Олег Ивик

Мой муж Одиссей Лаэртид

РОМАН

Автор благодарит В. И. Генкина,

в ходе общения с которым

родилась идея этой книги.

Предисловие

Специалистам по микенской цивилизации известны сенсационные раскопки, проводящиеся Янинским университетом на Итаке с 1994 года. В ходе этих раскопок в северной части острова, вблизи поселения Эксоги, был открыт дворец, в котором найдены в том числе фрагменты керамики, датирующиеся XIII–XII веками до н. э.[1] Это позволило предположить, что в один из периодов своего существования дворец принадлежал легендарному царю Одиссею (не путать с дворцом, который был раскопан Генрихом Шлиманом и, как выяснилось, относился к значительно более позднему времени). К сожалению, результаты этих раскопок до сих пор почти не публиковались, а русскоязычной читательской аудитории они и вовсе мало известны.

Тем большее значение имеет недавно вышедшая в английском издательстве «Archaeological Discoveries» книга, в которой опубликованы тексты (переведенные на английский язык проф. Джеймсом Уотерфилдом) глиняных табличек, найденных на Итаке учеными Янинского университета. Таблички были обнаружены в подвале небольшого помещения, несколько отстоявшего от дворца и, вероятно, имевшего хозяйственное назначение. Следы пожара, уничтожившего эту постройку, позволяют понять, почему таблички в сохранности долежали до наших дней. Греки крито-микенской эпохи, в отличие от, например, древних жителей Междуречья, не обжигали сделанные на глине записки, поэтому последние сохраняются достаточно редко. Лишь сильные пожары, превращавшие глину в вечную керамику, позволяли табличкам оставаться неизменными на протяжении трех с лишним тысячелетий — именно так сохранились таблички Кносского и Пилосского дворцов, погибших в огне.

К большому сожалению археологов, пожары нечасто уничтожали дворцы той эпохи, и количество дошедших до наших дней греческих табличек не так уж велико — до последнего времени оно не превышало шести тысяч. Поэтому грандиозная находка на Итаке — около полутора тысяч табличек отставит ее в один ряд с величайшими археологическими открытиями нашего времени. Тексты табличек написаны от имени Пенелопы, жены знаменитого царя Одиссея, и существует предположение (впрочем, достаточно безосновательное), что записи на итакийских табличках действительно были сделаны рукой самой царицы.

По свидетельству археолога Микиса Аргиропулоса, руководившего работой на этом участке, таблички располагались на некоем подобии полки, вырубленной в скальной породе (трехуровневый дворец, равно как и многие его пристройки и хозяйственные помещения, примыкал к скале). Кроме того, две таблички валялись на полу отдельно от прочих. На некоторых табличках сохранились следы перекрещивающихся лоз, и это наводит на мысль, что когда-то они содержались в плетеных корзинах. После того как таблички отсырели, нижние из них, под тяжестью верхних, впечатались в днища корзин и приобрели соответствующие оттиски. Корзин, судя по кучкам, в которых лежали таблички, было десять. Сейчас от них остались лишь следы пепла, который, к сожалению, не был вовремя передан на радиоуглеродный анализ, поэтому датировка находки, даже и приблизительная, все еще вызывает серьезные разногласия в научном мире.

Все тексты на табличках написаны линейным письмом Б, так же, как и соответствующие тексты из Кносса, Пилоса и Микен. Письмо это было в употреблении примерно с середины XV века до н. э. и вплоть до дорийского нашествия рубежа XII–XI веков. Это позволяет датировать итакийский архив временем не позднее XI века до н. э. Никакие другие датирующие предметы (да и вообще никакие другие предметы) в подвале найдены не были. Что же касается самого «Дворца Одиссея», как назвали его археолога, он просуществовал достаточно долго, по крайней мере с конца среднеэлладского периода (некоторые его слои относятся к XVII веку до н. э.) и до римского времени включительно.

Линейное письмо Б давно дешифровано совместными усилиями английских исследователей М. Вентриса и Дж. Чедвика, и перевод табличек на современные языки не представляет особой проблемы для ученых. Однако специалисты, изучавшие находку, столкнулись с затруднениями другого плана. Дело в том, что почти все ранее найденные таблички крито-микенской эпохи (а их, как мы уже говорили, около шести тысяч) представляют собой хозяйственные заметки — опись содержимого подвалов, сообщение о количестве продуктов, животных, а иногда и людей, использованных при жертвоприношениях, списки рабов, занятых на тех или иных работах. Порой среди этих документов встречается деловая переписка. Но ни одна из тысяч табличек, найденных до настоящего дня, не содержала даже намека на художественную прозу или дневниковые записи. Что же касается итакийских табличек, то их содержание совершенно недвусмысленно представляет собой попытку создать литературное произведение в жанре психологического или, возможно, автобиографического романа (если этот громкий термин применим к неумелому произведению древнего автора). И это вызывает в научном мире серьезные сомнения по поводу датировки всего архива.

Большинство специалистов сходятся в том, что тексты итакийских табличек, если судить только по их содержанию, не могли быть созданы ранее VIII века до н. э. — века Гомера и Гесиода. Более того, если учесть глубокий (для своей эпохи) психологизм записок и принимая во внимание, что «Дворец Одиссея» был обитаем еще в римское время, таблички вернее было бы отнести к периоду расцвета латинской литературы, эпохе Апулея, Сенеки, Петрония и особенно Овидия с его «Героидами» — писателей, творениями которых автор записок, возможно, пытался по мере сил вдохновляться в своей работе. Но в период после нашествия дорийцев никто не использовал линейное письмо Б, и, даже если мы заподозрим мистификацию, следует понимать, что ни один самый образованный человек римского времени (и тем более позднейших эпох) не мог быть знаком с этой давно забытой письменностью. Таким образом, таблички представляют дополнительный интерес для грядущих ученых, которым, возможно, удастся разрешить их загадку.

Одними из факторов, наводящих на мысль о мистификации новейшего времени, считаются некоторые места в исследуемом тексте, которые при известной фантазии можно принять за реминисценции из текстов гораздо более поздних эпох, — в частности, сравнение человека с мыслящим тростником, сделанное автором табличек почти за три тысячи лет до Паскаля. Впрочем, эта точка зрения представляется достаточно безосновательной, ведь мысли людей во все времена развиваются по одним и тем же законам. Таких реминисценций в настоящем тексте немало, но переводчик не счел возможным фиксировать на них внимание, поскольку они и так заметны (иногда чересчур заметны) вдумчивому читателю и должны лишний раз утвердить его во мнении, что нет ничего нового под солнцем.

Еще один сложный вопрос, который встал перед исследователями, — в каком порядке должны располагаться таблички. Каждая из них представляет собой плоский кусочек глины величиной не более ладони. Нумерация на них отсутствует, и последовательность текстов (а значит, и описанных событий) далеко не всегда представляется однозначной. В английском издании таблички расположены в том порядке, в каком они идут в полевой археологической описи и который явно не соответствует ни логике событий, ни замыслу автора.

Инициатор настоящего издания (Олег Ивик[2]) взял на себя смелость не только перевести текст табличек с английского языка на русский, но и расположить их в порядке, каковой ему представляется наиболее логичным. Возможно, в этом есть некоторая доля субъективности, но издание наше предназначено не для специалистов (те познакомятся с табличками в оригинале — их публикация уже готовится в Институте востоковедения Национального университета в Чикаго), а для широкого круга читателей. По этой же причине Олег Ивик позволил себе объединить некоторые таблички в крупные блоки, наподобие глав, чтобы придать тексту более привычный для европейского читателя вид.

Помимо табличек, носящих, так сказать, «литературный» характер, в архиве встречаются, хотя и крайне редко (всего дважды), хозяйственные записи, сделанные той же рукой и выдержанные строго в традициях крито-микенской эпохи.

С точки зрения издателя настоящей книги, это служит веским доказательством подлинности всего архива документов и принадлежности его началу XII века до н. э. Олег Ивик счел возможным вклинить эти таблички в текст достаточно произвольно, там, где, по его мнению, читателю стоит на несколько мгновений отвлечься от последовательного повествования. Разбиение табличек по корзинам сохранено без изменений.

События, описываемые в табличках, охватывают период примерно с 1217 года по апрель 1178 года до н. э. Последняя дата вытекает из исследований американских астрономов: на основании упоминаний положения небесных светил в тексте «Одиссеи» они установили, что царь Итаки вернулся домой 16 апреля 1178 года[3]. Это вполне согласуется с многочисленными свидетельствами античных авторов и современных археологов о сроках окончания Троянской войны: Троя пала примерно на рубеже XIII и XII веков до н. э.[4], после чего Одиссей еще около десяти лет скитался по миру. Его возвращением на Итаку и двумя-тремя последовавшими за этим днями и завершаются записки.

Что же касается начала событий, то, если отвлечься от вскользь сообщаемых ретроспективных сведений о предках и родителях героев, действие открывается сватовством женихов к Елене Спартанской. Сватовство это могло произойти примерно за двадцать лет до начала войны: Аполлодор сообщает, что Елена бежала в Трою, оставив в Спарте девятилетнюю дочь; после этого подготовка к походу шла еще десять лет (в «Илиаде» Елена на последнем году осады говорит: «Нынче двадцатый уж год для меня с той поры протекает, как прибыла я сюда и покинула край мой родимый»[5]). Таким образом, таблички охватывают общий период времени чуть меньше сорока лет: двадцать лет до начала войны, сама десятилетняя война и девять с лишним лет скитаний Одиссея.

Если принять версию подлинности табличек, трудно допустить, что записки были созданы уже после завершения всех описываемых событий, по памяти. В них прослеживается стилистика дневника, рефреном звучит слово «сегодня». В одной из сравнительно ранних табличек (см. Корзина 1) говорится: «…было предсказано, что Троя падет на десятом году осады, а этот год уже наступил». Позднее (см. Корзина 2) Пенелопа сообщает, что ей тридцать лет, здесь же она пишет, что Клитемнестра является женой Агамемнона, но еще не упоминает о грядущей гибели царя Микен от руки своей супруги. Можно предположить, что автор создает первые таблички примерно на десятом году войны: рассказывает о мотивах, побудивших его взяться за стилос, обращается к давно минувшим событиям, доводит повествование до своего «сегодняшнего» дня — а затем, по ходу жизни, дополняет архив новыми записями, которые уже нередко напоминают дневниковые. И даже если считать это произведение мистификацией классического, эллинистического или, что уж совсем невероятно, римского периода, авторский замысел, по-видимому, заключался в том, что тридцатилетняя Пенелопа начинает писать свои первые таблички, ожидая скорого прибытия мужа из-под стен Трои (ведь еще до начала войны прорицатель Калхас сообщил, что она продлится десять лет). Этому однообразному занятию Пенелопа будет предаваться еще почти десять лет, поставив «последнюю точку»[6] вскоре после расправы Одиссея с ее друзьями и домочадцами.

Одним из доводов, к которым апеллируют ученые, сомневающиеся в принадлежности табличек Пенелопе, является тот неоспоримый факт, что описание событий в этих документах несколько отличается от того, которое дано в поэмах Гомера (хотя это касается не столько событийного ряда, сколько личностных характеристик и взаимоотношений героев). Мы знаем, что не все поэмы великого аэда и поэтов его круга дошли до наших дней, — но они известны в изложении (или художественном переосмыслении) более поздних античных авторов, и это позволяет достаточно полно судить о том, что же происходило в Греции (в том числе на Итаке) и на побережье Троады в эпоху Троянской войны (тем более что эта информация в целом согласуется с данными археологии). Для того чтобы читатель настоящей книги сам мог составить представление о том, насколько автор табличек противоречит или, напротив, следует Гомеру (или, что не исключено, насколько Гомер противоречит автору табличек), переводчик решил снабдить текст небольшими отрывками из «Одиссеи» и «Илиады», а также из других древних источников. Отрывки эти вставлены в книгу в тех местах, где прослеживаются явные параллели между ними и текстом табличек. Да не воспримет это просвещенный читатель за оскорбление: возможно, лично он и помнит Гомера наизусть, но ведь не все достаточно часто перечитывали Аэда, выйдя из юношеского возраста.

Кроме того, переводчик на свое усмотрение снабдил каждую из «корзин» соответствующим эпиграфом из Гомера, а также приложил небольшую генеалогическую таблицу, которая поможет читателю разобраться с происхождением главных героев описываемых событий и познакомиться с их ближайшими родственниками.

Олег Ивик

2018 г.

Корзина 1

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который

Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою,

Многих людей города посетил и обычаи вилел,

Много духом страдал на морях, о спасеньи заботясь

Жизни своей и возврате в отчизну товарищей верных.

Все же при этом не спас он товарищей, как ни старался.

Гомер. Одиссея

Искусство письма считается низким, им обычно занимаются рабы. Собственно, это даже не искусство, а ремесло, и ни одна из муз ему не покровительствует.

Однажды я встретила на берегу моря старенького Фидиппа, жреца из храма Аполлона, и спросила его, почему так. Почему такие сведения, как количество амфор с маслом и вином в моих подвалах, надо заносить на глиняные таблички, чтобы они сохранились на долгие годы. А например, события из моей жизни никто на табличке не запишет. Хотя все, что относится ко мне, во всяком случае выше и значимее, чем количество амфор в погребе, — ведь я царица.

Фидипп очень смеялся. Он сказал, что содержимое подвалов заносят на таблички рабы-ключники, чтобы другие рабы не воровали и чтобы их самих никто не обвинил в воровстве. Табличкам можно верить, на них всегда написана правда, но это правда рабов, и на страже этой правды стоят плети… А человеку свободному и честному писать не о чем и незачем.

— А если бы я попробовала написать о себе? Просто рассказать о том, как я жила, о чем думала, что чувствовала… Так ведь никто никогда не делал. Почему?

— Но зачем тебе это нужно? — удивился жрец. — Подумай сама: о том, что с тобой происходит, твои близкие и так знают. А через много лет, когда наше поколение сойдет в Аид, кому будет интересно читать, как жила какая-то Пенелопа, хотя бы и царица? Вот твой муж Одиссей — он достоин великой памяти как царь и воин. Но и о нем не надо ничего писать: память о царе Итаки сохранят аэды в своих песнях. Может, они и тебя упомянут как его жену… Верную и хорошую жену, насколько я знаю, — он улыбнулся и погладил меня по голове.

— Аэды часто поют неправду.

— Кто ты такая, чтобы судить, что правда, а что нет, — нахмурился Фидипп. — Наши чувства обманывают нас. Вот ты смотришь на небо, и оно кажется тебе голубым и прозрачным, а на самом деле оно из меди. Правда — это не то, что думают и чувствуют простые смертные, а то, на чем стоят царства и весь наш мир, то, что аэдам поведали боги. Правда — это песни о том, как появились в нашей Вселенной первые божества: первозданный Хаос, широкогрудая земля-Гея, сумрачный Тартар и, наконец, сладкоистомный Эрос, который породил в них жажду соития. Правда — это рассказ, как царство Крона сменилось царством Зевса, как олимпийские боги низвергли древних и мрачных титанов, как они сотворили многие поколения смертных людей. Правда — это песни аэдов о героях — победителях чудовищ, о Беллерофонте, сразившем огнедышащую Химеру, о Геракле, совершавшем свои подвиги — бессмысленные, но тем более великие. Правда — это песни о деяниях ахейцев, сражающихся за Елену, о битвах богов под стенами широкоуличной Трои…

Я молчала. Что могла я поведать миру такого, что сравнилось бы с битвами богов и героев?

Жрец повернулся ко мне спиной и медленно пошел по берегу. Волны — кони царицы морей Амфитриты — разбивались у самых его ног и захлестывали его поношенные сандалии клочками божественной пены.

Прежде всего во вселенной хаос зародился, а следом

Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,

Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких,

И, между вечными всеми богами прекраснейший, — Эрос.

Сладкоистомный — у всех он богов и людей земнородных

Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает.

Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса.

Ночь же Эфир родила и сияющий День, иль Гемеру:

Их зачала она в чреве, с Эребом в любви сочетавшись.

Гея же прежде всего родила себе равное ширью

Звездное небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду

И чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных…

Гесиод. Теогония

Моя ключница Евринома вечно лепит из глины какие-то таблички, покрывает их неразборчивыми закорючками и сушит на солнце. Когда рабы привозят масло и вино из давилен или зерно с полей, им по целому дню приходится ждать, пока Евринома учтет и запишет каждую амфору, каждый мех. А если привезли еще и оливки, сыры и окорока, можно вообще бежать из дворца. Запряженные волами телеги въезжают в ворота, теснятся, сцепляются оглоблями. Большинство из них — это даже не телеги, а просто волокуши, потому что дорог на Итаке почти нет. Навьюченные ослы спотыкаются под тяжестью мешков. Возчики ругаются, лица их красны от жары и злости, хитоны перепачканы — ведь они целое утро грузили жирные окорока и протекающие мехи, из которых сочатся вино и рассол. Теперь они сваливают все это посреди двора… Лужи, грязь, навоз… тучи насекомых слетаются на пиршество… Волы мычат — им хочется в тень, на горные пастбища, туда, где кустятся земляничники и дикие фисташки и где душистый чабрец растет по склонам…

Но возчиков ждет во дворце кое-что поинтереснее, чем фисташки, и они не торопят Евриному. Они начинают с того, что напиваются, пока подойдет их очередь. А тем временем во двор все чаще заглядывают рабыни, которые под любым предлогом, а то и вовсе без предлога убегают сюда от своих ткацких станков и ручных мельниц — их ничто не в силах отогнать от ворот. Рабынь можно понять: во дворце больше пятидесяти женщин, а мужчин практически нет. Скоро под телегами, за сараями и за забором — за навозными кучами, за случайной копной соломы, за любым кустом — уже прячутся пары. Мухи и оводы вьются над потными телами. Рабы, которые носят амфоры и мешки вниз по ступеням, надолго задерживаются там, и из подвала доносятся вздохи и стоны. Иногда раздается звон и испуганный крик: это разбилась амфора, которую кто-то уронил на каменный пол…

А Евринома сидит у входа и скрипит стилосом по глине, и груды исписанных табличек растут. Кажется, она ничего не видит вокруг, кроме своих закорючек и кроме сотен окороков, сыров, бурдюков, амфор, которые проносят мимо нее. Потом все амфоры выстроятся в подвалах, сыры лягут на полки, окорока повиснут на крючьях, врытые в пол пифосы наполнятся зерном, оливками и молоком… Рабыни соберут черепки, вытрут лужи. Но в подвалах еще долго будет стоять спертый запах прилипшего к подошвам навоза, пролитого вина, семени и немытых мужских тел — запах, который для большинства моих женщин прочно связан с любовью (они будут тайком спускаться сюда, тянуть ноздрями грязный сырой воздух, и что-то начнет сладко ныть у них внизу живота, и соски набухнут, как желуди…).

Но им недолго радоваться — Евринома, может, и не видела ничего вокруг, кроме своих табличек, но зато старая сука Евриклея видела все. А может, и не видела, но каким-то ей одной присущим чутьем она всегда знает, кто из рабынь спускался в подвал и с кем, и кто разбил амфору с хорошим оливковым маслом, и кто отдавался молодому свинопасу Месавлию под его телегой вместо того, чтобы сидеть за пряжей. Иногда мне кажется, что Евриклея тоже ведет какие-то записи, что-то корябяет на глине о всех нас, живущих в доме. Вот вернется Одиссей, и она вытащит свои таблички и в точности вспомнит, кто и чем занимался эти годы, кто и как провинился перед отсутствующим мужем и господином. А пока он не вернулся, после отъезда возчиков она сама отведет провинившихся рабынь в закуток между забором и круглым сараем, прикажет им снять туники и по очереди привяжет каждую к столбу, который здесь специально для этого врыт в землю. У Евриклеи тяжелая рука, девчонки будут визжать и извиваться под ударами кожаной плетки. Здесь, в закутке, пахнет мочой, кровью и страхом. Это тоже запах любви — он идет за ней следом, он неизбежен, и каждая из моих женщин знает это… И когда они в сыром подвале, на мокром от вина полу, извиваются под ударами пастушеских бедер, они, наверное, невольно думают об ударах плети, которые им предстоят сегодня вечером…

Когда свекровь умерла и я стала хозяйкой в доме, я вызвала Евриклею и сказала ей, чтобы она не наказывала рабынь без моего разрешения. В конце концов, для того боги и создали женщин, чтобы они отдавались мужчинам. И я не хотела, чтобы она истязала девчонок, которые отдаются пастухам и возчикам, тем более что толку от этих наказаний нет никакого.

Евриклея посмотрела на меня так, как будто это я была рабыней, а не она. Нет, она будет поступать, как велит ей долг перед ее богоравным господином, который не щадя себя сражается под стенами Трои. Вот уже полвека она живет в этом доме и верно служит своим хозяевам и собирается верно служить им и впредь. Ей было всего пятнадцать лет, когда ее привел сюда отец Одиссея, Лаэрт, заплативший за нее двадцать быков, — а это немалая цена, и она гордится ею. Лаэрт с первого дня чтил ее наравне со своей достойной супругой, он доверил ей все хозяйство, он даже не принуждал ее делить с ним ложе. Когда богоравная супруга Лаэрта, Антиклея, родила Одиссея, ребенок был передан ее, Евриклеи, попечению, и она вскормила его своей грудью. А я, Пенелопа, — девчонка, которая появилась в этом доме совсем недавно и за которую никто и десяти быков не дал бы… О последнем Евриклея не сказала прямо, но намекнула — яснее некуда. Одиссей действительно не платил выкупа моему отцу — он получил меня, выиграв состязание в беге, — в этом смысле Евриклея обошлась семейству Лаэрта дороже, чем я… Короче, она сказала, что будет поступать так, как привыкла. А я могу жаловаться на нее Одиссею, когда он вернется из-под стен Трои, — она как верная рабыня подчинится его приговору.

Я могла бы продать Евриклею заезжим купцам (хотя теперь за эту старую суку дорого никто не даст)… Я могла бы отослать ее в мастерскую, где мои женщины прядут и ткут шерсть, и посадить за ткацкий станок… Я, ее госпожа, царица Итаки… Но я не посмела сделать это. И она продолжает править домом — хлопотливая, безжалостная, добросовестная — мечта любого домовладельца.

А Евринома все пишет и сушит свои таблички — она тоже на редкость добросовестна…

Всю тебе правду скажу я, мой сын, ничего не скрывая.

В доме у нас пятьдесят находится женщин-служанок.

Все они всяческим женским работам обучены нами,

Чешут шерсть и несут вообще свою рабскую долю.

* * *

С факелом в каждой руке впереди его шла Евриклея,

Дочь домовитая Опа, рожденного от Пенсенора.

Куплей когда-то Лаэрт достояньем своим ее сделал

Юным подросточком, двадцать быков за нее заплативши,

И наравне с домовитой женой почитал ее в доме,

Но, чтоб жену не гневить, постели своей не делил с ней.

Гомер. Одиссея

Однажды я следом за Евриномой зашла в кладовую и увидела в темном углу, под рогожей, несколько десятков корзин с глиняными табличками. Они были покрыты пылью и, наверное, скопились здесь за многие годы. Я никогда не представляла, что ключница все это хранит, — собственно, я вообще об этом не задумывалась.

— Зачем они тебе, Евринома? Ведь это все уже давно съедено и выпито, и никто не потребует от тебя отчета. Выбрось их, а корзины помой и используй для чего-нибудь нужного.

— Что ты, госпожа! — Евринома испугалась, как будто я предложила ей совершить святотатство. — Надо хранить память о былом. Еда съедена, и люди, которые ее съели, умерли или уехали. А на табличках все это живо, и значит, эти люди тоже немножко живы. Вот мы умрем, а здесь мы пируем, и едим мясо и жирные лепешки, и пьем вино. И всегда будем есть и пить…

Она порылась в одной из корзин.

— Смотри, госпожа, это твоя свадьба с богоравным Одиссеем. Ты помнишь, как вы приплыли на Итаку и в первый же день царь созвал своих друзей, и старейшин, и самых уважаемых людей… А за теми, кто жил на окрестных островах, он отправил свои корабли. Три корабля: на Закинф, Зам и Дулихий. И еще один корабль на материк. И десять пеших гонцов на южную часть Итаки. Уже в первый день во время жертвоприношения было съедено тридцать быков. Наш Одиссей, может, и не самый богатый из ахейских царей, но свадьбу он сыграл богатую. Твои внуки и правнуки найдут эти таблички и будут восхищаться тем, как он почтил свою молодую супругу… О его подвигах и без того споют аэды, но кто вспомнил бы о тебе, госпожа? А вот ведь вспомнят, благодаря мне! — Евринома неловко улыбнулась. — Вспомнят и позавидуют тебе. Ведь одного только масла было истрачено двадцать больших амфор. Свиней и коз, да каких жирных, — по двести голов. Вина — семьсот больших амфор. Ячменя…

…Я помню, в белом пеплосе с золотыми застежками я стояла на пороге рядом со своим молодым мужем Одиссеем Лаэртидом, тоже одетым во все белое, и дождь из ячменя сыпался на наши головы. Был полдень, мы только что сошли с корабля и поднялись вверх по горе, по крутой дороге, петляющей между цветущими миртами. Одиссей сорвал душистую ветку и воткнул мне в волосы. Посыльный — вестник Одиссея Еврибат опередил нас, и все уже было готово к торжественной встрече. Рабыни смеялись и пригоршнями кидали зерно. Сзади, во дворе, нарастал гул голосов — жители ближайшего города сбегались посмотреть на молодых. К ночи здесь соберется вся Итака…

Ветер пахнул морем, и гиацинты благоухали на весь остров. Одиссей сжимал мою руку — у него были сильные пальцы, холодные, несмотря на то что мы недавно поднялись вверх по крутому, залитому солнцем склону. Прикосновение этих пальцев холодило сердце, и тело становилось легким и чистым, как после купания в горном источнике. Море внизу горело так, что на него больно было смотреть. А впереди, в полутемном мегароне, стояли взволнованные и торжественные Лаэрт и Антиклея. За их спинами полыхал огонь в гигантском очаге. Золотом горели висящие на стенах доспехи, горели наконечники копий, прислоненных к колоннам. Антиклея вытерла слезы, потом обняла нас по очереди. От нее как-то по-домашнему пахло дымом и свежими лепешками, и я подумала, что буду любить ее. Любить было так легко — так же легко, как вдыхать морской ветер, напоенный ароматом миртов и гиацинтов, как сжимать холодные сильные пальцы своего будущего мужа…

Какая табличка сможет рассказать об этом дне? Какие знаки на глине расскажут о том, как шелестел ячмень, сбегая с наших голов на каменный пол, и в каждом зернышке было обещание счастья…

…Жертвоприношение на берегу подошло к концу — тридцать быков были зарезаны и съедены во славу богов и новобрачных — и мужчины вернулись во дворец. В пиршественной зале и во дворе рабыни заканчивали накрывать столы. Я вышла из ванны, Евриклея облачила меня в белый пеплос и надела на шею тяжелое золотое ожерелье — свадебный подарок свекрови. Я взяла у нее из рук зеркало и снова воткнула в волосы цветущую веточку мирта — она была такой свежей, как будто Одиссей только сейчас сорвал ее.

Я входила в мегарон, и свет бесчисленных факелов сиял в моих глазах, моих волосах и моих ожерельях. О, никогда я не была такой ослепительно красивой, такой сияющей, как в тот миг. Кто-то едва тронул пальцами струны форминги, и нежные звуки прошелестели над залой. Одиссей улыбался мне навстречу… Между нами внезапно выросла Антиклея:

— Дитя мое, я отведу тебя в спальню. Молодой женщине не место среди пирующих мужчин.

Я не сразу поняла.

— Но это же моя свадьба… Мой муж ждет меня…

— Ты неправильно поняла его. Ты же не хочешь быть единственной женщиной на этом пиру.

Я стояла в растерянности. Неужели я должна повернуться и уйти? Я так старалась, чтобы понравиться всем, так хотела, чтобы Одиссей мог гордиться мною… Зачем же тогда я так красива сегодня? Зачем так безумствовали море и солнце, и мирты цвели, как в первый раз, и гиацинты… Зачем так пахнет жареным мясом и вином, зачем так веселы лица у рабынь, разливающих вино по кратерам? А ведь совсем недавно мне казалось, что весь этот прекрасный мир: и земля, и море, и омывающий их океан, и медное небо, под которым плещется сияющий эфир, — все это сотворено для меня. А теперь выяснилось, что даже столы, накрытые в скромном мегароне, и горящие на стенах факелы, и аэд, настраивающий формингу в углу, — даже это приготовлено для других…

— А ты, Антиклея, разве ты не останешься? Ведь некоторые женщины, я знаю, сидят с мужчинами… Ну или хотя бы прядут у очага… Я помню, Клитемнестра принимала гостей вместе с Агамемноном. И Елена всегда…

Антиклея изменилась в лице:

— Ты хочешь кончить так, как Елена?

Все разговоры в мегароне смолкли, все взоры обратились на меня. Я увидела, как исчезла улыбка на губах моего мужа, как он гневно хмурит брови. Он гневается на мать? О нет, я не хочу в первый же день стать причиной раздора. Я повернулась и пошла прочь из залы. У меня за спиной слышалось шушуканье гостей, и я резко выпрямила плечи. Я никого из них не знаю, и мне все равно, что они говорят. Сзади раздались шаги — кто-то поднимался по лестнице вслед за мной. Одиссей. Он нагнал меня в узком коридоре, ведущем в спальни. Я могла быть гордой перед чужими, но, когда он схватил меня за руку, я почувствовала, как глаза наполняются слезами, и попыталась отвернуться. Он грубо дернул меня к себе.

— Запомни, если ты еще раз посмеешь пререкаться с моей матерью, тем более при посторонних, ты можешь отправляться обратно к себе в Спарту.

— Но Одиссей… Я же только хотела…

— Мне все равно, чего ты хотела. Моя жена не должна давать пищу для пересудов. Сам я не возражал бы, если бы ты сидела у очага и пряла, и даже принимала участие в разговоре. Но если моя мать против, ты не смеешь спорить. Ты ни с кем в этом доме не смеешь спорить. Моя жена должна быть лучшей из жен. А если уж боги не послали мне этого счастья, ее по крайней мере должны считать таковой. Ты все поняла?

— Да.

— Иди к себе в спальню и ложись спать. — Он внезапно смягчился, протянул руку и вытер слезы на моих щеках. — Ну, не плачь. Жена Одиссея не должна плакать. Все будет хорошо.

— Я не плачу… — Я развернулась и пошла в спальню. Слезы высохли сами — он не должен видеть меня плачущей.

Потом я много думала об этом дне: Одиссей конечно же был прав. Если мой муж придает такое большое значение тому, что скажут люди, я, его жена, должна быть безупречна в глазах окружающих… И все-таки, когда я вспоминаю свое прекрасное счастливое лицо в серебряном зеркале, аромат мирта и нежные звуки форминги, летящие над залой, мне кажется, что… Впрочем, я была всего лишь глупой тщеславной девочкой…

…Я взяла табличку из рук Евриномы. Так вот что означают эти каракули. Это — моя свадьба. Вина — семьсот больших амфор. Коз и свиней — по двести голов…

— Осторожнее, госпожа! Они такие хрупкие! А ведь в них — вся правда о нашей жизни.

— Разве правда в том, сколько мы съели свиней и выпили вина?

— А в чем же еще?…Вот ты, госпожа, сердилась на свою сестру Ифтиму за то, что она долго не навещала тебя, ты говорила, что у нее нет сердца и что ты знаться с ней не хочешь. А потом Ифтима приехала, и ты радовалась и целовала ее, и сказала, что лучше ее нет на свете. Так хорошая у тебя сестра или нет? Любишь ты ее или нет? Этого и сами боги не скажут, а уж люди и подавно. В чем же тут правда? А я скажу тебе, в чем.

Евринома порылась в другой корзинке, достала табличку, поднесла к глазам:

— А правда в том, что ты подарила своей сестре три узорных пеплоса, и золотой двуручный кубок для ее мужа, и сладкое вино для ее детей — вино из винограда, который растет на самых жарких склонах Нерита. Рабы перевязывают ножки его гроздьев шерстяными нитками, чтобы влага не наполняла ягоды, и они подвяливаются на солнце и становятся сладкими как мед. И вино из него сладкое и крепкое, как ни одно другое. Я добавила в него пряности — торговец говорил, что привез их из самого Египта, и запросил за них десять бронзовых треножников и десять лучших покрывал, сотканных твоими рабынями. У нас в подвалах хранилось двенадцать амфор такого вина, и шесть из них ты подарила детям Ифтимы. а остальные шесть вы выпили вместе с ней и ее почтенным супругом Ев мелом. И это правда, которую нельзя истолковать превратно, это не та правда, которую сегодня ты видишь так, а завтра иначе. Двенадцать амфор, это двенадцать амфор, и они всегда ими останутся.

— Даже когда они выпиты? — пошутила я.

— Даже тогда, — серьезно ответила Евриномз, — ведь на моих табличках они пребудут вечно.

Два котла-треножника критской работы с изображениями козьих голов; 1 котел-треножник с одной ножкой и единственным ушком; 1 котел-треножник критской работы с обгорелыми ножками, негодный; 3 сосуда для вина; 1 большой сосуд «дипас» с четырьмя ушками; 2 больших сосуда «дипас» с тремя ушками; 1 меньший сосуд «дипас» с четырьмя ушками; 1 меньший сосуд «дипас» с тремя ушками; 1 меньший сосуд «дипас» без ушек.

Табличка Та 641 из Пилосского дворца

Надо признаться, что вообще-то я умею писать. Ты, читающий эти таблички, и сам это понял — ведь не стала бы я диктовать свои мысли рабыне. Каракули Евриномы я разбираю с трудом, но думаю, что это ее вина, а не моя. А я могу покрыть табличку красивыми и четкими знаками, которые нетрудно прочесть любому грамотному человеку.

Когда отец учил меня грамоте, он надеялся, что я буду с Итаки сообщать ему о важных новостях. Но потом ни одно письмо так и не было написано. Ведь для того, чтобы его доставить, надо посылать корабль — я не смела просить об этом мужа, когда же он уплыл на войну, у меня не осталось судов, а одолжаться у соседей я не хотела. Да и не надо им было знать, что я владею искусством письма. Наверное, это рабское занятие не пристало царице, хотя среди мужчин ему обучены многие знатные герои и цари, и они ничуть не стыдятся. Но и они пишут очень редко.

Собственно, единственная уважительная причина, чтобы свободному человек взять в руки сырую глиняную табличку и стилос, — это необходимость написать кому-то письмо, а такое случается не часто. Ведь письмо не доплывет до адресата само, его так или иначе надо поручить доверенному гонцу. А тогда уж проще передать поручение на словах. Если гонец человек сметливый, он все расскажет убедительно, да еще и выберет подходящий момент. С просьбой о золоте он обратится после дружеского пира, когда собеседник сыт, благодушно настроен и слегка пьян. Если надо призвать людей на войну, он подождет, когда молодые мужчины соберутся на палестре для тренировок. Разогретые воинскими упражнениями, опьяненные только что одержанными победами, они не откажутся выступить на помощь союзникам. Если же поручение адресовано к женщине, умный гонец выберет день, когда она хорошо выглядит, и ни в коем случае не в полнолуние. А для особо важного поручения можно и служанок подкупить, чтобы узнать тайны супружеского ложа, чтобы не обратиться с просьбой в дни месячных истечений или в дни, когда между супругами что-то неладно… Разве глиняная табличка сможет все это предусмотреть? Разве она подберет нужные слова в нужный момент?

Если кто-то однажды решит прочесть мои записи, я не могу удержать его, чтобы он не брался за них в раздражении или гневе. Я не могу проследить, чтобы он выбрал для этого теплый безветренный день и приказал рабам поставить для него ложе в уютном портике и развести сладкого вина… Но я очень надеюсь, что ты, читающий сейчас эти строки, сам позаботился обо всем. А еще — отошли шумливых рабынь и прикажи, чтобы никто не тревожил нашу беседу, текущую через года и столетия; оставь только мальчика с опахалом и раба, который станет неспешно читать таблички вслух. И тогда это будет больше напоминать дружескую беседу с моим гонцом, чем чтение писем. Ведь чтение еще никого не довело до добра.

Обычно письмо пишут, если хотят кого-то обмануть или убить, сделать то, о чем не скажешь гонцу, что стыдно и страшно выразить словами — ведь боги могут услышать. Глиняные таблички посылают друг другу цари, и дело часто кончается войной…

Однажды, еще в доме отца, я слышала, как аэд пел о Беллерофонте, внуке Сизифа, — его пыталась соблазнить жена его друга, царя Пройта. Беллерофонт отказался, и женщина в отместку оклеветала юношу перед мужем: она сказала, что герой хотел ее изнасиловать. Пройт не посмел сам убить гостя и отправил его с письмом к своему тестю, царю Ликии. В письме содержалась просьба погубить гонца: аэд пел, что там были начертаны «смертельные знаки». Да и что еще могло быть в письме? Ясно же, что добрые пожелания Пройт передал бы на словах, не пачкая руки о глину. Правда, Беллерофонт остался жив — царь Ликии отправил его сражаться с Химерой, с амазонками и народом солимов, а когда герой победил всех, устроил ему засаду, но ни один из нападавших не вернулся назад. Тогда царь понял, что боги покровительствуют Беллерофонту, и отказался от мысли погубить его. Герой даже женился на царской дочке, но кончил он все равно плохо. Говорят, он пытался подняться на небо на своем Пегасе, и боги разгневались. А я так думаю, что все дело в этом злосчастном письме. Если где-то написано, что ты покушался на жену друга и что тебя надо убить, можно сколько угодно игнорировать эти «смертельные знаки», можно забыть о них, можно выкинуть табличку, но она будет лежать в мусорной яме и ждать своего часа… Наверное, надо было размочить ее и смять — не знаю…

А что, если «смертельные знаки» продолжают жить своей жизнью после смерти таблички? Лучше не писать ничего такого, о чем потом можешь пожалеть…

Однажды я застала Евриному в узком боковом проходе, который ведет из мегарона в комнаты второго этажа. Она сидела на ступеньке и вытирала слезы.

— Что с тобой, Евринома?

— Я вспомнила нашу госпожу…

Евринома была искренне привязана к моей свекрови, но с ее смерти прошло уже около года… Ключница всхлипнула и протянула мне табличку:

— Вот, завалилась за сундук. А я стала прибираться и нашла. Помнишь, она просила принести жертвы, чтобы боги исцелили ее… Все надеялась дожить до возвращения сына… Лаэрт тогда уже был немного не в себе, и она меня попросила… Я ходила в храм вместе с Евридикой и девочками. Мы отнесли пять амфор вина, пеплос, который госпожа сама соткала, и трех овец отогнали. Вот оно все на табличке, как будто сейчас в кладовой лежит… А госпожа в Аиде…

Я не знала об этом жертвоприношении. Я считала, что Антиклея умерла скоропостижно: милостивая Артемида пустила свою стрелу, и старуха скончалась без мучений, которыми чревата долгая старость. Значит, она понимала, что умирает, а мне не сказала и о жертвах просила не меня…

— А вот что с нею положили: две амфоры с маслом, три с вином, кратер расписной, дорогой работы, кубок серебряный двуручный, веретено и ее любимый сосудик с благовониями. — Евринома всхлипнула. — Эти две таблички — все, что от нее осталось. Я все корзины пересмотрела — больше ни одной нет, где бы она поминалась. Свадьбу-то она играла, когда меня еще в доме не было. Она ведь скромная была, жертвы когда и приносила, то за других: за мужа, за сына, за тебя, Пенелопа. Правнукам ее и вспомнить будет нечего: только как она болела и умерла.

Я взяла из рук Евриномы таблички, и в памяти вдруг всплыло одно весеннее утро примерно год назад. Я проснулась от оглушительного пения птиц: соловьи до звона в ушах заливались на горе над моим окном. Солнце еще не встало, и все вокруг было прозрачным, зыбким, серебристо-серым. Только небо чуть теплилось на востоке — это заря-Эос распахнула двери своей наполненной розами спальни. Надев шафранное платье, она поднималась из струй Океана, нежно касаясь неба пурпурными пальцами. Я больше всего люблю этот час, когда ночь уже ушла, а утро еще не наступило. Час, когда далеко на западе, в тех местах, где Атлант держит на плечах небесный свод, богиня Ночь возвращается домой и, переступая через медный порог своего жилища, встречается с дочерью по имени День, которая спешит сменить ее на земле…

Я спустилась в мегарон — там было пусто и тихо, очаг давно погас. Пахло вчерашним дымом. Но рабыни уже успели распахнуть двери маленького вестибюля, и первый солнечный луч упал на чисто вымытый влажный пол. Я выбежала в портик, на солнце. Камни холодили босые ноги. Две зеленые ящерицы шмыгнули по ступеньке и скрылись в какой-то трещине — наверное, у них была любовь. Мне стало весело, как в детстве… И вдруг я увидела Антиклею. Она стояла в коридорчике, прислонившись лицом к дверной притолоке, и стонала, раскачиваясь всем телом. Мне неловко было смотреть на нее, и я не знала, что мне следует сделать. Лучше всего было не вмешиваться. Я проскользнула мимо и побежала вниз по тропинке, туда, где море уже полыхало в лучах раннего солнца, — я хотела успеть искупаться до того, как рабыни накроют завтрак.

.. И если я не напишу об этом сейчас, то никто никогда не узнает, как она стояла, уткнувшись лицом в холодную медь. Платье на ней было надето наизнанку — наверное, она проснулась в темноте и не захотела тревожить рабынь. Она оделась на ощупь и спустилась вниз, по черным ступеням, в серое зарождающееся утро. В мегароне было холодно и сыро. Она стояла совсем одна и знала, что уже никогда не увидит своего Одиссея. Муж давно предпочитал ей общество собутыльников и рабов. И что-то болело у нее в груди, и так громко орали птицы, не давая забыться. И солнце вставало, чтобы начался еще один ненавистный день. И ничего нельзя было поделать с этим, потому что Зевс только однажды задержал наступление нового дня, чтобы дольше наслаждаться любовью Алкмены… И надо было идти и жить. Надо было переодеть платье, и распорядиться о завтраке, и задать дневной урок рабыням-ткачихам, и принять заезжих торговцев, и попытаться продать им накопившиеся в кладовых хитоны и покрывала… Столько всего надо было успеть.

Она хлопотала целыми днями, и от нее остались две таблички: пять амфор вина, пеплос, три овцы, сосудик с благовониями…

— Так же и я вот погибла, и час поразил меня смертный.

Но не в доме моем Артемида, стрелок дальнозоркий,

Нежной стрелою своей, подошедши, меня умертвила.

Не от болезни я также погибла, которая часто,

Силы людей истощая, из членов их дух изгоняет.

Нет, тоска по тебе, твой разум и мягкая кротость

Отняли сладостный дух у меня, Одиссей благородный! —

Так говорила. раздумался я, и пришло мне желанье

Душу руками обнять скончавшейся матери милой.

Трижды бросался я к ней, обнять порываясь руками.

Трижды она от меня ускользала, подобная тени

Иль сновиденью. и все становилось острей мое горе.

Громко позвал я ее и слова окрыленные молвил:

— Мать, что бежишь ты, как только тебя я схватить собираюсь,

Чтоб и в жилище Аида, обнявши друг друга руками,

Оба с тобою могли насладиться мы горестным плачем?

Иль это призрак послала преславная Персефонея

Лишь для того, чтоб мое усугубить великое горе? —

Так я сказал. и почтенная мать мне ответила тотчас:

— Сын дорогой мой, меж всеми людьми наиболе несчастный!

Зевсова дочь Персефона тебя обмануть не желает.

Но такова уж судьба всех смертных, какой бы ни умер:

В нем сухожильями больше не связано мясо с костями;

Все пожирает горящего пламени мощная сила,

Только лишь белые кости покинутся духом; душа же,

Вылетев, как сновиденье, туда и сюда запорхает.

Гомер. Одиссея

Я пошла в город, в хижину, в которой живет песнопевец Фемий. Фемий беден, у него нет ничего, кроме форминги, на которой он себе аккомпанирует. Даже рабов у него нет. Но его почти каждый день зовут на пир в какой-нибудь богатый дом, а иногда и в два, поэтому он не голодает. На пирах ему достается один из лучших кусков, и все стараются угодить ему.

Аэд удивился моему приходу. Он подал мне табурет и извинился, что ему нечем угостить меня. Впрочем, угощать меня ему было бы не слишком прилично. Да и сам мой визит к постороннему мужчине выглядел странно. Но мне надо было поговорить с Фемием с глазу на глаз.

— Фемий, ты поешь о богах и героях. Боги и без того бессмертны, им это, может, и все равно. Но люди, о которых ты поешь, уподобляются богам. Память о них не исчезнет, и значит, они будут жить вечно. Но ведь не одни герои хотят жить вечно. А мог бы ты спеть, например, об Антиклее? Она была просто женщиной, но она умерла, и от нее ничего не останется, если ты не споешь о ней.

Я рассказала ему о табличках, которые хранит Евринома. Фемий засмеялся:

— У рабов своя правда и свое представление о бессмертии. Лишь великие деяния заслуживают того, чтобы о них помнили грядущие поколения. Твоя свекровь была достойной женщиной, она была добра, умна, правдива и щедра, но она не совершила ничего великого. Но может быть, я просто не знаю об этом? Я был бы рад прославить ее.

— Нет, да простит меня ее душа, пребывающая в Аиде. Она не была ни слишком добра, ни щедра, она была глуповата и очень любила приврать. И она ничего особенного не совершила. Но она любила своего сына и тосковала о нем. Когда-то она была молодой девчонкой, тело ее расцветало, как бутон, она радовалась солнцу и пению соловьев и надеялась на счастье. А счастье не пришло, и она умерла совсем одинокая. Неужели никому и никогда это не может быть интересно? Ведь и другие люди живут и умирают точно так же… И я когда-нибудь так же умру. Я хочу знать, как это бывает у других. Я хочу, чтобы другие знали, как это было и будет со мной.

— Это никому не нужно, — возразил Фемий, — и в этом нет правды. Ведь никто не знает в точности, что чувствовала достойная Антиклея, о чем она мечтала, была ли она счастлива. И про тебя я ничего не знаю в точности. Сегодня ты прибегаешь ко мне печальная и полная забот о давно почившей свекрови. А завтра твой муж вернется в свой дом с молодой пленницей, и ты поссоришься с ним и проклянешь все его семейство и Антиклею в том числе. Чувства и мысли людей лживы, а я пою лишь об их деяниях — только в этом правда.

— Но когда ты поешь об аргонавтах, это совсем непохоже на то, что рассказывает мой свекор Лаэрт. Он ведь участвовал в походе за золотым руном. Он прошел весь путь на «Арго» от Иолка до царства Эета и обратно. Он вместе с Ясоном сражался в Колхиде, вместе с ним похищал Медею у ее отца. В его рассказах все было иначе. Например, ты пел, что дракона, который охранял руно, усыпила Медея с помощью своего зелья. А Лаэрт рассказывал, как Ясон сразил этого дракона мечом и сам Лаэрт помогал ему. Быки, на которых Ясону было велено вспахать землю, выдыхали не пламя, а только дым. И воины, с которыми сражались аргонавты, были самыми обычными, а вовсе не выросли из драконьих зубов. А Медея, если верить Лаэрту, была довольно склочной девкой и с колдовством у нее не слишком ладилось.

— А почему ты считаешь, что Лаэрт рассказывает об этом правдивее, чем я?

— Потому что он там был.

— Но мой дар внушен мне богами. А Лаэрт видел и запомнил лишь то, что боги дозволили видеть и запомнить простому смертному. Я вот считал твою свекровь честной и умной женщиной, а ты только что сказала, что она была глупа и лжива. А ведь мы оба прекрасно знали ее. Как же ты хочешь, чтобы Лаэрт правдиво судил о драконе, который был сражен полвека назад, и о Медее, которую он знал достаточно недолго, причем тогда же.

