, до тех пор, пока не выбьется из сил, и, разумеется, без всякого ропота, хотя бы это было не но его воле. Он не поропщет даже и тогда, если, после самых тяжких трудов, должен будет ночевать в мокроте, голодный и без приюта. Я, путешествуя с ними из края в край, имел много случаев видеть в подобных обстоятельствах их спокойное, кроткое и безропотное терпение. Я здесь приведу два примера тому.

В одно время, весной, едучи в западный край моей епархии, я был задержан ветрами на пустом месте, и так долго, что бывшие со мною алеуты, последние два дня, совершенно ничего не могли достать себе для пищи. По этому случаю я принужден был решиться идти пешком в ближайшее селение, до которого, по малой мере, было не менее 25 верст; к тому же я должен был взять все вещи, нужные для отправления моей должности, которые составляли несколько пудов, не менее пуда на каждого человека. В этот-то день, я в первый раз увидел и узнал, как велико терпение алеутов. Дороги совсем не было; крутые горы покрыты были полузамерзшим снегом, по которому не было видно ни малейшего следа; притом же вдруг сделался противный ветер, со снегом и со столь сильными шквалами, что почти останавливал человека. Тягость на плечах, тощий желудок и целый день такого трудного пути: вот обстоятельства, в каких находились тогда алеуты. Но, несмотря на то, они так были спокойны, бодры и даже веселы, что эти трудности для них как будто ничего не значили — тогда, как для меня и двух бывших со мною русских, разумеется, сытых и необремененных, они едва были выносимы.

В другое время мы, едучи в байдарках, в половине нашего пути, встречены были противным ветром (легким) и сильным дождем. Не находя удобным пристать у ближайшего берега, мы должны были ехать до лучшей, известной пристани, и поэтому переезд наш продолжался сряду 14^1/2 часов. Один из бывших со мною алеутов не имел с собою совершенно ничего, кроме изношенной парки и такой же камлейки. Неожиданный нами дождь промочил его до костей; но несмотря на то, по прибытии нашем на место, он, так как и все прочие, спокойно занялся устройством палатки, собиранием дров и проч., нисколько не заботясь о самом себе. Когда, по окончании дела, все уселись подле огня, он был весел и шутил со своими товарищами, слегка выжимая бывшую на нем парку, мокрую как лужа, и так беззаботно, как будто занимался делом, совсем до него не касающимся. Если бы ему товарищи не дали другой парки, то он также безропотно и спокойно лег и ночевал бы в своей мокрой.

Вот как терпелив алеут! И неудивительно, потому что он родится и вырастает в холодной юрте и в детстве своем почти всегда бывает полунагой и полусытый. При недостатке пищи, почти всегда неизбежном, мать его утешает только тем, что вот скоро обсохнет лайда, или скоро перестанешь ветер; и — он, хочет или не хочет, но должен этого дожидаться; а между тем, время от времени, примером других и привычкой, научается быть терпеливым и нечувствительным к страданиям, сперва телесным, а потом и душевным.

2) Алеуты не имеют склонности к воровству. Это замечено с самого первого прибытия русских на здешние острова. Доказательством этому служит то, что у них ни прежде, ни ныне, нет ни замков, ни затворов, и все лежит открыто. Нельзя сказать, что они ничего не воруют. Нет! Почти каждый из них сам сознается в этом; но воровство их так мелочно, так детско, что почти не стоит названия воровства. Алеут украдет только в самой крайности, но и тогда столько, сколько ему нужно для первого удовлетворения своей нужды. Всего скорее он украдет из пищи, а из других вещей, каких бы то ни было, он не возьмет никогда и ничего, хотя бы имел удобнейший случай. Надобно сказать, что и при крайней нужде (в табаке и дровах и проч.), он не ищет случая украсть, а берет, так сказать, мимоходом.

Почему алеуты не склонны к воровству? Оттого ли, что некуда девать украденного? Или оттого, что они боятся наказаний за воровство? То и другое справедливо, потому что, в самом деле, при таком малолюдстве и самый искусный вор подумает, куда и как сбыть украденное; а наказаний — кто не боится? А особенно они. Ближайшей же, по мнению моему, этому причиной есть то, что алеуты, всегда и при всех положениях, довольны своим состоянием (как об этом будет сказано ниже); а в случае нужды он надеется на свое терпение. Кажется, также немаловажной причиной этому есть и их беспечность и леность. Алеут не заботится о завтрашнем дне, потому и достает только на один день. Упромыслить же или, все равно, украсть более, ему не нужно и лень. Но если принять в соображение, что и в прежнее время они никогда не имели привычки воровать, и воровство у них не было каким-нибудь удальством, как например, у колош, а всегда считалось постыдным и грехом: то это сделалось уже обычаем и перешло в самый характер.

Во все время пребывания моего в Уналашке, кажется, один только раз было воровство между алеутами, и, разумеется, самое незначительное. При большом съезде алеутов в главное селение, один молодой алеут украл торбаса, и с первого раза был открыт. Правитель Уналашкинского отдела предал виновного собственному суду алеутов. Надобно было видеть эту забавную сцену. Бедный виновный стоял безответен, с поникшею головою, а взбесившиеся судьи, т. е. все старики и пожилые, каждый порознь и все вместе, как петухи, подбегали к нему, и с какими-то жестами, похожими на судорожные движения, делали ему жесточайшие выговоры: что он срамит всех алеутов, что им стыдно теперь приехать в гавань, и проч., и наконец хотели наказать его, если бы позволил им то правитель. Этот несчастный очень долго был в опале и старался, как можно реже, быть в главном селении.

3) Алеуты, в исполнении своих желаний и обещаний, тверды до невозможности, или, сказать лучше, упрямы, в полном значении этого слова. Эта сильная черта их характера бывает причиной и добрых, и худых поступков, например: если алеут, по убеждению кого-нибудь, или по собственному своему произволению, захочет исполнить какое-либо дело, разумеется, не противозаконное: то, как бы оно ни было трудно, лишь бы только было возможно, он непременно исполнит его, в самой строгой точности, даже несмотря на то, что это явно будет стоить ему здоровья, и что оттого не получит он ни малейшей прибыли и выгоды. Но зато, если он заупрямится, то, кажется, никакие ласки и обещания и никакие выгоды не в состоянии принудить его переменить свое намерение. Конечно, угрозы и страх наказаний, которых он боится ужасно, и даже выговоры всегда могут иметь свое действие над ним и принудить исполнить то, что требуется; но исполнение это будет самое неусердное, и точно, что называется, с рук да с ног. Эта черта видна даже в детях. Впрочем, и самые наказания, если они будут употреблены безрассудно, то, вместо ожидаемой пользы, более ожесточат его. Это я могу доказать примером: одна молодая девушка 15 лет, по обстоятельствам, принуждена была показать на одного человека, в деле очень серьёзном, совсем не имея понятия о следствиях этого; чрез 9 же дет открылось, что она показала совершенно ложно, по научению других. Но показавши один раз, она не хотела переменить своего слова, и под жестоким наказанием говорила одно и то же.

4) Алеут очень умеет чувствовать печаль и радость; но очень равнодушно встречает и переносит их. Всякой горестью, или потере кого-либо близких сердцу, он будет тронут и даже может быть поражен; но никогда не придет в отчаяние. А чтобы плакать, стонать, или рыдать, то это неслыханное дело даже между женщинами и детьми. Говорят, или говорили, что они склонны к самоубийству. Не знаю, на чем основано такое замечание; по крайней мере, я не слыхивал об этом и не скоро поверю даже самовидцу. Не заключают ли это из того, что алеуты, во время страшной их годины, укрываясь от ужасного Соловья или Соловьева, были открыты и атакованы на одном маленьком островке, и, при совершенной невозможности, ни избежать, ни защищаться, многие из них низвергались с утеса. Но неизвестно, оттого ли они бросались, чтобы не сдаться живыми в руки Соловья, или оттого что были теснимы от нападающих. Кроме этого события и подобных в тогдашнее время, едва ли когда-нибудь был случай, показывающий их малодушие или неравнодушие. Алеут, сколько равнодушен в печали, столько же равнодушен и в радости. Он умеет ценить всякое благодеяние ему оказанное, и даже различит существенное прочное от блестящего; но никогда не обрадуется чрезмерно и не от чего ни придет в восхищение. Правда, на лице его видно бывает удовольствие, но всегда спокойное и умеренное. Даже дитя, после долгого поста, не схватит любимого куска с жадностью и не покажет на лице радости, свойственной его возрасту.

Очевидно, что главною причиною такого равнодушия алеутов есть первая и главная черта их характера — терпеливость. Но ужели в них совсем нет никакой чувствительности и раздражимости? Нет! Этого от них нельзя отнять. В них видна нежность к детям, и. они оскорбляются даже презрительным взглядом; но то и другое умеют удерживать и скрывать.

5) Алеут очень неприхотлив и совершенно равнодушен к стяжанию, не говорю уже богатства, (потому что и самый богатейший из них, выключая его байдарки и промысловых орудий, едва ли имеет состояния на 200 или 300 рублей); но даже излишних вещей. Он считает себя довольным, или, по крайней мере, не жалуется на свое состояние и никогда не ищет улучшения, даже и тогда, когда бы имел одно только самое необходимое платье. (Каковых примеров больше половины всего числа). Спросите его, доволен ли он и хочет ли быть богаче? Он вам скажет, то и другое, т. е., нельзя сказать, чтобы алеут совершенно не имел никакого желания улучшить свое состояние. Это не свойственно человеку. Но это их желание, в сравнении с другими образованными народами, чрезвычайно умеренно, слабо и, можно сказать, ничтожно. Если алеут имеет случай достать, или дают ему что-нибудь, то он не откажется и возьмет даже с некоторым удовольствием. Есть у алеута излишние вещи, он ими пользуется, как умеет; но без привязанности, так что всегда готов переменить их на другие, совсем неравностоющие, если только те покажутся ему пригоднее и нужнее; как это видно из обычая торговли. — Нет у него не только излишних, но даже и таких, без коих он не может обойтись, — он не заботится много, не хлопочет и даже не думает.

6) Если алеут равнодушен к стяжанию имения, то натурально, что для него чужда зависть, и особенно та злая зависть, которая ненавидит отличных, — она совсем не может иметь места в его сердце. Это они доказывают своими поступками и особенно на промысле бобров, который для алеута составляет более охоту, чем выгоду; он очень доволен и тем, если удается ему попасть стрелкою уже в подстреленного бобра; и со всем усердием готов гоняться за бобром, хотя целый день, несмотря на то, что он уже знает, что из этого бобра не достанется ему ничего. Упромысливший несколько бобров охотно отдает их или тому, кто ничего не добыл, или какому-нибудь больному старику, или родственнику.

Хотя исправный алеут и более уважается между своими собратьями, чем ничего не имеющий; но алеуты в нем уважают не имение его, но его трудолюбие, бойкость, ловкость и уменье упромыслить зверя. Напротив того, не имеющий подобных качеств, если бы как-нибудь и сделался богатым, или исправным, то он скорее получит насмешки от своих собратий, нежели какое-либо предпочтение.

7) В алеутах, при всем их хладнокровии и равнодушии, видна любовь к детям и детей к родителям, и даже, нередко, в такой степени, какая свойственна только нежным сердцам; но нежности и ласканий не увидите никогда. Так — отец и мать во время голода заботятся единственно о детях своих; нередко случалось видеть, что малютки сыты и довольны тогда, как родители их истощали от голода. Самый лакомый кусочек и самое лучшее платье родители берегут для детей своих; и все, что только могут сделать для них — они делают, например, в бобровых и других промыслах, при больших переездах, старик — отец, или дед, садится в одну байдарку с малолетним сыном или внуком своим, и не щадит последних сил своих для того, чтобы сберечь его здоровье и предохранить от надсады. Большим и лучшим этому доказательством может служить прежний их обычай (впрочем, не общий), с печали по любимом сыне своем или племяннике лишать себя жизни. Например, если сын или племянник, упал с утеса, то и отец или дядя, также кидался с утеса; если тот утонул, то и они бросались в море[69], и проч. Но если он был убит кем-нибудь, то они старались отмстить.

Равным образом и дети, если не все, то многие, умеют быть благодарными и почитать своих не только родителей, но и дядей, дедов и крестных отцов. Никогда не слыхано такого примера между алеутами, чтобы дети явно оскорбили своих родителей; но, напротив того, очень часто они не дорожат собственными выгодами для того, чтобы увидеть родителей и спокоить их на старости. Это особенно доказывают многие из живущих на островах Прибылова. Был пример, что двое из хороших и умных алеутов были в С.-Петербурге и имели случай даже там остаться; но несмотря, что им, так сказать, сыпались деньги за их байдарочную езду и, что водки и табаку уже не нужно выпрашивать было и за деньги; они все это оставили для того, чтобы видеть и спокоить своих престарелых матерей, и оба исполнили это. Один из них (Овсянников), очень полюбивший Россию, с 1820 года поныне (1834), самым нежным, примерным образом, достойным образованнейшего сердца, заботится о своей дряхлой матери, доставляя ей все возможное спокойствие (другой же товарищ его помер). Такой пример отнюдь не редок между алеутами; но я о нем упоминаю особенно потому, что сам, несколько раз проживая у него во время моих путешествий, с сердечным удовольствием видел эти простые, неподдельные и чистые заботы от пятидесятилетнего сына и его жены, — и с каким терпением, с какою безропотностью, они, не имея у себя никакой прислуги, переносили неприятности, неизбежные при дряхлости и слепоте их матери.

Доказательством любви детей к родителям может служить также и то, что многие любимую жену свою (и только любимую) называют матерью анан, а жены — мужа своего сыном или отцом. Они первое дитя свое всегда называют отцом или матерью, (смотря по полу) и не почему другому — как только из любви к своим родителям.

8) Алеуты трусливы и боязливы. Скажите ему, что начальник сердит на него, и он, хотя бы ни в чем не был виноват, оробеет и сделается унылым и скучным. Разумеется, он боится не начальника, но наказаний, которых он и в детстве не видывал. Теперь у них нет внешних крагов, кроме беглых своих собратий, которые, хотя не делают им почти никакого вреда, кроме того, что стараются захватывать молодых алеутов в свою шайку[70], но, при виде этих беглых алеуты чуть, так сказать, не мертвеют от страха. Самая военная тактика их прежних времен: нападать на неприятеля более тайком и нечаянно, показывает, что, несмотря на то, что они не боялись смерти, и умереть в сражении с неприятелем считали славным делом — они были не совсем герои.

Напротив того, при опасности на море, сколько бы она не была велика и неожиданна, алеут не потеряется и не оробеет; и до тех нор будет противоборствовать со всею отважностью, осторожностью и искусством, пока позволят его телесные силы. Равным образом промышленник не трусит нападать на зверей всякого рода. Например, алеут, один в своей байдарке, безбоязненно въезжает в стадо китов или сивучей, которые, если и не нападут на него, (случается, что самки-киты и нападают), то, в испуге и, стараясь избежать неприятеля, очень легко могут опрокинуть байдарку и тем лишить его жизни. Житель Аляксы и Унимака не боится нападать на медведей с одним ружьем или луком, несмотря на то, что в случае неудачного выстрела, медведь может броситься на него и растерзать; и что он не иначе может спастись от него, как только увертками. При подобных нападениях зверей, алеут нисколько не потеряется: так один охотник, будучи в таком положении, успел схватить медведя за уши и сесть на него верхом, и потом нашел время заколоть его.

Итак, судя по таковым поступкам алеутов, можно сказать, что они не боятся морей и зверей; но боятся только людей (и весьма справедливо).

9) Алеут нескор на обещания, не любит льстить и, так сказать, потчевать пустыми посулами; самые трудные обстоятельства не вынудят от него неудобоисполнимого обещания. Но если алеут уже обещался что-нибудь, то непременно то исполнит. Если он вздумает дарить кого-нибудь, то дарит без всяких расчетов, т. е. не с тем, чтобы получить какой-нибудь отдарок. Отдарят ему, он возьмет, но так же как подарок, и скажет: спасибо; не отдарят, — он доволен и тем, что приняли от него и сказали: спасибо. Никогда не попросит он взаимного подарка ни от кого, и даже не огорчится тем, что его не благодарили даже и словами.

Здесь, кстати, я расскажу один случай, бывший со мною, который может служить доказательством сказанного мною. В одно время, при посещении моем Умнакских жителей, (в августе), некто алеут, Тараканов, при расставании со мною, подарил мне пару палтусей юколы: и я, разумеется, принял ее, (ибо не принять от алеута подарка, значит, прямо обидеть его; он будет думать, что вы не любите его или даже презираете); но гребцы мои, которым я отдал ее, в хлопотах при погрузке, забыли ее на берегу. По отправлении нашем алеут Тараканов увидел юколу и взял к себе для того, чтобы при первом случае, переслать ее ко мне. Но случая этого не было до января; а между тем в ноябре и декабре он, как и все жители того селения, терпел большой недостаток в пище, так что был в самой крайности. Но при всем том он, имея большое семейство, не тронул моей юколы и в январе переслал ее ко мне. Он был уверен, что я никогда не мог нуждаться таким количеством юколы, и, что я, наверное, забыл об его подарке.

Подобные случаи между алеутами весьма часты и отнюдь не считаются за что-либо особенное; но за самое простое, обыкновенное дело.

Алеуты умеют быть благодарными. Все, что они считают подарком, одолжением и особенно благодеянием, умеют помнить, ценить, и, по возможности, доказывать то своими делами и поступками[71]; так что если не всякий из них, то очень многие умеют различить благодетеля от оскорбителя в одной и той же особе[72].

Конечно, можно заметить, что некоторые из сметливых алеутов не пропустят случая подарить и тогда, когда они наверное надеются за свой подарок получить именно водки или чаю. Здесь уже действует расчет. Но этот подарок в мнении их считается уже не подарком, а вроде торговли, о чем будет сказано.

10) Алеут не умеет быть приветливым. Никогда не ожидайте от него ни приветливой улыбки, ни ласкового слова, ни мелочного угождения и проч., только веселый взгляд, усердный, живые услуги его и особый тон всеупотребительнейшего слова ан, показывают, что он душевно расположен к вам. Вообще никогда не увидите, чтобы алеут ласкал свою жену или дитя свое, несмотря, что любит их душевно: а это потому, что ему стыдно показаться нежным. Только старушки, исключительно своими протяжными и высокотонными напевами ан и медленными покачиваниями головы, не стыдятся изъявлять свои нежности.

11) Алеуты очень неразговорчивы. Они целый день и даже целые дни, если нет ничего особенного, в состоянии пробыть с вами, не говоря ни слова, особенно, когда они хотя сколько-нибудь вами недовольны. И после долгого отсутствия из дома, не скоро пустятся в разговоры, и не ранее как лягут в постель; тогда-то возвратившийся открывает уста и начинает повествование с самыми мелкими подробностями; тем же отвечают ему и домашние. Подобные их рассказы, которые, по мнению нашему, в два-три часа могли бы кончиться до истощения, у них продолжаются несколько дней. Впрочем, в длинные зимние вечера, когда нет ничего особенного для разговоров, они любят рассказывать и слушать свои и русские сказки. О важных делах или о том, где нужно общее мнение, они не толкуют много и долго; но по выслушании дела от тоэна или кого-либо из стариков, и узнав их мнение, они, несколько помолчав, говорят: да или нет, и тотчас оставляют разговор об том.

12) Алеут ни при каком случае не будет спорить ни с кем, особенно с русским, хотя бы совершенно был уверен в истине. Он, лишь только услышит, хотя несколько спорных слов, то тотчас же замолчит, и на все вопросы спорщика отвечает: не знаю, ты больше знаешь, ты русский. Впрочем, он не совсем равнодушно уступает в споре своему одноземцу.

13) Алеуты вообще не охотники ни в каких случаях лгать и выдумывать ложные слухи; но слышанному верят и рассказывают. Даже редкий из них солжет и тогда, когда бы падало на него какое-либо подозрение. В этом случае, или когда точно бывает виноват, он, если и не признается явно и ясно, то на все вопросы не отвечает ни слова; это молчание, при робком и нечистом его взгляде, есть верное доказательство его вины.

Не имея в себе наклонности ко лжи, им весьма обидно кажется, если не верят и противоречат явно их словам; и тогда алеут не будет рассказывать самой верной истины, хотя бы мог потерпеть от этого самый вред или убыток.

14) Алеуты умеют хранить вверенную тайну и никогда не будут болтать о том, о чем нужно молчать, или, что, по их мнению, неприлично разглашать. И потому-то очень трудно узнать от них что-либо тайное и особенно касающееся до прежних их обрядов и суеверий. Они также и сами не охотники выпытывать тайны от других. Напротив же того, то, что им кажется смешным, не преминут рассказать при первом случае.

15) Алеуты, или потому что сами не охотники лгать, или, будучи непроницательны, — очень доверчивы и даже легковерны. Довольно несколько ласковых слов и приветливого обхождения, или одного доброго дела, для того, чтобы заслужить всю его откровенность[73]. Что ни говори ему и ни рассказывай, даже чудесное, невероятное, он всему от чистого сердца и без всякого сомнения поверит, если только повествователь не замечен им в числе лжецов и умеет выдержать себя в рассказе. Впрочем, алеут может и притвориться верящим; он не остановит рассказчика и не изменит себе никакими знаками; только опытный может видеть из его взглядов и по тону подтверждения, и узнать то или другое.

16) Алеуты скрытны, или, но крайней мере, умеют быть скрытными. Этому может быть доказательством отчасти то, что алеут, подшучивая над своим товарищем, умеет выдержать себя. Самое смешное и нелепое рассказывает он с важным видом и почти без всякого изменения в лице, между тем, как внутренне, так сказать, надрывается от смеха.

17) Алеут, или потому, что сам никого не оскорбляет безвинно, или оттого, что слишком дорожит своею правотою, или потому, что он раздражителен и вспыльчив, (чего, однако ж, в другом случае нельзя заметить) — очень чувствителен к невинным оскорблениям делом и особливо словом. Оскорбительно даже для него и то, если ему будет сделан какой-нибудь выговор, хотя скромный и нестрогий, но тогда как собственная его совесть нисколько не обвиняет его: подобные выговоры они принимают себе за брань. (Справедливыми же выговорами, как бы они ни были строги, он не оскорбляется; но, так сказать, уничтожается). Презрительный даже взгляд, если он успеет понять его, брошенный на него напрасно, и особливо неуважаемым им человеком, может тронуть его до сердца. Потому-то весьма вероятно, что мстительность в прежнем быту их была одною из сильных причин к междоусобиям. Но ныне они не могут быть мстительны. Нет и не было примера мщения, даже хотя бы оскорбляемый был и не в трезвом виде; в таком случае он скорее не пожалеет самого себя, и сделает себе вред, чем будет мстить словом или делом. Это оттого, что алеуты умеют владеть собою и удерживать порывы своего гнева. Обыкновенное мщение алеута состоит в молчании. Он не будет говорить со своим оскорбителем, иногда даже до тех пор, пока тот не сознается и не будет просить прощения[74]. Впрочем, кажется, что алеуты сколько раздражительны, столько же и отходчивы и вовсе незлопамятны. Если они и не говорят друг с другом, то это потому, что каждому из них стыдно начать говорить первому.

Нетрудно угадать причину, почему алеуты ныне не мстительны, тогда как прежде они, за оскорбление, сделанное одним, мстили целому роду. — Страх наказаний и невозможность сделать тайное мщение есть первая, а Закон Евангельский, свято почитаемый ими, вторая тому причина. Конечно, не может быть, чтобы в некоторых и самый рассудок не одерживал верх над чувствительностью. Но что мщение самым делом весьма редко случается и между детьми, которые также мстят более молчанием, — можно думать, что молчание оскорбленного они считают одним из чувствительнейших наказаний.

18) Алеуты, при всем своем упрямстве, послушны там, где видят, что долг их требует повиноваться, и, что за неповиновение их могут последовать убеждения другого рода; или, что их отговорки, хотя бы то и уважительные, не принимаются в уважение. В таком случае они не воспротивятся исполнить приказание и тогда, когда угрожает им явная опасность. Байдара, погибшая подле Аляксы, около 1815 года, служит особенным тому доказательством.

Некто из русских байдарщиков, Невзоров, был с алеутами на острове Амаке (на N стороне Аляксы), за сивучьим промыслом. По окончании промысла ему непременно хотелось ехать домой, тогда как старики алеуты говорили ему, что, по их верным замечаниям, совсем невозможно пристать к берегам Аляксы, по причине буруна. Но байдарщик не совсем верил алеутам, и потому решился отправиться на байдаре, а прочим алеутам, имевшим свои байдарки, позволил остаться. Сказывают, что алеуты, поехавшие с байдарщиком в байдаре, расставаясь с оставшимися, прощались как обреченные на верную смерть, и даже делали завещания, так что это тронуло и самого байдарщика, и он, утешая и укоряя их трусами, глупыми и проч., пустился в путь. Но последствие оправдало их опасение: байдара, по причине отмелых берегов Аляксы, была опрокинута буруном более нежели за версту от берега, и никто из бывших в ней не спасся. То же случилось и в 1828 году с байдарою, бывшею под начальством русского Меркульева, которого алеуты знали, как неопытненшего байдарщика и упрямого человека; но должны были повиноваться и отправиться чрез проливы на Унимак, и все погибли в первом Акутанском, проливе.

19) Ветренность или дикая глупая веселость, совсем не в характере алеутов. Во всякое время, на бесстрастном лице алеута и в его поступках и движениях, видна одинаковая степенность и важность, или, лучше сказать, неподвижность. При самых смешных сценах, он смеется немного, даже дети мало смеются; и все вообще почти никогда не хохочут. Алеут почти всегда в таком положении, как будто его тяготит какая-то печаль, или занимает важная мысль.

20) Алеуты беззаботны и беспечны в отношении удобства и довольства жизни, и совсем не хозяева. Несмотря на то, что они каждогодно, в конце зимы и начале весны, имеют недостаток в пище, — в весьма многих алеутах, еще и по сие время, не видно никакого старания и попечения обеспечить себя в этом отношении. Все то, что им удается запасти в течение лета, употребляюсь без всякого расчета, так что полугодовой запас истрачивают в два, три месяца, и не столько от излишнего и безвременного употребления, сколько от небрежения, напр., при изобилии юколы, они употребляют в пищу одни только лакомые места и проч. Хотя некоторые и начинаюсь разводить огороды, но все это делается очень нехозяйственно; и можно полагать, что еще очень долго они не будут хозяевами; но из этого надобно исключить некоторых алеутов и целое селение Павловское, на Аляксе, о котором сказано выше.

Причина беззаботности алеутов находится сколько в самом их характере, столько и в том, что они, живя при море, всегда надеются достать пищи и в самом море, или на берегах его; а в случае неудачи надеются вытерпеть[75].

21) Алеуты ленивы. Это надобно сказать прямо и без всяких обиняков. Очень часто можно видеть алеута, сидящего без всякого дела, тогда как, кажется, ему бы должно было работать день и ночь, дабы воспользоваться обстоятельствами или погодою. Только летом он несколько деятельнее; но и тут видно большое неусердие. Сами алеуты сказывают, что тот, кто не имеет послать кого-либо за водой, которая, разумеется, всегда и везде под боком, — до тех пор терпит жажду, пока кто-нибудь другой не сходись за нею, или пока самого его не пошлют; но будучи послан, идет без малейшего ропота. И я этому верю, потому что видал, как посланный за водою сам пьет ее с большим аппетитом. Точно так не всякий алеут поедет в море, имея запасу пищи на два, три дня. Если же пошлет его байдарщик, или тоэн, то он исполняет свое дело безропотно и как следует. Но надобно отдать справедливость женщинам, которые вообще деятельнее и трудолюбивее мужчин.

Но удивительна и, так сказать, загадочна леность и самих алеутов; потому что, сколько они недеятельны и ленивы кажутся с одной стороны, столько же деятельны и неутомимы там, где действует их собственная воля и желание, напр.: в приготовлении промысловых орудий или выделке чего-нибудь из кости, и проч. Равномерно те же самые алеуты в одном месте усердны к делу, а в другом небрежны. Например, будучи в главном селении, алеуты, в валовых работах, вялы, ленивы и небрежны, особенно работая вместе с русскими; но на острове Павла они живы, проворны и усердны к делу.

Смотря на их труды, тяжкие и продолжительные, какие, например, требуются при переездах в байдарках, продолжающихся иногда по 20 часов сряду, и почти каждый день во все лето, — труды, для всякого другого кроме алеута, почти невыносимые, — самое бездействие их, продолжающееся иногда столько же времени, можно почесть соразмерным отдыхом и приготовлением к новым трудам. Но несмотря на это, должно сказать, что алеуты не очень трудолюбивы и вообще неспособны к трудам беспрерывным и постоянным, какие требуются, например, при скотоводстве и хлебопашестве. Они деятельны только на время и на выдержку. Впрочем, это так и должно быть, потому что и в трудящемся классе народа, только тот деятелен и трудолюбив, кто полюбит труд и плоды его, или кто с детства привык быть в непрерывном занятии. Но алеуты к первому не имеют склонности и не хотят, а последнему очень не благоприятствует самый образ жизни и воспитание. Дети их, даже до возмужалости, почти ничего не делают, ибо родители, по слепой любви своей и по обычаю скорее сделают сами, нежели заставят сделать дитя свое, хотя бы и самое легкое. Но притом, если бы родители и захотели приучить детей своих к деятельности, то для них эго гораздо труднее, чем для других; они не имеют к тому и самых средств. У них нет ни фабрикаций, ни домашней скотины и даже, что называется, ни чашки, ни ложки, словом ничего такого, чтобы требовало ежедневных и беспрерывных занятий. Потому-то дети их по необходимости привыкают к недеятельности, а терпеливость их и равнодушие поддерживают эту привычку и в зрелом возрасте, где также почти нет занятий, требующих непрерывной деятельности.

22) Алеуты довольно неопрятны. Все нечистоты выбрасываются подле самого входа в юрту. Пищу приготовляют очень небрежно. Домашняя посуда почти никогда не моется. Даже там, где берут воду для пищи и питья, часто находится отвратительная нечистота. Дети почти всегда грязны, запачканы и со всклокоченными волосами, даже многие и из взрослых, особенно из женщин, немного чище детей своих и часто в разорванном платье.

Конечно, всеобщая бедность их и образ жизни не дают им возможности наблюдать чистоту. Тот, у кого одна только парка, которая ему служит вместе и одеждою, постелью, одеялом, — не в состоянии иметь ее всегда чистою; и тот, кто с детства употребляет в пищу кислое и гнилое, и тем, так сказать, сроднился с отвратительным запахом, — не может пренебрегать нечистотою. При всем том нельзя не назвать их неопрятными, особенно женщин, который сверх того чрезвычайные неряхи, так что многие из них, в каком бы ни было платье, ситцевом или шелковом, новом или старом, без всякого разбора садятся, где ни попало, нисколько не думая о том, что в другой раз ей, и в праздник, придется надеть запачканное платье или, что она более не в состоянии будет завести себе подобное платье.

Но надобно сказать, что в этом отношении алеуты ныне много изменились и изменяются, так что уже многие начинаюсь привыкать к порядку и чистоте, особливо те, кои чаще обращаются с русскими; а некоторые из тоэнов и почетных даже щеголяют чистотою, как в одежде своей, так и в домах.

23) Алеуты, хотя не имеют всегдашних случаев доказать самым делом склонность к пьянству, но в них сильно можно подозревать ее; потому что, несмотря на то, что некоторые из них совсем не употребляют водки, а другие умеют сохранить ее до известного времени, но никто из прочих не откажется выпить ее столько, сколько может; а некоторые из живущих между русскими безошибочно могут быть причтены к кандидатам в пьяницы[76]. Также, хотя нет примеров, чтоб алеуты пропивали что-нибудь из своего имущества; но надобно думать, что, при всегдашних случаях достать водки, они все не необходимое для них отдадут за нее. Этому доказательством может служит то, что они, почти все вообще, чрезвычайно привержены к табаку и самому крепкому, который, кажется, у всех диких, употребляющих его, некоторым образом заменяет им водку тем, что он, как говорят алеуты, дает некоторый кураж; и если это так, то, наверное, алеуты не упустят удобного случая табачный кураж заменить водочным. Приверженность же к табаку в них так велика, что алеут без табаку уныл и скучен, и более недеятелен. При этом случае он охотно променяет последний кусок пищи, или лучшую стрелку, за листок табаку. При изобилии же табаку они беспрерывно употребляют его. Однако ж в последнее время были примеры, что несколько алеутов, бывших в числе пристрастных к табаку, совершенно отказались от него и более двух, трех лет — как в рот не берут — рассчитывая, что большая половина платы, получаемой ими за промысла, употребляется единственно на табак. Поэтому можно заключить, что алеуты, если захотят, могут не вдаться и в пьянство; (но лучше не делать таких опытов).

24) В продолжение десяти лет, проведенных мною в Уналашке, между алеутами не было не только убийства или покушения на жизнь, но даже ни драки и ни значительной ссоры, несмотря на то, что многие из них, и много раз, бывали не в трезвом виде. Известно, что не только после принятия ими христианства, но едва ли не с самого прибытия сюда русских, не было между алеутами убийств, выключая одного[77], и никаких уголовных следствий касательно покушения на жизнь, также кроме одного[78] случая.

Конечно, что причину этого можно искать в их малолюдстве; и что страх гражданских наказаний и невозможность остаться необличенным, — в состоянии всегда удерживать их от всяких уголовных преступлений; но и христианская религия, свято ими уважаемая, и самая их прежняя вера, которая также воспрещала невинные убийства, немаловажною тому служат причиною. Как бы то ни было, отчего бы это не происходило; но, во всяком случае, это есть довольно достопримечательное и почти необыкновенное явление в нравственно гражданском порядке, т. е. ни одного уголовного преступления в один год между 60,000 человек или в 40 лет — между 1800.

Также нельзя упустить из виду и того, что не только взрослые, но и дети никогда не вступятся в самоуправственное защищение себя. Они, будучи изобижены, или раздражены, замолчат и уйдут, и редко-редко назовут оскорбителя своего нарицательным именем вора, лукавого, и проч.; и никогда не назовут его незаслуженным именем. Самые дети, рассорясь между собою, не ругаются иначе, как укоряя друг друга недостатками своих родителей, говоря один другому: твоя мать шить не умеет; а твоя хромая; отец твой непроворный, а твой кривой и проч. Впрочем, это может быть и потому, что на их языке совсем нет ругательств, подобных русским.

25) Искони между алеутами водится, что во время недостатка пищи они делятся между собою всем, что могут достать; например: упромысливший рыбы делит ее всем, кто только имеет нужду, и не только не берет себе больше других, но нередко ему самому достается менее чем другим, как, например, случается, что если он при разделе не вспомнил кого-нибудь, и если этот забытый приходит к нему после раздела, то он уделяет ему из своей части. От сердца, или от обычая происходить такая добродетель? Но, пусть хотя бы то и от обыкновения, нельзя не почтить ее и в исполняющих, и в тех, кто учредил и поддерживает такое прекрасное обыкновение. Эта добродетель, или, пожалуй, назовем обычай, соблюдается даже и тогда, когда, после продолжительной голодовки, кто-нибудь один из целого селения успеет достать хотя несколько рыб.

Но если они и поныне сохраняют и умеют сохранять такое обыкновение, и притом, если они охотно помогают другому, в иных случаях всем, чем только могут, то нельзя отвергнуть, чтобы здесь не участвовало сердце их.

26) Алеуты вообще гостеприимны; они всякого приезжего гостя встретят на пристани, и каждый из них готов принять его к себе и угостить всем, чем только может и что имеет; а хозяйка дома, если нужно, починит ему камлейку, обтяжку и проч. Гость как бы долго не жил у них, они кормят его совершенно без всякой платы; а при отправлении еще и снабжают, сколько могут, на дорогу. Многие начинают приглашать друг друга в гости и проч.; но это относится более к обычаям, чем к характеру, и потому об этом будет сказано ниже.

27) Алеут не знает, что считается за стыд между просвещенными; но он стыдлив по-своему и очень стыдится того, что между ними считается за стыд; но чего именно стыдится и чего не стыдится, будет сказано в обычаях.

28) Алеут сколько терпелив, столько же честолюбив и славолюбив. Справедливая похвала и добрая слава для него и прежде были, и ныне есть величайшая награда и высочайшее утешение; при всем хладнокровии своем он готов не пощадить себя для приобретения ее. По крайней мере, это так было у прежних стариков, которые говаривали: что «если кто на своем роду не бывал на чужой стороне и не побеждал неприятеля; или, если кто, будучи в походе против неприятеля, не стерпя нужд, голода и холода, и устрашась трудов или превосходства неприятельской силы, воротится назад и проч. — тот не человек». И потому для избежания подобного поношения и приобретения славы, отцы и дяди со своими детьми и племянниками предпринимали дальние пути и походы. О чем будет сказано ниже.

Нынешние алеуты уже не могут предпринимать таковых походов; да и самое мнение о том, что составляет истинную славу, уже изменилось; следовательно, им почти нечем показывать свое честолюбие; но порывы его видны кое-где. Так напр., один молодой алеут в одно время упромыслил очень мало лисиц, но правитель при угощении их вместо того, чтобы сделать ему выговор, сказал: «Ты ныне меньше всех упромыслил, но я надеюсь, что ты, как молодой и бойкий, на будущий год упромыслишь более всех». И в самом деле, этот алеут сделал так. Самые старики, которые уже совсем уволены от службы Компании, охотно поедут в партию, если польстить их честолюбию.

Но надобно сказать, что алеут дорожит похвалою и славою только такою, которую отдают ему посторонние. Иначе если кто сам захочет хвалить себя, или рассказывать о себе что-либо хорошее, хотя и справедливое; то вместо славы приобретет насмешки. В старину таких самохвалов, если они являлись, так же воспевали в песнях, как и тех, кои приобрели истинную славу, но, разумеется, в насмешку ему и укоризну потомков его. А потому никто и никогда не станет хвастать небывалыми или чужими подвигами, а тем более еще притворяться или казаться добрым, или святошею. И алеуты хвалят только того, кто напр., имея отличные способности, или сделав какое-либо добро, или совершив какие-либо подвиги, не старается выказать их с тем, чтоб его хвалили; но тогда только хвалят, когда увидят и скажут о нем другие.

29) Алеуты склонны к сластолюбию. До просвещения их христианской религией эта склонность действовала в них во всей возможной силе; одно только кровное родство было уважаемо. Богатые имели по нескольку жен и кроме их еще и наложниц из невольниц; а самые отъявленные сластолюбцы (которых, впрочем, ненавидели другие) очень часто переменяли тех и других под разными предлогами: или неплодства или неверности. Приезжий гость, как говорили наши путешественники и старовояжные, по праву гостеприимства, мог участвовать в ложе своего хозяина[79]; а бываемая отаи, о них срамно есть и глаголати, по слову Апостола.

Прибытие русских на здешние острова хотя и положило конец междоусобиям и дракам, но не только не ослабило, но, кажется, еще усилило в них эту склонность, как примером и поведением пришельцев, так и хитростью и обманами в этом роде[80]. Хотя, по принятии алеутами Христианства, многоженство и обыкновение угощения прекратились; но самая склонность была почти в той же силе. Это можно видеть из того, что до 1825 или 1827 года между алеутами сильно свирепствовала любострастная болезнь (подарок русских), и что из одиннадцати женщин, способных по летам рождать, рождала только одна; и число родившихся по всему отделу не простиралось более 55, и в том числе до 7 человек незаконнорожденных. Детоубийство же между алеутами чрезвычайно редко[81].

Но к утешению добродетельных надобно сказать, что в последнее время эта склонность алеутов очень приметно умерилась; этому может быть доказательством то, что ныне матери, которые и в старину много заботились о целомудрии своей дочери, ныне особенно заботятся об этом и очень дорожат честью видеть дочь свою честною невестою; и что любострастная болезнь почти уже совершенно истребилась. И наконец-то, что число родившихся приметно увеличилось даже половиною, несмотря на то, что число рождающих уменьшилось почти четвертою частью; а незаконнорожденных в последние 9 лет было только 17 человек. Для большого доказательства сему я мог бы прибавить несколько важных, даже разительных примеров тому, что некоторые алеуты христиански противоборствуют этой сильной склонности — если бы это я мог сделать без нарушения долга и благопристойности. Но довольно и сказанного для того, чтобы показать, что склонность к сластолюбию между алеутами если и не ослабевает, то уже имеет границы.

30) Наконец должно сказать, что гордость, тщеславие, пронырство, хитрость, коварство и тому подобное не имеют места в их характере, как и в языке их. Впрочем, это так и должно быть; потому что тот, кто не любит хвалиться ничем и краснеет при справедливых похвалах; и кто чувствует свое невежество и преимущество других, — не может быть горд. Тот, кто умеет быть довольным, при всяком состоянии, и перенести все, не может быть жаден к богатству и не захочет обидеть другого, ибо не имеет надобности быть хитрым и пронырливым. Тот, кто умеет забывать обиды, доверчив, независтлив и свято уважает религию, — не может быть коварен. И, наконец, тот, кто скоро, с первого раза и всем сердцем принял строгую и явно противную главной склонности его религию, — должен иметь добрую, простую и наклонную к добру душу и сердце, нечуждое любви к добродетели.

Начертав всевозможные и, разумеется, только мною замеченные черты характера алеутов, надобно сказать что-нибудь и вообще о нем.

а) Нельзя не отдать должной справедливости и даже полюбоваться некоторыми чертами характера алеутов; но, с другой стороны, и нельзя не пожалеть, что от обращения с русскими некоторые черты их характера делаются чернее и глубже; например, приметно отступление от прежних обычаев, как то: делиться в случае нужды, быть довольным своим состоянием и проч., видно, что и в их сердце, закрытое толстою корою характера, прокрадывается личная притяжательность и какое-то чувствование несправедливости; к тому же и природная неопределенная леность, от обращения с лентяями из русских, усиливается и делается определенною, чистою ленью, сопряженною с нерачением, небрежностью, лукавством и обманом — видимыми в отправлении компанейских обязанностей. Но впрочем, это отступление заметно еще только в главном селении и более не в природных алеутах, а в креолах или полукреолах, в алеутах же замечается только в тех, кои много имели дела с русскими.

b) Очевидно, что все черты характера алеутов, выключая объясненных в пунктах 23 и 29, имеют главным основанием терпеливость, которая более или менее, посредственно или непосредственно, но непременно имеет влияние на все их качества, худые и добрые. При лучшем направлении и воспитании, алеуты очень легко (и гораздо легче, чем другие) могут быть добрыми последователями христианского закона, (как то и видно на некоторых); они в состоянии быть: тяглыми и неутомимыми работниками, земледельцами и проч., твердыми и постоянными исполнителями самых труднейших намерений, и могут безропотно вынести всевозможные трудности. Но при другом направлении они могут быть слишком упорны, своенравны, непреклонны, послушны только по расчетам и проч., и особливо если отнять от них боязнь наказаний и дать средства получать водку во всякое время, тогда они могут быть даже опасны.

с) Отчего алеуты имеют такой характер? Ясно, что на их характер и на самое основание оного имеют большое и непосредственное влияние грубый, холодный климат, небогатая местность обитаемых ими островов и самый образ воспитания. При таком образе воспитания и жизни нельзя не быть алеутом по характеру. Даже самый нетерпеливейший из европейцев, живя на алеутских островах, при нынешних обстоятельствах, хотя и не совсем, но непременно сделается терпелив и хладнокровен, как алеут.

d) Если пост, как говорят опытные, очищает и укрепляет душу, усмиряет и укрощает страсти, и тем совершенно изменяет и обновляет внутреннего человека; то нельзя отвергнуть и его влияния на характер алеутов, которые очень часто постятся волею и неволею, т. е. соблюдая церковные посты, и по недостатку пищи, и по обычаю: не есть по целым дням при больших переездах по морю. Особливо нельзя отвергнуть влияния поста на тех, кои с постом соединяют молитву; и таковых можно найти.

е) Наконец, и славолюбие, или честолюбие, эта великая и сильная пружина, более или менее, так или иначе, но действующая во всех и каждом, — действует и на характер алеутов; и, может быть, более чем все другие причины; потому что в прежнем быту их всякий старался в продолжение жизни своей сделать какое-либо славное дело. Слава для них была дороже спокойствия и богатства, и даже самой жизни.

V. Обычаи

Обычаи нынешних алеутов есть смесь их прежних обычаев с обычаями русских, или, по крайней мере, они придерживаются тех и других; а потому, описывая обычаи алеутов, я буду говорить о тех и о других. Но должно признаться, что при всем моем старании узнать все их прежние обычаи, я не мог вполне достигнуть этого: их излишняя застенчивость и стыдливость рассказывать то, что ныне для них самих кажется или смешным или непристойным, — тому причиною. Впрочем, то, что я не мог узнать, касается более того, что и в самом деле непристойно или слишком мелочно.

Лишь только женщина в первый раз почувствует, что она беременна, то тотчас должна дать знать об этом своей матери, или какой-нибудь родственнице-старухе, которая, разумеется, если смыслит, учит ее, как поступать во время беременности, чего есть и чего не есть, куда ходить и как ходить и проч. Из числа таковых, весьма многих и пустых и часто вредных для здоровья, советов и наставлений, заслуживает внимания одно их замечание, что если женщина хочет, чтобы дитя ее, которое она носит, было похоже на отца, или на кого-нибудь из родственников, то всегда, когда только ест или пьет, должна в это время воображать о том человеке.

Чрез два месяца беременности, бабки, по временам, правят брюхо у будущей роженицы, и чем далее, тем чаще. Во время родов заботятся более о матери, чем о дитяти. Лишь только роженица разрешится от бремени, тотчас ее садят на кукорки, отнюдь не позволяя ей ни лечь, ни сесть, надлежащим образом; до очищения последом наклоняют ее назад и правят живот, или, как они говорят, собирают рода. По совершенном же разрешении от бремени, роженицу опоясывают поясом или полотенцем по животу, и перенеся с прежнего места на другое, садят ее в таком же положении; а чтобы она не могла ни сесть и ни лечь, ее окладывают с боков и сзади чем-нибудь. В этом положении она должна пробыть четверо суток. На пятый день ее обмывают и потом позволяют ей лечь, или сесть; но не иначе как с тем, чтобы ни в каком положении не протягивать ног. В первые пять дней, в каждые сутки правят брюхо или собирают рода роженицы, а потом, по два раза в неделю, правят и моют. Худое собирание или повреждение родов, по их мнению, бывает причиной того, что женщина, родивши один раз, более никогда не рождает и всегда страдает нутренностью. Таковые последствия видны весьма на многих; но, как говорил один доктор, совсем не от того, что они худо правят, а от того именно, что правят.

До сорока дней роженица считается нечистою, и ей не позволяют касаться ни до чего съестного, и как можно реже видеть мужчин.

Несчастные роды, т. е. когда роженица долго не может разрешиться от бремени, считались верным знаком ее неверности; а если при этом случае рожденное дитя, по несчастию, непохоже еще на своего отца, то это бывало и бывает главною причиною семейного несогласия, а прежде было поводом разводов, или бесчеловечного наказания жены[82].

Новорожденного младенца принимают на свое попечение другие бабки, коих обыкновенно бывало и бывает не по одной. Завязав пупок, как следует, они омывают и согревают его под паркою на жиринке. После того правят ему брюшко, или, как они говорят, собирают все его внутренние части к надлежащему месту. Грудью начинают кормить младенца не прежде, как он выблюет из желудка нечистоту, которою он, по их мнению, питался в утробе своей матери; а чтобы он извергнул из себя эту нечистоту, то бабки кладут ему палец в рот. Оставшаяся же нечистота в младенце впоследствии бывает причиной многих внутренних болезней, и такое дитя всегда будет слабо телесными силами.

Для сохранения и поправления здоровья как роженицы, так и новорожденного, они употребляют разные декокты, приготовляемые из трав и кореньев, им известных.

Каждому новорожденному дитяти давалось имя, родовое со стороны отца или матери, а иногда и оба вместе. Всякое имя, какое бы оно ни было, непременно означало что-нибудь, например, или военный подвиг какого-нибудь его предка, или его удальство, или какой-нибудь бывший случай с кем-нибудь из его родственников и проч. Например, (слова на местном наречии), т. е. обессилил зверя; (слова на местном наречии), т. е. обессилил войско; или (слова на местном наречии), т. е. обманут мащиком (чучелою); и проч. Но не всякий имел, или мог иметь собственное имя, напр., один отец именовался (слово на местном наречии), (волна), сын его назывался (слова на местном наречии), а дочь (слова на местном наречии), т. е. как бы вич или вна.

Давать имя предоставлялось всегда дедушке с отцовской или материнской стороны; а если не было ни того, ни другого в живых, то имя давал дядя или кто-либо из родных. В последнем случае не так церемониально, и по большой части производное от отца.

Имя новорожденному давалось чрез сорок дней по рождении его и со следующей церемонией. По прошествии сорокового дня, дедушка новорожденного выходил на средину юрты или кажима, и садился на пол по обычаю. (Это знак, что он хочет говорить публично). Сказав небольшое предисловие и с учтивостью, но прося всех терпеливо выслушать его, — он начинал рассказывать историю своего рода, подвиги своих предков и то, чем они были славны, потом повествовал и о себе все, чем он отличился в своей жизни, или, что с ним случилось необыкновенного, и наконец говорил, что он в память того, или другого подвига своего, или кого-либо из предков, называет своего внука или внучку, таким то именем, напр., обессилил зверя, победил неприятеля и проч.

Сверх подобных имен многие имели и нарицательные, изображающие характер каждого, например: походку, или болезнь, или удальство его.

В нынешнее же время имена даются так же и те же, что и у русских, а прозвание остается фамильное, т. е. то, которое было присвоено предку их, принявшему св. крещение. Обыкновение же давать нарицательные имена в насмешку, или шутку, ведется и ныне; и однажды удачно данное прозвище некоторым часто остается навсегда и даже переходит к детям.

Воспитание детей обоего пола было обязанностью дяди с материной стороны, который был обязан обучать своих племянников и племянниц, с самого малолетства и до полного возраста, приготовляя вполне их к будущему роду жизни; а потому, каждый отец непременно отдавал своего сына шурину своему. За неимением же дяди обязанность воспитания лежала на самом отце. Воспитание же девушек было на попечении матери и бабушек, под главным надзором дяди.

В нынешнее же время дяди почти уже совсем не берут на себя этой обязанности воспитания, а предоставляют крестному отцу или самим родителям.

Воспитание мальчиков заключалось в том, чтобы сделать их терпеливыми во всем. (У них было в обычае, как и у колош ныне, купать детей в холодной воде, или в море, во всякое время года, с намерением укрепить их тело). Потом приучали их байдарочной езде: учили быть искусными как при отвале и привале байдары, так и управлять ею при сильных бурунах; наставляли, как должно спасать себя и других в опасных случаях и особенно — как быть искусными в промыслах и военном деле. Домоводство же вообще почти не входило в предмет учения; ибо оно, кроме постройки дома и домашней посуды, ограничивалось только тем, чтобы припасти рыбы, или упромыслить зверя для пищи, но не более; все же прочее считалось не делом мужчины. Полагали ненужным и непристойным учить мальчика мелочному домоводству. Ему назначалось другое поприще, — поприще славы.

Воспитание девушки, кроме наставлений нравственных, состояло в том, чтобы девушка умела сшить всякое платье, вышить узоры шерстью и волосом, плести ковры и корзинки, вычистить рыбу и приготовить для пищи все, что достанет муж ее; на ее попечении также лежало собирать коренья и найденные продукты и проч.; но наблюдать чистоту и обиходство домашнее считалось делом калгов, или рабов[83].

Вообще родители не думали приучать детей своих трудолюбию и домоводству, говоря, что дети их не из роду калгов.

Нынешнее воспитание детей много различествует от прежнего тем, что военному искусству совсем не учат; в море, или холодной воде, не купают; да и самое искусство ездить в байдарках, быть ловким при отвале и привале и проч., далеко уступает прежнему, так что ныне уже прежних ездоков, которые бы опрокинувшись, сами собою могли поставить байдарку и сесть в нее, или искусным действием весла, не выходя из байдарки, поставить ее прямо, — весьма мало, если не сказать, что вовсе нет. Хотя у алеутов нет ныне калгов, которые бы могли заниматься домоводством, но они еще и поныне не хотят приучать детей своих трудолюбию и смотрению за домом, по слепой любви своей к ним.

Итак, если исключить из предметов учения — учение христианских обрядов и отчасти обучение грамоте немногих: то нынешнее воспитание детей нисколько не лучше прежнего, а в некоторых предметах едва ли не хуже: как напр., в искусстве промышлять зверей и проч.

Браки. Каких именно лет прежде вступали в брак, заподлинно неизвестно. Можно только сказать, что мужчине отнюдь не позволялось жениться до бороды; потому что, как они говорили, кто женится в молодости, тот скоро забудет своих родителей и променяет их на жену и на детей: т. е. будет заботиться только о них; почему и не позволяли жениться рано, чтобы дети как можно более были полезны своим родителям и родственникам. А девушка не выходила замуж ранее того, как могла быть совершенною хозяйкою.

Жених и невеста, хотя бы и хотели, но не могли вступить в брак без общего согласия своих родственников и особенно родителей и дядей своих. Мужчина, нарушившей это, долго был в ненависти у своих родственников. Но весьма часто случалось, что родители, не спрашивая жениха о том, на ком бы он хотел жениться, и даже без ведома невесты, сватали их между собою, и когда уже полагалось между ними быть браку, тогда только объявляли о том детям своим и спрашивали их желания. Жених почти никогда не смел противоречить; но желание невесты очень часто было уважаемо, потому что выбор жениха почти всегда отдавался на ее волю, а ей, с самого детства, было внушаемо, чтобы она не выходила замуж за худого алеута и тем не посрамила себя и своих родственников. О выборе невесты всегда заботились родители и родственники жениха: они старались выбирать достойную девушку и распознать ее как можно лучше; а оттого нередко дело разлаживалось даже и после сватовства.

Когда же на брак изъявлялось согласие всеми, то жених с того времени должен был год, или два, промышлять зверей в пользу родственников невесты; и если невеста была из другого селения, то он переезжал в то селение, чтобы лично показать свое удальство. Но если, по каким-либо обстоятельствам, он не мог или не хотел работать за невесту свою, то в таком случае должен был сделать богатые подарки родителям и родственникам невесты. По выполнении того или другого, жениху отдавали невесту в полную власть, но без всяких отдарков и без всяких обрядов (кроме пира и угощений). После сего он мог, или увести жену свою домой к себе, или, если бы жена его склоняла, мог даже и переселиться совсем в то селение.

Вступать в брак возбранялось только единоутробным, другое же никакое родство и никакие причины не могли быть препятствием к тому. И потому, дабы умножить род свой до того, если можно, чтобы целое селение составилось из однокровных, — невесту избирали вообще из своего рода, и преимущественно дочь родного дяди — в том предположении, что жених и невеста, как ближайшие родственники, будут любить друг друга более. Но по политическим видам, как то: для избежания вражды, или приобретения дружественных связей, они брали жен и из дальних селений и не из одного; в том мнении, что кто имеет большие родственный связи чрез супружество, того никто не смеет не только обидеть, но и огорчить. Каждый из таковых величался и был в славе, как бойкий и удалый; его воспевали поздние потомки в своих песнях или сказках; а особливо славили того, кто мог считаться прародителем многих селений.

Многоженство не воспрещалось. Но, как жена доставалась очень за дорогую цену, то по большой части имели по одной, или по две; очень же немногие имели более шести жен. Сильные и храбрые воины могли иметь и наложниц из своих калгов, т. е. пленных женщин. Дети, рожденные от невольниц, не считались уже калгами. Из всех жен и наложниц, сколько бы их ни было, всегда одна имела первенство и старшинство над всеми; она называлась (слово на местном наречии), т. е. настоящая жена, а все прочие носили название (слово на местном наречии) (жена) или (слово на местном наречии) (наложница). Первенством, или старшинством, пользовалась не первая жена, но любимейшая из всех, или чаще та, которая более рожала[84].

По смерти одной жены всякий мог взять себе другую. Равно, по неплодству, или за неверность, муж мог прогнать жену свою, и заменить ее другою; но последнее не было во всеобшем употреблении, и это делали развратнейшие; они всегда слыли под названием (выражение на местном наречии), т. е. сердитые и прихотливые, или надменные.

Также женщине дозволялось иметь двух мужей, из коих один был главным, а другой его помощник, или, как называют русские, половинщик. Такая женщина не только не почиталась развратною, но еще славилась как бойкая и расторопная; потому что она должна была обоих мужей своих обшивать и содержать в исправности все их камлейки и байдарочные обтяжки и проч., которые обыкновенно находятся на попечении жен. Второй муж, вполне пользуясь правом мужа, должен был, наравне с первым мужем промышлять и вообще стараться о содержании жены и семейства; но он не был полным хозяином в доме. В случае же если бы помощник захотел отделиться, что он мог сделать всегда, то он имел право взять часть (но не половину) из всего того, что было в доме. Но дети всегда оставались при матери, или чаще при дяде.

Случалось, что родители еще в младенчестве детей своих назначали соединить браком; и когда они вырастали, то непременно и соединялись. Если жених умирал прежде брака, то многие из таких невест, во всю жизнь свою оставались вдовами и не выходили в замужество. Жених же всегда имел право жениться.

Вдовы, по выдержании траура, (о коем будет сказано ниже) были свободны или выйти в замужество, или уйти к отцу; вообще из них немногие оставались вдовами после смерти мужей своих.

В нынешнее же время, алеуты вступают в брак в те же годы, как и русские, и уже совсем нет обычая сватать без ведома жениха и невесты, или работать, или дарить, за невесту. Но что касается родства, то они чрезвычайно осторожны и разборчивы; впрочем, в уважение их малолюдства и как неофитам — им запрещены браки только те, кои не позволены Моисеем.

Сватовство, венчание и прочие свадебные обряды, соблюдаемые русскими простолюдинами, переходят и к алеутам; но часто бывают и исключения, так например, в бытность мою по моей обязанности на Умнаке, была подобная свадьба. Исполнив все, что требовалось, я сбирался уже отправиться обратно, как увидел одного холостого, молодого алеута, назначенного со мною ехать, я спросил его: что ж ты не женишься? И когда ты хочешь жениться? Он отвечал мне, что он еще не думал об этом и что намерен жениться тогда, как я приеду к ним опять, т. е. чрез два года. Разговор наш почти тем и кончился. Но спустя не более часа времени он приходит ко мне и просить обвенчать его. Он, в это время, успел высватать невесту и приготовиться к свадьбе. По обвенчании его я тотчас сел и поехал. Вместе со мною поехал и он провожать меня до следующего селения. Таковое скорое расставание молодых супругов нисколько не редкость; это случалось почти каждый раз и на каждом селении. Подобные разлуки продолжались нередко по два месяца и даже более.

Похороны и поминки. Всякого умершего алеута родственники его, в прежнее время, оплакивали до сорока дней, и труп его не выносили из дома более 15 дней. Спустя несколько дней бальзамировали тело умершего, т. е., вскрывали мертвого и, вынув все внутренности, вместо них набивали сухою травою и зашивали. Потом одевали его в лучшую и любимую его одежду и, спеленав как ребенка, клали в зыбку, (раму обтянутую кожею), которую сначала подвешивали в том же месте, где помер покойник, и держали еще 15 дней. В это время, каждодневно утром и вечером, родственники особенно оплакивали умершего, исчисляя все его подвиги и досужество. В 16-й день после бальзамировки, выносили тело на кладбище, и если это тоэн, то в сопровождении всех жителей того селения, и весили его в той же зыбке, в средине гроба, или памятника (слово на местном наречии), который у богатых и почетных был не иное что — как четырехугольный высокий ящик, сверху покрытый досками, на два ската, и снаружи раскрашенный разными красками; а у бедных — простая, небольшая бараборка, обставленная досками и покрытая травою и сверху заваленная землею. Таковые гробы назывались (слово на местном наречии), а беднейших и калгов клали в пещеры. Впрочем, кажется, иногда в пещеры клали и богатых, как это видно еще и ныне, по некоторым признакам. Гробы, или памятники эти, строились всегда на каком-нибудь возвышенном месте, по завещанию умершего. Повесив труп так, чтобы он не касался земли, клали с ним разные вещи, количеством по мере любви к нему родственников, или состояния его, а именно: промысловые и воинские орудия, разное платье и домашнюю посуду, из коей у всякой вещи дно выставляли.

До окончания сорока дней, родственники продолжали оплакивать умершего; а по прошествии их делали поминки как возможно знаменитее (т. е. сытнее); они состояли в том, чтобы все съестные запасы, какие только могли найтись у покойного в доме, выставить пред гостями, коими были все и каждый житель того селения, и угощать их день, два и три, т. е. до тех пор пока не истощатся все запасы. В последний день поминок, родственники умершего обдаривали гостей, на память покойного, разными вещами, которые распределяемы были, или по завещанию умершего, или по их произволению; этим совершенно оканчивались поминки по умершем и в другое время никогда не повторялись. Но родственники умершего, а если это по тоэне, то и все жители того селения, налагали на себя траур на несколько времени, который состоял в том, чтобы в это время не делать игрушек, т. е. не веселиться, и без нужды не делать того, к чему был пристрастен покойник.

Но траур жены умершего, хотя и не был продолжительнее, но очень нелегок и с большими причудами. По прошествии недели, после смерти мужа, перевязывали все ее составы рук и ног ремешками из нерпичьей шкуры с шерстью, и потом запирали ее в особой бараборке, или в том самом жилище отгораживали церелами, или рогожками, особое место, откуда не выпускали ее ни на шаг и особенно на морской берег. Во все это время она считалась нечистою, так что никто к ней, ни она ни к кому и ни к чему не могла прикоснуться; даже самую пищу, которую ей подавали, всегда искрошенною, она не могла брать голою рукою. Все извержения свои она сама зарывала в землю, в месте своего заключения. По прошествии сорока дней, она, чрез каждые двои сутки, должна была мыться, что продолжалось целую неделю; с последним омовением кончался ее собственный траур.

Тот же самый траур соблюдал и муж по жене своей, как и жена по муже; из прочих же родственников никто не подвергался оному[85].

Женщины, услышав о смерти любимой особы, т. е., или своего дитяти, или мужа, отца, матери, брата и проч., обрезывали у себя волосы вокруг, рвали на себе платье и раздирали лучшие, любимые свои одежды, и почти в полунагом положении, начинали оплакивать их столько, сколько доставало у них терпения и силы.

Бить калгов, при похоронах и поминках, также было и у алеутов в обыкновении; но не считалось непременным, по крайней мере, в последнее время, пред прибытием русских.

Если кто хотел соблюсти этот обычай: то мог и должен был совершить его по прошествии сорока дней, т. е. во время поминок. Число закалаемых калгов было неопределенно: случалось, что закалали мужа, жену и всех их детей, вдруг, а иногда одного кого-нибудь из них, или только мужа и жену; последнее было чаще. Калги закалались, или по приказанию умершего из числа его невольников, или родственники его, по любви к нему, закалали, или душили их, сколько хотели. Но случалось, что не только родственники не били ни одного калгу своего, но и самые наследники не всегда исполняли такое жестокое и варварское завещание умерших. Из сожаления ли это делалось к несчастным калгам, или, может, было это следствием расчетов? Случалось также, что некоторые из умирающих богачей, при смерти своей, не только запрещали убивать калгов для них, но приказывали некоторых отпускать на волю и даже отправлять их на собственную их родину, снабдив их байдарками и всем нужным к пути. Но впрочем, последних было чрезвычайно мало; подобных людей, за их человеколюбие, прославляло потомство в своих песнях. Напротив того, бывали и такие варвары из богатых и почетных алеутов, которые, с печали по своем любимом сыне, или племяннике, умершем нечаянно, в утешение свое губили детей калгов, т. е., или топили в воде, или кидали с утеса, или кололи их при виде родителей, в отчаянии и безутешности которых думали найти себе утешение.

По принятии алеутами христианской веры, все подобные обычаи, противные христианству, совершенно оставлены; а делать завещаний человеколюбивых они не могут, потому что ныне никто калгов не имеет. Впрочем, есть еще несколько из алеутов таких, кои, хотя тайно и вполне, но исполняют часть супружеского траура, но не столько из боязни и опасения подвергнуться страданиям, сколько по любви.

Игрушки, или Праздники прежних алеутов были двоякие: одни торжественные и общие, а другие частные и простые.

Торжественные празднества состояли в сценических представлениях, который происходили всегда зимою и попеременно: то в том селении, то в другом, и отправлялись не иначе, как целым селением, для чего все и каждый из жителей отдавал почти все, что он имеет, особенно съестные припасы, так что всякий из них, после игрушки, непременно голодовал, в полном значении этого слова. Такая голодовка не только не поставлялась в порок, но была славна. Каждое селение, наперерыв, старалось перещеголять друг друга в изобретении сцен, искусстве представлений и богатом угощении. Игрушки, или представления, одного селения, не походили на игрушки другого. Приготовления к сему начинались очень рано, смотря по затейливости. Подобные игрушки назывались (слово на местном наречии) (представление), и на них никогда не шаманили, но именно представляли в лицах что-либо историческое из их древних событий, как то: или сражение с неприятелями, зверями, иди нападение на тех или других, или мировая и проч., а нередко, поэты их сочиняли и свои сцены. Замечательно то, что везде и во всяком представлении, у них на сцене были два лица, или лучше сказать, две чучелы, необычайной величины, сделанные из травы и одетые в лучшее платье, в средине коих действовал человек. Одно из сих лиц, называемое (слово на местном наречии) (страшилище), представляло великана, со страшным лицом и длинною бородою; а другое, называемое (слово на местном наречии) (что-то вроде дьявольщины, от слова (слово на местном наречии) (дьявол), было еще более первого и тоже со страшным лицом. Лицедеи, действующие на сцене, и также все пляшущие, всегда оказывали им предпочтение и повиновение. Но что? или кого означали эти два лица? Или с чего взяты? Никто не может сказать.

Представление происходило всегда в общей бараборе, или кажиме, где передняя половина завешивалась церелами, из-за коих лицедеи и плясуны выходили на сцену, в личинах и без личин.

По совершенном изготовлении к игрушке, посылались зазывные байдарки по селениям, приглашать гостей: приглашение не было поименно, но кто хотел и мог ехать, тот и ехал. Гости должны были приезжать на праздник, не поодиночке и не порознь, но все вдруг и вместе, и притом не ночью, а днем; потому встреча и проводы гостей всегда были торжественные.

Хозяева, едва только завидят едущих гостей, тотчас выходили все на берег и, разделясь надвое, ожидали привала гостей к берегу. Одна половина всегда состояла из молодых мужчин и женщин, и должна была встречать и принимать гостей, а другая, состоявшая из всех остальных жителей, в это время составляла хор музыкантов и певчих. Лишь только гости начинали приставать к берегу, то тотчас хор начинал свое дело, т. е., били в бубны, как можно сильнее, и пели песни, для сего случая сочиненные, продолжая музыку и пение до тех пор, пока все гости не выйдут на берег и не поместятся в шалаши, нарочно для них приготовленные, на самом берегу. И потом первенствующей хозяин, т. е. тоэн, или, за неимением его, кто-либо из почетных, произносил приветственную речь к гостям своим, в коей, выхваляя гостей и себя, старался изъяснить им свою дружбу и усердие, и что самая игрушка ими делается для того, чтобы доставить им удовольствие и угостить их и проч. Этим заключалось торжество встречи; за сим начиналось угощение в шалашах. Ко всякому шалашу, где помещались гости, приставлялись несколько молодых мужчин для прислуги.

В тот же день, или на другой, тоэн посылал сына своего, или племянника, к гостям с честью просить их к себе в общую барабору. В это время лестница, стоящая обыкновенно у входа в барабору (который всегда был сверху), отнималась совсем. На место ее, (для большего веселия и узнания ловкости гостей), делали лестницу из надутых пузырей и манщиков (или чучел) звериных, также надутых, положив их один на другой и скрепив кое-как; на концах пузырей и манщиков, прикрепляли тоненькие шестики, к коим также навязывали несколько небольших пузырей, равномерно надутых и с разными внутри побрякушками. По такой забавной лестнице мог спуститься, не упавши, только самый ловкий.

Гости, одевшись в нарядное платье, шли все вместе за посланным, который, идя впереди, показывал им дорогу и, подойдя к новопостроенной лестнице, сходил по ней в барабору первый; за ним должны были входить и гости, один по одному. Лишь только первый гость ступал на первую ступеньку, или на первый пузырь, то некоторые из мужчин били в бубны, приноравливаясь к тому, как дрожал гость, сходя по шутовской лестнице; а все прочие мужчины и женщины начинали церемониальные песни в похвалу и честь гостям, (а иногда и в насмешку им, если они неловко спускались по лестнице).

Когда все гости сойдут, или, все равно, перепадают в барабору, их садят на приготовленные места и начинаюсь угощать. После угощения начинались самые представления и пляски, в коих гости никогда не участвовали, но были только зрителями.

Среди представлений, или чаще прежде, некоторые из почетных, начиная с тоэна, выходили на сцену без маски; но в своем родовом и, разумеется, нарядном платье, изувешенном трофеями предков их, т. е. волосами, зубами, оружиями, платьем, посудою и проч., отнятыми у неприятелей, или, разными звериными костями и лоскутьями шкур и другими разными вещами, чем-либо достопамятными. Они выходили не для пляски, но для показания, или для засвидетельствования подвигов своего рода. Все же прочие, выходившие на сцену, были в различных масках и представляли в лицах все, что вздумается, например: сражение, победу, мир, ловлю зверей, и проч., имея в руках оружия, или какие-либо вещи, приличные представлению. Некоторые из удалых и ловких, представляя сражение, старались сделать это как можно натуральнее и для этого они запасались небольшими пузырями с нерпичьею кровью, искусно подвязав их под паркою, в известном друг другу месте; во время же представления они кололи в то место, и кровь лилась в виду зрителей. При воинских сценах, два, не сходившие со сцены лица, великаны, всегда представляли предводителей.

Во все время представлений, бубны и песни не умолкали, изменяясь только по роду представлений.

Таковые представления продолжались по нескольку дней и вообще до тех пор, пока не кончались все их приготовленные пьесы, или сцены. По окончании каждого представления, обыкновенно следовали угощения, как и пред началом. Наконец, в заключение всего, гостей обдаривали своими произведениями. Все вообще старались угощать — как можно сытнее, и обдаривать — щедрее.

Проводы гостей были с тою же церемониею, как и встреча. Если хозяева были уверены, что гости их остались довольны их угощением и, особенно, искусством представлений, то это для них было величайшею наградою и славою, несмотря, что сами оставались после этого нищими. Хоть голоден, да славен! Видно: что слава для всех милее всего.

Частные или простые игрушки, называемые (слово на местном наречии), веселие, были и могут быть во всякое время; но не иначе, как только тогда, когда были приезжие нечаянные гости. Они состояли единственно в попеременном пении песен и плясании хозяев и гостей, и более ни в чем. Здесь гостей встречали без всяких церемоний и принимали в барабору, без парадной лестницы. Когда соберутся гости, их садили всех вместе на одной стороне бараборы, а сами хозяева — мужчины, садились на другой стороне, против гостей, в расстоянии около 3 сажен, и тем составлялась почти квадратная площадь, где желающие могли плясать, а женщины и дети помещались по сторонам бараборы.

Когда усядутся гости и хозяева, тогда мальчики приносили бубны с палочками, которыми бьют, и клали на пол пред хозяевами. Хозяева тотчас разбирали бубны по рукам, начинали какую-нибудь песню и пели, как можно выразительнее, т. е. громче, под такт бубнов. Окончив одну песню, пели другую и третью. По окончании третьей песни, хозяева пересылали бубны к гостям, чрез тех же мальчиков, которые приносили их, и клади пред гостями, не говоря ни слова. Тогда гости, взяв бубны, начинали свои песни; и после второй, отсылали бубны к хозяевам, которые, во время пения, сидят и слушают со вниманием песни гостей так, как и те — хозяйские. Потом хозяева, пропев две песни, опять отсылали бубны к гостям; и так далее.

Здесь главный интерес состоит в том, чтобы песни были хорошо сложены, новы и для противников не слыханы; по этой причине одна и та же песня, в один и тот же вечер, не повторяется, но каждый раз поются новые песни.

Во время песен всякий, кто хотел, выходил на сцену и танцевал, приседая и прискакивая в такт бубнов, без всякой очереди и без всякого порядка; но только с тем, чтобы каждый танцовщик, или танцовщица, выходили на сцену не иначе, как в парке, и самой нарядной; а потому одна парка переходила на несколько плеч. В этом танце участвовали все: и хозяева, и гости; и сами певцы и музыканты попеременно плясали.

В нынешнее же время торжественных игрушек не бывает; а бывают одни только частные, и то, не иначе, как тогда только, когда бывают приезжие. Как ни просты и как, по-нашему, ни безынтересны их нынешние игрушки, но алеуты, не только молодые, но даже старики, чрезвычайные до них охотники; несмотря на то, что им завтра предстоит путь от самой зори и до заката солнца, они готовы петь и плясать всю ночь. По окончании игрушки, они обыкновенно благодарят друг друга, но не за посещение и угощение, которого почти никогда не бывает, кроме воды, но именно за песни, слышанный ими друг от друга. Они всегда остаются довольны друг другом, если их песни понравились другим, или, если самим удалось послушать новых, или хороших, песен.

Образ войны. Войны или, сказать справедливее, убийства и грабежи, у алеутов были почти всегда. Особенно у алеутов среднего времени, т. е. прадедов и дедов нынешнего поколения, войны были чрезвычайно часты и самые губительные. Они были или междоусобные, или заграничные. Первые были между родами и племенами тех самых алеутов; а другие, со внешними их врагами, как то: с аглегмютами и кадьякцами.

Причины к междоусобиям были бесчисленны. Желания человека, никогда ненасытимые — и, особенно человека необразованного; свободного, не знающего ни меры, ни границ своим животным желаниям — были первой к тому причиной. Красавица жена, пригожая дочь, всегда и везде были одной из важнейших причин к раздорам и дружбе. Подробное описание происшествий и приключений такого рода (хотя бы и было возможно сказать что-нибудь о них) совершенно не нужно; потому что они всегда и везде почти одни и те же. Изменяются только имена, места и обстоятельства, а прочее все одно и то же. Второй причиной к междоусобиям, была скудная, во всех отношениях, местность обитаемых ими островов, которая, чем далее, тем становилась беднее в отношении продовольствия. Самые земляные их сокровища, как то: краски, камни и проч., находимые в известных только местах, — чем далее, тем делались дороже и недоступнее, а с тем вместе и привлекательнее, и, следовательно, более подавали поводу к ссорам. Так например, известно, что слабейшие и беднейшие семейства, будучи более и более стесняемы в средствах к пропитанию, принуждены были оставлять свою родину и искать средств к существованию в других местах, и потом, усилясь в новом месте, делались недругами и даже врагами прежним своим утеснителям, а потом и всем единоплеменным. В отношении же произведений земли известно: что камни (обсидиан и порфир), из которых они делали топорики, ножи и носки для стрелок, находятся в немногих местах, и последний только на северной стороне Умнака, а лучший янтарь находили также только на северной стороне Умнака, под водопадом (название на местном наречии). А как не всякий мог и хотел их покупать, или выменивать на что-нибудь, то многие покушались доставать их тайком; от чего владетели тех мест, по праву владения, берегли их и хищников убивали.