— Мой отец Икарий знал Медею, когда она давно разошлась с Ясоном, жила в Афинах и была замужем за Эгеем. Он говорил, что она казалась довольно-таки испуганной старушкой, — не верилось, что она умеет колдовать. А ты поешь, что она великая волшебница.

— Так поведали мне музы. Мои песни разжигают в юношах мечты о подвигах и странствиях. Послушавши меня, воины снаряжают свои корабли и отправляются на поиски новых земель, надеясь найти там золото и прекрасных волшебниц. Никто не захочет плыть в Колхиду за «склочной девкой», которая превратится в «испуганную старушку». А кем она была на самом деле, не мне судить. Но я доверяю божественным музам больше, чем старику Лаэрту, который пьет слишком много вина и не всегда помнит, где провел вчерашний вечер…

— Не надо говорить так о моем свекре.

Фемий смутился.

— Не обижайся на меня, разумная Пенелопа. Я друг Лаэрта и только поэтому и позволяю себе говорить о нем так вольно. А об Антиклее я подумаю, точнее, вопрошу муз. Ее земная жизнь не стоит особых упоминаний. Но может быть, музы поведают мне о том, как она пребывает в Аиде. Царство мертвых само по себе стоит песен… Не расстраивайся, война идет к концу, ведь было предсказано, что Троя падет на десятом году осады, а этот год уже наступил. Скоро твой муж вернется домой, я приду к вам во дворец и спою не только про его подвиги под Троей, но и про то, как его достойная мать и в Аиде хранит любовь к сыну… А вы за это почтите меня вкусным обедом и новым хитоном.

Только тут я обратила внимание, в какое рванье одет Фемий. На пиры он обычно приходит в хорошем платье, но, наверное, ему приходится его беречь.

— Я вижу, боги не слишком щедро награждают тебя за твои правдивые песни.

Аэд встал и резко выпрямился. Голова его почти касалась потолка его жалкой хижины.

— Платьем и обедом меня награждают люди. А боги уже наделили меня великим даром — прозревать истину и петь о ней. И других даров мне от них не надо.

Честь певцам и почет воздавать все обязаны люди.

Что на земле обитают: ведь пенью певцов обучила

Муза сама, и племя певцов она любит сердечно.

Гомер. Одиссея

Жрец Фидипп и Фемий, конечно, правы: простые женщины, такие, как я и Антиклея, не стоят того, чтобы их увековечивать — будь то хоть в песнях аэдов, хоть на глиняных табличках. Знаки для табличек придумал, говорят, сам Аполлон, и даже если рабы используют их в кладовках, мне, царице, невместно писать о том, что последующие поколения царей и героев сочтут недостойным чтения.

Но мне жаль, что, когда я уйду в Аид и стану бесплотной, лишенной памяти тенью, со мною вместе навеки исчезнет целый мир маленьких радостей, горестей и ощущений. Солнечное пятно на влажном после мытья полу мегарона. Вкус горячего подслащенного вина, которое тебе приносят в постель во время болезни. Запах молодой хвои, которую ты жуешь, сидя на скале под сосной. Или вот еще, самое главное: солнечный полдень в уединенной бухточке; ты скидываешь платье и врезаешься головой в прохладную воду. Тело сразу теряет вес; четкие линии и яркие цвета сменяются зыбкими переливами желтого, серого и зеленого; во рту и в носу — вкус и аромат моря. Плывешь вниз, мимо валунов, водоросли колышутся, пестрая солнечная сетка играет на камнях, а потом дно обрывается, и дальше — бездна. Тело послушно малейшему приказу: чуть изогнула стан, повела плечом, и вот уже мир перевернулся, и ты не знаешь, где верх, где низ, и паришь в голубом сиянии, а потом тебя медленно влечет куда-то, где маслянистое пятно солнца играет на поверхности.

Все это уйдет… Останется лишь скупое упоминание в песнях аэдов — о том, что у великого героя Одиссея была верная жена Пенелопа. Что ж, мне хватит и этого бессмертия.

Женщины — отражения мужчин. Мое отражение в серебряном зеркале смеется и движется, но стоит мне отклониться, и отражение исчезает. Быть может, оно и живет там, в глубинах зеркала, своей тайной жизнью, но об этой жизни никто не знает и она никому не нужна. Так и мать, и жена — они существуют для окружающих, пока существует на земле или в памяти потомков сын и муж, с которым неразрывно связаны их судьбы.

И сейчас я должна наконец признаться, что не ради себя, и уж тем более не ради Антиклеи я стала делать заметки на глиняных табличках. Что могу я сказать о нас? Лишь то, что каждый наш шаг, и каждый наш вздох, и каждая наша мысль — о Нем.

Его воспоют аэды, о нем будут говорить, вспоминать его и завидовать ему многие поколения людей. И то, что они скажут о нем, наверное, будет правдой. Но никто из людей, порожденных для смерти, а быть может, и никто из бессмертных богов не знает этого человека так, как знаю его я, и никто не скажет о нем такой правды, которую я, Пенелопа, дочь Икария, могу сказать о своем муже, итакийском царе Одиссее Лаэртиде.

Корзина 2

Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:

Кто ты? Родители кто? Из какого ты города родом?

Гомер. Одиссея

Отец Одиссея — Лаэрт, сын Аркесия. Аркесий же родился от Кефала, известного тем, что он стал любовником богини Зари Эос и нечаянно убил свою супругу Прокриду во время охоты. Впрочем, сам Аркесий к Эос прямого отношения не имел — он был рожден смертной женой Кефала. Подвыпивший Лаэрт любит порассуждать о том, что на самом-то деле отцом Аркесия (а значит, и его дедом) был Зевс, но на трезвую голову он об этом не рассказывает. Так что по отцовской линии род Одиссея считается не слишком знатным. Аркесий, а за ним и Лаэрт правили Итакой и близлежащими островами — Замом, Дулихием и Закинфом, кроме того, им принадлежала небольшая полоса прилегающего материка.

Царство это — не меньше многих других, но все четыре острова каменисты и покрыты лесами, особенно Закинф. Здесь мало пахотных земель; быки и кони не могут пастись на горных склонах, и их держат в основном на материке. Поэтому живут островитяне небогато.

Антиклея, мать Одиссея, принадлежала к более знатному, хотя и не царскому роду: ее отец Автолик был сыном Гермеса и Хионы — смертной красавицы, которая приходилась внучкой самому Зевсу. Однажды Хиона случайно повстречалась с Аполлоном и Гермесом, и оба пленились ее красотой. Гермес не стал терять времени даром — он усыпил девушку и овладел спящей помимо ее воли. Аполлон явился к ней в тот же вечер и проник в дом под видом старухи. Любовные связи богов никогда не остаются бесплодными, и Хиона разрешилась двойней: от Аполлона родился знаменитый музыкант Филаммон, а от Гермеса — Автолик, отец моей свекрови.

Гермес покровительствует пастухам и путникам, но прежде всего он помогает лжецам и ворам. Пастухом Автолик не стал, путешествовать же ему пришлось немало, но известность он получил как вор и клятвопреступник. Гермес позволил сыну лгать и при этом клясться его именем. Он наделил Автолика даром менять облик украденных предметов, чтобы хозяин не мог их опознать: превращать черные вещи в белые, а рогатых животных в безрогих и наоборот. Автолик часто воровал скот. Однажды он украл большое стадо у Еврита, царя Евбеи, и сделал так, что заподозрили не его, а Геракла. Он и у Сизифа постоянно уводил стада — они были почти соседями. Но тот в конце концов сумел разоблачить вора: пометил копыта своих быков и по этим следам сумел найти животных на землях Автолика…

Неудивительно, что никто из царей и героев не хотел отдавать дочерей за вора и клятвопреступника, хотя бы он и приходился сыном олимпийскому богу. В результате Автолик женился на незнатной девушке Амфитее. Царства он унаследовать не мог ни от отца, ни от тестя и жил в своем имении в окрестностях Парнаса. У него было несколько сыновей и дочь Антиклея.

Каким образом этот проходимец, уже будучи пожилым человеком, попал в аргонавты, для меня до сих пор загадка. Но он стал спутником Ясона и сопровождал его в Колхиду на знаменитом «Арго». На корабле он сошелся с Лаэртом, будущим царем Итаки, и уговорил его жениться на своей дочери. Плодом этого брака и стал Одиссей.

Антиклея унаследовала от отца любовь к небылицам, но была слишком проста, чтобы извлекать из этого пользу. Мне кажется, она сама верила в то, что придумывала. Лаэрта она держала в подчинении, но не знала, чего от него требовать, кроме мелких домашних уступок. Иногда она накидывалась на него с бранью, обвиняя в ею же выдуманных грехах, и он, очень довольный этим, исчезал из дома — отправлялся к кому-нибудь из друзей и пировал там по нескольку дней. Царь из него был, прямо скажем, неважный, и, когда Одиссей подрос и Антиклея предложила передать власть сыну, Лаэрт только обрадовался.

С тех пор он все чаще стал надолго уходить в сад, отстоявший довольно далеко от дворца. Там был выстроен небольшой домик — в нем жили рабы, смотревшие за деревьями. Лаэрт устроил себе отдельную комнатку, сам охотно возился с виноградом и саженцами, а по вечерам выпивал с садовниками. Антиклея сердилась, ворчала и даже скандалила, но ничего не могла поделать. Тогда она распустила слух, что старик не в своем уме — это казалось ей менее обидным, чем быть попросту брошенной. Одиссей в глубине души считал, что все это совершенно неприлично, но спорить не решался: он был воспитан в строгих правилах и никогда бы не посмел упрекать отца или опровергать слова матери. Впрочем, пока Одиссей еще жил на Итаке, отлучки Лаэрта носили временный характер — только после ухода сына на войну он окончательно переселился в сад. Единственное, что смогла сделать Антиклея, — отправить туда же Долия с семейством (это — рабы, которых отец прислал на Итаку в качестве моего приданого). Долий — человек почтенный и трезвенный, сыновья его послушны и трудолюбивы, а жена слывет хорошей хозяйкой. Антиклея велела им присматривать за мужем, а рабыня должна стряпать ему и обстирывать его.

Одиссей был единственным сыном у Лаэрта, как и Лаэрт у Аркесия. Антиклея родила еще нескольких дочерей, но к тому времени, когда я переехала на Итаку, все они давно уже были замужем и жили на близлежащих островах.

Имя свое Одиссей получил от Автолика: тот очень хотел иметь внука и, когда Антиклея родила, немедленно приплыл на Итаку. Знаменитый вор принял младенца из рук кормилицы Евриклеи, которая сказала ему: «Ты, господин, должен сам назвать ребенка, ведь ты так молился о нем…»

Евриклея намекала, что Автолик может дать внуку имя Полиарет — Намоленный. Но вредный дед захотел сделать по-своему и увековечил себя довольно оригинальным способом. Он заявил, что сам он за свои воровские проделки ненавистен множеству мужей и жен по всей Ойкумене, пусть же и внук его носит имя Одиссей — Ненавистный. Лаэрт и Антиклея не пришли в восторг от такого решения, но Автолик опередил их возражения и пообещал, что сделает внуку богатые подарки к совершеннолетию. После этого родители не рискнули спорить, и ребенок был назван Одиссеем…

Мне хочется верить, что имя не оказало влияния на его судьбу. Одиссей унаследовал от деда его хитроумие, и у кого-то это и впрямь может вызывать раздражение и даже ненависть. Но ведь невозможно угодить всем. Моему мужу случалось совершать поступки, какие мне самой трудно понять и простить. Но кто я, чтобы судить одного из величайших героев Греции, которого уже сегодня упоминают в песнях аэды!

А мои безграничные любовь и уважение к нему с избытком искупают все то, что когда-либо вставало между нами.

Когда Одиссей подрос и стал юношей, он отправился в гости к материнской родне, на Парнас. Особых чувств он ни к кому из них не испытывал и сам признавался, что поехал лишь в надежде на обещанные подарки… Надо сказать, что Одиссей очень любит получать подарки, в этом мы с ним не схожи. Мне всегда больше нравится дарить и видеть радость в глазах того, кому даришь, — ведь это обычно достаточно близкий или, во всяком случае, симпатичный тебе человек. Муж мой устроен иначе, и я уважаю его за это. Он добытчик, настоящий хозяин в доме, и мое легкомысленное отношение к вещам его раздражает — сам он всегда старается иметь дело с людьми, от которых можно получить какую-то прибыль. Вот и к деду он поехал за этим.

Дед сдержал слово и богато одарил гостя. Однако внук чудом вернулся домой живым. Сыновья Автолика затеяли охоту на склонах Парнаса и подняли из логовища огромного кабана. Зверь выскочил из чащи и первым, кто ему встретился, был Одиссей. Кабан повалил его на землю и распорол ногу выше колена — шрам от клыков виден до сих пор.

Вскоре после того, как Одиссей вернулся с Парнаса, Лаэрт передал ему трон. А через год Одиссей снова отправился на материк — принять участие в споре героев за руку Елены, дочери Тиндарея. Елена ему не досталась, и он посватался к ее двоюродной сестре — ко мне. Я еще лежала в пеленках, но Одиссей хотел иметь гарантии на будущее — он всегда был человеком очень основательным.

После того как он ужинать кончил, ему на колени

Внука его положив, Евриклея промолвила слово:

«Сам ты теперь, Автолик, найди ему имя, какое

Внуку хотел бы ты дать: ведь его ты вымаливал жарко».

Ей отвечая на это, сказал Автолик и воскликнул:

«Зять мой и дочь, назовите дитя это так, как скажу я.

Из дому к вам я приехал сюда, на земле многодарной

Многим мужчинам, а также и женам весьма ненавистный.

Пусть же прозвище будет ему Одиссей. а когда подрастет он,

Если в дом материнский большой на парнасе приедет,

Где я богатства свои сохраняю, — из этих сокровищ

Дам я подарки ему, и домой он уедет довольный».

Этого ради, чтоб их получить, Одиссей и поехал.

Гомер. Одиссея

Мое происхождение не ниже, чем происхождение Одиссея, ибо по отцовской линии я веду свой род от Зевса — царь богов, явившийся к Данае, дочери Акрисия, стал отцом моего прадеда Персея.

Свою дочь от Андромеды Персей назвал Горгофона — убийца горгоны. Мне кажется, что имя, в котором звучит смерть, это не самое удачное имя для женщины. Во всяком случае, моя бабка Горгофона положила начало целой цепи преступлений: говорят, она первой из ахеянок дважды вступила в брак. Правда, второй раз она вышла замуж, успев овдоветь, и никто не осудил ее слишком строго. Но тем самым двоебрачие было узаконено, и это привело к самым горестным последствиям, прежде всего в роду самой Горгофоны. Достаточно сказать, что Елена Спартанская, бежавшая от законного мужа Менелая к троянскому царевичу Парису, приходится ей внучкой. Так, с легкой руки Горгофоны, дочь ее сына, вступив в повторный брак, стала причиной кровопролитнейшей войны.

Елена выходила замуж не дважды, а трижды, ведь после гибели Париса она на десятом году войны стала женой его брата Деифоба; а если учесть, что в конце концов она вернулась к Менелаю, то даже четырежды. Если же верить сплетням, то в ранней юности она успела побывать замужем еще и за Тесеем.

Сестра Елены, Клитемнестра, сейчас, когда я пишу эти строки, состоит уже в третьем браке. Ее первый муж был убит своим же двоюродным братом Агамемноном, и она вышла замуж за убийцу. Говорят, что Агамемнон и маленького сына ее то ли убил, то ли продал в рабство — в доме моего отца вся эта история тщательно замалчивалась (ведь мы с Клитемнестрой двоюродные сестры, и наши отцы очень дружны), — мне об этом по секрету рассказала нянька. А после того как Агамемнон уплыл на войну, Клитемнестра сошлась с неким Эгистом, другим двоюродным братом Агамемнона — не знаю, можно ли назвать эту связь браком, но они живут почти открыто. Так или иначе, далеко не все женщины — потомки бабушки Горгофоны оказались безупречны.

Очень хочется верить, что это печальное наследие не передастся мне и моим отпрыскам. Впрочем, у меня нет дочерей, а мне самой уже тридцать лет, и я примерная жена. И если я хранила верность мужу все те десять лет, что он сражается под Троей, трудно представить, что я вдруг изменю ему теперь, когда я со дня на день жду его домой… Да нет, такое даже представить невозможно — ведь я люблю Одиссея. Кроме того, измена — это что-то нечистое, темное, низкое, от чего не отмоешься. Это — косые взгляды друзей, это — вопрошающие глаза твоего ребенка, это — смешки рабынь за твоей спиной… Даже если бы я ненавидела своего мужа, я бы никогда не унизилась до измены. Я — царица, в моих жилах течет кровь Зевса и Персея, и я никогда не сделаю ничего, что не позволило бы мне высоко держать голову перед людьми и богами.

У Горгофоны родилось несколько детей; я не буду перечислять их всех, поскольку большинство моих дядьев и теток не имеют никакого отношения к этому повествованию. Отмечу лишь дядю Левкиппа — он был намного старше моего отца, и я его не знала, он умер задолго до моего рождения. Но о нем стоит сказать, потому что его дочка, сойдясь с Аполлоном, стала матерью знаменитого Асклепия. Так что бог врачевания приходится мне родственником, хотя и не слишком близким, — кажется, внучатым племянником, несмотря на то что он старше меня на много лет. При жизни Асклепий был обычным человеком, хотя и наделенным талантом врачевателя, но он научился воскрешать мертвых, и Танат — или даже сам Аид — испугался, что останется без заупокойных жертвоприношений, нажаловался Зевсу, а тот поразил врача молнией. Отец говорил мне, что Зевс напрасно погорячился — Асклепий воскрешал совсем не многих. Он брал за это плату, и немалую, ведь в качестве снадобья он использовал кровь Горгоны Медузы, а ее запасы не безграничны. Когда он погиб, мойры вступились за него, вывели из царства Аида и сделали богом, а заодно и созвездием Змееносца. Иногда я смотрю на небо, и мне кажется странным, что этот человек принимал роды у моей матери и держал меня маленькую на руках, порой он выпивал лишку, и его укладывали спать в сенях под лестницей, а теперь он бывает на Олимпе, пьет нектар и беседует с Афродитой и Герой…

Из других потомков Персеям моих родичей — я подробно расскажу лишь о своем отце Икарии и его брате Тиндарее, отце Елены и Клитемнестры. Правда, по поводу отцовства Тиндарея ходили разные слухи: одно время поговаривали, что его дочь только Клитемнестра, а отец Елены — Зевс. Но такие слухи ходят о множестве моих хороших знакомых, и мне кажется, что они мало на чем основаны. Каждому хочется верить, что его ребенок имеет божественное происхождение, но очень редко это подтверждается фактами. Одно дело Даная, зачавшая Персея в наглухо закрытом помещении, которое к тому же хорошо охранялось, — туда действительно никто не мог проникнуть, кроме Зевса, да и ему пришлось принимать облик золотого дождя. И совсем другое дело — жена Тиндарея, Леда. Даже если у нее и была связь с кем-то, помимо мужа, и даже если она искренне считала, что этот кто-то — Зевс, еще неизвестно, от кого из двоих она зачала. Елена и вправду была божественно красива, говорят, она и сейчас красива, хотя ей уже давно за сорок. Но при этом она всегда была удивительно похожа на Тиндарея — и лицом, и какими-то неуловимыми чертами мимики, голоса, смеха…

О братьях Елены и Клитемнестры, близнецах Касторе и Полидевке, и говорить нечего: они были похожи между собой как две капли воды, причем каждый — копия отца. При этом Полидевк уверенно заявлял, что он сын Зевса, и ссылался на свидетельство матери. В конце концов они добились того, что их обоих стали называть «Диоскуры» — отроки Зевса. Но такое высокое «родство» им не помогло: оба они погибли довольно молодыми, еще до начала Троянской войны, в какой-то очередной заварушке — Диоскуры вечно ввязывались в самые сомнительные и опасные приключения…

Дети моего отца Икария оказались более благополучными, и именно поэтому никто из них, наверное, не оставит следа в памяти потомков. Отец женился на моей матери, Перибее, которая принадлежала к совершенно безвестному роду. Когда кто-нибудь спрашивал отца про ее происхождение, он отшучивался, отвечая, что женился на нимфе. Но всерьез он этого никогда не имел в виду. У меня пятеро братьев, но я была поздним ребенком: когда я появилась на свет, они уже стали взрослыми, к тому же они жили и по сей день живут в Акарнании, а я родилась, когда родители вернулись в Спарту, поэтому мы с братьями редко виделись и никогда не были близки. Другое дело сестра Ифтима — она немного младше меня, и с ней мы поддерживаем самые дружеские отношения и по сей день. Но она вышла замуж в Фессалию, а это довольно далеко от Итаки.

И мой отец, и Тиндарей имели некоторые права на спартанский престол, но их сводный брат Гиппокоонт изгнал обоих. Тогда они поселились в Акарнании, на берегах Ионического моря — почти напротив острова Итака. Лаэрт, который был царем Итаки, помог братьям захватить власть, поэтому моего отца и моего тестя издавна связывают союзнические отношения. Но после гибели Гиппокоонта от руки Геракла оба изгнанника возвратились в Спарту, оставив завоеванные земли Акарнании сыновьям моего отца (сыновья Тиндарея не польстились на это небогатое окраинное царство).

Кому из двух братьев достанется спартанский трон, было ясно с самого начала. Во-первых, семья Икария уже получила свой надел на берегах Ионического моря. Но главное заключалось в том, что Тиндарей был женат на Леде, дочери этолийского царя, а Икарий — всего лишь на безродной, хотя и достойной Перибее. За Тиндареем была поддержка мощного клана родичей жены, но, поскольку Икарий с самого начала признал главенство брата, он остался жить в Спарте на самых почетных условиях и нередко заменял царя, когда тому приходилось отлучаться из страны. Именно поэтому я, не будучи царевной, считалась одной из первых невест в Спарте, да и во всей Греции. За моей спиной стояли не только дядя Тиндарей, но и его зять Менелай, которому престарелый царь еще при жизни передал бразды правления, и, что еще важнее, другой его зять — брат Менелая, Агамемнон, который вскоре после брака с Клитемнестрой захватил власть в Микенах. Это были мои родичи, союзники и друзья моего отца. И когда женихи со всей Греции прибыли в Спарту просить у Тиндарея руки Елены, многие из них рассматривали меня как запасной вариант. Мне тогда не исполнилось еще и года.

Одиссею было около двадцати лет, когда Тиндарей объявил, что его дочь (и моя двоюродная сестра) Елена вошла в возраст и он готов отдать ее руку самому достойному из возможных претендентов. Злые языки поговаривали, что дело было не в возрасте (Елене едва исполнилось тринадцать), а в том, что она ждала ребенка от Тесея и ее требовалось срочно выдать замуж.

Основания для таких сплетен, надо сказать, имелись. Незадолго до того афинский царь Тесей и его друг, царь лапифов Пирифой, похитили Елену и увезли в Афины. Намерения у них, кстати, были самые честные — каждый из них хотел жениться на ней. Они разыграли невесту в кости, предварительно договорившись, что победитель поможет проигравшему добыть любую другую жену по его выбору. Елена досталась Тесею. Он поселил ее у своей матери Эфры и вместе с Пирифоем отправился в Аид, чтобы сосватать для него Персефону, царицу подземного царства.

Мне эта история представляется довольно странной, потому что Персефона была замужем за Аидом. Надо быть последним безумцем, чтобы попытаться увести жену у одного из величайших богов. Не знаю, что там произошло на самом деле, но говорят, что Тесей и Пирифой действительно спустились в царство Аида. Само по себе это несложно — с поверхности земли туда есть немало проходов, один из них — неподалеку от моей родной Спарты, в пещере на мысе Тенар.

Когда я была ребенком, мы с Гермионой, дочерью Елены, и местным мальчишкой-пастухом решили спуститься в Аид и посмотреть, правда ли все, что о нем рассказывают. Мы взяли факелы, лепешку для Цербера и немного еды для себя и начали спуск. Очень скоро факелы погасли, и мы едва выбрались оттуда.

Тесею и Пирифою повезло больше — они добрались до дворца Аида. Но Персефону они, естественно, похитить не смогли и остались пленниками в царстве мертвых. Через много лет Тесея вызволил проходивший мимо Геракл, а Пирифой так и не смог подняться на землю.

Тем временем близнецы Диоскуры осадили Афины и освободили сестру. Она клялась и братьям и отцу, что сохранила невинность. Но видимо, не все поверили ее клятвам. Признаться, мне самой кажется странным, что Тесей, отправляясь в опасный подземный поход, не воспользовался плодами своего выигрыша. Думаю, что Елена все-таки стала его женой, хотя свадьбу они и не сыграли. И поговаривают, что Ифигения, дочь Агамемнона и Клитемнестры, на самом деле была дочерью Елены и Тесея — тайно родив ее неприлично скоро после свадьбы с Менелаем, Елена отдала девочку сестре, которая была замужем достаточно давно и могла не бояться сплетен.

Так или иначе, когда Елену возвратили из Афин, Тиндарей объявил, что выдает дочку замуж. Несмотря на скандал с похищением, она считалась желанной невестой для любого ахейского царя, и дело не только в ее красоте. Спарта, над которой владычествовал Тиндарей, была богатым и могущественным государством. Сыновья Тиндарея, Диоскуры, находились с отцом не в лучших отношениях, и было ясно, что он скорее передаст престол зятю, чем этим отчаянным сорвиголовам; да они и сами не слишком стремились к власти, предпочитая путешествия, приключения и военные стычки. Тиндарей был стар, не властолюбив и готов отказаться от престола в самое ближайшее время — как оно и случилось. Вступив на спартанский трон, муж Елены мог рассчитывать на поддержку своего могущественного соседа и свояка — царя Агамемнона, который совсем недавно захватил власть в Микенах (точнее, вернул власть, принадлежавшую его отцу Атрею). Все это делало Елену первой невестой Ойкумены.

Женихи со всей Греции собрались в Спарте — их оказалось не меньше тридцати человек. Тиндарей, казалось, и сам не рад такому наплыву претендентов — среди них было немало людей горячих и воинственных, и он боялся, что отвергнутые женихи могут затеять смуту. Одиссей тоже приплыл в Спарту, но, увидев, что руки Елены добиваются люди, превосходящие его по богатству и знатности, он сразу же решил отказаться от своих намерений. Однако домой он не спешил: во дворце Тиндарея можно было завести полезные знакомства. А когда Одиссей увидел страх и колебания царя, он решил дать ему полезный совет: связать всех женихов клятвой о том, что они станут союзниками его будущего зятя и никогда не откажут ему в военной помощи.

Тиндарей принял этот совет, хотя он и исходил от мальчишки, который еще ничем не успел себя проявить. В жертву богам был принесен белоснежный конь, претенденты по очереди становились на его рассеченный труп и произносили слова клятвы. Потом Елена вышла к гостям и сама надела венок из белых роз на голову Менелая. Остальным пришлось смириться со случившимся.

Одиссей не скрывал, что Тиндарей прибегнул к его совету, впервые ему, безвестному правителю окраинных островков, выпала возможность показать себя хитроумным и влиятельным человеком. Кое-кому из неудачливых женихов эта история не слишком понравилась, но пенять было поздно. Тогда еще никто не предполагал, что опрометчивая клятва вовлечет Грецию в самую кровопролитную войну в истории человечества.

Многие из женихов, потерпев неудачу с Еленой, тут же обратились со сватовством к моему отцу, и Одиссей был одним из них. Признаться, мне было бы приятнее думать, что он сделал это, пленившись моей красотой или нравом, но увы — в те дни мне еще не исполнилось и года. Отец, как и Тиндарей, опасался, что отвергнутые женихи могут разгневаться на него, но вторую клятву никто из них давать не захотел — многие сожалели и о первой. Чтобы никого не обидеть, отец решил положиться на волю богов и устроил состязание в беге: он объявил, что боги помогут тому, кого сочтут достойнейшим. Первым пришел Одиссей. Мне кажется, именно тогда мой будущий муж окончательно уверился, что он — избранник олимпийцев, прежде всего Афины, которая ему покровительствует, и что ему суждена особая участь. Наверное, так оно и есть.

Чтобы увековечить свою победу, Одиссей воздвиг на месте финиша статую Афины Келевфии — покровительницы дорог, а вдоль дороги, где проходили состязания, основал три храма в ее честь[7]. Это был очень большой расход, но Одиссей не поскупился, потому что боялся, как бы Икарий не передумал, пока я вырасту. Теперь, когда его победа была увековечена статуями и храмами, пред лицом самой Афины моему отцу было бы трудно отказаться от своих слов.

После этого Одиссей уехал на Итаку, а отец остался долгие годы терзаться мыслями о случившемся. Он мог рассчитывать на лучшую партию для дочери. Кроме того, по Греции уже ползли слухи, что Одиссей не был сыном Лаэрта. Говорили, что, когда Автолик в очередной раз украл стада у Сизифа, тот в отместку похитил и изнасиловал его дочь Антиклею и что замуж за Лаэрта она выходила уже беременной. Сизиф, известный своей жестокостью, хитростью и корыстолюбием, был равно ненавистен богам и смертным, и мой отец боялся, что человек, в котором кровь вора и клятвопреступника Автолика соединилась с кровью Сизифа, может стать настоящим чудовищем. Как он ошибся! К счастью для меня, отказаться от своего обещания отец уже не мог.

Как ты блажен, Одиссей многохитрый, рожденный Лаэртом!

Ты жену приобрел добродетели самой высокой:

Что за хорошее сердце у ней, как она безупречна,

Как она помнит о муже законном своем Одиссее!

Да! Между смертными слава ее добродетели вечно

Будет сиять на земле. И на полные прелести песни

О Пенелопе разумной певцов вдохновят олимпийцы.

Гомер. Одиссея

Имя Одиссея было, наверное, первым именем, которое я услышала в своей жизни. По крайней мере, первым, которое врезалось в мою память. Я еще лежала в пеленках, а в доме Икария его уже называли моим женихом. Когда я капризничала, нянька говорила мне: «Смотри, Одиссей узнает и не захочет на тебе жениться», — и я замолкала в испуге.

Когда мне подарили первую в жизни куклу, я назвала ее Одиссеем. Я не нянчила ее — мы с ней сидели на табуретках, изображающих троны, и принимали иноземных купцов или пировали. Сестра Ифтима завидовала мне. Сама она собиралась выйти замуж за соседского мальчишку Еврипила — он играл с нами в камушки, ловко лазил по деревьям и умел неподражаемо плеваться через выбитый передний зуб. Но до моего жениха с его настоящим мечом и блестящим панцирем ему было далеко.

Иногда, очень редко, Одиссей приезжал в Спарту. Для меня это каждый раз было потрясением. Он обращал на меня очень мало внимания, но всегда привозил мне какое-нибудь ожерелье или колечко. Мать тут же отбирала их и прятала в сундук с приданым, и все равно это было счастьем. Иногда мне удавалось посидеть с ним рядом или даже погулять, держась за его руку, и тогда все окрестные девчонки мне завидовали.

Мне было семь лет, когда Одиссей привез мне куклу — в моей жизни не было более счастливого дня. Игрушек у меня хватало, а играть с этой куклой я все равно не решалась, но ее подарил Он! Я соорудила для куклы что-то вроде храма, поставила рядом игрушечный жертвенник и приносила ей фрукты и глиняных ягнят. Касаться ее я не смела — она так и сидела в своем храме, неподвижная и величественная. Остальные куклы должны были кланяться ей и устраивать вокруг храма торжественные процессии.

Однажды Еврипил сказал, что Одиссей — внук лжеца и вора, и значит, сам лжец и вор. Мы подрались, и я сильно ударила его ногой в живот, а он раскроил мне щеку острым камнем. Небольшой шрам возле уха остался и по сей день. Родители долго допрашивали меня, но я не могла повторить ужасных слов, сказанных об Одиссее, — мне казалось, что, если я произнесу их, они станут правдой. Или все подумают, что это правда, — а это почти так же ужасно. Меня наказали за беспричинную драку, и я ходила счастливая и гордая — ведь я пострадала за Него.

Я помню отцовский дом в Спарте — небольшой, но светлый, открытый солнцу. Стены во всех комнатах были покрыты веселыми росписями, ветер колыхал белые занавески — они всегда были отдернуты, и солнце пронизывало дом. Он стоял на лугу на левом берегу Эврота, совсем недалеко от царского дворца, в котором тогда уже был хозяином Менелай.

Отец не ограничивал моей свободы, и ребенком я часто сама бегала в гости к Гермионе, дочке Менелая и Елены — она была полутора годами младше меня. Елену я видела редко, а Менелай любил с нами возиться. Он был большой, шумный и часто, подхватив меня под мышки, подбрасывал высоко в воздух, и я визжала от страха и восторга.

За дворцом был огромный сад, мы с Гермионой забирались в кусты крыжовника и рвали кислые ягоды — от них сводило рот, но мы их любили. Однажды на берегу Эврота я поймала руками маленькую рыбку, а Гермиона сказала, что человек, который ловит рыбу, сам в нее превращается, — она точно знает. Сначала мне понравилось думать, что у меня вырастут хвост и плавники и я буду плавать, но Гермиона объяснила, что я теперь буду есть только вонючую тину и червяков и никогда не увижу маму. Я с плачем побежала домой через царский дворец, и меня увидел Менелай. Он объяснил, что в рыб превращаются только те люди, которые рыбачат в озере Посейдона, в Эгии, а в нашем Эвроте ловить рыбу не опасно. Я успокоилась и уснула прямо у него на руках. Потом мы как-то ездили двумя нашими семьями к этому озеру, точнее, в храм Посейдона, который стоит на его берегу. Я была уже большая, лет восьми, и не верила, что люди могут превращаться в рыб, но местные женщины сказали мне, что это правда и поэтому у них в селении нет рыбаков.

Это была наша последняя общая поездка с семьей Гермионы. Очень скоро Елена бросила мужа и тайно уехала в Трою с гостившим у них Парисом — Менелай в это время был на Крите, на похоронах деда. Менелай очень тяжело переживал, и отец велел мне пореже бывать в их доме — там сейчас не до меня. Особенно удручало Менелая, что Елена и Парис бежали, пока он был в отъезде, да еще и прихватили с собой драгоценности и рабов. У Менелая богатств и без того хватало, но его обидел обман. Однажды я слышала, как он говорил моему отцу, что, если бы Елена честно сказала, что хочет разойтись, он бы отпустил ее и сам дал бы за ней приданое.

— Подумаешь, сокровище, — говорил он, — мы с ней не очень-то ладили в последнее время.

В те годы развод был уже делом обычным, тот же Геракл (кстати, мой родственник через Персея) незадолго до этого не только развелся со своей женой Мегарой, но и выдал ее замуж за своего племянника Иолая. Поэтому слова Менелая никого не удивляли. Но то, что Парис надругался над законами гостеприимства, да еще и обокрал человека, у которого он гостил, многие восприняли как личное оскорбление. Елена, может, и считала, что берет в Трою собственное приданое, но, по традиции, все, что она принесла в дом Менелая, теперь принадлежало не ей, а мужу, и должно было перейти к их дочери.

Наглые Трои сыны, ненасытные страшной резнею!

Мало вам было стыда и позора, какими когда-то,

Злые собаки, меня опозорили вы! не страшились

Даже вы тяжкого гнева широко гремящего Зевса

Гостеприимца, который, дай время, ваш город разрушит!

Вас так радушно Елена, жена моя, встретила, вы же

Гнусно с собой и ее увезли, и богатства большие!

Гомер. Илиада

Гермиона стала грустной и капризной — она не слишком скучала по матери, но во дворце теперь все ходили озабоченными, а Менелаю действительно было не до детей. Из Микен приехал его брат Агамемнон — он был худой, черный, сердитый, и я его боялась. Они надолго закрывались в мегароне с какими-то другими заезжими мужчинами и там громко кричали; иногда и мой отец участвовал в этих собраниях. А потом Гермиону отправили к родичам на Крит, и я перестала бывать во дворце. Тем более что я понемногу становилась девушкой, и все то новое, что происходило с моим взрослеющим телом, волновало меня гораздо больше, чем чужие семейные дрязги.

Я теперь совсем иначе думала об Одиссее — мысли о нем вызывали какие-то странные ощущения. Я вспоминала его запах, и от этого груди набухали, а кожа покрывалась пупырышками. Приезжал он редко, раза три за эти последние годы. Я ждала его приездов, как чего-то самого главного в жизни, и каждый раз все было совсем не так, как мне мечталось. И все-таки это было счастье.

Как-то после отъезда Одиссея отец сказал, что я уже почти взрослая девушка и что мне теперь нельзя бегать по берегам Эврота и играть с соседскими мальчишками. Я пыталась спорить, но отец объяснил, что это — требование жениха. Царь Итаки был недоволен тем, как меня воспитывают, — он хотел иметь образцовую жену, которая не может дать повода ни к каким пересудам. После этого я немедленно прекратила свои прогулки и игры — я должна была стать достойной великого царя и воина, каким был Одиссей. Хотя должна признаться, что тогда он еще не успел прославиться никакими подвигами. Но для меня он всегда был самым великим из всех царей Ойкумены.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мне довелось подслушать жаркую ссору между родителями. Мать говорила, что мы должны отказать Одиссею. Он — сын неизвестно какого отца, рано или поздно итакийцы не захотят, чтобы ими правил незаконнорожденный отпрыск Сизифа. Кроме того, назревает война, и вся Ойкумена будет винить в ней Одиссея. Если бы не клятва женихов, данная по его наущению, никому бы в голову не пришло идти на помощь Менелаю. Да и сам Менелай давно бы утешился и подыскал себе новую жену. Но мысль о том, что он может собрать величайшую армию в истории человечества, не дает ему покоя. Что, если война действительно начнется? Вся пролитая на ней кровь падет на голову моего жениха.

Отец вяло возражал. Он говорил, что не может отказаться от данного слова хотя бы потому, что Лаэрт, отец Одиссея, когда-то помог ему и его сыновьям захватить власть в Акарнании. Но если поход на Трою состоится, то Одиссей надолго уплывет, и все разрешится само собой. Они так и не пришли ни к какому согласию. Я рыдала в подушку и хотела бежать на Итаку на первом попутном корабле. К счастью, я не успела этого сделать.

Через несколько дней Одиссей приехал в Спарту. Невысокий, но с широкими плечами и грудью, с крепкими ногами, с большой головой, покрытой крутыми завитками волос, он напоминал мне густошерстого овна и казался воплощением силы. С ним был его постоянный спутник, вестник Еврибат — сутулый, кудрявый, смуглый — в нем было что-то мрачное и хищное.

Мы с Одиссеем не виделись около трех лет, и я впервые встретила его не как ребенок, а как женщина, предназначенная ему в спутницы жизни. Когда он входил в комнату, говорил со мной или касался моей руки, меня бросало в жар, иногда мне казалось, что я могу потерять сознание, и приходилось напрягать все силы, чтобы никто ничего не заметил. Не знаю почему, но я была уверена, что даже самому Одиссею не следует знать, какую страсть я к нему испытываю.

Отец условием нашего брака поставил переезд Одиссея в Спарту: сыновья Икария давно и прочно обосновались в Акарнании, он был стар и хотел иметь рядом с собой помощника и наследника. Но думаю, что истинная причина этого требования была иной, это была вежливая форма отказа: Икарий понимал, что Одиссей не променяет царство, доставшееся ему от отца, на небольшое имение тестя, а царский престол — на скромную участь подданного Менелая.

Однажды Одиссей застал меня в небольшом цветнике, разбитом за нашим домом. Он подошел и сел рядом на скамейку. Впервые мы оказались вдвоем. Был жаркий весенний день, пчелы гудели над распустившимися гиацинтами и нарциссами, густой пряный запах окутывал нас как плащом. На моих руках золотилась цветочная пыльца. Одиссей взял меня за руку, и у меня похолодели пальцы.

— Твой отец никак не даст окончательного согласия. Но ты была обещана мне, я честно победил остальных соперников, и боги на моей стороне. Ты готова уехать со мной на Итаку?

Что Итака! Я готова была спуститься за ним в Аид.

— Я сделаю то, что ты скажешь.

— Тогда собери свои драгоценности и лучшую одежду. Все, что сможешь унести. Остальное, я думаю, Икарий сам пришлет позднее. Я ведь не краду тебя, а беру по праву. Завтра на рассвете выходи за ворота и иди на юг, к оливковой роще, мы с Еврибатом будем ждать тебя на колеснице. Мой корабль стоит в гавани, а попутный ветер обеспечит Афина.

Было еще темно, когда я сидела на корне оливы и ждала. Рядом лежал небольшой тючок с одеждой и украшениями. Почему-то я была совершенно спокойна — теперь в мою жизнь вошел человек, который все будет решать за меня.

Раздался негромкий топот копыт, тихий шорох колес по влажной после ночного дождя земле. Одиссей спрыгнул с колесницы.

— Это все, что ты берешь с собой?

— Да.

— Ну ладно. Пока хватит.

Он подсадил меня, Еврибат хлестнул коней, и они помчались во весь опор.

…Отец нагнал нас в тридцати стадиях от города. С ним были вооруженные люди, но они не посмели применить силу. Все остановились. Отец умолял меня вернуться, обещая, что Одиссей рано или поздно одумается и сам переедет в Спарту. В горле у меня стоял ком, и я не могла говорить.

— Решай сама, — сказал Одиссей.

Мне было трудно смотреть в глаза отцу. Я опустила покрывало на лицо и молча вложила свою руку в руку жениха. Он хлестнул коней[8].

Когда взошло солнце, я уже стояла на палубе корабля и смотрела, как родные горы Спарты превращаются в голубоватую дымку на горизонте. Больше мне не пришлось возвращаться к берегам Эврота — через год после моего отъезда родители продали дом и перебрались к сыновьям в Акарнанию.

Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос

Прежде всего корабли мы спустили в священное море.

Мачты потом с парусами вовнутрь кораблей уложили.

Люди и сами взошли на суда и к уключинам сели

Следом один за другим и ударили веслами море.

Гомер. Одиссея

Вне корзины

У лжи есть свой бог Гермес, сын Зевса и Майи. Он, еще будучи грудным младенцем, украл коров у Аполлона, хитростью запутал следы, спрятал стадо в пещере, а сам лег обратно в колыбельку и потом перед лицом богов и самого Зевса клялся страшными клятвами, что ничего не знает. И что же? Он стал одним из двенадцати величайших олимпийских богов, его почитают, и храмы его стоят по всей Ойкумене.

У правды тоже есть своя богиня Дике, но трудно найти ее храм, и мало кто приносит ей жертвы. Говорят, когда-то, в дни золотого века, она жила среди людей и садилась у их очагов. Потом люди эти стали благостными демонами, на земле воцарился серебряный век, а Дике ушла на горные вершины и все реже показывалась смертным. Когда же люди серебряного поколения покрылись землей и обрели загробное блаженство, а им на смену пришло медное поколение, Правда-Дике оставила землю и вознеслась на небо. Оттуда она с сожалением смотрит на покинутых ею людей, обреченных на ложь при жизни и унылое существование после смерти.

А Гермес смеется на улицах городов, и крылышки его божественных сандалий трепещут на ветру…

…древле она на земле пребывала.

Людям навстречу тогда выходила она невозбранно,

Сонмами древних мужей и жен не гнушаясь нисколько,

И к очагу среди смертных — бессмертная дева! — садилась.

Правдой ее называли. Она, собирая старейшин

То ли на площади, то ль на широкопространной дороге,

Ревностно установленья народодержавные пела.

* * *

Новый, серебряный род лишь изредка был удостоен

Видеть ее: тосковала она по обычаям прежним.

Но и серебряный век не вовсе был правдой покинут:

С гор отголосчивых в час предвечерний она нисходила

И, человека дичась, не дарила приветливой речью,

Но, заставляя людей собраться на холмах высоких,

Горестно их упрекала, на их указуя злонравье,

И говорила, что впредь на призывы не будет являться…

* * *

Но поколенье ушло и это. И вот, народилось

Медное племя, мужи преступнее бывшие прежних.

Был ими выкован меч, дорожный убийца, впервые,

и покусились они на мясо вола-нивопашца.

Этих людей поколеньем вознегодовавшая Правда

В небо тогда вознеслась и там, наконец, поселилась,

где среди ночи она и поныне является людям

девою, недалеко от блистательного Волопаса.

Арат Солийский. Явления

Корзина 3

На издалека заметной Итаке живу я. Гора там

Вверх выдается — Нерит, колеблющий листья. Немало

Там и других островов, недалеких один от другого:

Зам и Дулихий, покрытый лесами обильными Закинф.

Плоская наша Итака лежит, обращенная к мраку,

К запалу, прочие все ~ на зарю и на солнце, к востоку.

Почва ее камениста, но юношей крепких питает.

Я же не знаю страны прекраснее милой Итаки.

Гомер. Одиссея

Итака кажется странным местом для человека, который приехал с материка: здесь никогда ничего не происходит. Здесь нет сильных ветров, которые терзают моря вокруг Спарты и островов Эгейского моря. И сильных страстей здесь нет. Итакийские жены верны мужьям, а подданные — царям. Аркесий мирно передал власть Лаэрту, а Лаэрт — Одиссею, и никто не пытался противиться этому с оружием в руках. В этих горах не кипели битвы, а во дворцах не таилось ни колдовство, ни убийство. И за те почти десять лет, что Одиссей сражается под стенами Трои, ни один человек не пытался занять его место на троне.

Сюда нечасто наведываются мореходы: раз в два-три месяца может приплыть небогатый купец, желающий обменять бронзовые треножники и слитки серебра на платья и плащи работы наших ткачих, и уж совсем редко появляется случайный гость, занесенный штормом. Впрочем, кораблекрушения у нас редки, и обычно пришелец мирно вытаскивает свое судно на песок в одной из наших гаваней и, переждав непогоду и рассказав любопытным островитянам последние новости с материка, отправляется дальше.

Большинству мужчин, живущих на Итаке, почти не приходится брать в руки оружие. Об иноземных захватчиках здесь и не слыхали. Разве что пираты высадятся на пустынный берег, поймают какого-нибудь пастушка с десятком коз и погрузят добычу на корабль; или украдут зазевавшуюся девчонку, которая подбежала поглазеть на чужеземное судно.

Город наш не защищен стенами, да и что считать городом? Усадьбы богатых итакийцев разбросаны по склонам Нерита, их окружают сады — здесь нет той скученности, что в Микенах или Афинах, где жизнь кипит на стиснутых стенами крохотных клочках земли. Вокруг усадеб — тишина, здесь не ржут кони, не проносятся колесницы — ведь на Итаке нет колесниц (они не проходят по нашим узким горным тропам) и почти нет коней и дорог. Поэтому гости из ближайших усадеб приходят пешком. А гости с отдаленной оконечности острова появляются редко, потому что не всякий ради удовольствия посидеть у чужого очага и выпить чашу вина захочет целый день идти по солнцу[9]. Можно, правда, приплыть на корабле, но для этого надо собирать команду, грести, а потом подниматься по крутому склону Нерита высоко вверх, туда, где стоят дворец Одиссея и усадьбы зажиточных итакийцев.

Люди здесь живут небогато. Помню, меня удивил царский дворец, в котором стены не были расписаны изнутри. Их и по сей день покрывает грубая штукатурка — ее не обновляли много лет, и она потемнела от копоти. В огромном мегароне нет ни одного окна, здесь почти круглые сутки горит гигантский круглый очаг, окруженный четырьмя деревянными колоннами. Дым вяло выходит в отверстие в потолке, год за годом покрывая и потолок, и еловые балки, и стены, и колонны слоями черной сажи. Коптят факелы, укрепленные в бронзовых кольцах. Полутьму едва рассеивают робкие лучи света, падающие сквозь вестибюль и лестницу, ведущую на второй этаж.

В других дворцах и богатых домах, где мне приходилось бывать, стены разрисованы цветами и птицами, и росписи эти постоянно подновляются. На Крите, где я однажды гостила с отцом, во дворце Идоменея даже ванная комната расписана весело играющими дельфинами. В мегарон здесь ведут световые колодцы, свет и воздух струятся сквозь окна верхних этажей. А у нас с Одиссеем в мегароне — темные потрескавшиеся стены. Когда-то я просила мужа, чтобы он приказал обновить их, но он не пожелал тратиться. А потом я привыкла, и мне не захотелось что-то менять, тем более — в отсутствие Одиссея. Он должен вернуться в родное гнездо, которое он запомнил с детства и по которому тосковал на чужбине, а не в незнакомый, нарядно выкрашенный дворец. Война идет к концу, и я уже в этом году жду его домой. Надеюсь, он приедет с богатой добычей, и мы сможем потратить что-то на ремонт.

Наша спальня… Единственная комната, которую мне жалко было бы обновлять… Сколько раз я лежала, абсолютно счастливая, и смотрела на эти стены и балки невидящим взглядом, и голова мягко кружилась, и влажное тело как будто парило над кроватью, тяжелое и невесомое одновременно. Наши плечи и бедра едва соприкасались, но связь наша была нерасторжимей, чем тогда, когда мы впечатывали друг друга в постель, слившись воедино. Золотистые блики светильника играли на стенах, превращая трещины и пятна копоти в дивной красоты узор. А иногда это были лунные лучи, падавшие сквозь крохотное оконце, или первые отблески розовых пальцев Эос, или полуденное солнце, пробивавшееся сквозь листву оливы… Как я любила эти мгновения после близости — единственные мгновения, когда мне казалось, что мой муж действительно принадлежит мне.

Мы любили друг друга на огромном ложе, которое он сам соорудил перед нашей свадьбой, и мне радостно было знать, что ни одна женщина не всходила на него до меня. Перед тем как ехать за мною в Спарту, Одиссей приказал срубить вершину огромной оливы, росшей во дворе, у восточного крыла дворца. Он окружил ее ствол стенами и на первом этаже сделал маленькую кладовку для одежды, а на втором — спальню. Он сам тщательно обтесал верхушку ствола и соорудил на нем ложе, украшенное золотом, серебром и слоновой костью. Сквозь просверленные в раме отверстия он пропустил пурпурного цвета ремни, сделав крепкую и мягкую сетку, а сверху набросал овечьих шкур и покрыл их пурпурными же тканями. Мне нравится, что перед рассветом, когда за окном еще царит серый полумрак, в нашей спальне уже полыхает утренняя заря и алые тени играют на стенах… Эта кровать — единственная роскошная вещь во дворце.

Ни разу не случалось мне ложиться с мужчиной на другую постель — ведь мы с Одиссеем никуда не ездили. Он считает, что женщине не следует путешествовать, и даже моих родителей мы никогда не навещали — несколько раз они приезжали к нам сами. Впрочем, наша совместная жизнь продлилась всего лишь два года, а потом началась эта проклятая война. Но за все десять лет одиночества я ни разу не провела ночи на другом ложе. Когда желание становилось нестерпимым, я зарывалась лицом в постель, и мне казалось, что я чувствую запах мужа — острый запах его чресл, его влажного тела, разгоряченного любовью. Я хватала руками воздух, впивалась зубами в подушку… Одиссей, я жажду тебя! Тяжесть твоего тела на моем, капли твоего пота на моей груди… Мое запрокинутое лицо, твой отрешенный взгляд — не на меня — на закопченную стену за моей головой… Я никогда не чувствовала тебя в полной мере своим. И все же мне ничего на свете не надо, только бы ты лежал сейчас рядом со мной на поблекших пурпурных простынях, глядя на темные балки, и твоя острая звериная сила вливалась бы в мои пальцы, едва касающиеся твоего бедра.

Пышно олива росла длиннолистая, очень большая,

В нашей дворовой ограде. Был ствол у нее, как колонна.

Каменной плотной стеной окружив ее, стал возводить я

Спальню, пока не окончил. и крышей покрыл ее сверху.

Крепкие двери навесил, приладивши створки друг к другу.

После того я вершину срубил длиннолистой оливы,

Вырубил брус на оставшемся пне, остругал его медью

Точно, вполне хорошо, по шнуру проверяя все время,

Сделал подножье кровати и все буравом пробуравил.

Этим начавши, стал делать кровать я, пока не окончил,

Золотом всю, серебром и слоновою костью украсил,

После окрашенный в пурпур ремень натянул на кровати.

Гомер. Одиссея

О встрече с отцом Одиссея, Лаэртом, я мечтала с детства — ведь он участвовал в походе за золотым руном. Об этом походе мне, еще совсем ребенку, рассказывала нянька. А потом я не раз слышала, как о нем пели аэды.

Мир вокруг меня был таким обыденным, я ни разу не видела ни одного бога (не считая, конечно, моего родича Асклепия — но тогда он еще был человеком), даже ни одной нимфы или фавна. Огнедышащие драконы у нас на Пелопоннесе не водились. Я не знала никого, кто умел бы колдовать (хотя моя нянька говорила, что умеет, но я ей не очень верила). И летать никто из моих знакомых не умел. А в походе аргонавтов участвовали крылатые сыновья бога Борея: прямо в воздухе они сражались со зловонными гарпиями — полуптицами-полуженщинами, которые издевались над вещим стариком Финеем. Ясону и его спутникам довелось услышать голоса сирен, и они едва уцелели — Орфей вовремя заглушил смертоносное пение звуками своей лиры. Они победили огромного дракона, охранявшего руно… Все это можно было бы принять за выдумки, если бы об этом не пели аэды и не рассказывали взрослые.

Мне случилось еще в детстве повидать нескольких аргонавтов — среди них были старшие братья Елены близнецы-Диоскуры, сын Эака Пелей[10], который как-то гостил у моего отца, царь Пилоса Нестор, часто навещавший Спарту… Но никто из них не обращал на меня ни малейшего внимания, а мне так хотелось расспросить их о сиренах и гарпиях и узнать, правду ли говорила нянька. Пелей, к которому я пристала с вопросами, однажды начал рассказывать мне о стимфалийских птицах, покрытых вместо перьев острыми медными стрелами — одной такой стрелой был ранен его товарищ Оилей, — но тут к Пелею пришел посыльный от Менелая, и я так и не узнала, что же произошло дальше… Мой родич Асклепий тоже был аргонавтом и, конечно, удовлетворил бы мое любопытство, но он вознесся на небо, когда я была еще маленькой.

Встреча с Лаэртом меня слегка разочаровала: это был щуплый старичок, совсем непохожий на храбреца, доплывшего до самых краев Ойкумены. Впрочем, мои первые дни на Итаке были заполнены таким количеством новых впечатлений и чувств, что я почти забыла о том, что под одним кровом со мной живет герой похода, о котором слагают песни аэды. Да и повода расспросить его о путешествии у меня не было.

Лаэрт был со мной заботлив, все волновался, здорова ли я, не скучаю ли по дому, не обижают ли меня его рабыни… За столом он говорил о хозяйстве, о закладке нового виноградника, о каких-то необыкновенных яблонях… Однажды за ужином я осмелела и спросила, что ему больше всего запомнилось в походе на «Арго». Антиклея фыркнула:

— Девки с острова Лемнос ему запомнились. Они своих мужиков перебили, а потом, как припекло, стали на чужих зариться.

— Ну что ты говоришь, жена… Хоть бы сына с невесткой постыдилась.

— А что, неправда? Что ж вы там два года сидели — на Лемносе? И нашли на кого польститься, на бесстыдниц вонючих! — Антиклея повернулась ко мне. — Лемносские женщины не принесли жертву Афродите, и та на них зловоние наслала. Их собственные мужья от них отвернулись, стали плавать на материк и изменять им с фракиянками. Так эти мухи собачьи всех мужчин перебили, даже стариков отцов… Одна только Гипсипила хоть каплю совести имела — спасла отца. Да и то, как спасла — в лодку без весел его посадила и отправила с глаз подальше… А потом припекло им, без мужиков-то, а тут наши красавцы и подоспели. И вони не побоялись…

— Да не воняли они вовсе. Женщины как женщины, не хуже других…

— Видать, даже лучше, раз вы ради них и о руне забыли, и о женах… Они своих мужиков жизни лишили за измену, а мы, ахеянки, вас за них и попрекнуть не смеем. Как же — аргонавты, герои! Я тут все глаза выплакала, ждала его, а он на Лемносе баловался…

— Да что ты врешь, жена, мы ж тогда еще и помолвлены не были!

— Да хоть и не были, а я-то уж знала, что ты мне сужден. Не подгони вас Геракл, вы бы там так и остались, а я бы тут в девушках куковала. Вам, мужикам, все бы по свету скитаться — понятное дело, оно приятнее, чем хозяйство вести да жен радовать. Уж погулял ты по миру в свое удовольствие…

— Тебе бы такое удовольствие! — Лаэрт застучал кулаком по столу. — Днем тебя по волнам болтает, весь желудок выворачивает, и дождиком посыпает, а то и снегом — ни укрыться, ни обогреться, ни горячего пожрать. А на ночь только причалим, тут местные жители приспели. Хорошо, если с добром, а чаще с оружием. Полоснули б тебя мечом по шее, как меня на земле бебриков, говорила б ты об удовольствии. А если цел останешься, потом полночи в дозоре стоишь, трясешься. А утром пожрал, если есть что жрать, корабль на глубину столкнул, промок насквозь, и на весла — до кровавых мозолей, потому как попутного ветра у богов не допросишься…

— Да ваш «Арго» Гера с Фетидой чуть не в подолах несли, — Антиклея презрительно фыркнула. — Мимо Сциллы с Харибдой и мимо Бродячих скал Нереиды его с рук на руки передавали — вы небось и весел замочить не успели. Об этом кто только не поет.

— Вот бы те, кто поет, с нами поплавали, я бы послушал, что они запоют! — разъярился Лаэрт. — Гера, говоришь, с Фетидой… Не видел я их. А Посейдон тебя то на скалы кидает, то на рифы… Вечером с рук повязки вместе с кожей и кровью отдирали… Сколько раз корабль чудом цел оставался… Да тебе-то что! Погибни я, ты бы только рада была — любилась бы со своим Сизифом, сука.

Одиссей сидел молча, ковыряя ножом запеченный козий желудок. Он никогда не вмешивался в споры родителей.

— А сирен ты слышал, отец? — Я попыталась перевести разговор в безопасное русло. — Они правда поют так, что люди забывают все на свете и кидаются в воду?

— Может, и правда. Только нам тогда не до песен было. Ты в шторм когда-нибудь попадала, дочка?

— Да, когда мы с родителями на Крит плавали, к Идоменею.

— Hy так ты меня поймешь. Волны грохочут, ветер воет, кормчий орет. Мы на веслах руки в кровь сдираем, еще чуть — и на скалы корабль выбросит, а тогда всем конец… Вроде пел там кто-то, красиво пел… Говорят, сирены это были — тела у них вроде как птичьи, а головы женские. Да только я толком не разглядел — не до них было.

— И тебе не захотелось к ним прыгнуть?

Лаэрт засмеялся.

— Хотел бы я видеть человека, который в такие волны сам прыгнет. Да тебя раньше о камни разобьет, не доплывешь ты до сирен.

— А как же Бут, сын Телеонта, — он ведь прыгнул?

— Да кто ж его знает, прыгнул он или волной его смыло. Но твоя правда, мы его в тот день недосчитались. Я потом слышал, что его Афродита спасла и поселила в своем святилище на мысе Лилибей. Значит, повезло ему. А нас какое божество спасло тогда — и сам не ведаю, мы уж и с жизнью проститься успели.

Я знала, что «Арго» неуязвим — ведь строить его помогала Афина. О каких же опасностях толкует Лаэрт? Впрочем, что бы он ни говорил, корабль благополучно вернулся из Колхиды, и, значит, боги хранили его… Я слушала Лаэрта и вспоминала все, что пели аэды о походе аргонавтов. Мне казалось, что это было счастливое плавание, полное победоносных битв и волшебных приключений. Странно…

Тогда мне впервые пришла в голову мысль: как было бы интересно, если бы Лаэрт на глиняных табличках написал о походе в Колхиду. Ведь когда-нибудь он умрет, и остальные аргонавты тоже, и никто никогда не узнает, как все было на самом деле.

А может ли быть, что правы и Лаэрт, и аэды? Кто сказал, что правда должна быть одна?

Вдруг отовсюду навстречу «Арго» Нереиды примчались.

И сама богиня Фетида тронула сзади

Руль за крыло, чтоб корабль провести сквозь Бродячие скалы.

И как дельфины порой при спокойной погоде из моря

Скачут толпой вокруг корабля, плывущего быстро,

То вперед устремляясь, то сзади иль сбоку играя,

А морякам на них глядеть великая радость,

Так Нереиды, вперед устремляясь, чредою кружились

Возле «Арго» корабля. Фетида его направляла.

А когда подошел им час приблизиться к Планктам, —

Тотчас, ноги до белых колен обнажив, Нереиды

Поверху этих скал и над волною высокой

Начали взапуски бегать, то тут, то там появляясь,

И в корабль поток ударял. волна, подымаясь с шумом вокруг и

С шумом над ним, плескалась о скалы.

Девы же, то утесам подобно в воздух вздымаясь,

То спускаясь вниз и в морских скрываясь пещерах,

Где над их головой разбегались высокие волны, —

Были похожи на дев земных Нереиды морские,

Дев, которые на прибрежном песке возле моря,

Платье свое подвернув и за пояс засунув до бедер,

В мяч играют, одна от другой его принимая;

Мяч у них иногда высоко взвивается в воздух,

Но никогда и ни у какой не падает наземь.

Так Нереиды, одна от другой «Арго» принимая,

От волны к волне вперед посылали, поодаль

От ужасающих скал, где вода, изливаясь, кипела.

Аполлоний Родосский. Аргонавтика

Я вспомнила, как наша семья гостила у родичей отца — они жили в устье Эврота, почти на берегу моря. Однажды мы с Ифтимой гуляли с нянькой — нам было шесть и семь лет. Солнце садилось за гору, и небо на западе рдело, как угли в угасающем очаге, в котором весь день поддерживали сильный огонь, а вокруг этого очага все было обложено черными тучами. Где-то полыхнула молния, и упали первые капли дождя. Нянька заторопилась домой, и тут мы увидели, как со стороны моря движется огромный змей. Его голова уходила в небо, в самые тучи, и на ней играли черно-красные отблески заката, а хвост его волочился по воде. Змей извивался, колыхался и двигался прямо на нас. Нянька завизжала и упала на землю, Ифтима — следом за ней. А я стояла и не могла оторвать взора от этого зрелища. Это было так красиво и величественно, как будто я увидела самого Зевса.

Змей пронесся мимо, обдав нас ветром и брызгами, поднялся по устью Эврота и ударился в скалу. И от него ничего не осталось — как и не было его. Тогда нянька схватила нас за руки и помчалась к дому.

Ифтима с плачем рассказывала матери, какой страшный змей вышел из моря — черный, грязный и отвратительный, и как она рада, что он погиб. А я сказала, что я никогда не видела зверя прекраснее. Я не могла объяснить, что же в нем было такого красивого, но зрелище это до сих пор стоит перед моими глазами… А потом пришел отец и сказал, что никакого змея не было: это просто ветер и водяная пыль собираются в столб по воле Зевса, который гонит их с моря на берег.

И мне кажется, что мы все трое были правы.

В конце зимы я поняла, что беременна. Одиссей стал заботлив со мной, но утехам Афродиты мы предавались все реже. Признаться, у меня у самой теперь нечасто появлялось желание, но было обидно, что Одиссей не смотрит на меня как на женщину. По вечерам, ложась в постель, он осведомлялся, как я себя чувствую, целовал и устраивался в стороне под отдельным одеялом. А мне так хотелось бы лечь рядом, обнять, зарыться в него лицом и уснуть, вдыхая его запах, — лучший запах на свете. Я бы насыщалась этим запахом, как хлебом, пьянилась, как вином… Но я не смела этого сделать — мне казалось, что мой округлившийся живот и набухшие груди вызывают у него отвращение.

Когда я была на пятом месяце, Одиссей сказал, что поедет к моему отцу поговорить насчет приданого — ведь я почти ничего не взяла из дома, когда бежала на Итаку, а он, сватаясь ко мне, рассчитывал на иное. Одиссей не упрекал меня, но я почувствовала неловкость. В то же время мне было неудобно перед родителями — они могли подумать, что Одиссей приехал по моей просьбе. Я знала, что дела у отца идут неважно и он почти ничего не сможет за мной дать. Кроме того, было принято, чтобы жених платил выкуп за невесту, а Одиссей этого не сделал. Правда, он победил своих соперников в беге…

Одиссей вернулся через три месяца. За это время я успела почувствовать себя вдовой — ведь от Итаки до устья Эврота не больше трех-четырех дней пути. Я металась по дому и часами глядела на море так, что начинали болеть глаза. Антиклея, чтобы утешить меня, придумывала какие-то сказки о мореходах, которые якобы видели Одиссея, занесенного штормом на остров Киферы, на Парос, а то и на Крит. Но она не могла запомнить, что именно рассказывала в прошлый раз, и путала названия островов. Кроме того, она сама почернела от переживаний, и я слышала, как она плакала по ночам. Однажды, когда Антиклея за обедом стала говорить, что Одиссей доплыл до Аксинского понта[11] и попал в плен к амазонкам, живущим в устье Фермодонта, — это якобы рассказал старику Евпейту встреченный им рыбохвостый морской бог Главк, — Лаэрт не выдержал и закричал на нее: «Не мели чушь, муха собачья!»

Как-то ночью я проснулась от шума: во дворе раздавался грохот засовов, звон металла, звучали громкие мужские голоса. В окно падали отблески факелов. Послышалась ругань, и я узнала голос Еврибата — постоянного спутника моего мужа. Я сбежала вниз, и там был Одиссей — он стоял и распоряжался, а какие-то мужчины втаскивали в портик тюки и мешки и сваливали их под колоннами.

У меня потемнело в глазах, и я опустилась на ступени. Ребенок толкнулся внутри, и я впервые ощутила сильную боль. Вокруг сновали разбуженные рабыни. Лаэрта не было — он скоро месяц как жил в саду, — но Антиклея уже бежала по портику и с плачем припала к груди сына. Одиссей потрепал ее по спине и слегка отстранил, освобождая место для очередного мешка. А я сидела и от счастья не могла даже плакать. Он жив! Он вернулся ко мне!

Отец дал за мной небольшое приданое, но кое-что все-таки дал. Одиссей распорядился этим добром по-своему: он объездил с десяток островов Эгейского моря и обменял все, что получил от Икария, на предметы, которые, с точки зрения итакийцев, представляли большую ценность. В результате ему удалось привезти немалые богатства. Мне только было чуть-чуть обидно, что почти ни одна из вещей, которые были переданы моими родителями, до меня не дошла, а среди них было несколько пеплосов, сотканных руками матери. Из Спарты муж привез только нескольких отцовских рабов — Долия с семьей. Я слегка расстроилась, но Одиссей сказал, что сейчас нам надо думать об умножении своего достояния — ведь скоро у нас появится наследник, — и он, как всегда, был прав.

Кроме выменянных вещей, Одиссей привез немало дорогих подарков от людей, в домах которых он гостил. Это древняя традиция, освященная волею Зевса: если ты принимаешь у себя путника из далеких земель, ты должен скрепить ваши узы, вручив ему ценный подарок. С этого дня вы становитесь друг другу взаимными «гостями». Потом, когда ты сам пустишься в путь и окажешься в доме своего «гостя», он и его домашние примут тебя и, в свою очередь, одарят.

Муж с гордостью показал мне золотые и серебряные кубки, ожерелья, дорогие, затканные золотом покрывала, меч с рукояткой, инкрустированной слоновой костью и серебром, рабынь и несколько слитков золота по таланту весом[12] — все это он получил в домах богатых островитян Эгейского моря. Он был уверен, что никто из них не приедет на Итаку, отдаривать ему никого не придется, и, значит, он получил от своих визитов немалую прибыль. Я занесла эти дары на глиняную табличку, и мы оттащили их в кладовку — мужу хотелось самому уложить все в сундуки. Двух девочек-рабынь, искусных в рукодельных работах, он отправил в ведение Евриклеи.

Одиссей был так доволен поездкой, что решил повторить ее через несколько месяцев, как только улягутся зимние шторма — теперь он хотел отправиться на север Эгейского моря. Я умоляла его отказаться от этой мысли — ведь далеко не все народы чтят заветы Зевса, и, высадившись на чужой земле, легко можно стать не гостем, а жертвой алчных местных жителей. Да и моря изобилуют пиратами. Но Одиссей уверил меня, что поплывет с хорошо вооруженной командой, и в тех городах, где надежда на подарки не оправдается, ему не будет грозить опасность, наоборот, он может совершить налет на приморские селения и захватить богатую добычу.

Кубок золотой двуручный с изображением Диониса. Кратер из серебра с узором из виноградных гроздьев. Кубок из серебра с золотой узорчатой каймой. Ларчик серебряный на колесиках для рукоделия. Веретено золотое. Ванна серебряная. Три котла-треножника бронзовых критской работы с изображением бычьих голов. Котел-треножник бронзовый с волнистым узором. Ваза большая глиняная с изображением осьминога. Ожерелье из золотой фольги. Серьги золотые с подвесками в форме листьев. Ожерелье золотое со вставкой из янтаря. Десять плащей шерстяных узорных. Восемь шерстяных хитонов. Топор нефритовый. Меч с рукояткой, инкрустированной слоновой костью и серебром, в инкрустированных ножнах. Два покрывала пурпурных, расшитых золотом. Две рабыни-ткачихи. Десять амфор вина, смешанного с благовониями. Золота пять талантов в слитках.

К вам мое слово, вожди и советчики славных феаков!

Этот странник, как кажется мне, чрезвычайно разумен.

Надобно нам предложить по обычаю гостю подарки.

Правят ведь в нашей стране двенадцать царей превосходных

Нашим могучим народом: меж ними тринадцатый сам я.

Свежевымытый плащ и хитон и еще по таланту

Ценного золота каждый из них пусть для гостя доставит.

Тотчас же эти дары принесем, чтоб, в руках их имея,

С радостным духом пошел чужестранец на пиршество наше…

* * *

И отвечал Алкиною царю Одиссей многоумный:

«Царь Алкиной, между всех феакийских мужей наилучший!

Если б еще мне и на год вы тут приказали остаться,

Чтобы поездку устроить и славных набрать мне подарков,

Я б согласился охотно: намного мне выгодней было б

С более полными в землю отцов возвратиться руками.

Был бы я боле тогда уважаем и был бы милее

Всем, кто увидит меня, когда я в Итаку вернуся».

Гомер. Одиссея

Поздней осенью, когда Итаку терзает северный ветер Борей, у меня родился сын. Как рассказать об этом? Радость, которую чувствуешь, глядя на этот крохотный комочек жизни, сопоставима только с болью, которую испытываешь при родах… Нет, радость — в тысячу раз больше. Я еще сильнее любила своего мужа за то, что он подарил мне это чудо. Я еще сильнее любила своего сына за то, что его отец — Одиссей. Я любила Лаэрта и Антиклею — просто за то, что они были рядом. Антиклея приносила бесчисленные жертвы Илифии[13] и велела Евриклее приглядывать, чтобы ни одна из рабынь нечаянно не скрестила рук, ног или даже пальцев, пока я рожаю. Евриклея металась по дворцу, из прядильной мастерской в ткацкую, из ткацкой — на кухню. А потом отчаялась и собрала всех рабынь в мегароне — так они и сидели там весь день и всю долгую осеннюю ночь, вытянув руки и ноги на всеобщее обозрение.

Позже Антиклея рассказала мне, что, когда Алкмена рожала Геракла от Зевса, ревнивая Гера приказала самой Илифии и мойрам скрестить руки, и роженица мучилась от бесплодный схваток до тех пор, пока ее подруга Галинфиада не обманула их всех, объявив, что Алкмена все-таки разрешилась от бремени. Удивленные богини опустили руки, и тогда Алкмена действительно родила. Мстительные боги за это превратили Галинфиаду в ласку — самое жалкое из земнородных существ, потому что она зачинает потомство через уши, а рожает, изрыгая его через рот.

Меня рассмешило, что наши рабыни в этом рассказе уподобились мойрам. Впрочем, и я ведь не Алкмена, и рожала я не от Зевса. Но клянусь, если бы мне предложили стать супругой царя богов и родить от него божественных отпрысков, я бы отказалась променять своего мужа на повелителя олимпийцев.

Мы назвали сына Телемах[14] — Одиссей мечтал, что он станет великим воином и будет добывать богатство в походах и набегах. Мне же хотелось для него совсем иной доли. Когда я смотрела на это крохотное нежное существо, которое тянуло ко мне ручки в поиске защиты, тепла и еды, мне страшно было представить, что когда-нибудь кто-то может поднять на него меч, пронзить копьем… Как я смогу жить, если его не станет? Но я не спорила с мужем — я была слишком благодарна ему за сына, слишком счастлива.

Лаэрт по случаю рождения внука переселился из сада во дворец. По вечерам вся семья собиралась в мегароне. Заходил Ментор, сын Алкима, — старший друг Одиссея. Чтобы разогнать вползающий в двери холод, зажигали много огня: пылали сосновые бревна в очаге, по всей зале были расставлены жаровни. Рабыни разогревали вино с медом и пряными травами. Огромный закопченный мегарон становился почти уютным. Лаэрт разделял между нами жареное мясо и всегда старался подсунуть мне лучший кусок. Люлька с Телемахом качалась, подвешенная к балке, из нее свисали пурпурные пеленки, и от их вида мне становилось тепло. Иногда ребенок начинал кряхтеть, я вставала, зарывалась лицом во все это нежное, теплое, родное — и он успокаивался, чувствуя мой запах, мое дыхание. Я совала ему в ротик кусочек сала, смоченного вином, и он сосредоточенно жевал его беззубыми деснами.

Пришла весна, а за ней и лето, над Итакой цвели мои любимые мирты. Телемах стал ползать. У него были огромные синие глаза, и он смотрел на мир с таким удивлением и восторгом, что мне часто хотелось плакать. Я выносила его за дворцовую ограду, и он вдумчиво рассматривал что-то в траве, хватал ручками цветы или следил за полетом птиц. Я сама кормила его грудью, хотя достать хорошую кормилицу не составляло труда: у старого Долия, который присматривал за садом, а заодно и за Лаэртом, жена незадолго до меня родила девочку, ее назвали Меланфо.

Долий приходил ко мне просить за жену — ему было лестно, что она станет кормилицей, а дочка — молочной сестрой будущего царя Итаки. Антиклея держала его сторону, но как я могла допустить, чтобы моего ребенка, когда он тянется крохотным ротиком к моей груди, передавали чужой женщине! Я пообещала Долию, что, когда Меланфо чуть-чуть подрастет, я возьму ее во дворец и она будет прислуживать мне, не зная черной работы. Антиклея рассердилась и долго врала что-то о болезнях, которые подстерегают кормящих женщин, о гневе богов, об испорченной фигуре, о грядущем равнодушии мужа… Но ничто на свете не могло оторвать Телемаха от моей груди.

Я не оставляла его ни на мгновение и только ночью уходила от него в супружескую спальню. Но моей постоянной болью было то, что в няньки Телемаху свекровь назначила Евриклею. Я терпеть не могла эту старуху, мне становилось почти физически плохо, когда она брала ребенка на руки. Но Антиклея была непреклонна, и мой муж поддержал ее: когда-то старуха вынянчила и вскормила самого Одиссея, теперь пусть она же нянчит его ребенка. Мне оставалось только возблагодарить богов, что Евриклея уже не может кормить грудью — иначе свекровь попыталась бы оторвать сына от моей груди и отдать его ненавистной рабыне.

…Несмотря на все эти мелкие неурядицы, я была счастлива. Но счастье длилось недолго — война стояла на пороге. Разговоры о ней шли девять лет, все привыкли, и никому не приходило в голову, что Менелай и Агамемнон наконец перейдут к реальным действиям. Казалось, что обманутый муж смирился со своей участью. Но однажды в нашу гавань причалил незнакомый корабль, а чуть позднее я увидела в окно, что во дворе появились мужчины в воинских доспехах. Я узнала среди них Агамемнона, Менелая и Паламеда, сына евбейского царя Навплия.

Этo был страшный день, наверное, самый страшный в моей жизни. Одиссей куда-то исчез, Лаэрт, по своему обыкновению, работал в саду, и мне пришлось самой принимать гостей.

Я сидела у очага в высоком кресле и пряла темно-фиалковую шерсть из серебряного ларчика, добытого Одиссеем во время его последнего плавания. Рядом покачивалась люлька с Телемахом — ему уже исполнилось девять месяцев, и обычно он предпочитал ползать по полу или сидеть на руках у нянек, но сейчас, несмотря на шум, он крепко спал. Гости сами ободрали и зажарили коз, которых по моему приказу рабы пригнали с ближайшего пастбища, и теперь угощались за накрытыми столами. На лестнице, ведущей в верхние покои, время от времени мелькало возмущенное лицо Антиклеи. Мне и самой было неловко без мужа сидеть с посторонними мужчинами, но не могла же я бросить гостей одних. Кроме того, мне не терпелось узнать, зачем они приехали.

Когда все было съедено и выпито, Агамемнон дал знак, чтобы его спутники умолкли. В зале стало так тихо, что был слышен шелест моего веретена. Царь Микен обратился ко мне:

— Я надеюсь, достойная Пенелопа, что твой безупречный супруг не избегает общения со своими старыми гостями и что лишь неотложные дела удерживают его от того, чтобы пировать сегодня с нами.

Я смутилась:

— Поверь мне, богоравный Агамемнон, я не знаю, где мой муж. Думаю, что мои посланные просто не сумели разыскать его. Возможно, он отправился на дальние пастбища… Но я надеюсь, что вы погостите в нашем дворце достаточно долго и еще не раз будете пировать с Одиссеем.

— К сожалению, мы не сможем воспользоваться вашим гостеприимством, достойная Пенелопа. Ахейский флот собирается в гавани Авлиды, туда прибыло около тысячи кораблей со всей Греции. Цари и герои, которые связали себя клятвой верности Менелаю, уже все там. Им на помощь пришли и те, кто клятвы не давал, — увезя Елену, Парис нанес оскорбление всем нам, ахейским владыкам. Даже престарелый царь Пилоса Нестор стоит в Авлиде с девятью десятками кораблей. Он правит третьим поколением людей, и ему давно пора на покой, однако же и он готов сражаться под стенами Трои. Один лишь Одиссей не откликнулся на призыв. Мы посылали к нему гонцов, но они вернулись ни с чем. Остается надеяться, что твой муж не собирается изменить ни клятве, которую он дал, ни старым товарищам, которые обращаются к нему за помощью.

Агамемнон говорил мягким дружелюбным голосом, но его слова были для меня приговором. Они увезут Одиссея. Увезут в далекую Троаду, на страшную войну, которая неизвестно когда закончится. Я понимала, что кампания под Троей — это не случайный набег на забытый богами городок. Илион окружен мощнейшими стенами — их построили Аполлон с Посейдоном, когда Зевс за какую-то провинность отправил их на службу к предыдущему троянскому царю, Лаомедонту. В распоряжении нынешнего царя, Приама, — тысячи великолепных воинов. Их поведет в бой сын Приама Гектор, воинская слава которого давно гремит по Ойкумене. Приаму с Гектором придут на помощь союзники, ведь вся Азия[15] заинтересована в том, чтобы крепкостенная Троя контролировала и защищала Геллеспонт — пролив, ведущий из Эгейского моря в Пропонтиду[16] и Аксинский понт, к землям амазонок, колхов и тавров… Это будет кровопролитнейшая и, что самое страшное, бесконечно долгая война. Увижу ли я своего мужа живым? Когда увижу?

— Мы все надеемся, что корабли Одиссея не заставят ждать себя, — вступил в разговор Паламед, — ведь Зевс жестоко карает клятвопреступников. А если царь богов и людей не пожелает вмешаться сам, ему помогут земные цари. Мы ведь еще не отплыли из Авлиды…

Это было оскорбление! Угроза! Я ничего не знала о посланцах Менелая, которые, по словам Агамемнона, приезжали к моему мужу, но, скорее всего, они просто не доплыли до Итаки. Как бы мне ни было горько отпускать Одиссея на войну, как бы ему самому ни хотелось остаться на родине, я была уверена, что он не запятнает себя ложью и трусостью. И я скорее согласилась бы увидеть его мертвым, чем опозоренным.

Я встала с кресла, и золотое веретено покатилось по полу, разматывая за собой ослепительно синюю нить. Телемах заплакал в своей люльке…

— Мой муж не клятвопреступник! Быть может, он узнал о вашем скором прибытии и уже готовит свои корабли. Пируйте спокойно, достойные гости. А я позабочусь, чтобы рабы поскорее нашли Одиссея и обрадовали вас известием, что итакийское войско собирается в поход.

Я вынула Телемаха из колыбели, намереваясь передать его в руки рабынь, — мне не хотелось оставлять его одного с посторонними мужчинами… Несчастный ребенок — неужели ему суждено расти без отца…

…И тут в мегарон вбежал Одиссей. В первый момент я не узнала его, а когда узнала — испугалась: на нем был рваный хитон, более подобающий рабу, чем царю, в волосах застряла солома. Он как-то скособочился и стал ниже ростом, все его тело вихляло и дергалось. У меня мелькнула мысль, что он попросту пьян. Но я еще ни разу не видела своего мужа пьяным — он всегда пил очень умеренно. А уж напиться с утра…

Одиссей как будто не увидел гостей или не узнал их. Он метался по мегарону и выкрикивал что-то несвязное. Я уловила слова: пахать, пахать и сеять, иду пахать и сеять — и он выбежал во двор. Изумленные гости последовали за ним. Я прижала Телемаха к груди и бросилась следом.

Появился Еврибат — он горбился еще сильнее, чем обычно, — подошел к Агамемнону:

— Радуйся,[17] владыка златообильных Микен, и ты, богоравный Менелай, и ты, достойный Паламед! Радуйтесь и все вы, дорогие гости! Увы, не в добрый час приехали вы на Итаку— гнев богов поразил нашего царя, безупречного Одиссея, и они лишили его разума. Вот уже много дней мы, его друзья, замечали странности в поведении царя, сегодня же болезнь окончательно прорвалась наружу.

Я в недоумении смотрела на Еврибата: что за ложь!

Тем временем Одиссей уже выводил из хлева упряжку, в которую были запряжены вол и единственный в нашем хозяйстве конь. За ними волочился бронзовый плуг. Одиссей выгнал их за ворота и стал пахать поросшую луговыми цветами лужайку, на которой мы так часто гуляли с Телемахом. Из мешка, висевшего у него через плечо, он выхватывал пригоршни чего-то белого и кидал в борозду — к своему ужасу я поняла, что это была соль. О боги, неужели мой муж действительно лишился разума? Но этого не может быть, ведь еще сегодня утром он был совершенно нормален.

Паламед подбежал к Одиссею и стал что-то говорить ему, но тот как будто не видел и не слышал. Он монотонно напевал бессмысленные слова, раскачивался из стороны в сторону и шел, тупо глядя в землю и швыряя пригоршни соли. Испуганные животные, которым еще никогда не приходилось пахать в одной упряжке, дичились и шарахались друг от друга. Я подумала, что конь сейчас понесет и опрокинет и вола, и плуг.

И вдруг Паламед бросился ко мне и выхватил у меня ребенка. Я не успела даже понять, в чем дело, а Телемах уже лежал на траве почти под копытами взбесившихся животных. Я закричала и попыталась кинуться к нему, но кто-то крепко схватил меня сзади.

— Сейчас мы узнаем, сумасшедший он или нет, — сказал Паламед.

Я извивалась и рвалась из чужих рук. Мой крик был слышен, наверное, даже во дворце. Но Одиссей, все так же мерно покачиваясь, шел вперед, одной рукой нажимая на плуг и раскидывая соль другой. Телемах отчаянно плакал. Передние копыта коня уже нависали над его головой. Конь встал на дыбы и заржал. В этот момент у меня перед глазами замелькали ослепительные белые пятна, ноги и руки стали холодными и вялыми, и больше я ничего не помню…

Я пришла в себя на ступеньках портика. Надо мной хлопотали Антиклея и рабыни.

— Где он? Он жив?

— Не волнуйся, госпожа, твой муж беседует с гостями в мегароне.

— Где Телемах?

— Телемах в своей комнате. У него немного ушиблена головка, но это пройдет, все будет хорошо.

Я кинулась наверх. Мой ребенок лежал на постели и весь трясся то ли от боли, то ли от ужаса. Евриклея прикладывала к его лбу мокрую тряпку. Я отшвырнула старуху и увидела на маленькой головке красно-синий кровоподтек.

— Не бойся, госпожа, ушиб не сильный, он испугался просто. Мы завтра принесем жертвы Аполлону и Асклепию, все и пройдет…

Когда Паламед собирал по Греции войско, он привел, вопреки его желанию, Улисса[18], притворившегося безумным. А именно, когда тот засевал пашню солью, запрягши разных по природе животных, Паламед подложил ему в борозду сына. Увидев его, Улисс остановил плуг и, взятый на войну, имел достаточно причин для горя.

Первый Ватиканский мифограф

Когда Телемах успокоился и заснул, я оставила его на Евриклею и ушла в свою спальню. Я все еще чувствовала сильную слабость. Кроме того, у меня было ощущение, что мир стал нереальным, — такого попросту не могло быть: конские копыта топчут нашего ребенка, чужие мужчины выкручивают мне руки, а мой муж даже не пытается защитить нас. Быть может, он и правда сошел с ума? Это было бы страшно, но все-таки понятно. А если он в здравом уме, этого понять нельзя, это значит, что бронзовое небо над моей головой дало трещину и мир рушится, ввергаясь в первозданный хаос.

Одиссей пришел ко мне поздно ночью. Он воткнул факел в кольцо и сел на постель. На нем был двойной пурпурный плащ, скрепленный массивной золотой пряжкой: собака, терзающая оленя. В жарком свете факела плащ его полыхал, как костер, бросая кровавые отблески на лицо. Одиссей был грустен, но спокоен.

— Я иду на войну, Пенелопа. Я сделал все, чтобы этого избежать. Я симулировал безумие, я рисковал своим добрым именем и, быть может, своей жизнью, чтобы не оставить вас с Телемахом. Но проклятый Паламед сумел меня подловить.

Я остановил коня, а после этого притворяться было бесполезно. Надеюсь, ты понимаешь, что все, что я сделал, я сделал для вас.

Да, я понимала. Что я могла возразить? Он сделал то, что сделал, и слова теперь были бесполезны. Но оставался еще один вопрос.

— Одиссей, ты хотел стать клятвопреступником? Ты сам предложил женихам Елены дать эту страшную клятву, ты первым из всех дал ее. Не будь этого, война бы не началась. Я уверена, что по всей Греции тысячи женщин проклинают сейчас твое имя. Неужели ты мог бы остаться на Итаке, в то время как все остальные из-за тебя идут сражаться под стенами Трои? Идет даже престарелый Нестор, который годится тебе почти что в деды.

Одиссей опрокинулся на спину рядом со мной. Его рука осторожно, словно пробуя, погладила меня по бедру.

— Пенелопа, какое нам дело до других и до того же Нестора. Гермес освободил моего деда от необходимости соблюдать клятвы. Думаю, он и меня бы простил. Моя покровительница Афина любит мудрых, а согласись, что это был неглупый ход запрячь быка и коня в одну упряжку и сеять соль. — Он тихо засмеялся. — Увы, Паламед оказался мудрее меня. Нет — хитрее меня. Но с ним я еще рассчитаюсь, вот увидишь…

— Ты волнуешься только о богах? А люди?

— Боги простили бы меня, а люди ничего не смогли бы мне сделать. Впрочем, теперь людям не за что упрекать меня — я иду на войну. Мы поговорили с Агамемноном, и все оказалось не так уж плохо. Он утверждает, что никто не собирается с налета громить Трою, и дело не в том, что у нее крепкие стены. Просто, когда все троянские воины за этими стенами укроются, окрестные земли останутся без защиты, а там есть чем поживиться. Троада — богатая страна, Пенелопа. И теперь я думаю: может, оно и к лучшему, что Елена бросила Менелая, иначе мы бы никогда не собрались разграбить Троаду.

— Одиссей, разве нам мало того, что у нас есть? Лучше бы вы быстрее отбили Елену и вернулись домой!

Но он не слушал меня и продолжал возбужденно говорить:

— А сколько еще мелких островов разбросано перед Геллеспонтом и в Пропонтиде! Пока Троя контролирует Геллеспонт, большая флотилия там не пройдет, разве что случайный корабль под покровом ночи, поэтому они на этих островах даже стен не строят вокруг своих селений. А теперь, осадив Трою, мы станем хозяевами пролива. Все острова будут наши, все прибрежные земли, лежащие к северу и востоку. Я вернусь богатым человеком, Пенелопа.

Его рука медленно сдвигала платье вверх по моим коленям.

— Если вернешься.

— Я вернусь! — Он засмеялся. — Я не собираюсь лезть под вражеские стрелы без особой надобности. Пусть это делают дураки, которые хотят прославиться храбростью. А Одиссей Лаэртид намерен прославиться хитростью. И клянусь Афиной, моей покровительницей, ему это удастся. Мне, как ты понимаешь, глубоко безразличны семейные проблемы Менелая. Но раз уж так получилось, что я иду на эту войну, я иду, чтобы вернуться с добычей. А добыча достается не самым храбрым — самым храбрым обычно достается лишь погребальный костер, в который безутешные соратники кидают не нужные им самим безделушки. Я хочу стать богатым. И сделать таковыми свою жену и сына. Ты должна доверять мне, Пенелопа.

Он был прав, как всегда. Он был моим мужем, и я любила его. И когда его рука уже играла короткими и влажными завитками моих волос, я вдруг поняла, что, может быть, это в последний раз. Я плакала долго и отчаянно, но это не помешало ему овладеть мною, и я — наверное, впервые в жизни — ничего при этом не почувствовала, кроме пустоты и усталости.

Потом он сказал:

— Я постараюсь не рисковать, и все-таки война есть война. Троянцы славятся как хорошие копейщики и стрелки из лука. И биться на колесницах они мастера. Все может быть. Если я не вернусь, ты должна заботиться о моих отце и матери так, как мы это делали вместе. Нет, вдвойне, раз меня не будет на Итаке. Расти сына. Если что, спрашивай совета у Ментора — он мой друг, он будет за вами присматривать. И помни, что жена Одиссея должна быть безупречна. Я еще прославлю свое имя. И никто не посмеет сказать, что у великого царя Одиссея недостойная жена. Пусть вся Ойкумена смеется над Менелаем — я не допущу, чтобы кто-то так же смеялся надо мной.

— Мне не важно, кто над кем смеется. Я просто люблю тебя и буду ждать тебя вечно.

Он сжал мое запястье, и я опять расплакалась, а он продолжал:

— Если я не вернусь, то, когда Телемах вырастет и станет мужчиной, ты можешь выйти замуж и оставить этот дом. Сюда никого не приводи. Вдова Одиссея может стать женой другого царя, но не потаскухой, оскверняющей ложе первого мужа.

— Одиссей, разве я когда-нибудь давала тебе повод так говорить со мной…

— Никогда. Но разве ты еще не поняла, что я ухожу надолго? Очень надолго, Пенелопа.

— Я клянусь, что я буду ждать тебя, Одиссей!

Так оно и случилось он ушел надолго. С того дня прошло почти десять лет, но я сдержала слово. Впрочем, это было нетрудно, потому что ни один человек на свете не нужен мне, кроме моего мужа, царя Итаки, богоравного Одиссея Лаэртида.

Помню я время, когда, родимый наш край покидая,

Взял он за правую руку у кисти меня и сказал мне:

— Невероятно, жена, чтоб из пышнопоножных ахейцев

Все из троянской земли воротились домой невредимо.

Слышно, что жители Трои — мужи, превосходные в битвах,

Бьются прекрасно на копьях и метко стреляют из лука,

И мастера в колесничных сраженьях, решающих быстро

Спор великий войны, одинаково всех не щадящей.

Можно ли знать, возвратит ли домой меня бог иль погибну

Там я под Троей? Поэтому ты обо всем здесь заботься.

Думай о доме всегда, об отце и об матери столько ж,

Сколько теперь, или больше еще, раз меня тут не будет.

После ж того, как увидишь ты выросшим нашего сына,

Замуж иди, за кого пожелаешь, оставивши дом свой.

Гомер. Одиссея

Корзина 4

Царь Одиссей был вождем кефаленцев, возвышенных духом,

Что обитали в Итаке, в колеблющем листья Нерите,

Что Эгилип населяли суровый, с землей каменистой,

И Крокилеи, и Закинф, и острова Зама округу,

И материк, и живущих на береге, против лежащем.

Был их вождем Одиссей, по разумности равный Зевесу.

Вместе с собой он двенадцать привел кораблей краснощеких.

Гомер. Илиада

До меня стали доходить вести о том, как идут сборы на войну, и в них часто упоминалось имя Одиссея. Я радовалась, что он жив, что он все большую роль играет в собрании ахейских царей. Признаться, поначалу я думала, что в войске Агамемнона Одиссей так и останется второстепенным вождем — ведь он привел с собой только двенадцать кораблей, в то время как другие цари возглавляли флотилии по сорок — шестьдесят кораблей, а некоторые — и больше. Но мой муж действительно выделялся умом и хитростью, поэтому ему стали давать самые сложные дипломатические поручения. Правда, порою мне казалось, что лучше бы ему было за них не браться.

Меня немного расстроило, что Одиссей участвовал в поездке на остров Скирос, чтобы привлечь в войско ахейцев юного Ахиллеса. Мальчику не исполнилось еще и пятнадцати лет, к тому же было предсказано, что если он примет участие в походе на Трою, то обязательно погибнет, хотя перед этим и покроет себя великой славой. Естественно, что родители Ахиллеса пытались не пустить его на войну, благо он не приносил клятвы женихов — его тогда еще не было на свете. Мать Ахиллеса, богиня Фетида, поселила сына на Скиросе, у царя Ликомеда — тот имел множество дочерей, и мальчика скрыли среди них, переодев в женское платье.

Посланцы Агамемнона не имели доступа в женские покои и не могли даже поговорить с Ахиллесом. Выход придумал Одиссей: вместе с Диомедом[19] они переоделись купцами и привезли во дворец Ликомеда множество тканей, украшений и безделушек, до которых так охочи девушки. Дочери царя стали рассматривать товары, среди которых как бы случайно оказался богато изукрашенный меч. В это время оставшиеся во дворе спутники Одиссея подняли шум: ударяли клинками о щиты, издавали боевые кличи. Девушки решили, что на дворец напали пираты, и в испуге разбежались, лишь одна из них схватила меч и бросилась наружу, чтобы принять участие в битве. Так Одиссей смог опознать Ахиллеса и привлечь его к участию в войне.

Юноша немедленно отплыл с Одиссеем и Диомедом в родную Фтию и, несмотря на протесты отца, царя Пелея, выступил в Авлиду во главе флотилии из пятидесяти кораблей. Это, конечно, усилило армию Агамемнона, да и само появление в ее рядах Ахиллеса, сына богини, о котором было предсказано, что он станет величайшим воином, не могло не вдохновлять ахейцев. Тем более что прорицатель Калхас объявил: без Ахиллеса они не одержат победы. И все-таки мне жалко было юношу, который пошел на войну, зная, что он обречен погибнуть и никогда больше не вернуться на родину. Еще большую жалость вызывает несчастная мать. Конечно, богиня, родившая от смертного мужа, обречена на то, чтобы пережить своего ребенка. Но одно дело знать, что он прожил долгую и счастливую жизнь, и совсем другое — провожать его, совсем еще мальчика, на войну, с которой ему не суждено вернуться.

Кстати, позднее, уже совсем недавно, на десятом году войны, я узнала, что предсказание сбылось — Ахиллес погиб от стрелы Париса. Фетида очень тяжело переживала его смерть, а вместе с ней оплакивали племянника ее многочисленные сестры, дочери морского бога Нерея. Говорят, из глубины моря у берегов Троады слышались страшные стоны и крики.