Таковые и подобные происшествия были первоначальными причинами к междоусобиям; а мщение за обиду — сугубою обидою за кровь одного — убийством многих и часто невинных. — Мщение без всякого обуздания — раздувало и поддерживало их, и наконец, сделалось неиссякаемым источником многих и жестоких кровопролитий. Междоусобия, начавшись между членами семейств, переходили в семейства, роды и племена, и прекращались не иначе, как совершенным истреблением, т. е. убийством и пленением ослабевшей стороны.

Из множества междоусобий я расскажу только об одном и последнем из всех. В одно время некоторые из жителей акутанского селения (бывшего на W стороне Акутана), ввечеру, при штиле увидели что-то в море, и двое из них поехали туда. Подъехав ближе, они увидели, что это байдара, и в ней несколько человек умнакцев, истощавших от жажды и почти полумертвых. Акутанские удальцы вместо того, чтобы подать помощь несчастным, убили их и, взяв некоторые вещи, байдару пустили ко дну. Между тем надобно заметить, что один из сих удальцов был женат на умнакской уроженке. Чрез несколько времени умнакские алеуты, приехав к нему в гости, увидели знакомые им вещи на одном мальчике и узнали чрез свою родницу, что эти вещи привез муж ее с моря. Расспросив все обстоятельства и, узнав об участи своих земляков, они, не сказав никому ни слова о том, что узнали эти вещи, уехали домой. Чрез несколько времени они опять приехали в гости к своему зятю и привезли ему в гостинцы парку самую нарядную. Выбрав удобное время, призывают к себе в барабору зятя их с женою и сыном, и дарят ему эту парку. Тот, не подозревая ничего, начал надевать ее на себя; но так как воротник у ней с намерением был сделан уже и несколько зашнурован, то он не мог скоро надеть ее. И в это самое время умнакцы, захвати его в парке, убили, но, впрочем, по долгом сопротивлении, потому что он был очень силен, и вместе с ним убили и сына его, который также по силам своим защищал отца своего. Сделав это, они тотчас уехали домой, взяв с собою свою родницу. Убитый же имел у себя родного брата-бойца, который в это время был в отлучке. По приезде своем тот, узнав об этом, положил намерение отомстить за смерть своего любимого брата, которого он так любил, что, сделав деревянную статую, похожую на него, одел ее паркою и держал у себя в каморе в память его. Спустя довольно долго времени он объявляет: что хочет ехать в поход на кадьякцев, — и к нему как храброму, много собралось охотников. Он объявляет об этом же и умнакским алеутам, из коих также весьма многие приняли его предложение. Местом сборища назначен был остров Тигалда, подле самого нынешнего селения. Но истинное намерение его было то, чтобы заманить умнакцев и убить их также изменнически. Это намерение его знали и его сообщники. И когда умнакцы приехали на Тигалду и расположились лагерем по берегу, тогда, по данному — условному знаку от предводителя, на них напали со всех сторон и убили всех до одного. И хотя умнакские алеуты узнали об участи своих земляков, но отмстить уже не успели, потому что пришли русские.

Внешние войны алеутов были с аглегмютами и прочими жителями северной стороны Аляксы, особенно же с кадьякцами. С чугачами же и кенайцами они никогда не воевали, считая их своими единоплеменными. С аглегмютами войны были только в первые времена и очень скоро прекратились, по той причине, что аглегмюты не решались пускаться на Уналашку на своих байдарках, (которые несравненно несовершеннее алеутских). Алеуты же прекратили свои набеги к ним потому, что северные берега Аляксы отмелы и не имеют пристаней и, главное, что они бедны лайденными произведениями. Но с кадьякцами у них были беспрерывные войны и с незапамятных времен. Алеуты их считали непримиримыми врагами, так что слово (слово на местном наречии), было употребляемо вместо (слово на местном наречии) (кадьякский житель) или обратно[86].

Заграничные войны, или военные походы (выражение на местном наречии), у алеутов считались охотою и ремеслом сколько прибыльным, столько же и славным. Таковые походы они совершали всегда на байдарках, или байдарах. Но как ни велики и ни сильны бывали таковые их ополчения, но никогда не бывало всеобщих, и даже очень редко, чтобы жители целого острова вместе предпринимали военные походы; но по большой части ополчения их состояли из одних только родственников между собою.

Полководцами у алеутов всегда были их родовые тоэны, или его сыновья, или племянники. И потому не воины избирали себе полководца, но полководец набирал себе воинов. На неопределенное предложение: я хочу ехать воевать (или странствовать (слово на местном наречии)[87]) к нему собирались воины, в полном вооружении. Но не всякий мог накликать себе воинов, а только прославившийся своею храбростью, военным искусством, знанием местностей неприятельской земли, расторопностью и уменьем распоряжаться. К таковым охотно шли и не родники его, если он находил нужным принять их в свое ополчение. Когда соберется к нему довольное, по его мнению, число воинов, тогда он объявлял им причину своего намерения, которой в первом случае всегда бывало отмщение за кровь предков, падших в неприятельской земле, или бесчестие, сделанное ему или его роду. И воины, выслушав его причины и намерение, вместо клятвы давали ему верное слово повиноваться ему как отцу, и — вместе с тем возлагали на него власть делать: что он хочет и что знает.

После того предводитель всегда избирал к себе нескольких (от 4 до 8) помощников из своих ближних родственников или опытных воинов — славных, которые распоряжались вверенными им отрядами и вместе составляли его военный совет.

При самой отправке всего ополчения в преднамеренный поход, предводитель, в присутствии их и всех провожающих, говорил торжественную речь, в коей старался изъяснить им, что кто не надеется вытерпеть всех нужд и трудов, неизбежных в таком дальнем и опасном пути, кто боится встретить смерть во время сражения и кто не надеется на свою силу, — тому лучше остаться дома и не трогаться с места, не делать роду своему стыда и посрамления. Но кто безропотно перенесет все трудности и с храбростью будет драться с неприятелем, тому слава и добыча; а кто со славою падет на поле брани, тот заслужить роду своему честь и славу, и тело его будет привезено на родину. После того полководец говорил и о себе, что если и он сам падет на сражении со славою, то не робеть и не терять духу, но слушать и также повиноваться его старшему помощнику. Наконец всенародно и вторично обязывал каждого (словом): быть послушным ему во всяком случае; быть друг с другом в братском согласии; защищать друг друга верно и не щадя себя; быть терпеливым как в деле с неприятелем, так при случае несчастий и нужд, и проч. И потом отправлялись в свой путь.

Приближаясь к селению, или партии неприятеля, они старались ехать только по ночам. Приехав на место, предводитель распоряжался, кому где быть во время нападения и сражения, кому остаться при байдарках и проч. Сам он всегда должен быть впереди сражающихся. Сделав распоряжение, отправлялись они далее, как можно осторожнее.

Напасть на неприятеля и биться с ним днем и открыто, хотя считалось славнее, но, так как в этом случае сражение продолжается гораздо долее, и неприятель, видя свою опасность, делает сильный и отчаянный отпор, а нападающие, прежде, нежели увидят кровь, гораздо более трусят смерти и плена, и как могло бы случиться, что за ослаблением силы воинов и уменьшением числа их, должно было бы сдаться или запросить постыдный мир, то потому считалось за лучшее нападать на неприятеля тайно и врасплох, а самое лучшее для этого время считалось начало утренней зари.

Подкравшись к неприятелю как можно ближе, они вдруг с криком: бьем, наши победили, а иногда и с боем в бубны нападали на сонных неприятелей. И если им в один приступ удавалось взять селение, что при таком образе войны случалось почти всегда, то престарелых мужчин и женщин били без всякой пощады, а молодых обоего иола брали в плен, и по окончании сражения представляли предводителю. При взятии приступом укрепленного места или бараборы, каждый воин, презирая опасность жизни, старался, очистив дорогу своим товарищам, войти первому туда и принудить неприятеля сдаться (что считалось славнейшим подвигом); посему вошедшие к неприятелю не должны были бить побежденных, но брать каждого руками и, заклеймив их своим оружием, высылать вон. Назначенному в плен делали кровавое пятно на лице и на лбу, а кого хотели убить, у того отрезывали которое-нибудь ухо или другую какую-нибудь часть тела, например: часть волос с головы со шкурою, и даже вырезывали детородные уды как у мужчин, так и у женщин. И эти отрезанные или вырезанные части тела и также неприятельские оружия были важнейшими трофеями победителей, которые от них переходили в потомство для прославления своего рода, как живые памятники военных подвигов. А некоторые из таковых победителей приказывали класть их с ними в их гробы.

По удачном окончании дела, воины всю военную добычу представляли предводителю, который, взяв принадлежащую себе часть, остальное отдавал им. Пленные, по праву войны, принадлежали только тем, кто, на самом деле, доказал свою неустрашимость в сражении и был действительным победителем: но они из тщеславия в тоже время дарили их в калги тем, кои, по военному праву, не могли получить пленных. Воинам же низкого сословия, т. е. калгам и безродным алеутам, пленные никогда не доставались; на их долю разделялись неприятельские: вещи, одежды, украшения, посуды и военные оружия.

У алеутов бывали сражения на море, но очень редко и почти только при нечаянной встрече с неприятелем. Но алеуты, имея преимущество пред кадьнкцами, ходкостью своих байдарок, старались искать их и на море. При встрече с неприятелем на море, они не вдруг нападали на него, но прежде делали на него наезды, кидая стрелки, и гоняли его; и если увидят, что неприятель ослабевает, то, вдруг и с яростью, нападали на него и топили его без всякой пощады, до тех пор, пока побежденные не запросят мира. Победа на море не приносила им никакой корысти, кроме славы; и тех, кои ранее клали оружие, щадили и дарили свободою.

Во всяком случае, если видели, что, по нескольких стычках, они не в состоянии победить своего неприятеля и могли опасаться его силы, тогда делали мирные договоры или перемирия, на определенное время, и менялись аманатами; а потом чрез переговоры предводителей заключали и вечный мир, что называлось (выражение на местном наречии). Но последнее делалось только с своеплеменными или аглегмютами, но с кадьякцами никогда.

Власть предводителя, и особенно знаменитого и опытного, во время похода и сражения, была почти неограниченна; всякое повеление его, как бы оно ни было трудно и опасно, было исполняемо с трепетом и без всякого прекословия. Но случалось, что если окажется, что предводитель их или трус, или неопытен и что собственно от его неопытности и неблагоразумных распоряжений, они будут поражены неприятелем, или потеряют людей при переездах чрез проливы или в бурное время, или будут терпеть крайний недостаток в съестных припасах; то сами воины убивали своего предводителя, по общему приговору, и избирали другого.

Алеуты говорят, что они никогда не были трусами, хотя и не всегда были победителями; что причиною их неудач или гибели, были всегда ошибки или неискусство предводителей; и что кадьякцы более от них терпели, чем они от кадьякцев. Последнее правдоподобно, потому что кадьякцы, хотя также делали нападения на алеутов, но гораздо реже, и притом самые отважные их походы простирались только до Унимака, тогда как к кадьякцам ездили унадашкинцы и даже умнакцы.

Оружие алеутов состояло: из двух родов стрел, кидаемых с дощечки, известного лука со стрелами, двух родов ножей или кинжалов; для защищения же себя употребляли щит и латы.

Одни стрелы, из кидаемых с дощечки, были те же самые, которые употребляются ныне для промысла сивучей, называемый (слово на местном наречии) (дротики), с одним наконечником из кости; другие стрелы были подлиннее, с несколькими наконечниками, кои делались из крепкого дерева, и в каждый из них вставлялись каменные носки из обсидиана, иногда напитанные ядом, который был известен весьма немногим. Стрела, брошенная в человека, не входила в него вся, но один только наконечник с носком; наконечник при усилии мог быть вынут из человека, но носок всегда оставался в нем, и, следовательно, всегда наносил хотя не скорую, но верную смерть. Употребление лука и стрел известно, стрелы также были напитываемы ядом. Воинские ножи, иди кинжалы, употреблялись вместо холодного оружия и они были обыкновенно каменные; один с обеих сторон имел острия, длина его была около 6 вершков; а другой, называемый (слово на местном наречии), был почти такой же величины, как и первый, только острие у него было с одной стороны и на обух несколько изогнут. Латы их делались из кругло выструганных палочек, длиною около 5 четвертей, которые плотно одна к другой были переплетены жиляными нитками; их носили под верхним платьем, навязывая вокруг туловища, кроме рук и ног; и говорят, что таковые латы их, по-видимому, не очень надежные, весьма редко пробивала стрела. Щит их делался просто из двух складных досок, длиною 5 четвертей, а шириною каждая по 2 четверти; им обороняли свою голову от летающих стрел, держа левою рукою за сделанную посредине дужку. Щит употребляли только при открытом сражении или при взятии укрепленного места приступом.

Разные обычаи. а) Всякая женщина, в периодическом состоянии (слово на местном наречии), считалась нечистою (так как и вдова до окончания ее траура) семь дней, и в это время она не должна знать мужа, и вымыться три раза. Всякую девушку, несмотря ни на какое состояние и звание, тотчас отдаляли от сообщества и запирали в особо выстроенную барабору, не выпуская ее оттуда ни за чем, и строго запрещали показываться людям, а особливо мужчинам. Ее могли видеть только мать и близкие родственницы и то ненадолго и не без нужды. В таком затворничестве девушка должна пробыть в первый раз — 40 дней, во второй — 20, а в третий и далее обыкновенно по 7 дней. По истечении дней затворничества она должна была мыться чрез пять дней. Замужние женщины избавлялись затворничества.

Исполнять таковые обычаи очищения повелевал их закон или предание, которое говорит: что девушка, не сохранившая такого обычая с первого раза, впоследствии времени сделается черною, как уголь, и сверх того к ней пристанут всякие болезни, которыми заразятся и другие; а замужняя женщина, не сохранив этого, испортит своего мужа, заразив его болезнями, и сверх того он будет несчастлив: его убьет или съест зверь, утонет и проч.

Материи периодического очищения у женщин, по мнению их, чрезвычайно боятся все звери и даже рыбы; а потому, несоблюдением в строгости обычаев очищения, можно отогнать всех животных от своего селения.

b) Из родных и близких родственников, дядя по матери и по нем дядя по отце, имели и ныне имеют большую власть над племянниками и племянницами; прежде они были непременными наставниками их в молодых летах; а потому дядей предпочитали всем родственникам и особенно первого, которого почитали более, чем отца. Дяди входили в распоряжение своих племянников совершенно по всем частям.

c) Мужчина никогда не принимался за женское дело; потому что считалось за стыд и порок мужчине отправлять женскую работу, как то: шить, плесть или делать нитки и мауты, приготовлять пищу, рвать траву для крыши и других употреблений, собирать ягоды и лайденные произведения, искать коренья и проч., и даже наблюдать чистоту около дома не считалось делом мужчины; а потому и ныне редкий примется за это.

d) Алеуты думали и учили детей своих, что свет есть всякому живот, а ночь гибель и смерть и проч. (о чем будет сказано ниже) и потому, для здоровья и крепости телесных сил и для долголетия, всякий должен был исполнять следующее обыкновение, или правило: не просыпать утреннюю зарю, но лишь только начнет зариться, выходить нагому на улицу и встать лицом к востоку или туда, где занимается заря, и, — разинув рот, глотать свет и ветер, а потом придти к речке, где берут воду для питья, ударить ее несколько раз правой ладонью и говорить: «Я не сплю, я жив, я с тобою встречаю животворный свет, и я с тобою всегда буду жив». Сказав это, должно встать лицом на восток и поднять правую руку кверху для того, чтобы вода, стекая с нее, бежала вниз, по всему телу, до самых нижних частей. Потом, испив воды и умыв лицо и руки по локоть, забрести в речку до полуколена и ждать восхода солнца. И потом, взяв с собою воды, идти домой и всякого пробуждающегося потчевать ею.

Но там, где не было речки близ селения, выходили на морской берег для исполнения вышеописанного обряда, с тою только разницею, что из моря не носили с собою воды.

Вечером отнюдь не ложиться спать до тех пор, пока не потухнет зоря, потому что кто ложится спать после всех, тот останется в живых долее всех и проживет до глубокой старости, в пример позднему потомству.

е) Алеуты торгуются не лично с глазу на глаз, но всегда заочно, чрез поверенного или приказчика, называемого (слово на местном наречии) и избираемого из молодых алеутов. Имеющий какую-нибудь излишнюю, или не столь нужную, вещь посылает ее с приказчиком в другую барабору, или по большой части к приезжим гостям, и велит просить за нее табаку или что другое, или что дадут. Приказчик входит в барабору, или к гостям в шалаш, и говорит: (слово на местном наречии) (т. е. вот продажное). Но имя хозяина, кому принадлежит эта вещь, никогда не объявляется, хотя бы и все узнали его по вещи. Желающий купить ее, спрашивает, что за нее просят, и приказчик отвечает: то или другое. Покупатель, осмотрев вещь, оставляет ее у себя и посылает с тем же приказчиком табаку или чего другого столько, сколько ему хочется дать, или также свою излишнюю, или не совсем нужную, вещь. Приказчик приносить данное ему от покупающего к тому, кто прежде послал его. И если тот доволен тем, что принес ему приказчик, то дело и кончено. В противном случае отсылает обратно и просит, или прибавки, или переменить. Покупатель или прибавляет до тех нор, пока доволен будет хозяин, или, если ему покажется дорого, отказывается от покупки, и тогда начинает покупать другой. У них совсем нет того, чтобы перебивать или набивать цены и всегда почти оказывается что они, хотя и остаются довольны друг другом, но судя по ценности вещей, тот или другой остаются в убытке; ибо часто дорогая вещь — излишняя, отдается за дешевую нужнейшую или нравящуюся. И как бы долго ни продолжалась эта торговля, иди лучше сказать, мена, но хозяин и покупатель не видятся друг с другом.

Этот обычай торговли есть самый древнейший между алеутами, и нисколько не изменяется даже доныне, и повторяется очень часто.

f) Алеуты не имели обычая раскрашивать себе лица, как например колоши; но у них были украшения лица другого роду. Мужчины пронизывали нижнюю губу, носовой хрящ и уши, и вставляли в губу две косточки, у коих наружные концы были загнуты и смотрели врознь, или одну наподобие пуговки или запонки (у рубашки). В носовой хрящ вдевали также две косточки, с загнутыми концами, или сукли, а в ушах носили серьги, т. е. кусочки горного хрусталя, подвешивая на жиляных ниточках. Женщины также пронизывали носовой хрящ, уши и нижнюю губу. В носовой хрящ привешивали разные подвески наподобие серег (называемые (слово на местном наречии); в ушах носили серьги почти такие же, как и у мужчин; а в нижнюю губу привешивали пару суклей или горных хрусталей, которые назывались (слово на местном наречии). На шее, на руках, и даже на ногах они носили разной формы ожерелья, который делались из разноцветных каменьев (и особенно янтаря) и косточек. Все таковые украшения женщин, и особенно шейный ожерелья, у некоторых бывали очень дороги[88], нередко удальцы с большим трудом и даже с опасностью жизни предпринимали путь в дальние страны (они бывали даже до Кенаев и Чугач) для того только, чтобы достать куплею, или храбростью, сукли, или что-либо подобное, для своих возлюбленных. Из военной добычи таковые украшения предпочитались всему и доставались всегда храбрецам и предводителю.

Сверх таковых украшений женщины имели обычай вышивать или накалывать лицо свое разными узорами (таковых женщин с узорчатыми лицами удалось видеть еще и мне). Главные расположения такого шитья, или накаливанья были у всех почти одинаковы, и обыкновенно вышивалось: вся борода, две полосы поперек лица от одной щеки до другой через нос, две полосы по бакенам и одна вдоль носа. Но в частности узоры были не у всех одинаковы. Красавицы их и также дочери славных и богатых предков и отцов, в узорах своих, старались выказать и выколоть подвиги своих дедов, отцов и дядей, например, кто из них сколько на своем веку убил неприятелей на войне или сильных зверей на промысле.

Все таковые украшения как у мужчин, так и женщин, ныне совершенно оставлены, и у последних заменены скромными серьгами, или кольцами, как и у русских женщин. У весьма немногих можно увидеть ожерелья на шее из стекляруса или янтарные.

g) Бани у здешних алеутов, в прежнем быту их, совсем не были в употреблении. И хотя они знали и видели их у соседей своих кадьякцев, но считали их излишнею роскошью и негою, расслабляющей крепость телесных сил; но вместо того они употребляли холодные ванны, т. е. все вообще от младенца до старца купались и мылись в море, или в речке, во всякое время года и при всякой погоде. По прибытии же русских на здешние острова, алеуты, оставляя обыкновение купаться в холодной воде, начали мало-помалу привыкать к баням, и ныне до того сделались охотники до бань, что готовы мыться и париться даже каждый день.

Употребление минеральных горячих ключей они считали и считают весьма здоровым, и многие очень любили мясо, вареное в таковых ключах.

Здесь скажем и то, что алеуты, вместо бань, или всего того, что греет, имели и ныне имеют обычай греться на жирниках, т. е. спустив рукава у парки сидеть на кукорках и под паркою держать плошку, или жирник с огнем.

h) Алеуты не знали клятв кроме данного слова при свидетелях или подтвержденного вторично, которое заменяло все клятвы. Не сдержать своего слова считалось подлостью, и такового, несмотря на то, что он хотя бы это сделал и в первый раз, оглашали неустойчивым и называли (слово на местном наречии) (т. е. баба в полном значении) и даже такового гнушались его родственники.

При заключении мира с неприятелями действовали и договаривались одни предводители и клялись только своею жизнью, и в знак сохранения данного слова и дружбы менялись своими оружиями. И тот, кто первый подает повод к разрыву, не должен отрекаться от своего оружия, принять его обратно и честно защищаться на поединке.

i) Алеуты не нестыдливы; это сказано выше. Но стыдливы по своим понятиям, например, следующие поступки считались постыдными: бояться неминуемой смерти; униженно просить пощады у врага; обманом или предательством получить жизнь и свободу; не убить в жизни ни одного врага и с тем умереть; украсть чужое и быть уличенным в воровстве; не суметь против своего брата сделать что-нибудь; опрокинуться на пристани и особенно при встрече и проводах; бояться ездить в море при свежем ветре и проч. Во время нужды и дальних переездов ослабеть первому и дать вести себя на буксире; при дележе добычи не быть довольным и явно показать свою жадность, (в последнем случае все отдавали таковому свои части в посмеяние); открыть жене или любовнице общественную тайну; будучи вдвоем на промысле, лучшую добычу не предложить и не отдать своему товарищу; хвастаться своими делами и особенно небывалыми; в досаде укорять другого и проч. И сверх того алеут стыдится: просить что-нибудь, хотя бы крайне нуждался, поласкать жену свою, выходить на средину кружка и плясать, хотя бы был и искусник в этом роде, торговаться лично; и краснеет, когда лично его хвалят при людях и проч. А женщины стыдятся: не уметь шить, плясать и отправлять женские работы; ласкать своего мужа и детей при людях и даже говорить при незнакомых; но не стыдятся мыться в бане вместе с чужими мужчинами, кормить дитя открытою грудью при посторонних и проч.

k) Алеуты считали славным: как можно более убить неприятелей и зверей; во время бури и других бедствий спасти других или хотя одного с явною опасностью своей жизни; во время походов или путешествий удальством своим и расторопностью отвратить общую беду или недостаток в пище; быть храбрым на войне и показать это на деле; зная, что его подстерегают в намерении отмстить ему за сделанную им обиду, или за вредное для общества дело его приговорили к смерти, — идти прямо на смерть; хранить крепко вверенную тайну; быть верным в дружестве; помогать другим безвозмездно, и особенно когда сам беден; во всяком случае соблюдать справедливость; — дать жизнь и свободу своим калгам тогда, когда их надлежало умертвить, и особенно, снабдя их всем нужным для пути, отпустить на родину. Всех таковых алеуты превозносили похвалами и память их передавали из рода в род в песнях и самых украшениях женщин.

l) Приветствовать приезжающих и встречающихся — не было в обыкновении между алеутами прежде. Но ныне они начинают перенимать у русских приветствия, как то: снимают шапки при встречах, берут друг друга за руки и здороваются, при расставании прощаются и проч. И особенно достойно замечания приветствие при встрече и иногда и расставании, детей, племянников и крестников к своим отцам, дядям и крестным отцам. Они обыкновенно, несмотря на лета и возраста, всегда подходят к тем и, поклонившись, берут правую руку обеими своими руками и в наклоненном положении прижимают ее к своему челу.

n) Алеуты ныне вообще все очень дорожат посылаемыми поклонами. Они принимают их как подарок, и даже самый подарок без поклона для них не дорог. Тот, кому дано на комиссию сказать поклоны, непременно исполнит это со всею аккуратностью. И по возвращении отдает отчет очень подробный.

m) Алеуты гостеприимны. Это сказано выше. Но их прежнее гостеприимство считалось не в том только, чтобы угостить гостей, (которыми считались одни только приезжие), но доставить им удовольствие, дать им приют и снабдить в путь. Ныне многие из алеутов, и особливо служащие в Компании, начинают приглашать друг друга (чего прежде не бывало) и даже почетных русских к себе в гости, например, на именины, и стараются угостить приглашенных всем, что только могли достать. И несмотря на то, что припасенное досталось им и с большим трудом, и хотя бы на завтра самим не осталось ничего даже перекусить, — почти всегда истрачивают все в один день, без всякого расчета, и чрезвычайно бывают довольны посещением гостей и особенно почетных.

VI. Вера

Вера прежних алеутов была отрасль шаманской веры, господствующей в нашей Азии.

Алеуты верили и признавали, что есть и должен быть Творец всего видимого и невидимого, и которого они называли (слово на местном наречии) (т. е. Творец). Но, не умея составить понятий о Его неограниченных свойствах, они слишком отдаляли Его от мироправления до того, что они не делали Ему никакого поклонения. Но, не поклоняясь одному, они покланялись всем, кого только считали могущественнее себя.

Властителями и управителями всего окружающего они признавали двух духов или два рода духов, которые также действовали и на самого человека во всех отношениях. Первых они называли (слово на местном наречии), а вторых (слово на местном наречии). Одни из них действовали более в пользу человека, а другие ко вреду. Но как далеко простиралось их действие, и где ограничивалась власть их, этого, вероятно, и самые лучшие их богословы не могли бы сказать.

В прежних алеутах можно подозревать некоторое поклонение свету и почитание небесных светил и даже стихий. Первое доказывается их обычаем глотать свет, (смотри выше Разные обычаи) а второе можно доказать тем, что они боялись и доныне боятся говорить о небесных светилах что-либо худое[89].

Алеуты верили, что есть три света (которым они приписывали бытие и действие). Первый свет, называемый (слова на местном наречии), т. е. высший свет, не имеющий ночи или вечера, где обитает множество людей. Второй свет — наш мир. Третий свет подземный, называемый (слова на местном наречии), где также обитает множество людей, смертных или бессмертных, того не известно.

У них не было ни храмов, ни идолов, но были священны или заповедные места, называемые (слово на местном наречии), и также жертвоприношения невидимым духам. Первые находились при всяком селении и были какой-нибудь бугор или кекур, или какое-нибудь заметное место, на утесе, куда строго запрещалось ходить всем женщинам и молодым мужчинам и особенно сорвать травку или взять камешек оттуда. Но если бы кто из молодых вздумал или из хвастовства, или любопытства, нарушить этот закон, таковой не останется без кары: его неминуемо постигает страшная дикая болезнь или скорая смерть, или, самое меньшее, он лишится ума[90]. Но старики и пожилые мужчины могли ходить туда в известное время и не иначе, как только для жертвоприношения.

Приношения ((слово на местном наречии), т. е. всего себя ему отдал) у них были двоякие: одни, так сказать, частные и неопределенные, а другие общие и известные. Первая жертва состояла из каких-нибудь вещей и более звериных шкур, которые приносились в заповедные места с какими-то мелочными обрядами и с прошением помощи к отмщению врагам, или для промысла зверей. Вторая жертва состояла из перьев урильего хвоста и пестрых перьев сыча, которые мог приносить всякий из мужчин и всегда, когда хотел (но приносилась более в пути); места назначенного для сего не было, кроме того, что никогда не приносили в самом селении или в закрытом месте. Самый обряд жертвоприношения состоял в том, что приносящий, взяв известные перья и каждое из них обмакивая в какой-нибудь краске (но более зеленой или красной), кидал их порознь на все четыре стороны, и при каждом разе, когда надобно было кинуть перо, он именно высказывал свою просьбу к невидимым духам, т. е. прося или счастливого успеха в войне или на промысле, или утишения ветра и проч. и потом кидали перо на воздух, приговаривая: (выражение на местном наречии), т. е. мне принеси, или подай.

У прежних алеутов были и шаманы, и шаманства. Но в чем именно состояли их шаманства, или как происходили, я не мог узнать; кроме общего всем шаманам, т. е., что они во время шаманства скакали, кривлялись, били в бубен и приходили в исступление.

Шаманы здесь (как и везде) были, или считались, посредниками между видимым миром и невидимым, между людьми и духами; и простолюдины верили, что они, как говорится, знаясь с дьявольщиной, могут предсказывать будущее и помогать страждущим; и потому прибегали к ним за помощью в опасных болезнях и несчастьях, просили у них счастья в промыслах, долголетия, чудного спасения в опасности на море, укрощения бури и ветров и проч., и также хотя они не были акушерами, но к ним, как знахарям, прибегали за помощью в трудных родах.

Касательно же их знания будущего, алеуты старики уверяют, что некоторые из знаменитых шаманов их, еще задолго до прибытия русских, предсказывали, что придут к ним из-за край моря белые люди другого обычая; и впоследствии все алеуты сделаются такими же, как и пришельцы, и будут жить по их обычаю. А с появлением русских они начали пророчествовать, что на восточной стороне, над их островами, они видят светлую зарю или большой свет (выражение на местном наречии) и в нем много людей подобных новопришельцам; а в нижнем свете людей, которых они видали прежде, стало очень мало, и там сделалась непроницаемая тьма[91].

При всем знании и могуществе шаманов, и как они ни старались казаться чудными, они не были в большом уважении и наружно ничем не отличались от других; помогая другим в нуждах, они сами по большей части нуждались и требовали помощи, и очень часто умирали в нищете и несчастиях. И потому весьма редко было, чтобы сын шамана вступал в ремесло отца своего. Вероятно шаман, при смерти своей, или прямо запрещал им, или, объясняя ремесло свое с самой худой стороны, отбивал охоту у них. Впрочем, многие шаманы, называя ремесло свое прямо служением диаволу, говорили молодым людям, что, кто не надеется перенести все страхи и ужасы, тот не желай быть шаманом; и что, если и они сделались шаманами, то не совсем по желанию и воле своей, а по принуждению и невозможности отвязаться от дьявола.

Шаманы алеутские говорили, что не они накликали к себе духов (как у колош), но духи сами вербовали себе своих служителей. Они рассказывали, что когда они были около 15 лет, то дьявол начинал их испытывать мечтами и привидениями. Например: поедут ли на море, то вдруг пред ними делается неприступный остров или ужасная скала, или из моря показываются страшные чудовища; пойдут ли они куда пешие, то им являются разные привидения, или вдруг им представится, что они перенесены совсем в другое место, или стоят на краю бездны и готовы свергнуться и проч. Так, что как они ни были небесстрашны, но, не видя конца страшилищам и привидениям, принуждены были просить помощи и пощады у того, кто над ними действовал, т. е. от дьявола. И тогда он начинал говорить с ними и договариваться, и требовать клятвы или условия; но в чем состояло таинство условия, никто кроме шаманов не знал и боялся узнавать. Но если кто не вынесет всех испытаний дьявола и начнет искать помощи не у него, того он задушит несчастным образом.

Известно, что шаманы алеутов не имели никакого особенного участия и влияния на свадебные дела, похороны и даже на самые жертвоприношения и проч.

Алеуты, хотя и неопределенно, но верили бессмертию души человеческой и будущей жизни. Это видно из того, что почетные, умирая, завещевали убивать калгов и класть с собою в том мнении, что они там ему будут прислуживать так же, как и здесь. И хотя они не могли сказать, в каком состоянии на будущем свете были души умерших, но судя по тому, что не всякий калга удостаивался чести быть вместе с господином, но только заслуженный и любимый, можно заключить, что если не все, то, по крайней мере, некоторые надеялись жить хорошо и в той жизни.

Но вообще все думали и верили, что души умерших или, как они называли, тени, невидимо обитали между своими родными, сопутствуя им и на земле, и на море, и особенно с теми, кого они любили; и что они в состоянии были сделать всякое добро и зло; а потому живые призывали их в помощь в опасностях и особенно в войнах, предпринимаемых в отмщение за бесчестие, нанесенное всему их роду.

О происхождении первого человека алеутские богословы не согласны между собою; не говоря о многих мнениях их, или слишком глупых, или весьма похожих на священную историю, я здесь представлю только два.

Одни говорят, что сначала земля была пуста и никем не обитаема, но в одно время с неба ((слово на местном наречии), т. е. сверху) упали на землю два существа, видом похожие на человека; на теле их была длинная шерсть. От них родилась пара (слово на местном наречии) подобных им существ, но без шерсти; и от этой-то пары произошли все люди и начали распространяться на восток, запад и север, (а о юге они не говорят, там они не полагали людей); место, где произошли первые люди, было теплое; там не было ни зимы, ни бурь, но всегдашнее благорастворение воздуха. Первые люди были долговечные, крепкие и сильные. Сначала люди жили мирно и дружно, не зная никакой ни зависти, ни ненависти, ни вражды, и также не знали никакой нужды. Но с умножением людей начали появляться недостатки и нужды, а нужды научили делать орудия для промысла животных. Потом появились несогласия, вражды, и оружие обратилось на людей. Недостатки и притеснения от сильнейших заставили удаляться от первого места далее и далее; и от того произошли все народы.

Другие говорят, что прежде, нежели люди появились на Уналашке и во всей Америке, был на острове Юнаске один человек — мужчина (имя его не знают), который, живши долгое время в совершенном одиночестве, начал думать, что не может быть, чтобы не было на свете людей кроме него; и потому, в намерении поискать подобных себе, он вздумал попутешествовать и для этого сделал себе ладью, род байдарки, называемую (слово на местном наречии). Прежде он объехал Юнаску и, не найдя на ней никого, поехал на Четырехсопочные острова; и там тоже не нашел никого. Потом он поехал на Умнак и, пристав на западной оконечности, вышел на берег, и тотчас увидел тропу человеческую. Спустя несколько времени к нему приходит с лайды женщина (в травных торбасах), с которою он, разумеется, скоро познакомился, и которая ему понравилась и сделалась женою. От сего-то супружества произошли все народы, населяющие северо-западную Америку. Первым плодом их была собака, вторым — какое-то странное существо мужеского пола с крыльями, которое, подрастя, начало говорить своим родителям: «Я не способен для человека; итак, подумайте о моей участи». Мать, слышав несколько раз одно и то же, и может быть, видя, что в самом деле он неспособен к продолжению человеческого рода и даже будет вреден, — предложила своему мужу убить его, и отец согласился. Когда они его сбыли с рук, тогда у них родился сын, а потом дочь — совершенные люди. И от сей-то последней пары начали размножаться люди. Но рождающиеся от них дети и внуки не все говорили одним языком. И это самое заставило их разлучаться и расходиться в разные стороны. Говорящие одним и тем же языком поселялись вместе: ушедшие далее к востоку сделались праотцами народов: чугач, кенайцев, аглегмютов и колош (но не кадьякцев).

Говоря о вере алеутов, кстати сказать и об их суевериях[92] (по-нашему) или их особых догматах веры.

Суеверия у алеутов были бесчисленны. На всякое действие и предприятие и почти на каждый шаг были свои особенные и часто весьма затейливые приметы и талисманы. Из последних известнейшие были: пояс, сплетенный из жилы или травы, с наговором и с таинственными узелками; и какой-то камешек, называемый ими (слово на местном наречии), который изредка выкидывает из моря[93]. Первый талисман носили они на голом теле, как предохранительное и верное средство от смерти, при нападении на неприятеля и сильных зверей. Имевший его смело мог наступать на них и всегда побеждал, и оставался невредим. Несмотря на то, что, как кажется, сплести пояс ничего не стоит, но таковых заветных поясов было очень мало, и в семействе, которое имело счастье владеть таким сокровищем, он переходил от отца к сыну, или от дяди племяннику, с какими-то обрядами. Другой талисман был чрезвычайно редок и потому очень дорог. Счастливец, нашедший его или доставший, хранил его, как святыню в чистом месте и даже не в жилом покое, и после всякого прикосновения к нему должен вымывать руки, иначе ужасная смерть грозила ему. Этот камень имели они при себе как приманку для морских зверей и особенно бобров, и потому носили его с собою только на промысле. Тот, кто имел его при себе, всегда и везде был счастлив в промысле; и не он искал бобров, а бобры его искали, и ему стоило только выбирать любого.

Для успешного промысла морской рыбы, они, или нашептывали на уду, или привязывали что-нибудь. Впрочем, последнее соблюдается еще и поныне, но теперь они привязывают к уде какие-то душистые и горькие коренья, или травы, или просто какую-нибудь зелень и цветки.

При китовом промысле особенно много было примет и причуд. Носки стрел, коими промышляли китов, намазывали человечьим салом, или привязывали к ним какую-нибудь часть самого тела, которые они брали от трупов, называемых (слово на местном наречии) и находящихся в пещерах[94], или часть материи женского месячного очищения, или часть платья вдовы, находящейся в трауре, или что-нибудь из ядовитых кореньев и трав. Каждому из таковых веществ приписывалось свое особенное свойство и действие; и китопромышленники всегда имели их у себя в байдарках. Промышленник, бросив стрелу, начиненную такими веществами, в кита, тотчас дышал на свои руки; и, бросив одну стрелу и попав в кита, другой не кидал, хотя бы и мог; но тотчас уезжал домой и удалялся от людей в особо построенный шалаш, где должен пробыть трои сутки без пищи и питья и не допуская до себя женщин, и особенно нечистых. В продолжение этого времени он изредка вздыхал, подобно подстреленному и умирающему киту, для того, дабы кит, в которого он стрелял, не отошел от берега и также бы страдал и тихо умирал. На четвертый день он выходил из своего заключения и купался в воде, крича диким голосом и ударяя руками по воде. Потом, взяв с собою товарищей, ехал туда, где он полагал быть киту, и если кит издох, то принимались резать его (место раны выбрасывали): а если же кит еще не помер, то промышленник возвращался домой и опять начинал мучить себя, пока не помрет кит.

Для промысла бобров таковые стрелы не употреблялись; но, так как алеуты бобра считают превращенным человеком (о чем будет сказано ниже); и потому старались украшать байдарки, камлейки и все стрелки, как можно лучше, полагая, что бобр, любя женские изделия, сам придет к промышленнику-щеголю.

Из множества суеверий, относящихся до здоровья, долгоденствия и проч., я знаю только то, что отцы и дяди старались достать слюны какого-нибудь старика, славнейшего из всех своими подвигами и безукоризненною жизнью, здорового и бодрого, и оные давали глотать своим детям, как предохранительное средство от заразительных и повальных болезней и укрепляющее телесные силы. Таковые старцы, при смерти своей, благословляли внуков своих или частью седых волос своих, или частью своей одежды, или тем оружием, которое он имел в сражениях, и приказывали носить их при себе, во всяком случае, как предохранительное средство от несчастий, и быть счастливым во всем, здоровым, и проч.

У женщин были свои приметы и причуды при беременности, родах и проч., о коих я подробно ничего не знаю, да, кажется, и не стоит знать.

Стоит замечания, что при употреблении талисманов, наговоров и вообще всех суеверных примет, поставлялось правилом не прикасаться к женщинам и особенно нечистым, в противном случае ужасные несчастия и лютая смерть постигали нарушителя: так например, китопромышленник, нарушивший это правило, прежде, нежели издохнет подстреленный им кит, тотчас подвергался кровотечению из носу, потом опухоли по всему телу и наконец, лишался ума и помирал. Один только бобровый промышленник не подвергался таковым карам, но зато он не имел счастья на промысле, так что он, хотя бы окружен был бобрами, не упромыслит ни одного, и бобры над ним будут как бы насмехаться, т. е. вертясь около его байдарки, будут дразнить его и бросать в него водою, но не дадут попасть в себя стрелою. Точно то же делают бобры и с тем, у кого жена в отсутствие его не сохраняет верности, или сестра, до замужества своего, не сохранила целомудрия. И даже также поступали бобры и с теми, кто хотя и соблюдал чистоту, но был или своенравен, или ленив, или завистлив, или злобен, или пренебрегал учение старцев и проч.

Итак, если никакая вера не может быть без нравственного учения; то, судя по тому, что у алеутов предписывалось почти во всяком предприятии и делопроизводстве строго соблюдать целомудрие и чистоту, под угрозою смерти и других наказаний, — соблюдение целомудрия и чистоты телесной можно и должно считать главным нравственным учением веры алеутов. Сюда надобно отнести и все их нравоучения, и всю их нравственную философию. Ибо в религии диких весьма трудно отделить их собственные умствования от правил и догматов веры, к ним перешедших: и всю философию или мудрование их должно считать учением веры. И потому я здесь скажу все то, что может касаться нравственности, не разделяя их никак.

1) Старики говорили, что надобно почитать своих родителей за то, что они нас родили в болезнях и воспитывали с великими заботами, с любовью и, теряя свое здоровье, не зная того, каковы будем мы к ним: и за то мы должны истинно любить их, т. е. собственными трудами их питать, быть при них безотлучно и покоить их до смерти; если ослепнут или охромеют, водить их за руку и поить водою. Бросить родителей считалось самым бесчестным поступком.

2) Если нет отца, то вместо его почитать старшего брата и слушаться его как отца. Брат брату везде должен сопутствовать, и на войну, и на промысел, и друг друга защищать. Но если кто, пренебрегая сие народное правило, захочет жить отдельно, надеясь только на себя, то того даже и всякий родник его должен пренебрегать и не подавать помощи в случае нападения на него врагов или зверей, или во время бури. И таковой бесчестно погибнет и сделается посрамлением своему (славному) роду.

3) Дряхлых стариков почитать и слушать их наставления и, в случае нужды, стараться уделять им кусок из своего промысла, и помогать своими трудами, и стараться получить от них доброе слово; и ежели кто будет исполнять, тот будет долговечен, при промысле и на войне счастлив и, будучи стар сам, не будет оставлен даже на чужой стороне.

4) Бедных не презирать, но по возможности помогать им, и не только не обижать, но и от обиды защищать; потому что человек никогда не проживет веку в одном состоянии; и в лучших племенах много бывало славных и богатых (выражение на местном наречии); и также много бывало нищих и бедных (выражение на местном наречии); но неожиданно и в один день менялись своим состоянием: одни из богатых делились бедными, и другие — из бедных богатыми; а потому:

5) В бедности надобно быть скромным и покорным, а богатому ни в каком случае не забываться и быть снисходительным, и во всем делиться с бедными, помня участь бедных.

6) Быть гостеприимным; всякого приезжего или пришедшего принимать и сколько возможно покоить и угощать, дабы он, по возвращении на свою родину, мог отозваться с похвалою.

7) Всякого переселившегося с другого селения первый год считать странником, и потому не только его не обидеть, но стараться помочь ему при обзаведении и считать его своим, нимало не подозревая в измене;— в таком случае он скорее забудет родство свое и вступит в новое; и потом будет верным защитником нового своего селения.

8) Не быть болтливым; лучше слушать, нежели говорить — для сохранения своего здоровья и жизни. Прежние люди оттого и были долговечны и крепки, что мало говорили. Все зло и несчастье происходить от языка, (и потому таковых злоязычников, если будет доказано, что причиною бывшей или настоящей вражды были именно они, — нередко наказывали смертью).

9) Детей учили: быть ласковыми в обхождении с другими, воздерживаться от сластолюбия; при нападении на неприятеля быть храбрым и неустрашимым, презирать смерть и стараться в жизни своей сделать какое-либо славное дело, в числе коих считалось — отмстить с избытком за смерть своих родных.

10) Следующие поступки считались за грех, (слово на местном наречии, т. е. стоящее осуждения или порицания): например, напрасно и без причины обидеть товарища своего словом или делом, и особенно убить его; (но убить неприятеля — совсем дело другое); отнять чужое и особенно украсть; воровство считалось не только грехом, но и стыдом; поносить заочно и клеветать на другого; досадовать на жестокий или противный ветер, на холод, на солнечный зной, или на тишину; без нужды и с худым намерением толковать об облаках и звездах, словом или делом, т. е. заговором или отравою, испортить другого; в своем или чужом месте поганить, осквернить (слово на местном наречии) речку с тем, чтобы не пошла в нее рыба; или также испоганить море близ селения и тем навсегда отогнать рыбу или зверя; девице, или незамужней женщине, незаконнорожденного убить от стыда и скрыть, каковое дитя называется (выражение на местном наречии)[95] (т. е. скрытое дитя). Самым большим грехом считалось кровосмешение единоутробных; даже смотреть друг другу в лицо и играть им вместе считалось грехом и вредом. Такового кровосмешника, хотя бы он и не был открыт, не примет на себя море, гнушаясь его беззаконием, и непременно поглотит и выкинет на берег; но если бы он остался навсегда на берегу, то у него вырастет на лбу или из верхней челюсти рта клык, наподобие моржового; а от такого беззаконного брака рожденное дитя будет не человеком, а чудовищем, или, самое меньшее, у него на лице будет пятно или бородавка.

Здесь, кстати сказать, и мнения прежних алеутов, или их умствования.

Алеуты говорили, что опытами предков их дойдено, что за несохранение отеческих преданий и обычаев, и особенно за нарушение запрещений бывает всеобщее бедствие и наказание.

За сделанную добродетель всегда платится добром, а за сделанное зло — злом.

Славно ехать в море во время бури; но где проехал, там не останется никакого следа; и потому славнее иметь на теле своем знаки того, что был на неприступной скале, или без помощи других приставал в байдарке на такой пристани, где никто не может пристать; а еще славнее быть храбрым на войне.

Первая добродетель есть принимать странных, ибо и предки их когда-то странствовали; и потому, что все мы родились от одного отца и одной матери, между собою братья.

Свет есть существо животворное; живая вода подкрепляет силы, а море есть сильное, страшное, крепкое и непобедимое; а потому кто с малолетства свыкнется с морем, часто купаясь и проч., тот будет силен, крепок и на море неустрашим; в промыслах счастлив, на войне непобедим; и к телу его не коснется ни болезнь, ни зараза, ни вражеское оружие.

Ветер не речка, (пословица.), т. е. речка течет беспрерывно и никогда не остановится, а ветер когда-нибудь, да перестанет.

Медведь не человек (пословица), — этим они хотят сказать, что медведь не столько мстителен и жаден, как человек.

Не от всякого сладкого корня родится сладкая трава, (пословица), т. е. не всегда от добрых родителей родятся добрые дети.

Тот не человек, кто на своем роду не был на чужой стороне, не побеждал неприятеля и проч. т. е. не сделал славного дела[96] (см. часть II).

Учение веры и всех обычаев у них передавалось двояким образом: или чрез отца сыну, или чаще, чрез дядю племянникам. Это учение можно назвать домашним. Другой образ преподавания был общественный или публичный, где наставниками или учителями были не шаманы, а старцы, дожившие до глубокой старости и прославившиеся своими подвигами и безукоризненной жизнью. Таковые старики считали своею обязанностью поучать молодых при всяком случае. И это делалось почти каждодневно поутру или ввечеру, т. е, когда все бывают дома. Старик для этого выходил на средину бараборы и садился, а все молодые окружали его и слушали безотходно и внимательно до тех пор, пока он говорил, не смотря на то, хотя бы он рассказывал это и в сотый раз. Они слушали его сколько из уважения к нему, как почтенному старцу, столько же и потому, что они это считали своею обязанностью.

Теперь скажем об их настоящей вере.

Алеуты, так как и кадьякцы и американцы (крещенные) наши, — суть греко-российского исповедания, которое они приняли от русских.

Алеуты по всей справедливости могут быть названы примерными христианами. Потому что лишь только они приняли христианство, тотчас оставили шаманство, и не только его, но и самые признаки оного, как-то: личины, маски и проч., которые они употребляли при плясках и шаманствах, и даже самые песни, напоминающие что-нибудь или сколько-нибудь их прежнюю веру и обряды — все оставлено, и оставлено без всякого принуждения. Первый просветитель или креститель иеромонах Макарий, — (член Кадьякской Миссии), посланный к ним от Кадьякской Миссии в 1795 году для этого, — отнюдь не употреблял каких-либо насильственных мер для того, чтобы окрестить их, да он и не имел ни надобности и ни средств употреблять их; потому что алеуты охотно принимали новую веру. Лучшим доказательством этому может быть то, что о. Макарий переезжал с места на место и, отправляясь в дальние селения, не имел при себе никого для своей безопасности, кроме одного русского для прислуги. Те же самые алеуты перевозили, питали и берегли его, которых он должен был крестить.

И с того времени и поныне, алеуты одинаково набожны и привержены к религии. Они очень охотно собираются на молитву везде, где отправляется богослужение, и особенно — когда посещает их священник. При службах, или на молитве, они стоят с благоговением и удивительною (как говорят) твердостью, ни при каком случае не озираясь назад, или в стороны, и не переступая с ноги на ногу, сколь бы ни была продолжительна служба, так что по выходе их из церкви, смотря по их следам, почти можно перечесть, сколько их было в церкви. И хотя они очень немного понимают церковного чтения, но во все продолжение службы стоят с неослабным вниманием. Все требуемые от них религией обязанности они исполняюсь с полною охотою и точностью и, очень многие, с благоговейным страхом и смирением, так что во все мое пребывание там не было ни одного нерадивого. Я уже не говорю о том, что они строго соблюдают посты, когда следует, потому что им ничего не значит не есть два-три дня. Но ничто не утешало меня и не радовало столько, как их усердие или, лучше сказать, жажда к слышанию слова Божия, которая так велика, что, утвердительно скажу, скорее ослабнет и утомится самый неутомимый проповедник, чем — их внимание и усердие к слышанию проповеди. Это я могу доказать собственным опытом, например: по приезде моем в какое-либо селение[97], тотчас все оставляли свои (т. е. не компанейские) дела и занятия, как бы они ни были важны в отношении к ним, и даже самые заботы о запасении и приготовлении дневной пищи, и собирались ко мне по первому знаку, и все и каждый с удивительным вниманием слушали мои поучения, не развлекаясь ничем, забывая все, и даже, можно сказать, самые нежные матери в это время делались почти бесчувственны к плачу детей своих, (которые никогда не были вносимы в таковые собрания).

Сравнивая алеутов с кадьякцами — их соседями — в религиозном отношении, с первого раза видно большое различие между ними. У кадьякцев еще и по сю пору существует шаманство и все прежние их суеверия почти в полной силе — тогда, как у алеутов первого совсем нет, да и последние несравненно в меньшей степени, чем прежде. Из кадьякцев едва сотая часть сколько-нибудь исполняют обязанности религии, и весьма немногих можно признать усердными к ней; а алеуты, по всей справедливости, в этом отношении не уступят и самым лучшим христианам нашего времени. Такое различие удивляет, и тем более что у кадьякцев с 1794 года постоянно были несколько миссионеров; а у алеутов постоянное пребывание священника началось только с 1824 года, а до того они видели одного только о. Макария — крестителя их, один раз и на весьма короткое время, и еще двух, бывших здесь на казенных судах в 1721 и 1792 годах, также на короткое время и только в главном селении.

Здесь не место говорить о том, почему кадьякцы, при всех возможных средствах к просвещению Христианством, остаются еще полухристианами. Но весьма любопытно найти причину, почему алеуты так скоро и так сказать, вдруг оставили свою веру — очень нестрогую и приняли чуждую — строжайшую? И почему они к ней усерднее, чем их соседи?

Общая причина того и другого, я думаю, находится в самом их характере: уналашкинцы имеют более добрых качеств, нежели худых (как это сказано выше), и, следовательно, семя Слова Божия удобнее и глубже может пасть на такое основание и скорее может принести плод[98].

Других ближайших сильных причин, заставивших алеутов принять новую веру, я не вижу. Правда, можно сказать, что алеуты приняли христианство потому: 1) что они имели веру самую неопределенную и запутанную и, следовательно, не удовлетворяющую внутренней потребности души; 2) что они, будучи трусливы, из боязни или угождения русским сделали это: и 3) что принятием крещения им давалась льгота от платежа ясака. Правда, все это может быть побудительной причиной к принятию новой религии; но нисколько для того, чтобы сделаться ревностным и верным исполнителем правил ее. Но по ближайшем рассмотрении сих причин они окажутся весьма слабыми. 1) Прежняя их религия была неудовлетворительна; это правда[99]; но более ли постигали алеуты христианскую веру в первое время, о коей им, за неимением хороших толмачей, едва ли кто мог дать какое-либо понятие о Боге, кроме общих понятий о Его всемогуществе, благости и проч.? И могла ли тогда христианская вера казаться им удовлетворительной для сердца, (если и предположить в них тогда такую потребность), когда первый проповедник, не имея возможности дать им понятие о наслаждениях христианина высших — духовных, воспрещал им наслаждения существенные: т. е. многоженство? 2) Алеуты трусливы. Это также правда; но надобно сказать, что русские никогда и не думали принуждать их к принятию христианства какими-либо насильственными мерами. 3) Гораздо сильнейшею к тому причиною могло быть то, что принимающим св. крещение давалась льгота от платежа, ясака, и тем более, что они тем избавлялись всякого влияния сборщиков ясака. Но если взять в рассуждение незначительность самого ясака, который они платили, когда хотели и чем хотели, и притом льгота платежа давалась им не навсегда, но только на три года; — то и эта причина окажется весьма недостаточной к тому, чтобы с усердием принять новую веру.

Итак, главную причину надобно искать в их характере, тем более что все эти же частные причины были и на стороне кадьякцев, но у них они остались недействительными.

После сего надлежит представить историю Уналашкинской церкви. Но, говоря о ней, я нахожу приличным сказать вообще об истории Американской церкви.

Христианская вера внесена в Америку (я разумею одну нашу Америку) русскими. Начальник первого судна, которое открыло Алеутские острова, Глотов и его товарищи, были первыми проповедниками Христианства в Америке, (выключая Атхи). Глотов в первое свое пребывание па Умнаке (в 1759), столь хорошо познакомился и даже подружился с тамошними жителями, что тоэн их позволил окрестить своего малолетнего сына и даже вывезти в Камчатку[100]. Этот новокрещенный и, можно сказать, первокрещенный из всех американцев наших, алеут, называвшийся Иван, с прозванием Глотова, весьма много мог содействовать к распространению Христианства между алеутами. Крестил ли Глотов и его товарищи кого кроме тоэнского сына? Неизвестно. Но известно только то, что они там поставили большой крест[101], где впоследствии времени выстроена была часовня во имя св. Николая, которая в 1826 году сменена новою.

Итак, первая из Американских церквей (после Атхинской) основалась в Уналашкинском отделе, и именно на Умнаке.

После первого пребывания Глотова на Умнаке, русские, приходившие на Уналашку, долгое время не думали о том, чтобы крестить алеутов, занимаясь усмирением или, иначе сказать, истреблением их. И не прежде как с 1780 года, т. е. по прекращении таковых усмирений, русские начали помышлять об этом.

Конечно и тогда не христианское усердие или, по крайней мере, не столько оно, сколько собственная выгода русских, заставила их убеждать алеутов к принятию крещения; ибо окрещенные ими алеуты делались чрез то более приверженными к своим крестным отцам и промысла свои отдавали исключительно им. Но какие бы причины ни были к тому, бесспорно, что первые русские промышленники были и первыми крестителями алеутов, потом кадьякцев и тем проложили путь и облегчили дело последующим миссионерам.

Г. Шелехов, основатель нынешней Компании, в числе своих планов и намерений в рассуждении пользы здешнего края, имел главным распространять христианство более и более и устраивать церкви; и для того, по возвращении своем из Кадьяка, в 1787 году, он прежде всего представил об этом Правительству и просил его назначить Духовную миссию, которую он, с товарищем своим Голиковым — как доставить, так и содержать там, принимал на свое иждивение. И вследствие ходатайства его, по Высочайшему повелению составлена была в С. Петербурге миссия из восьми духовных монашествующих особ, под начальством Архимандрита Иоасафа, для проповеди слова Божия народам, приобретаемым под Российскую державу[102], которая, быв снабжена всем, и более чем было нужно, как со стороны гг. Шолохова, и Голикова, так и доброхотных дателей; в 1793 году отправилась из С. Петербурга, и в следующем году, осенью, прибыла в Кадьяк[103], и тогда же приступила к своему делу. Иеромонахи Макарий и Ювеналий в том же году осенью в два месяца объехали весь Кадьяк и окрестили всех жителей. В следующем 1795 году Ювеналий отправился в Нучек, где, окрестил более 700 душ чугач, перешел в Кенайский залив и окрестил всех тамошних жителей. В 1796 году он перешел на Аляксу к озеру Илямне, где и кончил свое равноапостольное служение вместе с жизнью своею, послужив церкви более всех своих собратий. Причиною смерти его было не только то, что он, как говорят, воспрещал многоженство, но более то, что тамошние тоэны и почетные, отдав ему своих детей для обучения в Кадьяке, потом раскаялись, и, догнав его, напали на него и отняли от него детей своих, а его убили как обманщика. Говорят, что Ювеналий, при нападении на него диких, совсем не думал ни бежать, ни защищаться, что он мог сделать с успехом, но без всякого сопротивления отдался им в руки, прося только пощады его сопутникам, что и было сделано ими. Потом сами американцы рассказывали, что Ювеналий, будучи совершенно убит, встал и пошел за своими убийцами, говоря им что-то (вероятно то же, что и прежде). Дикие, считая его еще живым, опять напали на него и били; но он опять вставал и шел за ними; и это было несколько раз. Наконец дикие, чтобы совсем отделаться от него, искрошили его в куски. И тогда умолк Проповедник Слова Божия и, можно сказать, мученик. Но, по рассказам тех же американцев, на том месте, где были останки его, тотчас явился дымный столб, простиравшийся к небу. Долго ли продолжалось это явление, неизвестно.

А иеромонах Макарий в 1795 году отправлен был в Уналашку, где он, объехав весь тамошний отдел от Унги до Четырехсопочных островов, окрестил всех алеутов без остатка и в следующем году выбыл в Иркутск.

Прочие же члены миссии, во все время, оставались на месте, и действия их ограничивались обыкновенным служением в церкви и некоторое время обучением детей в школе. Но монах Герман, почти с первого времени своего прибытия и до самой кончины жизни своей, жил особо на отдельном острове (Еловом), занимаясь молитвою и хозяйством. В последнее время у него воспитывались несколько девушек-алеуток — сирот, обучаясь грамоте и трудолюбию; и это его маленькое заведение было в весьма хорошем состоянии, особенно со времени посещения его г. бароном Врангелем.

К числу действий Кадьякской миссии надобно отнести и то, что бывший в Кадьяке в 1805 и 1806 годах Иеромонах Гедеон, уполномоченный Св. Синодом, (который, оставшись здесь с корабля Невы, потом выбыл в С. Петербург чрез Охотск), перевел на Кадьякский язык молитву Господню, которую в его время и несколько после него пели и в церкви; но потом она была оставлена и совсем затеряна.

Г. Шелехов, считая недостаточным для распространения слова Божия иметь таковую миссию, представил об открытии епархии в Кадьяке (где он считал до 50 тысяч жителей), под управлением архиерея и вследствие его представления и такого числа жителей, решено было открыть епархию в Америке, и Архимандрит Иоасаф вызван был в Иркутск для посвящения во архиерея, где и был посвящен Иркутским Преоевященным Вениамином в марте 1799 года; но при возвращении своем в Кадьяк, на Компанейском судне Феникс, в том же 1799 году, потонул со всею свитою[104], очень большой и богатейшей ризницей; а вскоре после того скончался и сам г. Шелехов, и с тем вместе прекратилось и намерение об открытии Американской Епархии, и даже всякие предприятия касательно распространения и утверждения слова Божия.

Г. Баранов, утвердясь в Ситхе, стал просить о священнике для Ситхи, и в 1816 году прибыл туда священник Алексей Соколов. Потом, когда, вновь Высочайше дарованными в 1821 году Российско-Американской Компании привилегиями, поставлено было ей в обязанность иметь достаточное число священнослужителей в колониях, Компания начала ходатайствовать об этом; и вследствие того прибыли священники в колонии: в 1823 году в Уналашку И. Вениаминов[105], в 1824 в Кадьяк Фрументий Мордовский (вместо иеромонаха Афанасия), а в 1825 году в Атху Иаков Нецветов, здешний урожденец-креол[106].

Итак, в настоящее время в Колониях наших в Америке находятся четыре церкви, а именно: 1-я) в Ново-Архангельске, на острове Ситхе, во имя Архистратига Михаила с 1817 года, к коей принадлежат: Ново-Архангельск и два редута — Дионисиевский в Стахине и Озерской ближайший[107]. 2-я) в Кадьяке в память Воскресения Христова, с 1795 года; к ней принадлежать: Кадьяк и все заселения в Кенийской губе и Нучеке. 3-я) Уналашкинская в память Вознесения Господня, с 1824 года; к ней принадлежат: Уналашка со всеми островами от Унги до Четырехсопочных и острова Прибылова. 4-я) в Атхе во имя святителя Николая, с 1825; к ней принадлежат: Атха и все прочие острова до Берингова. Но Нушегак и Михайловский редут в севере по сие время оставались еще почти без священника, ибо Кадьякский священник, которому первый должен принадлежать, находит посещение его почти невозможным; а Уналашкинскому священнику посещать их удается очень редко. Но так как число новокрещенных, которые со времени первого посещения Уналашкинского священника в 1829 году, (положившего начало тамошнему крещению), более и более умножается, так что число американцев, принявших св. крещение, ныне простирается до 300 душ; и нет сомнения, что число это увеличится в несколько раз, если будет там церковь[108], а потому определено быть там особому священнику в качестве миссионера.

Сказав все, что можно и нужно вообще об Американских Церквах, теперь обратимся к Уналашкинской.

После того, как алеуты были окрещены Иеромонхом Макарием, т. е. с 1795 года и по 1824 год, оставались без священника; только живущие в Уналашке на короткое время видели священников, бывших здесь случайно, а именно в 1792 году (т. е. еще до Макария), священника, бывшего на корабле Слава России, который окрестил 92 души из алеутов; в 1807 году Иеромонаха Гедеона, проходившего из Кадьяка в Охотск, и в 1821 году священника Михаила, бывшего при экспедиции Васильева; но эти священники, не имея походных церквей, не могли совершать всех таинств, да и самый креститель алеутов Макарий, неизвестно почему, не имел походной церкви, т. е. св. антиминса.

В рассуждении учения веры, алеуты оставались не только без всякого назидания, но, можно сказать, они верили и молились неведомому Богу; ибо, не говоря о других мимоходящих священниках, и сам Макарий, при всем своем усердии, не мог передать им ясных и необходимых понятий о христианской вере, сколько за неимением хороших толмачей, столько и по краткости времени. Во все же прочее время, когда не было священников, обряды Христианской церкви, да и самая вера, ограничивались только крещением новорождающихся, дозволенным мирянам, и общественною молитвою в часовнях и домах, где могли найтись люди умеющие читать.

Наконец, по общей просьбе всех жителей Уналашкинского отдела и по ходатайству главного правления Компании, с 1824 года июня 29 дня началось постоянное пребывание священника в Уналашке, который в каждые два года посещает и видит всех своих прихожан[109].

В последнее время в Уналашкинском отделе находится одна церковь и три часовни, первая, заложенная 1 июня 1825 года и освященная 29 июня 1826, — находится в главном селении Уналашки[110], а из прочих: одна — на Умнаке, во имя св. Николая, построенная в 1726 году вместо прежней ветхой; другая, на острове св. Павла, во имя св. Апостола Петра, построенная в 1819 году, а третья, на острове св. Георгия, во имя того же Георгия Победоносца, построенная в 1833 году. Все сии храмы деревянные и, кроме Умнакской церкви, построены на иждивение Компании, а на Умнаке собственными трудами тамошних алеутов, только под надзором байдарщика. Все же внутреннее украшение, как то: иконы и проч., заведено иждивением алеутов, которые каждогодно жертвуют как на этот предмет, так и на самое содержание церкви, но нескольку звериных шкур, которые отправляются в главное Правление для продажи, и на вырученную сумму выписываются разные вещи для церкви и часовен; а на островах Прибылова, алеуты, не имея возможности жертвовать шкурами, уделяют часть своей платы, получаемой за промысла.

Касательно просвещения и утверждения алеутов в христианской вере, по сие время сделано следующее: переведен Христианский краткий катехизис на их собственный язык, который в 1831 году с дозволения Св. Синода напечатан иждивением Российской Американской Компании; переведено Евангелие от Матвея, которое Св. Синодом дозволено употреблять в рукописи, и сверх того составлено поучение на их языке касательно сущности Христианства под названием: краткое показание пути к Царствию Небесному, которое также употребляется в рукописи[111].

К успехам просвещения алеутов христианством можно причесть то, что многие из них весьма охотно читают переведенные для них книги, и почти всякий имеет у себя печатный катехизис.

VII. Правление

Прежде, нежели будет сказано о правлении алеутов, надлежит сказать об их сословиях и нравах.

В нынешнее время все алеуты, можно сказать, составляют одно сословие работников; потому что и самые родовые тоэны их суть ни что иное, как нарядчики, очень часто работающие вместе со своею командою, и которые почти совершенно ничем не отличаются от прочих. Только в последнее время главные тоэны, — утверждаемые начальником колоний и избираемые алеутами из их тоэнов, — пользуются некоторым предпочтением, и то, смотря по его отношениям к правителю конторы.

В прежнее время алеуты разделялись на три сословия: почетных, простолюдинов и калгов или рабов. Тоэны и их дети и племянники составляли высшее сословие; прославившиеся воинскими подвигами и искусством в промыслах и потомки их составляли так называемых собственно почетных; класс простолюдинов составляли все обыкновенные алеуты, ничем не отличившиеся, и вольноотпущенные рабы; а калгами были военнопленные и их потомство.

Право владеть калгами имели одни только почетные; простолюдины весьма редко, а калги никогда.

Власть господина над рабом была почти неограниченна: он мог даже смертью казнить своего раба за преступление и без всякой ответственности, продавать и менять его на вещи; дарить, давать в приданое и отпускать на волю. Цена калги была почти всегда такова: за байдарку и за хорошую парку давали по паре калгов: т. е. мужа и жену; за каменный нож, за пару цуклей и за бобровую парку, — по одному калге.

Калга не мог иметь своей собственности; все приобретенное им принадлежало господину его. Он всегда обязан был сопровождать своего господина, охранять его и в случае нападения защищать его. За то господин обязан был как самого калгу, так и все его семейство, содержать безбедно; иначе это делало стыд господину его. Добрые и кроткие господа содержали калгов своих и особенно добрых и заслуженных, как детей своих, и одно только название калги было различие между калгами и детьми господина.

Прежнее правление алеутов можно назвать патриархальным. Всякое селение состояло непременно из родников и составляло почти одно семейство, где старший в роде, называясь тоэном [слово на местном наречии]), имел власть над всеми; но власть его была почти такая же, как власть отца над отделившимися детьми, т. е. он должен был наблюдать общественную пользу, защищать свои границы (всякое селение имело свои отдельные места для промыслов); не позволять посторонним промышлять в местах, им принадлежащих, равным образом не позволять промышлять в чужих границах, и тем не подать повода к вражде; предводительствовать на войне; но он не имел права брать от своих подкомандных ничего, кроме части, следующей на его семейство, из выкидного зверя и лесу, несмотря на то, хотя бы он при разделе и не был, но часть его нисколько не была более других. В рассуждении общественных распоряжений, власть его не простиралась далее того, что он мог послать, кого хотел, со своим сыном, или племянником, осмотреть или сделать что-нибудь касающееся до общей пользы; а заставить сделать собственно для себя — он не мог никого. Наружных почестей им никогда не отдавали и не оказывали, кроме того, что за оскорбление и за обиду его — подчиненные его должны были восстать как за свое собственное. У алеутов были и наказания, и даже смертная казнь, но приговор произнести не мог один тоэн без согласия всех почетных. Тоэн не мог начать войны с соседями без согласия других тоэнов, живущих на том же острову, и без позволения старшего из них.

Несколько селений, происходящих от одного праотца или одного поколения, составляли штаты или общество, где старший тоэн, происходящей по прямой линии от их прародителя, заселившего их остров или, за неимением такового, избранный из тоэнов — за его благоразумие, действительную храбрость и превосходство в искусстве промысловом — имел таковую же власть над всеми тоэнами и селениями, составлявшими их общество, как частный тоэн над своим селением: он должен был защищать всех и вступаться за обиду и оскорбление чести своих подчиненных; в случае войны он предводительствовал всеми и с согласия других тоэнов заключал мир; без его воли и согласия никто из подчиненных его тоэнов не мог не только начать войну с соседями, но даже предпринять похода к кадьякцам, или отправиться на важные промысла. Из всего выкидного ему всегда выделялась часть ровная с прочими; и потому таковые тоэны были богаче всех и, следовательно, сильнее; и самое уважение к нему его соседей зависело от его силы и влияния на своих подчиненных. Главный тоэн, имея такую власть и права, мог называться владетелем своего острова или участка; но никогда не бывало у алеутов такого тоэна или властителя, который бы имел право распоряжаться несколькими или всеми обществами.

Выше сказано, что у алеутов была и смертная казнь. — Уличенный преступник, как то: переметчик, убийца, переносчик, или злоязычный болтун и изменивший общественной тайне, наказывались смертью. Например, когда будет доказано, что кто-нибудь из алеутов, несмотря на его происхождение, сделал что-нибудь достойное смерти, то тоэн составлял судилище из всех почетных и стариков, участвуя и сам; и предложив дело, спрашивал мнения их; и когда все единогласно признают виновника достойным смерти, тогда все мужчины идут на открытое место или поле со стрелами, куда приходит и преступник, которого тотчас несколько молодых мужчин, по приказанию тоэна, обстав вокруг в приличном расстоянии, вдруг все бросали в него по одной стрелке; и если после этого преступник оставался еще жив, то тоэн, или первенствующий судья, приказывал кому-нибудь из бойких алеутов зарезать или удавить его. И надобно сказать, что преступника не нужно было держать под стражею или на место казни вести связанного; потому что всякий преступник старался как можно более показать своего хладнокровия и неустрашимости при виде смерти; и потому он не думал запираться в своем преступлении или извиняться и, еще менее, просить пощады и милости; но, напротив того, говорил пред судьями без робости и свои поступки рассказывал хвастовски и как бы с намерением раздражить своих судей и обвинителей; на место казни шел как можно бодрее, для того, чтобы оставить по себе славу неустрашимого[112].

Другие меньшие преступления наказывались сначала выговором тоэна при всех, а потом для большого стыда связывали его как можно крепче, и в таком положении держали его несколько времени, а иногда связанного и били.

Наказания и казнь калгов многоразличнее и гораздо определеннее: за непослушание резали уши; за перенос господских речей отрезывали губы; а если он не унимался, и особенно если от его языка рождались вражды, то неминуемая смерть была его участию. За первый побег наказывали телесно, т. е. били, чем попало; за второй — связывали руки назад и в таком положении держали несколько времени; за третий резали у ног икры; а за четвертый казнили смертью. Род смертной казни калгов был совсем другой: их не расстреливали как прочих, но давили палками. За первое воровство, как самое постыдное дело, и особенно если калга украл от посторонних, наказывали телесно; за второе — отрезывали несколько пальцев у правой руки; за третье то же отрезывали у левой руки или обрезывали губы; за четвертое казнили смертью.

Власть тоэнов и все права алеутов были во всей силе во время самого большого народонаселения; междоусобия, уменьшая число алеутов, с тем вместе уменьшали и власть тоэнов, и самые права их; а по прибыли русских последние совсем уничтожило, да и самой власти тоэнов оставило одну только тень. Соловьев и его товарищи мщением за кровь своих собратий, усмирением алеутов и жестокими поступками с тоэнами, положили начало уничтожению влияния их власти на алеутов, а последующие русские, до соединения компаний поступавшие с алеутами в том же духе, продолжили, или, лучше сказать, уничтожили ее — тем, что не отличали тоэнов от простых алеутов ни в работах, ни в наказаниях и ни в чем другом; а это мало-помалу приучило и самих алеутов смотреть на своих тоэнов не как на природных своих властителей и некогда бывших владетелей островов, но как на равных себе. Правительство наше, поручая начальникам морских экспедиций, бывших в здешнем крае с 1792 по 1823 год судов, — раздавать тоэнам медали (бронзовые, серебряные и золотые) и постановлением новых правил Российско-Американской Компании, имело в виду отличать тоэнов от простых и как бы поддержать их власть; но трудно поддерживать и восстановить то, что не имеет своей самостоятельности. В последнее время (1832) года колониальное начальство, по многим причинам найдя нужным, учредило в здешнем крае иметь трех, или двух главных тоэнов, избираемых самими алеутами из числа обыкновенных родовых тоэнов и утверждаемых Главным Правителем колоний. И потому нынешнее правление алеутов и управление алеутами вполне зависит от Российско-Американской Компании, действующей чрез правителя Уналашкинского отдела, который, или именем своей конторы дает предписания байдарщикам или управляющим меньшими отделами, для передачи их чрез тоэнов алеутам; или приглашает к себе главных тоэнов и еще нескольких других, и объявляет им свое приказание, касающееся, впрочем, одних только промыслов, и спрашивает, сколько байдарок будет для бобровой партии и сколько человек для промысла птиц.

Нынешние права и обязанности алеутов суть следующие: они пользуются покровительством законов наравне с крестьянским сословием и освобождены от всяких повинностей и податей, но вместо этого обязаны служить Компании от 15 до 50 лет своего возраста и, разумеется, за плату от Компании. Все промысла, какие они могут приобресть, должны они продавать исключительно Компании, за известную и правительством утвержденную цену, (о ценах будет сказано ниже).