Мне кажется, Одиссею не следовало ввязываться в эту историю. Впрочем, у мужчин своя логика: они думают только о победе, и им мало дела до женских слез. И я не могу осуждать своего мужа за то, что он лишь блестяще выполнил поручение, которое оказалось не по силам другим посланцам Агамемнона.

Другая весть из Авлиды тоже меня очень расстроила: прорицатель Калхас сообщил, что Троя падет на десятом году осады. Конечно, Одиссей предупреждал, что война продлится долго, но мысль о таком безумном сроке не приходила мне в голову. Десять лет спать одной! Долгие десять лет не чувствовать его тепла рядом с собой на ложе… Забыть его улыбку, его запах… Нет, я никогда не забуду их, хотя бы он отсутствовал не десять, а двадцать лет. Но он — будет ли он так же помнить меня все эти годы? Я стану совсем старухой, когда он вернется, — мне будет двадцать девять лет! А Телемах? Ведь это значит, что он вырастет без отца. Кто будет учить его всему тому, что должен знать и уметь мужчина? На Лаэрта надежды мало — он ни о чем не думает, кроме своих яблонь и виноградников.

Да будут прокляты все прорицатели на свете! Лучше бы я не знала об этом заранее — тогда каждый день был бы наполнен надеждой на нашу скорую встречу. Я бы каждый рассвет встречала с радостью, мечтая, что он знаменует собой день возвращения Одиссея. Теперь же каждый раз, когда Эос окрасит небо своими пурпурными пальцами, я буду знать, что меня ждет еще один день одиночества.

Я не могу не верить Калхасу — ему верят все ахейские вожди. Кроме того, боги послали совершенно недвусмысленное знамение, которое видело множество народу и которое смог бы истолковать даже ребенок. Когда в Авлиде совершали какое-то очередное жертвоприношение, из-под алтаря выползла огромная змея, поднялась по платану и напала на воробьиное гнездо. Она сожрала восемь птенцов и их мать, а потом окаменела. Ясно, что девять погибших птиц — это девять страшных лет, когда ахейцы будут бесплодно стоять под стенами Трои. На десятом году война закончится. Калхас уверяет, что она завершится нашей победой, но из чего он это вывел — я не поняла.

Вскорости после того, как ахейцев суда собираться

Стали в авлиде, готовя погибель Приаму и Трое.

Мы, окружая родник, на святых алтарях приносили

Вечным богам гекатомбы отборные возле платана,

Из-под которого светлой струею вода вытекала.

Знаменье тут нам явилось великое: с красной спиною

Змей ужасающий, на свет самим изведенный зевесом,

Из-под алтарных камней появившись, пополз по платану.

Там находились птенцы воробья, несмышленые пташки.

На высочайшем суку, в зеленеющих скрытые листьях,

Восемь числом, а девятая мать, что птенцов породила

Жалко пищавших птенцов одного за другим поглотил он,

Мать вкруг дракона металась, о милых печалуясь детях.

Вверх он взвился и схватил за крыло горевавшую птичку.

После того, как пожрал он птенцов воробьиных и мать их,

Сделало смысл появленья его божество очевидным:

Сын хитроумного Крона тотчас превратил его в камень.

Все мы, в безмолвии стоя, дивились тому, что случилось:

Вышло на свет ведь при жертве ужасное чудище божье.

Тотчас тогда, прорицая, Калхас обратился к ахейцам:

«Длинноволосых ахейцев сыны, отчего вы молчите?

Знаменьем этим событье являет нам Зевс промыслитель, —

Позднее, с поздним концом, но которого слава не сгинет.

Так же, как этот сожрал и птенцов воробьиных, и мать их, — >

Восемь числом, а девятую мать, что птенцов породила, —

Столько же будут годов воевать и ахейцы под Троей,

Широкоуличный город, однако, возьмут на десятом».

Гомер. Илиада

И еще одна весть из Авлиды, которая заставила меня содрогнуться. С тех пор прошло почти десять лет, но до сих пор мне больно вспоминать летнее утро, когда угаритский купец Илимилку вытащил свой корабль на песок в нашей гавани и поднялся по дороге, ведущей во дворец.

Его гребцы принесли с собой несколько тюков — я уже не помню, что в них было. Пока Антиклея рассматривала товары и приказывала Евриноме вытащить из кладовки изделия наших ткачих, я велела накрыть столы в мегароне и пригласила мореходов отобедать. Антиклея сделала страшное лицо — она считала, что торговцы могли бы угоститься в каком-нибудь другом доме, где есть мужчины, — но спорить было уже поздно, и ей пришлось составить мне компанию, чтобы придать происходящему видимость приличия. Впрочем, ей и самой не терпелось узнать что-нибудь о том, как идут сборы на войну и не отплыла ли уже флотилия ахейцев к берегам Трои.

Нам повезло больше, чем мы могли ожидать, — купец покинул гавань Авлиды всего лишь несколько дней назад. Он привез туда товары, которые могли понадобиться воинам в пути, и торговал, пока флотилия Агамемнона не ушла в море. От него мы узнали о том, что это была уже вторая попытка ахейцев доплыть до Трои — первая окончилась неудачей. Не дойдя до Геллеспонта, ахейцы напали на владения Телефа в Мисии и опустошили прибрежные селения. Телеф, сын Геракла, не был союзником Агамемнона, но поддерживал с ахейскими царями добрососедские отношения. Теперь ему пришлось двинуть свое войско против бывших друзей. Дело закончилось переговорами, во время которых ахейцы уверяли, что ошиблись: они не знали, что разоренные ими земли принадлежат Телефу. Думаю, что они покривили душой: ведь Телеф был женат на дочери Приама и, значит, являлся его естественным союзником. Рано или поздно он пришел бы на помощь тестю, и Агамемнон решил первым нанести удар.

Но боги покарали лжецов, к тому же нарушивших законы гостеприимства (Телеф был гостем многих ахейских царей). Когда флотилия отплыла от берегов Мисии, начался страшный шторм, раскидавший корабли ахейцев, и потерявшим друг друга вождям пришлось возвращаться в Авлиду.

Пока купец рассказывал все это, мы с Антиклеей с трудом сдерживали волнение. Ведь в Мисии разыгралось кровопролитное сражение, да и шторм мог погубить часть кораблей. Наконец я не выдержала:

— Скажи мне, достойный Илимилку, не слышал ли ты, что во время всех этих событий делал царь Итаки Одиссей? Вернулся ли он в Авлиду со своими воинами? Выступил ли в новый поход?

Я боялась, что купец ничего не сможет мне рассказать, — Одиссей был всего лишь одним из многих десятков ахейских вождей. Но, к моему удивлению, мой гость хорошо знал его. И то, что он поведал, заставило меня много ночей проливать слезы. Мне хотелось бы верить, что купец солгал, но это было слишком маловероятно: зачем гостю очернять хозяина дома в глазах его жены и матери? Кроме того, люди не склонны тепло принимать тех, кто приносит дурные вести, и, если бы купец хотел обмануть меня, он скорее сочинил бы историю о ратных подвигах Одиссея и о богатой добыче, которую тот захватил в Мисии, — это помогло бы ему продать нам свои товары, да еще и получить дорогие подарки в придачу.

Впрочем, купец не прогадал — Антиклея была так рада, что сын ее жив и здоров, что отдала ему несколько десятков узорных плащей и хитонов почти задаром. Что же касается меня, то принесенные купцом вести потрясли меня, и все же я подарила гостю два критских треножника из тех, что Одиссей когда-то выменял на мое приданое. Я считаю, что людей надо вознаграждать за правду, какой бы горькой она ни была. И я сама, раз уж я пишу эти заметки, стараюсь сообщать в них одну лишь правду. Поэтому я ничего не утаю из того, что, по словам купца, произошло в авлидской гавани перед второй попыткой Агамемнона выйти в поход на Трою.

Несчастье зрело давно. Еще полвека назад отец Агамемнона Атрей дал обет принести в жертву Артемиде лучшего ягненка в своих стадах. Но когда у одной из овец родился ягненок из чистого золота, Атрей нарушил клятву — он задушил его и спрятал в ларец. Артемида не стала преследовать нечестивца, но обиду затаила и решила выместить ее на потомках царя.

В те дни, когда флотилия ахейцев готовилась вторично выступить из авлидской гавани, богиню вновь прогневили, теперь это сделал сын Атрея Агамемнон: поразив на охоте оленя, он сказал, что даже сама Артемида не справилась бы лучше. И тогда разгневанная дочь Зевса, вспомнив заодно и былую обиду, запретила ветрам нести по морю ахейские корабли. Тщетно ждали мореходы попутного ветра, и в конце концов прорицатель Калхас вопросил богов и объявил волю Артемиды: она потребовала, чтобы ей принесли в жертву дочь Агамемнона Ифигению.

Мы с Ифигенией были хорошо знакомы и в детстве часто играли вместе: она не раз гостила у своего дяди Менелая в Спарте. А однажды отец взял меня в Микены, и мы с ним жили во дворце у Агамемнона. Меня поселили в одной комнате с Ифигенией, и мы бегали по микенским улицам с ее подружками, а по ночам подолгу болтали и лакомились сушеными фигами, которые она держала в ларчике под кроватью.

Я слышала сплетни о том, что Ифигения была на самом деле дочерью Елены и Тесея и что Клитемнестра взяла ее в дом и объявила своим ребенком от Агамемнона, дабы спасти репутацию сестры. Но я как-то не придавала этому значения. Ифигения любила Клитемнестру и считала или, по крайней мере, называла ее своей матерью. У нее были младшие сестры, с которыми она очень дружила, и брат Орест — мрачный и надутый, в отца. В глазах Клитемнестры всегда жила какая-то невысказанная суровость и боль; много позже я поняла, что она тосковала по первому мужу и сыну — она так никогда и не примирилась с тем, что стала женой их убийцы Но Ифигения, наверное, не знала этой истории. Мне кажется она всех любила — и своего надутого братца, и даже Агамемнона… В ней — единственной из этой семьи — было что-то светлое, солнечное, легкое. Она умела быть счастливой без причины. Наверное, она и правда была дочерью Елены.

Я так хорошо помню ее двенадцатилетнюю: летящая походка, растрепанные светлые волосы, восторженно распахнутые серые глаза, на губах — крошки утащенного из кухни и съеденного впопыхах печенья. Она хватает меня за руку, сует в ладонь несколько печений и хохочет…

И вот ее приволокли на алтарь и зарезали там, как овцу, — все это для того, чтобы Менелай мог вернуть жену, которую давно уже не любил. Чтобы тысячи ахейцев, которые не хотели идти на эту войну, и тысячи троянцев, которые проклинали и Париса, и Елену, полегли под стенами Илиона. Чтобы разоренные села Троады погибли в пламени пожаров. Чтобы мой муж приехал ко мне, постаревшей, с кучей ненужного мне барахла и Евринома заполнила еще несколько табличек списками золотых чаш и серебряных ванн…

…Когда Агамемнон решился принести дочь в жертву, перед ним встала проблема: как заманить ее в Авлиду. Присутствие молодой девушки в военном лагере было, мягко говоря, неуместным, и для того, чтобы вызвать ее к отцу, нужны были какие-то особые причины… Мне больно писать об этом, но тут на помощь опять пришел Одиссей — именно его Агамемнон отправил в Микены, чтобы привезти девушку. Не знаю, кто из них придумал сказать Ифигении, что ее просватали за Ахиллеса и что свадьба должна состояться до выступления ахейцев на Трою. Думаю, что это была идея моего мужа — потому его и избрали посыльным.

Одиссей блестяще справился с поручением. Ни у Клитемнестры, ни у самой Ифигении не возникло никаких подозрений, и они вместе со своим провожатым прибыли в Авлиду… Не знаю, как мог Одиссей смотреть в счастливые глаза девушки, которая радовалась предстоящей свадьбе. Ахиллес тогда еще не успел совершить никаких подвигов, но он был сыном богини и ему предсказали, что он станет великим героем и воином. Ифигения, наверное, страшно радовалась и волновалась. Представляю, как она перебирала свои наряды и украшения, раскидав их по всей комнате и поминутно глядя в зеркало. Как мечтала понравиться жениху, как плакала и смеялась одновременно, как заливалась краской, спрашивая совета у матери…

Первым, кто встретился им в ахейском лагере, был Ахиллес, которого Клитемнестра немного знала. Он вежливо приветствовал женщин и пошел дальше, не проявив никакого интереса к невесте. Тогда страшное подозрение закралось в душу Клитемнестры, но Одиссей не позволил ей повернуть колесницу.

К чести Ахиллеса надо сказать, что он не знал о замыслах Агамемнона. Когда выяснилось, что царь воспользовался его именем, чтобы заманить девушку на жертвенник, сын Фетиды был готов защищать ее с оружием в руках. Но Ифигения объявила, что готова исполнить волю Артемиды.

Как я узнаю ее в этом жесте — порывистая, беспечная, щедрая, готовая все отдать, если кто-то попросил, даже жизнь.

Ее зарезали на алтаре, и я не очень-то верю россказням о том, что в последний момент Артемида заменила Ифигению ланью, а девушку перенесла в свой храм в Тавриду и сделала жрицей. Никто не видел ее с того дня, да и всю эту историю с подменой стали рассказывать значительно позже.

Мне было трудно поверить, что Ифигении больше нет. Страшно было представить себе участь Клитемнестры, которая вот уже второго ребенка потеряла по воле своего мужа. Как могла она оставаться его женой? Я считаю, что узы брака святы, но я не могу осуждать Клитемнестру за то, что после отъезда Агамемнона она сошлась с неким Эгистом. Да пошлют ей боги счастья в ее последнем браке.

Но страшнее всего в этой истории была для меня роль Одиссея… Кто я, чтобы осуждать своего мужа? Он царь и воин, он славится своим хитроумием, и мудрая Афина покровительствует ему. Он выполнил приказ предводителя войска, а на войне приказы не обсуждают. И он блестяще справился с поручением. Но почему это поручение дали именно ему — вот что не дает мне покоя! А если бы на месте Одиссея был Аякс Теламонид или мудрый Нестор — согласились бы они обманом повести девушку на смерть? Ахиллес, например, с оружием в руках готов был отстаивать Ифигению, а заодно и свое доброе имя. Агамемнон мудрый военачальник, он дает приказ тому, кто согласен и способен его выполнить. Нет, лучше я не буду думать об этом.

После того как они выплыли из Аргоса и вторично прибыли в Авлилу, поход был задержан неблагоприятной погодой. Тогда Калхант сказал, что они не смогут пуститься в плавание, пока не принесут в жертву Артемиде самую красивую из дочерей Агамемнона; богиня же гневается на Агамемнона за то, что он, поразив на охоте оленя, сказал: «Даже сама Артемида не смогла бы…»; другой причиной гнева Артемиды было то, что Атрей не принес ей в жертву золотого ягненка.

Получив такое прорицание, Агамемнон послал к Клитемнестре Одиссея и Талфибия, прося прислать Ифигению и сославшись при этом на свое обещание выдать ее замуж за Ахиллеса в награду за то, что он согласился принять участие в походе. Когда Клитемнестра прислала ее, Агамемнон подвел ее к алтарю и уже собрался заколоть, но Артемида похитила ее и перенесла к таврам, сделав Ифигению своей жрицей. Вместо нее богиня подвела к алтарю оленя.

Аполлодор. Мифологическая библиотека

Когда Агамемнон с братом Менелаем собирались вести собравшихся вождей в Трою, чтобы вернуть Елену, жену Менелая, которую увез Александр, из-за гнева Дианы непогода удерживала их в Авлиде, потому что Агамемнон надменно говорил о Диане и на охоте убил ее лань. Когда он созвал гадателей и Калхант сказал, что он не сможет умилостивить Диану, если только не принесет в жертву Ифигению, дочь Агамемнона, Агамемнон, услышав это, стал отказываться. тогда Улисс сумел уговорить его. Улисса и Диомеда послали привезти Ифигению, и, когда они прибыли к ее матери Клитемнестре, Улисс солгал, что ее отдают в жены Ахиллу. Когда он привез ее в Авлиду и отец собирался принести ее в жертву, Диана пожалела девушку и, затуманив их взор, подложила вместо нее лань, а Ифигению по облакам перенесла в Таврическую землю и сделала там жрицей в своем храме.

Гигин. Мифы

Мысли о гибели Ифигении долго не давали мне покоя. Значительно позднее от одного из заезжих мореходов мне довелось услышать другую версию той же истории. Говорили, что Агамемнон, узнав о пророчестве Калхаса, отказался пожертвовать дочерью и Одиссей отправился в Микены без его ведома. Он написал Клитемнестре подложное письмо от имени Агамемнона, и царица с радостью вручила свою дочь посланнику мужа.

Не знаю, кому верить, — все это слишком страшно.

Неужели Одиссею так нужна была эта война? Мне кажется, любой разумный человек должен был обрадоваться, что боги противятся отплытию ахейского флота из Авлиды, и отправиться домой, к семье.

Будь проклят Гермес, давший Автолику и его потомкам дозволение на ложь!

О богиня Афина, покровительница Одиссея, зачем ты поощряешь моего супруга на этом пути? Неужели его хитрость — это и есть та самая мудрость, которой ты так прославлена и которой ты одаряешь своих любимцев? Я не верю, что Одиссей мог сам придумать и совершить такое!

Что чувствовал он, когда нож Калхаса вонзился в сердце Ифигении, — неужели гордость за свое хитроумие?

Такие мысли сводили меня с ума долгими одинокими ночами. А потом я запретила себе думать на эту тему. Война есть война — оставим ее мужчинам. Мне же надо заботиться о мире, о нашем доме, о сыне. И когда мой муж вернется на Итаку, я не спрошу его ни о чем. Только бы он вернулся!

Улисс выдумал сильное и неожиданное для всех средство. а именно, отправившись в Микены, ни с кем не посоветовавшись, он доставляет Клитемнестре ложное письмо, будто бы от Агамемнона, содержание которого было следующее: Ифигения, как старшая, просватана за Ахилла, и тот не прежде отправится под трою, чем будет исполнено обещание; поэтому он просит прислать поскорее ее и все, что нужно для бракосочетания. Кроме того, наговорив много в пользу этого дела, но умолчав о главной причине, Улисс внушает женщине доверие: услышав это, Клитемнестра с радостью вверяет ему Ифигению, (…) главным образом потому, что выдает дочь замуж за столь славного человека. Улисс, сделав это, за несколько дней возвращается к войску и неожиданно объявляется вместе с девушкой…

Диктис Критский. Дневник Троянской войны

Не могу умолчать еще об одном поручении, которое Агамемнон дал Одиссею, — избавить войско от заболевшего Филоктета[20]. Его укусила змея, и рана стала источать невыносимое зловоние. Несчастного пытались вылечить, благо в походе принимали участие сыновья Асклепия, Махаон и Подалирий. Но на этот раз врачебное искусство оказалось бессильным, и Агамемнон решил, что нет смысла тащить с собой безнадежного больного.

Филоктет вел под Трою семь кораблей, и, мне кажется, было бы резонно отправить его на родину на каком-то из них. Однако Агамемнон не захотел терять ни судно, ни воинов, которые на нем находились, и приказал Одиссею высадить Филоктета одного на пустынном берегу острова Лемнос. Не знаю, как мой муж уговорил несчастного сойти с корабля, — наверное, опять прибегнул к какой-то хитрости. Во всяком случае, Филоктет на многие годы остался там, страдая от раны и с трудом добывая себе пропитание охотой.

Забегая вперед, скажу, что значительно позднее, уже на десятом году войны, ахейцы получили предсказание, что они не смогут взять Трою без помощи Филоктета, который был владельцем замечательного лука и стрел, доставшихся ему от Геракла. Тогда Агамемнон решил все-таки исцелить его и привезти на берега Геллеспонта. Он не нашел ничего лучшего, чем поручить это дело Одиссею, несмотря на то что именно Одиссей в свое время бросил больного на Лемносе. Самое удивительное, что Одиссей отравился. Не знаю, как он мог смотреть Филоктету в глаза после того, что сделал; как мог сам Филоктет согласиться на уговоры… Наверное, Одиссей снова прибегнул к каким-то хитростям и лжи.

Мне кажется, Агамемнон специально дает моему мужу самые неприятные поручения, выполняя которые, тот рискует покрыть себя дурной славой. Конечно же Агамемнон просто завидует его хитроумию и мудрости. А Одиссей, как дисциплинированный воин, к тому же связанный клятвой верности Менелаю, не считает себя вправе отказывать вождю. Надеюсь, люди не станут порицать его за это.

Когда эллины позже стали совершать жертвоприношение Аполлону, с алтаря сползла водяная змея и укусила Филоктета. Рана оказалась неизлечимой; она издавала отвратительный запах, который войско было не в силах вынести. Тогда Одиссей по приказу Агамемнона высадил Филоктета на острове Лемносе вместе с принадлежавшими филоктету луком и стрелами Геракла. Филоктет стал там охотиться за птицами и таким образом добывал себе пропитание в этой пустынной местности.

(. .)

Когда уже прошло десять лет войны и эллины пали духом, Калхант вещал, что Троя не может быть взята без помощи лука и стрел Геракла. Услышав это, Одиссей в сопровождении Диомеда отправился к Филоктету на Лемнос, овладел при помощи хитрости луком и стрелами Геракла и убедил Филоктета отплыть под Трою. Филоктет отправился туда и, после того как его исцелил Подалирий, выстрелом из лука убил Александра.

Аполлодор. Мифологическая библиотека

Последней весточкой, которая дошла до меня с берегов Троады перед тем, как связь с Геллеспонтом надолго прекратилась, было сообщение о высадке ахейцев на троянскую землю. В те дни местные жители спешно покидали побережье в страхе перед захватчиками, сами же ахейцы не слишком препятствовали этому, потому что им надо было прежде всего обустроить свой лагерь до начала военных действий. Сотни беженцев на рыбачьих судах и лодчонках, не предназначенных для дальнего плавания, выходили в открытое море. Множество из них погибало, но некоторые добирались до берегов Фракии или до островов Эгейского моря и рассказывали о начинающейся на берегах Геллеспонта резне. Другие мореходы разносили эти известия по всей Ойкумене. Так я узнала о том, что Одиссей жив и благополучно высадился в Троаде.

Мне повезло больше, чем другим ахейским женам, — ведь беженцам было не до того, чтобы запоминать имена захватчиков. Но Одиссей во время высадки проявил такую смекалку, что историю эту узнали и запомнили многие. Было предсказано, что первый воин, коснувшийся троянской земли, первым падет в битве, поэтому, когда корабли приблизились к берегу, ни один из ахейцев не захотел прыгать на сушу. Возникла заминка, которая могла бы стать роковой, и тогда мой муж бросил на песок свой щит и соскочил на него. Троянской земли он не коснулся, но воины с других кораблей не заметили его уловки. Увидев, что первый ахеец уже стоит на суше, Протесилай из Фессалии прыгнул на берег — он и стал первой жертвой войны, пав от руки Гектора.

Мой муж заслужил этим поступком славу храбреца, который не испугался пророчества, — ведь мало кто видел, что он коснулся лишь собственного щита. Многие потом удивлялись, что он остался жив и, значит, предсказание не исполнилось.

Жалко Лаодамию, жену Протесилая, — они расстались сразу после свадьбы, не успев даже достроить дом, в котором собирались жить. Она долго не верила в смерть мужа, и Гермес, пожалев ее, вывел Протесилая из Аида, чтобы они могли еще раз повидаться. Но получилось только хуже: Лаодамия решила, что муж ее ожил, а когда узнала, что им надо вновь расстаться, теперь уже навсегда, покончила жизнь самоубийством.

Протесилаю

«Первый в народе» — мне выло дано роковое прозванье:

Первым я из бойцов пал во фригийской войне,

Прянув без страха отважным прыжком на Сигейскую отмель.

Ибо коварной меня ложью оплел Лаэртид,

Тот, который на брошенный шит с корабля перепрыгнул,

Чтоб не коснуться ногой страшной троянской земли.

Что ж? не эту ли смерть для меня напророчили судьбы

В час, когда отец имя младенцу давал?

Децим Магн Авсоний. Эпитафии героям, павшим в Троянской войне

Корзина 5

Как же тогда мне забыть о любимце богов Одиссее?

С жаром за все он берется, и мужествен дух его твердый

Во всевозможных трудах. И любим он Палладой-Афиной.

Гомер. Илиада

Артемида сдержала слово: после того как Ифигению зарезали на жертвеннике, войска Агамемнона благополучно прибыли в Троаду и расположились лагерем в бухте неподалеку от Трои. Война началась, но вести с Геллеспонта до нас теперь не доходили. Я слышала только, что ахейцы не стали окружать город. Собственно, он до конца войны так и не был осажден в полном смысле слова: в Трою продолжался подвоз продовольствия, в нее входили войска союзников… Все это подтверждало слова Одиссея о том, что целью ахейских вождей была не столько Троя, сколько богатые, но плохо укрепленные города на берегах и островах Геллеспонта и Пропонтиды.

С тех пор как войско Агамемнона обосновалось в бухте, плавать в этом регионе стало небезопасно — ахейцы контролировали пролив и его окрестности. И если раньше Приам лишь взымал с мореходов умеренную пошлину, то теперь опьяненные кровью ахейцы попросту грабили все корабли, которые имели неосторожность попасть в поле их зрения. Позднее, когда палатки завоевателей переполнятся добычей, греки почувствуют нужду в купцах: ведь рабы и скот — это не те ценности, которые удобно держать в военном лагере. Тогда между Троадой и Грецией наладится постоянное торговое сообщение. Большие суда начнут перевозить стада и тех рабов, что подешевле, на другой берег пролива и отгонять во Фракию и Македонию. Кроме того, многие ахейские вожди станут сами отвозить особо ценную добычу домой — благо от Трои до любого порта Эгейского моря не больше десяти дней пути даже при самом слабом попутном ветре. Но до Итаки купцы доплывают редко, а гости — еще реже, сам же Одиссей ни разу не пришлет корабля домой, и мне все десять лет войны придется довольствоваться случайными сведениями о муже. Однако поначалу известий не было вовсе.

На Итаке жизнь постепенно вошла в свою колею. Одиссей все время был рядом со мной — в моих мыслях, моих неутоленных желаниях, моих снах, и я страшно мучилась и тосковала по нему, особенно в первое время. Но внешне все выглядело благополучно. Казалось, ничто не изменилось на острове. Итакийцы жили без царя примерно так же, как и при царе, а все спорные вопросы разрешал совет старейшин. Во дворце, как и раньше, всем распоряжалась Антиклея, ей помогали Евриклея с Евриномой, и у меня даже не особо прибавилось хлопот. Лаэрт окончательно переселился в сад и там прекрасно управлялся без нас. Иногда к нам заглядывал Ментор, которому Одиссей поручил приглядывать за домом, где теперь обитали одни женщины, — он убеждался, что у нас все в порядке, выпивал со мной чашу вина и уходил восвояси.

Полей на Итаке почти нет, и зерно нам поставляют с материка в обмен на мясо, сыры и шерсть. Там, напротив Итаки, пасутся наши стада коров, свиней, овец и коз — за ними ухаживают рабы под надзором старшего пастуха Филойтия. Эти пастбища, хотя и принадлежат Одиссею, считаются землями Акарнании — в ней правят мой отец и братья; их люди присматривают за тем, чтобы наши пастухи не воровали, честно вели торговлю и отправляли на Итаку корабли с выменянным зерном и прочими товарами. Собственно, мои родичи и являются нашими главными покупателями. Поэтому мне не было необходимости наведываться на материк в отсутствие Одиссея. Да Антиклея и не пустила бы меня. Как-то раз я заикнулась, что хочу повидать родителей, а заодно и проверить наши стада, но она стала вздыхать и охать, говорить про опасности морского путешествия и про то, как легко молодая жена отсутствующего мужа может стать жертвою сплетен. Кроме того, у меня не было корабля, а уж Антиклея постаралась бы, чтобы никто из соседей не захотел мне его одолжить. Да я и сама понимала, что, если отправлюсь в путь с посторонними мореходами, ни Антиклея, ни Одиссей никогда к простят мне этого — я могла бы поехать, только если бы свекровь согласилась составить мне компанию… Но мои родные время от времени навещают меня, поэтому у меня никогда не было повода настаивать.

На самой Итаке хозяйство тоже прекрасно велось и по сей день ведется почти без моего участия. Здесь у нас пасется одиннадцать козьих стад, и пастухами командует доверенный раб Меланфий — один из сыновей старого Долия. Это человек желчный и дерзкий, но честный и добросовестный, и я, посмотрев на его работу, скоро поняла, что могу ни во что не вмешиваться…

Свинопасами Одиссея еще до моего появления на Итаке стал руководить раб Евмей, на которого я всегда могла положиться, — Лаэрт купил его, когда тот был ребенком, он вырос во дворце, играл с сестрами Одиссея и предан нашей семье. Евмей ведет дело так, как если бы он был не рабом, а хозяином. Он сам продает свиней, на вырученные средства затевает какое-то строительство, возводит новые закуты, покупает рабов, ни у кого из нас не спрашивая разрешения. Но дело свое он знает, и я позволяю ему хозяйничать на его усмотрение и закрываю глаза на то, что время от времени он режет хороших свиней для себя и своих подчиненных.

Иногда Евмей заходит во дворец, чтобы по-дружески побеседовать с хозяевами: когда-то с Антиклеей, а теперь и со мной. Он не ждет во дворе, как остальные рабы, а заходит прямо в мегарон и садится за стол — ведь его воспитала Антиклея, и он считает себя членом семьи. Я приказываю подать ему вина и мяса, сажусь у очага, и мы беседуем почти на равных. Евмей рассказывает о свиньях — их у него около тысячи — и всегда интересуется, нет ли весточек от Одиссея…

Не знаю, почему Евмей так предан моему мужу и всем нам — он помнит родной дом, из которого его украли финикийские торговцы, помнит родителей и тоскует по ним, хотя не видел их уже больше четверти века. Не думаю, что его держит на Итаке сытая и обеспеченная жизнь — ведь его отец был властителем острова, хотя и небольшого, но плодородного; вернись Евмей в отчий дом, он стал бы зажиточным человеком. Будь я на его месте, я бы давно сговорилась с какими-нибудь мореходами, пригнала им стадо хозяйских свиней в качестве оплаты и сбежала бы обратно на родину — благо остров, на котором провел детство Евмей, лежит всего в нескольких днях пути от Итаки. А он все ждет, что вот вернется с войны Одиссей, наградит его за верную службу и даст ему хорошую жену. Евмей считает, что служить хозяевам — это долг раба, даже если он родился свободным.

Честно говоря, я и сама всегда так думала, но однажды мне пришла в голову странная мысль: а что, если меня, когда я, несмотря на возражения Антиклеи, убегаю одна купаться в море, похитят пираты и продадут на какой-нибудь далекий остров? Неужели моим долгом станет повиновение хозяевам? С одной стороны — да, на то воля богов; ведь и Геракл, когда его продали в рабство, повиновался Омфале, хотя, наверное, мог без труда бежать от нее. Но с другой стороны, я супруга царя, мой долг — жить в доме мужа и хранить ему верность… Если бы мой господин захотел разделить со мной ложе, неужели я должна была бы нарушить супружеский обет? Но ведь и супружеский обет — это всего лишь долг, если нет любви.

Наверное, глупо рассуждать, какой долг выше: перед мужем или перед господином. Выше — только любовь. Именно она правит миром, ну и еще, наверное, голод — так говорит Полиб, жрец из храма Афродиты…

У Одиссея была моя любовь, и он не знал, что такое голод, однако он уплыл на эту проклятую войну и ни разу не вернулся повидать меня. Ни разу за почти десять лет…

Но я рада, что он не сделал этого. Ведь Троя далеко от Итаки — ни одному из ахейских царей не пришлось бы плыть домой так долго, как моему мужу. Моря полны опасностей, там бушует Посейдон, там безумствуют ветры — ледяной северный Борей и буйный Евр, там хозяйничают пираты… И даже если бы Одиссей отправил ко мне, например, Еврибата с весточкой, он рисковал бы потерять корабль…

Муж, уверенный в своей жене, не будет напоминать ей о себе. Настоящей любви не нужны письма, потому что мысль или чувства, изложенные на глине, становятся ложью. Разве можно выразить любовь теми же самыми закорючками, которыми Евринома записывает количество амфор в подвалах? Но и слова, которые мы могли бы передать друг другу через Еврибата, и они — ложь.

…Вот я просыпаюсь рано утром; в крохотное оконце едва пробивается рассвет, и в полутьме я скорее чувствую, чем вижу Одиссея, лежащего рядом. Наши плечи чуть соприкасаются. Я осторожно прижимаюсь к нему, кладу голову ему на грудь, и он, не просыпаясь, обнимает меня. Он тихо дышит, и я вдыхаю его запах, вбираю тепло его тела… Я сплю и не сплю, я поглощена теплом, покоем, счастьем… А рассвет разгорается, и вот уже его лицо становится отчетливо видно на подушке. Я протягиваю руку и глажу его по лбу, перебираю волосы, а он в полусне трется щекой о мою ладонь… Может быть, это и есть правда о нас…

Было скота у него без числа. Средь мужей благородных

Столько никто не имел ни в итаке самой, ни на черном

Материке. Даже двадцать мужей, если вместе их взять всех,

Столько богатств не имели. я все их тебе перечислю.

На материк ты пойдешь — по двенадцать его там коровьих

Можешь стад увидать, свиных, овечьих и козьих.

Их и чужие пасут и рабы самого господина.

А на Итаке — в конце ее самом — пасется вразброску

Козьих одиннадцать стад под надзором мужей превосходных.

Поочередно они пригоняют козла ежедневно

В город, из жирных козлов отобрав, кто покажется лучше.

Я же этих свиней тут пасу, охраняю от бедствий…

Гомер. Одиссея

Двенадцать закут для свиней. По пятьдесят свиноматок в каждой закуте. Триста шестьдесят кабанов. Четыре сторожевых собаки. Четыре раба-свинопаса. Надсмотрщик — раб Евмей.

Я должна наконец сказать о самом страшном. Когда я начала понимать это? Наверное, лет через пять после того, как Одиссей ушел на войну. Но догадывалась я, конечно, и раньше, просто я боялась признаться сама себе в том, что с Телемахом что-то неладно. После того ужасного дня, когда Паламед бросил его в борозду, мой сын стал каким-то странным. Он теперь редко улыбался и иногда застывал, глядя в одну точку. Но чаще, наоборот, делал много ненужных движений, волновался и плакал. Порою у него случались судороги. Антиклея и рабыни уверяли меня, что это бывает у многих младенцев и что это пройдет, но мне не было дела до других детей — я хотела, чтобы мой ребенок был самым здоровым, самым веселым, самым счастливым…

Ходить он начал поздно, а говорить еще позже. Но потом все как-то наладилось, и я перестала волноваться. А когда Телемаху исполнилось пять лет, меня стало удивлять, что он не может играть с другими детьми. Он все время чего-то боялся и старался избегать своих шумных сверстников. Евриклея говорила, что это хорошо, — сыну царя не следует возиться с сыновьями рабынь. Но мне было неспокойно. Ведь Телемаху предстояло стать не только царем, но и воином, а он не умел и не хотел бегать и драться. Иногда же на него находили приступы дикой злобы, и он кусал и бил всех, кто ему подвернется под руку. Впрочем, это случалось редко — обычно Телемах был послушным мальчиком, хотя и очень нелюдимым, и мне хотелось верить, что он выправится. Наверное, если бы его воспитывал отец или даже просто любой мужчина-воин, все сложилось бы иначе. Но во дворце не было мужчин, кроме нескольких старых рабов. Лаэрт пропадал у себя в саду А другие итакийцы к нам заглядывали редко: ведь ни у меня, ни у Антиклеи не было родичей на Итаке.

Я пыталась посоветоваться с Ментором, но он ничего ж понимает в маленьких детях, кроме того, он старик. Он сказал, что сын Одиссея обязательно станет великим воином и царем — иного не допустит Афина…

О Одиссей! Почему ты не остановил коня на мгновение раньше!

Я исполнила свое обещание и, когда Меланфо, дочери Долия, исполнилось пять лет, взяла ее во дворец. Она была чудесной девочкой — веселой, развитой, хорошенькой. Я учила ее прибирать мою комнату и выполнять мелкие поручения, но чаще она просто носилась по дворцу, что-то напевала и ласкалась ко всем. Я старалась не слишком стеснять ее свободу — когда она подрастет, ей еще придется натерпеться от Евриклеи. Кроме того, мне казалось, что общение с ней полезно для Телемаха. И действительно, он как-то оживал в ее присутствии и даже пытался неумело играть с ней. Когда я видела их рядом, мне начинало казаться, что все будет хорошо.

В те годы мне стали часто сниться похожие сны. Помню один из них. Мы с Одиссеем обнаженные лежали рядом на кровати. Было почти светло — какие-то прозрачные сумерки, — и его кожа молочно светилась. Он и наяву был очень белым, никакое солнце не могло позолотить его кожу — она только краснела и покрывалась волдырями.

Одиссей протянул руку и погладил меня по бедру. Я ощутила желание, перекатилась на живот и склонилась над ним; он коснулся губами моих грудей. И тут в спальню вошла Евриклея и стала там прибираться, не обращая на нас внимания. Мы отстранились друг от друга, я пошарила рукой в поисках покрывала и нашла какую-то тряпку — ее хватило только, чтобы укрыться до пояса.

А рядом с ложем уже сидел на табурете Евмел, муж моей сестры Ифтимы. Он стал обсуждать с Одиссеем подробности вчерашней охоты, а я лежала, спрятав лицо на животе у мужа, во влажных, остро пахнущих завитках волос, и не могла подняться, потому что стыдилась показать Евмелу свою обнаженную грудь. Рука Одиссея скользнула под ткань, пальцы прошлись по внутренней поверхности бедра. Желание нахлынуло так внезапно, как это бывает только во сне. И мы уже прижимались друг к другу, надежно скрытые под невесть откуда взявшимся огромным покрывалом. Одиссей привстал, сейчас он упадет на меня, обрушит на меня удары своих бедер… Но его неосторожное движение сбросило покров с наших голов и плеч. А в дверях стоят Лаэрт и Антиклея и смотрят на нас.

Какие-то люди заполонили спальню, и мы с Одиссеем поднялись с ложа — почему-то мы уже были одеты в легкие хитоны. Одиссей взял меня за руку и потащил за собой. Мы бежали мимо усадеб, полных народа, — там, за городом, слева от тропы, есть потайное ущелье, в котором можно укрыться… Мы упали в высокую траву, когда из грота вышел старенький жрец Фидипп. Он неодобрительно посмотрел на меня и сказал: «Об этом ты тоже хочешь писать на своих табличках?»

Я испугалась, потому что Одиссей до сих пор не догадывался ни о каких табличках, и проснулась.

Как хорошо, что это был сон! Но почему во сне мой муж никогда не может подарить мне наслаждение? Сколько сотен раз это было: тайные прикосновения, бесплодные объятия, и всегда кто-то и что-то мешает мне отдаться…

И в то же время совсем чужие люди заставляют меня испытывать блаженство во сне. Но ты, что читаешь мои таблички через много лет с тех пор, как мое тело обратилось в прах или пепел, должен поверить, что даже во сне я ни разу не позволила постороннему мужчине касаться того, что по праву принадлежит только мужу. Другое дело, что во сне происходят иногда странные вещи. Кто-то подсаживает тебя на колесницу и вдруг сжимает колено горячей рукой — и этого достаточно, чтобы бутон, набухший внутри тебя (когда это успело случиться?), вдруг прорвался упоительными судорогами. И ты просыпаешься и не можешь понять, почему это произошло и кто соучастник.

Но ведь это же не измена и не ложь?

Я знаю, что часто сны посылают нам боги. Бог может создать призрак любого человека, как живого, так и сошедшего в царство Аида, — призрак этот становится у твоего ложа и ведет с тобой разговор, дает советы, может и солгать… Бывают обманные сны, говорят, один такой сон Зевс послал Агамемнону совсем недавно, на десятом году войны. Призрак, имевший вид царя Нестора, явился предводителю войска и пообещал, что ахейцы сегодня же овладеют широкоуличной Троей. Проснувшись, Агамемнон понял, что видел сон, но поверил ему и повел войска в битву.

Я слышала, что сны приводит на землю бог лжецов Гермес.

Далеко на западе, в глубинах Тартара, есть ворота из гладкого рога — через них выходят из своего жилища провидческие сны. Но там же стоят ворота из слоновой кости — сквозь них на землю вырываются сны, призванные морочить людей. И те и другие сны живут во мраке, в самых страшных подземельях Ночи, — как различить их?

Странник, бывают, однако, и темные сны, из которых

Смысла нельзя нам извлечь. И не всякий сбывается сон наш.

Двое разных ворот для безжизненных снов существует.

Все из рога одни, другие — из кости слоновой.

Те, что летят из ворот полированной кости слоновой,

Истину лишь заслоняют и сердце людское морочат;

Те, что из гладких ворот роговых вылетают наружу,

Те роковыми бывают, и все в них свершается точно.

Гомер. Одиссея

Однажды, когда я ранним утром бежала по тропинке к морю, из миртовых зарослей вышел юноша и стал у меня на пути. Я узнала его: это был Амфимедонт, сын Меланея, одного из самых знатных жителей Итаки.

— Радуйся, богоравная Пенелопа! — Его голос дрожал от волнения.

— Радуйся и ты, достойный Амфимедонт!

Интересно, чего он хочет от меня? Ко мне как к царице иногда обращались просители, но это случалось не часто, ведь в отсутствие Одиссея все вопросы на Итаке решал совет старейшин. Кроме того, просителю подобает явиться во дворец, а не сторожить царицу на уединенном склоне.

Замужней женщине не пристало беседовать с посторонним мужчиной без свидетелей, и я хотела быстрее пройти мимо, но он пошел рядом со мной по узкой тропе. Я не знала, как отделаться от него. Наши руки почти соприкасались, и мне пришлось сойти на траву.

От него пахло цветочной пыльцой — наверное, он давно уже лежал в зарослях и ждал меня. И еще я почувствовала какой-то неуловимо знакомый запах — так пахло от Одиссея, когда он входил ко мне в спальню в жаркий полдень. Запах чистой, чуть влажной кожи, опаленной солнцем. Но сейчас было раннее утро… Почему же так горит его лицо, как будто его сжигает полуденный Гелиос?

— Я каждое утро смотрю, как ты спускаешься по этой тропе, Пенелопа, но только сегодня посмел заговорить с тобой. Ты похожа на Артемиду в этом коротком хитоне. Ты так же стройна и прекрасна. Я хотел бы быть Актеоном[21], чтобы увидеть тебя купающейся. И пусть бы я погиб, как Актеон…

Его голос был совсем хриплым от волнения. Он стал передо мной, и мне поневоле пришлось остановиться.

— Можно мне проводить тебя до моря? Как только ты прикажешь, я уйду. Нет, лучше я спрячусь за скалы и буду сторожить тебя. Вчера я видел в море незнакомый парус — мало ли кто затаился в соседней бухте. Клянусь Артемидой, я не буду смотреть на тебя!

Мы молча пошли рядом. Когда до моря оставалось не больше стадия, я сказала:

— Тебе лучше уйти, Амфимедонт.

— Можно я приду завтра?

Он опустился на землю и обнял мои колени. Обычный жест просителя. Но меня всю опалило жаром, и руки сами потянулись к его голове, коснулись жестких темных волос.

— Лучше не надо, Амфимедонт.

— Я приду.

Несколько дней я не ходила к морю, а потом выбрала другую тропу и другую бухту. Когда Одиссей вернется, я не скажу ему об этом. Моя совесть чиста, но я не хочу, чтобы мой муж разгневался на Амфимедонта, — ведь он не сделал ничего, что могло бы меня оскорбить…

На девятом году войны умерла Антиклея. Мы похоронили ее на склоне Нерита — на солнечном склоне, где как раз зацветал чабрец. Народу пришло довольно много, и после того, как яму засыпали землей, мужчины зарезали нескольких коз и пожарили мясо на вертелах. Я приказала принести египетского вина с пряностями, и рабы смешали его с водой протекавшего по склону ручья. Говорили, как всегда, о войне. Потом Фемий достал из котомки свою формингу, тронул пальцем струну, и раздался тихий стон, который почему-то напомнил мне голос Антиклеи.

Не могу сказать, что я так уж сильно переживала из-за смерти свекрови, но тут я вдруг подумала, что вот мы сидим на пахучей теплой траве, а ее душа летит по темному и затхлому пути вдоль берега Океана, мимо черных скал, чтобы никогда не увидеть солнца. И ей страшно, и она пытается закричать и позвать на помощь, а из горла вылетает только жуткий писк, похожий на писк летучей мыши.

Я плакала отчаянно и долго, и наконец Фемий велел мне замолчать. Он сказал, что душа Антиклеи еще не успела отлететь слишком далеко и он хочет утешить ее новыми песнями, которые узнал совсем недавно. Фемий запел, и я с удивлением и радостью услышала имя Одиссея. Певец поведал нам о том, как Одиссей смело сражался на берегах Геллеспонта, как много городов разграбил, какую обильную добычу привез в походный шатер… Я сидела гордая и счастливая — впервые я слышала имя своего мужа из уст аэда. О если бы Антиклея действительно была рядом с нами!

Когда Фемий закончил, все долго молчали — наверное, они тоже гордились, ведь Одиссей был их земляком и царем. Потом я спросила:

— Фемий, откуда ты узнал о подвигах Одиссея? Нас навещает не так уж и много мореходов, и если кто-то из них привез на Итаку сведения о моем муже, почему он не пришел во дворец и не рассказал нам с Антиклеей обо всем? Он был бы нашим гостем и получил бы богатые подарки…

— Не волнуйся, достойная Пенелопа, — ответил певец, — никто из мореходов не приплывал ко мне от стен широкоуличной Трои. Но мне и не нужны рассказы смертных, переданные через десятые руки. О подвигах твоего мужа мне поведали музы, а это — самый надежный источник, ведь они чураются лжи.

Музы живут на вершине священного Геликона. Там, среди тенистых рощ, они плещутся в темно-фиалковых водах родника Иппокрены и водят хороводы. Их нежные ноги в золоченых сандалиях едва приминают цветущие гиацинты и нарциссы. Их головы увенчаны благоуханными венками. Их песни и смех вплетаются в игру солнечных лучей под кронами лавровых деревьев. А по ночам, окутанные душистым туманом, они отправляются к вершине одетого снегом Олимпа, где у них тоже стоят прекрасные жилища. Там обитают их подруги, прелестные Хариты, и страстный Гимер, возбуждающий любовные желания. Иногда музы поют свои песни в палатах родителя-Зевса, и Геба наливает им пурпурный нектар из золотого кратера…

Неужели и там, в палатах царя богов и людей, звучит имя моего супруга, и дочери Зевса и Мнемосины воспевают его деяния перед богами Олимпа?

…И все-таки должна признаться, что, несмотря на гордость, охватившую меня после слов Фемия, я бы меньше волновалась за мужа, если бы сведения о нем были доставлены мне простыми мореходами, которые сами видели его живым и невредимым на берегах Геллеспонта.

«…Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.

Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем?»

Так мне сказали в рассказах искусные дочери зевса

Вырезав посох чудесный из пышнозеленого лавра

Мне его дали, и дар мне божественных песен вдохнули.

Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет.

Гесиод. Теогония

Однажды я проснулась от шороха и увидела, что на полу возле окна лежит охапка цветущих анемонов. Несколько цветков застряли в оконной ставне — в лучах рассвета они горели, как капли крови. Этот цветок и есть кровь, кровь Адониса — возлюбленного Афродиты. Он был растерзан вепрем, и из капель его крови выросли алые цветы. С тех пор Адонис проводит зиму в загробном царстве у влюбленной в него Персефоны, а весной он выходит на солнечный свет и делит ложе с Афродитой.

Я выглянула в окно и увидела Амфимедонта — он сидел на обочине дороги невдалеке от дворца.

Если бы я выбросила цветы, это вызвало бы недоумение у рабынь. Поэтому я поставила их в вазу — стоящие в спальне цветы никого не удивляют, ведь я могла и сама нарвать их.