Теперь спрашивается: хорошо ли нынешнее управление алеутами, и хорошо ли их состояние? Отвечаю: хорошо. Потому, что алеуты, кроме служения Компании, пользуются совершенною свободою, а служение их бывает временное и всегда за плату. Компания более и более обращает свое внимание на то, чтобы занимающий должность правителя Уналашкинского отдела был человек благонамеренный и строгий исполнитель распоряжений главного колониального начальства. Если уже прежняя свобода алеутов (впрочем, более мнимая), и правление (и также слишком несовершенное) невозвратимы; то переменять нынешнее правление алеутов, к которому они уже привыкли, на какое-либо другое нет нужды: и всякая другая перемена их управления для них будет вредна и даже гибельна.

И если, что можно пожелать для блага алеутов, то разве только того, чтобы все товары и вещи, которые получают за свои промысла, были на их руку и ценами, как можно, соразмернее с платою, получаемою ими за промысла. И еще — чтобы главные тоэны или один из них, избранный самими алеутами, имел право всегда видеть в конторе бумаги и расчеты, касающиеся до алеутов; и как они, так и все прочие тоэны были бы снабжены письменными наставлениями для их руководства, в которых бы, на основании положений и учреждений о тамошнем крае, ясно были бы означены как их власть, так и влияние их на дела общественные.

Отделение второе. Продолжение замечаний об алеутах

I. Число жителей

Г. Сарычев в путешествии своем (Ч. II, раздел Алякса) говорит, что с прибытия русских на сии острова много меньшилось число островитян, и в бытность его (1792 года) едва осталась третья часть жителей. По приложенной же у него табели видно, что в его время было мужеского пола 1,235 душ. Если к сему прибавить женского пола несколько более сего числа, то в 1792 году жителей в Уналашкинском отделе (не считая живших на островах Прибылова) было более 2,500. Когда же это число принять за третью часть, как говорит г. Сарычев, то в 1750 году, т. е. около времени прибытия русских, число жителей здешних было не менее 8000.

Число природных жителей островов Уналашкинского отдела (не считая русских и креолов), в последнее время, очень невелико, так что к 1834 году всех алеутов, принадлежащих к здешнему отделу, т. е. живущих в селениях на Уналашке и находящихся на островах Прибылова и в Ситхе, — состояло 682 души мужеского и 812 душ женского иола, а обоего 1,494 души[113]. Еще к 1806 году число алеутов было 1,942, т. е. 965 мужеского и 988 женского пола.

Предание же алеутов говорит, что до прибытия русских число их было более, нежели в десять раз в сравнении с тем, которое нашел г. Сарычев. Старики рассказывают: что в старину и задолго до прибыли русских, жителей в Уналашкинском отделе было столько, что каждый остров и всякое удобное на острову место были заселены; и что в каждом селении было от 40 до 70 однолючных байдарок, т. е. по стольку мужчин, способных ездить в байдарке; и если к сему прибавить столько же женщин и вдвое детей и стариков, то выйдет, что в каждом селении было жителей от 150 до 280 душ, или среднее 215; а по приметам, виденным мною, и по рассказам алеутов, должно полагать, что в здешнем отделе было до 120 селений. И так, полагая, что в каждом селении были жители в одно и то же время, выйдет: что народонаселение алеутов, в лучшие времена, простиралось до 25,000.

Без сомнения, число это слишком увеличено; но, сколько можно судить по рассказам — как алеутов, так и русских, заселившихся здесь в конце прошедшего столетия, из коих последние своими глазами видели уничтожение нескольких селений, — со всею вероятностью можно положить, что число алеутов, в лучшие времена, было от 12 до 15 тысяч. О причинах же уменьшения скажем ниже; здесь только заметим, что уменьшение алеутов, начавшись задолго до прибытия русских, продолжалось постоянно до 1822 года. С этого времени, до 1829 года, уменьшение остановилось; а с 1829 по 1838-й год, т. е. до нынешней оспы, число алеутов начало увеличиваться.

Самое меньшее число алеутов было в 1820 и 1821-м годах. К 1822 году, по спискам, алеутов было мужеского пола 695, женского 779, а всех 1,474.

Из сего видно, что в 1834 году число алеутов было более 20-ю человеками, не считая женщин, в это время вышедших в замужество за русских и креолов, коих можно положить нисколько не менее сего числа.

Из прилагаемых при сем табелей, о числе родившихся и умерших с 1822 года по 1837-й год, видно, что в первые пять лет число родившихся алеутов было 34 круглым числом, на каждый год; а за исключением незаконнорожденных 29. В последние же девять лет было 40, а за исключением незаконнорожденных 38. Следовательно, в последнее время, число рождающихся превышает почти четвертою частью. И здесь еще надобно взять в расчет то, что число рождающих, или способных рождать, до 1828 года, было гораздо более, нежели после того. Это видно из того, что из 172 душ, родившихся с 1822 по 1828-й год, было незаконнорожденных 25, т. е. 7-я часть всего числа; а в последние девять лет, из 362 родившихся незаконнорожденных было только 17, т. е. не более как 21-я часть.

Причины же, почему прежде число рождающихся было менее, нежели в последнее время, можно полагать следующие:

1). Недостаток повивальных бабок и неуменье поступать с роженицами, как об этом сказано выше. (в отд. I, раздел обычаи). Правда, хотя некоторые, более знакомые с русскими, перестают употреблять свои способы при родах и после родов, убеждаясь примерами и доводами; но при всем том еще и до сих пор очень много таких, который поступают по-своему.

2). Слишком большая благосклонность замужних женщин к посторонним мужчинам, которая простиралась даже до безотказности. Но в последнее время видно, что это препятствие к плодородию весьма много устранилось.

3). Слишком раннее лишение девства, чему весьма много мог способствовать предрассудок алеутов, происшедший от обмана русских, описанный выше (в отд. I, раздел характер) и потому само собою разумеется, что в прежнее время найти невесту, в полном значении сего слова, было весьма трудно; но ныне, особливо в последнее время, из 10 девиц, вступающих в брак, верно можно найти более половины невест[114], потому что бабушки и матери также усердно заботятся о доброй славе их, как прежде были беззаботны.

4). Любострастная болезнь, я думаю, также была немаловажною причиною неплодородия женщин; но в последнее время она почти совсем уничтожилась.

5). Отчасти препятствием к этому может быть и то, что почти каждою весною алеуты терпят недостаток в пище, и отцы и матери, в сем случае, заботясь только о детях, почти забывают себя, и оттого, как мне случилось видеть это, в особенности над одним семейством, до того истощаются, что чрез несколько дней едва можно узнать отца и мать, а дети их здоровы и веселы.

Вот причины, почему прежде из женщин весьма немногие рождали (так что не более как из 9 одна), и почему ныне рождают более! И можно надеяться, что со временем еще более будут устранены таковые причины, неблагоприятствующие умножению числа алеутов.

Но должно заметить, что при нынешнем образе жизни алеутов, их жены никогда не сравняются плодородием с русскими женщинами: потому что они, не имея другого молока кроме своего, должны кормить детей своих не менее года, от чего могут рождать только чрез два года.

Выше сказано, что в течение десяти лет, число алеутов от 1474 прибыло только 10, т. е. не более как 1^1/4 на сто; но прибыль креолов в десять лет несравненно значительнее, так что от 100, а принимая в расчет Уналашкинских креолов, находящихся в Ситхе и почти неженатых, от 120 душ, прибыло 31 человек, т. е. 26 на сто[115].

II. Причины уменьшения алеутов

Причины уменьшения, по мнению алеутов, суть междоусобия, русские и поветрия. Первые, бывшие до прибытия русских, под конец так были жестоки, что за жизнь одного истребляли целое селение; но самое большое уменьшение народонаселения алеуты приписывают русским, и именно Соловью или Соловьеву, который, сколько посредственно, столько и непосредственно, был причиною этого; потому что, не говоря о тех, коих он сам или его клевреты в точение двух лет лишили жизни, но и из тех кои разбежались от страху, не возвратились на свои места и третьей части[116]. И притом говорят, что даже и тогда, когда всякое убийство было прекращено, и алеуты, покоряясь новым пришельцам, начали жить по-прежнему мирно, — народонаселение не только не увеличивалось, но весьма приметно уменьшалось, но отчего? Этого они не знают.

Но не имея ни средств, ни возможности узнать обстоятельно о том, отчего именно и более уменьшились алеуты, я здесь представлю то, что можно было узнать касательно сего.

Причины уменьшения здешних алеутов можно разделить на три эпохи: 1-я от начала их междоусобий до первого прибытия русских (т. е. до 1760 года). 2-я от первого прибытия русских на здешние острова до прибытия экспедиции Билингса (т. е. до 1790 года). И 3-я со времени отбытия сей экспедиции до настоящего времени. Каждая эпоха, сверх общих всем временам причин, имеет свои собственные и совершенно различные между собою; т. е. до прибытия русских, алеуты уменьшились от междоусобий, по прибытии русских от насилий и притеснения, а напоследок от необходимости распространять, поддерживать и усиливать другие колонии.

Каждая эпоха имеет множество частных и мелких случаев, описание коих заняло бы множество страниц и ни к чему не могло бы вести, тем более что подробности многих не совсем известны: и потому я скажу только о тех, кои более памятны и более заслуживают вероятия.

Первая эпоха. Весьма задолго до прибытия русских, алеуты начали иметь войны с соседственными народами, как-то: с аглегмютами и более с кадьякцами. Так сказывают, что здешние жители истребили аглегмютское селение при реке Нушегак, бывшее на месте нынешнего Александровского редута: нападение сие столь было удачно, что никто не спасся из аглемютов, и озеро, находящееся подле Редута, сделалось кроваво от трупов и крови.

Также несколько раз нападали они и на кадьякцев и истребляли целые селения. Но, сколь бы удачны ни были таковые нападения, натурально, что не могли быть без урону и со стороны их самих. Но случалось несколько раз, что из целого ополчения здешних островитян, отправлявшихся в таковые походы или наезды, не возвращалось ни одного, или весьма немногие; так, по словам г. Давыдова, здешние алеуты погибли в Уяцкой бухте на Кадьяке, приехавшие с тем, чтобы напасть на кадьякцев. И не всегда они только нападали и истребляли других; но нередко платили им тем же и их соседи, неприятели, и особенно кадьякцы. И напоследок войны сии так сделались часты и обыкновенны, что жители Шумагинских островов или были в походе, или принуждены были сидеть в своих крепостях, т. е, на неприступных островках.

Но избегая одной беды, они подвергались другой; потому что, просидя в крепостях и не смея удаляться от них, или уезжая в походы, они не успевали запасать пищи для зимы, и оттого гибли неминуемо.

Кроме таковых войн и взаимных нападений заграничных, в то же время было и множество междоусобий. Так известно, что унимакские жители нападали на шумагинских, аляксинских, уналашкинских и даже умнакских и на жителей островов Креницына; умнакские жители нападали на уналашкинских и других. И вероятно, что и сами нападающие, или прежде или после видели неприятелей в своих селениях; и как те, так и другие поражали и истребляли, и были поражаемы и истребляемы. Известно, что унимакцы при нападении на жителей острова Укнадака (в Капитанской гавани) легли все на месте сражения.

И наконец, мало-помалу, междоусобия и вражды так усилились, что не только жители одного острова нападали па жителей другого, но даже между жителями одного и того же острова были такие вражды, что не только не помогали друг другу при нападениях, но убивали везде, где только могли, и вредили всячески, чем только могли. Так известно, что уналгинские алеуты убили несколько человек в соседственном селении, на Уналашке, за то только, что они хотели убить из них одного человека.

Нет сомнения, что все таковые междоусобия и войны весьма много уменьшили число алеутов сколько оружием, столько и следствиями оного, так например, вероятно, жены и дети алеутов, погибших в Уяцкой бухте на Кадьяке, весьма много потерпели, оставшись без мужей и отцов; и потому весьма вероятно то предание, которое говорит, что до начала войн и междоусобий, народонаселение алеутов было вдвое более того, которое нашли русские. И некоторые старики-алеуты говорят, что если бы русские не пришли на здешние острова, то, вероятно, все бы они были истреблены, даже без остатка. И с этой стороны прибытие русских, положившее конец всем войнам и междоусобиям, можно почесть благодеянием для островитян.

Вторая эпоха. По прибытии русских, хотя и прекратились вражды и междоусобия, как главной причины уменьшения островитян, но нисколько не прекратилось самое уменьшение их.

Приязнь и мир, бывшие между русскими, первыми посетителями Умнака и Уналашки, под начальством Глотова, продолжались весьма недолго; за подлинное неизвестно, кто первые подали причину к раздорам: русские ли, притеснением в промыслах и насилием всякого рода? Или алеуты, не хотевшие быть под чужеземным игом? Первое конечно гораздо вероятнее, но нельзя совсем отвергнуть и последнего. Но как бы то ни было, первое неприязненное действие было со стороны островитян, которые в одну зиму истребили три судна русских, и тем подали повод русским к отмщению за кровь своих соотечественников и принять сильные меры для своей безопасности. Глотову и Соловьеву, с товарищами, досталось быть отмстителями и слишком неумеренными.

Глотов, пришед из Кадьяка на прежде открытый им остров Умнак, вместо дружбы и приязни, с какими он расстался с Умнакцами, встретил в них неприязнь; а потому и он, вместо мира и согласия, принес им меч и огнь. Он, сколько под предлогом отмщения за смерть соотечественников своих, столько и за непокорность, истребил почти без остатка все селения, бывшие на южной стороне Умнака, и жителей островов Самалги и Четырехсопочных.

Соловьев, прибывший из Камчатки на Уналашку и остановившийся на якоре в Кошигинском заливе, особенно жестоко поступал с бедными алеутами, тоже под видом отмщения за смерть дружининского судна.

Г. Берх, в своей истории открытия Лисьевских островов, старается уменьшить число истребленных Соловьевым островитян, но при всем том и он говорит, что Соловьев убил сто человек алеутов, нападавших на жилище русских, и в одном укрепленном жилище, после сражения, поднял на воздух до двухсот человек. Следовательно, и по его словам и при всем его старании уменьшить число истребленных, выходит, что Соловьев истребил не менее трех сот мужчин, молодых и способных носить оружие.

Теперь проходит почти уже столетие после того, как было это страшное время для алеутов; и потому нет причины ни скрывать того, что делали первые русские промышленники, здесь бывшие, ни увеличивать их жестоких поступков с алеутами. Прошедшего не воротить и не поправить. И хотя нет нужды выставлять наружу ужасные поступки людей необразованных и преданных всем страстям, и тем более, что эти люди были русские — мои соотечественники; но нельзя не сказать того, что я слышал от весьма многих, отчасти бывших самовидцами или слышавших от самих товарищей Соловьева, (я еще сам видел многих алеутов из тех, которые видели самого Соловьева); по крайней мере, для того, чтобы представить новое доказательство тому, до чего может дойти невежество, предоставленное самому себе и не знающее границ ни своей власти, ни страстям своим; — иначе — я свои записки буду считать неполными.

Одни говорят, что русские многих алеутов перестреляли из ружей и только из потехи; а другие совсем это отвергают. Но это в самом деле было; но только один раз, (я разумею только в здешнем отделе) и именно в Кошигинском селении. Это сделал Соловьев, которому пришло в голову испытать: в котором (человеке) остановится пуля? И для этого он велел связать вместе двенадцать человек алеутов, (вероятно не совсем безвинных) и выстрелил в них из штуцера или винтовки[117].

Кроме этого известно, что он истребил две байдары Унимакских алеутов, приехавших к своим родственникам; и сверх многих частных убийств, он наконец, нашел жителей нескольких селений Уналашки, собравшихся на Яичном островке или Орешке, подле о. Снирки, для защиты. По втором покушении, Соловьев пристал к берегу и истребил всех бывших тут алеутов с женами и детьми. Убийство это было столь жестоко, что море вокруг островка сделалось кроваво от бросавшихся и бросаемых в оное.

Патрубин, товарищ Соловьева и достойный клеврет его, губил алеутов на Аватанаке — безоружных и часто совершенно безвинных. И сказывают, что сам Соловьев не столько погубил алеутов, сколько его товарищи, бывшие на ближайших островах.

Около сего же страшного для алеутов времени, были какие-то два русских судна: одно в Иссанахе, а другое у Макуш, которые также очень много истребили алеутов.

Русские, бывшие на первом судне, или из подозрения, или также из отмщения за кровь убитых в Иссанахе русских — истребили четыре больших селения на Унимаке, оставляя из каждого только молодых женщин и по нескольку молодых мужчин для прислуги. Русские, под предводительством передовщика своего, имевшего при себе какую-то девку (вероятно Атхинскую), оставя на своем судне несколько человек, отправились на Унимак именно с тем намерением, чтоб истребить Унимакцев, как самых беспокойных. Подойдя к первому селению тайком, они прежде всего обобрали стрелки с байдарок, (а у алеутов обыкновенно все стрелки хранятся на байдарке) и изломали; а потом вдруг напали на беззащитных алеутов, в их жилищах, и били без пощады тех, кои успевали выскакивать, а остальных губили или зажигая юрту, со всех сторон, или обрушивая. Таким образом им удалось истребить три первые селения от Иссанахского пролива. Подходя к четвертому селению, находившемуся на подножии Шишалдинской сопки, они встретили сильный ветер с дождем и слячею и, не имея камлей, перемокли до костей и озябли чрезвычайно. Жители, увидя их издалека, узнали, что это русские, но не знали, что предпринять. Закащик, или старший по тоэне, предлагал не допускать их до селения и убить, говоря: они недаром идут к нам. Но добрый тоэн отвергнул его предложение, говоря: зачем их бить? Они нам ничего худого не сделали. И потому островитяне приняли русских ласково, отогрели и, чем могли, угостили. И надобно заметить, что русские до того перезябли, что не имели сил сами собою спускаться в юрту по лестнице, и алеуты спускали их по одиночке и потом отогревали их на жирниках. И бедные алеуты не знали, кого отогревали. Русские, лишь только отогрелись и подкрепили свои силы, тотчас начали свое дело: всех алеутов, по их приказанию собравшихся в юрту, они начали стрелять, а прочих задавили юртою. Кончив это, они отправились далее с тем же намерением; но жители следующего селения, вероятно, узнав от спасшихся алеутов, что сии гости идут к ним совсем не в гости, не допустили их до своего селения; и, сделав нечаянное нападение на них, убили их передовщика с девкою, нескольких ранили, а остальных обратили в бегство и заставили воротиться на судно. Селение это называлось Погромским иди Погромным, вероятно, по тому случаю, что жители его задали погром русским. Неизвестно точно, на каком судне были эти русские? Унимакские алеуты говорят, что они были с протасовского судна; но едва ли эти удальцы были не из числа экипажа Бечевинского судна, о котором и сам г. Берх говорит весьма с невыгодной стороны (Ист. отк. остр. стран.).

Еще сказывают, что какие-то русские истребили три селения: два в Иссанахском проливе и одно на Икатаке; и они же в привозивших к ним рыбы алеутов, при возвращении их от судна, стреляли из винтовок.

Второе судно, состоявшее в Макушинском селении, в старой гавани, кажется, было то самое, которое, по словам г. Берха, было под командою Брагина. Алеуты одного из близлежавших селений, вероятно, вследствие известия об истреблении Дружининского судна в Капитанской гавани, — намеревались также поступить и с судном Брагина. Но алеуты другого селения дали знать об этом русским; и они предупредили своих врагов, истребив их самих.

Конечно, ужасны были поступки первых русских с алеутами, но отчасти извинительны и, может быть, они даже были необходимы. Но поступки последующих за ними русских едва ли сколько-нибудь извинительны. Вновь приходящие русские с 1770 года по 1790, видя примеры того, как их предшественники поступали с островитянами, также позволяли себе иногда крайние жестокости, особливо промышленники Очерединской и Нолутовской компаний. Из них, к несчастию, по своим ужасным деяниям, остались в памяти алеутов: Илья Лазарев, Молотилов, Петр Катышевцов, Шабаев, Куканов, Ситников, Брюханов и Малков; из коих первые двое были на Акуне, а прочие в восточном крае. Эти люди немного дорожили жизнью алеутов. Так известно, что первый кидал с утеса, резал ножом, (который всегда носил при себе) и бил обухом топора несчастных алеутов за то только, если кто-нибудь из них осмелился заглядеться на его любовницу, (которая умерла только в 1838 году). И кто-то из этих же удальцов распорол ножом брюхо девке-алеутке за то, что она, без позволения его, съела любимый кусок китовины!!

Исчислив все таковые убийства (я не хочу упоминать о тех, которые не совсем достоверны), и приняв в соображение последствия оных, нисколько не покажется увеличенным число алеутов, отправленных на тот свет Соловьевым, как говорить г. Давыдов в своем путешествии, который число это полагает до 3,000. И даже число 5,000, которое полагает г. Сарычев, истребленных алеутов можно принять за вероятное; и кажется, что оно еще слишком умеренно.

Но напоследок 1790 год, или прибытие экспедиции Биллингса, положило конец всем убийствам и жестокостям и начало мирного жительства.

Третья эпоха. Хотя жестокости и убийства прекратились после отбытия экспедиции Биллингса, но не прекратилось совсем самое уменьшение алеутов. Несчастия другого рода, которые по необходимости должны были встретиться в распространении и поддержании колоний и промыслов, — были новою причиною уменьшения островитян. Так: на острова Прибылова увезено было Меркульевым, в один раз, 80 семейств, из коих едва ли возвратилась и половина: ибо 32 человека из них, под начальством русского Захарова, в 1812 году в байдаре потерялись без вести, при переезде с одного острова на другой; и несколько человек в разные времена убиты сивучами.

Занятие Ситхи г. Барановым потребовало подкрепление людьми, и — сто байдарочных ездоков с семействами были увезены в Ситху, откуда не возвратилось и третьей части.

Уменьшение бобров потребовало большей деятельности и больших и дальних переездов в сравнении с прежними. При таковых переездах погибло: 1804 года ‘20 байдарок в Четырехсопочном проливе; в 1809 году погибла байдара с 40 человеками, под начальством Невзорова, при переезде с острова Амана на Аляксинский берег; в 1811 году потерялась байдара с 30 человеками, под начальством Усова; и, наконец, в 1828 году погибла байдара с 15 человеками, под начальством Меркульева, при переезде чрез Акутанский пролив.

Само собою разумеется, что сверх таковых несчастий, так сказать, общих для отряда, бывало очень много и частных; но исчислить их нет возможности; наверное же, можно положить, что число всех погибших поодиночке алеутов, как то: при переездах, в партиях, на промыслах и проч. нисколько не менее погибших отрядами.

Сверх вышеописанных причин уменьшения алеутов и — причин, так сказать, не неизбежных и не непредвиденных, были другие причины — непредвиденные и в здешнем месте неотвратимые, как то: голод, поветрия и любострастная болезнь, которые также очень много уменьшили народонаселение. Голод появился вместе с междоусобиями, как говорит предание алеутов, и случаюсь, что он губил алеутов более чем самые войны. С этого времени он очень нередко посещал алеутов и до прибытия русских, и при русских, составлявших частные компании, и даже при существовании нынешней привилегированной компании; потому что алеуты никогда не имели больших запасов пищи на случай неудачных промыслов, и оттого почти каждогодно терпят недостаток в пище в первых месяцах года. Самое название марта месяца (название на местном наречии, т. е. когда гложут ремни) — доказывает, что в это время они никогда не были богаты пищею. И потому очевидно, что в это время, и при самом малом несчастии, очень легко могут быть ужасные последствия голода. Но что могло и должно быть с женами и детьми в том селении, где все мужчины каким-нибудь образом погибали? Как это и случалось в прежние времена. Подробности таковых весьма многих несчастий неизвестны; только известно за подлинное то, что во время управления Уналашкою г. Буренина, все жители одного селения, находившегося на восточной стороне Акутана, померли от голода, и осталась одна только старуха. Также в управление г. Петровскаго, в 1822 году померло 7 человек из числа жителей Кошигинского селения, тоже от голода. Но с этого времени, благодаря Бога, и при заботливости правителей и тоэнов, таковых несчастий уже не бывало, хотя и бывали большие недостатки в пище.

О поветриях, или эпидемических болезнях, можно сказать также очень немного; потому что, сколько известно, в здешнем отделе, хотя и бывали эпидемии, но никогда не помирало от них столько как в Кадьяке. Но когда и какого рода бывали таковые повальные болезни, заподлинно неизвестно. Известно только, что в 1807 и 1808 годах было здесь поветрие — поносом, которое началось в главном селении на Уналашке и потом распространилось по всему отделу, и от которого весьма много умирало мужчин и молодых женщин, но замечено, что болезнь сия почти совсем не действовала на старух. Самая же большая смертность была в главном селении. — После разбития на острове Саннахе Американского корабля, под командой Океина, там появился кровавый понос, и, как говорят, от употребления в пищу подмоченного рису. Потом эта болезнь распространилась далее и коснулась и тех, кои совсем не употребляли этого рису. — В 1830 году, осенью, началось поветрие кашлем и стеснением в груди и продолжалось до самой весны 1831 года. Оно унесло с собою более 30 человек большею частью молодых и здоровых мужчин, но детей, стариков и вообще всех женщин, совсем миновало. Самая большая смертность была на Унге, где болезнь появилась прежде, а потом распространилась по всей Аляксе. На прочих же островах ее не было совсем[118].

Любострастная болезнь появилась здесь вместе с прибытием русских. Но самым сильным образом свирепствовала она около 1798 года; тогда бывали целые семейства таких, где от первого до последнего члена были заражены этою ужасною болезнью; и еще мне удалось видеть одно такое семейство в Макушинском селении, в коем особенно одна женщина была искажена до чрезвычайности; но можно сказать, что семейство сие было последнею жертвою этой страшной болезни; потому что в последнее время она очень редко появлялась и то почти только в главном селении и по уходе судов.

Алеуты заметили, что при всех вообще поветриях, самое сильное действие их бывает в начале и в том месте, где появляется прежде, а потом мало-помалу ослабевает.

III. Селения

Селения прежних алеутов состояли из одной, двух и даже шести юрт, но очень больших, так что в каждой из них помещалось от 30 до 45 семейств. И нынешние селения алеутов состоят из двух b даже десяти юрт, но с тою только разницею, что в каждой юрте помещается не более двух семейств.

Все вообще селения располагаются при берегах моря и, по большой части, в заливах или бухтах, для того, дабы иметь сколько возможно удобную пристань; и всякое селение непременно имеет какие-либо свои выгоды и средства к пропитанию, или подле самого селения, или, по крайней мере, не очень далеко.

Большая часть селений ныне находятся, и прежде были, на северной стороне островов, к Берингову морю, как более изобильному рыбою, плавником и особенно китами.

Самых больших селений прежде было два: одно на Унимаке — Погромское а другое на Умнаке — Тулинское. О них сказано выше. В нынешнее же время самое большое селение есть главное в Уналашке, а потом Унгинское, Бельковское, Речешное на Умнаке и Павловское.

Расстояние между селениями весьма неровно (от 7 до 70 и более верст); и не от каждого селения к ближайшему селению можно пройти пешком. По сей причине сообщение между ними бывает не иначе, как на байдарках.

При всяком селении вообще есть речки, кроме двух: Тулинского на Умнаке и Черновского на Уналашке.

Самые лучшие селения, по изобилию рыбы: Шишалдинское, Макушинское, Натыкинское и Унгинское; по лучшему устройству и достатку жителей: Павловское и Тигалдинское, и оба, надо знать, под управлением своих родовых тоэнов, а самые беднейшие селения суть: Шишалдинское, Акутанское и Черновское.

Пристани не в каждом селении хороши; и особенно плохие пристани находятся в селениях: Бельковском, Аватанакском, Акутанском, Веселовском и Макушинском, где, не во всякое время, можно отъехать и пристать. Но самая худая пристань в Шишалдинском селении, где во всю зиму, т. е. с октября и до марта, совсем невозможно ни пристать, ни отъехать.

Ни в одном селении ни прежде, ни ныне, нет и не было никаких общественных зданий, например, Кажимов, как у кадьякцев прежде и у северных американцев ныне, кроме бань; но и те более или менее зависят от кого-либо из жителей. В нынешнее же время, без сомнения, во всяком бы селении пожелали иметь часовни, или особенные домы для молитвы, если бы позволяли время и средства; и потому ныне, кроме церкви, находится дом молитвенный только в одном селении на Умнаке, где плавнику более, нежели во всех других селениях.

РОСПИСЬ СЕЛЕНИЯМ,

в Уналашкинском отделе находящимся, с означением числа жителей, юрт, байдарок и примерного расстояния от главного селения

Примечание. Здесь не считаются домы и юрты, принадлежащее собственно Компании, также и байдарки. А байдарки считаются не одних тех, кои могут выезжать за промыслом бобров, но всех. За промыслом же бобров могут быть высланы не более половины.

При всяком почти селении есть глидень или, правильнее, гляден, т. е. возвышенное какое-нибудь место, близ селения, с коего обыкновенно выглядывают или замечают погоду и ветер.

IV. Жилища

Нынешние жилища, или юрты алеутов, много не походят на прежние.

Древние жилища их (слово на местном наречии) никогда не были отдельные, как ныне, для каждой семьи порознь; но всегда общие, в коих помещалось несколько семей (от 10 до 40), по большой части находящихся между собою в родстве. Прежние жилища, или юрты их, были ни что иное, как сараи, длиною от 10 до 30 и более сажен, а шириною от 4 до 7; говорят, что в некоторых селениях бывали юрты более 40 сажен. И сколько мне случалось видеть признаки прежних юрт, то почти все они были строены длиною от востока к западу, и, кажется, не всегда потому, чтобы строение приноровить вдоль ветров, дующих сильнее прочих.

Строения прежних юрт их были таковы: в вырытую яму, глубиною от 2 до 4 аршин и шириною около 5 сажен, становили четыре ряда столбов вдоль ямы; первые два ряда подле стен, наравне с поверхностью земли и в расстоянии между собою около сажени; а другие два ряда, вышиною почти вдвое против первых, в расстоянии от стен от 2^1/2 до 5 аршин, а между собою — от 5 до 7. На все четыре ряда столбов, вдоль строения, клали перекладины, или матни, из круглого лесу; потом на эти матни утверждали стропила, поперек строения, в соразмерном друг от друга расстоянии. И наконец, на эти стропила накладывали трещины или, по-здешнему, карбасины, т. е. колотые или круглые шесты. Но нередко и особенно в самой глубокой древности, вместо всех столбов, и стропил, употребляли одни ребра больших китов, которые одними концами становили подле стены, врывая несколько в землю, а между другими двумя, вверху, утверждали распорки или быки, связывая их ремнями, отчего из них образовалось полукружие; потом на них утверждали несколько бревен, положенных вдоль юрты и в соразмерном друг от друга расстоянии, на которые клали сплошь доски, или трещины. Вверху, посредине строения, между стропилами, делалось несколько люков или отверстий, из коих одни служили для входа и выхода жильцов и вместе окнами и дымными трубами, а другие отверстия прямо для света и дыма. Первых было от 1 до 5, а последних, сколько могло поместиться. И этим оканчивалось строение в отношении плотничной работы. Потом на все здание, разумеется, кроме люков, настилались толстый церелы, или рогожки травяные, и на них крыли ветошью, т. е. осеннею травою, высохшею на корне, толщиною около аршина: потом, покрыв еще свежею травою, засыпали землею или закладывали дерном. После того приступали к внутренней отделке. В юрте, сделанной из китовых костей, становились нетолстые столбы вдоль юрты, в таком же расстоянии от стен и между собою, как и в деревянной юрте, потому что столбы, в обеих юртах, служили рубежами и разделами для каждой семьи. Потом, по обе стороны юрты, из трещин делались полати (Кихьян) вышиною от полу в рост человека, которые устилались чисто сделанными рогожками, и на которых, в зимнее время, хранились кормовые запасы. Полов и даже кроватей прежде не было никогда. Между столбами, поперек юрты, делались перегородки снизу досками, а вверху церелами, также и от средины юрты приделывались доски (называемые слово на местном наречии) вышиною от земли около аршина. Под полатями, в каждом отделении, или конурке, делались еще небольшие полки или решетки из тонко выструганных палочек, (называемые слово на местном наречии), где каждая семья хранила свои пожитки.

В передней, или восточной, стороне юрты, по обе стороны, помещался тоэн или старший в роде, со всеми своими женами и детьми, а далее от него помещались его родовичи, или команда, в каждом отделении по одной семье, со всем их имуществом. Под выходами же почти всегда было порожнее место, и делались иногда ямы для урины. Лестницы делались из одного бревна, на коем нарубались ступени.

Достаточные хозяева иногда делали особые каморки (Ага́як), в сторону от своего отделения, врываясь внутрь стены, где хранили свое имущество и пищу; а у родителей, имеющих взрослых детей обоего пола, они были детскими спальнями. Входы в эти коморки всегда были тесны, и сказывают, что у некоторых так искусно закрывались, что невозможно было приметить; и в случае нечаянных нападений неприятеля они в них скрывались и отсиживались.

Сверх того каждый хозяин имел особую бараборку (слово на местном наречии) для поклажи промысловых орудий и проч., в которых они обыкновенно жили в летнее время со своими семьями (в общественной же юрте жили только зимою).

Закладки больших юрт (слово на местном наречии) и переселение в них всегда сопровождались праздниками. Когда приготовят яму для будущей их юрты, тоэн, или старший в роде, делал пир на том самом месте, где будет их юрта, для всех тех, кто будет жить тут, и тогда же назначал для всякого место, где он должен будет поместиться, по старшинству их. Потом принимались за постройку, каждый хозяин отделывая свое отделение. По окончании всей постройки, не вдруг все хозяева перебирались на новоселье, но поодиночке и по старшинству, начиная с тоэна, потому что всякий, перешедший на новоселье, должен был делать праздник (слово на местном наречии) и угощать всех жителей того селения, и потому новоселье их праздновалось очень долго. Наконец, когда все переберутся на новоселье, делается общий праздник, на который приглашались жители и соседственных селений, и где происходили пляски и представления (слово на местном наречии), описанные выше. Этот общий праздник повторялся каждый год, при переходе из маленьких частных барабор в общественную.

В прежнее время, почти во всяком селении были крепости, называемые атта́гин, для защиты от нападающего неприятеля, которые строились всегда на возвышенных местах; и были ни что иное, как обширная яма, кругом обнесенная досками, вышиною не более человеческого роста.

И также бывали подземные потаенные убежища, где они, во время нашествия неприятелей, скрывали свои семейства.

Вышеописанное мною расположение юрт продолжалось до 1805 года, т. е. до прибытия г. Резанова, с тою только разницею, что с уменьшением народонаселения уменьшались и самые юрты, так что г. Сарычев, в бытность свою здесь, видел юрты уже не более 10 сажен.

Г. Резанов нашел, что для здоровья людей гораздо полезнее, вместо больших и слишком врытых в землю юрт, — строить отдельные небольшие и сколько можно более на поверхности земли; и потому приказал строить юрты так, как он находил удобнее. И с того времени постройка алеутских юрт решительно изменилась.

Основание, план и образ постройки юрт нынешних то же, что и прежде, только с тою разницею, что в землю врывают не более аршина и вместо люков для входа и света наверху, — ныне делаются в передней стене окошко, и в противной стороне двери почти всегда узкие и низкие, в который без привычки едва можно пролезть; у некоторых бывают еще маленькие окошечки и по сторонам юрты. Впереди над окошком, или на передней стене, всегда находится обыкновенно св. образ, один или более; под окошком приделывается доска, служащая вместо стола, или становится ящик с имуществом. В некоторых селениях, вместо окошек, в передней стене делают наверху светлый люк, (и мне кажется это гораздо лучше); и тогда у передней стены, под образами, непременно приделывается лавка или скамья.

У весьма многих все внутренние брусья тесаны и выструганы, и стены обставлены досками, и у некоторых даже самый потолок обит досками. Перед входом юрты всегда приделываются сени также с дверями, которые служат вместе и переднею, и кладовою, и поварнею.

Внутри юрты, по обе стороны, делаются уруны или кровати, т. е. от средних столбов до боковой стены настилаются доски, вышиною от земли на пол-аршина, которые им служат и кроватью, и диванами, и стульями. В одной юрте иногда живут и более одной семьи, и тогда уруны делаются сплошные от передней стены до задней. В некоторых селениях, как то: на Унге, в Тигалде и на островах Прибылова есть казармы, т. е. большие юрты, весьма похожие на прежние, т. е. большие торты, с люками наверху, с окошками впереди и с дверями на задней стене, в которых живут по нескольку семей, также располагаясь по сторонам на урунах. Печек в юртах совершенно нет ни у кого, кроме главного тоэна, и пол в юртах находится также у весьма немногих. Для окошек, вместо стекол, употребляют обыкновенно сивучьи или китовые кишки; а у многих и самые двери делаются из лафтаков.

Во многих селениях у жителей имеются отдельные юрты, или бараборы, для поклажи разных вещей, и всегда без замков и затворов, и даже иногда и без дверей.

Во всяком селении непременно есть баня, а в некоторых даже три.

На постройку юрт и других строений употребляется лес вообще выкидной, только на Аляксе и на Унге на трещины употребляется ольховник.

Некоторые из стариков алеутов думают, что нынешние юрты, т. е. без люков наверху вреднее для здоровья, чем прежние; потому что при низких дверях и маленьких окошках воздух в юртах всегда сперт и не может быть чист, особенно при прежнем образе жизни. И даже думают, что это отчасти препятствует плодородию алеутов.

V. Одежда

Главную и необходимейшую одежду алеутов составляет парка, — род длинной рубашки, опускающейся ниже колен, со стоячим воротником и с неширокими рукавами. Парки делаются ныне из птичьих шкур, преимущественно топорковых и ипаточьих (морских попугаев), а иногда арьих; за неимением же их, из нерпичьих шкур, с теми самыми украшениями, какие видел г. Сарычев, кроме котовых ремешков.

Парка для алеутов есть незаменимая вещь в здешнем климате. Она, в дороге, составляет для них и постель, и одеяло, и, можно сказать, дом; с нею они не боятся ни ветру, ни морозу. Это я могу доказать собственным опытом: до тех нор, пока я не начал употреблять парку во время моих переездов, я весьма много терпел от холода и ветров, при всех средствах, какие представляют фризы и даже меха и проч.

И потому-то хотя и многих алеутов можно видеть во фризовых или суконных куртах и даже сюртуках; (впрочем, последние только у тоэнов и почетных); но все, во время поездок, непременно имеют при себе парку, а достаточные имеют даже по две, одну новую, а другую старую.

Другая, столь же необходимая одежда алеутов, есть камлейка, также род длинной рубашки, только с тою разницею, что вместо воротника к ней приделывается особый куль или мешок, который в случае надобности, например в дождь, надевается на голову, и вокруг лица затягивается снурком; также и у рукавов, на концах, приделываются снуры для того, чтобы затягивать рукава[119]. Камлейки делаются вообще из кишок преимущественно сивучьих, (самых больших секачей), и также медвежьих, моржовых и китовых. Камлейки употребляются только при переездах в байдарках и иногда на переходах во время дождя. Самые прочные камлейки суть сивучьи, а щегольские медвежьи. Компания делает камлеи и из сивучьих горлов, но таковые употребляются немногими, потому что они слишком дороги.

Удобство и польза камлейки ничем незаменимы в отношении цели, для какой они изобретены. Это я также испытал несколько раз; при самой дурной погоде, какая только может быть, в камлейке и легко, и тепло, и удобно, как нельзя лучше.

Камлейка и самая лучшая не может служить так долго, как парка; для деятельного мужчины надобно две и даже три камлейки в год; (для прочности камлейку смазывают часто жиром, но только не рыбьим): но хорошо выделанная парка, из топорковых шкур, может служить целый год, что называется, не спуская с плеч, если только беречь ее от дождя; а с бережливостью она может служить даже два года; потому что она не столько изнашивается, сколько ломается от мытья. Для мытья парки и выделки шкур употребляется урина; после чего обыкновенно моют в пресной воде. На парку полагается обыкновенно 40 шкур топорковых и 60 ипаточьих. Для шитья парок и камлей вообще употребляется жила морских зверей. О промысле же птиц будет сказано ниже.

Для обуви ныне употребляются вообще торбаса — род бродней, у которых голенища делаются из горлов или лафтаков сивучьих, к ним пришиваются переда из юфтевой кожи, а подошвы — или из русских кож, или из китовых и сивучьих ластов[120]; последние, будучи морщиноваты, весьма удобны для ходьбы по каменьям и скользким местам. Прежние торбаса делались без передов — мешком. Ныне многие из мужчин носят сапоги, а женщины — башмаки.

Шапок или фуражек прежние алеуты совсем не знали; и вообще оба пола не покрывали голов своих и не подвязывали; и потому алеуты, увидя первых русских с покрытыми головами, назвали их, прежде всякого другого имени (слово на местном наречии), т. е. шапошные или шляпники. Но ныне все вообще мужчины носят фуражки, сделанные из сукна или нерпичьей шкуры с козырьками, сделанными иногда из китового уса довольно искусно; а замужние женщины, вдовы и старухи подвязывают голову платками; и с непокрытыми головами ходят одни только девушки.

Одежда прежних алеутов состояла также из парок птичьих, а более из шкур морских котов и бобров с различными украшениями; покрой и проч. почти нисколько не разнились от парки мужчин. Бобров и котов ныне у них нет; и потому парки женские делаются из тех же птичьих шкур или из какой-либо материи: например тику и проч. Но преимущественно из китайки темных цветов. Этот род одежды называется камлейками и заменяет прежние нарядные парки; и по покрою от парок они разнятся только тем, что спереди от воротника делается небольшой разрез, как у рубашки. Щегольские камлейки делаются с украшениями из узких полосок красной, голубой или зеленой материи, которые нашиваются по подолу, на запястьях и под воротником.

Рубашки, в прежнее время, не были совсем известны алеутам, но ныне вошли в общее употребление, впрочем, не всякий в состоянии иметь ее; достаточные же алеуты носят даже жилеты, брюки (о которых прежде также не имели понятия) и галстуки; а жены и дочери таковых в праздники одеваются в русские модные платья и шали (что иногда весьма смешно при их неловкой выступке и согбенном положении).

Пояс алеуты не употребляют кроме того только случая, когда надобно идти в парке или камлейке пешком.

Для маленьких детей парки делаются почти всегда из орловых шкур с одним только пухом; а для подростков обыкновенные парки, иногда даже сюртуки или платья.

Постель алеутов состоит из нескольких церелов, или травяных рогожек, одна другой лучше, и на них — нерпичьи шкурки; а в прежние времена вместо нерпичьей шкуры употребляли бобровые и котовые шкуры. Но ныне многие из алеутов имеют шерстяные одеяла, пуховые подушки и даже перины.

Вообще алеуты и алеутки не умеют беречь платья и носить его с разбором, (впрочем, иногда и потому, что немного переменных платьев). Весьма часто можно видеть, что алеут, надевши куртку, или алеутка — камлейку, носят их до тех пор, пока они не развалятся, а несколько ранее нынешнего времени многие носили даже и без починки, так что иногда можно было видеть кого-нибудь или в хорошей куртке или камлейке, но разорванных и распоровшихся. В последнее же время они стали делаться разборчивее и бережливее оттого, что завести платье или обновку, ныне можно не всегда, и с большими трудами и, особенно в последнее время, — не иначе, как на наличные деньги.

Рукавиц алеуты почти не имеют, выключая стариков, которые в холодное время, при переездах в байдарке, употребляют кожаные рукавицы, в которые, вместо всякой подкладки, кладут мягкую траву.

К числу одежд мужчин принадлежат деревянные шапки или фуражки, употребляемый только при поездах в байдарке. Шапки сии употребляются именно с тою целью, чтобы предохранить глаза от брызг морской воды; они бывают двух видов: одни глухие, а другие с открытом верхом.

Первые делаются из корня какого-либо выброшенного морем пня и загибаются наподобие неправильной (элипсической) воронки и потом раскрашиваются разными красками, — продольными полосками, и украшаются сивучьими усами, корольками и резными костяными фигурками. Таковые шапки, в прежнее время, т. е. когда они не имели нынешних орудий, — были между ними большая редкость; только тоэны и почетные могли иметь их; потому что лучшая шапка стоила от одного до трех калгов.

Другие шапки, с открытым верхом, суть ни что иное, как большие и длинные козырьки, надеваемые поверх камлейки, или как фуражка без тульи с большим козырьком. Некоторые из них также украшаются сивучьими усами, корольками и костью. Но первыми только с левой стороны, для того чтобы они не мешали кидать стрелки; а у тех, кои действуют левою, усы прикрепляются с правой стороны. Таковые шапки, большей или меньшей величины, имеются у всякого ездока.

Большие шапки, при сильном ветре, для неопытного могут быть причиною гибели его тем, что очень легко ветер может забраться под шапки и силою своею опрокинуть его байдарку, и потому многие в таковое время для предосторожности снимают их.

В прежние времена была еще в употребление круглая шапочка, сделанная из нерпичьей кожи, вышитая оленьей шерстью, с длинною косою из ремешков назади и с вышитым языком напереди. Шапки эти употреблялись только при плясках; и ныне никто их не имеет.

VI. Байдарки

Алеуты, как жители островов, необходимо должны иметь какие-нибудь лодки, или боты, для переездов с одного острова на другой и проч. Но природа отказала им в нужном для лодок материале, т. е. лесе; но зато, как бы в вознаграждение, дала им более смышлености к усовершенствованию флотилии особенной — новой, т. е. байдарок. Неизвестно, кто первый изобрел, алеуты ли или их соседи, т. е. кадьякцы и другие североамериканцы? Но известно только то, что и их первые байдарки так были несовершенны, что они с трудом могли переезжать на них с одного острова на другой, и только в тихую погоду. Они были широки, коротки и оттого очень тяжелы на ходу. Но, что усовершенствование байдарок принадлежит алеутам, это неоспоримо; стоит только видеть байдарки кадьякцев, аглегмютов и других северных жителей, и даже самых их одноплеменцев — алеутов, живущих на ближайших островах в Камчатке; и с первого взгляда видно преимущество здешних байдарок пред всеми. Но надобно сказать, что байдарки нынешних алеутов уже не столь совершенны, как байдарки прежних алеутов-наездников. В то время у отличных ездоков они столь были легки на ходу, что не отставали от птиц[121]; столь узки и острокильны, что без седока не могли держаться на воде в прямом положении; и столь легки, что семилетний ребенок легко мог переносить их. Мне уже не случалось видеть таких байдарок-скороходок. В лучшую байдарку однолючную, чтобы сделать ее ходкою, во всех составах ее вставлялось до 60 косточек, как то втулочек, вертлюгов, замочков, пластинок и проч. И такой байдарки во время хода всякий почти член имел движение. Но ныне таковых косточек нет ни у кого, да и никто, кроме некоторых стариков, не умеет ни сделать, ни употребить их, как должно. (У меня была байдарка трехлючная с косточками, но нисколько не лучше простой). В доказательство легкости прежних байдарок, я приведу известный пример. В бытность здесь капитанов Креницыиа и Левашева, был послан один алеут, из лучших ездоков, из Капитанской гавани в Иссанахский пролив, с важнейшим известием, который в 25 или 30 часов переехал расстояние около 200 верст; но, приехавши, вскоре помер от истечения крови из груди. И также весьма много раз случалось, что от 18 до 12 часов переезжали расстояние от Угамака на Саннах[122]. Лучшие из нынешних байдарок могут подняться против самого быстрого течения в проливах, напр. Уналгинском, где на мысах течение бывает до 6^1/2 узлов.

Мне кажется, что байдарка алеутская столь совершенна в своем роде, что и самый математик очень немного и даже едва ли что-нибудь может прибавить к усовершенствованию ее морских качеств.

В нынешнее время, байдарки суть 3-х родов: т. е. однолючные (слово на местном наречии), двухлючные и трехлючные (слово на местном наречии). Все, что сказано выше о байдарках, надобно разуметь об однолючных; потому что трехлючные байдарки начали делаться только с прибытия русских, и есть уже их приспособление; а двухлючные хотя и были у алеутов всегда; но только или для перевозу легкого грузу, или для выезда в море старика с малолетним; но не было примера даже до сих пор, чтобы двое молодых и здоровых гребцов по своей воле поехали за промыслом бобров в двухлючной байдарке. Это считается за стыд.

Главный член вообще всякой байдарки есть не киль, как говорит г. Сарычев, но шесты или верхняя рама, с несколькими поперечными распорками (бимсами), шириною в средине от 2^1/2 до 4^1/2 четвертей, а к концам сведена вместе; самая большая ширина хорошей байдарки не на средине, но ближе к носу. С нижней стороны рамы приделывается потом киль, который всегда бывает из трех штук, для того, чтобы байдарка на ходу имела движение или, как говорят, изгибалась на волне; после того под киль, в шесты, становятся ребра или лучки, в расстоянии друг от друга от 3 до 7 дюймов, и на них сверху накладываются несколько тоненьких шестиков вдоль байдарки и перевязываются волокнами из китовых усов. И когда все это сделано, тогда решетка (так называют байдарку без обшивки) готова. Обшивка, или оболочка байдарки, делается из лафтаков сивучьих или нерпичьих; она прикраивается на самой байдарке и сшивается почти совсем, выключая только верхнего шва, от люка до кормы, а в двух — и трехлючной байдарке от переднего люка до кормы; и этот последний шов зашивается уже на самой байдарке. Само собою разумеется, что всякая вещь и даже самая обшивка байдарки требуют опытного мастера; и не всякий алеут может быть мастером; потому-то и не всякая алеутская байдарка имеет все хорошие качества. С внутренней стороны не делается никакой другой обшивки. Но во время езды, внутри, сверх решетки, настилается старый лафтак, а потом подстилки и груз.

Для прочности обшивки, ее в ясные дни смазывают жиром; но как бы ни сберегали ее, на целый год мало одной обшивки; решетка же может служить несколько лет, разумеется, с поправкою.

Размер байдарок бывает следующий:

Трехлючная от 8^1/2 до 9 — арш. Ширин. от 4 до 5 — четн. Выш. от 2^1/2 до 3. Двухлючная — 8–8^1/2 — 3^1/2— 4^1/2— 2^1/4 — 3.

Однолючная — 6–7 — 2^1/2 — 3–2–2^1/4

Для байдарки необходимы обтяжки или цуни, без которых невозможно ехать не только в дальний путь, но при ветре и на близкое расстояние. Обтяжки делаются всегда из сивучьих кишок или иногда из горлов; она вышиною или шириною бывает от 1/2 до 3/4 аршина; одною стороною надевается на люк и прикрепляется к байдарке китовым усом: а другую сторону седок, в случае надобности, затягивает под пазухами снурком из жилы и перехватывает чрез левое плечо.

Весло для байдарки всегда делается двухлопастное, длиною от 2^1/2 до 3 аршин, смотря по росту гребца, и, если только можно, всегда из калифорнской чаги, как самого легкого дерева; впрочем, у некоторых стариков, при двухлючных байдарках, бывают весла и однолопастные, как у кадьякцев.

Камлейка и деревянная шапка также суть необходимые принадлежности байдарки; но о них сказано выше.

Также считается необходимым при байдарке иметь помпу или морскую губку, для отливки воды; помпа делается из дерева, и есть не что иное, как цилиндрическая трубка, длиною около полуаршина, а толщиною посредине, немного толще руки, к обоим же концам толщина ее постепенно уменьшается, до того, что самый конец можно взять в рот. В однолючной байдарке отливать воду приходится всегда заднему гребцу, который сверх того всегда бывает опытнее и сильнее переднего, потому что править по курсу есть его дело.

В однолючной байдарке, если она без грузу, многие имеют камень или два, как балласт.

К числу необходимых вещей при байдарке, прежде принадлежал пузырь, т. е. вычищенный желудок, нерпичий или сивучий, который был нужен при том случае, когда ездок каким-нибудь образом опрокинется. В этом случае вылезть из байдарки и поставить ее опять на киль, не зачерпнув воды, и даже если и налилась вода, то отлить ее — очень не трудно; но сесть в байдарку, не имея посторонней опорной точки, совершенно невозможно. Надутый пузырь в этом случае был весьма полезен; потому что с помощью его седок может держаться на воде и сесть в байдарку. Случалось, что если как-нибудь обшивка байдарки прорвется, то ездок, с помощью пузыря, выходил из байдарки, оборачивал ее и починивал; а потом опять садился в нее, если это случалось при тихой погоде; а при свежем ветре и неблагоприятных обстоятельствах, пузырь клали в байдарку и там надували его сколько возможно более; и он поддерживал байдарку на поверхности воды, несмотря на то, что она уже полна была воды. Ныне таковых пузырей я видал у весьма немногих; потому что ныне почти никогда не ездит одна байдарка, но всегда две или три; и в опасном случае одна другой может подать помощь.

Паруса, при байдарках, никогда не употреблялись прежде, да и ныне некоторые только тоэны имеют по одному небольшому парусу при своих трехлючных байдарках. Затеи же некоторых русских касательно вооружения байдарки несколькими парусами — совершенно бесполезны.

Г. Сарычев говорит, что алеут, когда кидает стрелку, то другою рукою придерживает веслом байдарку, сохраняя равновесие оной. Это ошибка; потому что никто и никогда этого не делает: все алеуты умеют соблюдать равновесие во всяком случае, и некоторые так ловки, что могут в байдарке встать прямо на ноги, лишь бы только у него было весло в руках; а такие приемы, как например, кидать стрелки, отъезжая от берега, и при небольшом прибое, одною ногою встать в байдарку, а другую отряхивать и прочее, есть дело обыкновенное.

Все путешественники единогласно говорят, что алеут, в полном наряде и на своей байдарке, имеет красивый и даже величественный вид; тогда он точно на своем месте. Если калифорняки[123], из американцев, суть лучшие наездники на лошадях; то лисьевские алеуты суть лучшие наездники на байдарках. Никакая сила ветра, ни волнение и даже не всякий толчок посторонней силы, если только алеут видит их, не опрокинуть его, лишь бы только весло у него было в руках. Все, чего боится алеут и с чем он не в состоянии бороться, есть сильный сулой в проливах, и еще сильный бурун на пристани; но и здесь, опытный и проворный ездок, в последнем случае очень часто может пристать или отъехать и тем спастись и спасти других. Но в первом случае, если он не умеет миновать сулоев и проехать между ними, то гибель его неизбежна.

У прежних алеутов были и байдары для перевозки больших грузов; но постройка их была совершенно другая, чем нынешние колониальные байдары: корма и нос у них были одинаково круты и невысоки, дно очень узкое, а ребра иногда были гнутые так, как и у байдарок, и в таком случае особенных распорок на киле не было; беседок или лавок в них не было, и гребцы сидели по бортам; весла у них были короткие, однолопастные и небольшие. Байдары их, говорят, были очень вертки или валки, но зато на ходу гораздо легче нынешних; мне не случилось уже видеть их прежней байдары.

Описание нынешних байдар здесь некстати, потому что они не есть принадлежность одной Уналашки, и притом они уже описаны.

VII. Пища

Природа здешняя очень скудна земляными произведениями. Здешний климат едва ли позволит развести какие-либо цереальныя растения; а потому пищу здешних жителей составляют единственно произведения животного царства, и преимущественно морских животных; а именно: киты всех родов (кроме плавунов), сивучи, коты, нерпы, бобры и отчасти моржи; из рыбы: треска, калага, рямжа, палтус, терпуги, морские окуни и налимы, гольцы, красная рыба, горбуша, хайко, и кижуч; из ракушек: репки, мамаи, черные ракушки и проч., раки двух родов; из птиц: куропатки, гуси и утки, разных родов, ары, топорки, глупыши, ипатки, чайки, говорушки и другие. Для полного списка прибавим сюда оленей, медведей, нюняков (на Аляксе и Унге); и домашних животных, т. е. свиней и кур. Из растительного же царства употребляются в пищу, из ягод: шикша, малина и отчасти прочие ягоды; из кореньев: сарана, макарша, чагитка, сладкий корень и морская капуста, двух родов.

Такой огромный перечень различных произведений, с первого взгляда может дать понятие, что здешние жители имеют достаточные средства к пропитанию, даже до роскоши: но в самом-то деле пропитание их весьма ограничено и даже скудно; потому что оно вообще зависит от обстоятельств и случаев, и несравненно более непостоянных, чем у жителей твердой земли; и нет ничего такого, что бы всегда могло быть, так сказать, фундаментальною и постоянною пищею, кроме воды и воздуха. И даже нельзя сказать решительно: чем более питаются алеуты? Ибо периодической рыбы, и в самое лучшее лето, запасается не более 500 штук на каждую семью; морская рыба, хотя и во многих местах находится в изобилии, но средства или обстоятельства не позволяют запасти ее много, оттого, что заготовление рыбы здесь может быть не иначе как сушкою; но этому очень часто не благоприятствует погода; а зимою рыба отходит на глубину; сильные и почти беспрерывные ветры не позволяют выезжать за нею. Сивучей промышляется очень немного, и то в немногих местах; нерпы хотя водятся и везде, но в малом количестве; коты только на островах Прибылова, а бобры бывают только летом и притом потребляются самыми промышленниками. Китов летом бывает иногда великое множество, но только в Уналашке и отчасти подле Акуна; и там хотя промышляют или подстреливают их каждогодно от 30 до 60; но к рукам приходит не более 33, а иногда не более 10. Конечно 10 или 20 китов, по-видимому, есть огромное количество; но киты здесь вообще бывают только малой породы, так что целого кита легко можно погрузить в одну байдару; и при самом большом изобилии китов запасаются китовиною и жиром одни только окольные жители, и притом так не богато, что запасов их никогда не бывает достаточно на целый год; потому что иные не радят и тратят напрасно, другие слишком щедро живут с осени; а более потому, что нет посуды, в чем бы можно было хранить жир. Общая у всех посуда для жиру суть пузыри сивучьи или нерпичьи, а как этих зверей немного, то и посуды не может быть более, и притом, к несчастью, с 1828 года завелись здесь крысы, которые иногда в одну ночь лишают хозяина всего годового запаса; деревянной посуды очень мало, потому что хотя бы и многие из алеутов могли ее делать для себя, но нет для этого нужных материалов (и именно обручей).

Главную пищу алеутов составляет жир, какого бы то ни было зверя, кроме плавунов. Сколь бы много ни было запасено рыбы у алеута, но если в то же время нет у него жиру; то, наверное, можно сказать, что он не избегнет следствий, если не настоящего голода, то болезни, потому что юкола, сушеная рыба, без жиру, при долгом употреблении, производить кровавый понос; и самая свежая рыба без него не столь питательна. Напротив того, хотя бы у алеута не было ни одной юколы, но если достаточно жиру, то он не увидит голоду; потому что с жиром он может употреблять в пищу все: и коренья, и морскую капусту (которые без жиру, особенно последняя, совсем вредны), и ракушки, и самую сухую юколу, и ремни, словом сказать, все, что только может варить желудок. И потому весьма ошибаются те, кои думают, что для алеута изобилие и довольство пищи заключается преимущественно в рыбе. Правда, они более питаются рыбою, чем мясом; но это только по недостатку морских животных, и если только можно, то всегда с жиром.

Из лучших алеутских блюд суть: шикша (ягода) с жиром, набитым добела; головки периодических рыб, сквашенные до некоторой степени, и рыбья икра, приготовленная так же как и головки; головы и жирные места палтуса; нура (мелкое морское растение) вареная с жиром; и хорошая юкола с жировою китовиною; особенно превосходным кушанем считается второе, от которого не откажутся и привычные к русским кушаньям.

Алеуты почти все едят сырым, кроме трески, которая, сырая и особенно недоваренная, очень вредна. Мясо земноводных хотя и варят или парят в каменьях, но, можно сказать, только до того, что оно лишь только согреется.

Соли в нище не употребляют совсем; только ныне, находящиеся в работниках в главном селении, начали употреблять соленую рыбу, но и то по нужде, а от хлеба, чаю и сахару никто не откажется.

Хотя алеуты едят почти все и не слишком разборчивы касательно чистоты; но при всем том их нельзя назвать всеедящими, как это говорят о камчадалах; потому что есть вещи и из произведений их земли, которых они совсем не едят, например, грибов никакого рода и ни в каком виде; и даже сначала, когда они увидели, что для некоторых овощей русские унавоживали землю обыкновенным навозом, то не хотели есть тех овощей, которые родились на такой земле; и даже ныне, когда уже привыкли видеть это, сами не будут делать это, если бы и имели нужду в том.

Запасать рыбу для юколы всегда есть дело женщин; и для этого, они заблаговременно расселяются по известным речкам, особливо изобилующим рыбою, с детьми своими, и при каждой партии находятся один или двое стариков или хворых мужчин, и не столько для пособия при самом промысле, сколько для перевозки необходимых вещей и для охранения от беглых.

Запасение пищи для алеутов, можно сказать, не составляет единственного предмета или исключительной цели существования их, так, как это можно сказать о весьма многих русских из простого народа, смотря на тех и других с этой точки. Всякий алеут запасает себе пищу, но запасает ее как бы по найму и не для себя; и (как сказано выше), сделав запас на два-три месяца, беззаботно встречает зиму; и, несмотря на то, что каждая весна научает его самым внятным образом быть деятельнее и попечительнее о запасении пищи, он не пользуется таковыми уроками; но эта беззаботность их происходить оттого, что они, живя при море, во всякое время года надеются получить что-нибудь от моря, которое есть неистощимая и богатая житница для всех живущих при нем, из которой можно брать всегда, лишь бы только позволили обстоятельства и средства. И потому таковая беззаботность алеутов о запасении себе пищи, с одной стороны, похвальна тем, что она, более или менее, но есть признак надежды на Всепитающего Бога; а с другой стороны, она нисколько не лучше той заботливости, у которой в виду одно только чрево: ибо она может быть поводом к праздности; а праздность всегда хуже всякой хлопотливости и заботливости.

Постоянного времени для еды у алеутов почти нет, выключая ужина. Поутру, а особливо пред большою поездкою, они никогда не едят для того, как они говорят, дабы меньше пилось, а иначе — будет сильная одышка. Во время пути они едят очень редко и мало, и только что, как говорится, перехватывают; но зато, по привале, они дают волю своему аппетиту; но и не так, как говорят некоторые, что они едят всю ночь беспрерывно и один за десятерых. Правда, одной обыкновенной порции, для каждого, в таком случае недостаточно; но надобно взять в расчет их беспрерывный труд и пост, продолжающиеся иногда до 18 часов сряду. В обыкновенное же время, вообще алеуты, едят весьма умеренно, даже менее, как бы, казалось, было нужно.

Все ракушки и особенно репки, в большом количестве употребляемые в пищу, очень сильно располагают ко сну.

Питье алеутов есть одна только вода; до прибытия русских, они не знали ничего хмельного, но с тех пор узнали водку и табак, некоторым образом заменяющий хмельное.

Водку и всякий спиртовой напиток алеуты называют (выражение на местном наречии), т. е. дурацкая или одуряющая вода. Ныне вводится употребление чаю, даже каждодневно, который они достают от русских за работу или за рыбу и прочее. Привычка к чаю в алеутах до того усиливается, что многие готовы променивать чашку чаю на рюмку водки.

Табак же ныне во всеобщем употреблении и по большой части лемешиною, т. е. кладут за губу, некоторые нюхают, но никто не курит.

VIII. Имущество

Имущество, или богатство, алеутов почти не простирается далее необходимых потребностей человека, как-то: хижины, одежды и промысловых орудий; так что нисколько не затруднить сказать наугад, у кого что есть; и все это без всякой роскоши, совершенно без излишества, просто и почти у всех единообразно.

Впрочем, таковая ограниченность в имуществе их, совсем не от того, чтобы они не имели никакого желания улучшить свое состояние; (это противоестественно человеку, не лишенному какого-нибудь рассудка); или не потому, чтобы они совсем не имели средств иметь что-нибудь лишнее; ибо есть из них такие, кои имеют даже роскошные вещи; но оттого, что они умеют быть довольными своим состоянием и могут очень легко обойтись без того, чего не имеют. Это находится в их характере.

Самым бедственным состоянием алеуты считают только то, когда все мужчины, в целом селении, сделаются нездоровы. Ибо в таком случае им угрожает самая крайность. Самое же лучшее состояние, по мнению их, есть того, кто имеет свою юрту, байдарку в новой оболочке и с полным количеством промысловых орудий, ружье, топор, чайник и котел, две перемены платья для себя и семейства, т. е. тот, кто всегда в состоянии выехать, когда и куда ему хочется, и кто тепло одет. Вот все, что составляет и может составить движимое и недвижимое имущество алеута, и это есть самое лучшее благосостояние, какого еще очень многие не в состоянии иметь; но весьма многие из них довольны и тем, если имеют парку, байдарку и камлейку.

Домашняя посуда, кроме чайной, состоит из двух-трех деревянных калуг, или лукошек, костяных ложек и одной или двух фляжек (с костяною трубкою) для воды: у некоторых можно найти чашки, блюда и тарелки, глиняные или какие случится достать от русских.

Итак, все имущество или богатство алеута, по нашей оценке, простирается не более, как от 200 до 500 руб. и, разумеется, самого исправного; а обыкновенных алеутов не более, как от 50 до 200.

В прежнее время, к числу имущества их принадлежали калги или рабы. Богатые и бойкие, или храбрые, имели их от 5 до 20. Но с прибытия русских и особенно с тех пор, как алеуты окрестились, калги их сделались свободными; и теперь нет их ни у кого[124].

Дорогие вещи у прежних алеутов были: лучшая байдарка с прибором, сделанная руками знатока, и походная байдара; каменные ножи или кинжалы (камлик и са́млик); деревянная шайка, убранная долгими сивучьими усами и с разными камешками, (выражение на местном наречии); хорошие стрелки и лук, со стрелами, (слова на местном наречии); и проч. Из одежд: нарядная парка (слова на местном наречии); камлейка, чисто шитая, (выражение на местном наречии); а из женских вещей: главное — бобровая, или котовая парка (слово на местном наречии), и покрывало из травы, чисто сплетенное, наподобие плаща, (слово на местном наречии); а потом — светлые камешки, доставаемые в горах, и разные костяные украшения: слова на местном наречии; костяные иглы для шитья (они делались из крыловых костей альбатроса, и вместо ушков имели зазубринку), и разные краски; но всего дороже считались долгие сукли (род костяных червей), кои получались или меною, или кровию, от американцев.

В нынешнее же время, особенно дорогих или дорого ценимых вещей для алеутов нет, кроме байдарки и табаку. Первая, как самонужнейшее средство к существованию, которая для алеута столько же необходима, как для земледельца плуг и лошадь; а последний — как ободряющее средство. Весьма важным приобретением ныне считают алеуты какую-нибудь церковную книгу, а особливо псалтирь, Евангелие и святцы, и также образ; ни за что или, по крайней мере, очень нелегко он расстанется с таковыми книгами, несмотря на то, что или совсем не умеет читать, или, читая, не понимает ни слова.

Способы приобретать имущество, до прибытия русских к ним, были: война и уменье промышлять животных; но ныне первого совсем нет, осталось почти одно только последнее; но и то, с прибытием русских, уменьшилось до того, что уже много лет прошло, как ни у одной алеутки нет бобровой, или котовой, парки, или постели, и этого алеуты ныне не могут иметь в полном значении сего слова, хотя бы и хотели; все же другое, что прежде считалось богатством и драгоценностью: например сукли, — ныне совсем не имеет для них цены. В прежнее время все оценивалось калгами; но ныне деньгами, так как и везде.

Приобретать деньги алеуты ныне имеют только два средства: или быть работником Компании, или получать плату за промысла зверей и (отчасти) птиц. Находящиеся в работниках получают от Компании от 100 до 200 рублей в год, и сверх того Компания дает им дневное пропитание; но за все, что работник упромыслит во время службы Компании, ему особенной платы не производится, кроме временных наград, по усмотрению начальствующих. Всем же прочим алеутам, не находящимся в работниках, платится за каждого упромышленного ими зверя по таксе, утверждаемой Правительством, и которая время от времени увеличивается[125], и сверх того за каждый день случайной работы они получают по 50 копеек.

Вообще, по всему Уналашкинскому отделу, за промысла и временный работы выплачивается алеутам от 8 до 12 тысяч рублей в год; а всех промышленников, не считая находящихся в работниках Компании, средним числом можно положить не более 250 человек. Итак, на каждого промышленника придется в год около 30 рублей, т. е. от 10 до 80.

Кроме сих средств к получению денег, алеуты совершенно никаких не имеют; потому что все меха, за которые они без сомнения могли бы получать несравненно более того, что платит им Компания, — они, по привилегии Компании, должны продавать исключительно ей одной[126]. Рыбы продавать некому, да и нечего. Все же прочие вещи их, как то: камлейки, шапки и проч., которые им удается продавать на приходящие суда, так маловажны, что едва ли и за все вещи они получат 300 рублей.

Все привозные вещи и товары в Америке обыкновенно дороже, чем в России, но не более как 50 процентами, а самые необходимые — от 15 до 30 %.

Богатыми из алеутов, в нынешнем их состоянии, могут почесться те, которые живут на островах Прибылова, где алеуты, не находясь в работниках, или не считая себя работниками Компании, исполняют все требуемое Компаниею, которая платит им не за время службы, как в прочих местах; но за всякого упромышленного зверя по таксе; и вся сумма, какая причтется за разные промысла, делится на всех наличных промышленников и работников, смотря по их способности и усердию. Лучшие промышленники получают от 200 до 250 рублей в год, обыкновенные от 120 до 200 и последние, т. е. старики и хворые, которые работают только во время котового промысла, — получают от 40 до 80 рублей; сверх того жены многих получают жалованье от 60 до 100 рублей в год за шитье байдарок и проч. Продовольствие же их несравненно лучше, чем в Уналашке. И кроме того, они еще имеют средства запастись кишками, горлами и лафтаками, т. е. вещами, нужными для байдарок, чего все другие алеуты лишены. И потому из порядочных алеутов, долго там проживших, есть такие, кои имеют имущества более чем на тысячу рублей.

Теперь сделаем вопрос: есть ли у алеутов предметы роскоши? Если взять в строгом смысле слово роскошь, то конечно у них найдутся вещи, кои составляют предметы роскоши, как-то: чай, табак, водка, лишнее платье, особливо русское, чайная посуда, зеркальце и еще весьма немногие вещицы. (И надобно заметить, что исчисленное здесь есть почти все, что только можно заметить у алеутов роскошного). Но если судить об алеуте, — как обыкновенном человеке, с желаниями наслаждений; то можно ли означенные вещи почесть роскошью, особливо тогда, когда алеут в состоянии их достать себе честным образом? Но если даже предположить, что деньги, которые он употребляет на покупку таковых вещей, мог бы иметь в запасе на случай его болезни, старости и проч. и тем более, что в их состоянии и самый лучший промышленник получает не более 300 рублей; то и в таком случае некоторые вещи совсем не будут роскошью, как то, например, табак для алеута есть ободряющее средство в его трудных работах и скучном бездействии; о водке и говорить нечего, потому что им достается очень мало; а переменное платье, кто почтет роскошью! Все, что можно назвать роскошью, то это чай и нужная для него посуда; но и чай, в холодное время, особенно зимою, после промысла рыбы, есть живительное питье в полном смысле.

IX. Орудия

Орудия у нынешних алеутов двоякие, т. е. новые и древние. Из новых более всего в употреблении топор, нож, ружье, иглы и другие мелкие орудия. Некоторые из них умеют владеть и столярными, и слесарными инструментами.

Из древних же, или их национальных орудий ныне у них находятся стрелки и другие, весьма немногие.

Стрелки бывают четырех родов, и у коих вообще древко делается из калифорнской чаги — как самого легкого дерева; к толстому концу его приделываются костяные наконечники от 5 до 8 вершков, делаемые из моржовых клыков или китовых челюстей, или оленьих рогов. Наконечники стрелок, особенно бобровых, делаются всегда в такой пропорции с тяжестью древка, что стрелка не тонет и стоит в воде, перпендикулярно, выказываясь из оной около фута. Различие стрелок состоит отчасти в величине их и вооружении снурками, а более в носках. У бобровых стрелок, носки (которые обыкновенно вставляются в костяной наконечник) бывают костяные, длиною около 2 дюймов и с тремя зазубринками, а у китовых стрелок носки каменные из обсидиана, наподобие копья, длиною также около 2 дюймов; у птичьих стрелок, к одному длинному носку, (около 8 дюймов) с зазубринами, приделываются с боков еще три, такой же длины, которые, в концах своих, расходятся врознь наподобие остроги; и у такого рода стрелок наконечники почти никогда не бывают. Нерпичьи стрелки бывают длиннее всех; наконечник у них длиною от 3 до 5 четвертей, толщиною около 5 дюймов, а носки похожи на бобровые, только длиннеѳ и толще. Кроме этих стрелок есть еще особые с пузырями, которые, по вооружению и по носку, похожи на бобровые, только подлиннее и поболее; к древку их прикрепляется небольшой пузырь с краном или затычкою, для надувания. Эта стрелка употребляется только тогда, когда бобр, или другой зверь, будет уже подстрелен, и чтобы он не потонул или скорее замаялся.

Носки у бобровых и нерпичьих стрелок вынимаются и вставляются по надобности, а у прочих закреплены.

Самая лучшая из всех стрелок, и по вооружению своему более замысловатая, есть бобровая. Когда стрелка эта попадет в бобра, то носок ее, прикрепленный к древку длинным раздвоенным снуром из жилы, тотчас выходит из своего места и остается в бобре, зацепившись зазубринками, и тем распускает обвитый вокруг древка снурок, который, будучи раздвоен и прикреплен близ обоих концов стрелки, при ходе, или по-здешнему, при понырке бобра, волочится за ним не вдоль, но поперек, и тем, буровя в воде, отнимает у него ход. А если бы бобр вздумал притаиться, т. е. остаться в воде совсем, высуня из оной одно только рыло, (что он делает нередко); то эта стрелка изменит ему, стоя в воде вертикально. Если бы случилось, что стрелка изломалась, или древко отделилось от наконечника, то для того, чтобы не утонул наконечник, приделывается тоненький снурок, во всю длину древка, и прикрепляется к наконечнику.

Все стрелки, выключая нерпичьей, кидаются из рук, с помощью небольшой дощечки (слово на местном наречии), длиною около 3/4 аршина. На одном конце ее делается дырочка, для придержания стрелки и дощечки, а на другом вставляется костяной крючок, в который упирается конец стрелки, когда ее нужно кинуть; дощечка сия ничто иное есть, как дополнение, или наставка длины руки. Искусный и проворный стрелок так скоро может кидать стрелки одну за другою, что первая находится еще на полете, как другая уже полетела. Но никто не возьмется за один раз попасть в цель, особливо если она невелика.

К числу промысловых орудий принадлежит небольшая палка, называемая дрегалка, для того дабы добить зверя, когда он будет уже пойман. — Орудие самое простое.

Жители Аляксы и Унги имеют обыкновенные луки и стрелы, которые вообще очень недлинны и весьма походят на употребляемые аглегмютами и другими северными народами. Но употребляют их они только для промысла земляных зверей, а морских — никогда, и то не всегда, особенно в последнее время, когда они в состоянии иметь ружья.

Для промысла морской рыбы употребляются крючки или уды, ныне вообще металлические, а прежде костяные. Для промысла периодической рыбы употребляли и еще поныне употребляют также стрелки, т. е. длинные, простые шестики, с длинным зазубристым носком из железа. Стрелка сия привязывается к длинному снуру или мауту, которого другой конец находится в руках промышленника. Промысел этот, даже и при изобилии рыбы, совершенно завысит от удачи.

Многие из алеутов еще и поныне употребляют топорики свои, которые суть не что иное, как небольшие, одноручные шляхты, с тою только разницею, что железко не насаживается на ручку, как у топора или шляхты, но привязывается к ней ремнем. В прежнее время, вместо нынешних железок, употреблялись каменья сиенит или аспид. Лес раскалывали костяными клиньями.

На всякой байдарке всегда есть непременно две-три стрелки бобровых, которые никогда не снимаются с нее даже и на берегу. При отправке же в партию всякий запасается стрелками от 5 до 15.

Женских орудий вообще очень немного кроме разной величины иголок; у них была и теперь есть пекулка, т. е. род широкого изогнутого ножа, длиною около 3 вершков и без рукоятки, вместо которой, к обуху ножа, приделывается деревяшка, за которую держать. Пекулкою алеутки очень искусно умеют действовать и вместо ножа и ножниц. В прежнее время пекулки делались из аспида и сиенита, а ныне из стали, для резки же китовины всегда делается из простого железа, а стальная почти совсем не годится.

Есть еще женское орудие для раздирания сухой жилы морских животных на самые мелкие волокна, орудие, которое может иметь всякая женщина, без купли и труда, и которое никогда не потеряется, — это отрощенный ноготь большого пальца той или другой руки. Этим орудием они действуют весьма удобно и так искусно, что нескоро можно придумать другого удобнейшего орудия или средства для раздирания жилы и травы.

Причислив сюда воинские оружия, о коих сказано выше, т. е. щит, латы, два рода кинжалов и столько же стрел, — тогда составится полный перечень всех алеутских национальных орудий, и который показывает, что все орудия их, какие они имели до прибытия русских, были самые простейшие, и цель их не простиралась далее необходимости существования и обороны, и — что не было у них никаких машин, или каких либо орудий (кроме клина), которые бы увеличивали силу человека или ускоряли его действие; везде главная машина и главное орудие у них было — терпение.

X. Рукоделия

Все изделия алеутские, как например: промысловые орудия и байдарки, так и национальная их одежда, — доведены, можно сказать, до возможного совершенства в своем роде. Все доказывает, что много было думано и обдумывано, — чтобы всякая вещь была удобна и пригодна для своего назначения. Везде видно большое терпение в работающих. Редкую вещь можно видеть у алеутов даже и ныне, которая бы не была отделана со всею аккуратностью и не сделана по известной форме или так, как водится — тогда, как средства или орудия их весьма недостаточны. Немного найдется и из самых трудолюбивейших европейцев таких, которые бы простым ножом, в продолжение нескольких месяцев, стали выделывать, например, из кости разных животных, коробочки или что-нибудь другое, для того, чтобы потом подарить их или променять на папушу табаку; — или вышивать или плести какую-нибудь вещь целых полгода — для того, чтобы отдать за платок или, много, за рубашку.

Рукоделия прежних алеутов ограничивались одними только орудиями, но, разумеется, не всякий умел сделать для себя всякую вещь, особливо байдарку и бобровые стрелки, для этого у них были и есть особые мастера. Но почти всякий алеут умеет владеть своим топориком и сделать для себя весло, простую стрелку, поправить байдарку и сделать другие незначащие вещи; а ныне много есть из них и таких, которые умеют владеть инструментами, например: точить какие-либо вещицы на ручном станочке — как например, на островах Прибылова; а из числа работников Компании, особливо находящихся в главном селении, есть хорошие кузнецы, столяры, купора, слесари, сапожники и даже резчики. Жители восточного края почти все умеют выделывать из кости разные вещи и иногда довольно порядочно; а жители трех крайних селений, и особенно Павловского селения, очень хорошо выделывают рогдуги и передовые кожи, употребляя на первые оленьи шкуры, а на последние преимущественно нерпичьи.

Весьма заметно, что алеуты, перенимая и успевая в рукоделиях, занятых от русских, теряют свои прежние, например, сделать отличную байдарку или стрелку весьма немного найдется таких.

Рукоделия женщин состоят исключительно в шитье и плетении разных вещей. Все вообще женщины умеют шить очень хорошо, так что лучшие из них не уступят и самым лучшим швеям. И также всякая из них умеет сплесть простой церел или рогожку, ишкат или корзинку.

Женщины западного края преимущественно хорошо выделывают разные вещи из травы, как то: бумажники, сигарочники и проч. А женщины восточного края вышивают оленьею шерстью и волосом разные вещи для украшения одежд. Правда и они сделают что-нибудь из травы, но не так искусно и чисто, как первые; точно то же можно сказать о женщинах западного края в отношении вышиванья.

Шитье торбасов и байдарочных обшивок есть дело женщин, и всякая умеет это сделать, но кроят их всегда мужчины.

Рукоделия женщин не только не упадают в сравнении с прежними, но при лучших средствах более и более совершенствуются.

Здесь, кстати сказать, о вкусе алеутов в украшении одежд и всего того, что шьется.

Яркие цвета, и особенно красные, им более нравятся; а из материй для украшения употребляются особенно шерстяные, как то: разных цветов стамеды; во всяком верхнем шве на байдарке и на поперечных швах на парке, разумеется, щегольских, вкладываются нити стамедов, попеременно положенных, которые потом срезываются ровно вышиною от 1/4 до 1/2 дюйма. Еманья шерсть, особенно длинная, употребляется на всех лучших шитьях, на парках и байдарках вместе со стамедом, а на камлейках без стамеда. В прежнее время, когда они не знали никаких материй, вместо стамедов употребляли цветные перышки маленьких птичек. Оленья длинная шерсть употребляется при плетении травою. Корольки и стеклярусы разных цветов употребляются еще и поныне для украшения шапок и байдарок.

XI. Астрономия и счисление времени

Астрономия алеутов ограничивалась только наблюдениями солнца и луны. Средства к наблюдениям того и другого были заметные места на окружающих горах, около селения. В рассуждении солнца они заметили, что оно, во время поворотов своих (в тропиках), на одном месте стоит два дня с половиною, а перед тем и после того оно идет медленно. В рассуждении луны они говорили, что на третий день по рождении ее, она может быть видна, и астрономы их на своем горизонте или на небе могли показать место или точку каждой новой луны, где она должна закатываться и восходить, чрез целый год.

Названий звездам и созвездиям у них очень немного, и из всех любопытнее название млечного пути, который они называют выражение на местном наречии, т. е. небесная полоса[127].

Время года разделяли они двояко: 1) на обыкновенные четыре времени года: зима слово на местном наречии; весна слово на местном наречии, т. е. послезимие; лето слово на местном наречии; осень слово на местном наречии, т. е. послелетие; 2) разделение было по месяцам, начиная с мартовского; а новолуние и полнолуние, мартовские и других месяцев, они узнавали по приливам, отливам и быстроте течений моря. Излишек дней, остающихся от 12 лунаций, они прибавляли к январю, отчего он и назывался большой месяц. Разделения дней не было никакого. Но ныне все очень хорошо знают все праздники, числа и дни. Каждое семейство имеет свой деревянный календарь, т. е. дощечку с дырочками, означающими дни всего года, разделенными на 12 частей или месяцев. Каждый неподвижный праздник и другие достопамятные для них числа означаются особыми знаками. Настоящее число месяца означается спичкою, которая каждый день обыкновенно перестанавливается в следующую дырочку. Вести этот календарь или перестанавливать спичку всегда почти есть дело старушек или стариков.

Каждый месяц имел свое название от промысла зверей или появления их, или других обстоятельству и потому названия их не совсем и везде одинаковы.

1) Март назывался слово на местном наречии (передний), или слово на местном наречии (время, в которое по нужде гложут ремни). В течение этой лунации дни становятся больше ночи; вечером огня зажигать перестают; солнце везде начинает обогревать ясно и сухо и проч.

2) Апрель — выражение на местном наречии, т. е. в последний раз ремни едят; или слово на местном наречии, т. е. время, в которое едят вне дома или на улице. В это время прилетают летние птицы и приходят морские звери, как то: коты и сивучи.

3) Май — слово на местном наречии, или выражение на местном наречии, т. е. месяц цветков. В это время земля покрывается зеленью и промышляют сивучей и (прежде) котовых секачей.

4) Июнь. — Выражение на местном наречии, или выражение на местном наречии, т. е. месяц птенцов и телят. В это время птицы кладут яйца и выводят детей, а звери начинают родить или телиться.

5) Июль. — Выражение на местном наречии, т. е. месяц, в который жиреют молодые звери. В это время у всех птиц выходят дети, и молодые звери делаются бойкими.

6) Август. — Выражение на местном наречии, т. е. теплый месяц или в который начинает вянуть трава. В это время дети у птиц летают, а у зверей становятся совершенными.

7) Сентябрь. — Выражение на местном наречии, т. е. месяц, в который шерсть у всех зверей и перья у всех птиц становятся настоящими. Или, сказать по-здешнему, звери становятся выходными.

8) Октябрь. — Выражение на местном наречии, т. е. промысловый месяц. В это время прежде промышляли котов, приходивших из севера.

9) Ноябрь. — Выражение на местном наречии, т. е. после — промысловый месяц.

10) Декабрь. — Слово на местном наречии или — слово на местном наречии, т. е. месяц, в который промышляют нерп манщиками, т. е. чучелами.

11) Январь. — Слово на местном наречии, т. е. большой месяц или всем месяцам месяц. В это время бывает самый сильный мороз.

12) Февраль. — Слово на местном наречии, т. е. урилий месяц. В это время промышляют урилов сетками.

Здесь, кстати сказать, и о том, что прежние алеуты, и даже ныне есть таковые из них, которые очень хорошо умеют предугадывать погоду и особенно ветры. Ближайшими признаками, по коим они узнавали погоду на следующий день, особенно есть закат солнца и следующая утренняя заря, по которым знатоки безошибочно могли сказать, каков будет наступающий день. Они так внимательно смотрели на изменения цветов зари, что это, по их выражению, называлось говорить с солнцем и зарей. О признаках же, по которым они угадывали о погодах следующих месяцев, как например: туман, бывающий в январе, есть признак метели, которая будет в марте, — отчасти сказано выше. Отдел. 1. Часть I.

XII. Болезни и лечение оных

Алеутские врачи очень славились своим искусством в прежнее время. Чтобы основательнее узнать внутренние части человека и особенно те места, где они делали операции, они вскрывали умерших калгов или убитых неприятелей. Но со времени прибытия русских не стало у них ни калгов, ни неприятелей, и потому анатомирование прекратилось, а с тем вместе стадо упадать и самое врачебное искусство их, так что в нынешнее время не найти уже ни одного такого искусного лекаря, каковы бывали прежде; (еще мне случилось видеть нескольких из русских стариков, которых лечили алеутские врачи, и которые отзывались о них как нельзя лучше); и даже многие травы и коренья, которые прежде были употребляемы в их медицине, ныне совсем забыты; потому что первые просветители их, т. е. русские старовояжные, не умея отличить тайны врачебного искусства алеутов от их колдовства и шаманства, запрещали им все без разбору, называя грехом. Конечно, есть еще и ныне из алеутов, которые знают отчасти это искусство, но они его скрывают от русских из боязни.

Из наружных болезней (кроме ран) им известны были сыпь (слово на местном наречии), чесотка (слово на местном наречии) и вереда, или чирьи (слово на местном наречии); а из внутренних: понос, горячка (слово на местном наречии), которая считалась общею, так что почти никто из молодых ее не избегал; чахотка двух родов, которые вообще считались неизлечимыми; одна из них происходит от гниения легких, признаки ее: кашель с кровохарканием и удушьем; а, вторая от гниения печени, признаки ее: частое грызение внутренностей, колотье, потеряние аппетита и очень скорое истощение тела; еще известна им была какая-то просто называемая внутренняя болезнь. Цинга и любострастная болезнь прежде им не были известны.

Главное лечение тех и других болезней у них состояло в терпении и строжайшей диете, так что в опасных болезнях, кроме лекарств и полосканья во рту, больным давали не более двух ложек воды в целые сутки. Опасные раны, если они свежи, алеуты лечили и ныне лечат совершенным постом, т. е. от 2 до 4 суток сряду, не давая больному даже капли воды; потому что, по их словам, в этом случае пища и питье чрезвычайно вредны для больного — тем, что лишь только больной напьется воды или что-нибудь поест, то тотчас в ране его появляется жидкость, отчего делается воспаление и неизбежная смерть. Этот способ лечения и ныне спасает многих от смерти. Потому что нет года, в который бы при промысле лисиц, два или три человека не были ранены кляпцами. Удар этой ловушки, вооруженной тремя железными зубцами, около 3 дюймов длиною, приходится всегда около коленного состава ноги и сквозь кости так, чтобы вынуть из ноги зубки, почти всегда надобно продеть их сквозь ногу; но при всем том, в бытность мою в Уналашке, из 40 или 50 раненых умерло только двое.

В застарелых ранах, сверх диеты, для очищения и заживления их употребляют теплый жир рыбий, или каких-либо земных млекопитающих животных; особенно полезен, говорят, жир из головной кости лисицы. Глубокие раны пересыпают пережженным зубом, истолченным в порошок, и прикладывают мышачью шкурку, свежую.

Опухоль и ломота лечится разными припарками и мазью, или при огне обкладывают печеными, горькими кореньями. Прочие наружные болезни почти ничем не лечили кроме универсальных лекарств: диеты и терпения.

Больного горячкою лечили отварами из горьких трав, оберегая от внешнего воздуха.

Против чахотки первого рода употребляли разные травы; но если кровохаркание усилится, то больного кололи так же, как и в чахотке другого рода. В обоих случаях алеутские врачи полагали, что это происходит от окиси застоявшейся внутри крови, и потому, чтобы выпустить оттуда худую кровь и дурной запах или дух, они кололи больного с обоих боков, ниже ребер, каменными ланцетами. Но эта операция производилась самыми искусными врачами; ибо здесь требовалось обстоятельное знание, где сколь глубоко колоть и сколько выпустить духу, иначе можно повредить внутренние части, а выпустя весь дух можно отправить больного на тот свет. Этого рода лечение употреблялось и во внутренней болезни, и в обыкновенной колике, как самое лучшее, особенно в последнем случае, и, как меня уверяли сами пациенты, с удивительным успехом, так что человек поутру почти умирал, а к вечеру, после операции, совсем делался здоров. Колотье, в критическом положении больного, употреблялось как самое последнее и единственное средство; сверх того это же средство колотья употреблялось и в других весьма многих болезнях, например: от глазной боли прокалывали кожу между глаз, отделяя ее от кости, или на косицах, или в затылке и проч. Словом сказать, почти нет места на теле человеческом, кроме самых глаз, которое бы они не могли колоть в болезненном состоянии: я знал одного алеута, которого кололи более 40 раз и в разных местах. Таковые операторы весьма славились искусством, которое они передавали не иначе, как только любимейшим своим детям и внукам; и потому оно ныне почти совсем утратилось.

Обыкновенное кровопускание было и у них, но только из обеих рук и ног, и употреблялось: для уничтожения большой опухоли, для оживления омертвевшей крови, и в таком случае, когда больной чувствует вялость или ослабление во всех членах, или головную боль, и когда лишится аппетита.

Против поносу употребляли вяжущие (adstringentes) коренья, и тогдашнюю пищу больного составляла макарша (корень).

Есть еще у них способ лечения вообще внутренних болезней, присвоенный исключительно одним старухам, — это то, что называется держать брюхо, т. е. например, если больной чувствует грызение или щемление в животе или тому подобное; то его кладут на спину, и лекарка обеими руками держит его брюхо, слегка правя и перебирая пальцами внутренние части, для того, как они говорят, чтобы привести их в порядок, уложив все к надлежащим местам; и многие, испытавшие этот способ лечения, хвалят его.

XIII. Язык

Язык, коим говорят Лисьевские алеуты, совершенно отличается от всех языков, употребляемых окружающими народами, и, кажется, еще до сих пор не решено: от какого именно языка он происходит; но если, как утверждает г. Шамиссо, кадьякский язык есть язык гренландский, то и алеутский язык, имеющий одинаковое образование или конструкцию с кадьякским, должно причислить к языкам гренландского корня[128]

Алеутский язык собственно имеет 15 букв, а именно: а, г, д, и, к, к, л, м, н, нг, с, т, &, х, ч. Произношение их почти то же, что и в русском языке, выключая двух букв: нг и к, из коих первая состоит из латинских букв n и g; последняя из русских ж, к, х вместе взятых. О надлежащем же произношении букв сказано в грамматике[129].

Выговор, или произношение алеутского языка, довольно трудно для всякого европейца, но гораздо легче, чем все прочие американские языки.

Членов, как например: в греческом и других европейских языках, в алеутском языке совсем нет. Но все прочие части речи можно найти, из коих не изменяются только союз и междометие.

Чисел три: единственное, двойственное и множественное.

Род везде один общий.

Падежей главных три: именительный или общий, дательный и предложный, он же и родительный. Но падежи разделяются на неопределенные, притяжательные и личные творительные или орудные. И потому имя существительное может иметь более 32 различных окончаний.

Притяжательные надежи суть такие изменения в окончаниях, в коих заключаются вместе притяжательные местоимения: мой, твой, его, наш, ваш, их, и безличные: свой, свои, например (неопределенный падеж Адак отец), притяжательные именительные: слово на местном наречии мой отец, Ада́н твой отец, слово на местном наречии мои отцы и проч. И потому притяжательные падежи подразделяются: на одноличные, многоличные и безличные.

Личные творительные или орудные падежи употребляются тогда, когда безличные местоимения свой, свои, надобно употребить в творительном падеже, например: я, ты, он своею рукою.

Прилагательные имена имеют степени: положительную, сравнительную и превосходную.

Числа или счет алеутов простирается далее 10,000 и даже можно означить и миллионы.

Глаголы имеют числа, лица, наклонения, времена, залоги, степени и спряжения. Глагол, в алеутском языке, есть самая обильнейшая часть речи, так что каждый глагол, в одном только действительном залоге, может иметь более 400 различных окончаний. Сверх того, кроме всех обыкновенных изменений по окончаниям, почти все алеутские глаголы, пред изменяющимися окончаниями, могут принимать разные слоги неизменяемые, которые, в приличном соединении с глаголом, изменяют его значение, например: простой глагол слово на местном наречии значит — молился; сложные из него: слова на местном наречии и проч. здесь в первом слоге сига означает: совершенно, совсем, истинно; во втором та: не один раз; в третьем сигасяда означает: очень сильно; а в последнем тасяда означает чрезвычайное действие. И потому слово на местном наречии значит: молился с величайшим усердием, совершенною или истинною молитвою, прилежно или не один раз и очень сильно, каковое выражение можно употребить, говоря только о Богочеловеке (Лук.12:44); таковых вставных частиц находится более 40.

Глаголы, алеутского языка, в сравнении с русскими, изменяются с излишком, например: не убей можно сказать четыре слово на местном наречии и даже слово на местном наречии, где каждое слово поставлено в повелительном наклонении и означает: не убей.

Третье лицо в некоторых временах бывает двоякое, например: слово на местном наречии берут они и слово на местном наречии тоже.

Наклонений шесть: изъявительное, сослагательное, самостоятельное[130], обязательное[131], неокончательное и повелительное, из коих неокончательное имеет все лица и числа.

Времен главных шесть: настоящее, два прошедших и три будущих.

Степени глаголов делаются чрез вставку слогов дига, сяда и проч., о коих вообще сказано выше.

Залогов три: действительный, средний и страдательный.

Деепричастия глаголов имеют три времени: настоящее, прошедшее и будущее, все лица, числа и два наклонения: изъявительное и сослагательное.

Причастия бывают всех времен и могут иметь все падежи; а в личных падежах они могут быть и склоняемы как имена, и спрягаемы как глаголы.

Некоторые наречия могут иметь числа, а предлоги почти все имеют их.

В словосочинении, имеющем многие свойственные сему языку правила, стоит замечания особенно то, что в больших периодах глагол, управляющий всем периодом, всегда полагается назади.

На алеутском языке, до перевода катехизиса на их язык, не было ни грамоты и ни букв.

Главные недостатки сего языка суть:

а) В нем нет имен существительных отглагольных, например, вместо: чтение св. книг весьма полезно, — надобно говорить: ежели кто читает св. книги, тому польза есть.

b) В нем почти совсем нет глаголов отвлеченных, например: святить, умствовать, благословлять и проч.

c) И, следовательно, нет наречий, происходящих от таковых глаголов, и вообще всех, кои в русском языке кончатся на но, например: непременно, умственно.

Стоит замечания, что в алеутском языке не было слов терпеть и прощать.

Впрочем, алеутский язык имеет много слов, касающихся до религии, анатомии и ботаники, и особенно много у них названий мест и очень чисто-собственных, непереводимых; и говоря вообще, язык этот не беден в словах для объяснения даже отвлеченных понятий.

Нынешнее употребление языка весьма не благоприятствует для того, чтобы сохранить его в древнем состоянии; ибо алеуты, по принятии христианской веры, оставили все свои старинные песни, в коих воспевались подвиги их предков и даже самая история их, так что из нынешних алеутов почти никто не знает их. И старики уверяют, что нынешний язык много разнится от того, каким говорили их деды, например: море прежде называли слово на местном наречии (гибкое), а небо — слово на местном наречии; но ныне первое называется алягук, а другое и́ник. Но главное то, что многие из знающих русский язык, и особенно грамотных алеутов, в разговорах своих без нужды употребляют русские слова и даже порядок в словосочинении; а самым важным доказательством сему может служить то, что почти все молодые алеуты не только не употребляют, но даже не без труда могут понять многие изменения глаголов по окончаниям.

Алеутский язык разделяется на два главных наречия: уналашкинское и атхинское, из коих первое имеет свои подразделения, а именно: алеуты, живущие в восточной половине, говорят очень скоро и в словах, кончающихся на н, последнюю букву опускают и особенно пред словами, начинающимися с гласной. Живущие же в западном крае говорят несколько похоже на атхинцев. Различие же между уналашкинским и атхинским наречием, главное состоит в том, что слова, во множественном числе: первые оканчивают на н, а другие на С или ш, например: вместо та́нгин (острова): атхинцы и тоже умнакцы говорят та́нгис. Уменьшительные слова: первые оканчивают на дак, а другие на слово на местном наречии.

XIV. Предания

1) Алеуты говорят, что в старину погоды были яснее и теплее, ветры умереннее и тише; последнее подтверждают даже русские, старовояжные.

2) Говорят, что предки их произошли и первоначально жили в западной стороне, на какой-то большой земле, называвшейся также Алахсха, т. е. материк; и острова, где не было ни бурь, ни зимы, но всегдашнее благорастворение воздуха, и жили мирно и спокойно; но вражды и потом междоусобия заставили их подвигаться далее и далее к востоку; и наконец, они придвинулись к самому морю. Но и здесь не могли оставаться они долго в мире, их теснили другие народы, и потому они должны были искать убежища на островах, и потом, перебираясь с острова на остров, они заселились на здешних островах[132].

3) Прежде, нежели начались у них здесь вражды и междоусобия, они имели обыкновения, побуждаясь славою странствовать (слово на местном наречии) на восток и запад для узнания других народов и их обычаев и показать себя; и одним из таковых странствователей (слово на местном наречии) удалось достигнуть до севернейшего мыса Америки, который они назвали Кигадитиган ка́мга, т. е. северная голова, и которые, по возвращении своем на родину, рассказывали, что там все ледяное: и произведения земли, и жилища людей, и самые люди, которые боятся тепла столько же, как мы полюсных морозов; и в солнцестоянии они не выходят из жилищ своих, боясь растаять. Потом цель таковых путешествий мало-помалу изменилась, и, вместо узнавания обычаев, они начали ездить для торговли, а потом — для грабежа и разбоя, т. е. воеваться.

4) Алеуты считают своими родниками кенайцев, чугач, якутатцев и колош[133]. В подтверждение сего они рассказывают, что какой-то знаменитый алеут — отец многочисленного семейства, по необходимости должен был удалиться со своего селения, бывшего на Уналашке. В одно лето, он, собравши всех своих домочадцев и родников, отправился в нескольких байдарах, по северную сторону Аляксы, с намерением попутешествовать (слово на местном наречии) и поискать лучших и богатых мест. Он, со своими родовичами, в то же лето достиг одного селения аглегмютов и остановился тут; но аглегмюты приняли их не как гостей, а как неприятелей, и, сделав на них нападение, прогнали от себя. Алеуты, не находя удобным или возможным поселиться близ моря, пошли вверх по какой-то большой реке и, выбрав там удобное место, поселились навсегда. Происшедшее от них потомство, смешиваясь с туземцами, размножилось; но с умножением его в нем мало-помалу изменились прежние их обычаи и особенно оттого, что они занимались более войною, чем промыслом зверей. По прошествии многого времени, между потомством коренных уналашкинцев и происшедшими от них креолами или мулатами, по одному случаю, произошла вражда, а потом и междоусобие. Селение их было расположено по обе стороны реки, одна половина против другой. Они имели обычай, вместо забавы и для навыку, делать друг на друга примерные нападения и сражения, стреляя друг в друга стрелками, без наконечников; но в одно из таковых примерных сражений кто-то пустил стрелку с наконечником и попал своему неприятелю в глаз; и сражение тотчас из примерного сделалось настоящим; но так как число креолов было гораздо более, потому уналашкинцы принуждены были оставить это место и идти далее к востоку, и наконец также по какой-то реке вышли в Кенайский залив, где и поселились навсегда; и нынешние кенайцы суть потомки их. Оставшееся же от них креолы по времени умножились еще более, и также по причине вражды и несогласий начали раздвигаться к северо-востоку, и впоследствии были родоначальниками: чугач, якутатцев и колош.

5) Алеуты говорят, что в прежнее время предки их, делая глубокие ямы для убежищ от нечаянных нападений неприятеля, иногда находили кости и даже остовы великанов людей, которых они называли слово на местном наречии (слово на местном наречии) или выражение на местном наречии, т. е. первые люди, и которые, по их мнению, жили до потопа. Таковые кости, или скелеты, находились, по большой части, под третьим слоем земли и почти всегда еще не потерявшие природных соков; и оттого лишь только отрывали хотя одну из таковых костей, то тотчас воздух заражался ужасным зловонием; и потому их невозможно было держать на открытом воздухе. Этим они доказывали, что был когда-то великий потоп, и что до потопа все люди были таковой величины; а философы их уверяли, что под всею землею живут полумертвые люди.

6) Говорят, что в их стороне (о прочих не знают) было также большое наводнение в наказание за преступление праотеческих обычаев и преданий: (выражение на местном наречии), т. е. за грехи наши выступало море.

7) В прежние времена, по всей гряде здешних островов, берега моря, в заливах и бухтах, были гораздо более углублены внутрь островов. (В некоторых местах это весьма очевидно). И говорят: что деды нынешних алеутов, в молодости своей, слыхали от своих дедов — как самовидцев, что они, на возвышенных местах и часто в большом расстоянии от моря, находили признаки прежних жилищ, как то: китовые ребра и огромный лесины: а от этих мест, к морю, также находили иногда камешки, обвязанные нитями из китовых усов, какие обыкновенно привязываются к удам для ловли рыбы. По таким признакам алеуты догадывались, что некогда те возвышенные места, где находились остатки жилищ, были берегами моря; а где находились камешки от уд, там было море. Но все это было гораздо после бывшего потопа.

8) В рассуждении огнедышащих гор, алеуты рассказывают в своей сказке: что будто бы когда-то все огнедышащие горы, какие только находились на Уналашке и Умнаке, между собою заспорили о первенстве в количестве внутреннего их огня: и после продолжительного спора, где никто из них не хотел уступить своим противникам, вздумали решить его на деле; и тотчас между ними открылось общее ужаснейшее сражение, продолжавшееся беспрерывно несколько дней, где, они, вместо стрел, кидали друг в друга огнем и каменьями; но меньшие сопки не могли устоять против больших, и, видя свое бессилие, они, с досады, лопнули и погасли навсегда. И наконец, остались только две сопки: одна на Уналашке, Макушинская (а́як), а другая на Умнаке, Речешная (И́смак). Они, одержав победу над всеми своими соперницами, вступили между собою в единоборство, ужаснейшее и весьма гибельное для всего их окружающего. Огонь, каменья, пепел были ими бросаемы в таком количестве, что от них истребились все животные, обитавшие близ них, и воздух сделался тяжел. Но Умнакская сопка наконец не могла устоять против своей соперницы и, видя свою неминуемую гибель, собрала все свои силы, надулась, лопнула и совсем погасла; Макушинская же сопка, оставшись победительницею и нисколько неповрежденною, и, не видя никаких неприятелей вблизи себя, успокоилась и поныне почивает, дымясь немного.

XV. Сказки

Число сказок алеутских чрезвычайно велико, так что каждое селение имеет свои сказки. Сказки их заключают в себе или сказания о подвигах и деяниях их предков, более или менее точные и украшаемые воображением рассказиков, или какие-либо вымыслы, или нечто вроде миф, как, например: сказание о сражении огнедышащих гор. И есть также сказки, сочиняемые в осмеяние причуд или слабостей их собратий, например: излишней ревности к женам, неудальства или вялости женоподобной, и проч. И потому сказки алеутов могут почесться очертанием их нрава, обычаев и образа жизни.

Итак, сказки алеутов можно разделить на три рода: т. е. повествовательные, баснословные и сатирические. Для того чтобы дать понятие о тех и других, я здесь представляю три сказки, каждую в своем роде, во многих местах стараясь удерживать самый образ выражения их, и везде соблюдая точный смысл сказок.

Сказка 1-я

Некто из могущественных и славных родоначальников алеутских, житель селения слово на местном наречии (что после называлось Егорковским), находившегося на северо-восточной стороне острова Умнака — тоэн, по имени Аги́тали́гак, наскучив своими обыкновенными делами, какие он мог производить около своего места и в кругу своих собратий, вздумал прославить себя и род свой каким-нибудь славным и достопамятным делом, в чужих краях. Поставя для себя это непременною целью, он, впрочем, не открывая никому самого намерения, заблаговременно, т. е. еще во время зимы начал вызывать охотников быть участниками в его предприятии; и так как он был славен и могуществен, то к нему собралось великое воинство (слово на местном наречии), и которое состояло единственно из его родников (слово на местном наречии), т. е. родственников как с его стороны, так и жен его. И когда наступило время, удобнейшее для предпринятия похода, то тотчас они, взяв с собою жен своих и детей, отправились в путь на восток, в байдарах. Во время проезду их мимо Уналашки, к ним присоединилось еще множество людей, тоже дальних родственников предводителя, так что наконец тоэн Агиталигак имел удовольствие видеть себя предводителем и главою великого воинства и огромнейшего флота (выражение на местном наречии), с которым он двинулся далее на восток от Уналашки, направя путь свой но южную сторону полуострова Аляксы.

Не доехав несколько до острова Кадьяка, Агиталигак нашел две большие бухты, называемый по-туземному, одна: слово на местном наречии, а другая: слово на местном наречии, которые, по своему расположению и местным удобствам к жизни, по его мнению, оказались весьма соответствующими его предположениям; и он решился остаться здесь навсегда; и потому, разделив свое воинство на две половины, приказал каждой из них селиться в означенных бухтах.

Таким образом пришлецы сии поселились здесь, составив два больших селения, (одно из них, западное, было резиденциею тоэна), и находя тут достаточные средства к своему пропитанию, они начали жить мирно и размножаться. Между ними был положен клятвенный уговор, под угрозою смерти: ни зачем не переезжать на сторону друг друга, кроме как в гости, без особенного позволения тоэна. Занятие их состояло только в промыслах морских и земляных зверей. В таком состоянии они прожили три года, не отлучаясь никуда далеко от своих мест и не видя ниоткуда со стороны никаких нападений, ни неприятностей.

Чрез три года их пришествия случилось, что жители восточного селения вздумали послать две байдары, с полным числом гребцов, для собирания леса и именно в западную бухту, составлявшую непосредственное владение их тоэна, и где у него было собрано много лесу. Посланные уже одним приездом своим нарушили клятвенный уговор их с соседями: не переезжать на чужую сторону. Но они, кроме того, вопреки особенному приказанию и запрету тоэна, взяли готовый лес, искололи его, как им было удобнее для погрузки, и только за темнотою ночи не успели отправиться обратно, и остались ночевать. Не опасаясь какого-либо нападения ниоткуда, потому что внешних врагов они не имели, а от соседей своих, как родственников и своих, они не ожидали никаких неприятностей, и потому на ночь не приняли никаких предосторожностей.

Агиталигак, как-то узнав, что в его владениях находятся чужие люди, послал осведомиться, что они там делают. Посланные возвратились и сказали, что лес, который, по его приказанию, был собран и изготовлен, весь исколот и приготовлен к погрузке в чужие байдары. Тоэн тотчас же послал часть своей команды и приказал смертью наказать нарушителей уговора и хищников. Посланные в точности исполнили приказание своего повелителя и не оставили ни одного в живых из приехавших в байдарах.

Тоэн Агиталигак имел у себя сына, но имени: выражение на местном наречии, который уже был женат, и (по древнему обычаю алеутов) на дочери одного из жителей соседственного селения. И так как молодая жена его после замужества своего должна была жить несколько времени у отца своего, и ей еще не пришло время переселиться в дом мужа; то Каюлинах мог посещать и посещал жену свою, когда хотел, и часто проживал у ней несколько дней.

Вскоре после описанного происшествия в западной бухте, Каюлинах стал проситься у отца своего, по-прежнему съездить посетить жену свою, которая была уже беременна и скоро должна была сделать его отцом (и тем вполне утвердить их брак и дать ему право увезти ее к себе домой). Но отец его, зная, что поступок его с соседями не может остаться без отмщения, долго не хотел отпустить его, опасаясь чтобы мщение их не выместилось на нем, единственном его наследнике. Наконец, уступив убедительным просьбам любимого своего сына, отпустил его, но с таким условием, чтобы он чрез 10 дней непременно возвратился домой; а если же он к этому времени не приедет, то он будет считать его уже убитым в отмщение за его поступок.

Каюлннах тотчас отправился к своей жене, один, без всяких провожатых. По приезде своем в селение, где жила его жена, он был встречен уже не по-прежнему: вместо того, чтобы выйти на пристань всем или, по крайней мере, многим, к нему вышли только три брата жены его, которые тот же час сказали ему, что в их селении уже известен бессовестный поступок отца его с людьми их селения; и что уже делается совет: как и чем отмстить ему; и советовали ему, что если его сегодня или завтра под каким-либо видом будут звать в общее собрание, то чтобы он отнюдь не ходил туда: иначе не избежать ему смерти. Каюлинах не совсем внимал их словам и советам; ему было не до того: он спешил к своей возлюбленной, которая родила ему сына-наследника. Жена его также рассказала ему о составляющихся советах и упрашивала не ходить к ним; но он пренебрег также и ее советами и предостережениями, думая, что никто не посмеет тронуть его, как сына могущественнейшего и славного тоэна; и притом он думал, что, так как все селение ему в близком родстве или по его матери, или по его жене, то и некого ему опасаться; но вышло совсем не по его расчету.

На другой день приезда Каюлинаха в селение, его, в самом деле, приглашают на совет, собравшийся в поле за селением. Он, получив такое приглашение, тотчас оделся в лучшее свое парадное платье, т. е. надел на себя парку, шапку и проч. и, несмотря на слезные убеждения милой жены своей, пошел, куда его зовут. Выйдя из дома, где он был, он остановился на улице и, обращая глаза свои во все стороны, сказал: «Сей свет никогда не помрачится, и ему не будет конца; сей ветер никогда не перестанет совсем дуть и со свирепостью действовать на людей и животных; — (потом глядя на горы и холмы) — и также сии высокие красы земли (выражение на местном наречии) никогда не изменятся; но всем людям и всем прочим животным придет конец, и все умрут; и я тоже когда-нибудь должен буду умереть, и что же мне теперь бояться смерти славной?» Сказавши это, он тотчас пошел в собрание, и, придя туда, вошел прямо в круг собравшихся и сел посредине. Помолчав немного и не видя никакого ни вопроса, ни привета со стороны присутствующих, он сказал им: «Вот я пришел к вам; зачем вы меня звали?» Ему отвечают: «Что мы знали, что ты, по родству своему, приедешь к нам, и ждали тебя; и призвали тебя сюда ни за чем другим, как только узнать от тебя о поехавших отсюда в вашу сторону наших двух байдарах; не слыхал ли ты что об них? И не видал ли кто-нибудь из ваших, куда они поехали? И ежели они живы, то им давно уже время воротиться; потому что им ни откуда и ни от кого нельзя встретить опасности в этой стороне, обитаемой только одним нашим племенем. Итак, ты скажи нам правду, все, что ты знаешь о них». Тогда он сказал: «Да! Я видел ваши байдары с людьми, и знаю, что с ними сделалось; — но вам будет стыдно за столько воинов мстить на мне, на одном худеньком мальчике». Ему говорят: «Мы не думаем мстить тебе за них, и не думаем тебе делать худое; ты только скажи нам прямо; если ты видел их убитыми, скажи нам правду». Он им на это отвечал то же, что и прежде. Тогда все бывшие в собрании рассердились на него и озлобились; и один из них, бывший прежде невольником отца Каюлинахова, сказал: «Что же вам толковать с ним и щадить его к своей досаде? Видите, он только насмехается над вами: лучше надобно с ним что-нибудь сделать». На слова сего невольника один из родных дядей Каюлинаха, сказал собранию: «Делайте вы с ним, что хотите». Тогда все дали решительное согласие убить его.

Исполнить же приговор хотелось всякому из них лично, одному и без помощи других; потому что Каюлинах (как показывает и самое имя его) был один из сильных мужчин; и потому убить такого героя всякий считал славным делом. Но дорого заплатили те, которые думали единоборством одолеть его; Каюлинах первого, который бросился на него, не допустил до себя, схватил его, поднял на воздух и свернул ему голову руками и бросил от себя; таким образом он лишил жизни семерых своих неприятелей и поединщиков, которые были один другого сильнее. Тогда алеуты, видя, что если оставить его единоборствовать, то он поодиночке всем отвертит головы, — бросились на него все со стрелами; и невольник, первый подавший голос убить Каюлинаха, первый вонзил ему стрелу в сердце; и тот пал мертв.

Тогда ближайшие родственники убитого, т. е. дяди и двоюродные братья, с плачем взяли его тело, сделали богатую зыбку, украсив ее разными нарядами и вещами, положили в нее и повесили его в ней под байдарою. Жена Каюлинаха неутешно плакала о нем.

По прошествии десятидневного условленного срока, отец Каюлинаха, видя, что сын его не возвращается, тотчас пустился в путь, один, в то селение, куда он уехал; и, приехав туда ночью, взошел в юрту, где жила его невестка, которая, в темноте ночи, сидя горько плакала о своем муже. Тоэн Агиталигак тотчас узнал, что плачущая женщина есть именно его невестка, и, подойдя к ней, тихонько стал спрашивать: что твой муж Тайягух Каюлинах жив ли? Она, услышав такой вопрос и от незнакомого ей мужчины, с горестью и досадой говорит ему: «Что ты еще насмехаешься надо мною и к печали моей прибавляешь еще печаль; разве ты не видал, что ныне случилось с моим мужем; и не с ними ли же и ты был» Тогда свекор ее говорить ей: «Молчи, тише; я отец твоего мужа Агиталигах; я приехал проведать сына моего, жив ли он; иди, покажи мне тело сына моего». Невестка повела его туда, где висело тело ее мужа. И они оба долго плакали тут. Наконец свекор говорит своей невестке: «Ты никому не сказывай, что я был здесь у тебя; я скоро приеду сюда опять и отомщу за смерть сына моего кровью моих родственников». Сказав это, он тотчас уехал. Приехав домой на следующее утро, он призвал к себе своего племянника (сына сестры своей) и всех своих людей, и посадя его прямо пред собою лицом к лицу, так близко, что когда он стал говорить, то слюны брызгами летели ему в лице; и, дыша злобою и мщением ужасным, стал говорить ему: «Алгихтаях! — (так назывался его племянник) — ты охотник и жаден до войны и до крови человеческой; и я тебя до сих пор удерживал; но теперь даю тебе полную волю; отмсти смерть своего двоюродного брата; брат твой и мой сын убит в том селении его родственниками; готовься на войну воевать со своим племенем». Сказав сие, тотчас же дал приказание вооружаться и как можно скорее быть готовыми к походу.

Приказание его было исполнено, и раздраженный отец немедленно отправился со своим полком (слово на местном наречии). И подъехав к селению своих врагов и родственников, канал нечаянно и весьма удачно атаковал всех жителей в их юртах; и истребил их всех без исключения; и из целого огромнейшего селения не осталось ни одной души в живых, кроме невестки его и внука, которых он взял с собою, также и тело своего сына, и отправился домой.

Приехав домой, он сделал большие поминки по своем сыне; т. е. приказал выставить для жителей все жизненные припасы, какие у него только были, и все, кто только находились в селении, невозбранно приходили и ели сколько угодно; а отец плакал над своим сыном. Угощение это продолжалось три дня; и по окончании его, тоэн приказал тело сына своего повесить в его юрте в той же самой зыбке, в которой он был положен сначала; и объявил всем, чтобы с тех пор никогда и никто не бил в бубны и не веселился в знак его безутешной печали. Ни время, ни охота, ни слезы, ничто не могло уменьшить и облегчить его горькой печали. Он думал найти облегчение в убийстве невольников; и потому приказал развести большой огонь, и когда он разгорелся, то он начал бросать в него своих невольников. Но это средство было также бессильно. Наконец он решился оставить место нового своего селения, а с тем вместе и все свои планы и намерения, прославить себя в чужих странах и возвратиться на место своей родины; и в наступившее лето он собрал всех своих родственников, составлявших его подчиненных, оставшихся в живых, и поехал обратно туда, откуда приехал, в свой знаменитый поход, оставя все свои заведения, юрты и проч.

Приехав домой, еще более стал горевать и плакать о своем горе и своем бесславии.

Итак, вместо того, чтобы совершить какое-либо достопамятное и славное дело и прославить себя и род свой, он только обессилил себя, почти истребив весь род свой, и вместо славы и радости привез домой бесславие, печаль, горесть и слезы, которые не оставляли его до самой его кончины.

Сказка 2-я

Некто из бойких алеутов был чрезвычайный охотник до игрушек, т. е. до вечеринок (их обыкновенных увеселений). И во время их любил наряжаться в разные личины и плясать. В одно время он вздумал сделать игрушку, знаменитейшую и на удивление всем. И для того приготовления его к тому были особенно хлопотливы и продолжительны. Когда было все готово, то он поехал приглашать гостей из других селений; приехали гости и, по обыкновению, поместились на берегу, в сделанных ими походных шалашах (слово на местном наречии). Нетерпеливый хозяин в тот же вечер хотел начать игрушку; и когда наступило время для игрушки, он послал жену свою принести личины, а сам начал петь сочиненные им для сего особые песни, играя, т. е. ударяя в бубен. Уже проходит довольно вечера, а гости его к нему не собираются, и жена его не несет ему личины. Он пождет-пождет их, и опять начнет петь и играть на своих бубнах. Таким образом он, в жару и упоении своей страсти к удовольствиям, всю ночь пропел и проиграл, и совершенно один; и под конец совсем забыл все, и потому ему не пришло и в голову узнать о причине, почему нейдут к нему гости, и жена его не несет ему личины. Но наступившее утро вывело его из самозабвения и открыло ему всю истину. Когда уже совсем сделалось светло, он выходит на улицу и что же он видит? Гости его все уехали домой; и к ужасному его посрамлению сделали еще другое: они увезли с собою и его молодую жену. Несчастный вечеринщик тотчас сорвал с себя все наряды и украшения, которые были на нем, и оделся в самое худое платье; и три дня не ел ни крошки и не пил ни капли воды. На третий день сказали ему, что приехали две байдарки из того селения, из которого у него были гости; он велел позвать к себе приезжих, посадил их и приказал угощать чем мог; и когда они начали есть, то и сам хозяин начал с ними есть и пить. Во время стола, он рассказал гостям своим о случившемся с ним несчастии и горе; и потом спросил их: не знают ли они, или не слыхали ли от кого, на которое селение, и куда увезли его жену? Гости сказали ему: что жена его находится в их селении и уже замужем, живет в самой большой юрте, расположившись на самой средине, всегда одета в самую нарядную парку и всегда убрана, т. е. с раскрашенным лицом; и среди дня сидит при огне и шьет своему новому мужу камлейку из сивучьих кишок. Несчастный хозяин, поблагодарив своих гостей за такую весть, отпустил их. На завтрашний день он поехал туда, где была его жена, и нашел ее точно в том самом месте и положении, как ему описывали приезжие. В это время все мужчины сего селения разъехались за промыслом зверей. Он тотчас, не говоря ни слова, взял свою жену за большую ее косу, вытащил на улицу, снял с нее нарядное платье, оставя ее в природном костюме, и тем же способом препроводил ее до своей байдарки. Привезя жену свою домой, он привязал ее на улице у входа в свой дом, оставя ее в последнем костюме. В таком ее положении он, продержав ее трое сутки, втащил ее в свою юрту и снова заключил ее в кладовую конурку на 7 дней, и также в природном костюме; а сам сел у входа в кладовую. Таким образом он просидел семь дней без всякой пищи и питья, не давая ничего для утоления голода и жажды и своей половине. По прошествии этого времени он поехал в море за промыслом зверей, и, уезжая, сказал своей матери, чтобы она, в отсутствие его, обмыла жену его, одела и накормила. Возвратившись вечером с промысла, он вошел домой и к жене своей с таким лицом и видом, как бы ничего между ними не бывало; и стал жить с нею в мире и согласии, как и прежде; но только страсть свою к игрушкам возненавидел совершенно и сделался осторожнее насчет жены своей.

Сказка эта сочинена насчет тех, которые, будучи сами причиною непослушания и неверности жен своих, между тем жалуются на них.

Сказка 3-я

На южной стороне острова Уналашки, против нынешнего Черновского селения, было некогда селение, называемое и́гагак. В селении том был некто из знаменитых алеутов, у которого были только двое детей: сын и дочь. Сын был уже совершенным промышленником, ловким и удалым, а дочь лишь только вступала в совершенный возраст. Отец и мать их и все родственники не могли нарадоваться, смотря на молодых людей, и они считали себя счастливейшими родителями; но ужасное и неслыханное, ни прежде, ни после, происшествие вдруг разрушило все счастье их.

Девушка, находясь в первый раз в известном очистительном положении (по древнему обычаю алеутов и многих нынешних американцев), была отделена в особую небольшую юрту, куда к ней никто не мог ходить кроме ее служанки. В это же время и брат ее стал уходить но ночам за промыслом урилов. Спустя несколько времени после заключения девушки в ее затворничестве, к ней стал ходить, по ночам и когда уже не было огня, какой-то молодой человек и страстно убеждал ее к исполнению его желания; но девушка, боясь посрамить своих родителей, отнюдь не соглашалась на то. Но наконец, молодой человек, не могши достигнуть своей цели волею, употребил насилие. Оскорбленная девушка такою дерзостью молодого человека, вздумала наказать и наказала его за свое бесчестие самым жестоким и бесчестным для него образом. Когда молодой человек, по совершении своего намерения, стал возвращаться домой и вылезать из ее жилища; то она, при выходе его, перерезала ему жилы под коленями у обеих ног его;— и несчастный юноша со стоном пополз от нее.

Назавтра родители девушки посылают к ней сказать, что любимый брат ее, в сию ночь ходивший, по обыкновению, за промыслом урилов, упал на острые каменья и перерезал у себя жилы у ног и сейчас номер. Такая ужасная весть поразила девушку и привела в какое-то исступление. Она тотчас приказала своей служанке одевать себя в самый лучший наряд, т. е. надевать на шею ожерелья, зарукавья на руки, серьги в уши и привески в нос (из лучших суклей) и проч. и нарумянить (раскрасить) щеки; потом надела на себя самую лучшую нарядную парку (слово на местном наречии), украшенную ремешками из котовых шкур, топорковыми носами и проч. Одевшись таким образом, она парку свою, которая на ней была, (и которая обыкновенно шьется наподобие длинной рубашки без разреза впереди), спереди разодрала от воротника до подола; и тотчас пошла, в сопровождение своей служанки, в общую юрту, где лежал брат ее. Войдя туда, она увидела, что брат ее действительно умер и лежит впереди юрты на полу, родители и родственники его плачут и рыдают ужасно. Но она, вместо того, чтобы также плакать и рыдать, запела песню самым веселым тоном: брат ты «Брат мой, ей вставай, вставай смотреть на ту, для которой ты лишался сна[134]». Поя сию песню, она подходила к телу брата своего, размахивая полами разорванной своей парки и тем обнажая наготы свои. И когда она таким образом подошла к телу брата своего; то пальцы на ногах его пошевелились. Она тотчас отошла от него в заднюю сторону юрты и оттуда опять пошла к нему, поя ту же песню и также размахивая паркою; и когда она подошла к брату во второй раз, на лице у него заиграл румянец. При третьем же разе, когда подошла она к брату, то он тотчас вскочил и бросился обнимать сестру свою; но она побежала от него прочь и выскочила вон из юрты, он — за нею, а за ним — и родители и родственники выбежали с тем, чтобы поймать его. Таким образом девушка бежала впереди, за нею оживший брат, а за ними те, но никто не достиг своей цели. Наконец девушка добежала до утесистого края берега и, не имея возможности убежать от ужасных объятий своего брата, и, чтобы не дать себя на посрамление в виду всех родных своих, бросилась с утеса в море, а за нею и брат ее. И тотчас скрылись в волнах моря. Несчастные родители, прибежав туда, увидели одни только колыхающиеся волны, означающие место, где погибли их дети. И долго они смотрели туда, не сводя глаз и как бы ожидая, не выйдут ли их дети из воды. И они, точно, спустя несколько времени вышли на поверхность моря и даже живыми, но только уж не людьми, а бобрами; и пошли прочь от земли один на восток, а другой на запад. Несчастные родители, смотря вслед им, плакали и говорили: «Дети вы, дети наши, для того ли мы воспитывали и возрастили вас, чтобы вы посрамили нас своим преступлением и чтобы сделались дикими зверями? Мы надеялись, что вы будете кормить, покоить и радовать нас и проч.».

Таким образом родители плакали о них во всю жизнь свою: и с тех нор появились в море морские бобры.

В этом роде есть у алеутов сказки: о разных превращениях людей обоего пола в земляных и морских хищных зверей, как-то: медведей, касаток и проч. и также в птиц, тоже хищных, которые нападали на других животных, слабейших или неповоротливых. Все таковые превращения делались силою и по воле злых духов.

XVI. Песни

Песен у алеутов еще гораздо более чем сказок; всякий остров и всякое селение непременно имело всегда, и имеет ныне свои собственный песни и по нескольку десятков; так что если собрать все их песни, какие были и есть у них ныне, то не поместить их и в нескольких томах. Употребляемые ныне алеутами песни суть произведение, по большой части, позднейшего времени и вновь составляемые нынешними певунами-поэтами, и отчасти остатки старинных песен. Особенных сочинителей, или слагателей песен, у них ныне нет; прежде этим занимались более шаманы и их помощники, а ныне, можно сказать, что почти всякий из алеутов, сколько-нибудь смышленее прочих, может составить новую песню, если не оригинальную, то по образцу прежних. Содержите песен алеутских весьма многоразлично: в них они воспевают и старину свою, и подвиги предков, и удальство на промысле своих отцов и дедов, их искусство в езде по морю и управление байдарою, их обычаи, привычки и проч.; в них выражают они свои неудачи в промысле, горе, радости, удовольствия жизни и проч. Голосов или напевов в их песнях очень немного и, кажется, не более трех, но и те очень похожи один на другой. Совершенно полный напев песен алеутских положить на ноты кажется невозможно; потому что в пении своем алеут заимствует не более пяти главных музыкальных тонов; но эти тоны подразделяются не только на полтоны, но можно сказать до бесконечности. Такты или размера собственно в песнях у них совсем нет, но в музыке их, т. е. в ударении бубна — единственного их музыкального инструмента, — всегда и у всех такта совершенно одинакова, и именно: три осьмых или три четверти, т. е. два удара, один другого (первого) сильнее и выразительнее, и одна пауза.

Песни, на игрушках или вечеринках, поются преимущественно одними мужчинами, и никогда и нигде не примут на себя этого женщины, хотя почти каждая из них знает и содержание, и напев всех своего селения песен.

Рифм и размера, или количества Елохов, в песнях нет; и песни поются не по слогам; но целый стих или несколько слов стиха (смотря по смыслу и складу), высказываются вдруг и очень скоро, возвышенным голосом, и потом конечные слова вытягиваются до известного предела — низким, одинаковым, прерывчатым тоном; а между тем бубны, начавшиеся до начала песни, не умолкают и не изменяют. Язык в песнях также бывает иногда отличный от разговорного; иногда некоторые слова, для удобности в пении, переставлены, другие сокращены или растянуты (вставными частицами); а на конце, там, где не достает или слов или мыслей, или как бы для дополнения стоп стиха, прибавляются слова совершенно без смысла, вроде как бы припева, напр.: (слова на местном наречии). Слова в песнях, сочиненных прежде и уже принятых жителями селения, по произволу певцов также не переставляются, не выкидываются и не переменяются.

До принятия алеутами христианства, у них было множество так называемых шаманских песен, т. е. таких, которые петы были только во время шаманства или призывания духов; и не менее того было песен, употреблявшихся при их сценических представлениях; но лишь только Алеуты окрестились, то совершенно оставили не только все шаманские, но и такие песни, в коих, хотя сколько-нибудь было касающегося сего предмета, — а с ними и прочие сценические, в которых нередко воспевались их исторические события.

Для того чтобы составить некоторое понятие об алеутских песнях, т. е. их содержании, языке в песнях, размере, сложении и проч., я здесь представляю несколько из них.

I

Текст на местном наречии см. оригинал

Благодарен, благодарен, думают обо мне на этот день 2-жды.

Беден, беден, лучше бы думали обо мне 2-жды.

Благодарен, благодарен, думают обо мне на этот день 2-жды.

Здесь покуда я буду жить, еще также поступлю 2-жды[135]

2

Душа моя, душа во мне есть, вот.

Кости мои, кости во мне есть, вот.

Тело мое, тело у меня есть, вот.

Тебя я ищу, тебя стараюсь увидеть.

Но говори мне, добро мне скажи.

3

Я никаким этим делом не могу заняться, знать его.

Вот для нее я и похаживаю, выступаю и не знаю, как угодить.

Для нее я здесь поживаю, для нее, для нее.

Но, однако ж, я с ней вижусь, я улыбнулся, улыбнулась и она, и так мы разошлись.

И я еще потянул ее к себе за руку, за ручку.

4

Так как я человек бедный (работающий), должен поневоле благодарить и веселиться.

Чужих людей я должен считать за своих, благодарить и веселиться.

Но говорят, была родственница, которая была замужем за умнакским урожденцем.

У ней был по имени Алга́дак, Во время вечеринки, когда он, по приглашению, начал плясать, то над ним стали смеяться, крича по-лисичьи и по-воробьиному, и он перестал.

Приходит он к отцу своему и говорит: когда я начну плясать, отчего смеются надо мной, крича по-лисичьи и по-воробьиному?

Оттого так с тобою поступают, что ты ничего не упромыслил из зверей и птиц; но ты должен сказать об этом лучше твоим родственникам акутанским и акунским.

Он, по словам, сказанным его отцом, поехал к своим родственникам, объехав те острова вокруг, и рассказал, что делали с ним.

Говорят, они поехали на остров Адах бить для него зверей; и, говорят, бравши по одному только зубу от каждого убитого зверя, нагрузили десять корзин; и потом, говорят, он возвратился к тем его неприятелям и показывать их.

5

Что значить это, что это он хочет сказать мне?

Я, севши на корму (в байдарке), не думал, что это случится со мной.

Острова мои, острова вы мои, небеса над ними утром сегодня стоят веселые.

Точно также и утро сегодняшнее (веселое).

Ежели я буду жить впредь, пусть точно так будут в памяти.

Вот скука, а вот печаль.

XVII. Игры

Под именем игр, не народные увеселения и игры, (о них сказано выше); но обыкновенные игры, которые у всех народов служат средством, чтобы убить время, имущество, здоровье и даже жизнь.

Азартных игр у алеутов ныне нет совсем; и вообще можно сказать, алеуты на интерес не играют. В прежнее же время, говорят, бывали такие из удалых и богатых, которые проигрывали свое состояние и даже невольников своих.

Национальная игра их есть, так называемая ими кака́н, где, обыкновенно, две пары соперников делятся так, что на каждой стороне всегда бывает два соперника, а не так, чтобы соперники были вместе и каждая пара на своей стороне.

Делают на полу два небольших поля или квадрата, в небольшом один от другого расстоянии, и на нем проводят несколько (кажется три) линии, одна другой далее; или, чаще, вместо полей кладут на пол две травяные рогожки, с заметными полосами. Потом соперники берут в руки по нескольку небольших кружочков костяных или деревянных, величиною несколько более медного десятикопеечника; и, став на колени на одной рогожке, один из играющих кидает кружок на другую рогожку, стараясь поставить его на которой-нибудь линии или полосе; поставленный им кружек, находящийся с ним на одной стороне соперник, старается сбить своим кружком, или, если тот дал промаха, то поставить свой кружек на линии. И когда, попеременно, перебросает первая пара соперников все, бывшие у них, кружки, то тот из них, у которого более кружков осталось на линиях или хотя один, но выше кружков соперника, получает известное число палочек (вроде марок или фишек, употребляемых в бостоне). Потом берет те же кружки и начинает таким же образом кидать другая пара соперников. И когда все, известные числом палочки, три раза перейдут на которую-нибудь одну сторону, то та сторона и выиграла. Но так как палочки эти переходят из рук в руки много раз, до тех пор, пока все они будут в руках одной пары союзников; то игра эта может продолжаться очень долго.

Другая, известная ныне и более других употребляемая, игра у алеутов, есть большая игра в шахмат и также в пешки, т. е. в 12 шашек. И надобно сказать и удивляться, что алеуты, разумеется, одни только мужчины, большие охотники до шахматной игры, и очень многие из них играют очень хорошо, даже есть такие из них игроки, которых с трудом может обыграть и отличный игрок. Игру эту переняли они от первых пришельцев к ним русских-сибиряков, и оттого игра их несколько разнится от обыкновенной шахматной игры, и в особенности тем, что дама или ферзь не ходит ходом офицера или слона; но в таком случае действует она только как солдат, поражающий неприятеля. Но не вперед только, а во все стороны.

Карты у алеутов не в употреблении, впрочем, оттого, что нет возможности достать их; но иногда случается видеть играющих и в карты, но всегда не иначе, как в марьяж и в дурачки.

Мяч и городки также входят в употребление между молодыми алеутами, впрочем, кажется, еще только в главном селении.

Здесь хотя и не совсем кстати, но я расскажу об одном действии прежних алеутов-мужчин, которое было не то что обычай или шаманство, а как бы какое-то представление или игра, которую они употребляли как сильнейшее средство для удержания жен своих в послушании и верности и для научения дочерей своих добродетели, им свойственной. Действие это может служить доказательством тому, как легко заставить людей непросвещенных, т. е. не имеющих истинной веры, верить всему, что угодно; — и как искусно и твердо умеют дикари поддерживать свое суеверие и хранить тайны оного. Вероятно такими же путями вошли в мир и многие языческие обряды, бывшие вначале также нечто вроде подобных представлений, игр и проч. и которые со временем усвоились, укоренились и приняли вид истины, таинственности и знаменательности.

Действие это называлось (выражение на местном наречии), т. е. являются дьяволы; и тайна его известна была одним только взрослым мужчинам, которые, под странною угрозою смерти, хранили ее верно и не смели открывать ни жене, ни матери, ни милой любовнице; иначе, не только никакое родство не могло спасти предателя от поносной смерти, но даже отец сына и сын отца мог и должен был убить безнаказанно, если узнает, что тот передает эту тайну женщинам. Посвящение в это таинство молодых мужчин было не иначе как тогда, когда они придут в совершенный возраст, и делалось или чрез дядю или чрез отца. Алеуты так крепко хранили тайну этого действия, что до самого просвещения алеутов христианством ни одна женщина не знала о нем; с принятием христианства, оставя все противное и неприличное оному, открыли и тайну своего действия — явления диаволов.

Действие это происходило следующим образом: когда алеуты вздумают или увидят надобность сделать такое представление, то заблаговременно распределяют всем и каждому свои роли и свое место действия и проч. и поутру, в день самого представления, одна часть мужчин, долженствующая представлять диаволов, уезжает из селения на два дня, или более, под видом промысла зверей; а другие, остающиеся дома, когда наступит поздний вечер, вдруг, как будто в каком-то испуге, начинают прислушиваться или представляют, что они будто что-то предчувствуют худое и тем наводят страх на женщин, которых отнюдь не выпускают на улицу, будто бы из опасения. Спустя несколько времени после первого действия испуга, слышен бывает глухой необыкновенный шум, происходящий на улице; тогда мужчины избирают из среды своей храбреца и посылают на улицу посмотреть, что там такое. Тот едва успеет выйти, как в ту же минуту вбегает назад, в величайшем страхе и ужасе, и говорит: скоро явятся дьяволы. Со словом его, в ту же минуту, на улице, со всех сторон, начинается страшный стук и шум, так что кажется, что юрта хочет рассыпаться в прах — и с тем вместе необыкновенный рев и крик отвратительным и неизвестным голосом; тогда все находящиеся в доме мужчины встают в оборонительное положение и говорят друг другу: держись, крепись, не давайтесь. После того вдруг видят, что кто-то страшный необыкновенного роста, вышиною до самой высокой части потолка, с ужасным свистом и ревом, спускается в юрту в одно из отверстий, служащих вместо окна и дымной трубы. Страшилище это есть не что иное, как человек, нарядившийся в травяную огромную чучелу, похожую на уродливого человека. Тогда мужчины кричат: скорее гасите огни; и как скоро сделается темно, то в юрте и вне оной начинается ужасный стук, вой, свист, крик; один из находящихся в юрте, командует: боритесь, бейтесь, выгоняйте; и со словом его, стук и крик увеличиваются, и поднимаются странный скрип, писк, ломка и, словом, слышны всевозможные звуки. Такая кутерьма продолжается несколько времени; и потом будто бы мужчины одолеют чертей и выгонят их вон, и за ними выходят сами с таким шумом и криком, которые потом мало-помалу затихают, и наконец, замолкает все. После того изгонители чертей входят в юрту и велят засветить огня; и когда осветится юрта, то начинают свидетельствовать, все ли живы и целы из мужчин; и обыкновенно всегда не находят кого-нибудь одного. Тогда кричат: давайте скорее женщину на жертву и на выкуп утащенного. И с этим словом схватывают какую-нибудь женщину, уже прежде для того назначенную, и не давая ей пикнуть, вытаскивают ее на улицу, почти полумертвую. По прошествии некоторого времени приносят утащенного чертями мужчину, будто бы совсем мертвого, и приводясь женщину обратно с честью. И тотчас приступают к оживлению мертвого; для этого бьюсь его надутым пузырем, приговаривая: вставай, ты теперь у нас. И мнимый мертвец мало-помалу оживает и наконец, становится совсем жив и здоров; тогда родственники его дарят ту женщину, которая собою избавила его из рук чертей; и — тем оканчивается все их представление. Чрез несколько дней возвращаются уехавшие мужчины на промысел; и им рассказывают о случившемся в их отсутствие явлении чертей; и те слушают с необыкновенным вниманием и ужасом. И легковерные алеутки от души верили, что все это было точное нашествие чертей.

Говорят, надобно было удивляться тому, как алеуты умели выдерживать себя в принятых ими ролях в представлении этой игрушки; не только никто не подает ни малейшего вида к подозрению обмана; но на всех лицах видны были точно те выражения, каких требовало представление.

XVIII. Взгляд на нынешнее просвещение алеутов

После всего того, что сказано об алеутах, следует обратить внимание вообще на нынешнее их просвещение или образованность.

Но чтобы сказать об этом сколько можно удовлетворительнее, надобно прежде определить, что разуметь в алеутах под словом просвещение[136].

Под именем просвещения я здесь буду разуметь перемену или переход из их прежнего, так называемого, дикого состояния, в нынешнее, подходящее к нашему — европейскому.

Не только странно, но даже смешно кажется делать ныне вопросы: должно ли просвещать дикарей? И полезно ли для них просвещение? Но, как это ни кажется странным, просветители должны делать себе такие, вопросы для того, чтобы не забывать, в чем должно состоять просвещение и просвещение не одностороннее, не поверхностное, но прочное, благодетельное, истинное.

Немного выиграют дикари от вносимого к ним просвещения, если оно будет только внешнее, житейское и если даже оно будет состоять только в одном умственном образовании. Ибо чем улучшится нравственное состояние дикаря, когда он, например, узнает, что не солнце вертится вокруг земли, а в то же время не поймет ни цели существования мира, ни цели своего существования? Счастливее ли будет дикарь в быту своем, когда он из звериной шкуры переоденется в сукно и шелк, а в то же время переймет с ними и все злоупотребления производителей и потребителей?

Таких вопросов можно сделать еще несколько; но все они, при всей очевидности своей, отнюдь не ведут к тому заключению, что не должно просвещать дикарей, а только убеждают в том, что, выводя дикарей из прежнего их состояния, надобно наблюдать благоразумную осторожность, дабы вместо того, чтобы сделать их счастливее, не лишить их и настоящего их счастья.

Так! Надобно стараться вывести дикаря из его грязной жизни; но, очищая нечистоту с его тела, надобно быть осторожным, чтобы не содрать с него и природной его кожи, и тем не изуродовать его. Надобно выводить дикарей из мрака невежества на свет познаний; но осторожно, чтобы не ослепить их и, может быть, навсегда. И искореняя в них ложные правила их нравственности, не сделать их совсем без правил нравственности и проч.

Примеров одностороннего просвещения дикарей много. И надобно, сказать, что алеуты могут быть исключением из этого, и даже могут быть поставлены в пример пользы просвещения. Но при всем том и к ним, вместе с просвещением, переходят такие мнения и обычаи, которые они прежде считали преступлением и стыдом; и с истреблением в них худого и вредного уничтожается и многое доброе, так, например:

Алеуты, в прежнем быту своем, были не слишком трудолюбивы и даже ленивы; но у них были и предметы, которые нередко возбуждали и поддерживали их деятельность, например, междоусобия и войны. В нынешнем состоянии их у них не стало таковых предметов — как вредных, но в то же время почти нет ничего такого, чтобы всегда могло возбуждать и поддерживать их деятельность; и оттого природная их неохота к трудам — и особенно при худых примерах пришельцев их — ныне делается чистою ленью.

Алеуты прежде не знали многих удобств жизни, и даже жили очень неопрятно и нечисто; но зато они не знали и роскоши и всего, что ей сопутствует; и, не имея образцов, с которыми бы могли сравнивать свое состояние, они были довольны. Ныне они понимают различие состояний и выгоды богатых; но в то же время не имеют почти никакой возможности улучшить свое состояние даже до посредственности; и потому это может служить только причиною мучений, зависти, жалобы, унижения и проч.

Алеуты прежде не знали искусств, полезнейших в быту человека и известных просвещенным народам, но зато они превосходно знали свои искусства, необходимые в их быту, как-то: искусство ездить в байдарке, промышлять и даже искусство врачевания. Ныне они, научаясь искусствам новым, и которые в их быту и при их обстоятельствах и средствах очень мало могут приносить им пользы, в тоже время теряют свои национальные и более им полезные искусства; так, например, ныне уже, можно сказать, совсем нет у них таких врачей и таких наездников в байдарках, какие бывали прежде.

У алеутов, в прежнем быту их, были некоторые обычаи даже вредные, например: убивать невольников для прислуги умершим; но зато в числе их обычаев были такие, которые всегда стоят похвалы и подражания, например в случае крайней нужды делиться последним куском. Ныне, с уничтожением обычаев вредных, начинают изменяться и добрые. Просвещение им внушает: помни, что ты отец семейства, ты должен заботиться о них и проч.

Алеуты прежде имели многие правила, несообразные с понятиями просвещенных, но зато они все свои правила исполняли весьма строго; всеобщее презрение и даже смерть были неизбежными следствиями нарушения их: о прощении, т. е. просить прощения или прощать они почти и понятия не имели (в их словаре нет слов: прощать и просить прощения). Ныне они, переменив свои прежние правила жизни на новые, лучшие, в то же время узнали, что у просвещенных народов все правила жизни превосходны, но строгой и неизменной точности в исполнении их очень немного; и нередко явное нарушение их не только не преследуется общим мнением, но прикрывается слабостью, снисходительностью и проч. И, само собою разумеется, алеуты начинают пользоваться такою заманчивою амнистиею.

Вот следствия ознакомления алеутов с просвещением и перемены прежнего их состояния на новое! И как после этого не сказать, что немного выиграли алеуты от вносимого к ним просвещения. Но надобно сказать, что здесь высказано почти все то, что можно сказать не в пользу просвещения; и многие из представленных здесь следствий совершенно неизбежны и неотвратимы; и все вообще они не суть следствия просвещения, но способы или образы, коим вносимо было им просвещение. Истинное просвещение всегда и всем полезно.

Представя на вид следствия неблагоприятные, и следствия почти только с внешней физической стороны, теперь обратим наше внимание на внутреннюю духовную и, следовательно, существенную пользу перехода алеутов в нынешнее их состояние.

Самое первое место в сем отношении, без сомнения, занимает христианская вера, перенесенная к ним русскими, и которая, можно сказать, пришлась им по сердцу; и оттого очень скоро распространилась и утвердилась между ними.

О пользе христианской веры, какую она приносит даже в начале своего появления, здесь говорить нет нужды: это высказывали века и народы. Мы здесь представим на вид только то, что в особенности касается алеутов.

Алеуты терпеливы даже до нечувствительности; алеуты добры также можно сказать, до самозабвения. А эти два качества суть такое прекраснейшее поле, на котором можно сеять самые чистые семена христианства, и суть вместе такие важные средства и пособия к исполнению сего дела, что с ними почти нет ничего невозможного для них. Тот, кто, не имея никакого понятия об утешениях высших, духовных, терпел и успел терпеть много, доблественно и за ничто или не более как только для того, чтобы не показаться малодушным, в глазах своих собратий; — без всякого сомнения, согласится терпеть тогда, когда он уверен, что терпение его может ему доставить и награду небесную, и вечное спасение, и утешение духовное. Тот, кто умел делиться с нуждающимися последним куском, забывая и себя, и детей, и не заботясь о завтрашнем дне; и все это делал только потому, что так водилось; — конечно, поделится ныне, когда он знает, что всякое его благодеяние нуждающимся приемлет от него самый Великий Мздовоздаятель.

Об усердии алеутов в исполнении христианских обязанностей сказано выше, в первом отделении сей части; и потому повторять здесь было бы излишне.

Алеуты, в прежнем состоянии своем, по вере предков своих, убивали рабов своих для прислуги умершим; но теперь все это совершенно прекратилось и не потому, что они не имеют возможности делать это; но потому именно, что они совершенно поняли и убедились, что отшедшие из здешнего света не требуют ни прислуги, ни пособий, кроме пособий христианских.

Алеуты, до прибытия к ним русских и особенно пред самым прибытием, имели страшные войны и междоусобия, так что наконец у них до того дошло, что не только жители ближайших островов, но даже соседственных селений и домов, были непримиримыми врагами между собою; и если не открытою силою, то тайно и скрытно губили друг друга. Но теперь все это совершенно прекратилось; и не только нет менаду ними ни междоусобий, ни вражды, но даже обыкновенной мелкой домашней ссоры; и прежние непримирейшие их враги — кадьякцы теперь уже не только не враги в глазах их, но приятели, братья и даже друзья. И все это также отнюдь не потому только, что алеуты ныне не имеют возможности враждовать друг на друга; но более по убеждению и уверенности, что все люди братья, и потому, что алеуты умеют перенести обиду.

Вот важнейшие плоды просвещения алеутов! И кто не порадуется о них?

К сему прибавим еще и другие благоприятные следствия ознакомления алеутов с новыми понятиями.

Алеуты давно уже стоят на той степени просвещения, что без всякого препятствия с их стороны принимаюсь и готовы принимать всякие нововведения, клонящиеся к их пользе, например: прививание оспы. Это они особенно доказали в последнее время, когда в Америке была оспа (в 1836 и 1837); соседи их, кадьякцы, бегали от пособий, подаваемых им, и не хотели принять прививание оспы (и конечно оттого много уменьшилось число их); а алеуты, напротив того, не только принимали с охотою, но и содействовали в том, сколько могли. И все это они делали и делают также не оттого, чтобы не смели противиться нововводителям, но по убеждению в истинной пользе нововведений.

Измерять ли степень просвещения алеутов грамотностью или числом умеющих читать? То в этом отношении они не уступят многим просвещенным народам. В последнее время, т. е. когда появились переводы на их язык, умеющих читать было более чем шестая часть; и есть селения, где, из мужчин, более половины грамотных, а на одном острове (св. Павла), почти все до одного умеют читать. Грамотность между алеутами распространяется сколько чрез училище, существующее у них с 1825 года, а более самоучкою. И, судя по их желанию и охоте к учению, можно утвердительно сказать, что со временем алеуты все будут грамотны.

Все ремесла и искусства, какие только могли русские перенести с собою в Америку, алеуты перенимают с охотою, так что теперь между алеутами можно найти мастеров, от сапожника до часовщика.

Земледелия и промышленности у них, можно сказать, совсем нет. Скудость местных произведений земли и моря и грубый климат никогда не дадут распространиться промышленности и земледелию. Последнее разве тогда только будет, когда на алеутских островах будут леса; а леса еще и не посеяны. Впрочем, и в этом отношении алеуты подвинулись, сколько им позволяют средства: картофель и репа, хотя не в большом количестве, но засеваются почти всеми.

Самый быт их, или образ жизни, в последнее время весьма много улучшился, в сравнении с прежним, несмотря на то, что они лишены весьма многих средств к тому. Возможная чистота и порядок начинают входить в общее употребление. Но совершенный недостаток в лесе всегда будет сильнейшим препятствием к улучшению быта жителей тамошних островов, кто бы они ни были.