Надо встретиться с Амфимедонтом и запретить ему подходить ко дворцу.

Цветы стояли долго, от них исходил едва уловимый запах пыльцы — такой же, как от кожи Амфимедонта.

Когда Телемаху пошел девятый год, я, по совету Ментора, послала рабыню в город за Евриномом, сыном Египтия, и пригласила его во дворец. Нашим мужчинам, кроме тех, что уплыли с Одиссеем, нечасто случается воевать, но многие из них, особенно молодые, каждый день собираются на палестре и занимаются воинскими упражнениями. Еврином славился как копейщик и борец, и я хотела поручить ему Телемаха. Я подарила ему цветное узорное платье и меч в инкрустированных ножнах и пообещала регулярно делать богатые подарки.

Сначала Телемах занимался охотно, но потом стал отлынивать и убегать из дворца, стоило Евриному появиться на дороге, ведущей из города. Я ругала и наказывала его, он плакал и давал обещания… В конце концов все как-то наладилось, и каждые три дня мой сын с Евриномом брали тупые копья, сосудик с оливковым маслом для умащения и уходили в лавровую рощу.

Однажды я тайно последовала за ними и спряталась в зарослях. Еврином долго что-то объяснял Телемаху, делая выпады копьем. Тот стоял с растерянным видом и тыкал кончиком своего копья в землю. Потом Еврином замахнулся копьем, целя в лицо Телемаха, но сын, вместо того чтобы отбить удар или уклониться, неловко завертел головой, а потом выронил оружие и закрыл голову руками.

Прошло полгода, и Еврином сообщил мне, что воина из Телемаха не выйдет. Хотя мальчик и тощ, у него крепкие руки, сказал он, но воевать надо не только руками, но и разумом, а разум Телемаха не создан для воинских упражнений… Я расплакалась и попросила, чтобы они все-таки продолжили свои занятия, — я отблагодарю Евринома независимо от результата.

Я оказалась права — через некоторое время Телемах научился худо-бедно держать в руках копье. А что касается стрельбы из лука, Еврином даже хвалил его — недаром Одиссей славится как великолепный лучник. Конечно, хорошего воина из моего сына не выйдет, но он хотя бы окреп от регулярных занятий на свежем воздухе. И в его повадках стало чуть больше уверенности и меньше страха и застенчивости.

Это случилось совсем недавно, на десятом году войны — мой отец и старший брат Фоант в очередной раз приплыли на Итаку. Они привезли с собой толстого слепого старика в поношенном хитоне. Он странно смотрелся среди молодых гребцов и воинов, спутников отца, но потом я разглядела, что в котомке, которую старик прижимал к животу, угадывается форминга. Я не стала задавать вопросы — было ясно, что это сюрприз, — но теперь никакая сила не могла бы выдворять меня из мегарона. Впрочем, после смерти Антиклеи я стала полноправной хозяйкой дома и могла сидеть на пиру вместе с мужчинами.

Вечером во дворце собрались самые знатные жители города. Я послала за Лаэртом, и он пришел — оборванный, с грязными руками, больше похожий на раба, чем на царя. Я приказала рабыням срочно искупать его, натереть маслом и одеть в новое платье. С нами был и Телемах — он забился в угол и исподтишка щипал рабынь, суетившихся вокруг столов. Я пыталась отослать его в детскую, но он не послушался, и я не стала ссориться с ним при гостях.

…Пламя гудело в гигантском очаге. Полыхали пурпурные плащи, золотые пряжки. Жар огня опалял разгоряченные вином лица… Загорелые мускулистые руки, жадно разрывающие мясо. Жир, текущий по бородам. Запах жаренных на углях желудков, вина и мужского пота. Голоса и запахи множества мужчин — подвыпивших, возбужденных, шумных… Все было так, как при Одиссее, — мне казалось, что он сидит в своем кресле там, за колонной, и сейчас встанет с золотым двуручным кубком, полным неразбавленного вина, чтобы совершить возлияние Благому Демону — Дионису…

Дым струился по зале, оседая на закопченных стенах. Тускло поблескивали медные панцири и наконечники копий. Мне вдруг впервые пришло в голову, что Одиссей оставил в мегароне огромное количество оружия и доспехов, взяв под Трою лишь самое необходимое для себя одного. Многие его воины были защищены от вражеских стрел и копий лишь полотняными панцирями[22], в то время как всем тем, что висело и коптилось на наших стенах, можно было вооружить и обмундировать большой отряд. Впрочем, медные доспехи — большая ценность, и первое, что делает воин, убивший врага, это снимает с поверженного противника панцирь, не обращая внимания на кипящую вокруг битву. Не все спутники Одиссея вернутся на родную Итаку, многим из них суждено было пасть под стенами Трои, и мой муж, конечно, не хотел, чтобы его имущество стало достоянием врагов… Только когда они еще понадобятся, эти доспехи и копья, если не сейчас, в дни самой кровопролитной войны, какую знала Ойкумена.

Тем временем гости наелись и напились, и Фоант протянул аэду мешок с формингой, который тот перед началом пира спрятал под стол. Итакийцы оживились — не часто им доводится услышать заезжего певца, а все, что поет Фемий, нам давно знакомо. Правда, на похоронах Антиклеи он порадовал нас новыми песнями, но с тех пор прошло уже около года.

Аэд тронул струны, и мое сердце забилось быстрее — одним из первых имен, которые я услышала, было имя Одиссея. Певец рассказывал о том, как ахейцы, став лагерем у стен Илиона, отправили в город посольство под предводительством Менелая и Одиссея с предложением выдать Елену. Много дней провели послы в широкоуличной Трое, не раз выступали перед собраниями троянцев, но так и не пришли ни к какому соглашению. Сначала это показалось мне странным — я уже привыкла считать, что мой муж способен разрешить любую проблему, перехитрить и уговорить любого строптивца. Но потом я вспомнила, как Одиссей предвкушал грядущее разорение городов Геллеспонта. Конечно же он не стал пускать в ход все свое красноречие, не стал просить о помощи ни Гермеса, ни свою покровительницу Афину, и посольство вернулось к Агамемнону ни с чем.

Потом аэд запел о событиях последнего года войны, и я мысленно возблагодарила богов — Одиссей был все еще жив, Снова и снова имя его звучало в давно оставленном им мегароне, и казалось, не было эпизода под стенами Илиона, в котором он не принял бы участия. Он присутствовал при ссоре Ахиллеса с Агамемноном. Когда Агамемнон был вынужден отослать прекрасную пленницу Хрисеиду ее отцу Хрису, жрецу Аполлона, Одиссей возглавил посольство и уговорил жреца смягчить свой гнев на владыку Микен, который когда-то отказался вернуть ему дочь. Они вместе принесли гекатомбы Аполлону, и мор, свирепствовавший в стане ахейцев, прекратился.

Однажды Агамемнон решил испытать своих воинов и предложил им вернуться обратно в Грецию. Толпы ахейцев, истосковавшихся по родине, по женам и детям, кинулись к своим кораблям. Войне едва не пришел конец. И тогда Афина ринулась с Олимпа на землю и обратилась к Одиссею, призывая его остановить бегство… Я сидела потрясенная: одна из величайших богинь нуждается в моем муже, ищет его, беседует с ним, как с равным…

А певец продолжал свое повествование. Он рассказал, как Одиссей стал на пути у беглецов. Царей и военачальников он увещевал, а простых воинов бил скипетром и гнал прочь от кораблей. Он жестоко оскорбил и избил Ферсита, который на народном собрании уговаривал ахейцев вернуться на родину и упрекал Агамемнона, что тот забирает себе слишком большую часть добычи. Признаться, это меня слегка покоробило: Ферсит хром и горбат — не много чести издеваться над калекой. Кроме того, он ведь выступал за окончание войны. Неужели Одиссей за девять с лишним лет не скопил достаточно богатств? Неужели ему обязательно нужно было добиваться разрушения Трои? Но я всего лишь женщина — что я понимаю в войне? Наверное, мой муж прав, как всегда… И кто я, чтобы осуждать его, если сама Афина оказывает ему свое покровительство.

Я посмотрела на Телемаха — он сидел как завороженный и не мигая смотрел на аэда. Как хорошо, что сын гордится отцом. Быть может, эти песни пробудят в нем желание и самому стать похожим на Одиссея, быть может, он еще станет мужчиной…

Глупый болтун ты, Ферсит, хоть и громко кричишь на собраньях'

Смолкни, не смей здесь один нападать на царей скиптроносных!

Смертного, хуже тебя, полагаю я, нет человека

Между ахейцев, пришедших сюда с сыновьями Атрея!

Брось-ка ты лучше трепать языком про царей на собраньях,

Их поносить всенародно и день сторожить возвращенья!

Знает ли кто достоверно, как дальше дела обернутся,

Счастливо, нет ли домой мы, ахейцев сыны, возвратимся?

Здесь ты сидишь и владыку народов, Атреева сына,

Злобно поносишь за то, что герои-данайцы Атриду

Слишком уж много дают. за это его ты бесчестишь?

Но говорю я тебе, и слова мои сбудутся точно:

Если увижу еще раз, что снова дуришь ты, как нынче, —

Пусть на себе головы одиссеевой плечи не держат,

Пусть я от этого дня не зовуся отцом Телемаха,

Если, схвативши тебя, не сорву с тебя милой одежды,

Плащ и хитон твой и даже, что срам у тебя прикрывает,

А самого не отправлю в слезах к кораблям нашим быстрым,

Выгнав с собранья народного вон и позорно избивши!»

Молвил и скиптром его по спине и плечам он ударил.

Сжался Ферсит, по щекам покатились обильные слезы;

Вздулся кровавый синяк полосой на спине от удара

Скиптра его золотого. и сел он на место в испуге,

Скорчась от боли и, тупо смотря, утирал себе слезы.

Гомер. Илиада

О чем еще пел аэд, привезенный моим отцом на Итаку в тот холодный весенний вечер? О том, как Одиссей на собрании воинов уговорил их остаться под стенами Илиона до того дня, пока город не будет взят… О поединке Менелая и Париса — было решено, что Елена достанется победителю и на этом война закончится. И здесь опять упоминалось имя Одиссея — вместе с божественным Гектором он размечал место для поединка и проводил жеребьевку, чтобы выяснить, кому из противников надлежит первым бросить копье… Победу одержал Менелай, но, увы, мир не наступил. Афина затесалась в толпу троянцев и уговорила Пандара, сына Ликаона, нарушить скрепленное клятвами перемирие: он пустил стрелу, ранил Менелая, и потрясенные предательством ахейцы ринулись в битву.

И еще пел аэд. Он пел, как в бою под стенами Трои был ранен один из коней престарелого Нестора, царя Пилоса. Колесница его остановилась, старик оказался в самой гуще сражения и тщетно пытался обрубить постромки, когда на него налетел шлемоблещущий Гектор.

Я сидела, позабыв о своей пряже, вцепившись в подлокотники высокого сверленого кресла. Я помнила Нестора — он бывал в доме моего отца и всегда привозил нам с Ифтимой какие-нибудь гостинцы. Он уже тогда был старенький, седобородый… Как жалко старика! Но тут я услышала имя Одиссея… Мой муж спасет его! И это будет наконец-то воинским подвигом, а не очередной хитростью и лукавством. Вот и Диомед уже спешит на помощь Нестору… Но что это? Неужели я ослышалась! Диомед призывал Одиссея вместе прийти на выручку старику, а мой муж трусливо бежал с поля боа, бросив товарищей… Тогда Диомед, рискуя жизнью, прорвался к Нестору и посадил его в свою колесницу…

Усталый аэд отложил формингу, и в мегароие загудели мужские голоса.

— Икарий, а твой зять — молодец! Хитрая бестия. Уж он-то вернется из-под Трои живым и невредимым…

— Да, он воюет головой, а не руками. Мне бы так…

— Что ни слово — все о нем. Самого Агамемнона реже поминают! Телемах, поди сюда! Ты должен гордиться таким отцом…

Телемах вылез из своего угла, подошел к очагу — нескладный, смущенный — и стал у огня, комкая руки.

— Ну что, сынок, расскажи нам про свои воинские подвиги. Небось уже дерешься с мальчишками? Побеждать научился? Или, может, они тебя бьют?

Телемах молчал, заливаясь краской. Потом неожиданно лицо его исказилось злобной гримасой.

— Я хитрее всех мальчишек. А драться каждый дурак может. Пусть они меня бьют, но я дождусь своего. Приедет отец, и мы всех их поубиваем. Нам поможет Афина. Мы еще все тут кровью зальем!

Он смутился и выбежал из мегарона.

Нестор геренский, защита ахейцев, один лишь остался, —

Но не по собственной воле: коня его ранил стрелою

Богоподобный парис, супруг пышнокудрой Елены,

В голову, в самое темя, где первые волосы кóней

Идут от черепа к шее, — опасное место! от боли

Конь поднялся на дыбы: стрела ему в мозг погрузилась,

Вызвал смятенье и в прочих конях он, крутяся вкруг меди.

Острым мечом размахнувшись, старик отрубить торопился

Пристяжь у лошади. Вдруг быстроногие Гектора кони

В самую свалку влетели, отважного мча властелина,

Гектора. Тут же свой дух погубил бы старик неизбежно,

Если б всего Диомед не заметил могучеголосый.

Голосом страшным он крикнул, стремясь ободрить Одиссея:

«Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многоумный!

Что ты бежишь, повернувшись спиной, как трусливый меж толпищ?

Как бы при бегстве тебе кто копья не всадил меж лопаток!

Остановись! Защитим старика от свирепого мужа!»

Так он сказал. не услышал его Одиссей многостойкий,

Мимо промчался, несясь к кораблям изогнутым ахейским.

Гомер. Илиада

О Афина, покровительница Одиссея! Неужели ты так же склонна к предательству и лжи, как и люди? Ты не допустила окончания войны, ты сделала Пандара клятвопреступником. К чему же склонишь ты моего мужа? Для меня мысль о том, что ты стоишь за его спиной и даешь ему советы, всегда была величайшим утешением. Но теперь я все чаще думаю, что, быть может, ради сохранения своего доброго имени Одиссею следовало избрать другого покровителя… Где была ты, Афина, когда мой муж постыдно бежал с поля битвы, бросив товарищей? Но аэд поет и славит Афину и воспевает Одиссея, а люди слушают и едят мясо… А когда аэд откладывает формингу, чтобы пригубить чашу с вином, они восхищаются его песнями и завидуют славе, которой покрыл себя Одиссей. Почему никто из них не думает так, как я?

Наверное, правы те, кто запрещает женщинам присутствовать на пирах и слушать аэдов. Женщины глупы и неспособны по достоинству оценить ни деяния мужчин, ни песни о них…

В дальнем троянском краю, где так мы, ахейцы, страдали,

Я не видал, чтобы боги кого так открыто любили,

Как Одиссею открыто всегда помогала Афина.

Гомер. Одиссея

Трое суток длился пир во дворце. Трижды вставала на востоке розоперстая Эос, озаряя небо; трижды Гелиос на далеком западе опускался в море на своей колеснице. Три ночи пел заезжий аэд о подвигах ахейцев под стенами Трои. Три ночи я сидела у очага, вытирая слезы, и порою мне казалось, что мой муж — величайший воин и мудрейший стратег, а иногда его поступки вызывали у меня ужас.

В страшную для ахейцев ночь, когда их фаланги откатились от стен Илиона к морю и троянцы разбили свой лагерь невдалеке от ахейских кораблей, Диомед с Одиссеем вызвались идти в разведку и пробрались к самому стану троянцев. Здесь они захватили их разведчика Долона. Наверное, нужна немалая смелость, чтобы ночью отправиться к лагерю врагов. Но я испытала стыд, когда узнала, что Одиссей и в этом деле не обошелся без лжи. Он обещал несчастному Долону жизнь за то, что он поведает им планы троянцев. Когда же тот честно ответил на все вопросы, Одиссей с Диомедом убили пленника и поделили между собой его имущество: хорьковую шапку, плащ из волчьей шкуры, лук и копье. Одиссей обратился с благодарностью к Афине и назвал только что свершившееся убийство жертвоприношением своей покровительнице. Неужели Афина, как и Артемида, требует человеческих жертв? Неужели она, как и Гермес, прощает клятвопреступников? И неужели мой муж — клятвопреступник?

А потом аэд запел о битве, в которой Одиссей остался один на один с множеством вражеских воинов и ему неоткуда было ждать помощи. Я сидела, стиснув руки, и слезы лились по моим щекам — я не стыдилась их. Я думала о том, что вот, я посмела мысленно упрекать своего возлюбленного супруга и его покровительницу Афину, боги услышали это и в наказание мне послали ему погибель под стенами Илиона. Он сражался как лев, он убил множество троянцев, но один из врагов, по имени Сок, пробил своей пикой щит Одиссея, и острие вошло между ребер. Хлынула черная кровь — когда аэд пел об этом, я думала, что сейчас потеряю сознание. Но — благодарение богам — рана оказалась не тяжелой, и копье Одиссея пронзило Сока. Мой муж одолел в тот день еще многих троянцев, а потом Аякс Теламонид и Менелай услышали зов Одиссея, пришли к нему на помощь и вывели его из битвы.

Когда аэд закончил петь, я кинулась наверх, в свою спальню, и возблагодарила Афину. Я обещала принести ей богатые жертвы, только бы она и дальше хранила Одиссея. Я прикажу, чтобы Евринома отобрала для ее храма пять лучших золотых кубков из наших сундуков. Я попрошу отца и брата, чтобы они нашли самую красивую телку в моих стадах, вызолотили ей рога, осыпали ее ячменем и закололи на жертвеннике. О Афина! Храни моего мужа! Пусть он вернется домой живой и невредимый! Ведь до конца войны осталось так недолго!

Тот мускулистой рукой за его подбородок схватился

И собирался молить. Но мечом Диомед размахнулся,

Прямо по шее ударил и оба рассек сухожилья.

В пыль голова покатилась, еще бормотать продолжая.

Сняли с его головы хорьковую шапку герои,

Волчью шкуру забрали, копье и лук изогнутый.

Все это поднял высоко Афине добычнице к небу

Царь Одиссей богоравный и, жарко моляся, воскликнул:

«Радуйся жертве, Афина! Тебе мы всегда на Олимпе

Первой меж всеми дары принесем! Но еще, о богиня,

Нас проводи до фракийских мужей, к их коням и ночлегу!»

Гомер. Илиада

Мне стыдно признаться, но иногда мне бывает жалко кого-то из троянцев, хотя это враги ахейцев и моего мужа. Особенно жалко Гектора, его жену Андромаху и маленького сына Астианакта. Аэд пел о том, как они прощались у Скейских ворот Трои незадолго до гибели Гектора. Отец и семеро братьев Андромахи уже пали от руки Ахиллеса в день, когда ахейцы взяли ее родной город — Фиву Плакийскую в Троаде. И теперь ее любимому мужу тоже предстояло погибнуть — Троя была обречена, и Андромаха знала это. Понимала она и то, что после падения города станет рабыней кого-то из ахейских вождей.

Андромаха умоляла мужа поберечь себя, но Гектор привык биться в передних рядах и готов был снова исполнить свой долг — ведь он был одним из главных защитников Трои. Он знал, что идет на смерть, и мечтал лишь об одном: погибнуть раньше, чем увидит, как его жену и сына уводят в рабство… Невозможно было без слез слушать об этом…

Потом аэд пел о поединке Гектора и Ахиллеса и о том, как Андромаха, еще не зная о гибели мужа, готовила для него горячую ванну, чтобы он мог смыть пот и кровь, возвратившись с поля боя. А в это время Ахиллес уже волочил по земле тело Гектора, привязав его к своей колеснице, и Андромаха, взбежавшая на башню, увидела, как окровавленная голова ее мужа бьется в пыли…

Я не могу не радоваться победе Ахиллеса, но как мне не пожалеть Андромаху и несчастного Астианакта! Что станет с ними, когда Троя падет? Если при разделе добычи они достанутся Одиссею, я постараюсь позаботиться о них и отослать на ее родину, к деду — он, кажется, еще жив… Если, конечно, муж позволит.

Корзина 6

… Добродетель мою — мой вид и наружность —

Боги сгубили с тех пор, как пошли аргивяне походом

На Илион, а меж них и мой муж Одиссей находился.

Если б, вернувшись домой, заботой меня окружил он,

Больше б я славы имела, и было б все много прекрасней.

В горе теперь я. Как много мне бед божество ниспослало!

Гомер. Одиссея

Вот я и заканчиваю писать свои таблички. Я рассказала обо всем, что произошло со мной и моим мужем за десять лет войны, и даже вспомнила о тех небогатых событиями годах, которые этому предшествовали. Война идет к концу. А я в своих записках дошла до сегодняшнего дня. Все говорят, что не пройдет и двух-трех месяцев, как Троя падет и наши воины вернутся домой. Я встречу любимого мужа, и мне станет не до табличек. Ведь лишь тоска и одиночество могут толкнуть человека на то, чтобы заниматься таким странным делом, как письмо. Впрочем, раз уж я затеялась с этим, мне хочется достойно завершить начатое — рассказать о том, как Одиссей вернется домой. А когда он поведает мне о гибели Илиона, я напишу последнюю табличку с его слов. Ведь еще неизвестно, что будут петь аэды о падении Трои. А мой муж, я верю, расскажет мне всю правду.

Не знаю, сохранятся ли мои таблички в веках. Но если ты читаешь их сейчас, значит — они остались целы, и это радует меня…

Когда Одиссей вернется, я, наверное, стану скучать по глине и стилосу. Что ж, у меня еще осталось немного времени. И раз теперь нет необходимости напрягать память, восстанавливая минувшие события, так почему бы мне изредка не писать о своих мыслях и чувствах в эти последние дни войны… Как ни странно, это в основном грустные мысли и чувства. Меня не радует близкая победа ахейцев и скорый приезд мужа. Вместо радости я ощущаю пустоту. Наверное, так всегда бывает, когда ты слишком долго ждешь чего-то…

Сегодня утром я вновь нашла цветы на полу своей спальни. Теперь это были красные розы.

Как хорошо было бы сбросить платье и бежать лунной ночью по склону горы. И чтобы кто-то догнал тебя — обнаженный, веселый и злой — и схватил за грудь. Упасть вместе на траву, в чабрец, в лимонную мяту — и запах всколыхнется до самого медного неба.

Скоро, совсем скоро Одиссей должен вернуться на Итаку. Только мне кажется, что он не захочет бегать со мной под луною… Самое странное, что мне и самой не слишком хотелось бы увидеть его в этой роли. Иногда мне кажется, что человек, которого я люблю, и человек, который вернется из-под Трои, — это совсем разные люди…

Почему гости, приезжающие на Итаку, доставляют мне больше горя, чем радости? Вот и вчера мне снова довелось провести очень печальный вечер — у меня побывал евбейский царь Навплий, отец Паламеда.

Я не питала теплых чувств к Паламеду с того дня, когда он вырвал Телемаха из моих рук. Хотя должна признать, что он положил ребенка достаточно далеко от пашущего Одиссея и у мужа была возможность остановить упряжку задолго до того, как Телемах мог испугаться и уж тем более пораниться… Прошло много лет, но я до сих пор не знаю, кто виновен в том, что мой сын непохож на других детей. Быть может, дело вовсе не в этом происшествии, а просто боги разгневались на нас за что-то. Боги часто карают не тех, кто вызвал их гнев, а их детей, внуков и даже отдаленных потомков. Если правда, что Одиссей сын Сизифа, проклятие, лежащее на деде, могло поразить внука…

Так или иначе, мне не хотелось бы принимать ни Паламеда, ни Навплия у себя во дворце. Но никто не вправе отказать гостю, не навлекая на себя гнева богов. Тем более что, когда он появился в мегароне, я еще не знала, кто он такой. Это был незнакомый мне пожилой мужчина очень почтенной наружности, и я приказала рабыням омыть ему ноги и накрыть для него стол. Сама же я села возле очага и молча пряла, пока гость насыщался. Впрочем, он почти не ел, а больше смотрел на меня, и это было неприятно.

Когда гость закончил трапезу и совершил возлияние в честь Зевса Спасителя, я по обычаю спросила его, кто он такой и как оказался на Итаке. Он ответил, что он мореход и много путешествует, что его корабль с гребцами остался в гавани, он же прибыл для того, чтобы наедине поговорить с Пенелопой, женой Одиссея. После этого он назвал себя.

Мне не часто доводилось получать сведения о ходе войны и о моем муже хотя бы из вторых рук, и я, несмотря ни на что, обрадовалась. Я подумала, что Навплий, скорее всего, не догадывается о моей неприязни к его сыну, раз он приплыл на Итаку, и что он во всяком случае знает последние новости. Я даже решила, что он, проплывая мимо, для того и заглянул на остров, чтобы поделиться ими со мной.

— Скажи мне, многосветлый Навплий, не случалось ли тебе проплывать мимо берегов Геллеспонта? Не знаешь ли ты, как обстоят дела в ахейском лагере? Здоровы ли твой достойный сын Паламед и мой муж Одиссей Лаэртид?

Лицо Навплия исказилось.

— Моего сына давно нет в живых.

— Прости меня, почтенный Навплий. Я не знала, что твой сын пал от рук троянцев.

Навплий судорожно сжал кулаки.

— Мой сын пал от рук ахейцев, Пенелопа. И я приплыл сюда для того, чтобы ты узнала, как это случилось.

Я удивилась — как бы ни погиб Паламед, меня это, во всяком случае, не касалось. Была поздняя осень, шли дожди, и на море сильно штормило. В такую погоду мореходы сидят дома и стараются не выходить в плавание без крайней необходимости. Неужели старик рисковал жизнью для того, чтобы поделиться своим горем со мной, незнакомой ему женщиной?

— Я сочувствую тебе, царь. И я готова выслушать тебя.

— Мой сын был умнейшим, более того, мудрейшим из ахейцев, Пенелопа, — ты, конечно, слышала об этом.

У меня была другая точка зрения на сей счет, но я вежливо склонила голову — не буду же я спорить с несчастным стариком, доказывая ему, что это моего мужа по праву называют самым хитроумным человеком Ойкумены.

— Он обогатил алфавит ахейцев новыми буквами. Он изобрел игру в кости и посвятил ее богине Тихе[23]. Он придумал и другую игру, шашки, чтобы воинам под стенами Трои было чем занять себя в свободное от сражений время… Был ли на свете хоть один смертный, кто мог бы похвастаться чем-то подобным?

— Твой сын был мудрым человеком, почтенный Навплий.

— Да, он был мудр без хитрости и велик без гордыни. Не он ли спас ахейцев от голода под стенами Трои? Воины Агамемнона разграбили немало городов и селений, но они привозили в свои палатки не зерно, а золото и серебро, юных рабынь, изделия из меди… На разоренных ими землях никто не пахал и не сеял, и настал день, когда по всему Геллеспонту было не достать ни пшеницы, ни ячменя. Нечем было кормить воинов, слабели от бескормицы боевые кони… Агамемнон послал во Фракию Одиссея с несколькими кораблями, полными золота и дорогих изделий, чтобы тот купил пшеницы, но твой муж вернулся ни с чем — одни фракийские цари были союзниками Приама, а другие не хотели кормить армию, которая в любой момент могла обратить оружие против них самих… И тогда Паламед взялся за дело. Я не знаю, как он сумел уговорить фракийцев, — увы, мой злосчастный сын уже не сможет поведать об этом. Но он привел к лагерю Агамемнона корабли, полные зерна…

Старик умолк, и по его темному морщинистому лицу покатились слезы.

— Но что же сделали ахейцы, почтенный Навплий?

— Они поверили возведенной на моего сына клевете и забили его камнями. Они сочли его изменником, они поверили, что он ведет тайные переговоры с Приамом и получает золото от врагов… Он, который столько лет бесстрашно сражался бок о бок с ахейскими царями! Он, который сделал для падения Трои больше, чем любой из них! Чего бы стоила воинская доблесть Ахиллеса или обоих Аяксов, если бы они вели в бой голодных воинов, если бы в их колесницы были впряжены отощавшие кони? Когда Троя падет, она падет благодаря Паламеду! Но ахейцы — неблагодарные собаки, которые не помнят добра. Если бы мой сын погиб в битве, его похоронили бы с почестями и его подвиги воспели бы аэды. А теперь его доброе имя втоптано в грязь…

— Утешься, Навплий! Скоро война закончится, и мой муж вернется на Итаку. Быть может, он не так мудр, как Паламед, но боги и его не обделили умом. Он поможет тебе восстановить истину и очистить имя твоего сына от клеветы.

Навплий молча смотрел на меня, и в лице его было что-то, что заставило меня испугаться.

— Ты не веришь мне, достойный Навплий? Ты отказываешься от нашей помощи? Но тогда почему ты прибыл ко мне на Итаку — разве не за тем, чтобы мой муж…

— Я приплыл не к твоему мужу, а к тебе, Пенелопа. Потому что Одиссей Лаэртид и был тем самым человеком, который оклеветал моего сына перед ахейцами. Я хочу, чтобы жена знала о подлости мужа и призвала гарпий на его голову! Чтобы сын в ужасе отвернулся от отца! Чтобы отец и мать прокляли день, когда они зачали это чудовище!

— Ты не смеешь говорить так о моем муже!

— Я смею говорить так об убийце моего сына! Слушай же правду, Пенелопа!

Наверное, я должна была позвать рабов и выдворить незваного гостя из дворца — так поступила бы преданная и любящая жена. Но я не сделала этого — я хотела знать правду. И я узнала ее.

Я давно поняла, что правда на свете не одна — любое деяние, достойное памяти, отражается в табличках, в песнях, в рассказах людей. Этих отражений множество, они противоречат друг другу, они живут каждое своей жизнью, и никто, даже бессмертные боги, не скажут, какое из них истинно, а какое ложно, и не потому, что боги не знают этого, а потому что каждое отражение в равной мере истинно и ложно. Но я хотела узреть все отражения моего мужа, как бы больно мне это ни было. Узрев же, я не сочла себя вправе утаить ни одно из них.

Вот что поведал мне Навплий, сын Клитония.

В тот день, когда Паламед разоблачил притворное безумие Одиссея, мой муж поклялся отомстить ему. И хотя позднее Одиссей охотно пошел воевать, более того, сделал все, чтобы война состоялась, он не забыл нанесенной ему обиды Одиссей был не самым лучшим воином в лагере ахейцев — он и не претендовал на это звание, — но он хотел считаться самым хитроумным. Однако, пока был жив Паламед, ахейцы чаще восхищались мудростью Паламеда, чем хитростью Одиссея.

После того как Одиссей потерпел неудачу при закупке зерна, ахейские вожди все реже обращались к нему за советом, Паламед же стал первым советчиком Агамемнона. Ему, а не Одиссею доставалась теперь почетная доля добычи. Его, а не Одиссея прославляли в своих песнях аэды. И Одиссей решил погубить соперника.

Десять лет назад подложное письмо, написанное им от имени Агамемнона (только теперь я окончательно поверила в эту историю), привело на жертвенник Ифигению и положило начало бесконечной войне. И вот Одиссей снова пишет письмо, на этот раз от имени Приама. В нем Приам обращался к Паламеду, благодарил его за помощь и сообщал о золоте, которое он посылает изменнику.

Одиссей вручил письмо пленному фригийцу и велел отнести Паламеду. Когда ничего не подозревающий пленник отправился выполнять поручение, он был убит ахейцами, и письмо попало в руки Агамемнона. Одиссей, подкупивший рабов Паламеда, заранее позаботился о том, чтобы в шатре их господина оказалось спрятано золото. Письмо было зачитано в собрании ахейских вождей, и Одиссей предложил обыскать шатер изменника. Золото нашли, и вину Паламеда сочли доказанной. Его вывели на берег моря и забросали камнями. Последние слова несчастного были: «Истина, ты умерла раньше меня!»

Агамемнон запретил хоронить предателя, и его душа была обречена вечно скитаться по берегам Ахеронта, не зная успокоения. К счастью, Аякс Теламонид, единственный из ахейцев, не поверил в измену своего соратника и, несмотря на угрозы Агамемнона, оплакал Паламеда и предал его тело земле.

Так говорил Навплий. Он скрепил свои слова клятвами, и у меня нет оснований сомневаться в них. Но самое страшное, что его рассказ не противоречит тому облику Одиссея, который сложился в моем сознании в последние годы.

Будь проклято искусство письма! Будь проклят тот день, когда мой муж научился этому смертоносному искусству!

…Посланный во Фракию за пшеницей, он (Одиссей. — О.И.) ничего не привез, и Паламед его сильно бранил. Улисс отвечал, что не был нерадив, так как и сам Паламед, если бы за ней отправился, не смог бы ничего привезти. Паламед, однако, привез огромное количество зерна. из зависти Улисс, став ему еще больше врагом, дал пленнику для передачи подложное письмо от имени придала к Паламеду, в котором тот благодарил его за измену и упоминал о тайно посланном ему золоте. Пленника Улисс велел убить в пути. найденное при нем письмо по военному обычаю было доставлено царю и прочитано в присутствии созванных старейшин. Тогда Улисс, притворившись защитником Паламеда, сказал: «Если вы считаете это правдой, велите искать золото в его шатре». Так и сделали и, когда нашли золото, которое Улисс сам спрятал там ночью, подкупив рабов, Паламеда побили камнями. Про него же известно, что был он мудрым человеком, ибо сам изобрел игральную доску, чтобы подавлять волнения в бездействующем войске. Согласно некоторым рассказам, он сам изобрел буквы, что весьма сомнительно; однако достоверно известно, что он придумал букву χ с придыханием.

Первый Ватиканский мифограф

Навплий хотел, чтобы я рассталась с Одиссеем. Он говорил, что недостойно царицы делить ложе с подлецом. Он уверял, что если я изменю мужу, то этим лишь возвышу себя в памяти потомков… Чего только ни скажет опьяненный горем отец… Я не нашла в себе сил гневаться на него. Но я не допустила его встречи с Лаэртом и Телемахом.

Как я узнала со слов Навплия, я не единственная царица, которую он навестил, — он объехал множество городов и всюду беседовал с женщинами, чьи мужья участвовали в суде над Паламедом и в его казни. Он умело плел свои сети, объясняя, что ни измена мужу, ни даже его убийство не могут считаться преступлением, если речь идет о столь недостойном человеке. Некоторые женщины, истомившиеся от одиночества или уже имевшие любовников, вняли его словам. Но главной его целью была я, Пенелопа.

Я искренне посочувствовала несчастному старику. Но убедить меня он не смог.

Одиссей — мой муж. Я не вправе осуждать его на основании чужих слов он должен сам мне все объяснить. Но даже если он действительно поступил подло — я могу осудить его за это, но не могу предать. Мой долг быть рядом с ним не только в радости, но и в горести. Он, конечно же, раскаивается в своем подлом поступке, и кто, как не жена, должна быть рядом с ним в дни раскаяния и скорби…

Свершилось! Илион взят! Сегодня отец с Фоантом приплыли на Итаку специально, чтобы обрадовать меня. Многие ахейцы уже дома. И скоро, совсем скоро Одиссей тоже вернется домой! Я запретила себе думать обо всем, что может омрачить нашу встречу. Я люблю его такого, какой он есть. Я рада ему и я жду его.

Отец и Фоант рассказали мне о последних днях Трои и о подвигах моего хитроумного мужа — слухи об этом уже ходят по всей Ойкумене. Ему, и только ему наши воины обязаны своей победой!

На десятом году войны дела ахейцев обстояли совсем плохо. Год начался с того, что Агамемнон отказался вернуть пленницу Хрисеиду ее отцу, жрецу Аполлона, хотя тот предлагал богатый выкуп за дочь. Жрец обратился за помощью к своему богу, и Аполлон наслал на лагерь ахейцев страшный мор. Множество воинов погибло, прежде чем Ахиллес заставил владыку Микен одуматься. Хрисеиду отправили к отцу, но в возмещение убытка Агамемнон забрал себе пленную Брисеиду, которая еще раньше была отдана Ахиллесу при разделе добычи. Предводителя мирмидонцев возмутила такая несправедливость, кроме того, он успел полюбить девушку, которую считал почти что своей женой. С этого дня Ахиллес и его воины отказались от участия в битвах и ахейцы стали терпеть поражение за поражением. Лишь после гибели Патрокла Ахиллес помирился с Агамемноном и вышел на поле боя со своими мирмидонцами, чтобы отомстить врагам за смерть друга. От его руки пал предводитель троянцев Гектор, но это не склонило чашу весов в сторону ахейцев — слишком многие из них успели погибнуть от мора и во время последних сокрушительных поражений.

Предвкушая скорую победу Илиона, на помощь ему пришли союзники, которые в течение десяти лет занимали выжидательную позицию. С южных берегов Аксинского понта в Трою явились амазонки со своей царицей Пенфесилеей. А из Эфиопии примерно в это же время во главе большой армии к городу подошел Мемнон, сын богини Эос и троянца Тифона. И хотя и Пенфесилея, и Мемнон пали от руки Ахиллеса, их войска заметно усилили троянцев. А вскоре и сам Ахиллес, оплот ахейцев, пал, пораженный стрелой Париса… И еще один союзник пришел на помощь троянцам в последние дни осады: Еврипил, сын Телефа, привел армию мисийцев, которые наконец-то вспомнили, что Телеф был зятем Приама и что ахейцы разорили их земли по дороге на Трою.

Десятый год войны шел к концу, однако обещанная Калхасом победа оставалась под сомнением. Более того, никогда еще дела ахейцев под стенами Трои не обстояли так плохо. Тогда Калхас вновь вопросил богов и объявил, что Троя падет только после того, как на стороне ахейцев выступит Филоктет с луком и стрелами Геракла. Кроме того, выяснилось, что город охраняют некие оракулы, известные Гелену — сыну Приама, который в это время жил на горе Иде.

И тут во всем блеске проявились таланты моего мужа. Он отправился на Лемнос, нашел Филоктета и хитростью отнял у него лук и стрелы, а потом и его самого уговорил отплыть на Геллеспонт. После этого Одиссей захватил в плен Гелена и привел к Агамемнону. Не знаю, как они заставили троянца говорить, — думаю, что и здесь не обошлось без Одиссея. Так или иначе, сын Приама поведал, что Троя падет лишь после того, как исполнятся три условия. Во-первых, осаждающие должны были привезти к стенам города кости Пелопа — деда Агамемнона и Менелая, который когда-то проиграл войну троянскому царю Илу и бежал в Грецию. Во-вторых, в ее осаде должен был принять участие сын Ахиллеса — юный Неоптолем. И в-третьих, из города следовало выкрасть Палладий — деревянную статую, посвященную Афине.

Я не могу без гордости думать о том, что выполнение двух из этих трех условий взял на себя мой муж, богоравный Одиссей. Он отправился на остров Скирос к царю Ликомеду, деду Неоптолема, и уговорил его отпустить внука на войну. Неоптолем был еще совсем ребенком — ему не исполнилось и тринадцати лет. Однако он охотно отплыл под Трою вместе с моим мужем и совершил множество воинских подвигов, достойных сына Ахиллеса.

Затем Одиссей взялся за самое тяжелое поручение. Под покровом ночи он прокрался в Трою, переодевшись в нищенский наряд, и вошел во дворец к Елене, которая после гибели Париса была замужем за его братом Деифобом. Спартанка узнала Одиссея, он же сумел уговорить ее прийти на помощь бывшим соотечественникам. Говорят, Елена давно уже сожалела о своем опрометчивом поступке и мечтала о возвращении на родину. Она помогла Одиссею проникнуть в храм и выкрасть священное изображение.

Тем временем по приказу Агамемнона в его стан были привезены кости Пелопа. Все условия прорицателей, необходимые для победы ахейского оружия, были исполнены. Дело оставалось за главным — за самой победой. Однако ахейцы, ослабленные поражениями последнего года, уже не располагали армией, которая могла бы уничтожить троянское войско. О том, чтобы взять город в кольцо и лишить его подвоза продовольствия, речь тоже не шла — ряды ахейцев сильно поредели, а войска троянцев, напротив, усилились за счет прихода многочисленных союзников.

Казалось, прорицатели ошиблись, и город сможет выстоять. Возможно, так бы оно и было, если бы не хитроумие моего супруга. Одиссей не только предложил построить полого деревянного коня, в утробе которого спрятался ударный отряд из пятидесяти лучших воинов, — он еще и придумал, как заставить троянцев втащить этого коня в город.

…В тот день осаждающие сняли свой лагерь, погрузили добычу на корабли и вышли в море. Они не уплыли далеко, свернув за близлежащий остров Тенедос, но с башен города их не было видно. На месте опустевшего лагеря остался стоять деревянный конь с надписью: «Отправившись домой, эллины посвятили это благодарственное приношение богине Афине».

Среди троянцев разгорелся спор: одни хотели втащить коня в город и посвятить богам; другие опасались козней со стороны врагов и предлагали сбросить его в пропасть или сжечь. Среди последних был жрец и прорицатель Лаокоон, которого троянцы уже готовы были послушаться. Он метнул в коня свое копье, и от мощного удара содрогнулся деревянный корпус, зазвенело оружие сидящих в нем воинов. Но тут на помощь ахейцам пришел бог Аполлон. Я слышала, что в дни войны он выступал на стороне троянцев, — не знаю, почему он поменял свои пристрастия. Теперь же Аполлон выслал из моря огромных змей, которые вышли на берег и задушили Лаокоона и двух его сыновей. Троянцы увидели, что боги покарали нечестивца, желавшего уничтожить священного коня, и решили, что дар ахейцев надлежит втащить в город.

В этом же уверил их и пойманный местными пастухами ахеец Синон — это была очередная блистательная хитрость моего мужа. Синон по наущению Одиссея великолепно сыграл свою роль. Он сказал троянцам, что приходится родственником Паламеду и что Одиссей всегда ненавидел его за это. Когда ахейские вожди приняли решение возвращаться на родину, Одиссей, по словам Синона, предложил принести человеческую жертву богам, чтобы обеспечить попутный ветер. Выбор Одиссея и подкупленного им Калхаса пал на Синона. Но тот, когда его уже вели к алтарю, сумел бежать и спрятаться в зарослях, где и был пойман пастухами.

Троянцы поверили в правдивость Синона, тем более что войску Агамемнона уже доводилось приносить человеческую жертву при участии Одиссея. Приам велел освободить пленника и обещал ему свое покровительство. Он спросил Синона, для чего ахейцы воздвигли на берегу деревянного коня, и тот ответил, что это искупительная жертва Афине за украденный из ее храма Палладий. Богиня разгневалась на святотатцев, отказала им в покровительстве, и ахейцам оставалось только одно: отплыть на родину. Конь же специально был сделан таким огромным, чтобы троянцы не вздумали втащить его в город. Если бы им это удалось, с ними, по уверению Синона. навечно пребывала бы милость Афины. Если же дар ахейцев будет уничтожен, гнев богини обрушится на троянцев.

Слова Синона были убедительны. Коня втащили в город и установили на главной площади, а когда наступила ночь, Синон поднялся на курган Ахиллеса и зажег костер — это был знак ахейским кораблям, что они могут возвращаться обратно.

Глубокой ночью воины под предводительством моего хитроумного мужа вышли из чрева коня, отворили ворота крепости и стали врываться в дома ничего не подозревающих горожан. А в это время тысячи их соратников уже входили в спящий город. Троя пала почти без боя — ее защитники попросту не успевали взять в руки оружие. Некоторые пытались искать защиты у алтарей, но это мало кому помогло. Приам со своими близкими укрылся у алтаря Зевса Оградного, но его настиг Неоптолем и зарубил старика мечом. Его дочь Кассандру царь локров Аякс Оилид изнасиловал у самого подножия статуи Афины…

Утром победители делили добычу: она была обильна, а потери при взятии города — минимальны. И всем этим ахейцы были обязаны моему супругу Одиссею, сыну Лаэрта!

И запел Демодок, преисполненный бога.

Начал с того он, как все в кораблях прочнопалубных в море

Вышли данайцев сыны, как огонь они бросили в стан свой,

А уж первейшие мужи сидели вокруг Одиссея

Средь прибежавших троянцев, сокрывшись в коне деревянном.

Сами троянцы коня напоследок в акрополь втащили.

Он там стоял, а они без конца и без толку кричали,

Сидя вокруг. между трех они все колебались решений:

Либо полое зданье погибельной медью разрушить,

Либо, на край притащив, со скалы его сбросить высокой,

Либо оставить на месте, как вечным богам приношенье.

Это последнее было как раз и должно совершиться,

Ибо решила судьба, что падет Илион, если в стены

Примет большого коня деревянного, где аргивяне

Были запрятаны, смерть и убийство готовя троянцам.

Пел он о том, как ахейцы разрушили город высокий,

Чрево коня отворивши и выйдя из полой засады;

Как по различным местам высокой рассыпались трои,

Как Одиссей, словно грозный Арес, к Деифобову дому

Вместе с царем Менелаем, подобным богам, устремился,

Как на ужаснейший бой он решился с врагами, разбивши

Всех их при помощи духом высокой Паллады Афины.

Гомер. Одиссея

О, как я гордилась своим мужем, слушая рассказы отца и брата. Весь долгий вечер и едва ли не всю ночь говорили они о деяниях Одиссея. Кроме меня и Лаэрта, их слушали несколько итакийских старейшин, приглашенных во дворец. Здесь же был и Телемах — он так радовался подвигам отца!

Я верю, что скоро, совсем скоро эти сказания станут достоянием аэдов и те разнесут песни о хитроумном Одиссее по самым дальним уголкам Ойкумены. А пока что мои родичи узнали обо всем из самых первых рук — от тех немногочисленных воинов, которые буквально на днях вернулись домой, к своим очагам. Но, как я с горечью узнала, вернуться было суждено далеко не всем.

Афина, которая раньше покровительствовала ахейцам, разгневалась на Аякса за насилие над Кассандрой. Само по себе изнасилование пленницы — это, конечно, дело обычное, но Кассандра искала прибежища у ног статуи Афины, а Афина была девственницей, и зрелище, которое предстало очам статуи, не могло не оскорбить богиню. С этого дня она, как говорят, отвернулась от ахейцев. Лишь мой муж по-прежнему пользовался ее покровительством.

Узнав от прорицателей о гневе, которым воспылала Афина, Агамемнон решил задержаться в Троаде, чтобы принести искупительные жертвы богине. Менелай же требовал немедленного отплытия, пока стояла хорошая погода и дул попутный ветер. В результате флотилия разделилась. Мой муж вместе с Менелаем, Нестором, Диомедом и многими другими отплыли от берегов Троады. Но, проведя ночь на острове Тенедос, Одиссей усомнился в правильности своего решения и вернулся в лагерь Агамемнона — он не хотел идти наперекор самому могущественному из ахейских царей. Нестор и Диомед благополучно вернулись домой. Что же касается Менелая, его корабли разметала буря, и ветер понес их на юг, к берегам Египта — с тех пор о нем ничего не было слышно. Хочется верить, что он остался жив и в конце концов возвратится в Спарту. Елена плыла на корабле вместе с ним — не думаю, что Афродита даст своей любимице погибнуть.

Из тех, кто вышел в море вместе с Агамемноном, тоже вернулись не все. Хотя они специально задержались, чтобы принести жертвы Афине, богиня уговорила Зевса послать шторм именно этой флотилии — ведь с нею шел Аякс Оилид. Многие корабли погибли, а тот, в котором плыл Аякс, богиня поразила молнией. Когда же нечестивец спасся на скале, Посейдон расколол ее своим трезубцем, и царь локров погиб.

Некоторые из кораблей, уцелевших после бури, разбились возле острова Евбея — их погубил отец Паламеда Навплий. Каким злодеем оказался этот старик, показавшийся мне когда-то почтенным и достойным жалости! Он зажег огонь возле опасных Каферийских скал, и кормчие приняли его за маяк, указующий путь в гавань. Так Навплий отомстил ахейцам за смерть сына. Но месть его постигла невиновных: ни один из царей, принимавших участие в суде над Паламедом, не пострадал, разбились только корабли, на которых шли простые воины.