Различия в состоянии, или имении алеутов, почти нет никакого, так что можно сказать, алеуты все одинакового состояния. И это отнюдь не оттого, чтобы они не хотели или не понимали выгод лучшего состояния; но сколько от скудости местных произведений и средств, а более от их характера. Но, при всем том, можно назвать некоторых из них богатыми — в сравнении с другими, — и которые не иначе как только трудами своими и смышленостью сделались таковыми. Но что всего замечательнее, то — богатство не портит их сердца. Богатые пользуются избытками своими без привязанности к ним, без гордости и проч., а недостаточные отнюдь не ропщут на свое положение и не завидуют состоянию первых. Следовательно, можно сказать, что и состояние алеутов улучшилось и улучшилось много. Ибо они довольны своим состоянием; а это, кажется, должна быть одна из важнейших целей просвещения.

Скотоводства у алеутов еще нет, да, кажется, и быть не может; потому что хотя травы у них много, и времени достанет на эту часть хозяйства; но не из чего сделать приюту для скота. Многие из них заводили и желали бы иметь домашних животных; но они вместо пользы делали им вред — тем, что разрывали их собственные жилища.

Наконец, нельзя упустить из вида и нынешнего правления алеутов, которое, хотя не есть прямое следствие их просвещения, но есть одна из важнейших целей, которой домогаются просвещенные народы. Прежнее правление алеутов было самое неопределенное, или, лучше сказать, у них не было ни правления, ни законов; ибо тоэны, или родоначальники их, были сильны только физическою силою; а законом для них были их обычаи и мнения. Теперь же алеуты, не участвуя нисколько ни в необходимых тягостях правления и почти не чувствуя подчиненности, только наслаждаются плодами правления и живут, можно сказать, в совершенной свободе; ибо у них ни судей, ни разбирателей, ни сборщиков податей и проч. нет, потому что не в чем судить и разбирать их. У них нет не только преступлений, но даже самых необыкновенных споров или ссор. И потому закон гражданский, под которым они теперь находятся, для них есть в полном смысле покров и источник благоденствия. Он для них стража крепкая и мощная, но стража в покойном и мирном городе, или обществе.

Вот плоды и следствия просвещения алеутов и ознакомления их с новыми понятиями!

Теперь можно сделать еще один вопрос: надобно ли стараться выводить алеутов из их нынешнего (промышленного) состояния в другое, лучшее? Кажется, нет (не говоря о частностях).

Потому, что если принять за основание: 1-е то, что при просвещении дикарей (а кажется и всех), надобно иметь в виду более то, чтобы мирить их со своим состоянием, чтобы они полюбили его и сколько возможно старались исправлять в нем недостатки, и тем быть полезными как своему частному обществу, так и целому; 2-е, что переход из состояния в состояние, и особливо быстрый и без намерения и возможности быть полезным новому обществу, есть зло как для общества частного и целого, так часто и для самого переходящего; — то решительно можно сказать, что не надобно особливо стараться и домогаться переводить их в другое состояние, разумеется, не отнимая свободы и возможности переходить им. Ибо, что будет из того, если мы всех дикарей, просвещая их, будем только выводить из прежнего их быта, а в то же время не будем иметь возможности сделать их более полезными и счастливыми?

Если, что можно пожелать алеутам для улучшения их состояния, то именно только того, чтобы в нравственном отношении характер их всегда оставался неизменным, и дух христианства более и более развивался и глубже укоренялся в них; а в отношении быта их — пожелать им можно только лесов; тогда у них будет и земледелие, и скотоводство, а, следовательно, более возбудится и будет поддерживаться их деятельность. — Это сильное средство для избегания порчи нравственной и для достижения благосостояния внешнего.

Отделение третье. Замечание о некоторых животных и описание способов промысла их

Точное исследование свойств здешних животных, и даже простое описание их качеств, было бы весьма важное приобретение для науки, потому что здесь есть животные, которые известны еще не более как по названию, и которые имеют странный свойства, например, морской кот, самец, может пробыть без сна, без нищи и питья, сряду почти три месяца. — Одна из периодических рыб (красная), идет только в ту речку, которая вытекает из озер, а в другую, как бы она велика ни была, не заходит никогда. И даже из известных животных, водящихся здесь, многие имеют большое отличие в их свойствах, например, медведи здесь, говорят, несравненно кротче и смирнее, чем в Сибири и проч.

Я упоминаю об этом отнюдь не потому, что хочу сказать что-нибудь удовлетворительное, касательно свойства здешних животных; но, зная как иногда важно для науки и самое незначительное, но верное замечание, я излагаю здесь о некоторых животных то, что знаю о них замечательного.

Перечень всех животных, или, по крайней мере, весьма многих из тех, кои водятся в здешних местах, представлен выше (Ч. I.).

I. Земляные звери

Олени. — Порода здешних оленей самая мелкая, так что и самый большой самец не весит более трех пудов. Они водятся на некоторых островах из числа Шумагинских, ближайших к Аляксе, на Унимаке и преимущественно на Аляксе.

Медведи здешние все имеют шерсть бурую и жесткую, и водятся на Аляксе и Унимаке; они вообще очень смирны и весьма редко нападают на людей. Промышленники боятся только тех из них, у которых оборваны уши. Они питаются мясом, рыбою и кореньями. Во время большого хода рыбы в речки, медведи все обыкновенно приходят к речкам, изобилующим рыбою. Медведь, забредя в воду повыше колена, стоит против течения, поднявши переднюю лапу, и высматривает случай, когда удобнее схватить рыбу; и когда увидит ее вблизи себя, тотчас хватает лапою, и почти всегда удачно. Потом бросив или отнеся ее на берег, опять продолжает свою ловлю до тех пор, пока ему хочется. С последнею рыбою он выходит на берег и начинаешь есть. При изобилии рыбы, медведь ест одни только их головы, как самые жирные части.

Зимой медведи также ложатся в берлогу, где-нибудь под яром, но случается видеть иногда их шатающихся и зимою.

Лисицы, водящиеся здесь, по цвету шерсти, разделяются на три рода: черно-бурые, сиводушки и красные. Черно-бурыми называются черные лисицы, с белою осью на задней части тела. Большая часть из красных лисиц, по цвету своему, ближе подходят к желтым; а сиводушки суть смесь той и другой породы. Черно- бурые и сиводушки водятся на всех, значительной величины, островах (кроме Унимака и Четырехсопочных), а красные везде; и все они живут в норах или ущельях гор.

Лисица и здесь лукава и хитра, как и в баснях. Она умеет изловить и птицу, и мышь, и даже обмануть самого промышленника. Никогда, или очень редко, изловит лисицу тот промышленник, который, постановляя ловушку, не возьмет всех мер осторожности скрыть оную, или оставит хотя малейший признак своего пребывания при ловушке; ибо лисица умеет отгадать ловушку даже и потому только, если, напр., промышленник, идя по тропинке, своротит в сторону для того, чтобы не попасть самому на свою ловушку, и потом опять пойдет по тропинке, то тот же самый маневр сделает и лисица.

Лисицу промышляют двумя способами: т. е. на ружье и клепцами. Последний способ есть самый лучший и самый употребительнейший.

Кляпцы, или клепца, есть выдумка сибирских промышленников, которые принесли ее сюда и передали алеутам; она есть нечто вроде капкана, но не капкан. Кляпцы состоят из трех главных частей: колодки, мотыря и гужей. Колодка есть небольшой (около 8 вершков длиною) отрубок дерева, выдолбленный внутри, насквозь, и на средине имеющий прорезь. Мотырь есть простая палка из крепкого дерева, длиною около 14 вершков, с тремя железными зубками, в два вершка длиною, которые укрепляются на одном конце ее, вдоль по палке на расстоянии З^1/2 вершков. Гужи суть свитые из китовой жилы веревки, около 2 вершков толщиною, которые вставляются внутрь колодки и с обеих сторон растягиваются клиньями; отчего они делаются упруги и туги и заменяют собою пружину. В середину гужей и в прорезь колодки вставляется мотырь тем концом, на котором нет зубцов.

Кляпцы утверждаются в землю кольями плотно, подле самих тропинок, по коим обыкновенно бегают лисицы, так, чтобы мотырь зубцами своими лежал на самой средине тропинки. Потом мотырь поднимается и пригибается на землю на другую сторону клепца, и тут настораживается, т. е. прицепляется небольшими двумя палочками к палке, утвержденной в колодке с другой стороны. И за одну из палочек привязывается тонкий снур, переносится чрез тропинку и укрепляется за колышек, вбитый в землю. Стоит только тронуть снур, и мотырь в мгновение ока ударит в землю (или в того, кто коснулся снура) с такою силою, что зубки, набитые на конце его, проходят сквозь кости ноги человеческой на другую сторону[137].

Клепцу скрывают в землю так искусно, что часто и сам промышленник не может приметить ее. Становят их так осторожно, что стараются не уронить на дорогу даже крошки земли, вынутой для клепцы.

Промысел лисиц бывает осенью и зимою, т. е. в то время, когда лисицы бывают выходны, т. е. получат новую и полную шерсть. Начало промысла бывает обыкновенно с 5 октября и продолжается до тех пор, пока не выпадет снег.

Когда слишком велики бывают снега, то становят кляпцы и в снег, что называется промышлять сугробами, но здесь не утаивают снур, а к концу его прикрепляют наживку, т. е. кусок китовины или мяса. Впрочем, промысел этот бывает очень неудачен, потому что только самая неопытная и умирающая с голоду лисица захочет поживиться даровщиною; а старая, даже и при голоде, не коснется наживки.

Обыкновенный промышленник может управиться с 10 кляпцами, а более деятельный и гораздо с большим числом.

О средствах к умножению лисиц сказано выше (Час. I.).

Песец есть того же рода, что и лисица, но отличается от нее шерстью и величиной; они меньше лисиц. По цвету шерсти, песцы разделяются на два рода: голубых и белых. Песцы водятся только на островах Прибылова и преимущественно из них — на острове Св. Георгия, где их так много, что на таком малом пространстве, как остров Св. Георгия, каждогодно промышляют их до 1500. Говорят, что, при открытии островов Прибылова, на них были одни только голубые песцы и отличной доброты по шерсти; потом, в какую-то одну зиму, принесло на льдах белых песцов, которые скоро расплодились и, составя новую породу, начали портить породу голубых песцов, так что ныне шерсть голубых песцов уже не стоит названия голубых, и их можно ныне называть дымчатыми.

Песец так же хитер, как и лисица, и, как рассказывают промышленники, едва ли не сметливее ее. Они так иногда бывают смелы, что отнимаюсь, напр. мясо из рук женщины, когда она моет; и почти нисколько не боятся угроз ее.

Песцов промышляют различным образом: на ружье, кляпцами, кулемками и усами. Первые два способа уже известны. Кулемкою называют ловушку, похожую на маленький шалаш, с трех сторон загороженный кольями, а сверху, вместо крыши, кладется бревно или доска с тяжестью, поддерживаемая небольшими палочками-насторожками; внутрь шалаша кладут наживку, т. е. мясо сивучье. Лишь только песец всунет голову внутрь ловушки и начнет трогать мясо, как тотчас обрушится на него вся крыша и придавит его.

Промысел усами весьма прост: берут длинный прут, сделанный из китового уса, на одном конце которого нарезаны зазубрины или просто конец расколоть; и, подойдя к норе песца, вкладывают его в нору и, ощупав песца, начинают вертеть им коловратно. Конец прута, который прикасается к песцу, сначала ввивается в шерсть его, а потом и в кожу; и когда промышленник почувствует, что прут утвердился крепко в песце, вытаскивает его и убивает.

Нюняк, или дикобраз, имеет на коже своей между шерстью, и особенно на хвосте, маленькие щетинистые иглы, с едва приметными зазубринами на верхнем конце; иглы эти заключаются еще в трубочке такого же свойства, как и перья у птицы. Иглы у нюняка суть то же, что стрелы у дикаря. При нападении на него неприятеля он защищается ими, одни ощетиня на спине, а другими — кидая с хвоста. Иглы его весьма опасны и вредны. Лишь только игла коснется тела неприятеля, то уже не выйдет назад, держась в нем зазубринкой, и входит далее. Нюняк бегает весьма небыстро; но, при такой, по-видимому слабой, защите, он не боится ни медведя, ни волка. Нюняки водятся на Аляксе.

Всех прочих земляных зверей и животных весьма немного, кроме мышей, которых почти по всем островам великое множество.

II. Земноводные

Земноводными или водоземными, как известно, называют тех животных, кои имеют способность жить, или, сказать правильнее, долго быть в воде. Из рода сих животных здесь водятся: бобры морские[138], выдры, коты морские (на островах Прибылова), сивучи, тюлени и моржи. Все сии породы принадлежат к классу млекопитающих четвероногих; все они вооружены крепкими зубами и в особенности сивучи. Самые большие из них — моржи, меньшие — выдры; сильнейшие — сивучи; а более смышленые — бобры. Бобры и выдры имеют короткие лапы, похожие на волчьи; а у всех прочих вместо ног — ласты, т. е. впереди лапы, вроде плавательных рыбьих перьев, или как бы короткие человеческие руки, с пятью длинными пальцами; назади — лопасти, также с пятью длинными пальцами, но похожие более на ноги, чем на руки; пальцы тех и других ластов между собою связаны и одеты толстою кожею, сверху мягкою, а снизу жесткою и шероховатою; на нижней половине ластов есть нечто вроде ногтей.

Кожа на всех водоземных неплотно приросла к мясу — как, например, у лошади; но подвижная, т. е. кожа на них как бы не их собственная, — но другого зверя, надетая на время. Особенно это видно на морже, у которого она слишком велика и совсем не по пропорции тела, так что кости ластов его до самой лопасти одеты ею.

У первых трех родов, как то: у бобра, выдры и кота, кожа покрыта шерстью, подсаженною пухом; а у последних — одною только грубою и жесткою шерстью.

Строение тела, или наружная форма стана, у всех их почти совершенно одинакова, особенно у четырех последних родов; кто видал тюленя, тот может составить себе понятие и о прочих. С первого взгляда видно, что тело их приспособлено более к тому, чтобы плавать в воде, а не ходить по земле: стан тела, начиная от груди и до хвоста, весьма похож на рыбий; их ноги, или ласты, способны только для плавания в воде, а не для хождения по земле; — и оттого животные эти на суше бывают только на берегах и скоро ходить не могут; но при всем том, все они, без атмосферического воздуха, долго в воде пробыть не могут; например бобр, в случае нападения на него неприятелей, уходит в воду и скрывается с поверхности моря; но, и в самую первую понырку, он может пробыть в воде не более 20 минут; во вторую — менее, а потом еще менее и менее, так что напоследок он не пробудет и полминуты.

Зрение у всех их приспособлено к тому, чтобы видеть лучше в воде; и потому оно у них слабо, и чем яснее погода, тем они хуже видят на суше. Но зато обоняние их очень хорошо. Части тела, свойственные самцам (penis), у всех костяные, обтянутые кожею.

Все эти животные питаются только рыбой и раковинами. Они родятся на суше, а не на воде, и после рождения не вдруг получают совершенство в плавании, но привыкают постепенно. Все водоземные родят обыкновенно по одному. Мясо их, вообще, тяжеловесно и может быть употребляемо в пищу; лучшее из них есть мясо молодых сивучей.

Все земноводные имеют жесткие усы (рогового вещества). Самые длинные и, следовательно, лучшие усы имеет сивучий самец; у некоторых из них бывают усы до 10 вершков длиною.

Бобр морской есть самое лучшее животное в своем роде, во всех отношениях. Шерсть его есть самая драгоценнейшая из всех животных в свете[139]; стан тела его красив; и способности тела его несравненно выше всех прочих. Он чрезвычайно смышлен, осторожен, даже разумен, так что алеуты прежде давали ему происхождение от людей, чему отчасти способствует и самое строение тела бобра. Голова у него почти совершенно кругла; грудь, плоская как у человека; передние лапы очень похожи на руки, которыми он действует ловко и свободно; например, доставши со дна моря раковины, он их разбивает камнем. Обыкновенное положение бобров, на море, всегда бывает на спине, которая так же кругла, как и у прочих животных; в этом положении он может и плавать. Самки очень детолюбивы. Маленьких детей они всегда имеют на груди своей. В случае опасности, мать не покинет дитя свое на воде; но носит и защищает его до невозможности. Многие из старых алеутов сказывают, что самки бобров с детьми своими нянчатся почти — точно так, как женщины; даже слыхали, как они убаюкивают их.

Бобры не могут или, лучше сказать, не хотят жить там, где их беспокоят люди; стоит только побывать на лежбище бобров и оставить малейший признак своего посещения, и бобры тотчас начнут искать себе другого убежища; и оттого алеуты при промысле бобров, такую наблюдают осторожность, что, будучи за несколько десятков верст от берегов моря, не позволяют даже плевать на воду.

В прежнее время бобры водились везде и часто лежали на берегах большими стадами, особливо на одном из островов Прибылова; но ныне там нет совсем, и по всему Уналашкинскому отделу нет ни одного места, где бы лежали бобры. Они водятся ныне только вдали от берегов, на местах, неглубоких и особенно таких, где вырастает морская капуста. На берега же они выходят только в жестокий ветер, зимою, и то не иначе, как на места более недоступный для человека; случается, что подходят к берегам и летом, но только на самой утренней заре, для снискания пищи. Днем же, в хорошую погоду и на самых безопаснейших для них местах, не найти ни одного бобра.

В Атхинском отделе есть известные места, где водятся и плодятся бобры, но в здешнем отделе нет совсем таких мест; а между бобрами здешними, курильскими, атхинскими и калифорнскими, есть большая разница в шерсти. И потому, если бобры, точно как и все водоземныя, родят на земле, то спрашивается, где плодятся бобры, те, кои водятся около берегов Уналашкинского отдела? Если на воде, то почему же они водятся преимущественно около южных берегов и в тамошнем море, — тогда как в прежнее время они более были в северном? Это обстоятельство заставляет также предполагать, что в южном море есть острова или камни, еще нам неизвестные. Для бобров, водящихся около Умнака, алеуты назначают остров недалеко от Уналашки, на полдень, о коем сказано выше (в 3 отд. первой части). Но откуда приходят бобры на Саннах, и особенно зимою в бурное время? Весьма вероятно оттуда же, откуда коты и сивучи, т. е. с мест, еще неизвестных.

Промысел бобров производится почти одинаково, т. с. партиею. Время для промысла есть с первого мая и до июля, т. е. в такое время, когда менее всего бывает ветров. Партия не может состоять менее как из 15 байдарок, или 15 промышленников. Промышленники в партию отправляются в последних числах апреля или первых мая, на места известные; самый же промысел производится так:

Выбрав самый тихий день, на самой заре, промышленники, осмотрев прежде берега, отправляются в море искать бобров, на местах известных. Отъезжая в море, все байдарки, сколько их есть в партии, едут линией, или строем, одна от другой в таком расстоянии, чтобы можно было видеть между ними бобра. В большой партии линия эта растягивается на несколько верст. Тот, кто первый из промышленников, увидит бобра, или к чьей байдарке будет ближе бобр, делает сигнал, подняв кверху весло, которое держит до тех пор, пока не окружат его байдарки, или пока опять снова не покажется бобр в другом месте. Увидев сигнал, тотчас или один отряд партии, т. е. несколько байдарок или иногда вся партия окружат то место, где видели бобра в первый раз, составляя круг, сколько можно более, и имея стрелы наготове. Бобр, увидя неприятеля, не тотчас уходить в воду; но осматривает и соображает все обстоятельства и в воде делает разные маневры и хитрости, чтобы уйти от опасности. Но сколько бы долго он ни был в воде, наконец должен бывает показаться на поверхности моря. И тот промышленник, близ коего покажется бобр, если может, разумеется, кидает стрелку в бобра, тотчас поднимает весло; его опять окружают, но уже в меньшем расстоянии, потому что бобр в другой раз не может пройти далеко и пробыть долго в воде. И это делается до тех пор, пока не посадят в бобра стрелку; а бобра, в котором находится стрелка, можно считать уже упромышленным; потому что стрелка, тащась за ним в воде, отнимает от него ход, а при выходе его из воды, если бы он и хотел притаиться, показывает место, где он находится.

После первой стрелки кидают вторую и третью, и даже более. Но бобр принадлежит всегда тому, кто первый попал в него стрелкою; а если двое или многие вдруг попадут в него стрелками, то бобр достается тому, чья стрелка ближе к голове.

Если в одно время видно двух или многих бобров, то партия разделяется на отряды, и каждый отряд действует особо, но без всякого замешательства и стройно.

Лучшее время для промысла бобров есть совершенное безветрие и самое малое волнение. При волнении же и при ветре очень нередко теряют бобров, даже и подстреленных.

Места, где промышляются бобры, все известны и на перечете; во всяком другом месте, и в самое лучшее время, не найти ни одного бобра.

Есть еще другой способ промысла бобров, но он употребляется весьма немногими и только зимою, и прибыль от него невелика. Способ этот заключается главное в том, чтобы при самом сильном буруне выйти на берег, а потом бить лежащих бобров палкою или из ружья. И потому не всякий даже из удалых алеутов может решиться на такой промысел.

Промышляют иногда бобров также и на ружья, но весьма редко.

Бобры, по своей драгоценности и малому количеству, теперь составляют уже почти редкость. Было время, когда их промышляли тысячами, а теперь уже сотнями. Во многих местах, где прежде было великое множество бобров, уже несколько лет не видно ни одного. Причина того весьма очевидна. Но надобно сказать, что во многих местах бобров не стало, не потому, чтобы их всех выпромыслили, но потому, как сказано выше, что они не хотят жить там, где их беспокоят. Бобры сколько истреблены, столько же и распуганы. Каждогодное беспокойство заставляет их удаляться в другие безопаснейшие места.

Итак, чтобы совсем не лишиться бобров, собственная польза наша требует принять меры к тому такие, чтобы не отогнать бобров и в то же время пользоваться ими, сколько можно более.

Но какие же могут быть к тому меры?

Одна из лучших мер к тому, по мнению моему, есть та, чтобы не на всяком бобровом месте производить промыслы каждый год; но ездить на каждое место, не иначе как чрез три или, по крайней мере, чрез два года; для того, чтобы обеспокоив бобров в одно лето, дать им время опять собраться и успокоиться в следующие годы. Я говорю обеспокоив, потому что нет примера, чтобы из значительного количества бобров не спаслись от промышленников, хотя сколько-нибудь сих животных; но напротив того, весьма часто случается, что из целого огромнейшего стада, и при самых лучших обстоятельствах для промышленников, получали не более 10 бобров.

Конечно, при такой мере количество бобров уменьшится; но зато они никогда не переведутся; — и, следовательно, выгода от них будет всегда верна. Но притом я думаю, что только в первые три года количество их будет мало, потому что вдруг надобно оставить две трети мест бобровых без промысла, и, следовательно, лишиться не менее, как двух третей всего количества; но на четвертый год, надобно думать, что количество бобров увеличится, потому что на том месте, где, например, пред тем прежде промышляли пять бобров, после двух лет, наверное, можно получить до 20 и более.

Доказательством этого мнения может быть то, что на острове Юнаске, до 1818 года (или ранее) промышляли бобров около 20. Но, не ездив туда четыре или пять лет, в 1822 году, в один год получено было около 200. И также в гавани Купреянова, от промысла пяти или десяти бобров, чрез три или четыре года, вдруг упромыслили более ста бобров.

В противном же случае, т. е. не приняв этой меры, весьма статочное дело, что чрез десять-двадцать лет может быть ни одного не будет бобра во всем здешнем отделе, и не потому, чтобы их всех перебили, но потому, что они, видя везде и беспрерывное беспокойство и нападения, удалятся в другие безопаснейшие места. Надобно вспомнить, что было время, когда во всем отделе Уналашки, в целое лето и со всем старанием упромышлено было только 15 бобров. Причиною тому было сколько неблагоприятное время, а более удачные до того промыслы, т. е. сильное нападение на бобров.

От такой меры промысла бобров если и не будет всей предполагаемой выгоды и пользы, чего никак не может быть; то, по крайней мере, отнюдь нельзя предполагать какого-либо вреда для размножения бобров, кроме того, что в первые годы менее получится бобров; но зато нельзя упустить из виду итого, что чем меньше будет бобров, тем они могут быть дороже.

Но быть не может, чтобы не было никакой пользы от предлагаемой мною меры, потому что неестественно, чтоб какой-либо род животных, оставленный на свободе, при тех же обстоятельствах мог уменьшаться или истребляться сам собою.

Предполагаемая мною мера промысла бобров может быть полезна и для самого размножения или, по крайней мере, для некоторого продолжения рода бобров; потому что ныне, обыкновенно при промысле бобров, бьют вместе и самцов и самок, без разбора, что, впрочем, и трудно сделать; убивая самку, должны убить и дитя ее, шкура которого совершенно не имеет никакой цены. Правда, было распоряжение, чтобы не бить детей; но эта мера оказалась бесполезною, потому что если и не убить дитя, то оно без матери погибнет само собою и совершенно даром. Но при промысле бобров, в каждом месте, чрез три или два года, в это время щенки бобровые будут в состоянии существовать сами собою, и, следовательно, увеличат собою число бобров.

Всякий другой способ промысла бобров, кроме употребляемого ныне алеутами, не может быть столько полезен, как тот. В море, или в партии, можно стрелять бобров и из ружей; но гулом и запахом пороха можно распугать их и гораздо более, нежели ныне, а упромыслить гораздо менее; ибо стрелять надобно из байдарок и на волнении.

Выдры водятся только в восточной части Уналашкинского отдела, т. е. на Шумагинских островах, Унимаке и на Аляксе, и живут не в море, но в озерах, находящихся близ моря. Они, имея ноги подлиннее, лучше всех водоземных могут бегать. Количество их здесь весьма незначительно, так что и в лучший год их промышляют не более 100.

Выдр промышляют и на ружье, и на клепцы, т. е. так же, как и лисиц. Замечают, что выдры очень сильны и живущи, так что она бывает жива и тогда, когда почти вся изранена и измождена.

Морскими котами называется один род из водоземных животных, весьма похожих на тюленя. Обыкновенные коты (небольшие самцы) несколько более тюленей большого рода. Шерсть на них серо — сребристая, мягкая и подсажена пухом.

Коты водятся только на островах Прибылова и преимущественно на острове Св. Павла.

Котов можно считать домашними животными[140], потому что сколько их ни беспокоят промышленники, они неизменно приходят весною на свои родимые места. И можно утвердительно сказать, что коты, без, особенных необыкновенных причин, никогда не переведутся и, подобно бобрам, не уйдут на другие места. Это доказывают их каждогодные возвращения, в продолжение уже более, нежели пятидесяти лет.

И потому, при хозяйственном распоряжении в промыслах котов, можно их считать одним из вернейших и важнейших доходов сего края.

Коты чем далее, тем будут дороже; ибо они уже и теперь становятся редкостью целого света. Коты водились еще и в Калифорнии, и в южной Шотландии, но в первом месте ныне их нет уже совсем, да скоро не будет и в последнем, и они остаются только у нас. И потому благоразумие требует принять все меры, чтобы, не истребляя котового рода, пользоваться ими как можно с большею выгодою[141].

Промышленники разделяют котов на пять разрядов. К первому принадлежат — секачи, ко второму — полусекачи; к третьему — холостяки, к четвертому — матки, а к последнему — обыкновенные, так называемые, котики или серые коты.

Под именем секача разумеется совершеннолетний самец, которому от роду не менее пяти лет, и который уже владеет нескольким самками. Он, в сравнении с самкою, более, нежели втрое. Шерсть на нем темно-серая и с головы до половины тела длиннее, чем на других частях тела.

Секачь, как сильнейший из всех, есть страж и защитник стада от неприятеля, при виде которого он дает знать всем особенным криком и старается удержать в куче и порядке.

Полусекачем называют самца, которому от роду четыре или пять лет; шерсть на нем несколько светлее, чем у секача, а на загривке также длинная. Он есть также самец совершенный, но молодой и без самок, потому что, будучи малосильнее секача, не в состоянии противостоять ему и, следовательно, иметь самок.

Холостяками называюсь двух- или трехлетних самцов. И также разумеют и прошлогодних; но последних называюсь уменьшительным именем холостячков. У холостяков загривка нет и шерсть светло-серая, а особливо весною.

Матками называют самок, способных рождать. Шерсть на них почти так же, как и у секачей, по временам бывает то серее, то краснее. Матки, в сравнении с обыкновенным котиком, более в 2 1/2 раза.

Под именем котиков, или серых котов, разумеются четырехмесячные самцы и самки, родившиеся весною, которые составляют самое большое и почти существенное количество котов, употребляемых в торговле. Шерсть их есть самая лучшая из всех котов. Часто молодые сивучи цветом шерсти походят на котиков, но на них совсем нет пуху, и шерсть грубее и ниже.

Коты непостоянные жители островов Прибылова, но они на лето приходят с Юга (и более) при S и SW ветрах; и, как было замечено, они, как вперед, так и обратно, проходят преимущественно Унимакским проливом. Но откуда они приходят и куда уходят на зиму? Это еще неизвестно. И может быть, надолго останется задачею. Секачи появляются всегда первые, несмотря ни на какие препятствия, так что хотя бы на месте их лежбищ был лед или снег и проч. С 18-го по 23 апреля всегда можно увидеть на берегах сколько-нибудь секачей и каждого на том месте, на котором он лежал прежде[142]. За ними появляются полусекачи и холостяки; и выходят не всегда на то место, где лежали прошлого года. Холостяки, отдохнув после прихода, сходят в море за пищею и ложатся на других местах, и во время лета часто переменяют свои места, но когда выходят на берег, то всегда ложатся отдельно от секачей и дальше их от берега; и это оттого, что секачи из ревности не дозволяют им быть близ стада.

С 26 мая (или очень редко с 21 мая) появляются матки, которые не вдруг и не без разбору выходят на берег. Приход маток, или сказать вернее, появление их близ берегов продолжаются даже до 20 июня. Вероятно, к островам они приходят все вместе, но на берег выходят из них только те, коим приближается время родов. Известно за верное, что матки не выйдут на берег и даже на свое природное место, если тут, но каким-нибудь обстоятельствам, не будет секачей. По приближении маток к берегу, секачи закликают их к себе особенным ревом. Матки на знакомые места и к бойким секачам выходят охотнее. При выходе матки секач ее встречает с лобзанием.

Доказательством тому, что одни и те же коты приходят на котовые лежбища, кроме видимых признаков на теле у некоторых, служат: первое то, что шерсть котов, обитающих на острове св. Павла, имеет разность (разумеется, приметную только для опытного глаза) от шерсти котов, обитающих на острове св. Георгия, и что коты не меняют даже места своего рождения; второе то, что коты и при самом большом количеств их в прежнее время не занимали островков, находящихся подле самых их лежбищ, которые, по-видимому, едва ли не удобнее для них, чем самые их лежбища.

Всякий секач старается как можно более захватить себе маток, и для этого они употребляют разный средства, как-то: кричат, стращают, таскают за загривок зубами, отбивают друг у друга, а иногда употребляют даже хитрость, стараясь украсть маленьких котиков, и мать украденного котика по необходимости придет к нему.

Секачи ныне имеют от 10 до 150 маток, смотря по бойкости их и по склонности к ним сих последних. В прежнее время бывали такие секачи, которые имели от 500 до 700 маток. Есть секачи совсем без маток, и таковые не лежат так постоянно на берегу, как прочие.

Секачи приходят к островам чрезвычайно жирные, и, до появления маток, они почти беспрестанно спят, и даже не слышно их голоса. Секачи с первого времени появления маток и до тех нор, пока не оплодотворят всех их, отнюдь не сходят с берегу, разве за новопришедшею маткою, и, кажется, совсем не спят: иначе, стадо его маток разбредется. Бдительность их за матками до того простирается, что они даже на шаг не отпускают их от себя до тех пор, пока они не родят; маток, освободившихся от бремени, отпускают в море для сникания пищи, но в таком случае строго смотрят за детьми их, чтобы они не ушли в другие стада.

Во все время пребывания своего на берегу с матками, секачи совершенно ничего не едят и не пьют. Иногда, только в жаркие дни, они пьют морскую воду и не для утоления жажды, ибо, как замечали много раз, чрез час или менее извергают ее обратно белою пеною. Само собою разумеется, что от такого бдения и поста, секачи под конец ослабевают и истощаются чрезвычайно.

Коты всегда, и днем и ночью, кричат (крик их очень походит на овечий, особенно маленьких). Замечено, что к ненастью и худой погоде они кричат более.

Котовые лежбища бывают всегда на каменистых и некрутых берегах.

Матки начинают родить с 30 мая и продолжают весь июнь. Случалось видеть рождающих даже 10 июля. Котовые матки обыкновенно родят по одному и очень редко по два, и таковые случаи почти всегда стоят жизни матери. При родах никто не помогает и не препятствует; а подозревают, что песцы иногда крадут новорожденных котиков, потому что нередко в норах их находят котовые шкурки; впрочем, это, может быть, шкурки котиков, или родившихся мертвыми, или как-нибудь изгибших; ибо случается, что самки родят мертвых, и секачи, гоняясь за матками, иногда давят котиков.

Есть матки и без детей, но отчего, заподлинно не знают. Впрочем, таковых в обыкновенный год бывает не слишком много. В последнее время один раз (в 1832 году) видно было необыкновенно много бездетных маток, причиною тому полагают прошлогодние льды, которые весьма долго стояли около берегов острова Павла, и тем не допускали маток выходить на берег; почему многие матки родили на льдах и, не быв на берегу вовремя, остались неоплодотворенными.

Три весьма важные вопроса касательно рождения маток еще поныне остаются не совсем решенными, а именно:

1) Скольких лет начинают рождать матки?

2) Каждогодно ли они рождают? и

3) Сколько раз в жизни родят?

Все, что можно сказать на это, будет сказано ниже.

Не тотчас после родов секач оплодотворяет матку, но чрез несколько дней, вероятно до родового очищения, оставляет ее в совершенном покое и дает ей полную волю ходить в море.

Перед соитием, коты, так же, как и другие животные, не бывают без ласканий, которые продолжаются несколько времени. Время соития бывает обыкновенно около 12 минут. За оплодотворенными матками и детьми их секач уже перестает иметь надзор.

Хотя секач несравненно более матки, но не было примера, чтобы он при этом случае раздавил ее. Но случается, и нередко, что сивучи холостяки сходятся с котовыми матками (впрочем, всегда против воли матки), и в таком случае нередко раздавляют их своею тяжестью, а от уцелевшей матки родится ублюдок, у коего голова, ласты и шерсть сивучьи, а пух котовый.

Котовый секач в одни сутки может управиться даже с 25 матками.

Более одного раза с одною маткою секач не сходится; но полусекачи и молодые секачи, не имеющие стад, насилуют некоторых маток оплодотворенных, и вероятно от таковых-то маток и родятся двойни.

Ревность и злость самцов в это время бывает самая сильная, и в это-то время они особенно дерутся друг с другом.

Молодые котики, со дня рождения своего и до самого отхода с островов, питаются одним только матерним молоком; и сосут не на воде, но всегда на берегу. Чрез месяц, и не ранее, начинают они подходить к воде и плескаться между каменьями и таким образом, мало-помалу привыкая к морю, в августе становятся уже искусными в плавании, и отходят на большое расстояние от своих лежбищ; а потом начинают отлучаться от матерей даже на целый день, гуляя в море и лежа где-нибудь на спокойном и теплом месте, и возвращаются домой не иначе, как только для того, чтобы поесть матернего молока; тех же, которые не возвратятся домой к вечеру, матери ищут сами.

В некоторые годы, в сентябре месяце, молодые котики бывают отборами (по здешнему выражению), т. е. большими табунами собираются на особых местах и ложатся так неосторожно, что всех их без остатка можно отогнать: такие отборы для промысла очень выгодны, а дли приплода самые губительные.

Мнение некоторых, что котовые матки учат плавать детей своих и будто бы для того таскают их в зубах и проч., совершенно несправедливо. Это случается только с одними морскими бобрами. Но известно то, что пред отходом котов, матери учат детей своих убегать от неприятеля и для этого они делают ложные тревоги. Так, например, иногда матки, лежа со своими детьми на берегу и совершенно не видя никакого неприятеля, вдруг с криком побегут в море, а за ними и те из детей, кои понимают это, не понимающие же только что кричат и остаются на берегу, к таковым матери возвращаются и опять делают то же.

Котики родятся черными: и оттого они издали кажутся очень похожими на маленьких щенят. Первородный цвет свой они начинают переменять с половины августа на серый (известный). Перемена цвета шерсти котиков не есть переход черного цвета на серый; но обыкновенно, как и у всех животных, первая шерсть мало-помалу спадает, начиная от передних ластов, и вместо нее является новая, сребристая. В это время (линяния) они часто чешутся. Последнюю шерсть котики получают не всегда в одно и то же время, но в иной год ранее, а в другой позже, так что иногда многие даже уходят невыходными, т. е. не совсем вылинялыми.

Молодые котики до тех пор, пока научатся плавать, всегда лежат кучками между маток, и не случалось видеть, чтобы секач кусал или грыз их.

Прошлогодние котики, т. е. уцелевшие от прошлогоднего промысла самцы и самки, величиною нисколько не больше молодых четырехмесячных котиков; их можно отличить только по их бойкости и сметливости и по стану их, который у них тонее и красивее. До сентября они всегда лежат в стаде с матками, и часто сходят с берегу для снискания пищи.

В этом возрасте котики удивительно игривы; они на берегу, так сказать, ни минуты не пробудут без шалости: то кувыркаются, то кусают друг друга и таскают в воду, то плещутся в воде и проч., иногда можно видеть, что котик с большим усилием карабкается на отдельный камень, но зачем? Затем только, чтоб стащить с камня спящего своего товарища и вместе с ним упасть в воду.

Промысел котовый начинается около 28-го сентября; и для этого избирают, по возможности, лучший ветер и погоду. Лучшая погода для промысла есть та, когда после двух- и трехдневного дождя вдруг сделается ясная погода или, по крайней мере, перестанет дождь. В это время коты лежат спокойно и отдыхают от того, что в ненастье, они очень часто сходят в море и не могут лежать на берегу долго. Лучший ветер для промысла есть тот, который не может нанести на котов запаху от людей.

Избрав удобную погоду и ветер и, несмотря на время дня, все жители, без разбора пола и возраста, вооружась дрегалками, т. е. небольшими палочками, которыми можно убить кота, идут цепью вдоль берега, на коем лежат коты, и, отрезав их от моря, отгоняют на берег, всех без разбора; и отогнав на некоторое расстояние, останавливают их и начинают отлучать маток и секачей (последние очень редко попадают) от котиков; старые матки, которые уже бывали в отгонах, лишь только увидят свободный пропуск к морю, сами идут, а молодых надобно прогонять насильно. Случается, что иных маток совсем нельзя отогнать ось стада, где находятся их дети, и таких, по необходимости, гонят на самое место побоища; и когда начинают бить котов, то некоторые из таких маток защищают детей своих, и над убитыми лежат долгое время, так что надобно употребить силу, чтобы прогнать их в море. Говорят, что у некоторых маток видны даже слезы.

По разлучении маток и секачей от стада, разделяют его на небольшие табуны или кучки и легонько гонят на самое место побоища, которое отстоит иногда даже на 10 верст; но такие большие переходы для них очень трудны. В один день коты не могут перейти такое расстояние, потому что по строению своего тела не идут, а скачут; и потому очень часто их останавливают и дают роздых. Коты лишь только остановятся, то тотчас засыпаюсь от усталости. В холодную и сырую погоду котики идут легче и скорее, чем в сухую и ясную.

Прогнав котов на место побоища, дают им роздых на час или более для того, что мясо убитых в жару не имеет свойственного вкуса и для засола не годится; после роздыха тотчас начинают их бить дрегалками. Маленьких котиков, которые родились сего лета, бьют без разбора, и самцов, и самок, а из прошлогодних, по нынешним распоряжениям, бьют только самцов, а самок стараются прогонять в море.

Гнать котов на место побоища и бить их могут даже дети: так они смирны, беззащитны и покорны. От этого, говорят промышленники, не у всякого легко подымается рука на убиение таких невинных творений, которые виновны только в том, что имеют пух.

С убитых котиков иногда обстоятельства не позволяют снимать шкуры даже до 4 суток и более. И испытано: что неснятая шкура не опреет долее, чем снятая и невычищенная.

Шкуры с убитых котиков снимают и чистят мужчины, от 50 до 200 в день, и передают женщинам, которые их растягивают в деревянные пяла или рамы, по две вместе, одна к другой шерстью; а потом сушатся они в сушильне, нагреваемой каменьями. Банщик, или управляющий сушильнею, должен быть из самых опытных и искусных; иначе можно сжечь или опарить шкуры. Готовые шкуры вяжут в тюки, по 50 вместе, и в свое время отправляют, куда следует; а мясо частью готовится для продовольствия живущих в других колониях; а большею частью просто весится на лабаза, или вешала, для употребления зимою; потрохи и остальное мясо складывается в кучу для дров[143].

После отгонов, которые иногда повторяются даже до трех раз на одном и том же месте, матки несколько дней ходят около берегов и с жалобным криком ищут детей своих.

После первых отгонов, коты лежат очень близко к воде и делаются слишком осторожны. Случалось видеть, что в то время, когда начинали отгонять стадо от берега, некоторые из спящих маток умирали, задрожав всем телом, вероятно от испуга.

Секачи, по окончании своего дела, что бывает около половины июля, отходят от стада и ложатся в пустых местах, где или спят, или ходят в море для снискания пищи.

Коты начинают уходить с островов не ранее 3-го октября; и также избирают для того удобные ветры; NW и N ветры, лак попутные, суть самые лучшие для ухода котов. Большие коты, пред отправкою, более лежат на берегу, нежели ходят в море; а маленькие, напротив. После первых отгонов, большие коты, т. е. самки и холостяки, часто собираются на каменистых мысах в большом числе, как будто для совета; уцелевшие же от побоища котики, по большой части, выходят на свои родимые места.

В первых числах ноябри, уже почти ни одного кота не бывает видно близ островов, выключая нескольких секачей, которые иногда остаются до последних чисел ноября и даже до декабря. И замечают, что они, хотя в это время и выходят на берег, но очень не на долгое время. В январе же и феврале никогда не видали ни одного кота. Когда-то один раз в феврале, и в 1832 году в марте на острове св. Павла, видели по одному секачу, которые на несколько времени выходили на берег, и потом опять их не стало, вероятно, до настоящего времени.

После сего надобно решить вопрос: куда уходят коты на зиму? Прежде, когда еще не были открыты котовые острова, промышленники, жившие на Уналашке, видели, что коты, осенью, возвращаясь из Севера, на несколько времени заходили в северные заливы Уналашки, Акумана и Акуна, где их и промышляли алеуты; но когда уже зима видимо начинала приближаться, коты уходили на полдень проливами между Уналашкою и Унимаком и преимущественно Унимакским проливом. После же открытия островов Прибылова, когда там начались промысла котов, их стали видеть в заливах Уналашки менее и менее, и наконец, со времени 1815 года во всем Уиалашкинском отделе не видят уже ни одного кота, с тем вместе не стало видно и того, в которое время и которым проливом они проходят в север и обратно.

Конечно, нельзя сказать, что ныне коты перестали совершать свои странствования, потому только, что их перестали видать и потому, что когда-то видали шатающихся секачей в ноябре и декабре; (таких секачей видали иногда, когда еще видели их переходы, и когда они заходили на Уналашку.) Итак, куда же уходят коты на зиму и где они бывают с ноября по апрель? Около островов Уналашкинского отдела и по всему нашему американскому берегу их нет совершенно. В Калифорнию? Но тамошние коты, по замечанию гг. Хлебалкова и Шелихова (бывшего правителя Российской, а потом Ситхинской Конторы), много различествуют от котов, промышляемых на островах Прибылова; да притом уже более 5 лет, как в Калифорнии нет котов. В Южную Шотландию? Но, чтобы пройти такое расстояние, им надобно проплыть более 7^1/2 тысяч миль вперед и столько же назад; и все это путешествие совершить не более как в 5 месяцев; т. е. они в каждые сутки без отдыха должны переходить не менее как 200 верст; здесь с первого взгляда видна невозможность. Если предположить, что коты отдаляются с островов Прибылова только по причине наступающей зимы, и время зимы проводят в море, то почему же они проходят (или проходили) преимущественно Унимакским проливом? Тогда как им за алеутскую гряду островов было бы ближе проходить Четырехсопочным и другими проливами — как ближайшим путем к Югу.

Теперь следует сказать о том, какие берутся меры для того, чтобы умножить или, по крайней мере, продолжить котовый род.

С самого открытия островов Прибылова и до 1805 года, т. е. до прибытия в Америку г. генерала Резанова, промысел котов на обоих островах производился совершенно без всякого расчета и хозяйства, потому что тогда было много Компаний и, следственно, много хозяев, и всякий из них старался промыслить как можно более. Но г. Резанов, видя, что такой порядок промысла грозит конечным истреблением котов, приказал остановить промысла; и вследствие этого, в 1806 и 1807 годах, на тех островах совершенно не промышляли котов, и даже все люди были свезены на Уналашку. С 1808 года опять приказано было начать промысел, но обстоятельства позволили в тот год промышлять токмо на острове св. Георгия, а на острове св. Павла промысла не было еще и следующий год; да даже и на четвертый год промысел был там только половинный[144]. Со времени тех запусков, т. е. на острове св. Георгия с 1808 года, а на острове св. Павла с 1810 до 1822 года, промысел производился на обоих островах совершенно без всякой экономии и даже с крайним небрежением, так что и секачей убивали для шкур, а матки сотнями гибли при отгонах и переходах от лежбищ до места побоища.

И только в 1822 году, г. Муравьев — (Главный Правитель) приказал отпускать каждогодно молодых котов для приплоду. Но бывший тогда управляющий островами Прибылова, вместо 50 или 40 тысяч, которых он, по приказанию г. Муравьева, должен был отпустить, в четыре года отпустил не более 8 или 10,000. Бывший же после г. Муравьева начальник колоний г. Чистяков, полагая, что при таком распоряжении, какое было сделано Муравьевым, и по уверению самого управляющего островами Прибылова, что в эти четыре года коты на острове св. Павла умножились, по крайней мере, вдвое против прежнего, дал предписание сделать промысел в 40 тысяч; и новый управляющих островами Прибылова, в 1828 году, употребив все меры, чтоб как можно более упромыслить котов (т. е. истреблять котовый род), со всеми усилиями едва собрал их до 28,000.

После того, когда ясно увидели, что коты, при таком порядке промысла, более и более уменьшаются, приказано было наблюдать большую осторожность в отделении взрослых и молодых самок от убиваемых котов и стараться, по возможности, отпускать и тех, коих должно было бить. Но все это едва служило только к поддержанию котов в одинаковом количестве, но отнюдь не к умножению. Наконец, в 1834 году, Главное Правление Компании, по ясным доводам г. барона Врангеля, представленным в оное, решилось сделать новое распоряжение касательно сего, с пожертвованием настоящих выгод, и вследствие того на острове св. Павла ныне промышляется только 4000 вместо 12 000 котов.

На острове Георгия деланы были запуски котов в 1826 и 1827 годах, и с того времени там наблюдается большая осторожность и хозяйственная расчетливость в промысле их.

Из сих выписок видно: что о продолжении котового рода начали заботиться только с 1805 года, т. е. по соединении Компаний.

И также видно, что все полумеры ни к чему не ведут или, по крайней мере, они полезны не больше, как только к некоторому поддержанию котового рода; и только последняя мера, при нынешних обстоятельствах, есть самая лучшая. — И если такое распоряжение Компании продолжится на 15 лет, т. е. до 1849 года; то утвердительно можно сказать, что тогда котовый род увеличится более, нежели втрое и, при хозяйственном распоряжении, еще очень надолго будет доставлять огромные выгоды. В противном же случае, если Компания подорожит настоящими выгодами, то коты очень скоро истребятся, доказательством тому служит приложенная к сей части табель под № 2.

Все почти старовояжные думают и утверждают, что запускать котов, т. е. не бить их несколько годов, совершенно бесполезно для расплода их и значит лишаться их навсегда. Это они доказывают тем, что после запусков котов всегда было меньше, чем их быть должно, так, например: на острове св. Георгия, после двухлетнего запуска от 5500 котов, в первый год вместо 10 или 8 тысяч, как надеялись, получено только 4778.

Но такое мнение, как оно ни кажется убедительным, совершенно несправедливо: 1-е) потому что быть не может, чтобы какой-нибудь род зверя, или скота, сам собою уничтожился; 2) потому что здесь очень многие думали и считали за несомненное, что котовые матки начинают рождать на 3 год, т. е. чрез два года после своего рождения. А как все известные здесь запуски не были более 3-х лет, то потому и не можно было видеть настоящей прибыли. В самом же деле, по обстоятельном соображении всех следствий запусков, видно, что котовые матки начинают рождать не ранее, как на пятый год своей жизни. Доказательства этому суть следующие:

а) На острове Георгия после первого запуска (в 1828 году) убыль котов до 5-го года продолжалась постоянно 5-ою частью, в пятый год убыль остановилась, в 6-й год показалась прибыль двенадцатою частью против прошедшего года, а в седьмой год седьмою частью[145]. Это показывает, что самки, родившиеся в 1828 году, начали рождать только на 5-й год; а принявши в соображение то, что самая большая прибыль сделалась чрез 6 лет; то видно, что и на пятом году рождает не всякая самка.

b)) Известно, что котовый самец может быть секачом шести и не ранее пяти лет. Следовательно, можно ли сказать, чтобы самки рождали ранее 4-х лет.

с) Если котовый самец может быть секачом не ранее пяти лет; то, — как, по мнению Бюффона, «животное может проживать всемеро столько, сколько ему нужно времени для совершенной зрелости», котовый секач может прожить не менее 30 лет, а самка не менее 28 лет[146]. А взявши мнение Бюффона за основание и сделавши обратную посылку, что «животное приходит в совершенную зрелость (а следовательно, и производить подобных себе может) не ранее как тогда, когда ему исполнится седьмая часть его жизни», выходит также, что матка котовая не может рождать ранее 4 лет.

Итак, без сомнения, что котовые матки начинают рождать не ранее как на 5 году, т. е. чрез четыре года своей жизни, а не на 3-м или 4-м. Конечно, можно допустить, что некоторые самки родят и на 4 год; но это не правило, а исключение. Чтобы более убедиться в том, что матки не могут родить на 3-й год, стоит только взглянуть на двухлетнюю самку и сравнить се с секачом и матками, и тогда всякий скажет, что это невозможно.

Каждогодно ли рождают котовые матки? И сколько раз в жизни они родят? Решить эти вопросы есть самое трудное дело, потому что невозможно сделать никаких наблюдений по сей части. Подумают, что матки, в первые годы молодости, рождают каждогодно, а под старость чрез год; следовательно, они, при обыкновенных обстоятельствах, во всю жизнь свою могут принести от 10 до 15 детей и даже более. Это мнение основывают на том, что никогда (выключая одного 1832 года) не видно слишком большого числа маток без детей; а сказать, что небеременные матки совсем не приходят к островам Прибылова, также нельзя, потому что каждогодно видны таковые матки. А как велико число маток без детей, то, согласно мнению и глазомерному наблюдению старовояжных, безошибочно можно положить, что не более как пятая часть из наличных маток бывает бездетными. Но, чтобы не ввести в заблуждение и других, и себя, я, при расчетах умножения котов, принимаю одну треть.

Есть еще один вопрос, очень важный для расчета о приплоде котов, а именно: из числа молодых котиков, родившихся в один год, сколько самцов? И всегда ли одинаково постоянно число самцов к числу самок?

Судя но холостякам, накопляющимся при запусках, как то было в 1822, 23 и 24 годах на острове св. Павла и 1826 и 27 годах на острове св. Георгия — видно, что число холостяков было весьма неровно; например: на острове св. Павла, в 3 года, отпущено было до 11 тысяч котов; и в следующие три года было упромышлено холостяков до 7000, т. е. почти две трети из числа отпущенных; напротив того, на острове св. Георгия от 8^1/2 тысяч котов, отпущенных в два года, получено менее 3000, т. е. почти только треть.

Отчего такая неровность? Оттого ли, что холостяков или самцов родится иногда более и иногда менее? Или бывают годы, в которые весьма много нерождающих маток? То и другое вероятно.

И потому я, согласно мнению промышленников, полагаю, из числа родившихся в один год молодых котиков, половину самцов и столько же самок.

В доказательство многих вышесказанных статей о котах, прилагается при сем табель № 1: о числе котов, упромышленных на острове Прибылова, с 1817 по 1838 год, (см. на конце II ч.).

Из коей видно, что:

1) Нет ни одного обыкновенного года, который бы равнялся числом упромышленных котов числу прошедших годов; но всегда было менее и менее.

2) Убыль котов бывает неровная: иногда 16-ю частью, иногда 10-ю, иногда 5-ю и даже З^1/2 частью, а среднею восьмою частью.

3) А потому, при обыкновенном ходе промысла, менее чем чрез 15 лет весь котовый род может истребиться.

4) Меньшая убыль бывает обыкновенно тогда, когда в предыдущие годы было большее число холостяков (т. е. когда не дочиста истребляли молодых котиков); а большая убыль тогда, когда число холостяков было менее.

5) Число холостяков есть верный метр, или измеритель состояния числа котов, т. е. если холостяков увеличивается, то прибывает и молодых маток; и напротив.

6) Холостяки отделяются от стада и собираются особыми стадами не ранее как на 3 год, как то видно из отпусков на острове св. Павла и Георгия (1822, 23, 24 и 1835, 36, 37 и 1826, 27 годах).

7) Убыль числа котов на острове св. Георгия, после двухлетнего запуска (1826 и 1827), продолжалась еще два года и постоянно пятою частью.

8) В пятый год но первом запуске, убыль можно считать остановившеюся; в 6-й год сделалась уже прибыль двенадцатою частью, а в 7-й год прибыла седьмая часть против самого меньшого числа; а потом три года число котов было почти равное.

9) Если бы на острове св. Георгия не было сделано запуска в 1826 и 1827 годах; то, полагая убыль только восьмою частью (по 2 пункту), к 1840 или к 1842 году, на острове св. Георгия не осталось бы ни одного кота, по следующей табличке:

Годы.

Число котов.

Годы.

Число котов.

Годы.

Число котов.

Годы.

Число котов.

1825

5500

1829

2468

1833

1360

1837

700

1826

4400

1830

2160

1834

1190

1838

580

1827

3520

1831

1890

1835

1040

1839

500

1828

2816

1832

1554

1836

850

1840

400

В последние же годы убыль надобно полагать более нежели пятою частью, потому что чем менее стадо, тем менее секачей, т. е. защитников стада, и следовательно, тем скорее касатки[147] могут истребить их.

10) Следовательно, два года запуску поддержали котовый род более нежели на 10 лет, и убыток, понесенный Компаниею во время запусков (около 8^1/2 тысяч), далеко вознаградился, и именно тем, что если бы Компания не сделала запуску в 1826 и 1827 годах, то она с 1826 по 1838 год, т. е. в 12 лет, получила бы никак не более 24,000; но сделавши запуск только на два года, она в 10 лет получила 31,576, да сверх того еще может получить котов более нежели 15,000 без всякого отпуска.

11) Итак, ежели и столь незначительное число отпущенных котов на Георгии (около 8^1/2 тысяч) и на столь короткое время, т. е. только на два года, принесло столь значительную выгоду, т. е. втрое более чем отпущено; то сколь должна быть велика выгода от последнего распоряжения Главного Правления Компании на острове Павла, где уже четыре года продолжается отпуск, и в это время оставлено для приплоду более чем 30,000 котов.

Если не для каких-либо соображений, то, по крайней мере, для простого любопытства, я здесь представлю табель прибыли котов на 15 лет от 7060 котов, отпущенных на острове Павла в 1835 году (см. на конце № 2).

На острове Павла, но распоряжению Главного Правления, сделан был запуск или отпуст котов от 12,700 котов; т. е. в предыдущем 1834 году там упромышлено было 12,700 котов. И на следующий 1835 год, если бы не сделан был запуск, при обыкновенных обстоятельствах, со всего острова было бы получено не более 12,200, полагая убыль только 25-ю частью; но тогда вместо 12,200 упромышлено было только 4052 кота; следовательно, в 1835 году оставлено для приплода 8148 котиков, т. е. самцов и самок вместе.

При составлении же табели прибыли котов, я принимаю убыль среднюю, т. е. восьмую часть; и тогда выйдет, что число отпущенных котиков будет не менее

В числе 7060 котиков положим 3600 самок, т. е. несколько более против самцов.

Из новых маток, родившихся по запуске, я положил рождающих в первый год половину, а потом постоянно две трети.

Самки, чрез 12 лет после первых родов, или чрез 18 лет своей жизни, должны умаляться в числе от естественных причин, и чрез двадцать два года их жизни, они уже совсем будут бесполезны для приплода.

Из числа котиков, имеющих родиться чрез четыре года по запуске и далее, принята половина самок, и это число включено в таблицу, а самцы или холостяки приданы к итогу.

Из второй табели видно, что:

1) Старые матки, т. е. те, кои в 1835 году имели способность рождать, в 1850 году должны уничтожиться (полагая убыль восьмою частью).

2) Первые четыре года по запуске, т. е. до тех пор, пока не начнут рождать новые матки, число их обыкновенно будет уменьшаться.

3) Равное число против отпущенного числа котиков получится чрез 6 лет; двойное не ранее как чрез 12 лет, тройное — чрез 14 лет; а чрез 15 лет запуска можно получить в первый год 24,000, во второй 28,000, в третий 32,000, в четвертый 36,000, в пятый год 41 тысячу; а всего в пять лет более 160,000. Потом, при хозяйственном распоряжении, т. е. оставляя пятую часть котов, навсегда или, но крайней мере, очень долго можно будет получать до 32,000 каждогодно.

4) Сверх того, в течение 15 лет запуска, можно будет получить холостяков от 60 до 70 тысяч, что вместе с 160,000 котиков составить до 230,000.

5) Не сделавши же отпуска, чрез 15 лет весь котовый род уничтожился бы навсегда, и во все это время, со всеми усилиями, можно бы было получить никак не более 50,000.

Здесь надобно сказать, что предположения в табели о прибыли котов сделаны самые умеренные, и убыль маток принята средняя. Сверх того на острове св. Павла, в 1836 и 1837, вместо 7900 котиков упромышлено только 4860, следовательно, и здесь, в два года, отпущено до 1500 маток, которые совсем не приняты в расчет при составлении табели, и которые также могут доставить очень значительную прибыль.

Для подтверждения предположений касательно прибыли котов на острове Павла, я здесь прилагаю таковую же табель о прибыли котов, отпущенных на Георгии в 1826 и 27 годах, составленную на тех же самых основаниях, как и предыдущая, которая ясно показывает, что мои предположения очень близки к истине (см. на конце № 3).

Тюлени здесь называются нерпами. По цвету шерсти их, который бывает различен, можно разделить их на несколько родов; но главных только два рода, отличающееся друг от друга величиною и шерстью.

Нерпы водятся везде по берегам, на каменистых местах, но весьма в небольшом количестве. В прежнее время и их также было много, несмотря на то, что народонаселение здесь было более. Причина уменьшения нерп не совсем известна. Конечно, самая главная есть та, что их истребляли, и ныне истребляют без всякой пощады. Шкура нерпы, как тончайшая, весьма удобна для малых байдарок.

Сказываюсь, что нерп часто видают спящими на дне моря; но никто не может сказать, долго ли и когда они спят в море? Но то верно, что сон их не есть спячка, подобная некоторым земляным животным, а кратковременный отдых.

Нерп промышляют и ружьями, и отгонами, и стрелками; в последнем случае употребляют для того манишки, т. е. чучела нерпы, которую кладут на камень для приманки нерп, плавающих в море. Промышленник садится за камнем, положив манщик пред собою и, пошевеливая его, кричит голосом, похожим на крик нерп. Нерпа (имея тупое зрение) легко обманывается, и когда она подойдет близко, то промышленник вонзает в нее большую стрелку с носком, привязанную к толстому снуру (мауту), сделанному из жилы, и вытаскивает ее на берег, где и убивает ее палкою (дрегалкою).

Нежирная нерпа, будучи убита, так же тонет, как и сивуч; но жирная остается наверху.

Морж есть самое большое животное из всех водоземных, здесь водящихся; он отличается от прочих двумя большими клыками, вырастающими из верхней челюсти головы его. Клыки их бывают более аршина длины и до 14 фунтов весом каждый из них. Голова у моржей чрезвычайно мала в сравнении с его огромным туловищем, в котором, кажется, будет до 150 пудов весу. Череп у головы его еще крепче, чем у сивуча.

Моржи водятся преимущественно на северной стороне Аляксы, куда они приходят летом из севера. Есть моржи и на островах Прибылова, в проливе между Унимаком и на других немногих местах, но количество и всех их вместе очень незначительное. Весьма замечательно, что моржи, приходящие на Аляксу, суть все самцы, молодые или устарелые, и никогда не видали между ними самок.

Моржи, имея весьма малые и короткие передние ласты, которые к тому еще закутаны его отвисшею кожею, чрезвычайно неповоротливы, так что их промышляют не иначе, как подойдя к нему сбоку, колют их в сердце. Морж ходит или, лучше сказать, может передвигаться не иначе, как с помощью своих клыков, которые он прежде вонзает в землю, или между каменьев, и потом притягивает к ним свое туловище.

Морж может доставлять собою пользу клыками, шкурою, мясом, жиром и кишками; но здесь ныне бьют их только для одних клыков, а все прочее и кожа, которая может быть употреблена и для байдар, мясо и жир, которыми могли бы продовольствоваться почти все алеуты, все это, кроме весьма малого количества жиру и кишок, пропадает совершенно за неимением средств и возможности употреблять их в пользу. Но недостаток в сивучьих кожах заставит, наконец, употреблять в пользу и шкуры моржей, несмотря на то, что они чрезвычайно толсты и потому требуют больших трудов для выделки.

Моржей промышляется каждогодно от 300 до 2000 штук и более. Промышляют их только одним способом: отгонами. Их не отгоняют от берега, потому что морж не пойдет на берег, как сивуч; но, обойдя их с берега, стараются заколоть ближайших к воде и тем заградить дорогу в море лежащим далее от берега; в противном же случае ничто их не остановить. Спастись от натиска моржей можно не иначе, как только броситься в море, и между ними выплывать на берег, не занятый моржами.

Промышленники говорят, что кровь в морже так горяча, что железные копья, которыми их колют, после некоторых убийств моржей, гнутся как раскаленные. И конечно это не от жару крови.

Видали моржей и с тремя клыками, но чрезвычайно редко.

Сивучи, называемые также и морскими львами, суть самые сильнейшие из всех водоземных, здесь водящихся. Название львов они получили, вероятно, оттого, что шерсть их на груди и плечах длиннее, чем на прочих частях тела, и цветом несколько похожа на львиную; но более всего сивуч похож на льва тогда, когда он сидит на камне и чувствует приближение неприятеля.

Величина большого самца гораздо более быка; а тяжесть его со всеми потрохами и костями простирается до 80 пудов.

Самый сильный медведь нисколько не опасен для сивуча. И горе тому, кто осмелится подойти к сивучу: сивуч боится только одних касаток (род кита). Вся сила и единственное орудие сивучей заключаются в их зубах, которые так крепки, что они могут раскусить ими камень. Большой сивуч весьма легко может поднять и бросить своего восьмидесятипудового товарища.

Сивучи также имеют свои переходы с островов Прибылова на юг, только с тою разницею, что они не все уходят на зиму с островов, но некоторая часть из молодых остаются там на целую зиму.

Сивучи лежат на берегу такими же семействами, как и коты, и также плодятся, как и те; сивуч-секач, будучи сильнее всех, при соитии (которое продолжается вдвое более котов) не боится никого; даже человек, которого одного только запаху боятся все животные, не страшен для него в это время.

Сивучи, как и все земноводные, питаются рыбой и ракушками, но лакомый для них кусок есть печень трески (рыбы).

Сивуч есть весьма полезное животное для здешних жителей: мясо его употребляется в пищу, кожа для обшивки байдар и байдарок, горло для голенищ, желудок вместо посуды; а из кишок делаются самые лучшие камлейки.

В самом большом количестве сивучи водятся ныне на одном из островов Прибылова, на острове св. Георгия, где их промышляется до 2000 в год; во всех же прочих местах едва упромыслится и 10 доля. Сивучей в прежнее время так же, как и прочих зверей, было очень много; но, от беспрерывного и также не всегда хозяйственного промысла, оно весьма уменьшилось; и, судя по той необходимости, какую заменяют собою сивучьи шкуры, надобно позаботиться и об умножении сивучей; иначе нет средств заменить их. Меры к поддержанию и увеличению рода сивучей могут быть употреблены те же, какие предприняты и для котов.

Главный промысел сивучей производится отгонами, т. е. обойдя со стороны моря лежащих на берегу сивучей, отгоняют их далее на берег и потом бьют палками по носу и тотчас колют в сердце; потому что большого сивуча не убить палкою; череп головы его так крепок, что даже не прошибет его и пуля из штуцера. И потому, когда стреляют сивуча, то всегда в рот или в спай черепа близ уха; а иначе он останется без всякого повреждения. Отгонять сивучей стараются в то время, когда нет при стаде больших секачей или самцов-хозяев стада; при нем стадо не боится никого, и даже ружейный выстрел их не испугает.

Нередко сивучи при отгонах бросаются на своих неприятелей; но человек всегда может спастись от одного или немногих сивучей, или подбегом, или удачным выстрелом из ружья. Но когда целое стадо обратится на людей, тогда остается или кидаться в море, где сивучи не тронут людей, или ложиться между каменьев, если нет опасности быть раздавленным.

Сивуч, будучи убит на воде, тотчас тонет; и всплывет только тогда, когда начнет гнить его внутренность.

III. Киты

Киты суть морские звери, млекопитающие, которые кроме наружной формы ничего не имеют общего с рыбами.

К роду китов надобно отнести всех тех морских животных, которые имеют наверху головы ноздри, коими они, по временам, вдыхают и выдыхают атмосферический воздух.

Долго думали, что киты ноздрями своими извергают воду, в виде фонтанов. В самом же деле это есть не что иное, как только дохновение кита или извержение воздуха, в виде паров, вместо которого он тот же раз вдыхает в себя свежий воздух, без коего ни одна порода китов не может существовать. Правда, случается, что иногда при извержении пара китом падают и капли воды, но эта вода, надобно полагать, вылетает не из легких кита, а из наружной впадины, которую образуют собою ноздри его[148]

Долго ли может пробыть кит в воде, не переменяя воздуха? За верное никто не может сказать; и без сомнения гораздо долее, чем все водоземныя; ибо киты родятся на воде и на берег никогда не выходят.

Кровь у китов обыкновенно темно-красная и так же горяча, как у земляных животных. Мясо средней величины китов похоже на мясо быков; оно также слоисто и с проростиями сала, и нисколько не чернее того. Кости китов имеют такое же свойство, как и земляных животных, но только ноздреватее и не так плотны. Становой хребет и ребра у китов расположены как у рыб. Глаза у всех китов чрезвычайно малы по величине головы, и особенно у самой большой породы.

Все киты одеты кожею, подобно бычачей, более или менее толстою и голою, т. е. без всякой шерсти. У многих китов случается видеть на коже раковины особого рода, которых у немолодых китов бывает весьма много. И это не есть какие-либо наросты, свойственные китам, но животные, живущие на ките и питающиеся им. Их здесь называют китовые вши.

Вместо плавательных перьев, какие бывают у рыбы, киты имеют ласты, похожие и на ласты земноводных, (потому что в них есть кости), и на боковые плавательный перья рыбы. Хвост у всех китов похож на рыбий.

Китов в здешних морях находится до 12 родов, или видов, известных алеутам под следующими именами: кулема, чикахлюк, алямак, магнидак, умиуляк, агамагчик, чидгукн (кашалот), агдагчик, хадак (белуга), аглюк (касатка), алядак (свинка) и кдан (тоже свинка). Самые большие из них суть кулемы, а меньшие кдан (свинки дельфины).

Не все киты совершенно похожи один на другого, но имеют различные разделения:

а) По зубам. У од них обыкновенные костяные зубы, белые и крепкие; а другие, вместо зубов, имеют усы или, правильнее сказать, зубы мягкого и рогового вещества, находящееся в верхней челюсти, расположенные на ней от одного конца до другого, и совсем не так как зубы. Зубы обыкновенно, чем дальше к концам челюстей, тем больше, а у кита усы напротив, чем дальше от конца к средине, тем длиннее и шире. Зубы, например, у человека, расположены шириною но длине десен, а у кита поперек. Самые большие усы имеет кулема, длина коих на самой средине простирается до 5 аршин, ширина к корню около 5 вершков, которая чем далее от корня, тем становится менее и в конце не более полувершка.

К первому разряду (зубатых) принадлежат: чидгукн (кашалот), аглюк (касатка), агдапчик и алядак, а ко второму (с усами) все прочие.

b) По хвосту. У некоторых китов хвост отвесный, а у других горизонтальный; первые могут весьма скоро поворачиваться в сторону, а другие быстро уходить ко дну. К первому разряду принадлежат, кажется, только кашалот, касатка и свинки.

c) Есть киты, у которых на брюхе кожа расположена полосами, поперек туловища, в виде толстых и равно разрезанных ремней, один от другого отделяющихся. Такие киты известны здесь под именем полосатиков; и они суть: алямак, магнидак, умгуляк и агамагчик.

d) Есть также киты, которые имеют на спине перья, или, лучше сказать, мясистую часть вроде рыбьего пера. Например: алямак, магнидак, умгуляк, агамагчик; белуга, касатка и свинка.

Киты питаются червями и мелкою рыбою, а касатки сверх того мясом самых китов и других морских животных.

Кулема есть самое огромнейшее морское животное из всех, обитающих в здешних морях. Сказывают, что видали прежде китов этой породы до 20 сажен длиною, и толщиною соразмерно длине[149], но мне и никому из нынешних алеутов не случалось видеть самых больших китов. Ныне обыкновенно попадаются только от 5 до 9 сажен.

Строение тела кита кулемы самое несоразмерное в частях тела. Голова у него занимает почти третью часть длины и всей его массы; одна челюсть его равняется величиною с кита алямака. Маленькие глаза его находятся очень близко подле ноздрей, или дыхательного его орудия, и от передних ластов отстоят не более аршина. А рот или зев его начинается от самых ластов и обхватывает всю голову. Язык у него не отделяется от нижних челюстей, но прирос к ним крепко. Усы у кулемы сидят не в самой челюстной кости, но в какой-то хрящеватой материи, лежащей на деснах. Всех усов у него бывает до 400, и все они вместе весят от 50 до 150 пудов. От величины головы кулемы и тяжести усов, мертвый он, хотя и не тонет, но всегда плавает вниз головою. Кулема весьма мало имеет мясистых мест, но почти весь состоит из жиру и сала.

Кулем в Уналашке бывает всегда мало; и здешние алеуты их не промышляют. Из всех китов, которых только выкидывало море на берега здешние, ни об одном нельзя сказать наверное, какою смертью он умер. Полагают, что они более умирают от напора северных льдов; потому что чем более бывает льдов зимою в Беринговом море, тем более выкидывает китов. И всегда только на северные берега островов и более на Унимак.

Алямак есть кит средней величины; самый большой из них не бывает более 4 сажен; он имеет усы (не более полуаршина), на спине перо, на брюхе полосы и хвост горизонтальный. Этой породы китов здесь, и преимущественно в Уналашке, летом бывает множество и иногда до того, что в некоторых бухтах и заливах, пускаемые ими фонтаны видны целый день непрерывно, и на всем пространстве бухты.

Эта порода китов есть единственная, которую промышляют алеуты.

Способ промысла их есть, хотя не самый верный, но самый простейший. Промышленник, взяв с собою китовые стрелки (описание их находится выше), выезжает в море и, увидя кита, подъезжает к нему как можно ближе и кидает в него стрелку; и если стрелка попала в кита, то промысел его и кончился; остается только подождать, когда умрет кит. Таким образом он подъезжает к другому, третьему и более, сколько удастся.

Стрелкою кита не убивают, но только ранят, (убить его наповал едва ли можно и ядром), конец стрелы (каменный) остается в ките и производит в нем боль и жар. А морская вода, солями своими, увеличивает их, и если в продолжение промысла время стоит теплое, то кит чрез два-три дня умирает. Китов каждогодно подстреливают много, от 10 до 50 в лето; но к рукам приходят не все; ибо кит, будучи ранен, старается уйти в море и редко умирает вблизи берегов. И потому промысел бывает удачен только тогда, когда во время промыслов ветры дуют на берег.

Старались здесь делать опыты промысла китов гарпунами[150], но неудачно; потому что раненые киты, имея горизонтальные хвосты, весьма быстро уходят ко дну, так что не успевали выпускать линь, и оттого или опрокидывались вельботы, (лодки) или рвался линь.

Алямак доставляет собою преимущественно жир; а мясо его, хотя и очень вкусное и хорошее, может годиться только от самого свежего кита; ибо оно, будучи довольно мягко, портится весьма скоро. Из свежих китовых ластов может быть сделано такое кушанье (студень), которое понравится и самому лучшему гастроному.

Киты чидукн и агдагчик имеют зубы и весьма крепкие кости. Жир их, и особенно последнего, может быть употребляем только для освещения, но для пищи совсем не годится, ибо он имеет такое же действие на желудок, как и ртуть. Отчего китов сих русские и назвали плаунами или, правильнее, плавунами.

Аглюк (касатка) есть самый поворотливый и бойкий зверь, который, по справедливости, должен быть назван хищным морским зверем. Он нападает и растерзывает даже самых морских львов.

Все киты, большой породы, и особенно кулемы, для касаток составляют очень легкую добычу. Они могут спасаться от них не иначе, как только зайдя в малый залив. Касатки всегда ходят стадами и отрядами, меньшие впереди, а большие позади. Касатки убивают китов не перьями, которые у них на спине, но рвут их зубами. И из убитого ими кита они выедают один только язык.

Алядак и кдан, свинки или дельфины, суть самая малая порода китов; они иногда так же, как и касатки, ходят стадами. Свинки чрезвычайно быстро ходят в воде, так что, судя по ходу кораблей, надобно полагать, что свинка почти столь же быстро бежит в воде, как альбатрос летает в воздухе.

Свинки фонтанов не мечут, или сказать иначе: у них, вдыхаемый ими воздух в пар не обращается, или, по крайней мере, этого нельзя приметить.

О всех прочих китах, как то: чикахлюк, магнидак, умяуляк, хадак, и агамагчик, я ничего не могу сказать, потому что их здесь бывает очень мало; кроме того, что первые три бывают очень велики и едва ли менее кулемы, но тонее его и стан имеют более правильный и похожий на рыбу. Хадак (белуга) кожу имеет белую; агамагчик есть малая порода китов и немного более касаток.

IV. Птицы

Птицы, обитающие здесь, разделяются на три разряда: земляных, озерных и морских. — Первые водятся на земле, вторые — на озерах и речках, а последние — в море.

Земляных птиц здесь считается до 20 родов; озерных до 8; морских до 35. Перечень всех их представлен выше.

О земляных и озерных птицах я ничего не могу сказать особенно примечательного.

Морские разделяются на два разряда: к одному принадлежат собственно морские, а к другому береговые или лайденые. У всех морских птиц ноги находятся почти на самой задней части тела; и от того они ходить не могут нисколько. Перья на них небольшие и лежат плотно, так что с груди у многих не пробьет и дробь. Пуху не имеют никакого; многие из них, например: штормовки и альбатросы отлетают от берегов на несколько сот верст. Большая часть морских и также лайденых птиц отлетают на зиму в места неизвестные, вместе с ласточками.

Лайденые птицы почти все имеют пух под перьями. — Лучший из них есть пух пестряка, который есть то же, что гаги, или весьма много на них походит.

Промысел птиц бывает различный, как то: на ружье, на стрелки, петлями или силками и пр. На ружье промышляют весьма немного, потому что птиц близ селений ныне почти совсем уже не водится, от беспрестанного и сильного нападения на них охотников, число коих в последнее время до того увеличилось, что почти каждый мужчина есть охотник.

На стрелки промышляют еще менее, потому что этот способ промысла есть самый неверный, он может служить только забавою и для навыка кидать стрелы, а совсем не для пользы.

Промысел на силки или петли есть более выгодный, необходимый и самый замечательнейший из всех способов промысла птиц. Петлями промышляют птиц только из числа собственно морских, как то: топорков (морских попугаев), ипаток (тоже попугаев другого рода) и ар, шкуры которых весьма удобны для теплой одежды, и для жителей всегда составляли одну необходимейшую потребность жизни. Птичий промысел петлями начинается с половины июля, т. е. когда родятся и начнут оперяться птенцы, и продолжается почти до самого отлета птиц, т. е. до сентября. Для этого уезжают туда, где более водится птиц, т. е. на острова, необитаемые, как то: Четырехсопочные и далее к западу. Для силков употребляются нити из китовых усов, которые суть самые удобнейшие для сего дела. — На одном конце их делают петлю удавкою, а другой привязывают к колышкам и втыкают по утесам, на местах, где более водятся птицы. — Промысел этот есть один из самых опаснейших, потому что надобно лазить по высоким утесам, недоступным не только людям, но даже никакому зверю.

Весьма заметно, что в последнее время птиц этого рода стало гораздо менее чем прежде. И так как они составляют одну из потребностей жизни; то справедливость требует обратить внимание и на размножение или поддержание их. Средства к этому могут быть, кажется, только два: или не промышлять птиц каждогодно на всяком острове, или промысел начинать тогда, когда совсем оперятся птенцы. — Потому, что то порки и другие птицы выводят только по одному птенцу, и если поймают самку и самца, (который участвует и в высиживании, и воспитании детей); то погибнет и дитя.

V. Рыбы

Здесь совсем нет рыбы ни озерной, ни речной; но водятся одни только морские, которые разделяются на два разряда. К первому принадлежат собственно морские, живущие в морской воде, а к другому так называемые периодические, которые родятся и живут тоже в море, но в известное время приходят в речки.

Морские рыбы суть: палтус, треска, камбала, терпуг, рямжа, и проч. Некоторые из них, и особливо треска, зимою отходят далее от берегов, на глубину моря; а летом, в некоторых заливах, водятся у самых берегов и на малой глубине.

Способ ловли их есть один: на уду, т. е. выезжают в море далее или ближе от берегов, судя но времени года, и опускают уды на дно; и от того удача промысла морской рыбы много зависит от ветров.

Из рода периодических рыб здесь известны: красная рыба, гольцы, горбуша, хайко, кижуч, сиги, и сельди. Все они принадлежат к роду семги.

Приход или привал периодической рыбы, к берегам и в речки, есть одно из удивительнейших явлений в природе и видимое действие попечения Божия о тварях, обитающих на земле. — Настает лето; и тысячи рыбы подходят к берегам и идут в известные речки, пробираясь вверх до невозможности. И зачем? Затем, чтобы умереть в них. — Ни теснота, ни самый испуг не заставить их воротиться назад в море. Одни из них (горбуша) до того идут в самый верх речки, что от недостатка воды спины их совсем бывают наружи, и едва имеют воды для дыхания; перебираясь по каменьям, сбивают с себя кожу даже до мяса; и наконец, истощенные от усилия и от пресной воды умирают, не достигши своей какой-то тайной цели, или становятся легкою и верною добычею птиц и зверей. Настанет зима, и ни одной периодической рыбы нет нигде[151].

Где рыба сего разряда мечет икру? И где родятся новые рыбки, в речках или в море? То и другое можно думать; потому что: 1-е) в числе идущей рыбы в речки находится рыба и с икрою; а 2-е), что если рыбки родятся в речках, то когда они уходят в море, неизвестно. И потому вероятнее предположить, что рыба мечет икру в море подле берегов, на местах, где есть пресная вода.

Ход периодической рыбы начинается с появлением весны и продолжается до самой осени. — Первая из них идет красная рыба, за нею и с нею гольцы, потом горбуша и хайко, и, наконец, кижуч.

Сиги же идут в одно время с красною рыбою и только в одном месте на Унимаке. Сельди здесь попадаются весною и осенью, но всегда в небольшом количестве.

Периодическая рыба не каждый год приходит в одинаковом количестве, но иногда более, а иногда менее. Замечено, что когда зимою бывают глубокие снега, то рыбы бывает меньше, вероятно, оттого что тогда все речки бывают полны водою, и, следовательно, более вливают пресной воды в море; и рыба, находя ее в море далее обыкновенного, не имеет надобности подходить ближе к берегам. Замечают также, что количество рыбы изменяется почти каждый четыре лета. После изобильного рыбою лета всегда бывает скудное, а потом лучше и лучше.

Красная рыба начинает идти в последних числах Апреля, и в некоторых местах и позже. — Прежде всех она появляется на Уналашке в речке Веселовской, т. е. самой севернейшей; потом далее к востоку и югу; в южных же речках она бывает даже в августе. — Это показывает, что рыба идет из северного моря, а не из южного; и, следовательно, они зиму проводят в севере. Стоит особенного замечания, что красная рыба идет только в ту речку, которая вытекает из озера; а в речку, текущую с гор, как бы она ни была велика, никогда не идет. — И почему это так? И если она по вкусу различает одну воду от другой, то сколь тонок должен быть у нее вкус, когда она в морской воде, и на большом расстоянии от берегов, умеет отличить одну речную воду от другой?

Красная рыба, пробравшись в озеро, далее в речки, впадающие в него, не идет, но умирает в нем.

Гольцы могут назваться более речною, нежели морской рыбой, потому что они зиму проводят в речках, весною, с разливом речек или со льдом, спускаются в море и оттуда опять возвращаются в речки. При выходе из речки гольцы бывают очень сухи и пахнут илом, и лучший вкус и вид имеют они тогда, когда идут из моря.

Гольцы по большой части заходят также только в те речки, который вытекают из озер, но зимуют не в озере, а в берегах речек, впадающих в него, делая в них норы, которые иногда бывают очень велики и далеко в берег.

Горбуша идет во всякую речку, но более в большие речки, текущие с гор. Прежде, нежели горбуша пойдет в речки, ее большими стадами начинают видать в море вдали от берегов и на больших глубинах; потом она подходит ближе к берегам и несколько времени ходит при устьях речек и в небольших заливах; на полной воде, т. е. когда в море вода будет близ самой высокой точки своего прилива, — она подходит ближе к берегам, а на малой воде отходит далее. Наконец, нагулявшись в море, как говорят здесь, начинает входить в речки и также при полной воде.

Горбуши всегда бывает несравненно в большом количестве, чем всех прочих; и она считается самою безвредною и здоровою для больных и страдающих хроническими болезнями.

Хайко входит так же и в те же речки, как и горбуша. И потому особенного о ней сказать нечего. — Кроме того, что этого рода рыбы здесь всегда бывает менее всех других[152].

Кижуч заключает собою ход всех периодических рыб; появление его на устьях и в речках показывает, что ход других периодических рыб перестает.

Кижуч крупнее всех пород периодической рыбы; и по виду и вкусу своему более всех подходит к семге. Кижуч бывает всегда не в большом количестве и, так же как и красная рыба, заходит только в те речки, которые вытекают из озер.

О причинах уменьшения рыб сказано выше (Ч. I), и чтобы увеличить количество рыбы, кажется, нет никаких средств, по крайней мере, до тех пор нельзя найти их, пока не исследованы будут все свойства их.

Способ промысла периодических рыб у алеутов прежде был весьма неудобный и малоприбыльный. Они делали в речках запоры, накладывая крупные каменья вроде плотины, или заколы, где позволяли обстоятельства, которые служили преградою для рыбы, идущей вверх по речке. Тут ее и промышляли стрелками с железным (а прежде с костяным) носком, имеющим зазубрины, кидая в воду более на удачу, чем, наверное; и когда по счастью попадут в рыбу, то вытаскивают ее на берег снуром, привязанным к стрелке. Ныне делают для этого небольшие сети. А Компания, в главных местах, имеет большие невода, коими ловят рыбу еще и в то время, когда она только начинает подходить к берегам или заходить в заливы.

VI. Черепокожные

Под сим названием разумеются все животные ползающие и раковины всех родов: перечень их находится выше (Ч. I).

Замечательнейшие из них: а) черные ракушки, называемые алеутами — чалан, — тем, что они с мая и по сентябрь бывают ядовиты, а зимою довольно хороши и годны для пищи, и в них находится незрелый жемчуг. b) Репки, при употреблении их в пищу, особенно сильно располагают ко сну, так, как и все прочие такого рода произведения.

Ловля сих животных весьма проста. Когда бывает самый большой отлив моря, или как говорится: когда обсохнет лайда, идут на известные места и собирают в корзину. Одни (черные ракушки) отнимаюсь от каменьев или собирают лежащих кучами, а другие (мамаев) вырывают из песку или собирают просто между каменьями.

LIX. Извлечения из метрических книг о родившихся и умерших в уналашкинском отделе с 1822-го года по 1837-й т. е. в 14 лет

РОДИВШИХСЯ В УНАЛАШКЕ

Часть II. Табл. I

УМЕРШИХ В УНАЛАШКЕ

Часть II. Таб. 2.

Часть II Таб. 3.

а) От какой болезни и сколько именно померло.

Как то: кровотечением из гортани, колотьем, кашлем, одышкою, давлением груди, самое же большое число умерло тремя первыми.

Трое объелись вареной макарши (кореньев), одна черных ракушек в июнь, а двое неизвестно.

Двое упали с утеса при промысле птиц; двое от удара клепцами, а один ушибен сивучем. Примеч. автора.

Часть II. Таб. 4.

b) Скольких леть померли.

Здесь не включены природные русские. Примеч. Автора.

Часть II. Таб. 5.

Извлечение из таблиц о родившихся и умерших в Уналашке в 14 лет.

Родившихся

Умерших

Прибыло

Русских

54

–

28

–

26

Креолов

42

–

18

–

24

Алеутов

53

–

498

–

32

Итого

626

–

514–

82

Незаконнорожденных.

С 1822 года по 1888 год, т. е. в 5 лет, — 25.

С 1828–1831 — в 9 лет, — 17.

В первом случае по пяти на год, а в последнем по два.

Родившихся круглым числом.

в первые четыре года по 35 человек на каждый г.

а за исключением незаконнорожденных по 30 –

В последние десять лет по 48

За исключением незаконнорожденных по 45 –

А всех вообще по — 45 –

Умерших круглым числом.

На каждый год по 39 человек.

Прибыли круглым числом.

На каждый год по 6 человек.

LX. Табели о морских котах

ТАБЕЛЬ 1-я

Часть II. Таб.6

О ЧИСЛЕ КОТОВ, УПРОМЫШЛЕННЫХ НА ОСТРОВАХ ПРИБЫЛОВА С 1817 ПО 1838 ГОД.

НА ОСТРОВЕ СВ. ПАВЛА

1817

1818

1819

1820

1821

1822

1823

1824

1825

1826

1827

1828

1829

1830

1831

1832

1833

1834

1835

1836

1837

Итого

Котов

27 900

23 300

18 850

21 450

20 550

17 750

16 900

16 200

14 650

12 500

12 650

12 850

12 400

3952

2850

2020

Холостя-

47 860

45 932

40 300

39 700

39 750

ков

250

800

1000

3150

2700

1950

1550

950

550

550

500

350

300

100

1200

2200

Итого

47 860

45 932

40 300

39 700

39 750

28 150

21 100

19 850

24 600

23 250

19 700

18 450

17 150

15 200

12 950

13 150

13 200

12 700

4052

4040

4220

464 259

Отпущено для приплоду

2700

6000

2500

8000

7750

7000

НА ОСТРОВЕ СВ. ГЕОРГИЯ

1817

1818

1819

1820

1821

1822

1823

1825

1825

1826

1827

1828

1829

1830

1831

1832

1833

1834

1835

1836

1837

Итого.

Котов

12 328

13 924

11 924

10 520

9245

8319

5773

5550

5500

оставлены

2878

2582

2545

2981

3151

3151

3000

2450

2450

2450

Холостяков

для разплода

1900

1079

289

103

145

61

51

53

100

132

Итого.

12 328

13 924

11 924

10 520

9245

8319

5773

5550

5500

4778

3661

2834

3081

3296

3212

3051

2528

2550

2582

111 665

А всего на обоих островах.

60 188

59 856

52 225

50 220

44 995

36 469

29 873

25 400

30 100

23 250

19 700

23 228

20 811

18 034

16 034

16 446

16 412

15 751

6580

6590

6802

578 221

ТАБЕЛЬ 2-я

Часть II. Таб.7

О ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ ПРИБЫЛИ КОТОВ НА 22 ГОДА.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Годы

1835

1836

1837

1838

1839

1840

1841

1842

1843

1844

1845

1846

1847

1848

1849

1850

1851

1852

1853

1854

1855

1856

1

1835

3600

от

них

при-

самок

900

1200

1200

1200

1200

1200

1200

1200

1200

1200

1000

800

400

200

быль

2

1836

при-

3150

от

них

п р и-

б ы л ь

785

1030

1050

1050

1050

1050

1050

1050

1050

1050

1000

700

300

100

3

1837

плод

2755

от

них

п р и-

быль

680

918

918

918

918

918

918

918

918

918

900

600

300

100

1

4

1838

от ста-

2410

от

н и х

п р и-

быль

600

805

805

805

805

805

805

805

805

805

805

750

500

300

5

1839

рых

2110

от

них

п р и-

б ы л ь

430

700

700

700

700

700

700

700

700

700

700

600

400

6

1840

самок

1845

от

старых

п р и-

быль

450

615

615

615

615

615

615

615

615

615

600

500

новых

900

от

новых

п р и-

быль

152

200

200

200

200

200

200

200

200

200

150

100

7

1841

итого

новых

1580

от

но-

ных

при-

315

525

525

525

525

525

525

525

525

525

500

1985

быль

420

572

572

572

572

572

572

572

572

572

500

8

1842

итого

новых

1355

от

но-

в ы х

при-

325

451

451

451

451

451

451

451

451

451

2930

900

быль

650

909

909

909

909

909

909

909

909

909

9

1843

итого

новых

1130

от

но-

в ы х

при-

238

376

376

376

367

376

376

376

376

3768

быль

880

1188

1188

1188

1188

1188

1188

1188

1188

10

1844

итого

новых

900

от

н о-

при-

225

300

300

300

300

300

300

300

4423

быль

1020

1440

1440

1440

1440

1440

1440

1440

11

1845

итого

новых

725

от

н о-

в ы х

при-

180

241

241

241

241

241

241

5275

быль

1240

1687

1687

1687

1687

1687

1687

12

1846

итого

новых

580

от

н о-

в ы х

при-

125

190

190

190

190

190

6225

в ы х

быль

1500

1994

1994

1994

1994

1994

13

1847

итого

новых

430

от

н о-

в ы х

при-

100

143

143

143

143

7560

быль

1810

2420

2420

2420

2420

14

1848

итого

новых

250

от

н о-

в ы х

при-

61

83

83

83

9083

быль

2254

2908

2908

2908

15

1849

итого

новых

100

от

н о-

в ы x

при-

25

40

40

10 654

быль

2550

3187

3187

Ито-

Самок

3600

3150

2755

2410

2110

2745

3565

4285

4898

5323

6000

6805

7990

9333

10 754

12 369

14 153

16 148

18 216

20 820

20 105

19 358

го

Холост

3660

3150

2755

2410

2110

2745

3435

4215

4102

5378

6000

6795

8010

9267

10 746

12 331

14 147

16 102

18 184

20 824

20 095

19 342

яков

всего

7060

6300

5500

4820

4220

5490

7000

8500

9700

10 700

12 000

13 600

16 000

18 600

21 500

24 700

28 300

32 250

36 400

41 640

40 200

38 700

Из сей табели видно, что:

a) чрез 15 лет от 3,000 самок можно будет получить в 16-й год 24,700 котов, в 16-й еще более, а в 20-й год 41,640.

b) В 21-й год прибыль начнет уменьшаться, разумеется, только в таком случае, если в 16-й и следущие годы не будет оставляемо для приплода молодых котов; а если же будет оставляемо каждогодно известное число, то и в следующие годы не будет менее 20,000 каждогодно.

Часть II. Таб. 8.

ТАБЕЛЬ 3-я.

О ПРИБЫЛИИ КОТОВ НА ОСТРОВЕ Св. ГЕОРГИЯ, СОСТАВЛЕННАЯ НА ДВА ГОДА НА ТЕХ ЖЕ ОСНОВАНИЯХ ЧТО И ПРЕДЫДУЩАЯ[153]

Из сей табели видно, что по 1838 год промысел должен быть поо предположению 30,870

Действительный же промыеел был 31,476.

Разность 606.

Разность произошла оттого, что предположения о приплоде деланы самые умеренные.

LXI. Прибавление к запискам об островах Уналашкинского отдела. Часть третья

Заключающая в себе записки 1) о прежних обычаях и вере атхинских

алеутов, 2) о колошах — обитателях Северо-Западной Америки.

I. Записки о прежних обычаях и вере атхинских алеуто

Атхинские алеуты, или обитатели островов: Андреяновских, Крысьих, Берингова и прочих, лежащих между Уналашкинским отделом и Камчаткою, суть того же племени и происхождения, что и Уналашкинские алеуты. Это доказывают их язык, обычаи, характер и самый наружный вид их[154].

Атхинцы думали, что все обитатели островов, какие они знали, произошли от пары людей, сошедших с неба на остров, называемый Танаг, из числа группы их островов.

Атхинцы, как и их собратия уналашкинцы, имели шаманскую веру, т. е. признавали Творца вселенной, веровали в духов — правителей мира. Вышнее Существо они называли (выражение на местном наречии) и также (выражение на местном наречии). Первое значит собственно: Творец неба, а второе

Творец низа или подножия.

Призывать же духов и показывать, которого из них более почитать и призывать в помощь и прочее, — было делом шаманов.

Духословие атхинцев было весьма обширно; они веровали и в птиц, и рыб, и других животных; в солнце, небо и прочие неодушевленные твари, думая, что духи живут в них. А как сношение с духами предоставлялось одним только шаманам, то они и изображали их, как умели или хотели, в масках или личинах, употреблявшихся при шаманствах и игрищах. Такие маски и личины видел еще и сам описатель их. Он говорит, что они вообще безобразны и представляют какого-либо животного в изуродованном виде.

Хотя у некоторых атхинцев были в скрытных местах и болваны, в человеческом виде во весь рост, называвшееся (выражение на местном наречии), которым приносили они жертвы, состоящие в краске, шкуре ястреба и тонких жиленных нитках; но явного или общего идолопоклонства у них не было, и оно считалось даже гибельным для самих поклонников. Это доказывают тем, что хотя сделанный кем-либо идол будто бы мог действовать, говорить и помогать своему производителю, но когда выполнял он все желания и просьбы его: то губил как самого производителя своего, так и весь род его, и истреблял многих неосторожных, дерзавших приблизиться к месту, где он был поставлен[155]; и потому строго воспрещалось делать таких болванов но, разумеется, всегда находились в них делатели, особенно из шаманов, и которые были даже и тогда, когда все атхинцы были уже окрещены; и особенно это было, между жителями острова Атту; и только с прибытием к ним священника, т. е. с 1827 года, прекратилось такое тайное идолопоклонство и идолоделание.

Атхинцы также верили, что души умерших людей, по разлучении от тела, не умирают, но живут и носятся повсюду, не имея постоянного места.

Шаманами у атхинцев были мужчины и редко женщины. Шаманы, по верованию атхинцев, имея сношения с духами и силу призывать их, в случае надобности, предсказывали будущее, непокорных им угрожали различными наказаниями, помогали больным и промышленникам и проч.; почему более досужие из них были в большом уважении. Для излечения болезни и дарования счастья в промыслах, шаманы, по большой части, употребляли корень травы петрушки и пережженное бересто[156], которые были принимаемы от шаманов как великий дар.

Если предсказания шаманов или их помощь оправдывались на деле, то они требовали от своих клиентов жертвы духам, более ими уважаемыми, но сами довольствовались тем, что им дадут. Обыкновенным занятием шаманов было: делать маски и личины, а иногда тайком и болваны, составлять и учреждать игрища, сочинять песни и проч. Для всех таковых занятий они имели особенное место, в которое не вносилось и не входило ничто нечистое и особенно не было доступно женщинам. И чтобы предохранить себя и все производимые им вещи от влияния всякой нечистоты, шаманы, приступая к занятию, часто мылись в воде и омывали делаемые ими вещи[157].

У Атхинцев (так же как и у их собратий уналашкинцев) строго воспрещалось: клеветать на других (как сильная причина ко вражде, ссоре и убийствам), леность, воровство, обида безвинных, гнев и то, что они считали любодеянием; но мщение за обиду не только не воспрещалось, но считалось как бы обязанностью или долгом; повиновение родителям и старшим, и благодарность к благодетелям считались между ними за добродетели и непременные правила доброго человека[158].

Убить человека за дело считалось справедливым и возможным. Причины к тому были: нарушение супружеского ложа, отказ в сватовстве, похищение, или тайный промысел в чужих границах, и иногда зависть в преимуществах. Мщение за это простиралось иногда до того, что убивали и жену виновного; но дети, особенно малолетние, всегда были щадимы.

Наказаний за преступления не было никаких, но всякому предоставлялось разведываться лично со своим обидчиком.

Воровство у них было нетерпимо до того, что всегда было исследоваемо. Юрта, в которой случалась покража, тотчас опоражнивалась совершенно и очищалась как можно лучше. После того, входил в нее шаман, с несколькими мужчинами, и, при зажженном светильнике, начинал шаманить, для того, чтобы найти виновного; и будто бы всегда, после нескольких его действий, у светильника являлся вид или призрак того, кто сделал воровство; узнав таким образом виновного, приходили к нему и отбирали вещи, им похищенные.

Весьма замечателен бывший у ахтинцев обычай, или обряд, очищения грехов или исповеди, который они называли илаг. Великими грехами (слово на местном наречии) у них считались ближайшее кровосмешение и преждевременное сожитие с невестою или назначенною женою. Обряд очищения грехов их совершался так: павший в великий грех и чувствующий угрызение совести, избрав время самого ясного сияния солнца, брал какую-нибудь траву, клал ее пред собою и над нею исповедовал грех свой, поставляя во свидетели солнце: и когда высказывал все лежащее на его сердце, тогда траву ту бросал в огонь; и после сего считал себя очищенным от греха.

Атхинцы как дикие, не знали цены своей жизни, а потому в сильных волнениях чувств своих не дорожили ею и охотно сами лишали себя оной, например, от печали или жалости по умерших своих родных: сына, племянника, мужа, жены и проч.; но не было примера, чтобы дети лишили себя жизни в печали при смерти своих родителей, несмотря на то, как бы они ни любили умерших. Вероятно, это было их законом. Случалось также, что убивали себя от неудачи в каких-либо предприятиях; от страха же или трусости того не делали, кроме только тех случаев, где, например, они видели, что непременно должны, попасть в плен своим неприятелям; тогда они лучше предпочитали смерть, чем быть рабами своих неприятелей или быть от них замученными.

У атхинцев позволялось вступать в брак со всеми родственниками, выключая брата с родною сестрою, отца с дочерью и сына с матерью. В случае смерти одного брата, другой должен был наследовать жену умершего.

Вступать в брак позволялось с 10 лет возраста, как время, в которое мальчик мог и должен был уметь владеть байдаркой и стрелками, и, следовательно, числиться в числе промышленников; а девица шить. Родители еще в детстве делали сватовство друг с другом и назначали детей своих супругами. По сосватании невесты, или по решительном назначении детей к браку, родители их дарили их вещами, нужными для хозяйства, как то одеждами, промысловым снарядом, и проч. Но брак вполне утверждался только тогда, когда у молодых супругов родилось дитя. И тогда зять должен был тестю своему подарить калгу (раба). Отказ в сватовстве считался величайшею обидою, за которую следовало жестокое мщение, даже смертью. Позволялось иметь две жены и более; но более двух имели весьма редкие. К женам своим были чрезвычайно ревнивы. Соблазнитель подвергался жестокому мщению, и это весьма часто бывало причиною раздоров и междоусобия.

Любовь родителей к детям и детей к родителям у них была — как и у уналашкинцев — примерная. Родители содержали детей своих строго, учили их всему, что нужно в их быту, не давая им исполнять их собственную волю, так что даже назначали и ограничивали время отлучки их от себя; не позволяли обращаться свободно брату с сестрою; за непослушание и малые проступки наказывали только выговорами, а за большие не давали им есть целый день и более. Родители охотно отдавали детей своих на воспитание родственникам и даже чужим людям. У них было также в обычае отдавать детей своих другим в усыновление, иногда даром, а иногда и за какие-либо вещи; и взявшие их к себе точно так же любили и воспитывали их, как бы собственных детей.

Погребение умерших было у них различно, смотря по состоянию и званию умершего. Почетных, богатых и отличных промышленников погребали с особенною церемониею. Умершего из таковых лиц одевали во все лучшее платье, и, сделав небольшую юрточку, или хижину в земле, и сколько возможно украсив ее внутри рогожками и проч., садили в нее умершего, скорчив и стянув ноги к груди. Потом закрывали юрточку сверху и засыпали землею наглухо. Если умерший был промышленник, то с ним в юрточку клали и все промысловые его орудия; но если умерший завещал их кому-нибудь, то в таком случае они поступали, кому следует. Бедных и обыкновенных людей клали просто в вырытую яму, но также сидя. Из умершего на море мужчины, в намерении, чтобы он не сгнил скоро, почти всегда вынимали внутренности тела и хоронили особливо.

Родственники умершего, в честь его, или в доказательство любви своей к нему, или в утешение печали по нем, так же как и многие у американцев, убивали рабов.

Близкие родственники умершего обыкновенно делали плач по нему несколько дней сряду. В это время они постились, т. е. не употребляли в пищу ничего мясного и жирного: напр., рыбьих голов; и воздерживались от всякой плотской нечистоты, даже супруги в это время не видали друг друга.

Более приверженные к умершему, если в первом порыве своей горести не лишали себя жизни, то постились даже до изнеможения, часто ходили плакать на то место, где погребен был умерший, раздавали вещи посторонним в память его. Родители по умершим детям своим плача не делали, выключая того, если дитя померло, еще не имея зубов; тогда отец постился 10 дней, а мать 20. Жена по умершем муже своем, и также муж по жене, держали пост и плач 60 дней, начиная с 11-го дня после смерти его. Но если муж ее помер или погиб на море, то дни плача сокращались в половину. По окончании дней плача, оставшаяся половина имела полное право вступать в другой брак.

Правление атхинцев было патриархальное — свободное; у них не было ни законов, ни постановлений; обычаи и предания их были единственным руководством. У них были и родовые наследственные начальники, так же как и у прочих американцев; но власть их была ограничена и весьма условна, так что им повиновались только те, кто хотел. Власть их состояла в том, что они могли отрядить людей на какое-либо дело для общей пользы, делить выкинутого кита, собрать воинов в случае надобности и предводительствовать в сражении с неприятелем; но здесь они должны показывать себя храбрее других и идти всегда впереди всех; впрочем, доброму, храброму и расторопному повиновались всегда и весьма охотно, и все, что приобретали, то дележ оного предоставляли в полную волю и власть его; нерасторопных же и худых даже лишали при дележах и собственной их части.

Для празднеств особенных дней или назначенного празднества времени не было; но всегда какой-нибудь случай был причиною их, например: приезд посторонних людей, гостей, возвращение своих из дальнего пути, победа над неприятелем, необыкновенная удача в промысле и проч.

Празднество состояло обыкновенно в сценических представлениях, при песнях и бубнах; тогда употреблялись и маски, личины разные и все промысловые орудия и вещи, смотря по тому, что представляют пляшущие. Нередко при таких празднествах бывали и шаманства. И вообще при всех игрищах и празднествах перводействующими лицами всегда были шаманы.

Всякое празднество обыкновенно заключалось, а иногда и начиналось угощением, которое состояло единственно только в пище из местных произведений. Все морские звери, кроме китов плавунов, все птицы, кроме ястреба, орла и чайки, все рыбы и все известные здесь ягоды и коренья употреблялись в пищу, но лакомое блюдо было и есть: истолченный корень сараны с ягодами и жиром.

У атхинцев была еще особенная игра, или вечерки, мстительная, на которой были действующими лицами только личные враги, или соперники. Чтобы сделать такую игру, соперники заблаговременно к тому делали приготовление, которое состояло в сочинении и составлении песен и плясок, укоризненных, ругательных и насмешливых.

Когда с обеих сторон все было готово, тогда обиженный составлял вечерку и приглашал на нее своего соперника, с его помощниками в песнях и пляске, и посторонних людей. Встреча соперника и всех гостей была приятельская, и было обыкновенное угощение; после угощения начиналась вечерка обыкновенными песнями; но тут-то мало-помалу начинали выражаться обиды, оскорбления и злоба врагов, в приготовленных ими песнях и плясках, где они старались один другого превзойти в своих выражениях. И оттого таковые игры нередко оканчивались явными ругательствами, дракою и даже убийством.

И атхинцы так же говорят, как и уналашкинцы, что было у них время, когда все они жили мирно и дружно со своими соседями, но впоследствии, по разным случаям, у них начались оскорбления, потом ссоры, а наконец, под видом мщения за обиду, начали нападать друг на друга, истреблять, где и как только могли; и только постоянное пребывание у них русских заставило их прекратить междоусобия и убийства; а принятие ими христианства совершенно опять их примирило, сделало братиями, связало любовью, большею, чем прежде. Самые сильные и страшные враги атхинцев, до прибытия русских, были их соседи уналашкинцы, которые, будучи многочисленнее их, весьма много истребили их.

Первою причиною к ссоре между ними, говорят, был следующий случай: один из уналашкинцев был женат на атхинской урожденке и имел от нее сына, по несчастью, об одной только руке, так родившегося. В одно время, родственники и родные братья жены его, проезжая мимо жилища зятя своего, заехали к нему; а он в это время находился в дальней отлучке. Приезжие дяди и родственники, увидев своего безрукого племянника, начали над ним насмехаться; привязав ему вместо руки надутый пузырь, заставляли его плясать и проч. Матери такие насмешки, которые, может быть, были совсем не от злого сердца, показались обидны; но она не показала вида оскорбления; и гости уехали в покое без всякого подозрения на свою сестру; когда же возвратился муж ее, она тотчас рассказала ему все, что делали ее родственники с их несчастным сыном. Муж ее оскорбился этим до раздражения. Собрав несколько своих родственников, он отравился к своим оскорбителям, с тем, чтобы отмстить им; и он исполнил свое намерение весьма легко; ибо те совсем не ожидали таких гостей и с таким намерением.

Это первое мщение подало повод вооружиться и атхинцам на уналашкинцев и сделать такое же нападение, которое в первый раз, вероятно, также было удачно.

После того, натурально уналашкинцы, считая себя обиженными, напали на атхинцев, и оттого вражда между уналашкинскими и атхинскими начала усиливаться и наконец, дошла до того, что где бы они ни увидали друг друга, нападали и истребляли; но атхинцы терпели гораздо более, потому что они были и малочислен нее и часто в разъездах; не смея делать нападений на жилища врагов своих, они могли нападать только на тех из них, которые случайно отлучались из своих селений за промыслами в летнее время: напр., на Сигуаме, Амле и Амухте. Уналашкинцы же каждое лето приезжали к атхинцам открытою силою, в числе от 50 до 100 однолючных байдарок, и нападали на них и истребляли, так что, наконец, атхинцы, не имея возможности ни отомстить, ни противостоять своим сильным врагам, принуждены были на лето укрываться в свои крепости, т. е. на неприступные утесы и кекурья, и отсиживаться. Но уналашкинцам иногда удавалось и тут одерживать верх и победу долговременною осадою.

Острова Сигуам и Амля более и чаще бывали театром войны их.

Атхинцы же, не имея возможности делать нападения на уналашкинцев, в свое время нападали на слабейших своих соседей Крысьевских и ближних и до Атту и также истребляли их.

В сражениях они употребляли те же оружия, что и уналашкинцы, т. е. стрелки, копье и луки.

С пленными, особливо с мужчинами, атхинцы поступали весьма жестоко; и счастливы были те пленные, которых делали рабами. Иначе их живых жгли на огне, парили на раскаленных камнях, стягивали ремнями и проч.

Атхинцы, так как и их соседи уналашкинцы и другие американцы, пока не видели европейцев, думали, что в целом мире только они одни живут, и нет нигде людей кроме них, и потому первое прибытие русских к атхинцам было для них явлением необыкновенным: все произведения и действия русских, непонятные им, они считали сверхъестественными; и оттого, в первое время, они русских называли духами или дьяволами (слово на местном наречии); мнение это отчасти поддерживали и сами русские своими жестокими и насильственными поступками с алеутами. Все вещи русских, которые им нередко случалось находить на берегах с разбитых судов, они считали не иначе как нечистыми, заколдованными, дьявольскими; и когда находили их, то тотчас или бросали в море, или сжигали.

Точно то же они думали и о железе и меди, которые они, по словам их, находили на берегах своих еще задолго до прибытия русских (вероятно, также с какого-нибудь погибшего у берегов их судна, и вероятнее, японского или Китайского), строго воспрещали употреблять их на что-либо; но где запрещение, там и нарушение запрещений; так и из алеутов находились смельчаки, которые, несмотря на запрещения и кары, который им предсказывали за нарушение, отваживались употреблять их в свою пользу, выделывая из них (камнями) копья, носки для стрелок, ножи и проч. Но выделка эта всегда производилась тайно, в уединенном месте, со страхом и частыми омовениями.

Но потом, когда более ознакомились с русскими и узнали, что русские такие же люди, как и они, тогда перестали считать железо, медь и все прочие чужеземные вещи нечистыми, перестали и русских называть духами или дьяволами, но дали им название (слово на местном наречии), т. е. шапошники или в шапках, с покрытою головою; такое название русским они дали потому, что алеуты мужчины, в прежнем быту их, никогда не покрывали голову, выключая того, когда они ездили в байдарках; и шапка была принадлежностью ездока в числе других вещей и орудий, употреблявшихся при поездке в байдарке.

Песня атхинских алеутов[159]

(Текст на местном наречии)

Как то делает не удалый, чтобы также сделать, я скрылся

и поехал;

И когда оглядываясь я ехал, увидел зверя сивуча, что он ловко

выныривает;

Остановившись против его, я стал думать:

Хотя и не удалому, но, кажется, можно учинить над ним,

что хочется;

И думая, что в предприятиях моих и мне удавалось, взял с кормы

моей байдарки стрелку, снял ножны (с носка) и положил пред

собою.

Поехал и, приближась к нему, стрелил его, но стрелку не посадил

в него;

Он остервенился и нырнул,

Я за ним ехал и стрелял в него; но ничего не мог сделать с ним,

как только перепортил носки у стрелок моих.

Хоть я поехал с тем только, чтобы никого мне не видеть,

Но я озирался, как бы кого увидеть, и не увидал;

И если бы было мне с кем плакать, то я так был в таком

состоянии.

Постояв тут, поехал домой; приехав, когда я пристал на берег,

Обратил свои уши к прислушиванию того, что я любил; и считал

себя искусником в оном, к голосу бубна и не услышал.

Так! как я думал, так и есть, что вы здесь вот находитесь.

И так возьмите свои бубны и воспойте.

Здесь плясун перестает петь, и председящие начинают бить в бубны и петь; он же пляшет и представляет промышленника.

Повесть (Текст на местном наречии). Перевод повести

На острове Танага, и на месте, называемом (Название на местном наречии), у жителя уналашкинцы увезли сына; почему тот и погнался за ними, но не находил своего сына; и оттого, какого уналашкинца ни догонял, застреливал до смерти; но все не нашел своего сына. (Потом) житель острова Оглюды, по имени (Имя на местном наречии), был братан жителю островка Соленого[160]; и потому поехал побывать у него; прибыв туда, пристал на нерпичьи лежбища и начал промышлять нерп; но в это же время (тот) его братан, отправившейся также за промыслом нерп, увидя тут его и, не зная, что он есть его братан, убил его и возвратился. Наутро поехал к нему узнать, кто именно убитый, и узнал, что он убил своего родственника; почему и впал в бесконечный плач и в страшное горе, чем, сказывают, кончил жизнь свою.

Сказка (Текст на местном наречии). Перевод сказки

Была одна женщина, которая подговорила сестренницу свою ночевать с ее мужем; но после, одумавшись, убедилась совестью; почему и отправилась и поселилась в медвежьей берлоге, где и продолжала свое рукоделие, и когда кончила оное, отправилась оттуда; идучи, наконец, пришла к богу, который находился в упражнении своем, и начала ему говорить; что так сама она довела своего мужа до того, что ей трудно дойти до него, и потому она его, бога, усердно просит, чтобы он обратил его к ней; на что и говорил ей оный бог: если ты так, то по сей моей земле Аляксе ступай на восток; говорит ей также, что делать, т. е. ежели идучи, дойдет она до болота, то бы, свернувшись в свою одежду, катилась по оному болоту, (также говорит ей) потом, если идучи, дойдет она до вертящегося круга, то бы вошла в него, и к которой стороне обратившись, войдет туда, к той же обращаясь, что бы пребывала там; таким образом, если трудно будет ей от оного шуму, то бы вышла оттуда, (говорит ей); она же, исполнивши все то, что ей говорили, возвратилась к мужу; с коим увидясь, отдала ему свое рукоделие; и он, улыбнувшись ей, принял от нее рукоделие, и тогда уже совершенно взял ее в жены.

II. Записки о колошах

Под именем Колошь или Колюжей известны народы, населяющие северо-западный берег Америки, от 45° до 60° градусов, т. е. от реки Колумбии до горы св. Илии, и преимущественно живущие по островам, прилежащим к материку Америки, и известным под именем Архипелага Принца Валлийского и Короля Георга III[161].

Колоши совсем другого происхождения, нежели алеуты и все прочие народы, населяющие Российскую Америку. Это показывает их наружный вид, который очень резко отличается от тех: большие, черные и открытые глаза, лицо правильное, нескуловатое, рост вообще средний, важная осанка и поступь грудью вперед — ясно показывают, что они не монгольского, т. е. не того происхождения, к которому принадлежат алеуты и прочие североамериканские народы; но совершенно особого, американского.

И предание Колош о первоначальном происхождении их не противоречит этому мнению. Ситхинские колоши говорят, что они пришли не с запада, как алеуты, но с востока, с берегов Америки, находящихся против Шарлотских островов.

Колоши сами себя называют (слово на местном наречии) с прибавлением (слово на местном наречии), т. е. люди повсеместные, или люди всех селений. Но откуда они получили название Колош или Колюжей? Неизвестно. Англичане их называют: или общим именем Индейцев (Indiens), или — street natives, т. е. уроженцы проливов (Принца Валлийского и проч.). Правда, иногда можно услышать, что колоша назовет себя или других колош коноша; но слово коноша есть испорченное слово колоша.

И которое из слов: колоша и колюжа правильнее? Прежде же известно стало, по описаниям, слово колюжа, и если оно правильнее, то не потому ли колош назвали колюжами или калужами, что у них женщины имеют калужки? (Так называемые известные украшения колошенок на их лицах). Слово калужка происходить от алеутского калуга, которым называется всякая деревянная посуда, и которое давно уже принято и русскими, живущими там.

Сверх общего названия шлинкит колоши имеют еще названия по местам, например: ситхинские колоши называют себя (Название на местном наречии) или правильнее (Название на местном наречии)[162], т. е. буквально: живущие там, на морской стороне, острова, называемого шиг. Так и другие с прибавлением к месту селения слова (Слово на местном наречии), которое собственно значит там или тамошний и прилагается к названиям всех народов.

Число колош, живущих в пределах Российской Америки, т. е. от Кайган до Якутата, ныне не простирается более 6,000; до 1835 года или до появления оспы, число их было до 10,000.

Число селений и жителей в них есть следующее:

1. Якутатское селение, и в нем

до

150 душ.

2. Лтуйское или Аквецкое —

–

200 —

3. Ледянонроливское селение —

–

250 —

4. Чилкатское —

–

200 —

5. Акутское —

–

100 —

6. Ситхинское —

–

750 —

7. Такуцское —

–

150 —

8. Куцновское —

–

300 —

9. Кекувское —

–

200 —

10. Куюцкое —

–

150 —

11. Генувское —

–

300 —

12. Стахинское —

1,500 —

13. Тангасское —

150 —

14. Кайганское —

1,200 —

15. Часинское —

–

150 —

16. Санаханекое —

–

100 —

5,850

Такое же число полагают в Насах или Назе (место, находящееся во владении англичан), т. е. до 6,000. На острове Королевы Шарлотты, или Чирикова, число жителей полагается в полтора раза более, нежели в Назе, т. е. около 8,000. Итак, число всех колош простирается до 25,000 и не менее 20,000[163].

Колоши разделяют себя и всех жителей материка, от Якутата даже до индейцев нового Альбиона, на два главных рода: один, называемый Вороний род или род (слово на местном наречии), другой род Куча или род (слово на местном наречии). Колоши первого рода называются на их языке (слово на местном наречии); а другие (слово на местном наречии)[164]. Первым именем ныне называется ворон, а другим волк; но под именем Эля, или ворона, не разумеется ворон-птица, но человек, носивший таковое название. Колоши волчьего рода признают своим родоначальником не волка-зверя, но какого-то (слово на местном наречии), также человека (о нем и о том будет сказано ниже).

Колоши, того и другого рода, называют друг друга, заочно (слово на местном наречии), т. е. не наш или чужой; но в глаза называют Ахсани дядя, Ахкани т. е. зять или шурин, (потому что они женятся не иначе как на чужеродной). А однородцы называют друг друга (слово на местном наречии), т. е. земляк или (слово на местном наречии) приятель.

Оба рода колош делятся на несколько поколений, называющихся именем какого-нибудь зверя, птицы, рыбы и других животных. Колоши, волчьего рода, или, правильнее сказать, род кануна, имеют шесть главных названий, и именно: волчьего, медвежьего, орлиного, касаточьего, шарки, и старичка (небольшой морской петушок); а колоши, вороньего рода иди Элева рода, имеют названия: вороньего, лягушки, гуся, сивуча, филина, кижуча (рыбы) и других.

Колошенския названия поколений вороньего рода я не мог узнать. А названия поколений волчьего рода суть следующие: (названия на местном наречии).

Всякое поколение, того и другого рода, еще подразделяются на несколько семейств или меньших родов, носящих название по бараборам или селениям, например: (названия на местном наречии) (или как называем мы куквонтаны или кухантаны) и проч., каковых названий чрезвычайно много.

Знаменитейшее из всех колошенских поколений есть Волчее; а в нем семейство или род (слово на местном наречии) или кухонтанов. Кухонтаны славились не какими-нибудь подвигами, но только многолюдством своим; число их было так велико, что они имели еще свои подразделения, как-то: (названия на местном наречии); место жилища кухонтанов ныне есть Чилкат; а прежде было еще другое, близ Ледяного пролива, называемое Какиа́у[165].

Всякое поколение того и другого рода имеет знаки своего поколения, которые, при больших игрушках или праздниках, называемых (слово на местном наречии), выставляются или снаружи бараборы, или внутри в переднем углу, или иногда начальствующий, при игрушках, надевает на себя особенный наряд своего поколения.

Знаки или гербы сии представляют того животного, по которому слывет поколение: и делаются или из дерева, или из шкуры самого животного: знаки сии не изменяются и никогда не могут переходить из одного поколения в другое, так например, в волчьем роде, кухонтаны, имеют своим гербом волка и орла, (слово на местном наречии); (слово на местном наречии) и (слово на местном наречии) — медведя; (Слово на местном наречии) и кашкикитаны — касатку; (слово на местном наречии) и иттлентаны — орла или старичка; а (слово на местном наречии) — шарку.

Но сим знакам часто колоши называют и род свой, так например: касаточного рода, медвежьего, орлиного и проч.

Таковое разделение колош на роды, поколения и семейства или меньшие роды, дает повод к догадкам, что они первоначально произошли от двух семейств, в коих главными были Эль и Канук; дети их назывались именами птиц, зверей и других животных; потомство их сначала жило все вместе, но в разных бараборах или жилищах, из коих каждая отличалась или видом, или положением своим на горе, под горою, на берегу моря, и проч. Но со временем, когда потомство их умножилось, то члены семейств или жителей одной бараборы, отделяясь друг от друга, и чрез то делаясь главами нового поколения, удержали или название той бараборы, в которой они родились, или жили первоначально, или название того из детей Эля или Кануки, от которого они происходят. Названия сии сохранились доныне; а сами родоначальники их, как первые их прародители или лица, которых они могут помнить, сделались, во мнении и преданиях их, не только родоначальниками людей, но и производителями или творцами всего того, что обыкновенные люди сделать не могут.

Колоши, как и все североамериканцы, имеют шаманскую веру[166].

Верховным существом большая часть Колош признает какое-то лицо под именем Эль[167], а не Ель или Елкх, как писали прежде. Эль, по вере колош, может все сделать; он сотворил все в мире: и землю, и человека, и растения; он достал солнце, луну и звезды. Он любит людей, но часто, в гневе своем, насылает на них поветрия и несчастия. Эль существовал прежде своего рождения; он не стареется и никогда не умрет; о существовании его Колоши каждогодно получают известия с восточным ветром. Настоящее его местопребывание есть там, откуда дует восточный ветер (слово на местном наречии), которое Колоши полагают у вершины реки Наса, впадающей в залив Наз (составляющий нынешнюю границу между русскими и английскими владениями в Америке). Местопребывание Эля, называемое Колошами (слово на местном наречии)[168], находится далеко внутри материка Америки. Эль имеет у себя сына, но не знают, от кого и когда рожденного; сын его людей любит более чем Эль и часто он своим ходатайством у отца избавляет людей от гнева его. Он же дает людям пищу и рыбу.

История жизни Эля с людьми и слова, и поступки его для колош суть единственные догматы их веры и правила для их жизни: что и как делал и жил Эль, так точно живем и мы, говорят колоши. И потому, при рассказе замечаний о колошах, нельзя упустить из вида преданий их об Эле; и из собранных мною рассказов о нем я здесь представлю несколько из них, и особенно стоящих замечания.

Было время, говорят Колоши, когда не было света; и все люди ходили и действовали впотьмах. В то время жил какой-то человек, который имел у себя жену и сестру. Жену свою он так любил, что не позволял ей заниматься ничем, и она целый день только что сидела или в бараборе, или на улице, на пригорке, (как ныне обыкновенно сидят праздные колоши). У жены его были восемь живых маленьких птичек, красненьких, которые водятся в Калифорнии, (колоши их называют кун) по четыре на стороне[169], которые всегда были при ней, и которые при самом скромном обращении ее с другим мужчиною кроме мужа, тотчас отлетали от нее. Муж ее был столь ревнив, что во время отсутствия своего запирал ее в ящик. Он каждый день уходил на работу в лес, где делал баты или лодки, и был большой искусник этого дела. Сестра его, называвшаяся (Имя на местном наречии) (т. е. дочь водяной касатки), неизвестно от кого имела нескольких сыновей; но подозрительный дядя всех их истреблял одного за другим. В способе, коим истреблял дядя своих племянников, колоши между собою несогласны; одни (ситхинские) говорят, что дядя, коль скоро видел, что племянник его приходил в зрелый возраст, и особенно, если замечал, что он начинал обращать свои взгляды на жену его; то брал его с собою на промысел и, отъехав на большое расстояние от берега, опрокидывал бат, в котором сидел его племянник. Другие же колоши (ситхинцы) говорят, что он заколачивал их в выдолбленную колоду[170], приготовляемую для бата. Тем или другим образом, но верно то, что подозрительный и бесчеловечный дядя уже истребил нескольких своих племянников. И мать их только что плакала о потере детей своих; но не могла пособить своему горю. В одно время, она в новой печали сидела одна на берегу моря, и видит, что близ самых берегов проходит стадо касаток (род китов), из коих одна остановилась и вступила в разговор с безутешною матерью; и, узнав все причины ее горести, велела ей забресть в воду, достать со дна камешек, проглотить его и запить морского водою; и лишь только касатка удалилась от берега, (имя на местном наречии) тотчас забрела в воду, достала со дна маленький камешек и проглотила несколько воды, еще волнующейся после ухода касаток. Одни колоши (кукхан) говорят, что касатка сама дала этот камешек, а другие (шаман Акутацын), что она сама нашла его где-то. Следствием сего необыкновенного приема было то, что (Имя на местном наречии) сделалась беременна, и чрез восемь месяцев родила сына, которого она считала за обыкновенного человека, но это был Эль. Мать его, прежде нежели родила его, скрылась от брата своего в тайное место.

И когда Эль начал подрастать, то мать сделала ему лук и стрелки и научила употреблению их. Эль полюбил это упражнение и очень скоро сделался искусным стрелком до того, что ни одна птичка не могла пролететь мимо него; и он одних только колибри напромышлял столько, что мать его могла сделать из них себе парку, и чтобы вполне удовлетворять своей охоте, Эль сделал для этого особенную маленькую ловчую бараборку. В одно утро, он, сидя тут на самой заре, видит, что подле самых дверей его сторожки села большая птица, похожая на сороку с длинным хвостом и с предлинным, тонким, блестящим и крепким, как железо, — носом, которую колоши называют (слово на местном наречии) (поднебесная птица). Эль тотчас убил ее и весьма тщательно снял с нее шкуру, как обыкновенно снимают для чучел, и тотчас надел на себя. И лишь только он это сделал, как тотчас почувствовал в себе охоту и способность летать; и тотчас быстро полетел вверх и летел до того, что носом воткнулся в облако и повис так крепко, что едва мог вытащить свой нос. После того он спустился назад в свою бараборку, снял с себя шкуру и спрятал ее. В другое время, он таким же образом убил большую утку и, снявши с нее шкуру, надел ее на мать свою; и мать его также, лишь только надела на себя шкуру утки, тотчас получила способность плавать по морю.

Когда Эль пришел в совершенный возраст, мать его рассказала ему обо всех поступках его дяди. Эль, лишь только услышал это, тотчас пошел к своему дяде, и в то время, когда тот обыкновенно уходил на свою работу, он вошел в барабору, раскрыл ящик, в котором заперта была жена его дяди, и — птички тотчас отлетели от нее. Дядя, возвратившись домой и увидев все происшедшее, чрезвычайно рассердился. Но Эль спокойно сидел и даже не тронулся с места своего. Дядя тотчас вызывает его из бараборы, садится с ним в бат и едет в такое место, где множество всяких морских чудовищ; и приехавши туда, тотчас бросил его в море и думал, что опять сбыл с рук нового своего врага. Но Эль по дну моря вышел на берег и опять явился у дяди. Стахинцы говорят, что дядя заколотил его в колоду, приготовленную для бата; и Эль собственною силою разломал ее и вышел. Дядя, видя, что не может погубить своего племянника обыкновенным образом, во гневе своем сказал: «Будь потоп» И вода начала выступать из берегов и подыматься выше и выше. Но Эль, надевши на себя шкуру сороки, полетел к облакам и также, как и прежде, воткнулся в них носом и провисел до тех пор, пока не прекратился потоп и не высохла вода, которая покрывала все горы и возвышалась даже до облаков столько, что хвост и крылья у самого Эля были в воде. По совершенном прекращении потопа, Ель начал опускаться на землю с легкостью пера, и опускаясь думал: «Ах, как бы мне упасть на хорошее место»; и упал там, где заходит солнце. И упал не прямо на землю, но в море, на морскую капусту (киш), с которой перевез его морской бобр. Но стахинцы говорят, что он упал на Шарлотские острова, и здесь он, набравши в нос щепок дерева чаги[171], полетел по прочим островам, и где он бросил щепки чаги, там и родится это дерево; а где не бросил, там и нет его.

После сего начинаются похождения Эля в сем свете и его дела в нем. История всех похождений его чрезвычайно обильна происшествиями и чудесами, так что (как сказал один колоша) один человек не может знать их все.

По падении своем на землю, после потопа, Эль, по рассказам ситхинцев, пошел к востоку и, в одном месте найдя мертвых мальчиков, оживил их щекотанием в носу волосом, который он вырвал у одной какой-то женщины; в другом месте он, поссорив чайку с цаплей, посредством этого достал сак рыбу[172] которой потом дал ему какой-то старик, обладатель сика, целый бат и подарил ему бат и проч. Но из всех его похождений и дел весьма замечательно то, как он достал свет.

В то время, когда происходили вышесказанный чудеса, свету все еще не было на земле; но он был у одного богатого и сильного тоэна в трех ящичках, которые он хранил очень тщательно и никому не дозволял даже дотрагиваться до них. Эль, узнав это, непременно захотел достать свет и достал.

У этого тоэна была единственная дочь, девица, которую он любил чрезвычайно, лелеял и берег как глаз, до того, что не позволял ей ни пить, ни есть без того, чтобы не осмотреть прежде тщательно пищу и питье ее. Достать от тоэна свет можно было не иначе как быть внуком его; и Эль принял намерение родиться от его дочери; и исполнить это намерение для него было нетрудно; потому что он имел способность оборачиваться всем, чем он хотел, т. е. птицею и рыбою и травочкой, и проч. (Но вид ворона он принимал чаще всех). И потому он, однажды обернувшись самою малейшею травочкою, прильнул к краю чашки, из которой обыкновенно пила дочь тоэна; и когда она, по обыкновенном осмотре всех приставленных к ней, начала пить из этой посуды, то Эль тотчас проскочил ей в горло; и как он ни был мал в травиночке, девица тотчас почувствовала, что она что-то проглотила; и как ни старалась извергнуть вон выпитое, но ни как не могла. Следствием этого было то, что она сделалась беременною. И когда пришло время родить ей, то отец приказал подослать под нее бобров и разных товаров; но беременная не могла разрешиться, несмотря ни на какие старания отца и всех прислуживающих. Наконец какая-то предревняя старуха повела ее в лес, и приготовя под лесиною постель из обыкновенного моху, положила ее на ней; и лишь только она легла на мох, тотчас и разрешилась от бремени сыном.

Никто не знал, что новорожденное дитя был Эль; дедушка чрезвычайно обрадовался рождению внука и полюбил его, кажется, еще больше дочери своей. Когда Эль начал понимать, то он однажды чрезвычайно расплакался так, что никто и ничем не мог утешить его; что ни дадут ему, он все бросает и кричит сильнее прежнего, и рукою своею показывает на то место где висели три ящика с небесными светилами. Но дать их было невозможно без особенного позволения дедушки. Но наконец дедушка вынужден был позволить дать ему один из ящичков. И когда дали Элю ящичек, он тотчас утешился, сделался весел и начал играть ящичком, не выпуская из рук, и таким образом он, играя ящичком, вытащил его на двор; продолжая играть им и видя, что за ним не так строго смотрят, вдруг открыл крышку ящичка, и — тотчас явились звезды на небе; а ящик опустел. Дедушка, узнавши это, пожалел о потере своего сокровища, но внука не бранил; этою же хитростью достал Эль и другой ящик, в коем хранилась луна, Наконец ему хотелось достать и последний — самый драгоценный ящик с солнцем; и Эль употребил ту же хитрость. Но дедушка никак не хотел исполнить желания своего внука, но Эль не переставал кричать и плакать, и перестал пить и есть, и наконец сделался от того нездоров. Дедушка сжалился над ним и велел дать ему и последний ящичек и приказал строго смотреть за ним, чтобы он отнюдь не открывал его. Но Эль, лишь только вышел на двор, тотчас обернулся вороном, а, по словам других (кукхана), он сделался вдруг взрослым мужчиною и исчез вместе с ящичком, и явился на земле своей[173]. В одном месте, Эль, проходя, слышит человеческие голоса, но никого не видит; потому что солнца еще не было. Эль спрашивает их: кто вы такие; и хотите ли вы, чтобы у вас было светло? Ему отвечают, что он обманывает их, и что он не Эль, который один только может сделать свет. Эль, чтобы уверить неверующих, открывает, крышку ящика, и тотчас на небе является солнце во всем своем блеске. Но найденные им люди разбежались в разные стороны: кто в горы, кто в лес, кто в воду, и оттого сделались зверями, птицами и рыбами, смотря по тому, кто куда убежал.

Огня также не было на земле; но он был среди моря на каком то острове. И Эль полетел туда в шкуре своей сороки. Отыскал остров, взял головешку в нос птичий и полетел со всею быстротою птицы, но путь был так далек, что пока он летел на землю, взятая им головешка догорела, и с нею сгорело половина его носа. И лишь только Эль достиг берега, тотчас бросил уголь на землю, и посыпавшиеся искры попали в камни и в дерево. И оттого ныне находится в них огонь.

Воды пресной, на островах и на материке, также не было до Эля, но она была на одном небольшом острове (слово на местном наречии) лежащем недалеко от мыса омуни, (восточный мыс острова Ситхи, по-колошенски (слово на местном наречии)), в небольшом колодце, на котором лежал бессменный вечный страж (слово на местном наречии) — герой или родоначальник колош волчьего рода. И Эль, употребя смешную хитрость (о чем будет сказано в сказке о Кануке), достал воды, набрав ее к себе в рот сколько возможно более: и по выдержании страшной пытки полетел на Острова и материк Америки; и летая над землею, ронял по капле. И там, где упали мелкие капли, текут ныне ручьи и ключи, а где упали большие капли, там явились озера и реки.

Наконец Эль, совершив все, что нужно для людей, ушел на восток в свое место (слово на местном наречии), как сказано выше, которое недоступно не только людям, но даже и самым духам. Это доказывают тем, что в недавние времена будто бы один дерзкий дух вздумал проникнуть туда, где живет Эль, и был наказан тем, что вся левая сторона его окаменела оттого, что он, простираясь вперед, не озаботился смотреть в сторону; и потому не заметил чертогов Эля. Но лишь только поравнялся с ними, как тотчас постигла его кара ужасная, неслыханная, полдуха окаменело! Это же самое явление, и в то же время, показалось и на маске, его изображающей, которая находится у одного Шамана в Чилкате (о чем будет сказано ниже)[174].

Историю об Эле я слышал не в одном месте и не от одного колоши, но в разных местах (и в Ситхе, и в Стахине) и от разных лиц. В подробностях рассказчики иногда рознятся, как это и показано, но в главных обстоятельствах все они согласны; и потому можно заключить, что история колош об их Эле не есть вымысел какого-нибудь одного или немногих, но предание общее и древнее.

История жизни Эля и похождений его, и вообще вся мифология колош, — без сомнения, есть ни что иное как бред ума человеческого, оставленного самому себе, и смесь вымыслов, догадок, событий, преданий и сказок; но в этом бреде и смеси мрака и естественного света видны искры и истинного света, напр., имя героя или бога их, Эль, по произношению своему близкое к одному из еврейских имен Бога; его чудное рождение от девицы без мужа; гонение его от своих; насильственная смерть и избавление от смерти своею силою и проч. Оживление им умерших мальчиков; принесение света на его землю; чаяние и надежда на него ходивших в тьме; уход его туда, откуда восходит солнце, и вечное его пребывание и проч. Ясно показывает, что история Эля, известная не одним колошам, но и другим американским народам, есть ни что иное как новобиблейские события, искаженные вымыслами[175]. Но как и откуда перешли они к колошам, решение таковых вопросов останется еще неизвестным.

Предание колош о Кануке не столь определительно или отчетливо, как предание об Эле. Или, по крайней мере, оно не имеет столько подробностей. Предание о Кануке представляет его каким-то таинственным лицом, без начала и конца, и старше и могущественнее самого Эля.

Канук был человек, который когда-то жил на одном безлесном островке, называемом колошами: (слово на местном наречии), т. е. морская крепость. лежащем недалеко от мыса Омуни (Ommaney), по-колошенски (слово на местном наречии), т. е. мыс Ситхи. На этом островке, по словам колош, находится небольшой четвероугольный каменный колодезь с водою, закрывающийся каменною крышкою; внутри колодца, в верхней части, в камне, видна узкая горизонтальная полоса, совсем другого цвета, нежели прочие части, которой в первые времена будто бы не было; а она сделалась тогда, когда Эль выпил или украл воды из сего колодца. И на черте оставшейся воды явилась эта полоса. Говорят, что даже и ныне находящаяся в этом колодце вода имеет чудное свойство: она тотчас скрывается в колодце и появляется на берегу моря, если кто-нибудь, нечистый, вымоет в ней руки. Вода эта и то место, где она находится, ныне называется (слово на местном наречии), т. е. Канукова вода. Такое название она носит потому, что во время странствования Эля по свету, и когда еще не было пресной воды на земле, т. е. на островах и материке; тогда Канук хранил ее в сказанном колодце, и столь тщательно и крепко, что он построил барабору над ним, и даже спал на самой крышке оного.

Однажды Канук, едучи в бату по морю, встретился с Элем, также едущем в бату, и спросил его: «Давно ли ты живешь па свете?» Эль отвечал ему, что он родился на свет тогда, когда еще земля не была переставлена[176] «Давно ли же ты живешь на свете?» Спросил его также Эль. «С тех пор, — отвечал ему Канук, — как снизу (аги, по-колошенски) вышла печенка»[177] (слово на местном наречии)). «Да! — говорит Эль, — ты старше меня». Разговаривая таким образом, они вместе ехали далее от берегов. И Канук, желая показать свою силу или преимущество пред Элем, снял с себя шляпу и положил позади себя: и тотчас появился густейший туман на поверхности моря, так что, сидя на корме бата, не видно было передней части его, а Канук в это время отъехал от своего спутника. Эль, не видя ничего, начал кликать Кануна: «(Слово на местном наречии)! (Слово на местном наречии)!», но Канук молчал. Эль, ворочаясь туда и сюда, не знал куда ехать, и кликал долгое время своего спутника; наконец со слезами начал умолять его и звать к себе. Тогда Канук, подъехав к нему, сказал: «Ну, что ты, о чем плачешь?» И с словом этим надел на себя шляпу, и тотчас туман исчез. Тогда Эль сказал Кануну: «Ну (слово на местном наречии) (мой зять и шурин), ты сильнее меня»

Потом Канук пригласил Эля к себе в гости; и когда они приехали на сказанный островок (название на местном наречии); то Канук, между прочими угощениями, потчевал своего гостя пресною водою. Элю вода эта чрезвычайно понравилась, и он пил ее с ненасытимою жаждою и думал припросить, но стыдился.

После стола, Эль начал рассказывать о своем происхождении и всю историю мира. Канук сначала слушал ее со вниманием, но наконец, как ни интересен был рассказ Эля, начал дремать, а потом заснул крепким сном, но не иначе как на своем месте, т. е. на крыше колодца. В это время, Эль взял собачьего помету и тихонько подложил его подле Канука. Сделавши это, Эль отошел от Канука и начал кликать его: «(Слово на местном наречии), вставай, смотри, ты, кажется, нездоров». Канук, проснувшись и при таком небывалом известии, оторопел и сделанную Элем хитрость принял за истину; и тотчас побежал в море мыться. В это время, Эль поспешил открыть крышку с колодца и пил из него столько, сколько мог; и напившись и набравши в рот, тотчас обернулся вороном и полетел в трубу бараборы: но был задержан в самом отверстии; но кем? Этого не знают. Тогда Канук начал раскладывать огонь и коптить своего гостя, сколько ему было угодно. И от этого Эль, а с ним и ворон, сделался черен, прежде же того он был бел; наконец Канук смилосердился или устал, и отпустил Эля, и он полетел на свою землю и начал ронять, капли воды, которая была у него во рту, и проч., о чем сказано выше.

Кроме этой сказки никто ничего не знает о Кануке, ни того куда он делся и проч.

В колошенском духословии, собственно диаволов или чертей нет совсем; но есть духи, называемые еки, которых призывают шаманы. Духов сих бесчисленное множество, так что у всякого шамана есть свои собственные духи и по нескольку. Все вообще духи, или еки, любят чистоту; и потому шаманы, пред призванием их, строго соблюдают целомудрие, от 3 до 12 месяцев сряду, и в той бараборе, в которой предполагается быть призыванию еков или шаманить, вычищается как можно лучше и около огня посыпается свежим песком.

Еки разделяются на три класса; первые: Киеки, т. е. верхние (от слова Кина верх); вторые: (слово на местном наречии) т. е. живущие там где-то, на материал, в северной стороне; и третьи: (слово на местном наречии), т. е. водяные, морские. Верхние еки, или Киеки, суть души храбрых людей, убитых на войне. Место жилища их полагается там наверху и на небе, (которое повременно открывается для принятия новых душ, что случалось видать многим, впрочем всегда на беду их; потому что видящий открытие неба скоро помирает) и потому называется (слово на местном наречии), (от слов (слово на местном наречии) верх, (слово на местном наречии) походит, (слово на местном наречии) человек). Киеки являются шаманам всегда в образе воинов, в полном вооружении. (Слово на местном наречии), или земляные духи, вербуются из душ людей, умирающих обыкновенною смертью, или не убитых на войне; я говорю вербуются, потому что не всякая душа умершего человека не на войне может являться; и почему другие не являются? Об этом колоши ничего не могут сказать. Место жилища (слово на местном наречии) называется (слово на местном наречии) и полагается на севере ((слово на местном наречии) значит там, где-то, далеко). (Слово на местном наречии) есть сборное место всех вообще душ, выключая храбрецов, убитых на войне. Дорога в это место не для всех равна: для тех, по коим родственники плачут менее, она гладка и ровна; а для тех, у коих родственники плачут сильно, эта дорога болотиста, или, буквально, водяниста. (Слово на местном наречии) являются шаманам в образе земляных животных; а (слово на местном наречии), или водяные духи, в образе морских животных, как то: китов, касаток и проч., по виду коих они имеют и свои названия, например — дух волка, или волчий, Ек; дух касатки, или касаточий, Ек, и проч. Но откуда явились или набираются (слово на местном наречии)? Этого порядочно объяснить колоши не умеют. А думают некоторые, что это души тех же самых животных.

Все вообще Еки любят бубны, и потому они являются не иначе, как при бубнах и над бубнами.

Колоши верят, что и всякий человек имеет своего (слово на местном наречии) ((слово на местном наречии) его, Кина верх, ек дух), который всегда пребывает над ним; но от лукавого и нечистого человека Ек отходит или убивает его. А потому они говорят, что если я сделаю худо, то мой ахкинаек убьет меня.

Колоши верят также, что души всех людей никогда не умирают и не умрут; но, по разлучении с телами, они разделяются надвое: одни живут там наверху и называются (слово на местном наречии); а другие называются (слово на местном наречии) т. е. с людьми не живут (от слова цикиги́). О местопребывании тех и других сказано выше. Но здесь надобно прибавить только то, что (слово на местном наречии) или души людей, умирающих обыкновенною смертью, живут там, в (слово на местном наречии), не все в одинаковом состоянии. Душам тех, коих тела сожжены, там тепло, легко и светло, потому что они всегда могут подходить к огню; а тем душам, коих тела не сожжены, темно, холодно и тяжело, потому что они всегда стоят назади других, и к огню приблизиться не могут.

Души тех, для коих, или на имя коих, не убиты калги, т. е. рабы, там живут без всякой прислуги. И потому сами для себя работают; а души тех, для коих убиты калги, напротив того, имеют прислугу.

Колоши верят переселению душ, но не в животных, а всегда в людей; или иначе сказать, они думают, что души умерших опять возвращаются на сей свет, но не иначе как к родным, и вселяются в женщин-родственниц, кои от того именно и делаются беременны; потому то, если женщина, во время беременности своей, часто видит во сне кого-нибудь из своих умерших родственников, то думает, что тот самый и поселился в ней; или на теле родившегося младенца видят какое-нибудь сходство с кем-либо из умерших родственников, например: родимое пятно, или недостаток на теле, общий с умершим; то уверены, что тот самый и возвратился на землю. И оттого новорожденному дают то же самое имя.

Бедняки, видя лучшее состояние богатых тоэнов и разность между детьми их и детьми своими, говорят: «Когда я умру, то непременно приду в семейство к такому-то тоэну», которого он предпочитает. Другие говорят: «Ах! скорее бы мне, быть убитым; и я бы снова и скорее пришел сюда». Из сего последнего можно заключить, что быть убитым, по мнению колош, гораздо лучше, чем умереть обыкновенною смертью, и что убитым лучше там житье, или они скорее других могут воротиться назад[178].

Души убитых на войне, или души (слово на местном наречии), часто являются в виде северного сияния. Или сказать иначе, северное сияние (слово на местном наречии) колоши почитают явлением или маневром (слово на местном наречии), особенно то северное сияние, которое бывает столбами или снопами, которые обыкновенно то подвигаются в ту или другую сторону, то перебегают, то сменяются одни другими, что очень похоже на военные маневры колош. Сильное северное сияние почитается предзнаменованием большого кровопролития, потому что (слово на местном наречии) хотят себе товарищей.

И колоши молятся или призывают в помощь в своих несчастиях и болезнях, но не Эля, а главного Ека, принадлежавшего к какому-нибудь славному или известному шаману.

Вера или верование словам шаманов, между колошами, весьма в великой силе; все, что ни скажут или ни говорят им шаманы, они принимают за истину: так например, шаманы запрещают колошам есть китов, и колоши не касаются их. Но почему такое табу последовало насчет китового мяса, которое у других американцев есть лакомство и главная пища? — Никто не знает. Эта вера словам шаманов была и еще может быть долго будет сильнейшим препятствием к просвещению колош. Впрочем ныне, между колошами, менее и менее становится знаменитых шаманов или отъявленных кудесников, и в настоящее время только уже два таких шамана, один в Чилкате, а другой в Якутате. Из них последний столь силен, что, по мнению колош, не допустил оспу до своих земляков и родников, а о другом будет сказано ниже. Тот, кто не хочет верить или отстать от своих мнений, и в самых очевидных причинах, подтверждающих противное мнение — найдет свои причины; так и некоторые из колош говорят и думают, что нынешние шаманы потому не столь могущественны как прежние, что они невоздержны и слабы.

Быть шаманом, значит: иметь в своем заведовании несколько духов (Еков), призывать их и уметь ломаться при призывании их; узнавать неведомое и предотвращать беды и несчастия посредством Еков — есть дело шаманства; но собственно лечить болезни не всегда есть дело шамана.

Шаманство почти всегда бывает наследственное; оно вместе со всеми его принадлежностями или, как говорит толмачь, с инструментами шаманства: т. е. личинами, бубнами, ремнями и проч. достается сыну или внуку шамана; и потому не всякий, желающий быть шаманом, может быть им, и даже из самых наследников шамана, не всякий желающий может быть таковым; но только тот, кто получит Еков или в состоянии видеть их. Иной, говорят, как бы ни старался получить себе Еков, не может видеть ни одного; а напротив того случается, что иной, хотя бы совсем не желал быть шаманом, но Еки навязываются ему сами. Так сказывают про двух шаманских детей в Якутате, из коих один хотел быть шаманом, но не мог; а другой не хотел, но Еки не давали ему покоя; что бы он ни делал, куда бы ни уходил, Еки всегда к нему; он, чтобы избавиться от них, даже входил к женщинам, имеющим обыкновенное им, (что считается самою большою нечистотою, отгоняющею Еков); но Еки и оттуда его вытаскивали. И потом он наконец принужден был сделаться шаманом, и сделался знаменитым и сильным. Это тот самый, о котором сказано выше, что он не допустил оспу до своих.

Желающий вступить в шаманы уходить в лес или горы, в места. где не ходят люди; и живет там около двух недель, а некоторые и более месяца, во все время питаясь одною корою незамаиннка[179]. Время пребывания шамана в пустыне зависит от того, как он наполнится Еками (которые иногда очень долго ему не являются) и пока главный из них не даст ему выдру, как необходимую принадлежность всякого шамана.

Когда шаман получит Еков, в то время главный или сильнейший из Еков, в заключение всего, посылает ему выдру, в языке коей будто бы заключается вся сила шаманства. Выдра эта сама выходит навстречу шаману, и он лишь только увидит ее, останавливается и, не допуская ее до себя на большое расстояние, убивает ее одними словами или одним звуком о! произнесенным разными тонами четыре раза. Выдра лишь только услышит такое страшное заклинание, тотчас опрокидывается на спину и помирает, высуня язык свой. Шаман подходить к ней и начинает отрезывать язык ее с приговорами: чтобы ему в новом звании своем не осрамиться, чтобы шаманить и коверкаться ловче и проч. Отрезавши язык, он кладет его в особенную коробочку, наполненную разными лоскутками. И все это прячет в непроходимом месте, потому что если кому из профанов случится найти этот талисман, называемый (слово на местном наречии) (т. е. язык выдры), тот сходит с ума. Шкура с выдры снимается тщательно, тулупом или чучелою, и в таком виде всегда остается при шамане, и есть неотъемлемый знак его ремесла. Мясо же выдры зарывается в землю.

До прибытия русских никто из колош не смел даже коснуться вообще до всякой выдры, но ныне они бьют их для торговли, не опасаясь и не видя никакого зла от того.

Те же несчастные из шаманов, коим не удастся накликать Еков и получить от них выдру, во время поста своего, ходят на могилу шаманов и спят с ними или вынимают у кого-нибудь из них (который-то) зуб или отрезывают конец мизинца и держат их во рту, для того, чтобы вернее получить Еков и выдру.

Когда новый шаман наполнится Еками и получит от них силу, заключающуюся в языке выдры или, сказать вернее, когда ему удастся наконец поймать выдру; он оставляет пустыню и является к своим родникам, изнуренный постом до того, что лицо его делается как бы восковое. И тотчас делается шаманство для показания силы и искусства новоявленного кудесника.