К счастью, маленькая флотилия моего мужа не дошла до Каферийских скал — вскоре после выхода из Геллеспонта ветер погнал корабли Одиссея на север, в сторону Фракии. Не знаю, почему Одиссей не захотел или не смог противиться ветру — во всяком случае, он оторвался от флотилии Агамемнона, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Впрочем, это случилось совсем недавно, и у меня нет оснований для беспокойства. Наверное, он еще в пути. А может быть, гостит в земле киконов, собирая там подарки по своему обыкновению. Думаю, что не пройдет и нескольких дней, как Одиссей вернется на Итаку.

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: сегодня он вернется! И я по нескольку раз в день поднимаюсь на высокий склон над нашим дворцом, чтобы увидеть — не покажутся ли у входа в бухту двенадцать кораблей? А их все нет. Я уже начинаю волноваться.

Мне все чаще не дает покоя мысль о том, что ахейцы, разбившиеся у Каферийских скал, пали жертвой моего мужа. Погубив Паламеда, он положил начало целому ряду трагических событий. А всему виной было письмо — очередная табличка со «смертельными знаками». Говорят, Паламед придумал несколько новых букв, чтобы писать было удобнее, — он почитал это искусство и называл его даром богов. Но мне порою кажется, что это не дар, а проклятие.

Приехала Ифтима и привезла страшные вести из Микен: погиб Агамемнон.

Он пал от руки собственной супруги и ее любовника Эгиста. Незадолго до того у Клитемнестры побывал Навплий. Впрочем, у царицы Микен и без его обличений хватало причин ненавидеть мужа.

Я не любила Агамемнона — он казался надутым и желчным, и все то, что мне о нем известно, говорило не в его пользу. Когда-то он убил первого мужа Клитемнестры и силой взял ее, еще не успевшую оплакать погибшего. Не знаю, как Клитемнестра сумела примириться с этим вторым браком, как Тиндарей согласился… Но так или иначе все утряслось, и они казались довольно благополучной парой.

Незадолго до моего замужества отец поехал в Микены и взял меня с собой. Я помню, меня поразил огромный город на холме — он был обнесен стеной, сложенной из гигантских блоков известняка. Внутрь вели ворота, над которыми возвышались два льва, вытесанные на каменной плите. Я не могла представить, как люди сложили такие стены и втащили наверх тяжелую плиту, и решила, что это сделали боги. А потом Ифигения рассказала мне, что плита со львами была вытесана совсем недавно, и рабы подняли ее на веревках, подсыпая снизу песок для опоры.

Мы с Ифигенией были ровесницами, и я тяжело пережила ее гибель. Я часто думала, как сможет Клитемнестра жить с убийцей дочери. Даже если правда, что Ифигения была на самом деле дочерью Елены, она все же приходилась Клитемнестре родной племянницей и была воспитана ею… И теперь я не могу осуждать царицу Микен за убийство мужа.

И все-таки это страшно. Клитемнестра встретила Агамемнона, как любящая жена. А потом, на пиру в доме Эгиста, она сама подала сигнал, и заговорщики выхватили кинжалы. Они убили всех друзей и слуг Агамемнона, даже пленную Кассандру, дочь Приама, — она прислуживала своему новому господину во время пира. Думаю, что Кассандра ненавидела Агамемнона не меньше, чем сама Клитемнестра, ведь он убил стольких ее близких, а ее сестру Поликсену приказал принести в жертву павшему Ахиллесу. Клитемнестра могла бы встретить в Кассандре преданную сторонницу, но она сама пронзила ее кинжалом. За что? Говорят, кровь вытекала из дома и лилась по улице — той самой улице, по которой мы с Ифигенией вместе бегали к Львиным воротам собирать васильки.

Что должна чувствовать Клитемнестра, ложась в постель со своим третьим мужем Эгистом? В постель, которую она когда-то делила с убийцей первого мужа, постель, которую она осквернила прелюбодеянием и теперь делит с убийцей мужа второго… Не слетаются ли эринии к этому страшному ложу? Впрочем, эринии карают прежде всего тех, кто повинен в смерти кровных родственников, недаром говорят «не кровное родство — вина не кровная»[24]. Но я бы не смогла спокойно спать в такой постели…

Сына Клитемнестры и Агамемнона, Ореста, пришлось отослать к родственникам отца — он и раньше не ладил с отчимом, а теперь грозится убить и его, и мать… Оставшиеся в живых дочери Клитемнестры давно замужем, с ней живет только младшая, Электра. Что думает девушка об отце, который убил ее сестру, и о матери, которая убила ее отца? Этот род проклят еще со времен Тантала, прадеда Агамемнона.

…И все-таки я пойду завтра в храм и принесу Аполлону белого козленка, а Гермесу — ожерелье из серебра. Пусть они пошлют Клитемнестре исцеление от печали и спокойные сны (насколько это возможно в ее положении).

— Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый!

Не Посейдон мне погибель послал в кораблях моих быстрых,

Грозную силу воздвигнув свирепо бушующих ветров,

И не враждебные люди меня погубили на суше.

Смерть и несчастье готовя, Эгист пригласил меня в дом свой

И умертвил при пособьи супруги моей окаянной:

Стал угощать — и зарезал, как режут быка возле яслей.

Так печальнейшей смертью я умер. Зарезаны были

Тут же вокруг и товарищи все, как свиньи, которых

Много могущий себе разрешить, богатейший хозяин

К свадьбе, к пирушке обычной иль к пиру роскошному режет.

Видеть, конечно, немало убийств уж тебе приходилось —

И в одиночку погибших и в общей сумятице боя.

Но несказанной печалью ты был бы охвачен, увидев,

Как меж кратеров с вином и столов, переполненных пищей,

Все на полу мы валялись, дымившемся нашею кровью.

Самым же страшным, что слышать пришлось мне, был голос Кассандры,

Дочери славной Приама. На мне Клитемнестра-злодейка

Деву убила. Напрасно слабевшей рукою пытался

Меч я схватить, умирая, — рука моя наземь упала.

Та же, бесстыжая, прочь отошла, не осмелившись даже

Глаз и рта мне закрыть, уходившему в царство Аида.

Нет ничего на земле ужаснее, нет и бесстыдней

Женщины, в сердце своем на такое решившейся дело!

* * *

Но для тебя, Одиссей, чрез жену не опасна погибель:

Слишком разумна она и хорошие мысли имеет,

Старца Икария дочь, благонравная Пенелопея.

Мы, на войну отправляясь, ее молодою женою

Дома оставили, был у груди ее малым младенцем

Мальчик, который теперь меж мужей заседает в собраньи.

Гомер. Одиссея

Я шла навестить Лаэрта и случайно встретила Амфимедонта — он бродил по апельсиновой роще неподалеку от дворца. Он и сам, наверное, не ожидал, что увидит меня именно сегодня, — подозреваю, что он уже много дней провел в этой роще. Руки и губы у него дрожали, когда он говорил со мной, и это проявление слабости растрогало меня. И в то же время от него исходило ощущение грубой силы: мускулистые загорелые руки, широкие плечи, мощные челюсти… Только очень сильный мужчина может позволить себе быть слабым.

Он сказал, что я могу приказывать и он выполнит все, что я скажу. Что он будет служить мне, как Геракл Омфале. Он поклялся Афродитой… И тогда я приказала ему больше не подходить ко дворцу.

Он ушел, а я вернулась, не дойдя до Лаэрта. Мне было немного грустно, хотя я не могла поступить иначе. Понятно, что я никогда не изменю своему мужу — об этом речь не идет. Но просто знать, что моя улыбка, мой голос, случайная встреча со мной дарят кому-то счастье — это волнует меня. Одиссей ведь никогда не был влюблен в меня так, как я в него.

Прошло уже полгода с того дня, как я узнала о падении Трои и о возвращении первых ахейских кораблей. Где же Одиссей? Иногда во дворец приходят жены и матери воинов, ушедших на Геллеспонт вместе с моим мужем: они верят, что я знаю больше их, — что мне сказать им?

Вчера я долго смотрела в серебряное зеркало… Из него на меня глядела женщина с нежным стареющим лицом. Ее губы напоминали лепестки анемонов. Глаза были синими, как грозовое небо, и вокруг них намечались тонкие морщинки. Вот уже больше десяти лет никто не целовал эти глаза…

Вне корзины

Если царица слишком часто думает о рабе, это не делает ей чести. И тем не менее должна признаться, что судьба одного раба завладела моими мыслями и я все чаще вспоминаю о нем.

Во Фригии не так давно правил царь Мидас. Может, он и сейчас еще жив — он был учеником Орфея, друга моего свекра. Когда Аполлон и Пан состязались в музыкальном искусстве у подножия горы Тмол, Мидас случайно оказался рядом. Пан исполнял свои простенькие песенки на скрепленной воском свирели, а Феб-Аполлон играл на кифаре, украшенной драгоценными каменьями и слоновой костью. Бог горы Тмол присудил победу Аполлону, но Мидас сказал, что игра Пана нравится ему больше.

Честно говоря, мне и самой простая пастушеская флейта нравится больше, чем лира или кифара. Может быть, дело в том, что флейту обычно слышишь, когда бредешь одна по берегу моря или сидишь в роще и никому нет до тебя дела. Звуки доносятся с горы, где козы пасутся на выжженных склонах. Листья шелестят, солнце печет босые ноги. Ты садишься на горячий камень и то ли слушаешь, то ли нет… А то и вовсе скинешь платье, ляжешь на сосновые иглы и смотришь, как муравей ползет по пятнистому кусочку коры. Кожа становится золотой и влажной от солнца, груди наливаются теплом, соски набухают. Жуешь молодые иголки, и от них сводит скулы и пахнет детством… А кифара — это всегда пир и гости. Ты замерла в высоком сверленом кресле, поставив ноги на скамеечку и выпрямив спину, в руках — неизменная пряжа, из-за занавесок на тебя недовольно смотрит свекровь, которая считает, что женщине совсем не обязательно сидеть в пиршественной зале. Да и многие из гостей посматривают на это с неодобрением. Кроме того, аэд всегда поет о чем-то таком интересном, что о музыке ты не думаешь, а только хочешь узнать, что же там произошло с героями, тем более что очень часто эти герои — твои хорошие знакомые или родичи… А потом он откладывает кифару, и, если тебя спросят, как тебе понравилась музыка, ты не знаешь, что сказать…

Короче, Аполлон обиделся на Мидаса и сделал так, что у царя выросли ослиные уши. Мидас с тех пор всегда ходил с покрытой головой, и только его раб-брадобрей знал правду. Почему-то это очень взволновало беднягу. Наверное, правда обладает таким свойством, что ее всегда хочется высказать. Раб долго терзался, а потом пошел на берег Пактола, спрятался в тростниках, вырыл яму и выкричал в нее все, что его мучило… А через год из ямы вырос тростник, стал шелестеть на ветру и поведал фригийцам правду об их царе.

Я не очень верю в то, что тростник заговорил, — чудеса, конечно, случаются, но их творят боги, а не брадобреи. Но может быть, раб поведал тайну людям, которых уподобил тростинкам, трепещущим на ветру — слабым и хрупким, но говорящим и мыслящим тростинкам… Впрочем, это странное сравнение…

Не знаю, что Мидас сделал с болтливым брадобреем, да оно и не важно. Наверное, казнил… Мне тоже может не поздоровиться, если эти записки попадут в руки моего мужа. Скорее всего, он не станет читать бесчисленные таблички, а просто уничтожит их не глядя, но одно то, что я пишу втайне от него, вызовет его гнев. Конечно, ничего страшнее семейной сцены мне не грозит. Но даже если бы мне грозила казнь, как этому злополучному рабу, я бы, наверное, не смогла не писать. Потому что, если ты знаешь что-то, что кажется тебе правдой, это разрывает тебя изнутри. И надо или кричать в грязную илистую яму, лежа животом на мокрой земле, или брать кусок глины и плющить его дрожащими от нетерпения руками, и вонзать в него стилос…

Интересно, что в обоих случаях мы доверяем правду глине, земле… Вопрос только в том, действительно ли это правда — то, что мы с риском для себя пытаемся извергнуть наружу… Ну а если даже и правда… Тростник прошелестел, женщины пошептались за рукоделием, мужчины посмеялись за кувшином вина, аэд узнал и спел на пиру для пьяных гостей…

И все-таки мы кричим в эту разверстую яму…

Корзина 7

Об остальных обо всех, кто с троянцами бился, мы знаем,

Где и кого между ними жестокая гибель постигла.

Здесь же и гибель его неизвестною сделал Кронион!

Точно никто не умеет сказать, где конец свой нашел он.

Где-нибудь был ли убит лихими врагами на суше

Или же на море гибель обрел середь волн Амфитриты.

Гомер. Одиссея

Солнце совершило очередной круг, и четыре сестры-оры — Зима, Весна, Лето и Осень — сменили друг друга на земле. А я все жду…

Вчера выпал снег и сразу растаял. Телемах и Меланфо бегали по двору, лепили из снега маленькие шарики и бросали друг в друга. Они смеялись, и мне было приятно на них смотреть.

В такую погоду корабли не выходят из гаваней, и я вот уже несколько дней не хожу на вершину Нерита и не смотрю на море.

До меня дошли странные слухи. Оказывается, когда Одиссей еще только собирался в поход на Трою, старик Алиферс, сын Мастора, вопросил богов, чтобы узнать, когда итакийские воины вернутся с войны. Алиферс славится умение гадать по полету птиц, по внутренностям жертвенных животных и по множеству иных, одному ему известных примет. Сопоставив все, он пришел к выводу, что ни один из итакийцев не возвратится домой, кроме Одиссея. Сам же Одиссей приплывет на Итаку лишь через двадцать лет, претерпев множество бедствий.

Меня ужаснуло предсказание Алиферса: ведь оно означает, что я еще много лет не увижу мужа. Я послала за стариком и пригласила его во дворец. Вчера он явился — совсем древний, сгорбленный, жалкий… Я угостила его обедом и вручила богатый подарок — цветной хитон и двойной пурпурный плащ с золотой застежкой, — а потом стала расспрашивать о воле богов, и он подтвердил предсказание, сделанное двенадцать лет назад.

Не знаю, можно ли верить старику. Алиферс, как мне кажется, уже наполовину выжил из ума. Но ведь он вопрошал богов и толковал приметы в те времена, когда был не так уж стар.

Как мне жить эти оставшиеся годы?

Наступила весна. Приплыли в гости Ифтима и Евмел, и я обрадовалась им. Евмел решил заняться торговлей и собрался плыть на Крит и в Египет. А пока он привез к нам на пробу товары с материка: бронзовые треножники и очень дорогие кинжалы из железа; такие делают на севере, но как — никто не знает. Я посоветовала Евмелу повезти это все на Закинф, и он уплыл, а Телемах увязался с ним. Мы с Ифтимой остались одни.

…Утром рабыни жарили на очаге тонкие пшеничные лепешки, и в мегароне пахло детством. Горел небольшой огонь. Сквозь открытую дверь солнечный луч падал на пурпурную накидку, брошенную в кресло, — над ней колыхались остатки дыма. На столе у входа стоял букет луговой мяты с пушистыми розовыми сережками.

Мы с Ифтимой отослали рабынь и сами натерли острого твердого сыра, сдобрили его мукой и медом и размешали в вине. Разлили козье молоко по глиняным кубкам. На блюде лежали свежевымытые листья салата и окорок. В большой плоской тарелке был мед — мы макали в него горячие лепешки. Утренний воздух холодил кожу, но от жаровни, стоявшей рядом с моим креслом, веяло приятным сухим теплом.

— Как хорошо у тебя, — сказала Ифтима и улыбнулась так, что я поняла: ей и правда хорошо. — А знаешь, что самое лучшее? Что мужчин нет.

— Скоро твой муж тоже уедет надолго. Ты не будешь скучать?

Ифтима потянулась всем телом. Она в свои тридцать лет осталась почти такой же тоненькой, как до замужества, только груди налились и все тело словно наполнилось каким-то соком, переливающимся под кожей.

— Может, и буду скучать… Только без него свободнее. Тебе этого не понять, ты привыкла. Смотри, какое чудное у нас сегодня утро.

— А ночью?

— Ну, ночью… Есть у меня такая игрушка, выточенная из слоновой кости… Муж, он ведь не всегда хочет и не всегда может…

— А если Евмел узнает?

— А он знает… — Ифтима смутилась и опустила в мед недоеденную лепешку. — Я говорю ему, что всегда при этом думаю только о нем.

— А ты правда думаешь только о нем?

Ифтима смутилась еще больше, подперла кулачками зардевшиеся щеки. Прозрачная капля меда медленно стекала по запястью — ее почти не было видно на загорелой руке, и я вдруг поняла, что кожа у Ифтимы — цвета золотого меда. И волосы такого же цвета. Она вся была медовая, золотистая, светящаяся. Наверное, это имеют в виду, когда называют Афродиту золотой. Такой, наверное, была Елена — я ее плохо помнила.

— Ифтима, а ты когда-нибудь… — Я запнулась, не смея завершить вопрос.

Ифтима рассмеялась, аккуратно слизнула мед с руки.

— Ну что ты, я верная жена… Разве только иногда… И так, что это не считается.

— Как может не считаться измена?

Ифтима вытерла руки полотенцем и откинулась на покрытую овчиной спинку кресла.

— Хочешь, расскажу?

— Да.

— Ну вот, например… Я гостила у Перилея[25]. И как-то вечером пошла погулять в рощу и немного заблудилась. Ну и там какой-то юноша пас лошадей на опушке… Если бы я влюбилась в него или убежала с ним, как Елена, тогда конечно… Но ведь я даже лица его не разглядела, потому что было темно. Чем это отличается от игрушки из слоновой кости? Да ничем.

— Так ли уж ничем?

Ифтима зарделась, взяла в руки серебряный кубок, прижала холодный металл к пылающему лицу.

— Ну только, что эта игрушка была живой… Ой, Пенелопа, ты не представляешь… Он догнал меня — я же пыталась убежать. Ну, не очень пыталась, но все-таки… Я думала, он возьмет меня силой, мне даже хотелось этого. А он меня обнял, опустил на траву и стал целовать — всю, до кончиков пальцев ног. У него тело было черное под луной и такое жесткое и гибкое сразу. И кожа была чуть влажной… Как от него пахло, Пенелопа, — конем, молоком и сеном… Но больше всего — конем. Ты не представляешь! Когда он положил ладони на мои груди, я думала, он их спалит дотла, такие у него руки были горячие… Может, это был бог?

— Скорее, раб.

— Анхиз был пастухом, и его полюбила Афродита… А раб — это даже лучше. Тогда это не измена, понимаешь, Пенелопа, а просто игрушка из слоновой кости. Хотя все так сложно… Геракл был рабом царицы Омфалы и спал с ней, а сейчас он бог и спит с Гебой на Олимпе… Не думаю, чтобы Геракл мог быть лучше этого мальчика… Пенелопа, ты не представляешь!

У меня был сон: ложе, смятое после ночи любви. Казалось, оно еще не успело остыть. Я опускаюсь на колени, зарываюсь лицом в покрывала — от них густо и остро пахнет мужчиной. Чреслами мужчины, охваченного желанием

Я проснулась влажная, содрогающаяся, счастливая и целый день не могла заняться ни пряжей, ни хозяйством.

Тебе, кто читает мои записки через много лет после моей смерти, может показаться, что я пишу не о муже, а о себе. Но это не так. И не в том дело, что я всего лишь скромная женщина, недостойная того, чтобы остаться в памяти поколений. Просто, о чем бы я ни говорила: о своих снах, о своих прогулках, о своих гостях, — все это о нем и только о нем…

Вот и третий послевоенный год прошел…

Евмел опять заехал по торговым делам и привез нового аэда — он поет песни о войне на берегах Геллеспонта. Я пригласила Ментора, Филиппа, Фемия и нескольких самых почтенных итакийцев, и мы всю ночь слушали его. Многие события, о которых он пел, мне были известны и раньше, но как приятно слышать имя своего мужа из уст певца. Он утверждает, что слава о подвигах Одиссея уже гремит по всей Ойкумене.

Пел аэд и о гибели Агамемнона. Он не произнес ни слова лжи, но только по его словам выходило, что царь Микен был безвинно зарезан злодейкой-супругой.

А потом произошло самое главное: аэд поведал о том, что случилось с Одиссеем и его спутниками после окончания войны. У меня не было оснований не верить ему, ведь все, что он пел до этого, совпадало с рассказами моих родичей с материка. И я снова сидела, вытирая слезы, — я не могла не волноваться, хотя, по словам аэда, муж мой был жив и здоров…

Не знаю, почему я так плакала… Я никогда не предам своего мужа и не изменю ему, но сказать, что сильно скучаю по нему в последнее время, значит солгать. Я отвыкла от него. А главное, я узнала о нем слишком много такого, чего предпочла бы не знать. Мне кажется, что когда он вернется, это будет не тот ослепительный царь и воин, которого я любила с детства, которого я ласкала на супружеском ложе, которому я отдала всю себя без остатка… Нет, это будет странный чужой человек, многие поступки которого я не могу ни понять, ни простить… И все же я волновалась и плакала, слушая песни аэда.

Я узнала, что во Фракии, куда корабли итакийцев занесло бурей, они разрушили город киконов Исмар и взяли богатую добычу. Но пока они делили женщин и сокровища и пировали на берегу, уцелевшие киконы позвали на помощь соотечественников и напали на ахейцев. Около семидесяти человек пало в бою — к счастью, Одиссей остался жив.

Мои гости, у каждого из которых сын, зять или внук ушли в поход на Трою вместе с Одиссеем, не могли сдержать слез. Но им было хуже, чем мне, аэд не знал имен погибших и ничем не мог утешить их.

Аэд перечислил сокровища, которые Одиссей вывез из земли киконов, точнее, лишь те дары, которые он получил от Марона Еванфида — это был жрец Аполлона, семью которого мой муж пощадил из уважения к его сану. В благодарность за жизнь жены и ребенка Марон отдал Одиссею семь талантов золота в ювелирных изделиях, литой серебряный кратер и двенадцать амфор превосходного вина.

Потом итакийцы побывали в земле людей, которые питаются лотосами. Каждый, кто отведает этот сладкий плод, уже не хочет возвращаться домой и мечтает только об одном: навеки остаться среди лотофагов. Мне это показалось немного странным, потому что финикийские купцы привозили из Египта корни лотоса — круглые, величиной с айву, покрытые черной корой, но белые внутри. Я купила несколько штук из любопытства — сырые они были не особенно вкусными, а печеные или вареные желтели и становились мягкими и сладковатыми. Неплохи были и лепешки из семян лотоса. Но наши яблоки и обычные пшеничные лепешки мне кажутся куда вкуснее… Однако аэд пел, что Одиссею пришлось связать и силой увести на корабль нескольких своих спутников, которые отведали лотоса.

Удивительно, как огромна наша земля, простертая под медным небом, сколько на ней неведомых стран и загадочных существ! Достаточно чуть-чуть отплыть от любого привычного для мореходов маршрута, и ты встречаешь чудеса, которых еще никто не видел… После страны лотофагов корабли Одиссея прибыли в страну одноглазых великанов — циклопов. Но здесь, как и в земле киконов, нескольких итакийцев ожидала смерть — любовь моего мужа к подаркам оказалась для них роковой. Попав в пещеру циклопа Полифема, благоразумные спутники Одиссея почувствовали опасность и стали торопиться на корабль, но царь был верен себе: он приказал им остаться, надеясь, что хозяин по традиции одарит предводителя гостей. Вместо этого Полифем сожрал шестерых товарищей Одиссея. По словам аэда, мой муж позднее очень жалел, что не послушал своих спутников, но жалел он не о погибших товарищах, а о том, что, понадеявшись на подарки, он не ограбил пещеру циклопа — это было бы гораздо выгоднее…

Я давно поняла, что мой муж — человек корыстолюбивый, но мне кажется, что аэд преувеличил эту черту Одиссея. Не могу поверить, чтобы он не горевал о погибших, а думал только о прибыли… Откуда аэду в точности знать, что говорил Одиссей после этого страшного происшествия? Но меня настораживает другое: почему подобных песен не слагают об Ахиллесе, или Диомеде, или Несторе? Почему в песнях аэдов именно мой муж предстает человеком хитрым, лживым и жадным?

Вечер закончился плохо… Старик Египтий, один из сыновей которого тринадцать лет назад ушел с Одиссеем под Трою, потребовал, чтобы аэд прекратил свои песни и прямо сказал, вернется ли хоть кто-то из итакийских юношей на родину. Певец ответил, что все корабли, кроме одного, в конце концов погибли: их уничтожили людоеды-лестригоны. Лишь тот корабль, на котором плыл сам Одиссей, дошел до острова Ээя, где живет волшебница Цирцея, но что с ним было дальше — ему неизвестно.

Некоторые из пирующих заплакали — они знали, что их близкие покинули Итаку на других судах. Я сидела, опустив голову, как будто была виновата в том, что мой муж все еще жив… Гости разошлись не прощаясь. Перед этим у меня хватило духу сказать им, что следующим вечером они могут снова прийти во дворец и послушать песни о продолжении плавания.

Быстро в пещеру вошли мы, но в ней не застали циклопа.

Жирных коз и овец он пас на лугу недалеком.

Всё внимательно мы оглядели, вошедши в пещеру.

Полны были корзины сыров; ягнята, козлята

В стойлах теснились; по возрасту он разместил их отдельно:

Старших со старшими, средних со средними, новорожденных

С новорожденными; сывороткой были полны все сосуды,

Там же подойники, ведра стояли, готовые к дойке.

Спутники тотчас меня горячо уговаривать стали,

Взявши сыров, удалиться, потом же как можно скорее,

Выгнав козлят и барашков из стойл, на корабль быстроходный

Их погрузить и пуститься в дорогу соленою влагой.

Я не послушался их, а намного б то выгодней было!

Видеть его мне хотелось — не даст ли чего мне в подарок.

Гомер. Одиссея

На следующий вечер в мегароне дворца собралось множество людей. Некоторые пришли без приглашения, среди них были и женщины. Матерям, женам, сестрам воинов, ушедших с Одиссеем под Трою, было не до приличий — они хотели знать о последних днях своих близких. Многие еще надеялись на что-то, особенно те, кто отплыл с Итаки на корабле Одиссея.

Аэд запел о том, как ахейцы, уцелевшие после резни в землях киконов и циклопов, попали на остров повелителя ветров Эола. Царь тепло принял гостей в своем дворце, а на прощание вручил Одиссею мех, в котором заточил все ветра, кроме теплого западного ветра Зефира — он должен был доставить корабли до самой Итаки. Девять суток длилось плавание, и мореходы уже видели Нерит, вздымающийся на горизонте. Но спутники моего мужа позавидовали богатой добыче и подаркам, которые вез домой Одиссей, и развязали мех, чтобы узнать, что за богатое подношение сделал ему Эол. Ветра вырвались на свободу, и страшный шторм погнал корабли обратно.

Увидев недавних гостей, вновь явившихся к порогу его дома, Эол разгневался. Он объявил, что Одиссей и его спутники ненавистны блаженным богам, и изгнал их из своих владений. После нескольких дней скитаний по морю ахейцы вошли в гавань города Телепил, где жили людоеды-лестригоны. Эти страшные великаны забросали корабли пришельцев огромными камнями и, нанизав трупы погибших на колья, как пойманных рыб, понесли их на съедение. Один лишь корабль Одиссея уцелел — предвидя опасность, мой осторожный муж не стал заводить корабль в гавань и пришвартовался к стоявшей у входа в нее скале. Теперь он успел обрубить канаты и отплыл, бросив товарищей.

Песнь аэда прервалась криками и плачем. Причитали женщины. Слали проклятия богам мужчины. Что я могла сказать им? Всем, у кого еще оставалась надежда, я предложила прийти во дворец в третий раз, чтобы узнать, что делали последние уцелевшие воины моего мужа на острове Цирцеи.

Клич боевой его грянул по городу. Быстро сбежалось

Множество толп лэстригонов могучих к нему отовсюду.

Были подобны они не смертным мужам, а гигантам.

С кручи утесов бросать они стали тяжелые камни.

Шум зловещий на всех кораблях поднялся наших черных, —

Треск громимых судов, людей убиваемых крики.

Трупы, как рыб, нанизав, понесли они их на съеденье.

Так погубили они товарищей в бухте глубокой.

Я же, сорвавши с бедра мой меч отточенный, поспешно

На черноносом своем корабле обрубил все причалы.

После того, ободряя товарищей, им приказал я

Дружно на весла налечь, чтоб избегнуть беды угрожавшей.

Смерти боясь, изо всей они мочи ударили в весла.

Радостно в море корабль побежал от нависших утесов.

Все без изъятья другие суда нашли там погибель.

Гомер. Одиссея

Колесница Гелиоса стала спускаться к морю, и мегарон вновь заполнился людьми. Я приказала рабыням подать вино и мясо, но эти люди пришли сюда не ради пира — некоторые из них еще надеялись услышать имена своих близких, оказавшихся на Ээе. Здесь, на острове, где правила Цирцея, дочь Гелиоса, пришвартовался последний уцелевший корабль итакийцев — на нем оставалось сорок шесть человек. Одиссей разделил их на два отряда: один он возглавил сам, над вторым поставил своего дальнего родственника Еврилоха.

Когда аэд поведал об этом, в зале раздались возгласы, а некоторые женщины зарыдали от радости — у Еврилоха было много близких на Итаке.

Одиссей с Еврилохом бросили жребий, и Еврилоху выпало идти на разведку со своим отрядом. Остров был населен: с моря виднелся дым, поднимающийся над лесом, — и Одиссей хотел выяснить у местных жителей, куда итакийцам следует направить свои корабли. Разведчики пошли в сторону дыма и вскоре попали в тесную долину, в которой стоял каменный дом Цирцеи. Друг Одиссея Полит услышал доносящееся изнутри женское пение и позвал хозяйку.

В мегароне снова раздался гул взволнованных голосов — еще один итакиец оказался жив, еще одна семья отправится завтра в храм, чтобы принести благодарственные жертвы богам.

Цирцея вышла к мореходам и пригласила их зайти в дом. Один только Еврилох заподозрил недоброе и спрятался. Он видел, как хозяйка усадила гостей в большой зале, как сама смешала для них вино с тертым сыром, медом и ячной мукой.

Но коварная богиня подсыпала в эту смесь волшебное зелье, и несчастные итакийцы, после того как она коснулась каждого из них своим жезлом, обратились в свиней. Цирцея сама загнала их в хлев и насыпала им желудей.

Аэд замолк, чтобы отхлебнуть глоток вина, и в зале воцарилось молчание. Случившееся было слишком невероятно. Одно дело услышать, как подобные вещи происходили в далеком прошлом с неведомыми героями, и совсем другое, когда узнаешь, что в свиней так просто превратились двадцать два человека из числа твоих близких знакомых. Впрочем, кто я, чтобы сомневаться в словах аэда, который не только общается с музами, но и получает сведения от мореходов со всей Ойкумены…

Я должна с гордостью сказать, что Одиссей проявил в этой ситуации немалое мужество. Когда испуганный Еврилох вернулся к кораблю и стал умолять Одиссея немедленно выйти в море, мой муж не захотел бросать товарищей в беде… Конечно, одно то, что я этим горжусь, само по себе постыдно. Жена, уважающая своего супруга — воина и царя, — должна была воспринять такой поступок мужа как должное. Но после всего, что мне пришлось написать об Одиссее в последнее время, я рада, что наконец-то могу сказать о нем слова, исполненные гордости. И ты, что читаешь эти записки через много поколений после того, как Одиссей обратился в прах, не должен слишком строго судить моего супруга — он был сложным человеком, и порой боги давали ему не лучшие советы, но он совершил немало великих подвигов.

Вот и теперь Одиссей один отправился к дому волшебницы и был готов бестрепетно войти в ее жилище. Но ему повезло: у самых дверей он встретил прекрасного юношу с золотым жезлом — своего прадеда Гермеса. Хитрый бог, который до тех пор не слишком заботился о внуке Автолика, в тяжелую минуту пришел к нему на выручку.

Признаться, мне ни разу не приходилось общаться ни с кем из богов (Асклепий не в счет), и на Итаке, насколько я знаю, боги тоже никогда не появлялись. Поэтому мне было лестно узнать, что виднейший олимпиец сам обратился к моему мужу. Он рассказал ему о кознях Цирцеи и дал цветок, который у богов называется «моли», — с его помощью Одиссей смог разрушить чары волшебницы, и она вернула всем итакийцам человеческий облик.

Гермес предупредил правнука, что тот не должен отказать богине, когда она пригласит его разделить с ним ложе… Я понимала, что мой муж конечно же не мог быть верен мне все эти годы, ведь ему, как и другим ахейским вождям, доставались при дележе добычи молодые пленницы. Наверное, на его корабле и сейчас находится несколько рабынь — когда он вернется, они перейдут в ведение Евриклеи, и мы оба забудем о них… Но публично слушать песни о том, как мой муж всходил на ложе прекрасной богини, мне было неприятно… Еще неприятнее было узнать, что Одиссей и его спутники провели на Ээе целый год…

Когда мой муж вернулся к кораблю и пригласил всех, кто там оставался, на пир в дом Цирцеи, Еврилох пытался удержать их от этого шага, но Одиссей разгневался и хотел зарубить его мечом… Такой приступ безудержного гнева — это новая черта, которой я у мужа не помнила. Тем более что Еврилох имел все основания не доверять Цирцее. Однако Одиссей, проведя с нею лишь один недолгий день и лишь один раз взойдя на ее ложе, уже готов был убить своего родича и друга за то, что тот позволил себе усомниться в колдунье…

Только когда оры совершили свой круг, спутники Одиссея обратились к нему с просьбой о возвращении домой… В один из последних дней пребывания ахейцев на Ээе погиб Ельпенор — он выпил слишком много вина, улегся спать на крыше и упал на камни… Как плакала его мать, услышав об этом…

Настал день, когда сорок пять воинов (все, что осталось из отряда численностью около шестисот человек) взошли на корабль и ударили веслами море. Это случилось около года назад. О том, какова была их дальнейшая судьба, аэд ничего поведать не смог.

— Вытащим прежде всего наш корабль быстролетный на сушу

Снасти судна и имущество все отнесемте в пещеру.

Сами же все поспешите за мною отправиться следом

В дом священный Цирцеи. Товарищей всех вы найдете

Там едящих и пьющих, и все у них есть в изобильи. —

Так я сказал. И словам моим тотчас они подчинились.

Только один Еврилох их всех удержать попытался

И со словами крылатыми к спутникам так обратился:

— Что вы, безумцы, куда? к каким еще бедам стремитесь?

В дом Цирцеи идти вы хотите! но всех ведь она вас

Или в свиней превратит, иль в волков, или в львов. И придется

Волей-неволей вам быть сторожами Цирцеина дома!

Так же совсем и циклоп на скотном дворе своем запер

Наших товарищей, с дерзким пришедших туда Одиссеем.

Из-за безумства его и погибли товарищи наши! —

Так говорил Еврилох. И в сердце своем я подумал:

Вырвав из ножен с бедра мускулистого меч, не срубить ли

Голову с шеи ему, чтоб на землю она покатилась,

Хоть он и близкий мне родственник был. но товарищи дружно

Наперерыв меня стали удерживать мягкою речью:

— Богорожденный, пускай он останется, если позволишь,

На берегу близ судна, пускай его здесь охраняет.

Нас же, других, поведи к священному дому Цирцеи. —

Так сказали они и пошли от судна и от моря.

На берегу близ судна Еврилох не остался, однако, —

Следом пошел, моего испугавшись ужасного гнева.

Гомер. Одиссея

Цирцея… Понятно, что мой муж не мог отказать богине… Сам Гермес повелел ему удовлетворить все ее желания… Но мне обидно думать, что Одиссей провел в ее объятиях целый год. И даже не в объятиях дело. Если бы он просто пировал в ее доме, это было бы так же обидно. Весь этот год я каждый день, в любую погоду, бегала на вершину горы смотреть, не покажутся ли в море долгожданные паруса. И каждую ночь я, не дождавшись этих парусов, засыпала на своем одиноком ложе… Я не принимала гостей, кроме тех, кто мог рассказать мне о муже… Я даже прогулок с Амфимедонтом стыдилась сама перед собой… И я старела, старела с каждым днем…

Этот год мы с Одиссеем могли бы провести вместе… Вместе смотреть на зацветающие мирты… В летнюю жару вместе бегать к морю купаться… Бродить по склонам Нерита, облитым осенним золотом… Пить горячее вино у очага в дни зимних штормов… И каждую ночь засыпать, вдыхая тепло и запах друг друга…

Дни напролет у нее мы в течение целого года

Ели обильное мясо и сладким вином утешались.

Год наконец миновал, и Оры свой круг совершили,

Месяц за месяцем сгиб, и длинные дни воротились.

Вызвали тут меня как-то товарищи все и сказали:

— Вспомни, несчастный, хотя бы теперь об отчизне любимой,

Раз уж судьбою тебе спастись суждено и вернуться

В дом твой с высокою кровлей и в милую землю родную. —

Так мне сказали, и я их послушался сердцем отважным.

Гомер. Одиссея

Если желание становится нестерпимым, я надеваю короткий хитон и ухожу вверх по склону Нерита. Когда взбираешься по крутой тропе, все мысли заняты тем, куда поставить ногу, чтобы не упасть, и за какой камень ухватиться. Скользишь, сбиваешь колени, обдираешь руки в колючем кустарнике. От боли забываешь обо всем остальном. Кровь жарко стучит в висках от усталости…

А потом ты стоишь на вершине Нерита, и ветер омывает тебя со всех сторон сразу. Тело становится легким и упругим: кажется, оттолкнись сандалией от скалы — и полетишь. В такие минуты мне думается, что я могла бы стать спутницей Артемиды и носиться с нею по лесам — стройная, девственная, жестокая…

Я спускаюсь вниз, стороной обхожу дворец и сбегаю на тропу, ведущую к морю. Как здорово скинуть потный хитон и упасть в воду! Наныряешься вдоволь и ложишься на теплые камни. Голова кружится, и тело окончательно теряет вес.

Возвращаться бывает тяжело. С трудом одолеваешь последний подъем и входишь в мегарон. Там почти темно, рабыни разводят огонь. Они начинают суетиться, спешат наполнить ванну горячей водой, разогревают вино…

Когда тебя искупают и умастят, как хорошо сесть у очага и съесть несколько ломтиков холодного копченого мяса с зеленью, выпить разогретого вина с медом… Одиссей тоже любит такое вино.

Вот уже пять лет прошло с тех пор, как я стала записывать свои мысли на глиняных табличках. Тогда мне думалось, что скоро вернется Одиссей и я оставлю это странное занятие. Но его все нет… Если верить мореходам, Одиссей отплыл с Ээи три с лишним года назад. У него оставался только один корабль, и никто из тех, с кем он вышел в море в тот роковой день, до сих пор не дал знать о себе. Наверное, Посейдон погубил их всех…

Чего же я жду? После всего, что я узнала о своем муже за эти годы… После конских копыт, вздымающихся над моим кричащим ребенком… После смерти Ифигении, которую Одиссей ложью заманил на жертвенник… После страшной истории с убийством Паламеда… После того, как Одиссей целый год провел на острове у Цирцеи… И все-таки мне кажется, что, если бы он вернулся, я бы смогла многое забыть и простить. А может, и прощать нечего — ведь истины не знает никто, и никто, кроме самого Одиссея, не вправе рассказывать мне, его жене, о том, что делал мой муж вдали от родины и от меня. Он всему бы нашел объяснение… О, только бы он вернулся! Я всему поверю, что бы он ни сказал.

Вот уже пятнадцать лет во дворце как будто солнце не всходит. Ни гостей, ни пиров, ни праздников — вечное ожидание. Нет мужчин, нет друзей и соратников Одиссея — не слышно мужских голосов, не звенит оружие, не жарятся на вертелах огромные туши, не славят героев аэды… Даже рабыни и те ходят подавленные и тихие… Разве так все было пятнадцать лет назад!

Как все обрадуются, когда он вернется! Какой праздник был бы во дворце и на всей Итаке! О Гермес, хранитель путешественников, ты же родной прадед Одиссея! Помоги ему вернуться назад!

Должна наконец признаться, что изредка я вижу Амфимедонта и мы беседуем. Он не сдержал своей клятвы и время от времени появляется около дворца. Мне случается видеть его в окно. А если я иду куда-нибудь — в сад к Лаэрту, или к морю, или просто на прогулку, — он иногда выходит из рощи и шагает рядом. Он больше не приносит мне цветов, и это немного досадно. И ни о любви, ни о служении мне он не говорит. Но зато теперь я могу не стыдясь идти рядом с ним по дороге — ведь ни он, ни я не думаем ни о чем дурном. Я часто говорю ему, что все еще надеюсь на возвращение мужа, и это, наверное, сдерживает его.

Вот уже шесть лет прошло с того дня, как он впервые встал у меня на пути. Ему надо бы жениться и забыть обо мне. Однажды я так ему и сказала, а он грустно рассмеялся… Признаться, мне было бы слегка неприятно, если бы он женился…

Телемаху исполнилось шестнадцать лет. Иногда он совсем неглупо рассуждает, и мне все кажется, что из него еще может получиться хозяин и мужчина… Вчера я предложила ему съездить на материк и проверить работу наших пастухов, а он испугался. Он сказал, что слишком молод для этого. Ахиллес в его возрасте сражался под Троей и входил в совет вождей. А Неоптолем в дни взятия Трои был еще моложе… Впрочем, может, оно и к лучшему, что Телемах не пытается браться за дела, к которым он все равно неспособен.

Мне нравится Меланфо, дочь Долия. Она дерзкая, злая и веселая — мне кажется, в этом и состоит счастье. Но я так не умею…

Я узнала, что, когда Евриклея наказывает рабынь за сараем, Телемах ходит туда вместе с ней — смотреть. Я отчитала обоих, а Евриклее пригрозила, что продам ее. Старая сука только усмехнулась мне в лицо — она знает, что я побоюсь это сделать. И я действительно боюсь — она была кормилицей Одиссея, и его гнев будет ужасен.

На Телемаха никакие мои запреты не действуют…

Держится стойко и твердо супруга твоя Пенелопа

В доме твоем. в бесконечной печали, в слезах непрерывных

Долгие дни она там и бессонные ночи проводит.

Не перешел ни к кому еще сан твой прекрасный. Спокойно

Сын твой владеет уделом своим, принимает участье

В пиршествах общих, как мужу, творящему суд, подобает.

Гомер. Одиссея

Вчера я долго рассматривала свое лицо в зеркало. Не знаю, можно ли верить этому куску серебра, но мне кажется, что я все еще очень красива. Долго ли осталось жить моей красоте? К тому времени, когда Одиссей вернется, она, наверное, увянет. А может, он никогда не вернется, и она пропадет зря…

Если бы я знала, что он погиб, я бы, наверное, вышла замуж за Амфимедонта. Ведь Одиссей и сам велел мне выйти замуж, если он падет под стенами Трои… Но я ничего не знаю о его судьбе… А вдруг он опять гостит на очередном острове у какой-нибудь очередной цирцеи? Но нет, он дал бы мне знать, он освободил бы меня от клятвы — ведь он не может не помнить, что я поклялась ждать его.

А сын? Можно бросить жену ради другой женщины, но разве можно бросить собственного сына? Ведь Одиссей не видел его с тех пор, как Телемаху исполнился годик! Неужели он не поспешил бы к нему, если бы у него была такая возможность? Впрочем, не спешил же он, проведя целый год у Цирцеи…

Все ахейские цари, оставшиеся в живых, вернулись домой к своим семьям. Один лишь Менелай пропал — по слухам, он до сих пор путешествует где-то в районе Египта — но он отправился туда вместе с Еленой… Те ахеянки, что не дождались супругов, павших под Троей, давно вышли замуж. Даже Клитемнестра, говорят, счастлива со своим Эгистом. Одна лишь я коротаю ночи в одиночестве. За что?

Но иногда мне становится страшно при мысли, что Одиссей все-таки вернется. Что мы скажем друг другу?

Я не принимаю у себя в доме мужчин, кроме тех редких случаев, когда на Итаку приплывают мой отец и братья или Евмел с Ифтимой. Только Ментор бывает у меня, да иногда заходит Евмей или еще кто-то из доверенных рабов, но это не в счет. Поэтому я очень удивилась, увидев в мегароне старенького Фидиппа. Я только что вернулась с моря — день был прохладный, небо покрыто тучами, и у меня не успели высохнуть волосы. Они лежали на плечах мокрой гривой, короткий хитон едва прикрывал колени. В последнее время я спускаюсь к морю потаенной тропкой, на которой редко кого можно встретить, поэтому не слишком забочусь о том, как я выгляжу. Но сейчас мне стало неловко за свой неприбранный вид.

Фидипп посмотрел на меня неодобрительно, но ничего не сказал. Я приказала Меланфо подать ему вина, а сама хотела убежать в спальню и причесаться, но жрец остановил меня.

— Прошу тебя, останься со мной, достойная Пенелопа. И отошли рабынь — мне надо поговорить с тобою с глазу на глаз.

Я велела рабыням выйти и села в кресло у очага. У меня возникло неприятное предчувствие, что визит Фидиппа как-то связан с Амфимедонтом — может быть, нас видели вместе? Да и мои одинокие купания тоже кажутся многим итакийцам странными. Пока Одиссей не уехал, я ходила на берег с несколькими рабынями, но меня раздражала их болтовня, и после его отъезда я, несмотря на протесты Антиклеи, стала все чаще убегать к морю одна. Пока свекровь была жива, никто не посмел бы упрекнуть меня через ее голову, теперь — другое дело.

— Сколько тебе лет, достойная Пенелопа?

— Тридцать пять. — Да, я была права, сейчас он будет пенять мне за неподобающее царице и немолодой женщине поведение.

— И шестнадцать из них ты провела без мужа…

— Да.

— А народ нашей объятой волнами Итаки вот уже шестнадцать лет существует без царя…

— Царь Итаки — Одиссей! — возразила я.

— Пенелопа, ты разумная женщина. И как бы это ни было больно, ты должна признать, что твоего мужа давно взяли гарпии[26].

Это было то, в чем я сама боялась себе признаться. Я молчала, вцепившись в подлокотники кресла. А Фидипп продолжал:

— Пенелопа, я пришел к тебе от имени старейших жителей Итаки. Мы давно уже хотели обратиться к тебе, но щадили твои чувства — мы знаем, что ты хранишь верность Одиссею и ждешь его. Но пора взглянуть в лицо реальности: он не вернется. Тебе нужен муж, а Итаке — царь. С тех пор как закончилась война, в этих водах появилось много пришлого народа. На остров все чаще наведываются пираты. Северным царствам Греции угрожают дорийцы во главе с Гиллом Гераклидом, а Итака лежит не так уж далеко на юге. Тебе пора подумать о новом замужестве, Пенелопа. Ты не дитя, ты взрослая женщина и царица, поэтому я пришел к тебе, а не к твоему отцу, богоравному Икарию. Когда ты дашь свое согласие на новый брак и назовешь имя будущего супруга, мы обратимся к Икарию со сватовством. Что же касается претендентов на твою руку, то их найдется немало. Любой из знатнейших жителей Итаки и окрестных островов будет рад просватать тебя за своего сына.

— У меня есть сын, он — наследник Одиссея. И у Одиссея есть отец, этот дворец по праву принадлежит ему.

— Твой сын Телемах не стал воином в свои семнадцать лет, а это значит, что он не станет им никогда. Что касается Лаэрта, он окончательно впал в детство. Мы позаботимся о том, чтобы они наследовали имущество Одиссея. Но в царском дворце должен поселиться царь Итаки. И ты должна быть благодарна нам за то, что мы готовы сохранить дворец и титул за тобой. Брак с вдовой Одиссея — это не единственная возможность взойти на итакийский трон.

Я вспыхнула и вскочила со своего кресла. Не будь Фидипп таким старым и почтенным, я бы указала ему на дверь! Я бы приказала своим рабыням вышвырнуть его прочь!

— Я не вдова, а жена Одиссея! Одиссей жив! Он еще вернется на Итаку! И мне не бывать женой другого, пока я не удостоверюсь в его смерти и не воздвигну ему погребальный холм!

Фидипп смотрел на меня с сожалением. Потом он взял меня за руку и мягко усадил в кресло.

— Пенелопа, успокойся. Я не хотел говорить тебе всю правду, но придется… Твой муж действительно жив. Вот уже пять лет как он живет на острове у нимфы Калипсо. Я гостил у них совсем недавно.

— Ты лжешь!

— Я говорю правду, Пенелопа. Я клянусь тебе Зевсом, царем богов и людей, и Аполлоном, которому я служу. Я стар, я гожусь тебе в деды. Я качал Одиссея на руках, когда он был ребенком, и я как никто другой хотел бы, чтобы он вернулся на Итаку. Но этого не случится.

Это было слишком невероятно. Перед глазами у меня плыл какой-то туман, в ушах звенело… Но Фидипп славился исключительной честностью, и я не могла не верить ему.

— Расскажи мне все.

— Слушай, Пенелопа…

Много страданий терпя, на острове дальнем, в жилище

Нимфы Калипсо живет он. Она его держит насильно,

И невозможно ему в дорогую отчизну вернуться.

Нет у него многовеслых судов и товарищей верных,

Кто б его мог отвезти по хребту широчайшему моря.

Гомер. Одиссея

Вот что поведал Фидипп.

— Год назад, когда закончились зимние шторма и Посейдон вместе с Бореем и Евром отправился гостить в далекую Эфиопию, я вышел в море со своими сыновьями. Я слышал от мореходов, что мой друг Филоктет, отплыв от стен поверженной Трои, лишь ненадолго вернулся на родину, а потом решил основать колонию на западе. Он дошел до земли луканов и построил здесь город Кримиссу. Здесь же этот вечный бродяга воздвиг святилище Аполлону Бродящему. Я служу Аполлону уже шестой десяток лет, и я захотел увидеть этот храм и в нем посвятить своему богу скромные дары, привезенные с Итаки.

Наш корабль долго блуждал по морю, и случилось так, что его отнесло к берегам Ливии. Там, на берегах реки Кинип, правит фессалиец Гуней, который сражался под Троей вместе с Агамемноном. Богам было угодно, чтобы многие участники этой великой войны не вернулись домой, а отправились на поиски новых приключений и новых земель. Гуней был одним из них. Он принял меня как дорогого гостя, но я не хотел задерживаться в Ливии. Однако мои корабли нуждались в ремонте, и Гуней предложил мне вместе совершить путешествие в Кримиссу на его судах.

Мы вышли в море, оставив моих сыновей на верфях Кинипа, благополучно доплыли до владений Филоктета, и я посвятил Аполлону Бродящему серебряное ожерелье — дар от Аполлона Итакийского. Когда же мы возвращались назад, непогода заставила нас искать убежища на небольшом лесистом острове, лежащем посреди моря, вдали от других берегов. Мы вытащили свой корабль на песок и спросили у прибрежных жителей, как называется остров, давший нам приют. Они ответили, что это остров Огигия и что правят им нимфа, царица Калипсо, и ее муж, богоравный Одиссей, сын Лаэрта.

— Они могли обмануть тебя, Фидипп!

— Неужели ты думаешь, достойная Пенелопа, что, услышав это, я мог спокойно лечь спать возле нашего корабля? Да и Гуней, хотя и не был особенно дружен с Одиссеем, пожелал увидеть товарища по оружию. Мы поднялись по тропе, ведущей в гору, и оказались возле дворца, вырубленного в скале… Я немало путешествовал на своем веку, Пенелопа, но никогда мне не доводилось видеть ничего, что могло бы сравниться по красоте с островом Огигия. Народу там живет совсем немного, и они не знают мореплавания, но остров плодороден. Возле дворца текут четыре источника с пресной водой, на лозах висят тяжелые виноградные гроздья, а луга заросли сельдереем и цветущими фиалками. Множество птиц гнездится в зеленых ветвях… Недавно я слышал, что души великих героев после смерти отправляются не в Аид, а в Елисейские поля, лучше которых нет места под небом. Если это правда, то Огигия подобна Елисейским полям, но твой муж вкушает там блаженство при жизни… Ты не должна слишком строго судить его за это, Пенелопа.

— Ты видел его?

— Да. Он устроил пир в нашу честь. Его прислужницы накрыли столы в просторном гроте. В очаге пылали душистые кедровые поленья и благовония. А вино из местного винограда было подобно сладчайшему нектару… Он сказал, что Калипсо — это дочь Атланта, который держит небесный свод на далеком западе. Они вместе вкушают нектар и амброзию, и он достигнет бессмертия вместе со своей божественной супругой… Еще он сказал, что мечтает вернуться на Итаку, но Калипсо не отпускает его — по воле бессмертных богов Олимпа…

— С каких пор мой муж стал слушаться женщину? Боги сжалятся над ним, и он вернется.

— На Огигии не знают мореплавания.

— Он построит корабль или плот. Он уплывет с заезжими мореходами…

— Что мешало ему сделать это раньше? Что мешало ему уплыть вместе со мной? Он не вернется, Пенелопа.

— Что еще он говорил? И где его спутники? Когда он отплыл с Ээи, с ним было сорок четыре человека.

— Увы, они погибли… Я не стал говорить об этом их отцам, матерям и женам. Я никому не говорил о своем посещении Огигии, кроме тебя, Пенелопа. Я боялся, что предательство царя вызовет возмущение на Итаке и люди недостойные попытаются захватить власть… Когда ты выйдешь замуж и у нас появится новый царь, я все поведаю итакийцам, чтобы они могли свершить обряды и обеспечить загробный покой душам погибших.

— Что еще говорил тебе Одиссей?

— Он сказал, что после того, как они отплыли с Ээи, им пришлось посетить преддверие Аида, чтобы вопросить душу прорицателя Тиресия Фивского — так велела Цирцея. Они пересекли течения Океана и сошли в царство мертвых. Там Тиресий поведал, что Одиссея и его спутников преследует своим гневом Посейдон — ведь они ослепили его сына Полифема. Провидец также предупредил, что итакийцам следует остерегаться священных быков Гелиоса, пасущихся на острове Тринакрия. Если они смирят свой голод и не тронут быков, то после долгих испытаний вернутся в отчизну. Если же они не удержатся от соблазна, то погибнут все, кроме Одиссея. Он же попадет на Итаку через много лет и вновь покинет ее надолго. Ему будет суждено по воле богов отправиться в путь и странствовать до тех пор, пока он не найдет людей, не знающих мореплавания. Лишь когда Одиссей встретит человека, который, увидев весло у него на плече, спросит, что за лопату он несет, твой бывший муж сможет воткнуть весло в землю, принести богатые жертвы Посейдону и другим богам и наконец вернуться на родину…

— Значит, он все-таки вернется?

— Пенелопа, я не спускался в Аиде и не беседовал с Тиресием Фивским. Я знаю об этом лишь со слов твоего бывшего мужа, а его словам, как ты и сама знаешь, не всегда можно верить. Я не осуждаю Одиссея — он внук Автолика и потомок Гермеса, быть может, боги дозволили ему лгать. Но я не знаю, что за хитрые цели он преследовал, когда рассказывал мне о полученных предсказаниях и о своих странствиях. Даже если поверить и ему, и Тиресию, возвращение Одиссея на Итаку будет нескорым, а пребывание на ней, возможно, недолгим… Но я думаю, что он не вернется. Огигия — прекрасный остров. У них с Калипсо уже есть сыновья…

— Как погибли спутники Одиссея? Почему он один остался жив?

— Одиссей рассказал мне много невероятных историй. Я не знаю, можно ли им верить, достойная Пенелопа. Но ты вправе знать обо всем, и тебе самой решать, правда это или нет… После того как Одиссей и его спутники вернулись из Аида на остров Цирцеи и собрались плыть в сторону Итаки, она предупредила, что на их пути обитают сладкоголосые сирены. У них тела птиц и женские головы, и они чаруют мореплавателей своим пением — берег возле обиталища сирен усеян человеческими костями. Цирцея велела, чтобы спутники Одиссея залили себе уши воском, а его самого привязали к мачте и не отпускали, пока опасный остров не останется позади. Так твой муж стал единственным из смертных, кто слушал пение сирен и остался жив.

— Аргонавты слышали его сквозь рев шторма… Лаэрт рассказывал.

— Не знаю… Далее Одиссею предстояло выбрать один из двух путей. На первом его подстерегали страшные бродячие утесы Планкты — их трудно миновать не только по воде, но даже и по воздуху. Здесь случается пролетать голубям, которые несут амбросию на Олимп, и один из них неизбежно гибнет, пролетая между коварных скал, — Зевсу приходится каждый раз заменять его новым.

— «Арго» миновал Планкты — ему помогли Нереиды.

— Быть может… Однако твой муж не захотел рисковать. Он избрал другой путь: по проливу, у берегов которого его подстерегали два чудовища, Сцилла и Харибда. Харибда трижды в день поглощает морскую воду вместе с плывущими по ней кораблями и трижды извергает ее обратно — у берега, где она живет в подводной пещере, кипят страшные водовороты и волны… Сцилла прячется на высоком утесе на противоположном берегу. У нее двенадцать ног и шесть длинных шей, на каждой из которых сидит голова, полная острых зубов. Этими зубами Сцилла хватает все, что проплывает мимо ее утеса: рыбу, дельфинов, морских чудовищ Амфитриты… Ей не под силу утащить корабль, но она может выхватить из него шестерых гребцов, а если корабль промедлит, то она повторит свое нападение. Сражаться с нею бесполезно, ибо она бессмертна, как боги.

— Там и погибли шестеро итакийцев?

— Да… Я должен сказать тебе, Пенелопа, что есть и третий путь, который позволил бы миновать и Планкты, и Сциллу с Харибдой, — этим путем совсем недавно прошел Эней, бежавший из горящей Трои. Предсказатель Гелен предупредил его об опасности, и он обогнул остров Тринакрия с юга, чтобы сберечь своих людей[27]. Но это долгий путь, и Одиссей не захотел задерживаться…

— Он спешил на родную Итаку.

— И оказался на Огигии… Впрочем, его люди так или иначе были обречены. Одиссей не стал предупреждать их о Сцилле, но об опасности, которая ждала на Тринакрии, он предупредил. Он запретил им охотиться на стада принадлежащих Гелиосу быков. Но боги не дали итакийцам попутного ветра. Целый месяц в море свирепствовали Нот и Евр, и у путников не осталось пищи. В конце концов Еврилох, в отсутствие Одиссея, предложил нарушить запрет, и они зарезали нескольких священных коров. Мясо, нанизанное на вертела, мычало, словно живое, а содранные шкуры ползали по земле, но это не остановило нечестивцев. Оскорбленный Гелиос потребовал у Зевса немедленной кары для всех, кто принял участие в трапезе, угрожая в противном случае сойти с неба под землю и светить лишь для жителей Аида. Тогда разгневанный Зевс обещал поразить молнией корабль итакийцев, как только он окажется посреди винно-чермного моря.

— Так и случилось?

— Да. Всех спутников Одиссея смыло волнами. Шторм сорвал с корабля дощатую обшивку, но твой бывший муж сумел привязать мачту к килю и ухватиться за них. Девять дней волны носили его по морю. Бревна, на которых он плыл, заглотила Харибда, но он сумел ухватиться за смоковницу, нависающую над берегом, и продержался на ней до тех пор, пока чудовище не стало извергать воду обратно. Тогда он прыгнул вниз и вновь оказался на обломках своего корабля… В конце концов волны пригнали Одиссея к берегам Огигии, и он встретился с Калипсо.

— Фидипп, скажи мне правду. Ты веришь всему, что рассказал Одиссей?

— Не знаю, Пенелопа… Я слышал, что один из ахейцев, отплывших с ним с берегов Геллеспонта, уцелел. Это Ахеменид, сын Адамаста. Одиссей забыл его в пещере Полифема и не стал возвращаться за ним… Он влачил жалкое существование в стране циклопов, пока его не подобрал проплывавший мимо Эней. Вместе с Энеем он осел на берегах Тибра. Ахеменид бывает в Кримиссе у Филоктета, он рассказал ему про бойню в пещере Полифема, и это значит, что по крайней мере часть из необыкновенных приключений твоего бывшего мужа — правда. Во всяком случае, одно несомненно: все спутники Одиссея, кроме Ахеменида, погибли, а сам он живет на Огигии вместе с Калипсо.

Фидипп замолчал и погладил меня по руке.

— Я не требую от тебя немедленного ответа. Но ты поразмысли обо всем, что я тебе рассказал, разумная Пенелопа.

— Кому еще ты говорил об этом?

— Никому. Я не хотел, чтобы вся Итака потешалась над тобой и твоей поруганной верностью. Я и тебе не стал бы говорить, если бы…

— Я благодарна тебе, Фидипп. Поклянись, что ты никому ничего не скажешь. А я… Я сделаю то, что ты велишь. Только дай мне несколько дней…

— Я клянусь, что сохраню эту тайну, если ты дашь Итаке нового царя. Если хочешь, я принесу тебе клятвы у алтаря, скрепив их положенным жертвоприношением.

— Не надо, я верю тебе… Она красивая?

— Калипсо? Обычная нимфа.

— Значит, красивая…

Фидипп молча встал, поклонился мне и вышел из мегарона.

Да будь ты проклят, Одиссей Лаэртид, царь Итаки. Да будь ты проклята, Афина Паллада.

Я на Итаке рожден, Улисса несчастного спутник.

Имя мне — Ахеменид; Адамаст, мой отец небогатый

(Мне бы долю его!), меня отправил под Трою.

Спутники, в страхе спеша порог жестокий покинуть,

Здесь позабыли меня в пещере огромной Циклопа.

Своды ее высоки и темны от запекшейся крови

Всех, кто сожран был в ней. Хозяин — ростом до неба

(Землю избавьте скорей, о боги, от этой напасти!),

С виду ужасен для всех и глух к человеческой речи,

Кровью и плотью людей Циклоп насыщается злобный.

Видел я сам, как двоих из наших спутников сразу

Взял он огромной рукой, на спине развалившись в пещере;

Брызнувшей кровью порог окропив, тела их о скалы

Он раздробил и жевал истекавшие черною жижей

Члены, и теплая плоть под зубами его трепетала.

* * *

Но приказал нам Гелен, чтобы мы ни к Харибде, ни к Сцилле

Путь не смели держать, ибо равно обе дороги

К смерти ведут. потому паруса повернуть мы решили.

Тут, на счастье, подул от проливов узких Пелора

Посланный нам Борей. Близ Пантагии устий скалистых

Мы прошли. вот низменный Тапс над Мегарским заливом —

Вспять плывя по пути скитаний своих, называл нам

Местности Ахеменид, Улисса злосчастного спутник.

Публий Вергилий Марон. Энеида

На Итаку приплыл неожиданный гость — Неоптолем, сын Ахиллеса, и я принимала его в своем дворце. После окончания Троянской войны он завоевал область молоссов в Эпире и стал моим соседом: его владения на материке граничат с владениями моего отца. Сейчас он плыл во Фтию, чтобы вернуть царство, утраченное его дедом Пелеем. Неоптолем возглавлял большую флотилию, но его люди в основном расположились на берегу или же в домах других знатных итакийцев. И лишь сам Неоптолем с несколькими ближайшими друзьями пожелал стать гостем Одиссея — он не знал, что тот не вернулся на Итаку.

Я принимала гостей в мегароне и села за стол вместе с ними. Неоптолема сопровождала изумительной красоты женщина в богатых одеждах, с нею были несколько рабынь. Я спросила у гостьи, желает ли она сидеть в общей зале с мужчинами или хочет отобедать в отдельной комнате, и та ответила, что предпочитает уединение. От еды она отказалась, но я все же велела рабыням отнести ей вина, мяса и прочих кушаний.

Когда гости насытились, когда были заданы все приличествующие случаю вопросы и получены ответы на них, я спросила Неоптолема, как имя его достойной супруги. Юноша рассмеялся и ответил, что супругой его со временем станет Гермиона, дочь Менелая и Елены. Царь Спарты обещал ему дочку еще под стенами Трои, и теперь Неоптолем ждет возвращения Менелая из Египта, где тот, по слухам, путешествует. Что же касается спутницы Неоптолема, это была рабыня, троянская пленница по имени Андромаха — вдова Гектора.

При разделе добычи она досталась сыну Ахиллеса, и тот сделал ее своей наложницей. Андромаха родила ему сына, названного Молосс. Но делать рабыню женой и царицей Неоптолем не собирался.

Я вспомнила песнь аэда, в которой рассказывалось о любви Гектора и Андромахи, об их прощании возле Скейских ворот, и у меня на глаза навернулись слезы. Как только в разговоре возникла пауза, я покинула мегарон и поднялась в комнату гостьи.

Андромаха лежала на кровати, отвернувшись к стене, на столе стояли нетронутые кушанья. Все светильники, кроме одного, были погашены, и четкая тень пленницы отпечаталась рядом с ней на стене казалось, что женщину обнимает лежащая за нею темная фигура.

При моем появлении Андромаха обернулась и встала — быть может, она считала, что рабыня должна приветствовать царицу? Я взяла ее за руку и хотела усадить в кресло, но она отдернула руку — как мне показалось, с отвращением.

— Почему ты не хочешь воспользоваться моим гостеприимством, достойная Андромаха? Я буду рада разделить с тобой трапезу.

Пленница стояла, опустив голову. Потом подняла глаза, и я прочла в них откровенную ненависть.

— Мне никогда не бывать гостьей в доме Одиссея Лаэртида…

Она ненавидела победителей Трои. Я тоже не питала теплых чувств к троянцам. Но она была пленницей, а я — царицей, и мне надлежало проявить милосердие.

— Андромаха, в том, что Илион пал, виновны боги, а не люди. Мы обе женщины, мы обе потеряли близких на этой войне… Мой муж ахеец, и я тоже ахеянка. Но война давно закончилась, и ты делишь ложе с ахейцем Неоптолемом. Почему же ты не хочешь разделить трапезу со мной?

— Потому что из всех ахейцев больше всего мне ненавистен проклятый Одиссей, сын Лаэрта.

— Что сделал тебе мой муж?

— Ты хочешь знать, что? Ты, его жена? Ты действительно хочешь, чтобы я рассказала тебя все?

— Да… Но помни, что сейчас я хозяйка этого дворца, где Одиссея не видели уже шестнадцать лет. И ты пользуешься моим гостеприимством, а не его. И что бы ты ни собиралась мне рассказать, я прошу тебя сесть и выпить вина, и съесть мяса. Ты проделала долгий путь, и тебе нужны подкрепление и отдых. Потом я выслушаю тебя.

Андромаха отступила к стене и стала, касаясь головой щита, обитого медью. Отблески пламени и отблески меди играли на ее лице, и я невольно подумала об уничтожившем Трою пожаре, свидетельницей которого была эта женщина. Что довелось ей пережить в ту страшную ночь?

— Сядь же…

— Слушай, Пенелопа… Троя пала… стараниями твоего мужа. Я не виню его — шла война, и троянцы точно так же уничтожили бы Микены и Спарту, будь у них такая возможность… Мой отец и семеро моих братьев погибли от руки Ахиллеса Пелида. А потом Ахиллес сразил моего Гектора. Он привязал его тело к колеснице и волочил по земле, а я стояла на башне и смотрела… Мой свекор погиб от руки Неоптолема — тот отрубил ему голову, когда старик цеплялся за жертвенник, собрав вокруг себя дочерей и внучек… Теперь я — наложница сына Пелида.

— Такова война, Андромаха.

— Да, такова война. Но потом война закончилась, и победители стали делить добычу. Моя сестра Поликсена… Говорили, что Ахиллес был влюблен в нее, что он готов был пойти на переговоры с троянцами после того, как увидел ее на городской стене. Это могло бы положить конец войне. Но Ахиллес погиб. И теперь ахейские вожди решили принести Поликсену в жертву павшему соратнику. На этом настоял Одиссей…[28] Ты знаешь, Пенелопа, что в Аиде обитают бесплотные тени, которым не нужны ни рабы, ни наложницы. Зачем же Одиссей сделал это? Разве мало крови пролилось при взятии Трои? Не одного Ахиллеса — весь Аид можно было напоить этой кровью. Но твой муж жаждал большего… Он сам оторвал Поликсену от матери, приволок к кургану Ахиллеса и отдал Неоптолему… А тот выступил в роли жреца… Я делю ложе с убийцей не только моего свекра, но и моей любимой сестры… Это сделал твой муж, Пенелопа.

Что я могла сказать ей! Впрочем, я многое могла сказать этой женщине про Одиссея. А она продолжала:

— У меня был сын от Гектора, Астианакт, — ему было два годика, когда пала Троя. И вот на собрании ахейских вождей Одиссей настоял, чтобы ребенок был убит… Он хотел искоренить семя Гектора, чтобы никто и никогда не смог отомстить ахейцам за пролитую на берегах Геллеспонта кровь. Многие цари пришли в ужас от этого предложения. Но Одиссей убедил их, и ребенка вырвали из моих рук и сбросили со стены. Лаэртид сам сбросил его. Сбросил туда, где год назад Ахиллес проволок труп его отца. А я стояла на стене, разрушенной стене своего города, и смотрела…

Андромаха подняла на меня ненавидящие глаза.

— Да падет проклятие богов на этот дом! Да будь он проклят, Одиссей, сын Лаэрта.

Андромаха умолкла. Мне было больно, очень больно. Я ненавидела эту женщину. И в то же время жалко ее было… Мы долго стояли молча. Потом я сказала:

— Твое проклятие давно исполнилось, Андромаха. Сын Одиссея слаб разумом, и ему никогда не стать воином и царем. Жена Одиссея ненавидит своего мужа. А сам Одиссей скитается на чужбине, и, вернувшись, он застанет на Итаке свой разоренный дом и опозоренное ложе.

И Андромаха оплакала короткожизненного Астианакта, увидев, как он низвергся стремглав с высоких башен, брошенный на смерть рукой Одиссея.

Трифиодор. Взятие Илиона

Я сказала Андромахе то, что сказала. И я не откажусь от своих слов даже перед алтарем. И все же… Что такое ненависть? Я не знаю, как назвать то чувство, которое я испытываю к Одиссею…

Неоптолем и его спутники уплыли на следующий день. Я не удерживала их, но сделала Неоптолему богатые подарки, как того требует обычай.

Корзина 8

Третий кончается год и уж скоро наступит четвертый,

Как у ахейцев в груди она дух бесконечно морочит.

Всем надежду дает, обещается каждому порознь.

Вести ему посылает, в уме же желает иное.

Гомер. Одиссея

Я, Пенелопа, царица Итаки, бывшая жена Одиссея Лаэртида, отныне отворяю двери своего дома для гостей и для претендентов на мою руку!

Мой муж сгинул в неизвестности, он взят гарпиями, и я не желаю ни ждать его возвращения, ни хранить его память!

Я готова стать супругой того из ахейцев, кто придется мне по сердцу. Он получит мою любовь, мою руку, мои богатства и трон царя Итаки.

Теперь в моем дворце по вечерам часто собираются гости — я посылаю приглашения знатнейшим людям Итаки и их сыновьям. Иногда вместе с мужьями приходят и жены — они отказываются садиться с мужчинами, и я накрываю для них отдельный столик в вестибюле. Фемий поет для нас, и тогда женщины пересаживаются к очагу и берут в руки пряжу. Фемий дипломатично обходит стороной тему Троянской войны, чтобы нечаянно не упомянуть имя Одиссея. Никто не знает, что случилось с моим мужем, и никто не знает, почему я так внезапно забыла о нем.

Фемий часто поет о походе аргонавтов, и это тоже немного неловко, потому что аргонавт Лаэрт на эти пиршества не приходит, и неизвестно, как он относится к тому, что происходит во дворце. Но Лаэрт давно живет в саду, и его отсутствие никому не бросается в глаза.

Вчера умер Фидипп. Он был уже очень дряхл, и все-таки мне жаль старика. Я заплакала, узнав эту новость. А потом вдруг подумала, что на Итаке нет теперь никого, кто знал бы о судьбе Одиссея. И нет никого, кому я обещала бы дать Итаке нового царя. Никто не сможет попрекнуть меня тем, что я открыла двери своего дома для мужчин при живом муже. И никто не может принудить меня снова выйти замуж. Отныне я свободна.

Одиссей вернется… Я знаю, что он вернется. Потому что ни одна женщина, будь она хоть нимфой, хоть бессмертной богиней, не сможет любить его так, как когда-то любила его я, и он знает это. Он вернется ко мне, на Итаку… О нет, он не застанет здесь вдову, которая после долгих лет ожидания вступила в вынужденный повторный брак, чтобы дать Итаке нового царя и чтобы с новым мужем хоть как-то смягчить горечь утраты мужа старого. Здесь его встретит оскверненное прелюбодеянием ложе и разоренный дом, полный незваных гостей. Слова, которые я сгоряча произнесла перед несчастной Андромахой, теперь могут сбыться. О, я сделаю все, чтобы они сбылись!

С каждым разом гостей в моем доме становится все больше. Появляются и незваные юноши с окрестных островов. Я не скуплюсь на угощение: к вечеру пастухи пригоняют во двор нескольких баранов и коз, Евмей присылает жирного кабана; рабыни пекут лепешки и приносят из подвалов амфоры с вином, оливки, сыры… Женщины ко мне теперь не приходят. Впрочем, во дворце не происходит ничего такого, что не предназначалось бы для женских ушей и глаз. Но это уже не семейные вечеринки для близких соседей и родственников, а шумные ночные пиры.

Меланфо прибежала ко мне в слезах: Телемах пытался силой затащить ее в спальню, а когда она стала сопротивляться, ударил по лицу и обещал продать… Я утешила ее, как могла, и подарила ожерелье из красиво обточенных розовых камней. Продать ее он, конечно, не посмеет, да и кто ее купит без моего дозволения — все знают, что Телемах не хозяин в доме. Но запретить ему приставать к ней и бить ее я не могу — он все равно не послушает.

Телемах верит, что вернется отец, и тогда он вместе с ним станет хозяином во дворце и сможет насиловать всех рабынь, каких пожелает… Я могла бы сосватать ему невесту из тех, что победнее, но он не хочет. Он верит, что отец сделает его царем Итаки — как самому Одиссею когда-то передал царство Лаэрт. Переубедить его невозможно. Самое страшное, что он действительно может стать царем Итаки.

Я запретила Телемаху отдавать приказания рабыням, а самих рабынь предупредила, что они не должны ему повиноваться, что бы он им ни велел.

…И все-таки при мысли о том, что с ним что-то может случиться, у меня слабеют колени и тошнота подступает к горлу. У меня ничего нет на свете, кроме этого ребенка…

Меланей, отец Амфимедонта, говорил со мной наедине: он хочет просватать меня за своего сына. Но разговор он начал с того, что я веду себя неподобающе и что ночные пиры в моем доме должны прекратиться. Он, конечно, прав — я веду себя не так, как следует почтенной, убитой горем вдове. Но этого брака хочет он, а не я, и ему не пристало диктовать условия.

Должна признаться, что мне долгое время нравился Амфимедонт, и в те времена, когда я, верная жена, не смела поднять на него глаз, меня волновали мысли о нем. Сейчас мне достаточно протянуть руку… Но…

Почему он не поговорит со мною, вместо того чтобы присылать отца? Разве он спрашивал разрешения отца, когда подстерегал меня на тропе у моря, когда кидал охапки цветов в мои окна? Его отец может просватать меня, но моей любви мужчина должен добиваться сам. Почему он не потребует, чтобы я выгнала гостей, и не войдет в мою спальню, как повелитель и царь? Почему он не обнимет меня так, чтобы я сама захотела ему отдаться?

Вот уже восемь лет он смотрит на меня несчастными глазами… Наверное, от безответной любви человек выцветает, как окрашенная пурпуром ткань, которая долго лежала на солнце. Я представила себе Амфимедонта на ложе, и мне стало скучно…

Больше ста гостей собираются в моем дворце каждый вечер. Теперь среди них редко встретишь почтенного пожилого итакийца, который хочет просватать меня за своего сына. Мои гости — это неженатые мужчины с Итаки и окрестных островов, большинство из них значительно младше меня.

Что влечет их во дворец? Кто-то все еще не теряет надежды получить мою руку и стать царем. Другие, чей род не слишком богат и знатен, надеются на иное: их влечет мое ложе, ложе царицы — ложе легендарного царя Одиссея. Многие действительно влюблены в меня — я вижу это по их глазам, когда я вхожу ночью в мегарон при свете факелов. Десятки жадных взоров устремляются ко мне, и в одних я читаю желание, а в других — мольбу. Яснее, чем в зеркале, я вижу себя в этих обращенных ко мне глазах — вижу свое стройное тело Артемиды, облаченное в жаркий пурпур Геры, вижу свои отливающие золотом волосы, уложенные в пышную корону, и, наконец, вижу желание, горящее в моем взоре. Семнадцать лет ни один мужчина не касался моей кожи! Семнадцать лет меня томила жажда любви! Она готова прорваться наружу, она пульсирует в кончиках моих пальцев, она горит на моих щеках, она таится под кожей, совсем близко к поверхности, — кажется, тронь, и я вспыхну, как факел, сочащийся смолой. И они чувствуют это…

И всех этих мужчин, влюбленных в меня и равнодушных, жаждущих моего тела и мечтающих лишь об итакийском троне, всех объединяет одно: они рады есть и пить в моем доме, слушать приглашенных мною аэдов и ласкать моих рабынь, которые охотно разрешают гостям то, в чем отказываю им я. И поэтому ни у одного из них нет шансов на мою любовь. Но им не следует знать об этом.

Ведь женихов не один тут десяток, не два, а гораздо

Больше. Скоро и сам их число без труда ты у знаешь.

Остров Дулихий прислал пятьдесят сюда два человека

Юношей знатного рода и шесть прислужников с ними.

Двадцать четыре пришли жениха на Итаку из Зама

С Закинфа двадцать ахейцев тут есть молодых, из Итаки ж

Нашей двенадцать, все люди родов наиболее знатных.

С ними — вестник Медонт, певец божественный Фемий,

Также товарища два, в разрезании мяса искусных.

Гомер. Одиссея

Амфимедонт снова подстерег меня на тропе, ведущей к морю. Он опустился в траву и обнял мои колени, как восемь лет назад. От него пахло пылью наверное, он давно поджидал меня, сидя на земле. Мне было неловко и жалко его. Я погладила его по пыльным волосам, а он долго целовал мои руки. Впервые за семнадцать лет меня касались мужские губы, и я почувствовала сильное возбуждение. Мое тело стало мягким, как воск под лучами солнца, мои колени ослабли, мне не хватало воздуха… Но душа моя была спокойна, и глаза мои с пренебрежением и жалостью смотрели на юношу, который мог бы стать царем Итаки, но уже не будет им никогда…

Я сделала то, о чем мечтала многие годы, — поставила Евриклею на место. Более того, я ударила ее по лицу.

Впервые в жизни я подняла руку на рабыню. Конечно, мне случается назначать наказания, если кто-то провинится — украдет что-нибудь или выпьет слишком много вина. Тогда я зову Евриному, и она наказывает провинившуюся — к Евриклее я с этим не обращаюсь. Но сама я ни разу в жизни никого не ударила — я царица, и мне не следует распускать руки.

А сегодня я шла по двору и увидела Евмея — он тащил на веревке старого пса Аргуса. Этот пес когда-то принадлежал Одиссею — муж сам воспитал его и ходил с ним на охоту. Когда Одиссей уехал, я приказала рабыням заботиться об Аргусе. Толку от него теперь не было никакого: охотников во дворце не осталось, а сторожа из Аргуса не получилось — он ласкался ко всем, даже к посторонним. Но это был пес Одиссея, а кроме того, мне он и самой нравился. Так он и жил у нас в портике все эти годы.

Я спросила у Евмея, куда он ведет собаку, и он ответил, что Евриклея поручила ему повесить Аргуса — тот состарился, стал блохастым, и от него воняет… Я приказала Евмею отпустить пса и убираться к себе в свинарник, а потом нашла Евриклею и ударила ее по лицу. Я сказала ей, что в этом доме я хозяйка, а не она. И что ей лучше согласовывать со мной все свои распоряжения, а то как бы с ней не случилось того, что она хотела сделать с Аргусом.

Евриклея посмотрела на меня с ненавистью и сказала:

— Слушаюсь, госпожа.

Боюсь, мне еще отольется эта ссора. Впрочем, теперь мне все равно.

Надо велеть Меланфо, чтобы она занялась Аргусом, — она, кажется, любит этого пса.

Их больше ста человек — этих юношей… Они едят моих коз и пьют мое вино, они развлекаются с моими рабынями, они ссорятся друг с другом и с Телемахом, они играют в кости, интригуют, объясняются мне в нежных чувствах и делают мне подарки, на что-то надеются, пытаются о чем-то договориться за моей спиной, делят между собой мой дворец, трон и меня… А ведь любой из них мог просто взойти на мое ложе и на трон Одиссея… Но они так увлеченно делят меня, что почти забывают обо мне.

Впрочем, я и не хочу ничего иного. Потому что, когда Одиссей вернется, он должен увидеть их всех…

По ночам в мегароне пахнет желанием. Пахнет юными и жаркими мужскими телами. А потом, когда дозвучит последняя нота форминги, дворец наполняется вздохами и стонами… Под белоснежными колоннами портика, за кустами жасмина, за черными виноградными лозами, свисающими над источником, — всюду таятся пары. Луч луны временами выхватывает край сброшенной туники, разметавшиеся по мрамору кудри, обнаженную женскую грудь — она мелькнула в голубоватом свете, мужская рука накрыла ее, оба силуэта упали в заросли, и только тихий смех прорезал ночь…

Для того ли я была чиста семнадцать лет, чтобы делить любовников с рабынями…

Имя жены и ее добрая слава принадлежат мужу, и я втоптала их в грязь. Этот дворец, эти подвалы, эти тучные стада принадлежат Одиссею, и его достояние проедают чужие люди. Но мое тело и моя душа принадлежат мне и только мне, и никто не посмеет коснуться их, пока не докажет, что достоин этого.

Приехали отец и братья. Выяснилось, что Евримах, сын Полиба, один из самых богатых и знатных юношей, пирующих в моем доме, обратился к Икарию со сватовством и принес ему роскошные подарки.

Мне он подарил ожерелье из янтаря — редчайшего камня, который привозят с далекого севера. Его капли — это застывшие слезы сестер Фаэтона. Мальчик упросил своего отца Гелиоса доверить ему управление божественной колесницей и не справился с огнедышащими конями. Он прочертил по небу огненную дугу и упал в реку Эридан, несущую свои воды в Северное море. А сестры его, семеро Гелиад, стали тополями на ее берегах и оплакали гибель брата.

Когда я надеваю это ожерелье, я не могу отогнать от себя печальные мысли. Что-то горькое есть в том, чтобы украшать себя чужими слезами. По ночам, в свете факелов, эти слезы горят, как капли крови на моей шее, и румянец становится еще ярче. Тогда я вижу, как желание разгорается в глазах моих женихов, и они тянут руки к рабыням, снующим по зале…

Когда гаснут факелы и гости расходятся, Евримах остается во дворце и делит ложе с Меланфо…

Отец убеждает меня выйти за Евримаха.

Уж и отец и родимые братья ее убеждают

За Евримаха идти. подарками он превосходит

Всех остальных женихов и выкуп готов увеличить.

Гомер. Одиссея

Мои женихи часто спорят — они хотят знать, с кем я делю ложе… Благодарение богам, что ни с кем из них…

Я была в саду у Лаэрта. Старик окончательно опустился. Он по-прежнему смотрит за садом и содержит его в порядке — впрочем, это скорее заслуга рабов, — но сам он стал грязен и неухожен. Он часто плачет, тоскуя по сыну и по умершей супруге, но с трудом вспоминает, что он — бывший владыка Итаки.

Я напустилась на рабыню, которая назначена ходить за ним, но она со слезами рассказала, что Лаэрт отказывается спать в постели и мыться. Он ночует в пепле у очага, а в теплую погоду — в куче листьев прямо под небом. Я зашла в его комнату — там стоит богатое ложе с новыми одеялами и подушками, которые я недавно прислала, но выглядят они так, словно до них никто еще не дотрагивался.

Мне жаль Лаэрта — он всегда был добр ко мне. Тоска по сыну сведет его в могилу, как она свела Антиклею. Я с трудом удержалась, чтобы не сказать ему, что Одиссей жив. Впрочем, он не поверил бы мне. А если бы поверил, то еще больше расстроился бы. Ведь это означает, что его возлюбленный сын, обитая достаточно недалеко от Итаки, за столько лет не дал себе труда навестить отца.

Лаэрт всегда был человеком со странностями. Он был плохим царем и еще в молодости добровольно отказался от трона; он был плохим мужем и добровольно ушел из семьи… Но сейчас он окончательно повредился разумом. Испуганный, жалкий, вечно тоскующий… Я смотрела на него, а перед глазами у меня стоял Телемах — как они похожи! Это лживая сплетня, что Одиссей — сын Сизифа. Я вижу в Телемахе кровь Лаэрта — на этом роде лежит проклятие.

…Отец же твой больше не ходит

В город, в деревне живет у себя. Ни хорошей кровати,

Ни одеяла старик не имеет, ни мягких подушек.

В зимнюю пору он в доме ночует с рабами своими

В пепле, вблизи очага, покрывшись убогой одеждой.

В теплую ж пору, как лето придет иль цветущая осень,

Он в виноградном саду, где попало, на склоне отлогом

Кучу листьев опавших себе нагребет для постели, —

Там и лежит. и вздыхает, печали своей отдаваясь,

Все ожидая тебя. безотрадно он старость проводит.

* * *

Жив Лаэрт. Непрестанно в дому своем молит он Зевса

В членах дух у него уничтожить. тоскует ужасно

Он об уехавшем сыне своем Одиссее, а также

И о разумной супруге: она-то всего его больше

Смертью своей огорчила и в раннюю дряхлость повергла.

Что ж до нее, то в печали по сыне своем знаменитом

Жалкою смертью она умерла, о, пусть ни один здесь

Так не умрет, кто мне мил и со мной хорошо поступает!

Гомер. Одиссея

Старейшины Итаки прислали ко мне своих послов, с ними пришел Ментор. Они требуют, чтобы я прекратила позорить память и ложе великого царя Одиссея и вышла замуж. Итака готова простить мне мое поведение, если я возведу на трон нового царя. Послы предлагают кандидатуру Антиноя, сына Евпейта, — среди моих женихов он считается одним из самых знатных.

Фидипп когда-то намекал, что брак с вдовой Одиссея — не единственная возможность стать властителем Итаки. Действительно, еще недавно старикам ничего не стоило бы изгнать меня и Телемаха на материк к Икарию и отдать власть любому из жителей острова. Но времена изменились, и сейчас за моей спиной стоят сто с лишним лучших воинов Итаки и окрестных островов. Они вовсе не жаждут уступать мой дворец человеку, избранному старцами, — многие из них не оставляют надежды воцариться здесь. А тех, кто такой надежды не имеет, вполне устраивает нынешнее положение вещей.

Старейшины не знают, кто из женихов — мой любовник. Думаю, они удивились бы, узнав, как я провожу ночи… Но я не стала разочаровывать их. Однако мне пришлось пойти на уступки. Я пообещала, что изберу себе супруга после того, как сотку саван для Лаэрта — он стар, и Аполлон в любой день может умертвить его своей неслышной стрелой. Долг невестки — позаботиться о достойном погребении свекра, бывшего царя Итаки.

В одной из комнат, примыкающих к мегарону, я приказала поставить ткацкий станок, и по вечерам, когда в доме появляются гости, они могут видеть меня за работой. Вся Итака говорит о замечательной ткани, на которой я решила изобразить подвиги аргонавтов. Но работа у меня спорится быстрее, чем мне бы хотелось, и по ночам я иногда распускаю часть того, что было сделано днем.

Тем же, кто с браком торопит, такую я выткала хитрость:

Прежде всего божество мне внушило, чтоб ткань начала я

Ткать, станок превеликий поставив вверху, в моей спальне,

Тонкую, очень большую. я им объявила при этом:

— Вот что, мои женихи молодые, ведь умер супруг мой,

Не торопите со свадьбой меня, подождите, покамест савана

Я не сотку, — пропадет моя иначе пряжа! —

Знатному старцу Лаэрту на случай, коль гибельный жребий

Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет,

Чтобы в округе меня не корили ахейские жены,

Что похоронен без савана муж, приобретший так много. —

Так я сказала и дух им отважный в груди убедила.

Ткань большую свою весь день я ткала непрерывно,

Ночью же, факелы возле поставив, опять распускала.

Длился три года обман, и мне доверяли ахейцы.

Но как четвертый приблизился год, и часы наступили,

Месяцы сгибли, и дни свой положенный круг совершили,

Через рабынь, бессердечных собак, все им стало известно.

Сами они тут застали меня и набросились с криком.

Волей-неволей тогда работу пришлось мне окончить.

Гомер. Одиссея

Телемах охотно пирует с моими женихами — ему нравится чувствовать себя на равных со взрослыми мужчинами и воинами. Я очень надеюсь, что это пойдет ему на пользу.

Для меня неприятной новостью стало, что Телемах прилюдно сомневается в отцовстве Одиссея. Не знаю, кто внушил ему эти мысли… Иногда он начинает пространно рассуждать о том, что ни один человек не может наверняка знать, кто его отец. Он говорит, что сыном Одиссея считает себя лишь со слов матери. Еще год назад меня оскорбили бы такие разговоры, но сейчас, когда вся Итака судачит о моих многочисленных женихах, не мне обижаться на это — я сама дала Телемаху повод сомневаться в моей добродетели… И все-таки сын не должен говорить о матери подобных вещей.

«…Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая:

Подлинно ль вижу в тебе пред собой Одиссеева сына?

Страшно ты с ним головой и глазами прекрасными сходен.

Часто в минувшее время встречались мы с ним до того, как

В Трою походом отправился он, куда и другие

Лучшие из аргивян на судах крутобоких поплыли.

После ж ни я с Одиссеем, ни он не встречался со мною».

Ей отвечая, сказал рассудительный сын Одиссеев:

«Я на вопрос твой, о гость наш, отвечу вполне откровенно:

Мать говорит, что я сын Одиссея, но сам я не знаю.

Может ли кто-нибудь знать, от какого отца он родился?»

Гомер. Одиссея

Во дворце теперь часто бывает Евмей — ведь по моему приказу свинопасы должны каждый вечер пригонять для гостей откормленного кабана. Иногда Евмей остается в пиршественной зале и садится в углу — рабыни подают ему хлеб и вино, как и другим гостям, а женихи, которые сами готовят мясо, выделяют ему его долю. Евмей ест и пьет с ними, но, мне кажется, он сильно не одобряет все, что происходит во дворце.

Вчера я усадила Евмея рядом с собой. Женихи еще только свежевали туши на заднем дворе, и нашему разговору никто не мог помешать. Евринома подвинула нам стол, принесла хлеб, сыр, оливки, вареные бобы, смоквы и яблоки… Меланфо подала серебряный таз для умывания и из золотого кувшина полила Евмею на руки. Потом принесла кратер с разведенным вином.

Я подумала, что в те времена, когда Одиссей жил дома, Евмея не слишком часто приглашали за стол — разве что Антиклея могла накормить его в сторонке.

— Евмей, ты хотел бы, чтобы Одиссей вернулся?

— Что ж, он хозяин…

— Но ты-то обрадуешься?

— Правду сказать, госпожа, ты мне доверяешь, отчета не спрашиваешь — я сам хозяйничаю. Так и при Антиклее было… А приедет Одиссей — начнет мешаться в мои дела… Но он — господин; вернется — я его встречу с радостью и буду верно служить…

Евмей помолчал, придвинул к себе блюдо с бобами и стал неспешно есть, как будто обдумывая что-то. Потом сказал:

— Я ведь, госпожа, о чем всегда думал… Вот вернется Одиссей — наградит меня за верную службу. Участок с домиком даст… Жениться дозволит… А теперь что? Он ведь с меня спросит, почему чужие люди его кабанов пожирают…

Я рассмеялась.

— Но, Евмей, ведь ты же пригоняешь сюда свиней по моему приказу.

— Так-то оно так… Да только не дело это, что во дворце чужие люди распоряжаются. Телемах жалуется, что твои женихи как хозяева себя ведут, имущество Одиссея проедают, а тебя принуждают к браку… Рабынь опять-таки портят…

— Евмей, я хозяйка во дворце. И ни один человек не смог бы войти сюда без моего дозволения.

— Тебя, госпожа, я ни в чем не виню. Но вернется Одиссей — я ему все расскажу про женихов. Ты — супруга моего господина, тебя я чернить не буду, а про гостей твоих придется сказать, как оно есть. Разбойники они…

— Но почему, Евмей? Я сама пригласила их.

— Так-то оно так, госпожа… Да только я должен господину правду рассказать, как они сюда врываются и бесчинствуют.

— Ты думаешь, что это будет правда?

— Правда, это что я должен хозяйское добро беречь. А если от кого господину убыток, тот разбойник… Господин меня за правду наградит, он справедливость понимает.

— Евмей, Одиссей не вернется на Итаку. Скажи, чего ты хочешь, и я сама награжу тебя.

Евмей задумался, потом покачал головой.

— Нет, госпожа. Я уж лучше подожду… Туг ко мне на днях странник из Этолии наведался — говорит, он на Крите видел Одиссея. Господин чинил там свои корабли и собирался к лету, самое позднее — к осени быть дома. И товарищи его с ним.

— Что же ты мне сразу не сказал?

— Да врет этолиец… Он человека убил и теперь спасается от мести его родичей. Плыть ему особо некуда, вот он и побирается. Ко мне пришел, рассказал про Одиссея, я его и накормил на радостях… Но господина я буду ждать, а от тебя мне награды не надо, ты уж не серчай…

А ведь это он не от страха. Он мог бы попросить у меня золота и уплыть на свой родной остров. Но он не сделает этого — у него действительно есть представление о правде… Только это — правда раба…

Антиной, сын Евпейта, ведет себя настойчивее других женихов, но мысль о нем внушает мне ужас. Он не любит, он даже не хочет меня — его интересует только трон. Недавно он говорил с Телемахом и предложил ему отослать меня к отцу как неверную супругу — по праву возмужавшего сына и наследника.

Телемах, с которым взрослый мужчина впервые беседовал как равный, воспринял это очень серьезно. Теперь он все чаще говорит, что должен бы отослать меня в дом Икария, но тогда ему придется вернуть мое приданое, а это ему невыгодно. Кроме того, он боится гнева эриний. Но он требует от меня, чтобы я вышла замуж и перешла в дом супруга — он хочет быть хозяином во дворце. Мне кажется, больше всего его привлекают молодые рабыни — если меня здесь не будет, он сможет делать с ними, что пожелает.

С моими гостями он пирует каждую ночь. Но это не мешает ему заводить разговор о том, что однажды он потребует от них отчета за все, что они съели в нашем доме. Иногда он прямо грозит им смертью. Юноши не воспринимают его слова всерьез и смеются над ним.

Ему восемнадцать лет… Я не знаю, что мне с ним делать… Отослать меня он, конечно, никуда не может. А его угрозы женихам и вовсе смешны. Но мне стыдно за сына. А иногда мне попросту страшно жить с ним под одним кровом.

Сын мой, покамест он мал еще был и наивен,

Мешал мне дом супруга оставить и замуж пойти за другого.

Нынче ж, как стал он большим и в полном находится цвете,

Сам он просит меня, чтоб из этого дома ушла я:

Он негодует, смотря, как ахейцы имущество грабят.

* * *

Как же бы из дому выгнать я мог, Антиной, против воли

Ту, что меня родила и вскормила! отец мой далеко,

Жив или умер, — не знаю. Придется немало платить мне

Старцу Икарию, если к нему мою мать отошлю я.

И от отца пострадать мне придется. И грозно отплатит

Мне божество, если вызовет мать моя страшных эринний,

Дом покидая. К тому ж я и славой покроюсь худою.