Иногда таковой искатель шаманства так долго пропадает в пустыне, что родственники совсем отчаиваются увидеть его; но он, как бы спасенный неким чудом, является к ним в силе необыкновенной, и к славе своей и их.

Слава шамана зависит от числа Еков его. Сильные шаманы, имеющие множество Еков и умеющие держать их в руках, бывают очень богаты, оттого, что Еки ему служат и доставляют счастье во всех случаях. Но худой шаман бывает беден, или если он не всегда сохраняет чистоту, то его же собственные Еки убивают его.

Шаманы не могут остригать своих волос ни в каком случае. И в самом большом трауре он стрижет только переднюю часть головы, но затылок и коса его остаются навсегда неприкосновенными.

У всякого шамана есть свои Еки. Еки предка его не всегда и очень редко достаются ему в наследство. Для всякого Ека есть свое имя и свои песни. Еки предков являются со временем и по большой части во время шаманств. В таком случае шаман, от радости, что получил Ека отца или дяди, обдаривает гостей (слово на местном наречии).

Колоши говорят, что шаманы, во время шаманства, имеют власть и силу бросать Еков в тех, кои не веруют им; и с тем несчастным, который подвергается таковому гневу шамана, т. е. в которого он бросит Ека, делается оцепенение и обморок на долгое время (но не смерть); но рассказывавший мне об этом колоша, несколько раз бывший при шаманствах и сам бывший помощником шамана и запевалом, никогда не видывал такой кары за неверие.

Здесь кстати сказать о двух шаманах, знаменитейших своею силою и чудесами: один из них еще жив и имеет пребывание в Чилкате, а другой был Ситхинский и очень недавно помер.

Про последнего рассказывают, что он однажды велел своим родникам и помощникам отвезти себя на бату в одну бухту в Чистых островах (за Ечкомом) и там бросить его в море. И будто бы когда привезли его в означенную бухту, то он велел остановиться в самом центре оной, взять его, завернуть в рогожу и опустить на дно моря. Сердобольные родственники его, не зная, что это кончится необыкновенным чудом, долго не соглашались исполнить приказание своего шамана, но он настоял, и они, как ни жалели его, должны были ему повиноваться; завернули его в рогожу, привязали ремень, сделанный из очарованной выдры шамана, взяли его на руки и, ухнув четыре раза, опустили в море. И шаман скорее камня и подстреленного кита пошел ко дну, так что едва успевали выпускать ремень. Наконец он дошел до дна. И помощники его привязали к концу ремня надутый пузырь той же выдры, и, постояв на том месте и не видя ничего необыкновенного, поехали на берег оплакивать своего знаменитого родника. Поутру, на другой день, они поехали посмотреть на то место, где брошен шаман, и не нашли ничего особенного кроме плавающего пузыря. То же самое видели они и на третий день. На четвертый же день после погружения шамана, они, приехав туда, не нашли ничего и думали, что родственник их совсем пропал, и хотели ехать домой; но вдруг в стороне слышат гул, похожий на гул бубнов, в которые бьют при шаманствах. Удивленные родственники шамана поехали туда, откуда происходил этот гул; и, подъехав к одному утесу, совершенно отвесному, видят на нем премножество певчих птиц, какие только бывают в Ситхе, и среди утеса своего шамана, распростертого и лежащего вниз головою и ничем непривязанного; по лицу его ручьем текла кровь из его гортани. Но шаман был жив и пел песни. Родники его, употребя всевозможные усилия подняться до него, наконец сняли его оттуда. И когда они положили его в бат, то он как бы ни в чем не бывал, стал здоров, бодр и весел, и велел им ехать домой.

Эти чудеса, говорят, были причиною и следствием того, что шаман получил нового сильного Ека.

Другой шаман (Чилкатский) славится тем, что у него, как говорят самовидцы (в числе коих и мой толмач), есть одна маска, изображающая одного Такиека, у которой вся левая сторона окаменела, а другая сторона, как была прежде, так и ныне, мягка. Маски обыкновенно делаются из красной ольхи. Такое чудное окаменение маски (как сказано выше) случилось очень недавно и не с одною маскою, но и с тою палкою, которая употребляется при шаманстве, и даже будто бы и часть горностая, которая обыкновенно бывает на шаманской палке — сделалась каленною. Все видевшие таковую чудную маску уверяют, что действительно одна половина у ней деревянная и мягкая, а другая совершенно каменная или, по крайней мере, ее не берет нож, и она ломается как камень, и вид окаменевшей половины неодинаков с другою, но немного отличен. Причина такого окаменения есть дерзость того Ека (которого изображала маска) проникнуть до чертогов грозного Эля или, сказать иначе, пробраться до вершины реки Нас.

Шаманских приборов у каждого шамана бывает по нескольку; но у этого шамана было их несколько сундуков, и все они хранятся в лесу, и привозятся только тогда, когда должно быть шаманству. Количество приборов есть мерило силы и могущества шамана.

В случае болезни шамана все родники его постятся по нескольку дней, для того чтобы он выздоровел.

Похороны шамана совершенно отличны от похорон обыкновенная колоши: шаманов никогда не жгут, но когда шаман помрет, то оставляют его в том углу (шаманы, мне кажется, всегда имеют в бараборе место впереди в правом углу от дверей) на целую ночь. На следующий день его переносят в другой угол — потом в третий и наконец на четвертый день в последний угол. Во все время перенесения трупа из угла в угол, все живущие в бараборе постятся. Потом на пятый день делаются самые похороны. Одев его в полный шаманский наряд, на руки надевают рукавицы или перчатки, на ноги торбасы, и потом кладут на доску, у коей с боков наверчено несколько дырок, и привязывают его к ней ремнями. В носовой хрящ шамана продевают одну из костяных палочек, употребляемых при шаманстве; волосы на голове собираются в пучок, и в них ввязывается другая шаманская костяная палочка. Потом голову накрывают большою корзиною, сделанною из прутьев. Устроив все таким образом, относят или отвозят шамана в лес и кладут на возвышенном месте, нарочно для сего устроенном на стойках и делают над ним памятник или шалаш.

Колоши думают, что один из главных Еков шамана всегда живет при нем. И оттого трупы шаманов не гниют, но делаются как юкола, (но в одном месте мне случилось видеть гроб шамана, и труп совершенно сгнил). Колоши уверяют, что никогда не упадет лесина на гроб шамана, но всегда подле; и также стойки, на котором утверждается гроб шамана, подгнивают все вдруг, и гроб ложится на землю ровно, но не ногами или не головою прежде. При больших поминках или фамильных игрушках, родственники шамана могут поднять и его, как других.

Никто не проезжает мимо гроба шамана без того, чтобы не бросить в воду сколько-нибудь табаку, как жертву; и кажется, это есть единственный случай, где колоши жертвуют или приносят жертвы для получения житейских благ. Бросая в воду табак, колоши просят шамана о своем благосостоянии и счастье.

Шаманства у Колош бывают больший и малые. Первые бывают всегда только в зимние месяцы и не иначе как в 7-й и 8-й день луны, т. е. на первой четверти, и в полнолуние. Таковые шаманства бывают, как они выражаются, для поправления жила или селения, т. е. в это время шаманы, торжественно призывая своих Еков, велят им на будущий год давать счастье во всем их родникам и селению, а более себе; и чтобы они отгоняли поветрия от селения шамана на другое селение.

Шаманство совершается шаманом и его родниками, которые помогают ему во всем и особенно пением песен.

В тот день, когда имеет быть шаманство, никто из родников не ест и не пьет с самого утра и до следующего утра, и сверх того, в тот же день пред шаманством, они все принимают рвотное для очищения себя, т. е. выпивши несколько воды, кладут в горло перо, нарочно для сего устроенное, и движением его производят рвоту.

Начало шаманства бывает при самом закате солнца, а оканчивается с появлением утренней зари.

Когда солнце начнет приближаться к закату, собираются все колоши в барабору, назначенную для шаманства, которую, как сказано выше, очищают сколько можно чище и около огня посыпают новым песком: и лишь только настанет время, начинаются песни, которые поют мужчины и женщины, все вместе, а один из певцов бьет в бубен, который всегда висит впереди на правой стороне от входа. Шаман, одевшись в свой наряд, начинает бегать вокруг огня (и всегда по солнцу), кривляться, делать разные насильственные телодвижения, в такт бубну и песен, до такого исступления, что глаза его наконец совершенно закатываются под лоб; лицо его всегда обращено кверху, к отверстию трубы. Кобенясь таким образом несколько времени, вдруг шаман останавливается и смотрит на верх бубна, и иногда кричит что-нибудь, в это время умолкают бубен и песни. И глаза всех обращены на шамана как на пророка.

Колоши верят, что во время шаманства шаман действует и говорит не сам, но в нем действует и говорит какой-нибудь Ек, вошедший в него.

Говорят, что при удачном согласии бубна с песнями, шаманство идет лучше, чем при плохом.

Шаманы уверяют, что они, во время шаманства, видят множество различных Еков или духов, в различных видах и различных классов; но не все Еки вдруг являются им, а по одиночке; и нет постоянного расписания, какому Еку, или какому классу Еков, следует являться прежде. И потому иногда являются прежде киеки, а иногда текиеки или такиеки, но чаще киеки. Шаман, во время шаманства, часто меняет личины или маски. И всегда он надевает маску, изображающую того Ека, которого он прежде увидит, а потом переменяют их в таком порядке, в каком являются ему Еки, изображаемые шаманскими масками.

По окончании шаманства начинается угощение, прежде табаком, а потом всем, что есть съестного.

Кроме сих великих и торжественных шаманств, бывают еще малые и частные. Назначенного времени для них нет, но бывают всегда, когда нужно. Таковые шаманства бывают по разным причинам и по разным случаям, т. е. или для узнания колдунов, или тех, кои портят людей; или при появлении нового шамана, или по повелению Еков, или иначе сказать, когда Еки надоедают шаману своими частыми явлениями, и он, чтобы отвязаться от них, делает шаманство, и по другим причинам; при таковых шаманствах угощения не бывает или бывает самое посредственное.

Кроме шаманов у колош есть еще колдуны или люди, которые умеют портить людей и которые называются (слово на местном наречии) (от слова (слово на местном наречии) лекарство и от него (слово на местном наречии) лекарь). Колдуны, но словам колош, происходят от Эля или явились со времени пребывания его на земле; он, между прочими секретами, передал и этот секрет колдовства. Ремесло колдовства есть также всегда почти наследственное, но не принадлежит прямо к шаманству и очень редко соединяется с ремеслом шаманства.

Ремесло колдовства именно состоит в том, чтобы портить людей и излечивать от порчи.

Большую часть болезней человеческих колоши почитают следствием ворчи колдунов, и именно: все наружные и особенно гниючие раны на теле, чахотку, ломоту в ногах и руках, паралич или когда отнимутся руки и ноги, и некоторые другие болезни.

Колдуны портят тех, кто их изобидит, обманет и проч.

Самая порча производится так: колдун старается тайком достать какое-либо извержение врага своего, или его волосы, или кусок его пищи, или грязь с его тела, (которую колоши часто вместо омовения сваливают скалками). И когда колдуну удастся получить что-нибудь из сказанных веществ; тогда он все полученное им от врага своего относит на кладбище и кладет в чей-нибудь несожженный труп или в средину останков сожженного трупа; или просто кладет в труп собаки; но кладет не просто, а с какими-то наговорами. По прошествии некоторого времени после колдовства, и говорят, что именно в то время, когда сгниет труп, в который положено; — человек, от которого взяты означенные вещества — делается болен и именно в той части тела, от которой взяты вещества, так, например, если колдун успел или захотел взять волосы и положить куда следует, то у того человека начинают делаться раны на голове и вываливаться волосы и проч.

Больной, уверившись, что болезнь его неизлечима обыкновенными средствами, или по знаменованию сна[180], узнав, что он испорчен, или просто по подозрению, прибегает к шаману для того, чтобы он показал ему того человека, который его испортил. Посланный за шаманом приходит к дверям бараборы шамана и кричит: «О! — (слово на местном наречии)» (т. е. за тобою). Шаман, услышав такой зов, становится лицом вперед и, не впуская к себе посланного, говорит ему: «Повтори еще». Посланный еще сильнее прежнего кричит ему то же: «О! — (слово на местном наречии)». Шаман опять заставляете его кричать в третий и четвертый раз; а сам делает мину, что он будто вслушивается в какой-то знакомый, но неясный или отдаленный голос. И когда посланный прокричит 4 раза, то шаман отсылает его с обещанием прийти вечером. Уверяют, что шаман в переливах голоса кричащего посланника, будто бы узнает голос того, кто испортил больного.

В назначенный вечер, шаман, собравши своих родников и песельников, и взяв с собою шаманские приборы, идет к больному, где уже вычищена барабора и собрались его родные и желающие зрители.

Вошедши в барабору, шаман облекается в свой наряд, и по изготовлении всего, приказывает всем бить палочками по чему попало (т. е. барабанить) и петь песни; и сам подходит к больному и по обыкновению кривляется до тех пор, пока не кончится пение песен. Потом подходит к одному из родственников больного и объявляет ему имя колдуна, испортившего его, и тем оканчивается дело шамана.

И если колдун, который испортил больного, не имеет ни богатых родственников, ни сильного тоэна своим патроном; то его подкарауливают где-нибудь или прямо приходят к нему в барабору и схватывают его; и связав ему руки назад, ладонями врознь, притягивают их к косе или к пучку волос, которые обыкновенно у них бывают на верхушке головы; и в таком положении заключают его в пустую барабору и приставляют к ней крепкую стражу. Несчастный узник, в таком положении и без всякой пищи и питья, остается до тех пор, пока или не сознается в мнимой или истинной порче, или от жестоких страданий не помрет. По временам его допрашивают, он ли испортил больного и чем и как именно. И случается, что при таковых допросах, чтобы увеличить страдания несчастного колдуна, поят его морского водою, которая вместо утоления жажды лишь только увеличиваете ее.

Иногда случается, что видя невинность страдальца, а кажется, более по ходатайству кого-нибудь из сильных, освобождают его совсем.

Но если мнимый колдун почему бы ни было сознается в том, что точно он испортил больного и как именно, и скажет место, куда спрятал взятые им у больного вещества; то отвязывают его волосы от рук и рано на заре ведут или везут на показываемое подсудимым место, разумеется, за крепким караулом. И приведя к самому месту, развязывают ему руки. Колдун, подойдя к остаткам трупа или влезши в самый памятник, начинает там рыться до тех пор, пока не найдет показанных им при допросе веществ. Говорят, что вещества сии, как бы давно ни были положены в труп, остаются и находятся всегда совершенно целыми, несмотря на то, что хотя бы труп сгнил совершенно. Колдун, нашедши их, кладет, или на кору древесную, или на лист травы, или просто на отворот своего плаща, и показывает своим приставникам; они, не смея коснуться руками, пристально и долго рассматривают показываемые ими вещества; наконец уверяются, что они в самом деле принадлежали тому, от кого были взяты. По окончании свидетельства, колдун, с чрезвычайною осторожностью, несет их к морю в сопровождении своих стражей. И по прибытии к воде, колдун входит в море по колено: остановившись тут, медленно оборачивается по солнцу четыре раза, держа обеими руками заколдованным вещества в прежнем положении и изредка прикасаясь руками к воде. После четвертого раза, он, означенные вещества окунув в воде, идет еще далее в воду, по самое горло, и совсем окунывается, что делает также четыре раза[181], приговаривая, чтобы больной сделался так же здоров и чист, как он теперь выходит из воды. И наконец, оставя вещества на дне моря, выходит из воды. Этим оканчивается околдовывание или лечение колдуном. И колоши верят и уверяют, что, по совершении всех проделок околдовывания, больной тотчас получает видимое облегчение и очень скоро делается совсем здоровым.

Случается иногда, что родственники колдуна, если он действительно окажется виновным, сами убивают его от стыда, чтобы не иметь в кругу такого вредного и срамящего всех их — родственника.

Но если колдун хорошего рода или имеет сильных родственников, то, по показанию шаманом его имени, к нему приходят тайно и ночью, и с покорностью просят его о исцелении больного; но схватить и судить его не смеют.

Про колдунов рассказывают такие же чудеса, как у нас про Киевских ведьм. И здешние колдуны так же летают по воздуху, как и те; но их представляют более досужими, нежели тех, потому что они летают, не оборачиваясь сорокою или другою птицею, но так, как они есть.

В доказательство волшебной силы колдунов рассказывают. что иногда, при самой крепкой страже, подсудимый колдун вдруг про падет из бараборы, в которой он был заключен, оставляя свои узы на месте заключения, тогда как из бараборы нет никаких особенных отверстий кроме дверей, охраняемых стражею, и дымной трубы. Многие уверяют, что их родственники или знакомые своими глазами видали, как колдуны поднимались на воздух, размахивая своим плащом, когда их застают на кладбищах.

Колдуны имеют обыкновение посещать кладбища тайно и ночью, и особенно утром на заре. Уверяют, что колдуны там беседуют с покойниками, которые им кажутся совершенно как живые, тогда как другим колошам-профанам они кажутся совершенно уже истлевшими: и здесь-то колоши стараются ловить колдунов, чтобы разделаться с ними по-своему. Так — иногда вечером, впотьмах, видят или слышат, что в каком-нибудь одном из памятников на кладбище кто-то шевелится; то тотчас бойкие и молодые ребята, собравшись, тихо подкрадываются к подозреваемому памятнику, оцепляют его со всех сторон и, подошедши на близкое расстояние, кричат: в это же самое время из селения приносят им фонари, т. е. горящие головешки. И когда окружающие сомкнутся так плотно, что и муха не пролетит между ними, тогда грозно и громко вызывают того, кто осмелился забраться в памятник, но никто не является. Тогда неустрашимейшие из всех взлезают на самый памятник и входят внутрь. И колдун, видя неминуемую беду свою или, желая подсмеяться над ползущею стражею, поднимается на воздух и летит, куда ему угодно; окружающие его преследователи видят только, как по воздуху развевается одеяло или плащ колдуна.

Предания колош суть ни что иное как смесь лжи и вымыслов; но и здесь так же, как и в мифологии их, видны следы истинной истории, например, предание их о потопе.

И колоши говорят и верят, что был когда-то потоп, и люди спасались на большом судне или, сказать правильнее, на каком-то большом здании, неопределенной формы. Когда потоп начал уменьшаться, то судно нанесло на подводник, где оно и остановилось самою срединою; и когда вода совершенно умалилась и пришла в свое положение, то судно, от собственной своей тяжести, разломилось надвое; это, по словам колош, есть причиною различия языков в людях: в одной половине остались они, в другой все прочие народы.

Колоши говорят, что они пришли с востока; и что они первоначально произошли на берегах Америки, против островов королевы Шарлотты.

Гром, по мнению колош, есть звук или гул крыльев одной величайшей необыкновенной птицы, или человека, обратившегося в птицу; а землетрясение есть следствие борьбы Эля с одною старухою.

Колоши говорят, что когда-то жили брат и сестра, по имени (слово на местном наречии) (т. е. гул, эхо) и (слово на местном наречии) (т. е. внизу старуха или нижняя старуха). По какому-то случаю им должно было расстаться (толмач не мог ни от кого узнать, до потопа ли это было, или после потопа, но, вероятно, по причине наступающего потопа). И брат, при расставании своем, сказал сестре своей: «Ты теперь меня никогда не увидишь, но пока я буду жив, ты будешь слышать меня»: и потом, надев на себя шкуру какой-то огромнейшей птицы (подобно Элю) полетел на юго-запад, за облака или туда, что колоши называют (слово на местном наречии). А сестра, простившись с братом своим, взошла на Ечком (гору подле Ситхи) и вдруг спустилась под землю. Доказательством сего последнего поставляют то, что и ныне, наверху Ечкома, видна яма (кратер). Добрый брат (слово на местном наречии), чтобы известить сестру свою, находящуюся под землею, каждогодно прилетает сюда в Ситху; и гром есть гул или размах его крыльев, а молния есть блеск очей его. Но когда (слово на местном наречии) рассердится, то огромными лапами своими вырывает и сокрушает целые деревья или зажигает леса. Ветряная мельница в Ситхе, которая сгорела от молнии в 1827 году, по мнению колош, сожжена хетлем, и для них служит одним из доказательств существования и могущества его. Существование и силу хетля доказывают особенно находимыми на некоторых, к северу лежащих, высоких горах — китовыми костями, а иногда и целыми остовами сих животных, которых туда заносить (слово на местном наречии), он, говорят, особенно любил кушать китовину, и не менее как по целому киту употребляет за каждый прием. Схватить кита и даже двух вдруг, для (слово на местном наречии) то же значит, что для нас схватить две сельди или не более как два кижуча.

Сестра хетля, (Имя на местном наречии), несравненно полезнее для всего рода человеческого, нежели он, потребитель китового рода. (Имя на местном наречии), с самого того времени как низошла под землю, поддерживает или держится за столб, на котором утверждена земля. Колоши уверяют, что земля стоит на одном огромном столбе, который хранит и поддерживает (Имя на местном наречии); иначе земля давно бы опрокинулась и потонула в море. (Слово на местном наречии), по вере колош, бессмертна, сильна, бдительна, т. е. никогда не спит и очень любит людей за то, что они огонь раскладывают на земле и тем ее согревают.

Эта нижняя старуха столь могущественна, что в состоянии противостоять самому Элю, который нередко, за несохранение его заповедей и особенно за сильные кровопролития, покушается истребить всех людей, живущих на земле, и иногда в порыве гнева своего приходит к старухе (имя на местном наречии) и оттаскивает ее от столба, поддерживаемого ею; но никак не может оторвать ее. И эта возня Эля с (имя на местном наречии), по мнению колош, бывает причиною землетрясений.

Солнце колоши почитают героем или Богом русских и других народов, и что оно движется вокруг земли, а не земля вокруг его. Солнце и луна, по словам колош, некогда были людьми: брат и сестра. Но который из них был именно братом и сестрою? Верно сказать не могут. Сестра, живучи па земле, имела любовника; брат ее каким-то образом узнал об этом и пристыдил ее необыкновенным образом. Сестра тотчас от стыда убежала из дому и потом сделалась одним из великих светил, а брат другим, но стыд сестры всегда с нею, и оттого она старается убегать от своего брата, и встречается с ним как можно реже.

Солнце считается бедняком и не столько чистым как луна, оттого что на солнце сушится всякое платье, а луна напротив того богата: у ней редко бывает недостаток. Затмение луны, по словам колош, есть знак того, что луна терпит недостаток; и добрые и щедрые колоши тотчас стараются помочь ей. Лишь только увидят признак оскудения богатства луны, тотчас все богатые колоши выносят на улицу свои пожитки: бобры и товары разные без остатка, и держат там до тех пор, пока луна не сделается опять богатою. И тогда собирают свои пожитки назад, не оставляя ничего в дар луны.

Полное затмение луны считается тем, что луна сбилась со своей дороги, и во время оного все выходят на улицу и поют особенные песни, направляя тем луну на путь ее; и вообще полное затмение считается предвестником будущих великих несчастий.

Пятна на луне, по мнению Колош, сделались оттого, что в одно время двое ребят, идучи за водою с ведрами и смотря на луну, говорили о ней с неуважением и насмешкою; и луна, будто бы рассердившись на них, сошла на низ и схватила их; и они видны на ней еще и поныне[182].

Убыль и прибыль моря, чего будто бы сначала не было, они приписывают действию какой-то старухи и Эля и проч.

Колоши альбатросов не бьют для того, чтобы не испортить погоды.

Медведя почитают оборотнем, или, иначе сказать, думают, что он был некогда человеком, и что он и ныне есть человек, но только в виде медведя. Говорят, что известно стало от какой-то тоэнской дочери, которая будто бы за то, что смеялась над медведем, попалась к нему в лапы. Предание об этом таково: в один осенний день, колошенки собрались за ягодами, а с ними и тоэнская дочь. В одном месте, она, переходя чрез медвежью тропу, увидела помет его и начала смеяться над этим и над самим медведем, называя его неповоротливым, глупым, слепым и проч., словом сказать, обругала его всячески. Подруги ее сколько ни унимали ее, но все напрасно. Потом когда они набрали ягод и пошли домой; то корзина у тоэнской дочери оборвалась и ягоды рассыпались. Подруги ее пособили ей собрать ягоды, и потом опять пошли домой; но корзина опять у ней оборвалась и рассыпалась. Подруги вторично опять помогли ей собрать и исправиться; тоже случилось в третий, четвертый раз и более, так что подруги ее наконец в досаде на нее оставили се одну и ушли домой. Несчастная девица, собравши ягоды, пошла за ними; но по причине наступившей темной ночи заблудилась в лесу; и наконец, утомившись в искании дороги, принуждена была сесть под лесину, где очень скоро и заснула. Но вдруг приходит к ней человек и будит ее, называя по имени. Она, пробудившись, видит пред собою знакомого и любимого ею человека, чему чрезвычайно обрадовалась и тотчас пошла за ним. Уже несколько времени они шли рука об руку; но все еще не выходили на дорогу, так что девица стала беспокоиться и спрашивать своего вожатого; но он весьма сухо отвечал ей, что скоро придут домой. Наконец он приводит ее к медвежьей берлоге, и говорить ей: «Ступай туда, вот наш дом». Девица испугалась. Но мнимый знакомец настаивал, чтобы она полезла в яму, которую ей показал, и девица принуждена была лезть; но лишь только взошла туда, то увидела пред собою двух медведей; и от испугу тотчас бросилась вон и хотела бежать, но вожатый удержал ее и, наконец, успокоил, что это ей так показалось, и девица опять полезла в яму; и в самом деле, вместо двух медведей видит она старика и старуху, которые очень ласково пригласили ее к себе. За ней вошел и вожатый ее и, вдруг приняв вид медведя, начал ей выговаривать за то, что она смеялась и ругала его. И потом рассказал ей и доказал, что медведи в своей конуре такие же люди, но только вне оной — они медведи. Девица сколько ни плакала и ни горевала, наконец полюбила своего медведя и сделалась его женою. Весною, колоши как-то напали на эту берлогу, убили старика, старуху и молодого медведя и хотели убить и самую тоэнскую дочь, которая тоже приняла образ медведя; но она, в промышленниках узнав своих братьев и родственников, закричала им человеческим голосом и тем спаслась. Потом, рассказавши им все свое приключение, уверила их, что она не есть медведица, но дочь такого-то тоэна и их сестра; дело кончилось тем, что она пришла домой и опять сделалась человеком.

И потому ныне женщины, увидев след медведя в лесу или какие-либо его признаки, заочно хвалят его, уговаривают и умоляют, чтобы он не рассердился и не увел к себе. А мужчины у убитого медведя, по содрании шкуры, отнимают голову, и, украсив оную перьями, подобно шаманской голове, ставят к огню и поют особенные песни для того, чтобы и впредь им было такое же счастье в промыслах, и отнюдь не смеют смеяться или говорить какие-либо худые слова (что называется вообще (слово на местном наречии)) насчет его[183].

Колоши говорят, что все обычаи и самый род жизни, ремесла и, словом, все они приняли от Эля.

Колошенки рождают также с помощью повивальных бабок, называемых (слово на местном наречии), (слово на местном наречии) и проч., смотря по действию их. Новорожденных младенцев обыкновенно обмывают пресною нетеплою водою и держат в люльке на мху. После родов женщина бывает 10 дней вне общей бараборы, в особенном шалаше (а в периодическом состоянии 3 дня, и тоже вне бараборы); потому что родовое очищение и особенно первое периодическое считается самою большою нечистотою. Новорожденного младенца грудью начинают кормить никак не ранее того, пока он выблюет из себя нечистоту, которая, по их мнению, если останется в человеке, то бывает причиною многих болезней. И потому они в первые дни мнут и жмут живот младенца. Грудью кормят от 10 до 30 месяцев; к пище начинают приучать не ранее года, и первый кусок, который дают дитяти, есть нетопленое сало какого-нибудь морского животного (кроме кита). Вместе с тем как дети начинают ходить, их купают в море и очень часто; первое купание начинается матерью и отцом дитяти, а потом предоставляется родному его дяде по матери. Колоши во время сильных морозов имеют обыкновение купаться в море поутру; но в это время купаются одни только молодые мужчины и дети; а женщины почти никогда.

Колоша может иметь два имени: одно с материнской стороны, а другое с отцовской. Первое имя новорожденному дается тотчас по рождении, и не иначе как самою матерью или родниками с материнской стороны. Младенца нарекают всегда именем какого-либо умершего родственника, известного или храбростью, или досужеством и проч. Второе имя родовое или отцовское[184] дается торжественно и не иначе как только при больших поминках; и потому многие колоши, будучи не в состоянии сделать поминок, второго имени не имеют. Богатый же тоэн может дать родовое имя своему сыну тотчас по рождении его, но с тем, что он уже обязан сделать со временем знаменитые поминки по своим родственникам.

Девицу, когда у ней покажется первое месячное очищение, тотчас садят в темную конуру и не позволяют выходить на улицу ни за чем; на голову ей надевают шляпу с большими полями для того, чтобы она не могла смотреть наверх и тем, по мнению их, осквернить или испортить небо. Никто, кроме матери ее и рабынь-прислужниц, а иногда и ближайших родственниц, не может и не должен видеть ее. Таковое заключение продолжается или должно продолжаться целый год; но живущие подле крепости Ситхи ныне сокращают его от 6 до 3 месяцев.

В первое время затворничества девицы, прокалывается у ней нижняя губа для вставки калуш — этого отвратительного украшения колошенок. В проколотое место сначала вставляется небольшая спичка, которая потом сменяется большею и большею, и наконец вставляется небольшая калужка, которая потом увеличивается до 6 дюймов в окружности. Калги или рабыни не имеют права иметь это украшение.

По окончании затворничества богатой девицы, родственники ее делают игрушку или праздник; и когда соберутся гости, девицу одевают в новый полный наряд и выводят пред гостей. И тут начинается угощение. Калга, которая одевала ее, обыкновенно отпускается ни волю; и старое платье затворницы всегда бросается совсем, как нечистое.

Целомудрие девушки у Колош также ценится и уважается, как и у других. Особенно матери чрезвычайно дорожат этим; и потому строго смотрят за дочерями своими. Но корысть заставляет делать исключения, и ныне, т. е. по ознакомлении их с европейцами, эта добродетель делается реже и реже.

Свадьбы колош бывают без всяких религиозных обрядов.

Колоша, выбрав невесту по собственному своему желанно, посылает свата к родителям ее или, за неимением их, к ее родственниками. И если получит согласие их и также самой невесты, то будущему своему тестю посылает подарки, какие только может, и тогда приступают к самой свадьбе. В назначенный день, отец невесты собирает к себе своих родников и тех, с кем он вступает в родство, и когда соберутся гости, жених, в лучшем наряде, выходит на средину бараборы и садится впереди; тогда начинаются песни и пляска для того, как говорят, чтобы выманить невесту, которая во все это время сидит в своей конуре.

По окончании всех приличных для сего случая песен, от дверей конуры или спальни невесты до того места, где сидит жених, постилаются различные товары или меха. И потом выводят невесту в возможном украшении и садят подле жениха, по правую или по левую руку (на это нет особенного положения); и невеста, как водится, сидит с поникшею головою, во все время. Тут опять начинаются песни и пляска, в которых жених и невеста не участвуют. По окончании их или, сказать лучше, когда напляшутся все гости, начинается угощение. Но жениху и невесте ничего не дают ни пить, ни есть, ни в это время, пи после того целых двое суток; и потом, давши им поесть немного чего-нибудь, опять двое суток морят голодом; это, по мнению их, для того делается, чтобы молодые были счастливы во все продолжение своей жизни. По выдержке четырехдневного поста, новобрачные имеют полное право быть вместе всегда; но познание супружеской тайны бывает не ранее четырех недель. И потому для колош странно и смешно свадебное обыкновение русских.

Если жених богат, то и он в свое время делает игрушку и зовет к себе гостей, а бедный кончает свою свадьбу без всяких церемоний и пиров.

Жених имеет полное право или навсегда оставаться у тестя, или уехать в свое селение.

Отец невесты, или, вместо его, родственники, дают приданое за невестою, равное подаркам, полученным от жениха в первый раз; а богатые дают и более.

Колоши женятся всегда на чужеплеменных, т. е. колоша вороньего рода всегда должен жениться на колошенке волчьего рода, и обратно. И никогда не случается, чтобы колоша женился на одноплеменной, и особенно на роднице.

Богатые колоши могут иметь по нескольку жен, смотря по состоянию каждого. В Насе есть тоэн, у которого 40 жен:, но первая жена всегда имеет старшинство и некоторую власть над всеми прочими.

У Колош, хотя и очень редко, но бывают и разводы. Если они не понравятся друг другу или недовольны оба, то могут разойтись, и в таком случае подарки и приданое не возвращаются и не переменяются; но если муж недоволен своею женою, то он, отпуская ее, возвращает ей и приданое ее. Но подарки его, которые он сделал тестю, ему не отдаются. Если же муж уличить жену свою в неверности, то может выгнать ее; и в таком случае приданое ее остается при нем, а подарки он может взять обратно. Дети во всяком случае остаются при матери.

У колош есть и половинщики так же, как было и у кадьякцев; но явный половинщик всегда должен быть или брат или ближний родственник.

После умершего мужа, оставшуюся жену должен взять родной брат умершего или племянник, сын сестры его; в противном случае из этого может быть драка и даже война. Но если нет ни брата, ни племянника, в таком случае вдова может выйти, за кого хочет, но разумеется, также за чужеплеменного.

Соблазнитель чужой жены, (если он не родственник мужа), если ускользнет от копья запальчивого мужа, должен заплатить что-нибудь оскорбленному мужу; а родственник должен быть половинщиком и в содержании жены.

До прибытия русских, или сказать лучше, до тех пор, пока колоши не узнали, что пуля может убить храбрейшего, и что ее может послать рука самой слабой женщины, у них было непременным правилом бичевать себя, для показания своей храбрости и для укрепления своего тела и духа, но ныне этот обычай бывает гораздо реже.

Бичевание бывает всегда зимою, поутру, во время сильных морозов, (когда они обыкновенно купаются в море). Старший в роде выходит на берег и приказывает принести голых прутьев как можно более, и, взявши из них несколько, становится на берегу. Тогда храбрейший из всех купающихся в море выбегает из воды и подходит к нему, подставляя прежде грудь свою; и держащий в руках прутья начинает сечь его как можно сильнее и до тех пор, пока не устанет, или пока другой храбрец из зависти и хвастовства не столкнет с места бичуемого храбреца и не заменит его собою. Самые же храбрейшие из них, в припадке своей храбрости, после сечения берут острые камни в обе руки, или нож, и режут себе грудь и руки до крови и иногда очень глубоко; и потом опять садятся в море и сидят до тех пор, пока совсем не окоченеют; тогда их выносят и кладут на одеяло подле огня, который, во время купания, обыкновенно разводится как можно более.

Это утреннее бичевание не так больно, говорят, как бы казалось; потому что оно бывает на морозе и по выходе из воды, где тело отерпнет или окрепнет, и при ударах только что горит. И потому утреннее бичевание не так страшно для колош; но страшно вечернее, которое бывает в бараборе и при разложенном огне; и потому оно бывает гораздо реже утреннего. Вечером, когда уже все соберутся домой и рассядутся подле огня и разогреются, вдруг, по тайному знаку старшого в роде, вносятся в барабору пуки голых прутьев и кладутся пред ним. Он тотчас встает с места и, взявши два-три прута, стоит в ожидании охотника; тогда неустрашимейший из всех домочадцев сбрасывает с себя плащ и подходит к нему, также грудью прежде. И тот начинает его сечь как можно сильнее; и некоторые до тех пор выстаивают (поворачиваясь то спиною, то боком), пока не вздует все его тело; но бичуемый не произнесет ни одного стона, ни одного болезненного звука и старается даже не поморщиться. Выдержавший все такие пытки приобретает имя храбреца, который никогда и ничего не струсит. Ныне это последнее бичевание почти уже совсем оставлено, как бесполезное при нынешнем образе войны, а вероятно более потому, что оно слишком накладно. Очевидец сказывал мне, что вечернее бичевание так страшно, что один шорох прутьев, несомых в барабору, подирает по коже самых храбрецов: потому, что отказаться от пытки, или не встать под удары, значит, прослыть трусом; а получить славу храбреца очень невыгодно. Вообще-то и другое бичевание предлагается на волю каждого, и отнюдь никого не принуждают и не вызывают поименно.

Главных игрушек или праздников у колош бывает только три: первая — поминки (выражение на местном наречии) (т. е. кормить покойников), вторая, собственно игрушка (слово на местном наречии) (т. е. поют), и третья — за детей (слово на местном наречии) (т. е. для детей).

Для всякой игрушки, или для всякого праздника, есть собственный песни.

На все игрушки приглашаются одни только чужеплеменные колоши (слово на местном наречии) — или Ахкани; но не свои однородцы, так, например: колоши вороньего рода приглашаюсь на праздники колош волчьего рода и обратно.

На всех праздниках, и особенно на втором, бывают угощения; и для того запасается большое количество разной пищи, как то: мяса, ягод и особенно юколы и жиру. Но китовины все[185] колоши не едят.

Первая игрушка, т. е. поминки совершаются по вновь умершем тоэне или почетом, т. е. богатом колоше, его родниками. Особенного назначения или определенного дня для сего нет; но начинаются тогда, когда исправятся родники, желающие сделать поминки; и случается, что некоторые празднуют уже тогда, когда почти совсем сгниет труп умершего, который при сем празднестве сожигается. Сожигание покойников происходит в присутствии родственников и знакомых их, и производится в действие чужеплеменными. Ближние родственники умершего при сем случае оплакивают его. Многие из колош, в знак своей привязанности к умершему и печали по нем, жгут свои волосы тем самым огнем, которым сожигается покойник, подстав я голову к огню. Кайганские колоши особенно славятся тем, что они, при сожжении и поминках своих родственников, терзают себя без пощады, бьют себя по лицу камнем и проч. По исполнении обряда — сожжения трупа — все гости приглашаются в барабору умершего и садятся вокруг, и с ними жена умершего (или муж умершей); потому что она по роду своему принадлежит к гостям чужеплеменным. И когда соберутся все гости, то родственники, с остриженными или опаленными головами и выпачканными сажею лицами, входят в барабору, имея в руках посохи, и, став на средине с поникшими головами, начинают плакать но покойнике и петь песню; им аккомпанируют и гости. Этот плач бывает сряду четыре вечера после обряда сожжения.

Во время плача родники умершего, если хотят, убивают и калгов: одного или двух (для ирислуги умершему на том свете); но не из числа калгов умершего, а своих. Калга лишается жизни всегда тою смертью, какою помер поминаемый покойник; например, если покойник потонул, то и калгу топят; но если он помер от болезни, то калгу давят палкою, положивши оную на шею.

По окончании плача, т. е. на четвертый вечер, родственники умершего умывают свои лица и накрашиваются красками, и начинают дарить гостей и особенно тех, кои работали при сожжении трупа. После того начинается последнее угощение, которым оканчивается и вся игрушка.

Все имение умершего достается родникам его; и жена после мужа не наследует почти ничего из мужнина имения, но приданое ее остается при ней; если же у покойника есть племянник (сын сестры его) или меньший брат, то он делается наследником всего и самой жены умершего. И в таком случае он главный в делании поминок[186].

Вторая игрушка Кхатаиши́ делается для того, как они выражаются, чтобы подымать покойников: потому что в это время более сооружаются памятники.

Таковые игрушки делаются очень редко, потому что на них приглашаются гости со многих селений, которых, сверх угощения, должно еще обдарить; почему таковые праздники делают одни только богатые. И здесь, в Ситхе, после 1828 года не было еще таковой игрушки. Сделать Кхаташи значит разориться совершенно; потому что хозяин раздаривает не только все свое имение, но даже и женино приданое. И оттого у колош есть пословица: что ты разве Кхаташи, если видят кого обедневшим.

Когда какое-либо семейство или целое селение вздумают сделать Кхаташи, то за несколько времени посылают в проливы по всем селениям приглашать своих Ахка́ни, т. е. не своеплеменных, но не поименно, а всех, кто хочет или может ехать; весьма многие приезжают с женами и детьми. Барабора, в которой намереваются сделать игрушку, очищается по возможности, а иногда строится новая; снаружи над дверями и внутри впереди изображается герб родовой, т. е. то животное, по которому слывет поколение, например, Кухонтаны изображаюсь волка или орла; Текуяти — медведя и проч.

По съезде всех или многих гостей, начинается самая игрушка, т. е. песни и пляска, которые вообще начинаются с вечера и продолжаются до утренней зари. По окончании пляски обыкновенно бывает приличное угощение, разумеется, одних только гостей, которые одни имеют привилегию быть угощаемы и начинать игрушку. Таковые пляски, песни и угощения продолжаются несколько. дней, т. е. до тех пор, пока хозяева бараборы в состоянии кормить гостей.

В последний вечер, когда гости кончат пляску и песни, главный из сделавших игрушку уходит в свою конуру и там одевается в заветный наряд своего поколения, который только при таковых именно случаях может быть надет, но более никогда; и потому, если владетель такого наряда или наследники его не имеют состояния сделать игрушку, то наряд сей сгнивает без всякого употребления. Впрочем ситхинские Колоши имеют случай надевать их и без игрушки, а именно при плясках на кораблях, приходящих из России.

Заветные наряды бывают различны, например: у Колош волчьего рода или у Кухонтанов, наряд сей состоит из волчьей шкуры, с хвостом и лапами, и из дерева, или даже из меди, выделанною головою и зубами; у поколения лягушечьего делается деревянная шляпа, с изображением на ней лягушки, в большом виде, и плащ также с изображением лягушки с различными украшениями, ремешков, горностаев[187] и проч.

Анкау или главный из хозяев, одевшись в заветный наряд, выходит на сцену, ведя с собою несколько калгов. В это самое время кто-нибудь на улице должен кричать по-волчьи или по-лягушечьи, т. е. криком того зверя, к которому принадлежит поколение делающих игрушку. Крик этот есть знак или решение участи калгов, которых ведет Анкау. Если крик зверя или птицы хорош или веселый, тогда калгов не бьют, но отпускают на волю. Если же ворон клохчет, как обыкновенно к худой погоде, — то, говорят, будет худая погода, т. е. много будут бить калгов. Бить или не бить калгов, или сколько их бить, или отпустить на волю[188] —об этом делается совещание еще до начатия игрушки, но в действие приводится во время выхода Анкау в заветном наряде. По решении участи калгов, хозяева начинают свои родовые песни, т. е. о происхождении своего племени, о подвигах своих предков, и проч. А по окончании оных хозяин садится впереди. И тотчас пред него выносятся различные вещи для подарков, (в числе коих рогдуги считаются драгоценностью); впрочем подарки вносятся и пред выходом Анкау.

Подарки раздаются не всем равно, но почетным и богатым более и дороже; а простым и бедным менее и простее, смотря по знакомству и состоянию гостей. В числе подарков у богатых бывают и калги. И этим заключается игрушка. На следующий день та же самая игрушка начинается в другой юрте со всеми теми же обрядами и проделками, и так далее по всем прочим бараборам, если игрушка делается целым селением.

При сих только игрушках колоши, отправляющие Каташии, имеют право, если захотят, принять себе другое имя кого-либо из умерших родников. И не только одни мужчины, но не редко и тоэнши в это время принимаюсь себе другое имя.

Третья игрушка за детей делается очень редко и весьма немногими, потому что издержки на второй игрушке отчасти могут возвратиться на подобных — ответных игрушках; но издержки и подарки на игрушке за детей совершенно невозвратимы.

Приглашение на эту игрушку, пляски, песни, подарки бывают точно также, как и на второй игрушке, с тою только разницею, что здесь калгов совсем не бьют, но отпускают на волю по числу детей, за коих делаются игрушки.

Для этой игрушки почти всегда делается новая барабора, которую работают охотники своеплеменные и чужеплеменные без разбору; и при раздаче подарков гостям, особенно обдариваются и строители, несмотря на то, что хотя бы они были и своеплеменные (при других же игрушках своеплеменные никогда не получают подарков).

После песен и пляски приносятся подарки, и в то же время выводят из конуры детей хозяина в возможно лучшем наряде, одного за другим, по старшинству и без разбора пола, и становят рядом на средине бараборы. Потом у старшего начинают прокалывать которое-нибудь ухо по одной дырочке. Операция эта совершается всегда какою-нибудь женщиною, знающею это дело, и которая всегда назначается самим отцом, и за то получает большие подарки. Самая же операция производится очень просто: берут иголку с ниткою и продевают ухо, и оставляюсь нитку в нем. Во время прокалывания все присутствующее шипят, т. е. произ ностят звук сссс до самого окончания операции.

По окончании прокалывания следуют подарки и угощение.

Колоши, с проколотыми ушами, вообще называются Анга́ши, т. е. дворяне, которых и потомки, хотя бы не имели состояния получить таковые отличия, пользуются почетом. Самое большое число дырочек в ушах может быть восемь, т. е. в каждом ухе но четыре — по числу главных костей ручных и ножных. Но чтобы получить полное число дырочек, надобно сделать восемь игрушек, что и для самого богатейшего из колош почти невозможно; а потому ныне нет ни одного из них, который бы в состоянии был иметь полное число дырочек, и даже немного таких, которые имеют по две или по три дырочки.

В Ситхе почти у всякого колоши проколоты уши — но это почти все самозванцы. Впрочем есть обычай у многих и почти у всех колош прокалывать уши детям, но это прокалывание или эти дырочки не дают права на дворянство.

Кроме сих трех великих игрушек, или торжественных праздников, у колош бывают и другие меньшие, кои можно назвать просто пирушками; и они бывают по случаю родин, шаманства, новоселья, (что называется сушить барабору) свадьбы и, иногда, при выходе девицы после годового затворничества, где гости бывают также кунетканаги́, т. е. чужеплеменные. (Только при случае получения рому, гости бывают без разбору, т. е. свои и чужие).

Судя по тому, что Колоши имеют обычай и как бы закон созывать гостей знакомых и незнакомых на свои праздники и игрушки и угощать их, чем только могут, иногда даже до того, что у самих после гостей не остается ничего; и что также они, как видно иногда, принимают и угощают приезжих не неприятелей и знакомых (но всякого ли и всегда ли, не могу сказать за верное), можно сказать, что гостеприимство колошам не чуждо. Но у них нет обыкновения угощать гостя женами, как бывало у некоторых дикарей и, правда, не всякая невеста у них бывает невестою в полном смысле; и хотя это не бывает причиною развода или расхода между супругами; но весьма часто бывает причиною несогласия между ними и ненависти мужа к жене.

При заключении мира, взятые аманаты, сначала несколько дней сряду не должны есть правою рукою, как такою, в которой во время сражения держится оружие, но всегда левою рукою. И при каждом аманате, приставляются по два помощника (как называет толмач), т. е. собеседника, которые суть вместе и стражи их.

Наказаний за преступления (кроме пытки колдунов) у колош не бывает никаких, выключая того, что иногда дяди секут своих малолетних племянников за то, если они не хотят идти в воду зимою во время морозов. За убийство платится убийством самого убийцы, или его ближних родственников, и всегда равным числом душ.

Воровство не считается за большой порок. Обличенный вор должен или возвратить украденное, или вознаградить убыток чем-нибудь, но сам он ничего не терпит. Воровство так же, как и порча, обличается посредством шамана и шаманства.

Соблазнитель чужой жены, как сказано выше, если ускользнет ножа или копья, удовлетворяет обиженного мужа какою-нибудь платою.

Калги или рабы колош суть военноплененные или купленные от других, и также дети, рожденные от калги-матери.

Калга не пользуется никаким правом гражданственности, т. е. он не может иметь ни собственности, ни жены без позволения своего господина. И он вообще есть вещь, которую можно продать, бросить, подарить и уничтожить без всякой ответственности. Но надобно сказать, что почти никогда не случается, чтобы господин убил своего калгу без всякой причины или в запальчивости. Впрочем, это, вероятно, более потому, что калга хотя и вещь — но вещь дорогая.

Умерших калгов никогда не сожигают, как обыкновенно делается с телами свободных, но или кидают в море, или просто относят в лес.

Калга может быть убит своим господином при следующих только случаях: 1) на поминках. 2) на больших игрушках и 3) на новоселье, но более никогда.

Если калга, назначенный быть убитым, успеет скрыться, то он остается в живых, и по окончании игрушек может спокойно возвратиться домой; и за побег свой не наказывается ничем. И некоторые из тоэнов и почетных колош, имеющих калгов, нарочно дают случай убежать любимому или любимой калге.

Калгов бьют почти всегда таких, которые или стары, или хворы, или малы.

Господин всегда имеет право отпустить на волю своего калгу. Но вообще отпускаются только при следующих случаях: 1) на поминках, 2) при больших игрушках, 3) на игрушках за детей и 4) при выходе девицы из затворничества.

Вольноотпущенный калга пользуется всеми правами обыкновенного колоши и причисляется к тому роду (из главных), к которому принадлежала мать его; несмотря на то хотя бы он был из колумбийцев или других южнейших народов, потому что и они также разделяют себя на два рода: Вороний и Волчий.

У колош есть и свои кузнецы, делающие копья., кинжалы и другие безделицы; говорят, что первый кузнец был не мужчина, но чилкатская женщина, по имени (имя на местном наречии) (т. е. полумужчина). Таковое название она получила по превосходству ее искусства пред мужчинами; и потому что будто бы она была в самом деле женомуж.

Замечание о способностях и характере колош

Колоши, по моему замечанию, могут быть и, наверное, со временем будут господствующим народом из всех североамериканцев, начиная от Берингова пролива и до Калифорнского залива, а может быть и далее[189]. Потому что они и в теперешнем состоянии гораздо лучше всех по своим способностям. Правда, колоши не имеют некоторых добрых и похвальных качеств, например, алеутов; но зато они всех превосходят своею деятельностью, сметливостью и склонностью к торговле. А при таких качествах, со временем. т. е. при дальнейшей образованности их или ознакомлении с нашими понятиями и познаниями, они станут гораздо на высшую степень в сравнении с окружающими их народами.

Чтобы иметь понятие об умственных способностях колош, стоит взглянуть на вещи собственного их произведения, как то: баты, одеяла или плащи, копья и изваяния разных фигур и проч.

Баты сколь бы велики ни были, обыкновенно делаются из одного дерева и почти всегда без наделки. В каждом бате, при всех удобствах для помещения и приведения в движение, более или менее соблюдены качества для плавания в море и для ходкости.

Плащи или одеяла колошенские, делаемые из козьего пуху, переделываемого в нитки разных и весьма прочных цветов, с разными и весьма правильными фигурами, по их обычаю и вкусу, — приводят в удивление как искусством отделки без всяких машин, так и приготовлением шерсти, краски, и проч.; и все это есть собственное их изобретение, совершенно ни от кого незанятое.

Чтобы довести эти ремесла до такого совершенства, в каком мы находим их ныне, и притом без всякого пособия со стороны других народов, нужно более, нежели обыкновенная сметливость. Правда, нужда и опыт суть великие учители, могущие умудрить и самого несмысля. Но чтобы уметь научиться из опытов и только одними опытами дойти до совершенства или до возможного улучшения и особенно в таких вещах, без которых можно обойтись, или которые можно заменить другими (например, одеяло звериною шкурою), — нужен ум.

Но гораздо более и виднее доказывает в колошах способности ума — искусство их делать копья и кинжалы, (первоначально из самородной меди, а потом и железа) как более многосложное, чем искусство делать баты и одеяла.

После сего уже не стоит говорить об их искусстве ваяния (из аспида и дерева), которое, в сравнении с прочими североамериканцами, можно назвать даже совершенным: равно не удивит уже и то, что колоши в состоянии понять и сделать очень многое, например, плотничать, заниматься огородством и проч.

Хотя до сих нор еще не было опытов в большом размере — обучать колош чтению, письму и проч.; но судя по трем человекам, из коих двое, несколько времени обучаясь в ситхинской школе, научились читать по-русски, а последний обучается ныне, — можно сказать, что способности колош в этом отношении не только не уступают способностям алеутов и креолов, но даже гораздо выше, как это видно в обучающемся ныне мальчике, который, будучи 8 или 9 лет, поступил в школу нисколько не зная русского языка, и в течение менее нежели 5 месяцев начал понимать русский язык и отчасти говорить по-русски; и, выучившись разбирать русскую грамоту (разумеется, от русского учителя, ни слова не знающего по-колошенски), далеко назади оставил многих из своих товарищей, начавших учиться с ним вместе.

Здесь нельзя упустить из виду и того, что у колош на всякое явление в природе есть свои причины, свои легенды и басни, конечно, весьма незамысловатые, но все они одна от другой различны или, по крайней мере, одна на другую не совсем похожи. Правда, все таковые бредни нисколько не доказывают глубокомыслия или светлого ума у колош; но они показывают то, что люди эти, по крайней мере, размышляют, и в этом отношении они несравненно выше калифорнских индейцев, которые едва ли умеют объяснить что-нибудь. Признаками размышления или, так сказать, брожения и проявления ума колош, могут служить вопросы некоторых из них, которые они мне делали при посещениях и беседе моей с ними[190].

После всего замеченного здесь, в рассуждении умственных способностей колош, можно решительно сказать, что Колоши довольно неглупы, и что они очень способны к среднему образованию, но не к высшему, так как и вообще все люди, выходящие из дикого состояния.

Но кто превосходит в отношении умственных способностей? Колоши ли? Или Лисьевские алеуты, как умнейшие из всех прочих? Точное решение сего вопроса весьма нелегко, но, сколько я мог заметить и узнать тех и других, могу сказать в рассуждении сего только то, что, судя но рукоделиям тех и других, смышленость колош выше, чем у алеут, но напротив того то, что собственно называется природным умом, у алеут выше, нежели у колош. Впрочем, это может быть оттого, что алеуты ранее познакомились с русскими и особенно оттого, что приняли христианскую веру.

Но в рассуждении деятельности и склонности к торговле и сметливости и даже, можно сказать, в искусстве торговых оборотов, колоши без всякого сравнения далеко выше алеутов и вообще всех своих соседей; и в сем отношении и особливо в торговле, они едва уступят даже полуобразованным народам. Так, например, один из тоэнских детей, начав торговлю от нескольких бобров, в течение трех или четырех лет приобрел себе восемь калгов, отличный бат, жену, несколько ружей и множество разных вещей и, словом сказать, сделался богачом[191].

При самой продаже вещей своих, колоши не тотчас отдают их покупателю, но выжидают, вызнают и торгуются до невозможности и даже, отдавая уже какую-либо свою (значительную) вещь за условленную цену, непременно просят какой-нибудь придачи (иста́к).

В рассуждении Деятельности колош должно сказать, что мужчины деятельны даже до неутомимости, но только в делах великих и внешних; а домашними делами они почти совсем не занимаются; и это не от лености, а так сказать от важности: ибо таковые занятия, по мнению и обычаю их, приличны и свойственны только женщинам и калгам. Женщины же колошенки удивительно деятельны как в домашнем быту, так и в мелочной торговле: так, например, колошенки, разумеется, живущие в Ситхе, никогда не упустят случая вынести на рынок для продажи что-нибудь из местных произведений, начиная от молодых прутьев малинника до ягод и палтусьей юколы; и для того, чтобы достать что-нибудь для рынка, они не щадят ни трудов. ни силы и ни ног своих. И также с охотою нанимаются работать в огородах.

В последнее время несколько колошенок живет с русскими; и должно сказать, что почти все они очень порядочные женщины во всех отношениях, так что и самая последняя из них нисколько не хуже обыкновенной алеутки или креолки. Многие из них, живя с промышленниками, имеют по нескольку детей; и несмотря на недостатки, они очень хорошо держат детей своих; конечно, не совсем порядочно; но несравненно лучше креолок. В хозяйстве они чрезвычайно деятельны и работящи[192], к мужьям своим или сожителям очень привержены и даже любят их; нередко, вместо того чтобы получать от мужа своего на содержание, они трудами своими кормят их самих, так, например, я знал одну колошенку, которая, связавшись с одним из самых буйных русских, с самой молодости и до самой старости не оставляла его, несмотря на самые жестокие с нею поступки его, и тогда, как она, имея родников колош, могла уйти от него.

В религиозном отношении, колошенки, если и не могут сравниться с лисьевскнми алеутами; то всех других, т. е. кадьякцев и креолов, они нисколько не хуже, а некоторые даже лучше. В первый раз, когда мне привелось с ними говорить (т. е. в великий пост), они меня даже поразили своим знанием и своею набожностью.

Деятельность и трудолюбие колош очень заметны и в самых креолах и креолках, рожденных от колошенок. Нельзя сказать, чтоб все таковые креолы и креолки, без исключения, были порядочные люди и лучше своих собратий; но сравнительно с другими, из них более найдется таковых, так, например, из 10-ти креолов и особенно креолок, колошенского происхождения, наверное, 4 будут очень порядочные люди; а из креолов, другого происхождения, едва ли и из 20 можно найти такое число порядочных, разумеется, в отношении трудолюбия.

Как колоши, так и алеуты, живя при море, большую часть продовольствия своего получают от моря; но несмотря на одинаковые обстоятельства тех и других и даже на то, что колоши, в сравнении с алеутами, гораздо более имеют средств во всякое время года достать себе пищи, они постоянно делают себе запасы для зимнего времени и всегда не только достаточно, но даже с избытком, и употребляют с расчетом и бережливостью; а алеуты, будучи убеждаемы каждогодными опытами: что зимою, от 4 до 10 недель, им невозможно выехать в море, — почти не пекутся о завтрашнем дне, а при запасах совсем не умеют быть бережливыми.

Алеуты почти бессребренники, т. е. нелюбостяжательны, но колоши, напротив того, умея быть бережливыми и рассчетистыми, имеют большую склонность к стяжанию богатства и умеют приобретать не только нужные для своего употребления вещи, но даже и такие, кои им только нравятся. Есть много колош, и особенно в проливах, у которых целые сундуки набиты разными вещами и часто очень дорогими; а у некоторых и самые сундуки не иначе как кантонские, т. е. такие, которые и в Ситхе между русскими ценятся не менее 70 рублей, и, следовательно, колоше каждый сундук стоит не менее 6 или 7 бобров.

Терпелив ли колоша так, как алеут? Я не могу на это отвечать решительно или доказать то или другое примерами. Но судя по их воспитанию детей, и по тому, что они почти нечувствительны к морозу и умеют переносить всякие трудности и страдания, как, например: вступающие в шаманы, бичующиеся и оплакивающие родственников при похоронах, — можно сказать, что колоши физически, или в отношении к телу, терпеливы не менее алеут, т. е. до бесчувствия. Но терпеливости душевной, как то: чтобы снести обиду, оскорбление и даже один неласковый взгляд, у них кажется нет. Это доказывается их мстительностью, которая простирается до того, что если обиженный не мог отмстить своему обидчику в сей жизни, то он завещавает это своим детям. Но я думаю, что и самая мстительность их происходит не столько от раздражительности, сколько от обычая и честолюбия; или, но крайней мере, колоша мстит не потому, чтобы он в самом деле не мог перенести обиды или оскорбления; ибо тот, кто нечувствителен к страданиям телесным, может, если захочет, легко перенести и страдания душевные, особливо тогда, когда он будет убежден, что таковое терпение составляет добродетель, делает ему честь, пользу и проч.

О колошах говорят или, по крайней мере, говорили: что они народ зверский и кровожадный. И это доказывали их мстительностью и тем, что они убивают рабов своих. Но едва ли колоши заслуживаюсь названия зверских и кровожадных, потому что мщение за обиды есть общий закон всех диких, не имеющих другого закона кроме внутреннего, врожденного. Колоша не ищет крови, но только требует кровь за кровь. Не говоря о частных случаях, где прежде колоши нападали на русских и убивали их, но и самое нападение их на первое заселение русских и истребление его[193], совсем не есть следствие или действие их зверства и кровожадности; но совсем других причин и весьма естественных и уважительных. Обычай же их — убивать калгов, не есть их прихоть или простое желание, но исполнение требования веры их и доказательство любви их к родным.

Колоши хвалятся своею храбростью на войне, и правда, по виду их, по осанке и смелости, с какою они обращаются с иностранцами, о них можно сказать, что они если и не храбры, то и не трусы. Но кажется, несмотря на то, что храбрый воин, убитый на сражении, по их мнению, поступает в Еки первого разряда и что, как воспитание, так и многие обычаи их имеют целью приучить их к неустрашимости, и даже общее мнение всех, уважая храбрых, отнюдь не одобряет трусов, — храбрость их слишком сомнительна. И если они храбры, то храбры только в безопасности и при трусах. В доказательство неблагоприятного для них мнения можно представить самый образ их войны, тактика коей состоит единственно в том, чтобы нападать на неприятеля врасплох; и открытою силою они действуют или, лучше сказать, показывают вид открытого действия только при взятии друг от друга аманатов или заложников мира. При нападении на них неприятеля, они совсем теряются, как то было во время войны Ситхинцев со Стахинцами. Ситхинские колоши, считая себя обиженными, решились отмстить Стахинцам и пустились в поход в весьма значительном количестве. Подъехав близко к Стахинскому селению, они расположились на одном островке — выждать удобный случай для нападения; но Стахинские колоши, узнав об этом как-то, сами тайным образом подкрались, и, взобравшись на гору, под коей расположен был лагерь Ситхинцев, вдруг открыли огонь, и Ситхинцы, не имея возможности убежать, не умели и защищаться, и потому были совершенно разбиты до того, что если бы Стахинцы были в самом деле храбры, то они могли бы всех оставшихся взять в плен. Но напротив того, им удалось взять трех или четырех (в числе их сына тоэна Катмяна, которого они, однако ж, отпустили из милости, как говорят Стахинские, все же прочие уехали восвояси, не быв преследованы никем, несмотря на то, что они были в малом числе. К этому можно прибавить и мнение наших старовояжных промышленников, имевших с колошами неприязненные действия, при первом заселении Ситхи, которые говорят: что Колоши пред хилыми и невидными русскими храбры до дерзости; а от одного видного и неустрашимого бегут десятки колош. В подтверждение такого мнения русских о Колошах я могу сказать и то, что я сам видел. В бытность мою в Ситхе в 1824 году, (когда колоши были гораздо диче и ближе к первобытному их состоянию) по одному случаю произошла размолвка между русскими и колошами, которая столь была немаловажна, что все русские стояли под ружьем, и бывший в то время здесь русский фрегат Крейсер был готов открыть неприятельские действия против колош, по первому сигналу с крепости; а колоши еще ранее взялись за ружья и засели за пнями и колодами; некоторые расположились даже под самыми пушками крепостной будки и тем заняли дорогу к одному дому за крепостью, подле коего обыкновенно бывали переговоры и торговля. И когда некто г. Носов (приказчик Компании) пошел по этой дороге для переговоров с колошенскими тоэнами — один, вооруженный только саблею; то один храбрый колоша, стоявший на самой дороге, тотчас прицелился в него, и, вероятно, не для того, чтобы выстрелить, но чтобы только устрашить его; но г. Носов, не обращая на него внимания, шел прямо и, подошел к прицелившемуся колоше, дал ему такую оплеуху, что тот и с ружьем полетел в грязь, а г. Носов продолжал свой путь, не оглядываясь. И колоша, как ни было ему досадно и обидно, тем более, что товарищи его начали над ним смеяться, но не смел предпринять ничего против своего врага и обидчика.

При первом взгляде на колош, можно заметить в них тщеславие, потому что они, будучи приглашены в гости к русским, являются не иначе как в лучшем наряде и особенно в европейском платье; при встрече с ними держат себя всегда важно; и оскорбляются даже одним презрительным взглядом, и проч. Но кто не тщеславен? Кто из обыкновенных людей не хочет показать свое преимущество, и то, что в нем есть хорошего? И даже кто не старается выказать себя лучшим, нежели он в самом деле есть? И потому тщеславие в колошах — как детях, не совсем есть их особенная черта. Ибо чувствительность колоши к оскорблениям можно приписать не столько тщеславию, сколько чувствованию его собственного (и конечно мнимого) достоинства, которое он поставляет в своей нечувствительности к телесным страданиям, во мнимой храбрости, и особенно независимости и полной свободе; и это-то самое возвышает его в собственных глазах его[194]. Да и самое то, что они наряжаются в европейские платья, не совсем можно приписать тщеславию, потому что это они делают только в тех случаях, когда их приглашают на какое-либо судно или к начальнику.

Теперь следует сказать и о том, какое имеют понятие колоши о христианской религии? готовы ли принять ее, и проч. Прежде нежели буду говорить об этом, я считаю необходимым представить на вид следующее.

Как бы коротко не познакомились с колошами, и в каких ни были мы с ними дружественных сношениях:, но еще много бы протекло времени, пока они могли бы вполне убедиться в преимуществе наших пред ними познаний и понятий, без содействия и влияния совсем особенных причин. Так, например, если бы мы назад тому не более как три года (т. е. в 1834 году) вздумали убеждать колош в пользе прививания оспы; то сколько и как бы мы ни старались об этом, все было бы тщетно. Но в 1835 году пришла оспа и, убавив число их почти до половины, убедила их самым лучшим образом в том, что русские знают более и лучше, чем они; потому что оспа, как ни была заразительна, и как ни желали колоши, чтобы она поражала и русских[195], не коснулась ни одного русского. И даже если бы до этого времени, напри мер, кто-нибудь вздумал насильно привить оспу кому-нибудь из колош; то я уверен, что колоша вырезал бы и вырвал то место, где привита ему оспа; но напротив того, ныне после горького опыта, и, разумеется после испытания всех своих собственных средств избавиться от оспы, как-то: шаманства, употребления льду и снегу во время болезни и проч. колоши и колошенки сами приходили и приходят к Ситхинскому доктору и просят его о привитии оспы себе и детям своим, и многие приезжали за этим из дальних мест, так что менее нежели в течение года привита оспа более нежели 250 человекам из колош. Это доказываете, что колоши переменили свое мнение о русских и их познаниях и даже веру свою в шаманство и шаманов, по крайней мере в сем отношении: и, следовательно, если они ныне убедились в пользе прививания оспы; то без сомнения поверят и в другом (разумеется, не вдруг).

Итак, появление оспы или 1835 год, по всей справедливости, должно считать важнейшей эпохою в истории колош. Ибо это время для них есть рубеж, или грань, где окончилось владычество грубого невежества и дикости, и начинается заря их просвещения и людскости. А потому и просвещение их светом христианства теперь гораздо возможнее, нежели прежде.

Главным препятствием, со стороны колош, были и еще несколько времени будут их шаманы и старики. Но вера в шаманов теперь поколебалась; а из стариков большая часть унесены тою же оспою. И, судя по всему этому, можно сказать, что весьма недалеко то время, когда и здесь будут покланяться Великому Имени Иисуса Христа. Эго можно заключить особенно из того, что:

1-е) Вообще все колоши никогда, и особливо теперь, нисколько не препятствуют своим собратиям креститься[196] и крестившихся не только не исключают из своего собратства, но напротив того, смотрят на них как на таких людей, которые более их знают и которые уже вступили в круг просвещенных; и даже матери-старухи, которые во многих случаях имеют большое влияние на дела колош, охотно или, по крайней мере, без всякого препятствия позволяют[197] своим дочерям креститься. Главный тоэн в Стахине сказал мне торжественно: что он никому не запрещает (впрочем, и не может) креститься.

2-е) Колоши смотрят на религию или на отправление наших религиозных обрядов с уважением. Так, например, в бытность мою в Стахине, в первый раз от учреждения там нашего Редута, мне нужно было отправить Литургию, о чем я заблаговременно известил колош, живущих подле Редута. И так как там нет часовни, то место для священнодействия избрано было вне крепости (под крышею одного строения, со всех сторон обнесенного решеткою). Здесь нет надобности говорить о том, что это для колош было весьма любопытно, и что их собралось множество. Это весьма натурально. Но они своим уважением и своею благопристойностью, с какими смотрели на новое и непонятное для них действие, и которые весьма были б заметны и в самых воспитанных в христианстве, — удивили меня и заставили уважать их самих. Надобно отдать справедливость, что не только взрослые, но даже и дети отнюдь не шумели и не делали ничего неблагопристойного во все время службы, которая продолжалась более часа[198]. Особенно я думал, что не произойдет ли между ними какого-либо шума тогда, когда они увидят своих однородцев (которых я в тот же день окрестил), приступающих к причащению вместе с русскими, потому что, хотя они окрещены были мною с согласия тоэна и родственников их, но может быть, очень многие этого не знали; но и здесь не произошло совершенно ничего похожего на шум и ропот, кроме особенного внимания.

Подобного уважения и внимания к нашим обрядам с первого раза не видно в колошах Ситхинских, потому что они в церковь ходят только в большие праздники и притом всегда одни только почетные или приезжие. Но это более оттого, что каждый раз должно представлять главному начальнику колоний как о числе желающих быть в церкви, так званиях и именах и проч. Словом сказать, доступ в церковь и почетнейшим весьма затруднителен, а для простых, и особенно всех вдруг, совсем невозможен; потому что церковь находится внутри крепости, а не впускать в крепость значительное число дикарей, и притом в праздничное время, есть справедливая мера осторожности. Но при церемониях, отправляемых вне крепости, как-то: при погребениях, и особенно значительных лиц, колош всегда собирается очень много.

Здесь нельзя также оставить без внимания и того, что за несколько времени пред сим, Ситхинские колоши очень нередко снимали образа, врезываемые в могильные кресты, и даже разрывали могилы русских; но ныне совсем нет.

3-е) И самое главное доказательство того, что близко время просвещении колош, есть то, что они ныне очень охотно слушают рассказы о нашей религии. Это я знаю также по собственному опыту, а) В бытность мою в Стахине, я, как после отправления священнодействий, так и при посещении моем почетнейших тоэнов в их жилищах, сколько мог, говорил им касательно нашей религии и вообще о нравственности; и они с охотою и вниманием слушали меня; и один из них даже сделал мне вопрос: что будет там тем людям, которые здесь делают добро[199]. По возвращении моем из Стахина и при первом оттуда приходе судна я получил от тамошних тоэнов приветствие и желание еще видеть меня. b) Проживая в Ситхе, я также много раз бывал у колош в их бараборах и особенно в прошедшую зиму (1837–1838) несколько вечеров провел с ними в беседах, т. е. или рассказывая им о пашей религии, или расспрашивая их об их обычаях; и долгом поставляю себе отдать им справедливость, что они всегда и все принимали меня очень ласково и не без уважения и даже радушно[200]. И слушали мои рассказы с охотою и вниманием.

Но, может быть, меня спросят: что же? Если колоши охотно слушают о нашей религии и смотрят на нее с уважением. и проч., то почему же из них еще мало крестятся? Правда, с самого начала наших сношений с колошами и по сие время (до 1830 года) крещенных колош не более 20 душ. Но надобно сказать, что я никогда и никому из колош не хотел предлагать прямо о принятии крещения, имея в виду единственно то, чтобы сколь возможно действовать на их собственный рассудок; и всячески убеждать их в истине и святости религии, так, чтобы они сами просили о принятии их в христианство: и хотя я не достиг и не дождался этого, но, по крайней мере, дождался того, что они начали слушать о истинах религии и сомневаться в силе и действии шаманства, и имел утешение крестить тех, кои сами изъявляли желание креститься.

Впрочем, я думаю, что и при совершенном и всеобщем убеждении колош в необходимости просвещения религиею христианскою, они нескоро согласятся принять ее; потому что (по словам одного очень неглупого колоши) они думают, что с принятием христианства они сделаются под таким же влиянием и властью русских, как и алеуты, которых они считают не иначе как калгами или невольными служителями русских. И в самом деле, это мнение колош об алеутах, если и не будет для них непреодолимым препятствием к принятию христианства: то может удерживать их от этого еще очень долго, и едва ли не до тех нор, пока они совершенно убедятся в противном.

Судя по той перемене, какая видна ныне в колошах, в отношении к русским, и потому, что они, будучи уверены в пользе наших познаний, с охотою начинают заимствовать их от нас и пользоваться плодами их, я думаю, что многие из колош согласятся отдать детей своих, для того, чтобы выучить их, например, читать и писать, если только сделать им такое предложение. Но сделать такое предложение останавливает во первых то, как учить их читать по-русски тогда, когда они не знают по-русски, ни учитель их по-колошенски? И при том какая будет польза для них от того, если они и выучатся читать и писать тогда, как на их языке нет еще никакой книги и даже грамоты? И потому прежде надобно образовать или найти учителя, знающего колошенский язык, после того, составив грамоту их языка, перевести на их язык что-нибудь из священных книг, и потом вызывать желающих учиться.

После всего сказанного здесь о колошах весьма кстати сказать и об их языке. И я, сколько могу и сколько знаю, предлагаю здесь не как сведения точные, но в виде опыта.

Колошенкий, или собственно Ситхинский, язык есть язык оригинальный, совершенно непохожий ни на один из европейских языков; и совсем различный от алеутского. Имея намерение говорить об языке колошенском, я думаю, не будет излишне сказать нечто и о других языках, употребляемых в нашей Америке.

Северо-западная часть Америки чрезвычайно замечательна по многоразличию языков, употребляемых туземцами: почти на каждом шагу можно встретить людей, которые говорят или собственным языком, или своим наречием. Особенно это видно между калифорнскими индейцами, так, например: индейцы Большой Бодеги не понимают индейцев, живущих несколько далее внутрь материка, прямо Росса, а живущие севернее Росса не понимают ни тех, ни других; и все это на пространстве не более 200 верст.

В наших американских колониях, не считая Росс, раскиданных только по берегам Америки и на протяжение не более как 3,000 верст, находится шесть языков, раздробляющихся на несколько наречий, именно: уналашкинский, кадьяский, кенайский, якутатский, ситхинский и кайганский.

Такое разноязычие и многоязычие и на таком пространстве, удивительно, и тем более, что почти каждый из североамериканских народов, не только сам по себе, но даже и несколько их вместе не стоят названия народа по чрезвычайной малочисленности своей; так, например: говорящих уналашкинским языком ныне не более 2,200 душ, и у них два наречия; говорящих якутатским языком считается не более 300 душ, и у них также два наречия.

Обращая внимание на все это, тотчас рождаются вопросы: 1) отчего в Америке особенно много языков? 2) Точно ли все языки, коими говорят туземцы северо-западной Америки, и которые нам кажутся разными, суть языки совершенно различные между собою или только наречия двух или по крайней мере немногих языков? 3) Ежели они различны, то какого корня или происхождения и проч., а ежели только наречия двух или нескольких языков, то почему они так раздробились? 4) Каждый народ или, сказать правильнее, народец, говорящий своим языком, непонятным его соседям и прочим народам, составляет ли отдельный народ своего происхождения? Или все они суть один и тот же народ, но только обстоятельствами разбитый на части? 5) Ежели каждый из них составляет отдельный народ, то откуда они пришли, и почему, живя в таком соседстве между собою, не смешались до сих пор, по крайней мере малочисленнейшие из них? А если все они суть один и тот же народ или двух-трех происхождений, то отчего у них такое различие в языках или, по крайней мере, в наречиях? — Таковых и подобных вопросов можно сделать еще несколько, но удовлетворительно отвечать на них или на некоторые из них можно только тогда, когда североамериканские языки будут исследованы все и надлежащим образом. Здесь можно заметить только то, что такое многоразличие языков североамериканских народов может быть доказательством того, что они всегда были независимы, по крайней мере друг от друга, и что это нельзя считать следствием того, что они, находясь в диком состоянии и не имея нужды друг в друге, живут отдельно и не имеют между собою сообщений, потому что, напротив того, многоразличие языков скорее может быть причиной, а не следствием раздельности народов.

Выше сказано, что в нашей Америке шесть языков: т. е. уналашкинский, кадьякский, кенайский, якутатский, ситхинский и кайганский.

Уналашкинским языком говорят жители Алеутских островов и отчасти Аляксы. Он, как сказано выше, разделяется на два наречия: Уналашкинское и Атхинское; первое употребляется в Уналашкинском отделе, т. е. собственно на островах Лисьих и на Аляксе, а другое на Андреяновских островах. Число говорящих сим языком ныне простирается не более 2,200.

Кадьякский язык, по числу говорящих им, есть самый обширнейший из всех наших американских, а может быть и всех североамериканских языков. Он с Кадьяка переходит на Аляксу, оттуда на берега Берингова и Ледовитого моря, до крайнего северного мыса Барров и даже далее к востоку; этим же языком говорят и чукчи, жители азиатского берега. Он разделяется на шесть наречий, а именно: Кадьякское, аглегмютское, чугатское, чнагамютское, малегмютское и чукотское[201]. Первым наречием говорят жители собственно острова Кадьяка, но и здесь оно, но произношению, разделяется надвое: на северное и южное. Число говорящих Кадьякским наречием ныне не более 2,300. Аглегмютское наречие употребляется жителями северной стороны Аляксы, число коих ныне не более 550. Чугацким наречием говорят чугачи, жители южной стороны Аляксы, прямо Кадьяка, их также не велико. Чнагамютское наречие употребляется жителями около Михайловского редута, т. е. от мыса Стефенс до Берингова пролива. малегмютским наречием говорят жители заливов Нортон и Коцебу и далее к северу; а последним, чукотским, наречием говорят сидячие чукчи. Число всех последних неизвестно.

Кенайский язык, по числу говорящих, едва ли уступит Кадьякскому; ибо им говорят кенайцы, атнахтяне, (жители медной реки) кольчаие, кусксквимцы и квихпакцы. Он разделяется на четыре наречия: собственно кенайское, коим говорят жители Кенайского залива, число коих не более 450 семейств, — Медновское или Атнахтянское, употребляемое Кольчанами и жителями медной реки; число последних не более 60 семейств, — кускоквимское, коим говорят жители реки Кускоквима, и число коих простирается до 7,000, и квипакское, коим говорят жители реки Квихпака. Впрочем, в последних наречиях, и особенно квихпакском, есть много слов кадьякского и якутатского языков. Кенайский язык для выговора есть самый труднейший из всех наших американских языков, по множеству гортанных букв, так что часто произносить Кенайские слова не могут даже самые соседи их, у которых и собственные языки их отнюдь не могут похвалиться легкостью и благозвучием.

Якутатским языком говорят жители Якутата и далее к западу, и он разделяется на два наречия: якутатское и угаленское, число говорящих обоими наречиями не более 300 душ.

Ситхинский, или собственно так называемый колошенский язык употребляется от Льтуа до Стахина и имеет почти одно наречие; число говорящих им в последнее время (после оспы) не простирается более 4,500; о свойстве сего языка будет сказано ниже.

Кайганский язык употребляется жителями островов Кайгана и Шарлотских; число первых более 1,500, а последних не менее 8,000.

Все наши американские языки, по образованию своему (сколько можно было узнать), разделяются на два главных вида — один от другого совершенно различных, и именно: уналашкинский и колошенский.

Отличительные их свойства состоят в том: 1) В языках первого образования три числа: единственное, двойственное и Множественное; а в языках второго образования обыкновенно два числа: единственное и множественное. 2) Падежи в первых языках разделяются на неопределенные и притяжательные, и потому всех падежей или окончаний более 50; а в последних не более трех падежей или окончаний. 3) Глаголы, по числам и лицам, в первых изменяются обыкновенно на конце, а в последних в средине или, по крайней мере, в начале слова. 4) В языках уналашкинского образования наречия имеют числа, и потому суть части речи изменяемые, а в последних языках того совсем нет.

Общее же в наших американских языках есть то, что все они не имеют различия в родах, но у всех один род общий.

К первому образованию принадлежат языки: уналашкинский и Кадьякский[202], а к последнему все прочие[203], или, по крайней мере, все прочие языки суть не уналашкинского образования. Но замечательно, что счет уналашкинского и кадьякского языков совершенно различного основания, и последний одного с колошенским. У уналашкинцев счет имеет основанием обыкновенно десятичное число и правильно идет до десяти тысяч и даже далее; а у кадьякцев и колош счет простирается только до 200, и основание имеет совсем другое, и особенно это заметно и десятках.

В колошенском — (ситхинском) языке можо найти более 30 букв, если каждый звук означать особою буквою; ибо многие из букв как гласные, так и согласные произносятся различно, например: к&х́ к&х, к&к к&к[204]. Чтобы написать сии слова точно так, как произносят их колоши, надобно или букву к подразделить натрое, а х — надвое, или прибавить новых. Но если так же, как я сделал в алеутском языке, таковые подобнозвучные буквы означать особливыми придыхательными знаками; то в колошенском языке может быть не более 17 букв, а именно: а, г, е, и, к, к, л, н, с, т, &, х, ц, ч, ш, ю, я, из коих многие произносятся не всегда одинаково и имеют свои правила; но здесь не место излагать правила произношения их.

Частей речи в колошенском языке можно найти столько же, как и в русском, например: (слово на местном наречии) человек, (слово на местном наречии) сильный, (слово на местном наречии) один, (слово на местном наречии) я, (слово на местном наречии) делаю, (слово на местном наречии) сделаиный, (слово на местном наречии) хорошо, (выражение на местном наречии) ежели, (слово на местном наречии) (знак восклнцания).

В колошенском языке весьма много находится сложных слов из двух, трех и более слов и по большой части односложных, например, качи́н рука, где ка означает мужчину, чин вообще лапу, руку, ласт у земноводных, — (слово на местном наречии) беременная, где т& означает его или ее, кат брюхо, га́т ребенок, (слово на местном наречии) есть.

Чисел два: единственное и множественное, а двойственного совсем нет.

Падежей я заметил только два, а именно: именительный или общий и творительный, например, ше камень камня и проч. (слово на местном наречии) камнем, ше́к каменья, каменьев и проч. ше́кч каменьями; (слово на местном наречии) вода, воды, воде, воду, (слово на местном наречии) водою, (слово на местном наречии) воды, водам и проч. (слово на местном наречии) водами.

Имя существительное имеет окончания на все буквы, выключая одной ю, например, ка мужчина, (слово на местном наречии) баня и проч.

Во множественном числе большая часть имен существительных принимают букву к или кк, а некоторые кончаются на ас, и, хи, к& и проч.

Творительный падеж, вообще в обоих числах, делается чрез прибавление буквы ч, например: ас лесина, твор. асч; аск. лесины, твор. аскч.

Прилагательные имена, по падежам, не имеются. Но степеней сравнения также имеют три обыкновенные.

Сравнительная степень делается чрез прибавление слова аганак, которое собственно значит: мимо и больше, например: геке хороший, добрый, ага́нак геке лучше; тлеклюшке́ худой, ага́нак тлеклюшке́ хуже. Но в некоторых отрицательных именах, вместо аганак употребляется акин, которое собственно значит: назад.

Превосходная степень делается чрез прибавление слова ючиганак которое собственно значит обеих мало, например: ючига́нак геќ очень хороший; но (слово на местном наречии) превосходная степень имеет тлехлюшке.

Когда же сравнивается с превосходной вещью другая нижайшая, тогда прибавляется слово югикинтити меньше.

Счет колошенский основанием имеет не десятеричное число, но пятерное: это видно, во-первых из того, что в шести, семи и восьми видны повторения первого, второго и третьего с прибавлением слогов т&ш&, например: тлех один, тлет&ш& шесть и проч. Но яснее можно видеть из десятков, где, к первым основным числам, прибавляется слог ка или ка и в следующем десятке повторяется то же слово только с прибавлением слова: качинка́т, например: тлека двадцать, тлека́ качинка́т тридцать и проч.

Числа

(Числа от 1 до 20, 30, 40, 50, 60, 70, 80, 90, 100, 200).

Более 200 счету в колошенском языке нет; и чтобы сказать триста или четыреста, надобно сказать: двести, да еще прибавить сто; или двести, да еще прибавить двести, и так далее.

Порядочные числа

На местном наречии: один, единственный, первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой, и прочие с прибавлением на конце а́.

Употребляемые вместо наречий

На местном наречии: однажды, дважды и проч. с прибавлением (слово на местном наречии).

Местоимения существительные суть двоякие, как-то:

Приведены двойные местоимения на местном наречии: я, ты, он, мы, вы, они.

Первые местоимения употребляются всегда при глаголах страдательных и средних, например: (слово на местном наречии) я хочу, (слово на местном наречии) я сделался, (слово на местном наречии) ты сделаешься, (слово на местном наречии) он сделался.

Вторые местоимения употребляются всегда при глаголах действительных. например: (слово на местном наречии) я делаю, (слово на местном наречии) ты делаешь, (слово на местном наречии) он будет делать.

Притяжательные местоимения также суть двоякие; одни употребляются всегда в сложении с именами существительными и суть: ах мой, аг или (слово на местном наречии) твой, (слово на местном наречии) его; а наш; (слово на местном наречии) ваш, (слово на местном наречии) их, например: (слово на местном наречии) мой отец, (слово на местном наречии) твой отец, (слово на местном наречии) его отец; (слово на местном наречии) наш отец, (слово на местном наречии) ваш отец, (слово на местном наречии) их отец.

Вторые местоимения притяжательные, суть: ахаги мой, иаги твой, (слово на местном наречии) его, ааги наш, (слово на местном наречии) их, (второе число множественного числа, как единственного). Например ахаги́ ахиш мой отец, иаги́ игиш твой отец, (слово на местном наречии) его отец и проч.

В глаголах замечается два залога: действительный и страдательный.

Лиц три: первое, второе и третье.

Изменения по лицам, сколько я мог заметить, бывают не на конце глагола, но в средине или иногда начале, например: (слово на местном наречии) я сделал, (слово на местном наречии) ты сделал, (слово на местном наречии) он сделал.

Буква Х есть характерический знак первого лица единственного числа; и или г второго лица обоих чисел, & третьего лица; отсутствие букв первого и второго лица есть также знак третьего лица; с есть знак третьего лица множественного числа.

Наклонений четыре: изъявительное, сослагательное, повелительное и неокончательное, например: (выражение на местном наречии) я держу, (выражение на местном наречии) ты держал и проч., (выражение на местном наречии) я бы сделал; (слово на местном наречии) делай, (слово на местном наречии) делать[205].

Времен до шести, а именно:

настоящее (слово на местном наречии) делаю.

прошедшее несовершенное (слово на местном наречии) я делал.

— совершенное (слово на местном наречии) я сделал.

давнопрошедшее (слово на местном наречии) я делывал.

будущее неопределенное (слово на местном наречии) я буду делать.

— совершенное (слово на местном наречии) я сделаю.

Настоящее время определенных окончаний не имеет. Прошедшее несовершенное к настоящему времени прибавляет слог егин или гин. И вообще прошедшие времена означаются окончанием ин, которое во всех лицах обоих чисел не изменяется.

Будущие времена, так же, как и настоящее, определенных окончаний не имеют, но нередко удерживают прошедшего совершенного. Отличие же их от прочих времен составляют слог к& или к&к или буква н, употребляемая в начале слова.

Примеры изменения глаголов

(на местном наречии) я делаю.

(на местном наречии) мы делаем.

(на местном наречии) ты делаешь.

(на местном наречии) вы делаете.

(на местном наречии) он делает.

(на местном наречии) они делают.

(на местном наречии) я делал.

(на местном наречии) мы делаем.

(на местном наречии) ты делал.

(на местном наречии) вы делали.

(на местном наречии) он делал.

(на местном наречии) они делали.

ОПЫТ СОЧИНЕНИЯ. на колошеском языке

(на местном наречии)

У всех людей один Бог.

(на местном наречии)

Он не имеет ни начала, ни конца.

(на местном наречии)

Бог все знает, все видит, все слышит, все может.

(на местном наречии)

Бог всех людей любит как детей своих, но

добродетельных любит более

(на местном наречии)

Добродетельные будут жить там вечно в радости

и веселии.

(на местном наречии)

А злые люди будут там страдать и мучиться.

(на местном наречии)

У всякого человека душа бессмертна.

(на местном наречии)

Бог словом своим сотворил свет, небо, землю, воду,

рыб, птиц, и всех людей.

(на местном наречии)

Бог создал людей для их блаженства.

Примечания

1

Который в 1836 году докончил опись южной стороны Аляксы, начатую с востока г. Васильевым, с западной стороны — Шлюном Моллер.

2

Извлечения из оных были помещаемы в Bulletin scientifique Академии Наук.

3

Ныне есть еще отдел или колония в Калифорнии, называемая Росс; но этот отдел, по причинам весьма уважительным — решено оставить.

4

И потому записки мои объемлют почти пятую часть Российских владений в Америке и целый народ, известный под именем Лисьевских Алеутов.

5

Иннокентий митрополит Московский Коломенский. И. Б.

6

Исследование это было напечатано в 1840 году, в типографии Императорской Академии Наук, под следующим заглавием: «Записки об островах Уналашкинского отдела. Составлены И. Вениаминовым. Издано иждивением Российско-Американской Компании. Издание это составляет ныне библиографическую редкость.

Печатные отзывы о сем сочинении см. в книге: „Иннокентий, Митрополит Московский и Коломенский, по его сочинениям, письмам и рассказам современников“. Стр. 130–139.

Позднейший же отзыв о сих „Записках“ мы читаем в сочинении Генриха Эллиота, под заглавием „An Arctic Province Alfsra and seal. London. 1886“ (стр. 309), следующее: это сочинение епископа Иннокентия-Вениаминова есть единственное… без него мы блуждали бы во тьме, как приходилось и русским во все время владения ими этой страной…» Далее, на той же странице Генрих Эллиот характеризует митрополита Иннокентия так: Он быль священником и миссионером в течение 19 лет, с 1823–1842, большею частью на Уналашке; Тюленьи острова были в его ведомстве, и он сделан был епископом всей Аляски. После того его потребовали в Россию, где он был возведен в сан первосвятителя Русской Церкви и стал первою особой после Царя. Он дожил до глубокой старости и умер в Москве, имев более 80 л. от роду, 12 апр. (по новому стилю) 1879 г Он быль человек представительный, судя по описанию сэра Джорджа Симпсона, который встретился с ним в Ситхе в 1842 году перед отплытием его в Россию. «С первого взгляда внушал он уважение; а при дальнейшем знакомстве с ним, любезность проявлялась в каждом его слове, и почтение к нему переходило в любовь. Его способности и дарования соответствовали его высокому положению. При всем этом епископ прост в обращении и чужд всякого жеманства. — Речь его приятна и поучительна, и беседу с ним очень ценят те, кто имел честь быть с ним знакомым». — Сэр Эдвард Бельчер, видевший его в Кадьяке в 1837 г., говорит: «Взгляд у него страшный; росту он с сапогами 6 ф. 3 дюйма; сложения атлетического; производит сильное впечатление». Ив. Б.

7

Означение стороны островов вообще не везде, разумеется, в строгом смысле; так напр., юго-восточная сторона островов здесь называется просто южною, или чаще, полуденною; а северо-западная — северною; северо-восточная — восточною (стошною), а западною стороною называется юго-западная. Прим. автора.

8

Пут. Литке. Ч. III. стр. 13.

9

Под именем заливов я разумею части мори, вдавшиеся внутрь берегов, по крайней мере, не менее ширины своей и более или менее накрытым с моря; а бухтами я называю открытые углубления. Прим. Автора.

10

Льды здесь разделяются на дна вида: одни из них, метики, составляются в настоящую зиму при устьях рек и в заливах, и потому они не толсты и мелки: а другие выносятся из Берингова пролива и, может быть, вековые. Примеч. Автора.

11

Это может быть поводом к догадкам: 1-е) что острова Прибылова находятся под влиянием того же подземного огня, который действует на Унимаке; 2-е) что здешние острова, может быть, некогда были соединены с Уналашкинским отделом. Очень жаль, что неизвестно, не было ли в тоже время каких явлений в Унимаке или на Аляксе? Прим. Автора.

12

Пут. Литке часть III, стр. 14.

13

Сказывают также, что на северной стороне Константиновского мыса (в Капитанской гавани), в горе, ночью видали что-то светлое, похожее на горячие угли. Эту сказку подтвердил некто из капитанов г. Кильхеи, бывший здесь в 1825 году на боте Константин; он, лавируя целую ночь около сего места, видел что-то светлое, и он почел это за огонь, но огня там быть не могло, как в неприступном месте. Прим. Автора.

14

См. путешествие г. Коцебу ч. III. стр. 342.

15

Есть еще нисколько видов груздей, но имена их неизвестны. — Стоит замечания, что алеуты, употребляющие в пищу все произведения моря и многие растения, грибов и груздей не едят. Прим. Автора.

16

Растения, отмеченные звездочкою, находятся и на Аляксе, как заметил г. Кастальский.

17

Обыкновенная мера в американских колониях наших, вмещагощая 5^1/2 пудов чистой пшеничной муки.

18

Названия животных на калашском языке см. в оригинале. Примеч. АВ.

19

Или как бы спящую каким-то непонятным сном. Положение их на воде было необыкновенное, т. е. боком или вверх брюхом и совершенно неподвижное; но если тронуть их рукою или чем-либо, то они зашевелятся, а иногда и сделают усилие уйти ко дну. Прим. Автора.

20

«Тонкость ума, выказываемая морским бобром при выборе своего жилища, — говорить Генрнх Эллиот в своем еочинении AN Arctic Province Alaska and the seal Jislands. London. 1886. стр. 137? — может оценить лишь тот, кто сам посещал воды и рифы избранной морским бобром местности. Страна эта мрачна н уныла; до того там сильны постоянные ветры и волнения, дожди и туманы, что добрейший священник Венинминов митрополит Иннокентий, прибыв в первый раз к туземцам алеутских островов, приказал, конечно, шутя, с обычным своим юмором, сказание об аде исключить из церковно-служебной книги (псалтыри), говоря, что народу этому и здесь, на земле, довольно муки». — Далее в том же сочинении, Генрих Эллиот продолжает описывать эту местность так: «Свирепость ураганов, причудливость быстрых течений при плавании, беспрестанное колебание барометра, мрачные туманы, окутывающие всю окрестность пеленой сырого савана, до того поражают и раздражают европейца, что он добровольно отказывается от охоты на морских бобров, предоставляя ее темнокожим алеутам, которые как будто созданы для этих предприятий и для борьбы с подобными препятствиями, как потомки тех отважных предков, которые в течение нескольких столетий занимались этим делом так же точно, как ныне». Ив. Б.

21

В 1831 году упромышлено чернобурых 187, сиводушек 353, красных 683, в 1832 — 193–456 — 661. Примеч. Автора.

22

В 1836 и 1837 годах деланы были опыты промысла гарпунами, но очень неудачно. Киты, раненые гарпунами, имея горизонтально плоский хвост, весьма быстро идут на дно моря, которое здесь очень глубоко, и линь, прикрепленный к гарпуну не успевая высучиваться, несколько раз опрокидывал, и вредил вельботам. И потому едва ли промысел такого рода здесь будет полезен. Примеч. Автора.

23

См. путешествие г. Коцебу часть III. стр. 411 и проч. Примеч. Автора.

24

Мне кажется, что выпуклость ртути в барометрической трубке вернее может быть предвестниками. погоды или ветра, нежели обыкновенное понижение и возвышение ртути. Но чтобы наблюдать выпуклость ртути точно, надобно барометр устроить несколько иначе и поставить на таком месте, где бы как можно менее действовало потрясение. И сколько мне случалось наблюдать выпуклость ртути, я заметил следующее:

1) Весьма часто случается, что и в то время, когда понижается барометр, на ртути бывает выпуклость не менее той, какая иногда бывает при возвышении; может быть, этому причиною сотрясение. И также случалось заметить, что горизонт ртути имел наклонность в которую-нибудь сторону от 10 до 30 градусов.

2) Не всегда при возвышении ртути бывает одинаковая выпуклость; но иногда при небольшом возвышении бывает большая выпуклость; а в другое время и при продолжительном возвышении бывает очень посредственная.

3) При какой бы ни было высоте барометра, большая и круглая выпуклость, худой и сырой погоде и свежем ветре, есть верный признак того, что или ветер скоро сделается тише, или переменится на лучший, или погода поправится. Плоская же обыкновенная выпуклость, почти не предвещает ничего ни хорошего, ни худого, даже при возвышении или понижении барометра. Впадина же ртути, или положение ее воронкою, всегда почти предвещает дождь и худую погоду. Это я особенно заметил в Ситхе на тамошнем барометре, имеющем особый размер, где 29,ЯЗ анг. дюйма равны 6720 частям ситхинского барометра, и выпуклость ртути в нем бывает от 3 до 16.

4) Барометр потрясать надобно не слишком слабо, иначе при легком потрясении, он не всегда одинаково выравнивается, так например, (в Ситхинском барометре) когда выпуклость самая большая, тогда при легком потрясении она остается от 7 до 8, а при понижении барометра, вместо 8, она остается 6.

5) В метеорологическом журнале, весьма полезно для выводов, означать дни после рождения луны, как это сделано у г. Литке в его путешествии. Примеч. Автора.

25

При восточном ветре, если после него будет северный, барометр стоит очень высоко. Примеч. Автора.

26

В ситхинском барометре разность понижения ртути в резервуаре, при возвышении ртути в трубке, при 320 частях, бывает 31 или как 1:10., т. е. если ртуть в трубке поднялась на 320, то в это время поверхность ее в резервуаре понизилась на 31, и наоборот. Примеч. Автора.

27

Мамонтовы рога, находимые в Америке, попадаются всегда в песке и на низких местах и в разных положениях, (точно так же и на острове Павле найден в песке и подле берега). Откуда здесь мамонтовы рога? И почему они попадаются только в песке? И почему попадаются одни только рога, а не кости? Решение этих вопросов весьма интересно, и совсем не мое дело. Я скажу только, что нельзя ли думать, что мамонтовы рога выброшены сюда со дна Берингова моря вместе с песком, (где может быть находится и целые остова самых мамонтов,) потому-то они и попадаются на низких местах и в песке. А каким образом они попались в море? Предположите, что часть Берингова моря или все море было сушею; а что попадаются одни только рога, это потому, что они скорее прочих частей могут отделиться от остова. Примеч. Автора.

28

На оставленном месте селения прежде начинают расти травы из рода осоки и пырею (Carex), а потом мало-помалу сии первичныt травы уступают место полыни и листовыми растениям. Примеч. Автора.

29

Я думаю, с большой вероятностью мог бы сделать заключение о времени заселения здешних островов тот, кто бы из среднего количества чернозема, мог приблизительно сказать о времени, которое нужно для того, чтобы составиться такому количеству оного. И надобно сказать, что в последнее время тучные и высокие травы весьма много дают оного; но при всем том чернозема не слишком много. Примеч. Автора.

30

Алеуты физиономиею своею очень походят ни японцев, как об этом будет сказано ниже. Это заставляет считать, что они происхождения монгольского. Приняв это, с большою вероятностью можно предположить, что алеуты произошли на материке, около Японии, и, будучи теснимы другими народами, подвигались к северо-востоку, по Курильской гряде, и наконец, или встретясь в Камчатке с другими народами кадьякского племени, или самими кадьякцами, или видя, что чем далее к северу, тем беднее места, принуждены были удалиться на здешние острова предполагаемым путем. Примеч. Автора.

31

Есть предание между алеутами, что задолго до прибытия русских было какое-то судно, которое стояло подле острова Аватанака, с которого алеуты в первый раз получили железо. И бывшие на нем люди, по сказкам стариков, имели такое чудное свойство, что когда захотят есть, то спустятся в море и, там наевшись, выходят на берег. Судно ушло отсюда, но кто такие были на нем? Неизвестно. Прим. Автора.

32

Впрочем не совсем; потому что алеуты говорят, что до Дружинина здесь было какое-то судно, стоявшее на восточной стороне Амахнака; и которое ушло благополучно. И стоить замечания, что старовояжныс русские ту гавань, где стояло это судно, называли Голландскою. Но почему? Никто не знает, и сколько известно, Голландцы здесь никогда не бывали со времени занятия сих островов русскими. Прим. Автора.

33

Я имел случай слышать о подробностях истребления судна Дружинина от старика алеута Якимова, бывшего у Дружинина аманатом. Примеч. Автора.

34

Нет ни одного острова, который бы назывался так, — может быть, Уналгу.

Здесь кстати заметить, что п описании г. Берха встречается много явных противоречий, напр., по словам его Глотов 23 мая вышел с Умнака и 1-е октября того ж года, на судне Адриана и Наталии, вышел из Камчатки и зимовал на медном, а на другое лето, идучи в Кадьяк, он только подходил на вид Умнака (см. стран. 36, 58, 64), то спрашивается: каким образом он мог видеться с Дружининым, на Умнаке, когда тот 24 июня лишь только вышел из Петропавловского порта? Примеч. Автора.

35

Г. Давыдов в путешествии своем говорит: «что алеуты условились напасть на русских в разных местах в одно время, дли того, чтобы другие русские, услышав о погибели своих соотечественников, не могли принять мер осторожности; и для сого разделили между собою по ровному числу лучинок, бросая всякий день по одной в огонь, и при последней напали отовсюду на всех промышленников» — Это ни что иное как вымысел для прикрасы рассказа, который можно отвергнуть только тем, что алеуты, имея счет далее тысячи, могли бы назначить день счетом, если это им было нужно. Но, впрочем, это нимало не ослабляет истины всего происшествия. Примеч. Автора.

36

См. стран. 59 и проч.

37

Г. Баранов приписывает спасение русских женщинам. Но предание, подробно объясняющее обстоятельства и передающее имя того, кто спас их, должно предпочесть. Примеч. Автора.

38

О подробностях же таковых их подвигов будет сказано ниже, в статье о причинах уменьшения алеутов. Примеч. Автора.

39

Рогожки из травы.

40

Причину, почему только эта речка имеет таковое преимущество, надобно полагать ту, что озера, из коих вытекает она, имеют много травы и тины, или дно залива имеет особенный грунт. Примеч. Автора.

41

О подробностях и причинах уменьшения как здешних жителей, так и всех, будет сказано в другом месте. Примеч. Автора.

42

В 1835 году сделано здесь преобразование по училищу и скотоводству. В училище определено содержать не более 12 мальчиков. А скотоводство предположено уменьшить до 10 штук рогатого скота, а прочих коров раздать алеутам.

43

Основана и освящена митрополитом Иннокентием (тогда еще в сане священника), и некоторые работы в этой церкви были произведены им собственноручно, а именно: престол, иконостас и позолота его. Подробности о сем см. в книге: Иннокентий, митрополит, Московский и Коломенский, по его сочинениям, письмам и рассказам современников; Ивана Барсукова. Москва. Стр. 30–31 и 100–171.

44

О котором будет сказано ниже. Прим. Автора

45

В проезд мой 1831 года мая 6 и 7, она двукратно была видна в полном виде: из жерла ее, лежащего к NО, чрез каждые 10 или 15 секунд выбрасывалось пламя с искрами; но не каждый раз в одинаковой силе, т. е. иногда более пламени и менее искр и наоборот. От жерла, на NO книзу, видна была щель, длиною более 1/5 части горы, а шириною 7 или 8 части против длины щели; вид щели ночью казался похожим на раскаленное железо и нисколько не изменялся; почему надобно думать, что щель эта была не продолжение жерла, но кора или стена, подле которой действовало пламя. Поперек этой щели видно было нисколько темных и нешироких перешейков. Видь всей сопки был самый печальный и ужасный: черная, бесснежная, до половины изрытая продольными глубокими оврагами и покрытая торчащими каменьями, — она, как страшный костер, стояла посреди белеющих сопредельных гор. На ней только с О стороны лежал снег и почти до самой верхушки. Это значило, что с этой стороны кора ее гораздо толще, чем с других. Примеч. Автора.

46

Имя одного американского шкипера. Прим. Автора.

47

Нынешние алеуты такое чрезвычайное уменьшение Унимакских жителей приписывают тому, что Унимакцы были недружественны и менее усердны к христианству. Примеч. Автора.

48

В описании сих двух заливов я заимствуюсь из журнала г. Воронковского.

Примеч. Автора.

49

Выделанная оленья кожа, наподобие замши. Примеч. Автора.

50

В существовании этой лайды, или мели сомневаются почти все мореходцы, опираясь на то, что в том месте проходило несколько судов, и особенно на то, что тут был г. Хромченко с тем намерением, чтобы отыскать ее. Но скорее можно положить, что расстояние этой лайды от Саннаха или больше, или меньше, или не на тот румб, нежели сомневаться в том, что ежегодно видят нисколько человек и, так сказать, осязают. Примеч. Автора.

51

На SW стороне острова Павла найдены были: медный эфес от шпаги, глиняная трубка и место, где разведен был огонь. Примеч. Автора.

52

См. Путеш. Ч. I. Отд. 1. Примеч. Автора.

53

Отвратить это при нынешних обстоятельствах совершенно невозможно: 1) если бить животных вдали от селений, то надобно весьма много рук для переноски шкур и мяса; 2) если трупы жечь, то дымом можно отогнать всех зверей, а зарывать не позволяет ни почва, ни силы; притом же это лишит жителей средства иметь огонь или топливо; потому что кости и перегнившее мясо употребляют на кухне вместо дров. Примеч. Автора.

54

Под управлением креола Шаяшникова — одного из лучших и добронамерснных креолов. Примеч. Автора.

55

Число ни тех, ни других мне неизвестно за верное, но можно положить, что песцов по настоящее время вывезено более 125 000, полагая по 2500 на год; а бобров по 1810 год более 50 000 штук. Примеч. Автора.

56

Следовательно, коты не на всяком берегу могут быть, — почему же именно? Примеч. Автора.

57

Мне весьма приятно вспомнить то время, когда я гостил на здешних островах. Обстоятельства доставили мне случай быть на них три раза. На острове св. Павла я жил во все эти три раза от 2 до 5 недель, и потому я вполне видел приязнь и усердие тамошних жителей. Примеч. Автора.

58

Примечание. На последнем острове котов всегда было менее, чем на первом, но разумеется не в такой пропорции, как ныне. Примеч. Автора.

59

Сивучьи лахтаки с острова Георгия требуются почти по всем отделам наших колоний, кроме Атхи и Росса. Примеч. Автора.

60

Таковое расстояние я полагаю по ходу байдарки и скорости течения, которое здесь бывает от 4 до 5 узлов. Но так как течение, чем далее от берега, тем бывает слабее, то среднее шестичасовое можно положить до 3-х узлов, да ход байдарки не менее 4^1/2 узлов и даже более (потому что в подобных случаях алеуты едут очень скоро и байдарки выбирают самые ходкие); по этому расчету всего пути в 6 часов выйдет около 45 миль. Примеч. Автора

61

К сожалению, журнала плавания сего судна в Новоархапгельском архиве не находится. Примеч. Автора.

62

И судя по выкидам с погибшого в 1799 году судна Феникс, шедшого из Охотска в Кадьяк, которые выброшены были и в Кадьякском, и Уналашкинском отделах, можно полагать, что это судно едва ли не погибло на этом острове.

Примеч. Автора.

63

Может быть, эта земля есть та же самая, которую полагают кадьякцы на полдень от Уналашки — Чиклин.

64

Правда, есть алеутское слово (слово на местном наречии), означающее предлог за (например, (слово на местном наречии) за руку); но из этого едва ли можно сделать какие-нибудь заключения. Примеч. Автора.

65

Но не в самом языке; я так думаю, по сравнению алеутского языка с Кадьякским, который есть совсем другой язык и весьма различен от алеутского в окончаниях и названиях, так что кажется, кроме названий отца и воды, нет ничего похожего; но образование их совершенно одно и тоже; например, в том и другом языке есть двойственное число, н6апример, по-кадьякски (слово на местном наречии) иди, (слово на местном наречии) идите двое, (слово на местном наречии) идите трое или многие; ямак камень, ямак два камня, ямат камни. Особенно большое сходство видно в падежах, которые имеют то же самое разделение на неопределенные, притяжательные и проч., например Ямака мой камень, Яман твой камень, (слово на местном наречии) его камень. Кажется и глаголы кадьякского языка также имеют множество окончаний и изменений как и алеутского. Но в Кадьякском языке есть буква n, которой нет в том; счет алеутский простирается далее 10,000, а кадьякский только до 200, и совсем другого образования (одного с колошинским); о чем будет сказано в другом месте. Примич. Автора.

66

До соединения всех частных компаний в одну нынешнюю Российско-Американскую Компанию, здесь было много судов от разных хозяев. Экипаж каждого судна жил и действовал отдельно и независимо один от другого, и назывался: компанией такой-то и такой-то. Примеч. Автора.

67

При первом ознакомлении с русскими, алеуты прежде всего обратили внимание на неловкость русских ходить по каменьям, и видя свое преимущество, они имели это в виду при случае ссоры. Примеч. Автора.

68

Ежели всякое растение, каждый род животных может быть улучшен и доведен до возможного совершенства — образованием; то, без сомнения, и порода человека, способного к усовершенствованию всякого рода, — может совершенствоваться — образованием, и — следовательно, иметь степени совершенства. Алеуты выше индейцев, потому что местность заставляет их изобретать средства к продовольствию, и, следовательно, совершенствовать смышленость свою; а ознакомление с европейцами и принятие христианства пробудило и самые способности ума. Но алеуты ниже русских, потому что они лишь только начали просвещаться; тогда, как нынешнее поколение русских более чем тринадцатое от начала просвещения. Примеч. Автора.

69

Это нельзя почесть самоубийством, иначе всякое пожертвование собою из любви к другим, можно назвать тем же. Примеч. Автора.

70

В бытность мою пропало без вести более 7 человек, и полагают, что они захвачены беглыми; но о них будет сказано ниже. Примеч. Автора.

71

Но ничем нельзя столько заслужить их благодарности и любви, как поучением их слову Божию. Примеч. Автора.

72

И хотя они не умеют благодарить отборными словами, но простые и нелестные их выражения благодарности за то, что я их посещал и поучал, при каком-то особенном проницающем выражении лица их — нередко доходили до глубины сердца моего и рождали в нем чистое, неземное и невыразимое удовольствие, которое я буду считать величайшею наградою за то, что, я, по мнению их, сделал для них доброго. Примеч. Автора.

73

Я разумею здесь не ту откровенность, какая бывает иногда между приятелями, чтоб высказывать свои слабости. Алеут стыдится такой откровенности и не желает, чтобы и приятель его был подобным образом откровенен. Примеч. Автора.

74

Алеуты весьма строго исполняют обязанности христианнна: просить прощения пред исповедью друг у друга и даже у оскорбители. Примеч. Автора.

75

Незнающим характера алеутов, с первого взгляда покажется, что алеуты терпят недостаток в пище оттого, что они, занимаясь все лето бобровым промыслом, не имеют времени запасти себе ее; это может быть правда, только в отношении к немногим. Но я готов утверждать, что очень многие из них, если бы и были уволены от этой повинности, то большую часть времени прогуляют за яйцами, за нерпятами, т. е. за пустяками; и нисколько не запасут себе пищи более нынешнего. Я это видел на некоторых молодых алеутах, оставшихся за болезнью. И притом, они и в прежнем быту, весною также голодовали: название марта (слово на местном наречии) (т. е. когда гложут ремни) это доказывает; но кто хочет запасать более, тот запасет и при нынешних обстоятельствах, как напр., жители Павловского селения, которые также бывают в партиях и сверх того за моржовым промыслом. Примеч. Автора.

76

Я не считаю излишним описать полупьяного алеута. Алеут, будучи в таком положении, старается казаться пьянее, чем он есть: беспрестанно улыбается, делается веселее, развязнее и откровеннее, и лицо его становится выразительнее; говорит без умолку или молчит, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Сойдясь с ним толкните его, и он почти не заметит. Но если бы кто обидел его в это время, то он, вместо того, чтобы вступиться в самоуправство, начинает плакать, как дитя. Но никогда я не заметил, чтобы алеут припоминал кому-нибудь прежние его оскорбления, или с кем-нибудь побранился или подрался. Большая часть из них, в таком виде, бывают несносны своими поздравлениями, изъявлениями благодарности, поклонами и ласками. И некоторые, побродив кое-где для того, чтобы быть попотчевану, наконец стараются найти случай удовлетворить свои последние желания. Примеч. Автора.

77

В 1819 году найден был один убитый алеут, но неизвестно кем, а полагают, что его убили беглые. Примеч. Автора.

78

Это было к 1823 году между алеутом-тоэном и русским-байдарщиком, из коих тот и другой хотели жениться на одной женщине; но можно подозревать, что таковое преступление взведено было на алеута для того, чтобы удалить его от женщины, с которою он имел связь, и которая, кажется, его любила более, чем русского. Примеч. Автора.

79

Но алеуты говорят, что такое обыкновение было не общее, а только велось между тоэнами и почетными, и притом угощали не женами, а калгами или наложницами, и то только в таком случае, когда хозяин надеялся сам быть угощенным таким же образом. Судя по тому, что большая часть из их междоусобий и драк были за жен и любовниц — это справедливее. Примеч. Автора.

80

Какие то мудрецы из первых русских уверили алеуток-матерей, что естественный знак, свидетельствующий о целомудрии девушки-невесты, не будучи открыт заблаговременно, обращается в гниение и бывает причиной многих болезней. И потому легковернейшие матери и бабушки, по слепой любви своей к ним, заботились о том, чтобы сохранить здоровье их. И потому еще и до 1825 года трудно было найти девушки-невесты даже между 12 летними. Примеч. Автора.

81

Между алеутами и поныне существует мнение, что дитя, убитое материю и скрытое тайно, каждую ночь приходит в селение и плачет; и это бывает причиной многих несчастий целому селению и проч., о чем будет сказано ниже.

Примеч. Автора.

82

А потому родители, поставляя таковых в пример своим дочерям, учили их целомудрию прежде брака и в браке; но (как и везде) не всегда с успехом.

Примеч. Автора.

83

Телесных наказаний розгами у них совсем не было. И потому весьма вероятно, что наказание мальчиков-аманатов, сделанное первыми русскими, ускорило их смерть и было одною из побудительных причин к нападению на наших. (См. Ч. I. отд. 1). Примеч. Автора.

84

Алеуты говорят, что у многоженцев жены вообще жили очень согласно между собою, несмотря па то, что они были ревнивы. Это их удивляло тем более, что другие и с одною женою жили как кошка с собакой. Примеч. Автора.

— 324 –

85

По учению древней философии, всякий, не исполнивший траура по своей половине, под старость лишался ума и, потеряв порядочное отправление телесных нужд, помирал преждевременно. Примеч. Автора.

86

И о которых они имели самое невыгодное мнение: они говорили, что кадьякцы первые раздражители и зачинщики ссор, но не знающие правил чести, они храбры только на словах и до начала дела; а в сражении боязливы и уступчивы; хвастуны и крикуны, как ворона над выкидои или упадью. Но об аглегмютах и чугачах они отзывались как о храбрых и неустрашимых, первых завывая (слово на местном наречии), т. е. косатки. Примеч. Автора.

87

У них бывали походы военные и из любопытства и торговли. О последних будет сказано ниже. Примеч. Автора.

88

Первые русские весьма удачно успели воспользоваться этою их модою, так что за несколько штук корольков, или ниток бус, получали десятки драгоценных шкур. Примеч. Автора.

89

Старики учил, что кто говорит худое про солнце, например, зачем оно сильно печет или прячется и проч., того оно ослепит и не даст видеть света своего. Луна хулителя своего убьет камнем. А кто толкует что-нибудь про звезды, того они принудят пересчитать их, или иначе он сойдет с ума. Если кто летом, в ясный и тихий день, будет говорить вне дома, что это за тихое время, и когда будет прохлада, или скажет своему товарищу: когда мы зимою видели нужды? А смотри как лето нас томит своим зноем; то за таковые хулы будет необычайное наказание, так например, бывало, что после таких слов вдруг среди самого лета делался сильный ветер и мороз, и начиналась зима не в свое время и была гораздо свирепее, чем в надлежащее время. И тогда как бы ни просили зиму и ветер, чтобы они смилостивились и ушли в свое место; но они не послушают до тех пор, пока им не выдадут головою их хулителей. И алеуты принуждены были это сделать. И как скоро выносили на улицу виновников (связанных), то ветер в мгновение ока схватывал их и, разорвав на мелкие части, разносил в разные стороны, и после сего тотчас зима опять уходила в свою сторону, и опять делалось красное лето. Примеч. Автора.

90

Весьма долго еще, и по принятии христианства, старухи и старики запрещали ходить на такие места; но ныне нет таковых заповедных мест, кроме пещер, где находятся кости умерших прежних алеутов; но и они не запрещены. Примеч. Автора.

91

Точно ли слова шаманов, или выдумка стариков? Предоставляю судить всякому, но я, если и не совсем, то отчасти на стороне первых, потому что алеуты все вдруг и без малейшего принуждения приняли христианскую веру. Примеч. Автора.

92

Нет ничего удивительного и не извинительного в том, что алеуты суеверны даже и поныне, потому что ежели и всякий, не имеющий живой Евангельской веры, не чужд суеверия — более или менее, смотря по его степени просвещения; то, без сомнения, в диком и непросвещенном суеверие может быть самое грубое и самое обширное в своих предметах, а потому описание суеверий не есть что-либо особенное, но есть только описание новых оттенков заблуждения ума человеческого, оставленного самому себе. Мне кажется, что на суеверия народа описатель должен обращать внимание, если только не больше, то столько же, сколько и на самый характер его; ибо они могут быть доказательством и пояснением образованности, способностей умственных, обычаев и проч. и даже самого характера народа. Но к сожалению моему, я не мог узнать всех суеверий и предрассудков алеутских, даже нынешних, потому что алеуты нынешние, многие суеверия прежних стариков, считая смешными и пустыми, забыли их или стыдятся рассказывать, а теперешних суеверий не хотят, чтобы не быть осмеянными. Примеч. Автора.

93

Камень этот видом похож на репу, крепкий, внутри пустой и снаружи гладкий и бывает двух цветов; один совершенно белый с желтыми вокруг поясками, а другой красный с белыми поясками: первый считали мужским, а другой женским. Примеч. Автора.

94

Алеуты рассказывают, что никоторые из трупов, находящихся и поныне в пещерах на одном из Четырехсопочных островов, и в самые первые времена алеутов были в том же виде как и теперь. Они лежат вместе друг подле друга, одетые в собачьи парки; бороды и волосы у них рыжие или русые; кожа на теле черная. И от этих-то трупов особенно промышленники старались отрезывать часть тела и более какой-нибудь состав руки и мизинца, или, по крайней мере, платья. — Но имевший тиковые вещи, хоти и точно бывал счастливее на промыслах, но почти всегда умирал преждевременно и страшной смертью, — начиная гнить еще в цветущих летах. Примеч. Автора.

95

Алеуты говорили и говоря, что незаконнорожденный младенец, убитый от стыда, чрез несколько времени после похорон, на том месте, где он скрыт, начинает плакать как новорожденное дитя; потом начинает ходить по селению по ночам, в виде зажженного фитиля, и также плакать; и когда такое дитя начинают видать многие, тогда собирались отцы семейств и предлагали узнать виновницу, и даже, если бы она стала запираться, то употребляли пытку. Но до пытки доходило редко; потому что никакой отец не хотел затаить и скрыть даже любимой дочери своей. И когда будет отыскана виновница, то, выкрасив ее блестящею краскою, садили на вечер в темную и пустую барабору (из коей жители в это время все выбирались), в переднем углу, огородивши ее церелами, из коих на одном вырезывали две дырочки, в который заключенная должна была выставить свои груди, и ей приказывали, чтобы она, лишь только придет к ней скрытое дитя и начнет сосать, тотчас схватила его и закричала бы. И когда это сделается, то на голос ее вбегали мужчины с оружием и кидались прямо к заключенной; и в руках ее находили не младенца, но черную небольшую птичку, называемую (слово на местном наречии). Эту птичку выносили вон и с какими-то обрядами раздирали на мелкие части. И тем уничтожался ночной плачь и прогулки дитяти. Но говорят, что если не предпримут. таких мер и оставят без внимания, то последует ужасное несчастие: прежде истребится вся родня виновницы, а потом и все селение; а если это будет на многих селениях и также будет оставлено без внимания, то за таковое беззаконие бывало большое наводнение. Примеч. Автора.

96

Сюда надобно причислить и то, что сказано от, статье об обычаях, пункты h-k).

Все правила и мнения алеутов собраны мною почти чрез столетие со времени ознакомлены их с русскими, и, как большаz часть из них имеют сходство с правилами христианской веры: то точно ли это их собственные умствования? Но, как бы то ни было, приятно видеть в них и то, что они умеют перенимать.

Примеч. Автора.

97

Я не буду говорить здесь о том, что все и каждый встречали меня с истинным радушием и радостью, так что всегда, во всякое время дня и при всякой погоде все выходили на пристань: даже больные и престарелые желали, чтобы их приносили ко мне на квартиру для того, чтобы видеться со мною и принять благословение и проч. — потому что выходить на пристань для встречи приезжающих водится везде, и что таковые встречи могут быть отнесены ко мне лично, а не к проповеднику. Примеч. Автора.

98

Здесь кстати вспомнить и пророчества шаманов. Вероятно, что они много облегчили дело миссионеров. Примеч. Автора.

99

Ибо хотя человек не может быть без религии, но он, не может быть усерден ни к той религии, которую он совсем не постигает, и ни к той, которая не выше его понятий. В первом, случае он будет только бояться ее, а во втором не будет иметь к ней уважения, и будет совершенно равнодушен. Примеч. Автора.

100

Где он, проживиши несколько лет, выучился русскому языку и русской грамоте, и потом возвратился на свою родину со властью главного тоэна надо всеми островами от управлявшего Камчаткою. Примеч. Автора.

101

Крест этот, по времени, другими русскими был употреблен при постройки казармы для нар или кроватей (и, надобно сказать, без нужды); но, как говорят старики-самовидцы, лишь только строители перебрались на новоселье, как тотчас между ними открылась какая-то необыкновенная болезнь, от которой померло больше половины живших в этой казарм, тогда как алеутов, живших подле, она не коснулась. И это оттого, что они употребили крест для нар и потому ныне тамошние алеуты не смеют взять щепки, лежащей близ часовни. Примеч. Автора.

102

Жизнеописание Баранова г. Хлебникова стран. 23 Примеч. Автора.

103

Список особ, составлявших Духовную миссию:

1) Архимандрит Иоасвф. — В 1797 году выехал в Иркутск для посвящения в сан Архиерея, и, возвращаясь оттуда в Кадьмк Архиереем, потонул со всеми, бывшими на судне Феникс.

2) Иеромонах Юненалий, — (из горных офицеров) в 1700 году убит американцами подле озера Илямны ((Шелехова).

3) Иеромонах Макарий, — креститель алеутов — в 1796 году выбыл в Иркутск и, оттуда возвращаясь в свите архиерея, потонул вместе с ним.

4) Иеромонах Афанасий, до 1825 года исправлявшей должность священника в Ккдьяке, — в 1825 году выбыл в Иркутск.

5) Иеродиакон Стефан (из офицеров) потонул в свить архиерея.

6) Иеродиакон Нектарий — в 1806 году выбыл в Иркутск и, в 1814 году будучи иеромонахом — скончался в Киренском монастыре.

7) Монах Иоасаф — помер в Кадьяке в 1823 году.

8) Монах Герман — помер в Кадьяке в 1837 году и — им кончились члены миссии Кадьякской.

Из двух церковнослужителей, бывших при миссии, один потонул в Кадьяке, а другой — в свите архиерея. Примеч. Автора.

104

В числе оной погиб мой двоюродный брать Димитрий Попов, будучи в числе певчих. (Это для себя). Примеч. Автора.

105

Впоследствии Иннокентий, Митрополит Московский и Коломенский. Ив. Б.

106

Достойный пастырь, который как примерно благочестивою жизнью своею, так и словом своим весьма много сделал для блага церкви. В последнее время он, пересматривая мои переводы Евангелия и Катехизиса на алеутском языке, сделал пояснения для Атхинцев и перевел еще нисколько из Нового Завета с пояснением для Уналашкинцев. — Было предположено иметь церковь в Курильском отделе, но за малолюдством туземцев оставлено, и отдел этот причислен к Атхинской церкви. Примеч. Автора.

107

И до нынешнего времени принадлежало селение Росс в Калифорнии. Примеч. Автора.

108

Есть надежда, что скоро будет церковь и у колош, которые начинают обращать внимание па нашу религию и охотно слушают рассказы о ней и не воспрещают креститься своим собратам. Примеч. Автора.

109

Здесь стоить заметить, что 1824 года Августа 1-го была отправлена первая литургия в Уналашке; в воспоминание этого в Уналашке бывает крестный ход вокруг селения. Примеч. Автора.

110

До тех пор, пока не было церкви в Уналашке, там была часовня деревянная и очень тщательно выстроенная, которая построена около 1808 года и сломана в 1826 году. Примеч. Автора.

111

) Все ати книги переведены самим Иннокентием, Митрополитом Московским, бывшим тогда еще в сане священника. (Смотр. в книге «Иннокентий Митрополит Московский и Коломенский, по его сочинениям, письмами и рассказам современников» стр. 45–46). Ив. Б.

112

И многих таковых казненных преступников потомство воспевало в своих песннх, даже до позднего времени, как героев. Примеч. Автора.

113

В 1838 году в Уналашке была оспа, та же что и у колош, и при всем усердии лекаря Плашке унесла около 85 человек, (но еще неизвестно, чем кончилась она на Унге); из числа же тех, коим привита была оспа, померло только 3 или 4 человека, а число привитых было более 1,000. Примеч. Автора

114

Ныне между алеутами вводится обычай русского простого народа — свидетельствовать молодую после первого ложа. Примеч. Автора.

115

Причины, почему жены креолов, будучи почти все алеутки, гораздо плодороднее, чем жены алеутов, могут быть следующие: 1-я) жены креолов, при родах поступают не по-алеутски, но по-русски. 2-я) Все креолы вообще имеют средства доставать муки и чаю, и притом никогда не испытывают такого недостатка в пище как алеуты. 3-я) Все креолы живут гораздо лучше алеутов; по крайней мере тем, что имеют теплые юрты и более платья и белья, чего алеуты, при всем усилии своем, не в состоянии иметь. Примеч. Автора.

116

Из числа невозвративишихся, полагают, большая часть померли от голоду и холоду, а молодые и здоровые алеуты, находя средства к существованию, не хотели возвратиться; и они-то суть первые белые, появившиеся здесь; но об этом сказано будет после. Примеч. Автора.

117

Говорят, что пуля остановилась в девятом. Примеч. Автора.

118

Здесь надлежало бы сказать и о последней эпидемии — оспе, бывшей здесь в 1838 году; но последствия оной еще неизвестны, кроме того, что сказано выше в примечании в разделе Число жителей. Примеч. Автора.

119

Все прочие камлейки, без кулей, и плащи, делаемые из кишок, совсем не есть алеутское национальное платье, но выдумка байдарщиков и ни к чему не годная, кроме подарков. Примеч. Автора.

120

Т. е. кожи с передних ногь с подошв. Примеч. Автора.

121

Это не гипербола. Я думаю всем, кто бывал в здешних морях, случалось видеть, как некоторые птицы, например ара, вынырнувши из воды близ судна, вероятно от испугу, не может вдруг подняться на воздух, но очень долго бежит но морю, действуя и ногами, и крыльями; и таковые птицы не могут убегать от лучшей байдарки. Примеч. Автора.

122

Около 120 верст. Примеч. Автора.

123

Или арауканцы, жители юго-западной Америки. Примеч. Автора.

124

Мне еще удалось видеть одного, который в малолетстве был калгою, как сын военнопленного. Примеч. Автора.

125

Например, до 1821 года за красную лесину алеутам платили по 70 копеек, а ныне — два рубля. Примеч. Автора.

126

Это есть единственная повинность, которою обязаны алеуты за все о них попечения и пожертвования правительства и Компании, которая сверх того, снабжая недостаточных алеутов необходимыми вещами в долг, время от времени принуждена уничтожать таковые долги. В последнее время таких долгов, накопившихся еще от первых времен существования Компании, уничтожено до 50 тысячи. Примеч. Автора.

127

Словом (слово на местном наречии) собственно называется полоса на брюхе, идущая от пупа вниз (linia alba).

128

Но надобно заметить, что кадьякский язык с алеутским, в словах, не имеет никакого сходства до того, что кажется, кроме двух слов: слово на местном наречии и слово на местном наречии, нет ничего общего. Но образование их почти совершенно одно и то же; так например, в обоих языках есть двойственное число, употребляемое в именах, глаголах и предлогах, есть притяжательные падежи, число коих простирается более 36 и проч. Примеч. Автора.

129

Грамматика эта будет помещена в следующей четвертой книге нашего собрания. Ив. В.

130

Которое соответствует славянскому дательному самостоятельному, например: Иисусу рождшуся, вшедшу ему и проч.

131

Где подразумеется глагол надобно или должно. Примеч. Автора.

132

Это предание подтверждает то мнение, что алеуты суть Монгольского происхождения, и, приняв это, можно думать, что та земля, где нет зимы, могла быть около Японии. Примеч. Автора.

133

Но колоши этого не говорят. Примеч. Автора.

134

Песня на местном наречии.

135

Во всякой песне и всякий стих повторяется. Примеч. Автора.

136

Кажется, у нас еще и по сие время не сделаны, точные определения словам: просвещение и образованность, еще в нынешнем (1840) году, в одном периодическом листке, один наш ученый не соглашается с мнением другого ученого. Примеч. Автора.

137

В первое время, когда алеуты не умели обращаться с кляпцами, очень многие из них ловили сами себя. Примеч. Автора.

138

Под именем бобров у нас известны два рода животных водоземных; первые, бобры морские или морские выдры, имеют драгоценнейший пух; а другие бобры, речные или собственно бобры, имеют также пух, но несравненно ниже добротою; сей последний род водится преимущественно на материке Америки. Примеч. Автора.

139

Стоить замечания, что на живом бобре или на том, который лишь только убит, шерсть всегда суха и водою не промокает; но проведите по ней сухою рукою, и на том месте он смокнет. Примеч. Автора.

140

Всякое домашнее животное требует за ниш присмотра и попечения прежде, нежели оно будет употреблено в пользу, а коты, напротив того, требуют, чтобы до времени промысла их не казаться им даже на глаза. Примеч. Автора.

141

Случай привел меня собрать сведения о морских котах, гораздо полнейшие, и потому я здесь буду говорить о них более, чем о прочих. Примеч. Автора.

142

Это замечено по нескольким секачам, имевшим какие-нибудь особенные, случайные признаки на теле. Примеч. Автора

143

Потроха, мясо и кости, складенные в кучу, во время зимы перегнивают и обращаются в вещество вроде торфа. Примеч. Автора

144

Вероятно это-то самое и есть главною причиною того, что на острове св. Павла так значительно более количество котов в нынешнее. время, чем на острове св. Георгия, где, пред запуском, число котов было почти то же, что и на острове св. Павла. — Без всякого сомнения такое благоразумное распоряжение г. Резанова весьма много содействовало к поддержанию котового рода; и очень вероятно, что без этого Компания уже давно бы лишилась котов, сего драгоценнейшего зверя по многим отношениям, который очень скоро будет и даже теперь уже есть редкость. Примеч. Автора.

145

Смотри прилагаемую при сем табель № 1.

146

Это мнение подтверждается наблюдениями старовояжных и особенно одного из лучших креолов Шаяшникова, который, по прибытии своем на остров св. Павла в 1817 году, заметил одного секача (приметного по лысой голове), который в то время имел уже большое стадо маток, равное количеству маток, обладаемых бойким старым секачом. И потому надобно думать, что этот самец вступил в должность секача более, нежели за пять лет до сего времени, и, следовательно, ему тогда было от роду не менее 10 лет. И этот самый секач каждый год до 1832 года, т. е. еще 15 лет постоянно приходил на остров св. Павла и ложился на одном и том же месте; и только в последние годы стали замечать, что число маток его становилось менее и менее. Примеч. Автора.

147

Управляющий островом Георгия сам лично видел, как касатки, в весьма короткое время, растерзали нескольких котов подле острова Георгия. Примеч. Автора.

148

Эти мнимые фонтаны мне случалось видеть самому несколько раз и весьма в близком расстоянии; и я нисколько не сомневаюсь, что это не вода, а нар; но отчего воздух в ките принимает вид паров? Вероятно, от жару. Примеч. Автора.

149

В одном месте я видел только китовые ребра, в окружности около 6 четвертей, и не в самой толстой части. Примеч. Автора.

150

Как обыкновенно промышляют китоловы. Примеч. Автора.

151

Выключая одной речки на Умнаке (смотр. Ч. I). Примеч. Автора.

152

В перечие рыб (I части) хайко пропущен. Примеч. Автора.

153

И потому она служить важным доказательством оному. Примеч. Автора.

154

Описывая уналашкинцев, я весьма желал иметь какие-либо сведения и об атхинцах; и почтенный отец Иаков, Атхинскиии священник. сообщил мне некоторый сведения об их языческих обычаях, которые я здесь и передаю. Примеч. Автора.

155

Атхтинцы рассказывают, что на одном острове (название на местном наречии), в бухте, называемой (название на местном наречии, в половине горы, в пещере поставлен каким-то шаманом подобный болван, который губил всех, проезжавших мимо сего места. Все они видели и знали, что гибнут их собратья в одной бухте, но не знали, где именно и как они гибнут, дотоле, пока наконец один из них пожертвовал собою для того, чтобы узнать самое место, где гибли алеуты. Решившись на такой подвиг, он поехал в подозреваемую бухту, взял с собою и жену свою, которую положил внутрь своей байдарки. Приехав туда, он высадил жену свою в особенное скрытное место и велел ей наблюдать за ним, а сам, отъехав далее, остановился. Жена его видит, что кто-то вышел из пещеры, подошел к ее мужу, убил его и унес в пещеру. Она возвратилась домой и рассказала все; почему тотчас отправились туда алеуты, нашли болвана, убили его и истребили; и после того бухта эта сделалась безопасною.

Также рассказывали, что около 1814 года, на острове КанагЛ, иабден такой же болван, в коем видны были признаки жизни. И в 1827 году, на острове Канаге также найден болван, которого видели двое алеутов выходящего из пещеры. Первый болван был разрублен и разбросан, а другой убит из ружья, изрублен и сожжен. Примеч. Автора.

156

Кора березы. Примеч. Автора.

157

Весьма замечательно, что у всех дикарей, при всей нелепости их религиозных обрядов, при совершения их всегда уважалась чистота, и поставлялось в непременную обязанность соблюдать ее, особенно совершателям обрядов. Примеч. Автора.

158

Хорошо бы, если бы в сих добродетелях алеуты пребывали и ныне, при просвещении их. Примечание сочинителя.

159

Сию песню сам поет тот, кто приготовляется плясать. Примеч. Автора.

160

Небольшой островок, находящийся пред заливом Коровинским, острова Атхи. Примеч. Автора.

161

Народы же, обитающие на самом материке Америки, известны нам под именем тундровских, а колоши их называют (слово на местном наречии), т. е северные или (слово на местном наречии), т. е. там в скверной стороне, где небо сходится с землею. Тундровские американцы, образом жизни, одеждою и языком, совершенно отличны от колош; но вера и обычаи (кроме калуги в нижней губе у женщин) те же, что и у колош. Примеч. Автора.

162

Остров Ситха колошами называется (слово на местном наречии) (что собственно значит сук у дерева), а место Ново-Архангельск, или где живут ситхинские колоши, называется (слово на местном наречии)и или (слово на местном наречии); (слово на местном наречии) или (слово на местном наречии) происходить от слова (слово на местном наречии) на морской стороне. Итак, шитка или Ситха будет значить место на морской стороне острова, называемого колошами (слово на местном наречии). Мыс Оммани (OMmany) называется (название на местном наречии), т. е. мыс Ситхи. Пролив, отделяющий Ситху от прочих островов, называется, (название на местном наречии), т. е. Ситхинский пролив. Примеч. Автора.

163

Народ же, живущий близ реки Колумбии, нам известен под именем колумбийцев, и они также уже другого происхождения, потому что наружный вид их много разнится от колош и подходит ближе к калифорнским индейцам. Калги или рабы, находящиеся у колош, почти все суть колумбийцы и, если судить по ним, то самое образование головы у тамошних народов совсем не то, как у колош. Череп у калгов обыкновенно или кверху острый, или чаще левая сторона его гораздо более выдается. Примеч. Автора.

164

Первые, на вопрос: кого они признают своим родоначальником? Отвечают (слово на местном наречии) или (слово на местном наречии), т. е. я держу или почитаю Эля, или: мы почитаем Эля. Примеч. Автора.

165

Все названия колош, по животным и бараборам, состоят из многих слов. Последний слог тан значить житель, (на местном наречии) — барабора или юрта. Значения же начальных слов, по бараборам, суть следующие: (слово на местном наречии) — волк; аникига состоит из слов ан селение, ик — лайда или морской берег; (на местном наречии) ящикк; (слово на местном наречии) бубен; (слово на местном наречии) — или (слово на местном наречии) на краю утеса; (слово на местном наречии) сгорело огнем; и потому слово, или иазвание: кухонтанов или правильнее (слово на местном наречии), нисколько не означает солдата или воина, как мы привыкли называть их, но жителей бараборы, которая сгорела огнем. Воин, же называется (слово на местном наречии), и может быть не из одного поколения волчьнго или рода кухонтанов, но вообще из всех колош. Название (слово на местном наречии) состоит из четырех слов: (слово на местном наречии) крепость или укрепленное место, шки (от шаки) на горе и (выражение на местном наречии), как сказано выше. В названиях, по зверям, в некоторых словах, заметно другое окончание (на местном наречии), которое означает род или порождение. Примеч. Автора.

166

Основания шаманской веры (сколько я могу судить, по рассказам колош и других дикарей) суть следующие: держащие сию веру признают Творца вселенный под тем или другим образом и названием, но удаляют Его от мироправления; между Творцом и людьми, они поставляют несколько разрядов духов добрых и злых, но, кажется, вместе и добрых, и злых, смотря по обстоятельствам, и все мироправление передают им в полную их власть. Духословие в шаманской вере, кажется, есть существенная разность всех сект ее. Между духами и людьми, в частности, посредники суть шаманы, которые будто бы имеют сношения с духами и видят их. Такова есть, по крайней мере в главных основаниях своих, колошенскан вера и такова же была алеутская. Примеч. Автора.

167

Слово Эль или (слово на местном наречии) по произношению своему, весьма близко к одному из еврейских имен Бога אל (Бог могущества). Примеч. Автора.

168

(слово на местном наречии) состоит ив трех слов: Нас имя реки, впадающей в залив Наз, шакы (от ашак) вершина или начало реки, ел — имя самого Еля. Примеч. Автора.

169

А другие говорят, что их было только четыре, по две на стороне: две на груди подле рук и две ниже. Примеч. Автора.

170

Чтобы сделать бат или лодку, обыкновенно прежде выдалбливают лесину, наподобие колоды или узкого корыта; и потом, наливши в нее воды, кладут горячие каменья; и когда дерево начнет разопревать, тогда разводят его и дают обыкновенную форму. Примеч. Автора.

171

Чага (дерево) или исполинская сосна весьма ценна дли колош тем, что из нее преимущественно делаются их баты или лодки. Примеч. Автора.

172

Род корюшки, из которой колоши обыкновенно вытапливают жир для употребления в пищу, и который считается самым лучшим из всех. Примеч. Автора

173

Замечательно, что эта сказка о получении света вороном чрез рождение от девушки, известна была и Лисьевским алеутам почти в том же самом виде, выключая имени Эля, вместо которого играет роль ворон птица. Этот тоэн, хранитель светил, жил где-то на высоте. Кто от кого перенял ее? Колоши ли от алеутов, или алеуты от колош? Или те и другие от кого-нибудь другого? Примеч. Автора.

174

Похождения Эля здесь еще не все высказаны; чтобы собрать все рассказы о нем, надобно обойти все селения колошенские. Примеч. Автора.

175

Проповеднику истинной веры у колош это обстоятельство может послужить немаловажным пособием к убеждению их в истине Христианской Веры. Примеч.

Автора.

176

Колоши думают, что было время, когда их земли была не на нынешнем месте, и где-то на другом; а на месте ее была другая какая-то земли; но потом они каким-то образом переменились местами, или, буквально, переставились. Примеч. Автора.

177

Что эта за печенка, вышедшая снизу? Я ничего не мог узнать об ней. Примеч. Автора.

178

Но такая поговорка или такое мнение колош доказыват то, что и они не чужды желания прежних язычников: возвратить, прошедшую молодость и начать жизнь новую — лучшую, разумеется, лучшую, по мнению всякого. Примеч. Автора.

179

Растение, похожее ни шиповник. Примеч. Автора.

180

Которые будто бы часто показывают, даже и того, кто его испортил. Примеч.

Автора.

181

Стоить замечания, что при всех таинственных действиях колош встречается число четыре, как видно из предыдущих рассказов. Примеч. Автора.

182

Замечательно, что и в Сибири между простым народом запрещается детям смотреть на луну для того, что бы она не сошла и не съела смотрящего на нее долго, и что это будто бы бывало в самом деле. Примеч. Автора.

183

Странно, что и в Сибири, между промышленниками, есть поверье, что если смеяться над убитым медведем или, как говорится: галиться; то он может ожить. и разделаться со своими насмешниками. И потому многие прежде, нежели начинают сдирать с него шпуру, обрубают ему лапы, выкалывают глаза или подрезывают жилы, дабы он, в случае неосторожности их, оживши, не мог бегать и видеть. Примеч. Автора.

184

Т. е. имя какого-либо родственника с отцовской стороны, несмотря на то, хотя бы тот ни почему не был знаменит, но дается для того, дабы сохранить свое родовое имя. Примеч. Автора.

185

Кроме якутатскнх, которые так же, как и алеуты едят китовину, и у коих женщины не имеют украшения в нижней губе, т. е. калуг. Примеч. Автора.

186

Колоши делают поминки по своим родственникам потому, как они говорят, что когда Эль жил с людьми, то он однажды созвал к себе в гости души умерших, и когда они собрались, то он поставил разные кушанья; но никто пальцем не дотронулся до них, несмотря на то, что хозяин подвигал очень усердно. Наконец кто-то из гостей сказал ему: «Хозяин! Гости твои не могут есть в таком положении, но если, ты хочешь, чтобы они ели, поставь все это на огонь и тогда увидишь, что будет». Хозяин тотчас исполнил сказанное, и когда загорелось кушанье, то он ясно видел, как гости начало кушать, и остались очень довольны. Но когда разошлись гости, то все оказалось в целости; и посуда, и пища. Потому-то и ныне колоши делают поминки для своих родственников, чтобы их угощать, но только с тою разницею, что в огонь бросают немного, а остатки не умершим дают, а сами едят. Примеч. Автора.

187

У некоторых в числе украшений находятся человеческие зубы, очень помногу, как трофей. Примеч. Автора.

188

Калга, одевающий хозяина в заветный наряд, всегда отпускается на волю, и потому назначается для этого тот, кого хочет сам хозяин. Примеч. Автора.

189

Мне удалось видеть и жителей берегов Берингова моря, и уналашкинцев, кадьякцев, колош, и калифорнских индейцев — разнонзычных, и, по возможности, узнать их способности и свойства — и мне кажется, что колоши из всех них суть лучший народ по своим способностям и деятельности. Примеч. Автора.

190

Так, например, Кукхин — один из умнейших колош, живущих около Ситхи, спрашивал меня: что значит пятна на луне? Отчего прядут (мелькают) звезды? Когда поворот солнца? Откуда произошло солнце и прочие светила? И всегда ли они были и будут? Отчего бывает затмение солнца, и что оно предзнаменует? Сюда надобно отнести и вопрос одного из ситхинских тоэнов, который, после беседы со мною в его жилище, спросил меня: что будет там, после, тем людям, которые здесь делают добро? Примеч. Автора.

191

В последнее время, он, короче ознакомясь си русскими и выучившись говорить по-русски, окрестился по собственному своему желанию, для чего нарочно приезжал в Ситху. Примеч. Автора.

192

Вообще колошенки очень скоро выучиваются русскому языку и говорят лучше нежели алеуты, и также скоро перенимают женские рукоделия; так например, одна колошенка чрез два года после крещения своего, умела говорить по-русски, шить и даже кроить женские платья. Примеч. Автора.

193

Где истреблено было 24 человека. Примеч. Автора.

194

и особенно в сравнении с алеутами, которых они считают трусами и не иначе как калгами или почти калгами русских. Примеч. Автора.

195

Многие из промышленников подозревали, что колоши, продавая русским съестные припасы, вкладывали оспенные струпья. Но едва ли?? Примеч. Автора.

196

Впрочем, этого нельзя совсем вменять им в какой-либо особенный признак их наклонности к просвещению; потому что только те препятствуют выходить из их сообщества или смотрят с отвращением на принявших чужую веру или секту, кои убеждены в превосходстве собственной и привержены к ней фанатически; а о колошах нельзя сказать ни того, ни другого.

197

Я никогда не крестил ни одного колоши, ни колошенки без того, чтобы не спросить согласия матерей и тоэнов. И всегда получал оное. Примеч. Автора

198

Во время службы, один колоша, идучи к месту священнодействия, курил трубку, и хотя это было еще далеко, но другие колоши, бывшие на месте, тотчас начали махать ему, и тот сейчас перестал. В другое время, я на кладбище отправлял обряд погребения, где также весьма много собралось колош, несмотря на дождь, и в это время, двое колош, находившиеся в лесу в дальнем от нас расстоянии начали петь свои песни, и тоэн тотчас послал сказать им, чтобы они перестали, и те перестали. Примеч. Автора.

199

Потом этот же самый тоэн при игрушке, вместо того, чтобы убить двух своих калгов или, по крайней мере, одного из них, обоих отпустил на волю: одного малолетнего отдал русскими, с тем, чтобы он был русским, а другого отдал, одному престарелому и бедному колоше для прислуги, с тем, чтобы по смерти старика калга был свободен совершенно. Правда, этот поступок не совсем не обыкновенный, потому что у колош есть обычай отпускать на волю своих рабов, но не всегда и не с таким распоряжением. Примеч. Автора.

200

В один вечер я пришел в барабору к одному колоше неожиданно; и огонь, который они обыкновенно раскладывают посреди бараборы, — был очень плох по причине сырых дров; и один колоша, видя, что огонь но поправляется, встал со своего места и, взявши крышку со своего ящика, очень хорошо раскрашенного, расколол ее для дров. На слова мои, зачем он, портит вещь, он отвечал: «Ничего, я опять сделаю». Примеч. Автора.

201

Но которое из сих наречий есть главное? Никто не мог мне сказать. Примеч. Автора.

202

Кадьякский же язык, по замечанию г. Шамиссо, есть язык гренландский (см. путешествие Коцебу).

203

Язык Насовских колош есть особенный от ситхннского и кайгинского, но образование имеет одинаковое с ним. Примеч. Автора.

204

Первым словом называется калга (раб), вторым свинец, третьим сера, а последним ящик. Примеч. Автора.

205

Есть еще наклонения: позволительное и сослагательное или повелительное отрицательное. Примеч. Автора.

Content

Творения Иннокентия, митрополита Московского
Книга третья

Введение

Книга третья

LVII. Записки об островах Уналашкинского отдела. Часть I

Отделение первое. Общие замечания об уналашкинском отделе

I. Название и положение островов

II. Горы и долины

III. Берега и мысы

IV. Море и заливы

V. Проливы

VI. Приливы, течения и сулои

VII. Наводнения и льды

VIII. Землетрясения и действия вулканов

IX. Реки и озера

X. Горная порода, минералы и почва

XI. Растения

XII. Животные

XIII. Произведения и выгоды уналашкинского отдела

XIV. Климат

XV. Барометр

XVI. Ветры

XVII. О происхождении островов

ХVIII. Давно ли здешние острова сделались обитаемы? и откуда пришли нынешние жители?

XIX. История открытия островов

Отделение второе. Замечания об островах в частности

I. Четырехсопочные острова

II. Умнак

III. Уналашка

IV. Острова Креницына

V. Унимак

VI. Алякса

VII. Аляксинские острова

VIII. Шумагинские острова

Отделение третье

I. Острова Прибылова

Остров св. Павла

Остров Георгия

II. Мнения и доказательства о существовании островов в уналашкинском отделе, еще неизвестных свету

III. Извлечения и таблицы

LVIII. Записки об островах Уналашкинского отдела. Часть II

Отделение первое. Замечания о жителях

I. Названия их

II. Наружный вид алеутов

III. Способности

IV. Характер

V. Обычаи

VI. Вера

VII. Правление

Отделение второе. Продолжение замечаний об алеутах

I. Число жителей

II. Причины уменьшения алеутов

III. Селения

IV. Жилища

V. Одежда

VI. Байдарки

VII. Пища

VIII. Имущество

IX. Орудия

X. Рукоделия

XI. Астрономия и счисление времени

XII. Болезни и лечение оных

XIII. Язык

XIV. Предания

XV. Сказки

XVI. Песни

XVII. Игры

XVIII. Взгляд на нынешнее просвещение алеутов

Отделение третье. Замечание о некоторых животных и описание способов промысла их

I. Земляные звери

II. Земноводные

III. Киты

IV. Птицы

V. Рыбы

VI. Черепокожные

LIX. Извлечения из метрических книг о родившихся и умерших в уналашкинском отделе с 1822-го года по 1837-й т. е. в 14 лет

LX. Табели о морских котах

LXI. Прибавление к запискам об островах Уналашкинского отдела. Часть третья

I. Записки о прежних обычаях и вере атхинских алеуто

Песня атхинских алеутов

Повесть (Текст на местном наречии). Перевод повести

Сказка (Текст на местном наречии). Перевод сказки

II. Записки о колошах

Замечание о способностях и характере колош

Примечания