Нет, никогда не отважусь сказать ей подобного слова!

Если же это не нравится вам и в гнев вас ввергает, —

Что же! Очистите дом мой! С пирами ж устройтесь иначе:

Средства свои проедайте на них, чередуясь домами.

Если ж находите вы, что для вас и приятней и лучше

У одного человека богатство губить безвозмездно, —

Жрите! А я воззову за поддержкой к богам вечносущим.

Может быть, делу возмездия даст совершиться Кронион?

Все вы погибнете здесь же, и пени за это не будет!

Гомер. Одиссея

Телемах говорит, что к нему часто приходит Афина — она принимает облик кого-то из ахейцев и беседует с ним. Иногда она является ему во сне. Он намерен слушаться ее советов — она научит, как уничтожить женихов, а меня отослать к отцу, чтобы стать полновластным господином во дворце, а может быть, и на всей Итаке.

Первым из всех Телемах боговидный заметил богиню.

Сердцем печалуясь милым, он молча сидел с женихами.

И представлялось ему, как явился родитель могучий,

Как разогнал бы он всех женихов по домам, захватил бы

Власть свою снова и стал бы владений своих господином.

В мыслях таких, с женихами сидя, он увидел Афину.

Быстро направился к двери, душою стыдясь, что так долго

Странник у входа стоять принужден; и, поспешно приблизясь,

Взял он за правую руку пришельца, копье его принял,

Голос повысил и с речью крылатой к нему обратился:

«Радуйся, странник! войди! Мы тебя угостим, а потом уж,

Пищей насытившись, ты нам расскажешь, чего тебе нужно».

Так он сказал и пошел. А за ним и Паллада Афина.

Гомер. Одиссея

Антиной, сын Евпейта, приплыл с материка и привез страшные новости: Орест, сын Агамемнона, вернулся в Микены и убил свою мать Клитемнестру и ее последнего мужа Эгиста — он отомстил за смерть отца.

Несчастная Клитемнестра… Я чувствовала, что дело кончится чем-либо подобным…

Это известие очень взволновало Телемаха. Мне кажется, он примеряет на себя роль Ореста — мстителя. Он все чаще говорит о ненависти к женихам и о намерении их уничтожить. Это выглядит очень жалко в устах юноши, который не только не умеет толком обращаться с копьем, но до сих пор стесняется даже просто обратиться к постороннему человеку старше себя по возрасту. Моим гостям, конечно, ничего не угрожает, но я опасаюсь какой-нибудь выходки Телемаха, которая вызовет их гнев. Среди них есть горячие юноши, и если мой сын возьмет в руки оружие, то, как бы смешно он при этом ни выглядел, кто-то из них может принять вызов.

Тотчас Афине в ответ Телемах рассудительный молвил:

«Ментор, ну как я пойду? Ну как я с ним буду держаться?

Опыта в умных речах имею я очень немного.

Да и боюсь я, — ну как молодому расспрашивать старших!»

* * *

И свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил:

«Речью своею, Евмей, жестоко ты сердце мне ранил.

Странника этого как мне возможно принять в своем доме?

Я еще молод, на руки свои не могу положиться,

Что защищу человека, когда обижать его станут».

Гомер. Одиссея

В последнее время Антиной настаивает, чтобы я избрала себе мужа — не знаю, почему он так уверен, что выбор падет на него. А может, он просто хочет иметь дело с одним соперником, а не с сотней? Как только я дам Итаке нового царя, Антиной сможет изгнать его или уничтожить и занять его место — сейчас ему не с кем бороться.

Антиной потребовал, чтобы я быстрее заканчивала ткать саван для Лаэрта. Мне и самой трудно было объяснить, почему я на три года затянула эту нехитрую работу. Но одна из моих рабынь проговорилась, что я по ночам распускаю ткань, которую соткала днем. В ту же ночь Антиной с товарищами ворвались в комнату, где стоял ткацкий станок, и убедились во всем сами. Мне было очень неловко за свою ложь наверное, единственную в жизни.

Старейшины больше не предлагают мне выйти замуж. Никто из почтенных итакийцев, даже Ментор, теперь не бывает во дворце — все, кроме пирующих у меня женихов, обходят его, как пораженный мором.

Я по привычке называю этих юношей своими женихами — так их зовет вся Итака. Но справедливости ради надо сказать, что большинство из них давно не рассчитывает ни на мою руку, ни на мою любовь. Они едят, пьют и веселятся в моем доме, и это всех устраивает.

Евринома подслушала разговор Телемаха и Евриклеи. Телемах боится, как бы я, надумав выйти замуж, не стала тайно выносить из дома добро, которое, с его точки зрения, принадлежит Одиссею, а значит, и его сыну. Телемах просил старуху присмотреть за мной и за имуществом — он говорит, что это Афина его надоумила. Евриклея охотно согласилась.

Как бы не стала из дома добро выносить Пенелопа.

Знаешь и сам хорошо, какое у женщины сердце:

Думает больше, чтоб дом у нового мужа устроить.

Что же до прежних детей и умершего первого мужа, —

Больше не помнит о них и знать ничего не желает.

Так воротись же домой и надзор поручи за делами

Той рабыне, какую сочтешь наилучшей, покуда

Вечные боги тебе не укажут супруги прекрасной.

Гомер. Одиссея

Вчера Телемах прогнал меня из пиршественной залы. Фемий запел о возвращении ахейцев из-под Трои, и я попросила его сменить тему. Тогда Телемах заявил, что он один повелитель в своем доме и он один будет распоряжаться на пиру, а мне предложил удалиться к рабыням и заняться женскими делами. Никто из гостей не вступился за меня, и мне пришлось уйти во избежание скандала. Впрочем, если бы кто-то вступился, могло бы выйти еще хуже.

Впервые Телемах оскорбил меня так прилюдно. Самое страшное, что он, в сущности, прав. Но если дать ему волю, дело может кончиться очень плохо для всех.

Наверное, мне действительно надо выйти замуж и развязать этот узел, который затягивается все туже. Я хотела отомстить Одиссею, но его все нет, и мне начинает казаться, что он уже никогда не вернется. Я больше не люблю его, зачем же я строю свою жизнь так, как если бы он смотрел на меня? Да будь он проклят! Я забыла его!

…Вокруг меня — больше ста молодых красивых мужчин, каждый из которых будет рад назвать себя моим мужем. И все-таки я не вижу ни одного человека, которому я могла бы вручить свою руку и судьбу Итаки.

Матери так возразил рассудительный сын Одиссеев:

«Мать моя, что ты мешаешь певцу в удовольствие наше

То воспевать, чем в душе он горит? не певец в том виновен, —

Зевс тут виновен, который трудящимся тягостно людям

Каждому в душу влагает, что хочет. Нельзя раздражаться,

Раз воспевать пожелал он удел злополучный данайцев.

Больше всего восхищаются люди обычно такою

Песнью, которая им представляется самою новой.

Дух и сердце себе укроти и заставь себя слушать.

Не одному Одиссею домой не пришлось воротиться,

Множество также других не вернулось домой из-под Трои.

Лучше вернись-ка к себе и займися своими делами —

Пряжей, тканьем: прикажи, чтоб служанки немедля за дело

Также взялись. Говорить же — не женское дело, а дело

Мужа, всех больше — мое; у себя я один повелитель».

Так он сказал. изумившись, обратно пошла Пенелопа.

Сына разумное слово глубоко ей в душу проникло.

Гомер. Одиссея

Мои женихи целыми днями развлекаются игрой в кости и метанием диска. К вечеру пастухи пригоняют коз и свиней, иногда Филойтий привозит с материка корову — женихи режут скот и долго, с удовольствием готовят мясо: жарят потроха и туши на вертелах, наполняют козьи желудки жиром и кровью… Когда солнце начинает клониться к запалу, они заходят в мегарон и рассаживаются на лавках и креслах — едят, пьют и по сотому разу слушают одни и те же песни Фемия. И так — каждый день…

Ночью я проснулась от неудовлетворенного желания. Мне снился кто-то, кто обнимал меня прямо здесь, на супружеском ложе. У него была смуглая, почти черная кожа — помню чуть влажные плечи, которых я касалась губами… От него пахло травой, конем и еще — густым пьянящим запахом, который исходит от мужчины, охваченного желанием… Мои груди помещались в его ладонях… Он целовал мою шею, и тяжесть его тела вдавливала меня в постель…

Я проснулась в страхе, что могу изменить своему мужу. Потом я вспомнила, что никакого мужа у меня нет, но заснуть уже не могла.

Со двора раздавался какой-то шелест. Я подошла к окну — там, под цветущим кустом жасмина, закинув руки за голову, лежала обнаженная девушка. Лунный луч выхватил из тени одну из ее грудей, и она светилась молочным светом, как круглая, выточенная из оникса чаша. Стоявший на коленях юноша осыпал живот девушки белоснежными лепестками. Потом он склонил голову и зарылся лицом в ее благоухающее лоно. Девушка засмеялась, приподнялась на локтях, и юноша припал губами к ее груди. Они упали в траву, полную лунных бликов и жасминовых лепестков…

Я смотрела на них до конца. Это были Амфимедонт и Евридика, совсем еще юная дочь Евриномы.

На Итаку прибыл Мент, сын Анхиала, царь острова Тафос, — он плывет в Темесу по торговым делам. Телемах принимал его в нашем дворце. Когда гость откланялся, Телемах пришел ко мне возбужденный. Он заявил, что под видом Мента его посетила богиня Афина и что гость, окончив беседу, превратился в птицу и вылетел в окно.

Самое печальное, что Мент дал моему сыну множество нелепых советов. Можно было бы только посмеяться над самоуверенностью гостя, который, не проведя в доме и одного дня, уже считает возможным вмешиваться в семейные дела. Но Телемах уверен, что советы эти преподаны ему Афиной, и видит в них божественный промысел. Теперь он хочет созвать итакийцев на собрание и потребовать, чтобы они запретили женихам пировать в нашем доме. Меня он, по совету Мента, хочет отослать к отцу, чтобы тот выдал меня замуж. Сам же Телемах, повинуясь все тому же советчику, решил отправиться в Пилос и в Спарту, чтобы расспросить Нестора и Менелая о судьбе Одиссея.

Мент рассказал Телемаху о яде, которым Одиссей когда-то смазывал свои стрелы, — я ничего не знала об этом. Использовать яд, даже и в дни войны, считается бесчестным, это противно вечноживущим богам. Геракл смочил свои стрелы желчью лернейской гидры, но, насколько я знаю, использовал их очень редко, и то не против людей, а против кентавров.

А мой бывший муж, как выяснилось, ездил за ядом в город Эфиру, к царю Илу. Когда же тот, опасаясь гнева богов, отказал ему, Одиссей выпросил яд у Анхиала, царя тафосцев.

Разговор этот, который перемежался угрозами в адрес моих женихов, слышали многие. Теперь ходят слухи, что Телемах тоже собирается ехать в Эфиру за ядом, чтобы отравить моих гостей. Единственное, что меня утешает, — Телемах в двадцать лет подобен десятилетнему ребенку, он ни разу не покидал Итаки, и мне трудно представить, что он действительно куда-то поплывет.

Также и там побывал Одиссей на судне своем быстром;

Яда, смертельного людям, искал он, чтоб мог им намазать

Медные стрелы свои. Однако же Ил отказался

Дать ему яду: стыдился душою богов он бессмертных.

Мой же отец ему дал, потому что любил его страшно.

* * *

Так говорил не один из юношей этих надменных:

«Эй, берегитесь! на нас Телемах замышляет убийство!

Иль он кого привезет из песчаного Пилоса в помощь,

Или, быть может, из Спарты. Ведь рвется туда он ужасно!

Или в Эфиру поехать сбирается, в край плодородный,

Чтобы оттуда привезть для жизни смертельного яду,

Бросить в кратеры его и разом нас всех уничтожить».

Гомер. Одиссея

Телемах и впрямь разослал глашатаев и собрал ахейцев на площади города — там, где обычно сидят старейшины. Говорят, он вел себя недостойно: плакал, просил, чтобы народ запретил моим гостям появляться во дворце, грозился, что будет вместе со мной обходить дома ахейцев и требовать возмещения за съеденные припасы… Как ни странно, его поддержал Ментор. Друг Одиссея, конечно, не может одобрять того, что с моего дозволения происходит во дворце, но старик, видимо, не понимает, до какой степени Телемах поврежден в уме…

Дело дошло до обвинений и прямых угроз. Антиной перед всеми обвинил меня во лжи, рассказав историю с саваном Лаэрта, и заявил, что женихи не уйдут из дворца до тех пор, пока я не изберу себе нового мужа. Меня возмутили такие речи: он мой гость и вправе бывать у меня лишь до тех пор, пока я этого пожелаю. Я в любой момент могу закрыть ворота дворца и приказать рабам, чтобы они больше не пригоняли скот и не накрывали столы… Но должна признать, что теперь мне действительно трудно было бы сделать это.

Телемах в ответ стал грозить женихам смертью, и тут случилась неприятная история: прямо над площадью сцепились в схватке два орла, и старый гадатель Алиферс истолковал это как знак скорого возвращения Одиссея. Он предсказал женихам гибель от рук моего бывшего мужа. Евримах испугался, что слова старика могут подстрекнуть Телемаха, и пригрозил гадателю суровой карой, а Леокрит, сын Евенора, посулил смерть самому Одиссею, если тот вернется на Итаку… Народное собрание закончилось ничем…

Все это взволновало меня. До сих пор то, что происходило во дворце, грозило только моей репутации. Теперь речь впервые публично зашла о мести и убийстве… Некоторые из мою женихов, особенно Ангиной, действительно ведут себя бесцеремонно, но я сама объявила, что мой дворец открыт для претендентов на мою руку, обещала, что изберу себе супруга, и наконец закончила ткать саван для Лаэрта… Никто из этих юношей не виноват ни в каких серьезных прегрешениях. А сватовство к женщине, чей муж уже много лет безвестно отсутствует и которая сама объявила о решении выйти замуж, нельзя считать преступлением… Тем не менее Телемах угрожает моим женихам смертью, и я не могу поручиться, что он не пустит в дело яд.

Предсказание о том, что женихам грозит смерть от рук Одиссея, еще больше накалило обстановку. Конечно, смешно думать, что Одиссей, даже если он вернется, возьмется за оружие, — он просто выгонит юношей из дворца, да они и сами уйдут, когда появится хозяин. Плохо в этой ситуации придется только мне, но я сама этого хотела. Однако отношения Телемаха и моих женихов с сегодняшнего дня перешли некий рубеж, и теперь я могу опасаться чего угодно. Телемах жалок и убог умом, но именно поэтому он может быть опасен, и юноши понимают это…

…Мне надо срочно выйти замуж. Когда рядом со мной появится муж и царь, он должен будет призвать к порядку и гостей, и моего сына и дать отпор моему первому мужу, если тот вернется на Итаку. Мне нужен мужчина, настоящий мужчина, на которого я смогла бы переложить хотя бы часть своих проблем… Но эти мальчишки неспособны ни на что, кроме как играть в кости и пировать под музыку Фемия… Смешно думать, что один из них сможет справиться со всеми остальными и с Одиссеем… Они даже Телемаха боятся… Разве что Антиной… Но о нем мне и помыслить страшно…

Замуж… Должна наконец признаться самой себе, что не только отсутствие достойного жениха удерживает меня от нового брака… Телемах… Я не могу перейти в дом нового мужа и бросить на сына дворец и всех моих рабынь. А если я приведу мужа сюда, ни он, ни я не будем знать покоя — Телемах хочет быть хозяином во дворце, и он не остановится ни перед чем… Пример Ореста может оказаться слишком соблазнительным…

О, если бы появился мужчина, который бы принял решение сам, — мужчина, который сказал бы мне, что делать, и взял бы ответственность на себя. И тогда будь что будет, пусть мы даже оба погибнем… Но такого мужчины нет, и я не знаю, как мне жить дальше…

«…Что же! Очистите дом мой! С пирами ж устройтесь иначе.

Средства свои проедайте на них, чередуясь домами.

Если ж находите вы, что для вас и приятней и лучше

У одного человека богатство губить безвозмездно, —

Жрите! а я воззову за поддержкой к богам вечносущим.

Может быть, делу возмездия даст совершиться Кронион!

Все вы погибнете здесь же, и пени за это не будет!»

Так говорил Телемах. Вдруг Зевс протяженно гремящий

Двух орлов ниспослал с высоты, со скалистой вершины.

Мирно сначала летели они по дыханию ветра,

Близко один от другого простерши широкие крылья.

Но, очутившись как раз над собранием многоголосым,

Крыльями вдруг замахали и стали кружить над собраньем,

Головы всех оглядели, увидели общую гибель

И, расцарапав друг другу когтями и щеки и шеи,

Поверху вправо умчались — над городом их, над домами.

Все в изумленье пришли, увидевши птиц над собою,

И про себя размышляли, — чем все это кончиться может?

Вдруг обратился к ним с речью старик Алиферс благородный,

Масторов сын. Средь ровесников он лишь один выдавался

Знанием всяческих птиц и вещею речью своею.

Он, благомыслия полный, сказал пред собраньем ахейцев:

«Слушайте, что, итакийцы, пред вами сегодня скажу я!

Больше всего к женихам обращаюсь я с речью моею.

Беды великие мчатся на них. Одиссей уж недолго

Будет вдали от друзей. Он где-то совсем недалеко!

Смерть и убийство растит он для всех женихов Пенелопы!»

Гомер. Одиссея

Глашатай Медонт пришел ко мне с ужасной вестью. Оказывается, Телемах действительно выпросил у кого-то корабль, уговорил нескольких мореходов и отплыл в Пилос и в Спарту, чтобы там разузнать об отце. Узнать он, конечно, ничего не узнает, но поездка эта не слишком опасная, и я бы не стала особенно волноваться. Но Медонт подслушал разговор Антиноя с несколькими его товарищами: они решили устроить Телемаху засаду и подстеречь его корабль на обратном пути в проливе между Итакой и Замом.

Я не слишком поверила Медонту — он мог солгать мне, чтобы очернить Антиноя, с которым плохо ладил в последнее время. И все-таки меня охватил ужас.

Антиноя и тех, с кем он якобы замыслил это страшное дело, уже не было во дворце, и мне оставалось только молить Афину, чтобы она сжалилась над сыном своего любимца и уберегла его от опасности.

Я напустилась на служанок за то, что ни одна из них не предупредила меня об отъезде Телемаха, — ведь он забрал из кладовых припасы для путешествия, а это нельзя было сделать незаметно. И тогда Евриклея призналась, что Телемах отплыл с ее ведома. Когда-нибудь я удушу эту старую суку. Он взял со старухи клятву молчать, пока с его отъезда не минет двенадцать дней или пока я сама не спрошу ее о сыне. Телемах хотел сохранить свое путешествие в тайне от меня, чтобы я не волновалась о нем и чтобы моя красота не поблекла от слез — он боится, что в противном случае меня будет трудно выдать замуж, а он очень надеется от меня избавиться.

Несколько дней я провела в непрерывной тревоге. Казалось, весь мир вокруг разделяет мою тоску. Весна, которая уже давно простерла свои крылья над Итакой, куда-то отступила. Задул холодный Борей, по ночам на землю падал иней, и я, не в силах заснуть, бродила по двору, закутавшись в меховой плащ и прислушиваясь: не раздадутся ли за воротами знакомые шаги…

Лаэрт тоже откуда-то узнал об исчезновении внука и окончательно затосковал. Он перестал есть и пить, забросил работы по саду и проводил свои дни в слезах и жалобах…

Только сегодня я узнала, что все закончилось благополучно: во дворец пришел посыльный от спутников моего сына и сказал, что их корабль возвратился на Итаку. В это же время появился Евмей и сообщил, что Телемах жив и здоров и находится в его хижине. Я немедленно послала рабыню успокоить Лаэрта.

…Я решила писать правду и только правду. И как бы страшно ни было мне об этом писать… Дело в том, что я очень волновалась за Телемаха. Но когда я узнала, что он вернулся на Итаку, я ощутила мгновенное разочарование, в котором сама себе не сразу смогла признаться. Я вдруг поняла, что его смерть развязала бы меня… Что ждет его самого в будущем? Усугубляющееся безумие? Презрение и страх окружающих? Мне кажется, что скоро он не остановится перед преступлением… И это будет не смелое и дерзкое убийство, а что-то темное, страшное, ползучее — как будто змея неслышно вползает в спальню или яд сочится по стенке кубка… Каков бы ни был Одиссей, о нем поют аэды. Что споют они о его сыне? Я не хочу, чтобы мой ребенок оставил о себе такую память, как Ликаон или Тантал[29]. Но желать его смерти я тоже не могу — это слишком страшно…

За что боги послали мне весь этот ужас?

Телемах провел ночь у Евмея и сегодня утром пришел во дворец. Я выбежала ему навстречу. Сбежались и рабыни — они искренне обрадовались, что он жив, обнимали и целовали его. Я растрогалась — кто бы мог подумать, что все так волновались за моего сына.

Потом Телемах отправился в город — выяснилось, что по пути из Пилоса он принял на корабль некоего Феоклимена, сына Полифейда из Арголиды. Феоклимен убил у себя на родине знатного мужа и вынужден был бежать от погони. В Пилосе он обратился к Телемаху за помощью и тот охотно взял его на корабль и пригласил во дворец в качестве гостя. Отправляясь к Евмею, Телемах на время пристроил убийцу у своего спутника Пирея, а теперь намеревался привести его в наш дом, чтобы вместе пировать и вручить ему подарки… Я пыталась узнать у сына, за что Феоклимен убил соотечественника, но Телемаху это было неизвестно.

Вскоре Телемах и его гость появились во дворце. Рабыни искупали их, умастили, и они уселись пировать в мегароне — Телемаху явно нравилось выступать в непривычной роли хозяина дома. Я уселась неподалеку с пряжей — мне хотелось расспросить сына о его путешествии.

Телемах рассказал, что сначала корабль доставил его в песчаный Пилос, где правит Нестор, сын Нелея. Старик принял гостя как родного сына, но ничего не смог поведать ему о судьбе отца и посоветовал отправиться в Спарту к Менелаю, который недавно вернулся домой из долгого странствия по Египту. Нестор дал Телемаху колесницу и своего сына Писистрата в попутчики. В Спарте Телемах впервые увидел Елену, которая приходится ему двоюродной теткой. Во дворце Менелая юноши застали двойную свадьбу — царь женил внебрачного сына на местной уроженке, а дочь Гермиону отправлял к Неоптолему, как обещал ему еще под Троей.

Меня расстроило это известие. Я вспомнила об Андромахе и о том, как пренебрежительно отозвался о ней Неоптолем, когда я спросила, не супруга ли она ему… Как сложится ее судьба теперь, когда во дворце появится законная жена? Что будет с ее сыном Молоссом — ведь Гермиона может не потерпеть в своем доме пасынка…

По словам Менелая, он вернулся в Спарту совсем недавно. После долгих странствий его корабли застряли на острове Фарос, в одном дне пути от Египта. Двадцать дней мореходы ждали попутного ветра, и тогда их пожалела богиня Эйдофея, дочь вещего морского старца Протея. Она посоветовала Менелаю выбрать себе трех помощников, спрятаться на берегу, укрывшись тюленьими шкурами, и напасть на ее отца, когда он выйдет из воды. Богиня предупредила, что старец может обращаться в огонь, воду и хищных зверей, но ахейцам надлежало не пугаться и крепко держать его. Менелай и его спутники исполнили все указания Эйдофеи, и когда Протей был смирён, он ответил на вопросы царя. Старец объяснил, что попутного ветра боги не посылают ахейцам за то, что они, отплывая из Египта, не свершили положенных жертвоприношений, — теперь им надлежало вернуться и загладить свою вину. Кроме того, Протей рассказал Менелаю о том, какая судьба постигла некоторых ахейских царей, воевавших под Троей. Упомянул он и Одиссея Лаэртида — по словам вещего старца, Одиссей живет на острове у нимфы Калипсо, которая не отпускает его на родину.

Для меня известия, принесенные Телемахом, лишь подтверждали правоту Фидиппа. Но на сына эти новости произвели ошеломляющее впечатление — он узнал, что отец его жив и может рано или поздно вернуться на Итаку… Менелай и Елена богато одарили Телемаха. Он был возбужден тем, что впервые в жизни совершил какие-то поступки — отправился в плавание, как равный гостил у царей, получил ценные подарки, добыл сведения об отце, а теперь принимал в своем доме собственного гостя…

Я смотрела на оживленное лицо Телемаха и не смела надеяться: вдруг он еще станет мужчиной! Говорят, Каллироя, вдова Алкмеона, молила Зевса ускорить возмужание ее младенцев-сыновей, чтобы они могли отомстить за смерть отца, и владыка богов и людей выполнил ее просьбу. Дети Алкмеона стали взрослыми гораздо быстрее, чем то положено смертным юношам, и умертвили убийц… Быть может, боги замедлили мужание Телемаха, чтобы потом он стал взрослым в одночасье? Мне не очень верится в такое чудо, но ведь боги творят чудеса, значит, они могут случаться и с нами… Разве мало жертв я приносила за Телемаха и Зевсу, и Афине, и Аполлону…

Рассказывая о своем путешествии, Телемах упомянул, что его сопровождала богиня Афина — она плыла с ним на корабле, приняв образ Ментора, участвовала в гекатомбе Посейдону на Пилосе, пировала с людьми Нестора, а потом обратилась в морского орла и улетела… Не знаю, можно ли этому верить…

Феоклимен, который до той поры не вмешивался в разговор, сообщил, что у него тоже есть сведения о моем исчезнувшем муже. По полету птиц ему удалось установить, что Одиссей находится на пути к Итаке или даже на самой Итаке, и мне следует ждать его со дня на день… Думаю, что Феоклимену просто хотелось подольститься к хозяевам дома и получить подарки за свое предсказание. Но на душе у меня стало тревожно — ведь и старый Алиферс, сын Мастора, предрекал, что Одиссей вернется домой на десятом году после падения Трои…

Феоклимен боговидный в ответ Телемаху промолвил:

«Так вот и я из отчизны, убив соплеменного мужа.

В Аргосе конебогатом и братьев и сродников много

Есть у него, и могущество их велико средь ахейцев.

Гибель и черная Кера меня через них ожидала.

Я убежал. и теперь мне судьба между смертных скитаться.

Я умоляю тебя, возьми беглеца на корабль свой!

Иначе будет мне смерть, за мною, как видно, погоня».

Так на это ему Телемах рассудительный молвил:

«Раз ты желаешь, отказа не будет тебе. поднимайся

К нам на корабль. А приедем, радушно приму тебя дома».

Гомер. Одиссея

Корзина 9

Вынесши множество бедствий, товарищей всех потерявши,

Всем незнакомый, домой на двадцатом году он вернется, —

Так говорил я, и все это точно свершается нынче!

Гомер. Одиссея

Это случилось. Он вернулся на Итаку…

. . Теперь все позади. Все, что послали мне боги этой страшной весной… Мой муж Одиссей Лаэртид вернулся и вновь отправился в странствие, которое было ему предписано вещим Тиресием Фивским, когда они беседовали в Аиде. Одиссей будет в пути, пока не встретит людей, не знающих мореплавания, и это дает мне надежду на то, что я достаточно долго смогу жить одна.

Я должна рассказать о событиях последних дней — с того момента, когда Одиссей после почти двадцатилетнего отсутствия вошел в мегарон нашего дворца. На этом я закончу свои таблички, потому что больше мне не о чем и незачем писать. Самое главное, что могло произойти со мной, произошло, а все, что будет позже, не имеет значения.

Фемий уже слагает песни об этих событиях, и поэтому мне особенно важно успеть записать все, пока я жива. Потом я спрячу таблички в самом дальнем подвале дворца, запру его и выброшу ключ. Таблички не горят! Я верю, что глина сохранит правду о моем муже Одиссее Лаэртиде, и, что бы ни произошло с дворцом, рано или поздно кто-то найдет эти записи. Надеюсь, он поверит мне — я пыталась рассказать правду так, как я ее вижу. И если музы поведали Фемию другую правду — тем хуже для муз; теперь я знаю, что и музы лгут.

Колесница Гелиоса медленно склонялась к закату. В мегароне, двери которого обращены на восток, было полутемно. Мои женихи лишь недавно сели за вечернюю трапезу — вестники и слуги разносили мясо и вино. Я была не голодна и пряла у очага. Вошел старший пастух Меланфий. Он сел рядом с Евримахом и стал рассказывать, что встретил на дороге в город Евмея, которого сопровождал оборванный нищий, — свинопас вел старика во дворец, чтобы тот просил милостыню у его обитателей и гостей.

У Меланфия произошла с ними какая-то стычка, и он все не мог успокоиться. Я не слишком прислушивалась к словам старшего пастуха, но поняла, что он не хотел пускать нищего во дворец и предложил ему работу у себя на скотном дворе, а тот отказался, предпочитая просить подаяние. Меланфий возмутился как леностью старика, так и тем, что его щедрое предложение отвергнуто. Он пообещал выдворить нищего из мегарона, если тот посмеет явиться на пир. В ссору ввязался Евмей, и дело дошло до рукоприкладства. Теперь Меланфий весь кипел в ожидании своих обидчиков.

В залу вошел Евмей, бросил на Меланфия быстрый взгляд и направился к Телемаху. Тот кивнул ему, приглашая садиться за стол. И в этот момент в дверях появился нищий старик с котомкой. Он остановился, опираясь на палку, тяжело опустился на порог и прислонился спиной к дверному косяку.

У меня похолодели руки. Веретено упало и покатилось по полу, разматывая кроваво-красную нить… Как бы я могла не узнать его…

Он сидел, склонив лысеющую голову, блеклые голубые глаза смотрели исподлобья. Клочки седых волос кустились на мощной морщинистой шее. Он был стар и грязен, но сквозь жалкую оболочку по-прежнему просвечивала звериная сила — я чувствовала ее кожей. Красные отсветы пламени падали на него из мегарона, а за его спиной тускло краснело небо — заходящее солнце залило его грязноватым багрянцем от запада до востока. Между нами была зала, наполненная людьми, но мне казалось, что я ощущаю его запах…

И тут я увидела в вестибюле пса Аргуса — раньше он никогда не заходил в дом. Едва волоча ноги, Аргус вскарабкался по ступеням, сделал несколько шагов по направлению к нищему и опустился на пол. Его тело скрутило судорогами, он завыл, изо рта у него потекла слюна, и он стал биться о каменный пол. Старик не обернулся. Через несколько мгновений собака затихла. Подбежала какая-то рабыня, взвизгнула и ногой вытолкала труп наружу.

Кто-то поднял веретено и сунул мне в руки вместе с пригоршней чего-то кроваво-красного — я не сразу поняла, что это спутанный моток ниток. Но пальцы сами взялись за привычную работу, и она помогла мне прийти в себя.

Телемах выбрал ломоть мяса и хлебец, протянул Евмею и махнул рукой в сторону нищего. Свинопас отнес еду. Старик схватил подачку обеими руками, положил на засаленную котомку и стал жадно есть, сидя прямо на пороге. Жир стекал по его грязным пальцам.

— Богоравный Телемах посылает тебе это подаяние и просит, чтобы ты не стыдился и обошел всех пирующих, — сказал Евмей.

Старик заглотил кусок мяса и поднял глаза:

— Повелитель Зевс да пошлет Телемаху счастье между смертными и исполнит его заветные желания. Близок тот час, когда они исполнятся.

Двадцать лет я не слышала этого голоса. Он был все тот же: грудной, мощный, повышающийся на концах фраз, иногда почти до визга. Теперь он слегка дребезжал… Меня стало тошнить — от волнения и от вида этого жующего впалого рта, измазанного жиром.

Раньше Телемах никогда не подавал нищим — он считал, что в нашем доме и без них кормится слишком много гостей. И я поняла, что он все знает про этого старика. Недаром он провел ночь у Евмея, и нищий тоже пришел с Евмеем. Эти трое что-то задумали за моей спиной.

Тем временем старик закончил жевать, поднялся и стал обходить гостей. Он ковылял по зале, и от каждого стола пирующие кидали в его котомку куски хлеба и мяса. Нищий все ближе подходил к очагу… Бугристая кожа, красные прожилки на лице, морщинистая шея… Но под грязной тканью угадывались мускулы — мне кажется, он стал сильнее за зги годы, в нем появилась кряжистость, как у покрытого заскорузлой корой дерева. Он намеренно сутулился и прихрамывал — я чувствовала, что он в любой момент может распрямиться и стать на десять лет моложе, чем пытается выглядеть…

Снова ложь… Он вовсе не был убогим обнищавшим странником, который не посмел открыться, близким, опасаясь, что те давно забыли его. Я не удивилась бы, узнав, что на морском берегу, там, где он сошел с корабля, у него припрятаны, несметные богатства…

Я уже ощущала его запах — двадцать лет он стоял у меня в ноздрях одинокими ночами. Теперь оп смешивался с запахом грязного пастушеского плаща, накинутого ему иа плечи, с запахом пропитавшего его дыма и прогорклого жира…

И еще от него пахло ненавистью. Я не знаю, как это объяснить, но я поняла это сразу, когда он приблизился, — этот человек не пощадит никого… Телемах не отрывал взгляда от старика…

Нищий почти коснулся меня, обходя мое кресло, — и один мускул не дрогнул в его лице… Думаю, что в моем — тоже. Мои пальцы мерно сучили пурпурную пряжу. Я опустила глаза, и перед ними поплыли красные пятна… Нищий повернулся ко мне спиной — он подходил к столу, где сидели Антиной, Евримах и Меланфий.

— Это — тот самый старик, о котором я говорил, — раздался голос Меланфия.

— Евмей! Зачем ты приволок сюда этого 6людолиза? — закричал Антиной.

Евмей стал что-то объяснять, но его перебил Телемах:

— Антиной, это мой дом, и я не нуждаюсь в твоей опеке. Ты здесь такой же гость, как и этот странник, и я сам решаю, кого из вас мне принимать, а кого — нет. Мясо, которое бросают в котомку старика, принадлежит мне, почему же ты жалеешь его? Или ты так любишь брать и так не любишь давать, что тебе жалко даже чужого?

Я поразилась словам сына — ни разу мне не доводилось слышать, чтобы он говорил настолько по-взрослому, спокойно и достойно. На мгновение я забыла даже о человеке, который обходил мой мегарон. О боги! Неужели появление отца что-то сдвинуло в душе Телемаха? Неужели он становится взрослым разумным мужчиной? За это я готова простить всем и все! Готова примириться с Одиссеем, просить у него прощения, поклясться, что была верна…

Нищий сел на табурет неподалеку от Антиноя.

— Подай мне и ты, друг… Ты кажешься мне одним из самых знатных гостей этого дома — неужели ты пожалеешь для меня куска хлеба? Когда-то и я был богат и знатен… Я был щедр и милосерден и всегда подавал просящим. Но мне не повезло — однажды мы с товарищами отправились за добычей в Египет. Мы перебили множество египтян, разорили их нивы, а их жен и детей увели на свои корабли. Но прежде чем мы успели отплыть, на нас напали их вооруженные соплеменники. Одних они убили, других увели в рабство. Меня они продали на Кипр… Много горестей довелось мне испытать, прежде чем я попал на Итаку…

— Отойди от моего стола, попрошайка! — вскричал Антиной.

— Твой дух не так хорош, как твоя наружность, — проворчал нищий. — Ты жалеешь поделиться чужим хлебом даже в гостях, а дома у тебя, наверное, и крупинки соли не допросишься.

Разъяренный Антиной схватил скамейку для ног и швырнул ее в старика — удар пришелся в плечо. Я вздрогнула, как будто ударили меня, но старик не шелохнулся и только молча повел головой. Другие гости накинулись на Антиноя с бранью: что бы ни сказал нищий, избивать беззащитного странника противно воле богов. Только Телемах молчал…

Старик отошел от обидчика, сел на пороге и наконец произнес:

— Если боги и эринии защищают и нищих, пусть они пошлют тебе, Антиной, смерть вместо брака, о котором ты мечтаешь.

…Пир продолжался. Фемий пел, аккомпанируя на форминге. Я поманила к себе Евмея.

— Скажи мне, кто этот странник? Ведь это ты привел его? Он, наверное, много скитался по миру — не доводилось ли ему слышать о царе Одиссее?

— Этот человек говорит, что он — незаконнорожденный сын критянина Кастора. Вместе с Идоменеем он привел на Геллеспонт критские корабли и воевал под стенами Трои. Позднее он попал в рабство по воле богов и убежал с корабля, на котором его везли на продажу… Он провел три дня и три ночи в моей хижине. Его отец приходится гостем богоравному Одиссею. Сам же Одиссей сейчас в пути; он плывет на родину из плодородного края феспротов и везет большие богатства — так говорит странник.

Евмей не умеет лгать — значит, он действительно ни о чем не подозревает. Одиссей обманул и его. Ложь, снова ложь — она окутывает этого человека, как облако, она пятнает всех, кто оказывается рядом с ним… Только Телемах знает правду, и эта правда вдохнула в него жизнь. А может быть, дело не в правде, а в том, что теперь он получит возможность убивать и насиловать… Эта надежда влила силы в его слабый ум и хилое тело…

— Я хочу сама поговорить со странником — пусть он подойдет ко мне.

Евмей направился к старику, о чем-то пошептался с ним. Потом вернулся к очагу.

— Царица, странник готов сообщить тебе все, что он знает о богоравном Одиссее. Но не следует говорить об этом при женихах. Когда наступит ночь, он один придет в твою спальню.

Нищий в спальне царицы! Не слишком ли нагло ведет себя этот грязный старик? Не боится ли он, что я прикажу вышвырнуть его прочь за эти слова? Ведь ни он, ни я ни словом, ни взглядом не выдали себя…

— Скажи ему, что я согласна.

Я плохо помню продолжение пира, хотя это и случилось всего лишь несколько дней назад. Все мои мысли были о том, что мы скажем друг другу, когда окажемся наедине. Этот человек был моим мужем. Когда-то я любила его. Я родила ему сына. Я проводила его на войну и двадцать лет хранила ему верность… Исписанную табличку можно уничтожить, можно смять сырую глину, но и тогда, наверное, запечатленные на ней знаки продолжат жить своей тайной жизнью. А то, что записано на скрижалях у мойр, смять нельзя. Боги вручили мою судьбу этому человеку. Я ненавидела его, но от этого наша связь стала лишь нерасторжимей: теперь он был не только единственным, кого я любила, но еще и единственным, кого я ненавидела…

…Ненависть. Не слишком ли громкое слово для жалкого старика, сидевшего на моем пороге? Пирующие оскорбляли его и смеялись над ним. Он отругивался и грозил им скорым возвращением Одиссея. Меланфо, разжигавшая огонь в жаровнях, сказала ему что-то, в ответ старик назвал ее сукой и пообещал, что пожалуется Телемаху — тот разрежет ее на куски… И этот человек, препиравшийся с рабынями, когда-то был моим мужем…

Я понимала, что всем своим видом, каждым словом и жестом он лжет — так пастухи, надев козьи шкуры, представляют сатиров на празднике Диониса. На самом деле он не таков… Но каков же он? Мне вдруг подумалось, что у этого человека нет своей настоящей сути — он, как Протей, принимает тот облик и ту суть, какая ему выгодна в настоящий момент…

…Смутно помню драку Одиссея с итакийским нищим по прозвищу Ир. Этот попрошайка привык клянчить еду у моих гостей; его терпели, потому что он охотно выполнял мелкие поручения. Теперь Ир был недоволен появлением соперника и стал задираться. Он сам напросился на побои, но Ир был нищим, а его соперник — царем и героем… Сквозь застилавшую глаза пелену я смотрела, как человек, которого я любила когда-то, переругивался с оборванцем, как он позволил женихам устроить поединок — наградой служил козий желудок, наполненный кровью и жиром. Я видела, как Одиссей одним ударом раздробил скулу сопернику и поволок его, истекающего кровью, к воротам, а потом принял из рук Антиноя сочащийся жиром желудок — он, герой, которому ахейцы присудили доспехи Ахиллеса…

Сколько раз я рисовала себе этот день — день возвращения Одиссея. Я могла представить все, что угодно, но только не это…

Тут сильнее еще задрожали все члены у Ира.

Вывели слуги его. Кулаки они подняли оба.

Тут себя самого спросил Одиссей многостойкий:

Так ли ударить, чтоб здесь же он пал и душа б отлетела,

Или ударить легко, чтоб лишь наземь его опрокинуть.

Вот что, старательно все обсудив, наилучшим признал он:

Слабый удар нанести, чтоб ни в ком не будить подозрений.

Стали сходиться бойцы. В плечо Одиссея ударил

Ир. Одиссей же по шее ударил под ухом и кости

Все внутри раздробил. Багровая кровь полилася

Изо рта. Стиснувши зубы, со стоном он в пыль повалился,

Топая пятками оземь. И руки высоко поднявши,

Со смеху все женихи помирали. Схвативши бродягу

За ногу, вытащил вон его Одиссей из прихожей

И поволок через двор и чрез портик к воротам. К ограде

Там прислонил, посадив, и палку вложил ему в руки,

И со словами к нему окрыленными так обратился:

«Здесь сиди, свиней и собак отгоняй и не думай

Быть средь бродяг и средь нищих начальником, раз уж такой ты

Трус. А не то приключится с тобою беда и похуже!»

Кончив, на плечи себе он набросил убогую сумку,

Всю в заплатах и дырках, и перевязь к ней из веревки,

Быстро к порогу пошел и сел там…

Гомер. Одиссея.

Я сидела на высоком сверленом кресле, украшенном серебром и слоновой костью, и смотрела в залу, заполненную молодыми, сильными, красивыми мужчинами — все они собрались здесь ради меня! Ради меня — царицы Итаки! Ради женщины, чья красота не поблекла за двадцать лет одиночества… Любой из них будет горд и счастлив разделить со мной ложе сегодня же ночью… Но в мою спальню войдет этот грязный бродяга… Мне было бы легче умереть, чем позволить, чтобы он увидел меня униженной, грязной и жалкой… Он же сам захотел, чтобы именно таким я узрела его после двадцати лет ожидания…

Что ж, моя цена не упала за эти двадцать лет, напротив! Он получил меня, выиграв состязание в беге. Сегодня я стою дороже! Пусть он знает это… И пусть он знает, что сто с лишним мужчин платят мне мою цену…

Я встала, и гул в зале смолк. Множество глаз устремились ко мне — множество жадных, восхищенных глаз. Фемий, настраивавший свою формингу, замер, и последний нежный звук растаял в воздухе. Стало совсем тихо, только пламя потрескивало в очаге. Старик сидел на пороге, опустив глаза, и ковырял ножом козий желудок, выигранный в драке с нищим.

— Слушайте меня, мои молодые женихи! Когда мой бывший муж Одиссей Лаэртид уходил на войну, он предложил мне избрать себе нового супруга после того, как наш сын станет взрослым. Телемах возмужал, и я наконец готова отдать свою руку одному из вас. Вспомните древний обычай, согласно которому женихи, сватавшие невесту, приносили ей подарки, достойные ее красоты и богатства. Я — царица Итаки, а мою красоту и мой ум вы сами не раз восхваляли. Покажите же, как вы цените женщину, руки которой вы добиваетесь! Близок день, когда лучший из вас получит меня, мой дворец и трон царя Итаки!

Мои слова были встречены радостным гулом. По мегарону засновали вестники — юноши отдавали приказы гонцам. Антиной, дом которого стоял ближе всех, первым положил к моим ногам подарок — узорный пеплос с двенадцатью золотыми застежками. Евримах бросил на него ожерелье из золота и янтаря. Евридамант — серьги из темно-пурпурных, почти черных гранатов…

Что должен чувствовать человек, на глазах которого его жена принимает драгоценные подарки от жаждущих ее мужчин? Я смотрела не на ткани, золото и камни, сваленные к моим ногам; я смотрела туда, куда сейчас не смотрел больше никто, — на нищего старика, сидевшего у порога. А он смотрел на то, как росла груда подарков у моих ног, и на его лице я прочла плохо скрытую радость. Одиссей, сын Лаэрта, был верен себе. Эти вещи он сложит в свои сундуки, и Евринома испишет еще десяток табличек, которые увековечат его богатство… И его позор…

«…Вот еще горе, которое дух мне и сердце тревожит:

У женихов не такие обычаи были когда-то;

Если сватали раньше жену из богатого дома,

Знатного рода, то всякий хотел пред другим отличиться;

Сами к невесте и жирных овец и быков приводили,

И задавали пиры, приносили дары дорогие.

Но не чужое добро, ничего не платя, поедали».

Так сказала. И рад был тому Одиссей многостойкий,

Как добиваться подарков умеет она, как искусно

Их обольщает словами, с другими желаньями в сердце.

Гомер. Одиссея

Пир был окончен, и гости разошлись по своим домам. Я обратила внимание, что никто из женихов не остался во дворце сегодня ночью. Быть может, новая надежда на мою руку и мое ложе отвлекла их мысли от рабынь, с которыми они развлекаются вот уже три года. А быть может, присутствие нищего старика отвратило их помыслы от любовных утех. В этом старике было что-то зловещее, жуткое — даже не узнав в нем Одиссея, я не смогла бы обнимать кого-то на ложе, если бы он находился поблизости… Скоро он войдет в мою спальню…

…Я уже была наверху, когда снизу послышался звон металла. Евриклея тем временем шла по галерее, загоняя рабынь по комнатам и запирая за ними двери.

— Что происходит, Евриклея?

— Телемах выносит в кладовку оружие из мегарона. Он сказал, что оно потускнело от дыма и копоти. А старик нищий ему помогает.

— А зачем ты запираешь рабынь? Почему бы им самим не вынести оружие?

— Так приказал Телемах, госпожа…

У меня похолодели руки. Одиссей хотел, чтобы никто в доме не знал, где спрятаны копья, доспехи и щиты. Это могло означать только одно…

— Я запретила Телемаху отдавать приказания рабыням, и ты знаешь это!

— Твой сын взрослый, госпожа! Не тебе же ведать оружием — это дело мужчин.

— Немедленно отопри все комнаты!

…Я спустилась вниз — на закопченных стенах мегарона белели пятна от снятых доспехов; подставки для копий были пусты. Телемах ушел в свою спальню, а нищий старик бесцельно бродил между столами — от его хитона пахло прогорклым жиром, но сквозь эту вонь мои ноздри уловили запах возбужденного мужского тела… Я знала, что возбуждаю его не я, — его возбуждала мысль о крови, которую он собирался пролить…

…Позвать женихов? Предупредить старейшин? Но может быть, я ошибаюсь? Я, наверное, схожу с ума — как я могла подумать, что он осмелится один напасть на сотню молодых и сильных юношей… Одиссей сам боится моих женихов. Говорят, они хотели убить Телемаха, — я до сих пор не знаю, правда ли это. Одиссей вправе принять меры предосторожности… Этот человек вернулся в свой родной дом… Он хозяин здесь — он, а не я… О боги, почему я не вышла замуж за Антиноя!

…Рабыни, выпущенные Евриклеей, стали убирать залу от остатков пиршества, наполнили жаровни свежими дровами. Они подшучивали над нищим. Я села у очага — ничто на свете не могло заставить меня подняться в спальню и принять там этого страшного старика, как я обещала. Ему придется довольствоваться разговором со мной в присутствии рабынь.

— Евриклея, подай страннику табурет — я буду говорить с ним.

Старуха нехотя исполнила мое приказание. Нищий подошел и сел рядом со мной. Он был спокоен, только пальцы его иногда непроизвольно сжимались в кулаки. Я помнила эти холодные сильные пальцы — сколько раз они ласкали мою грудь, все мое тело… Сколько раз я прижималась к ним губами… Этими пальцами были начертаны смертельные знаки, которые погубили Ифигению и Паламеда… Сейчас на них виднелись бурые пятна — это была кровь нищего Ира.

— Кто ты, странник? Откуда ты родом? Что привело тебя на Итаку?

— Не спрашивай об этом, достойная Пенелопа… Если я начну рассказывать о себе и о своих злоключениях, я могу не удержаться от слез, и ты подумаешь, что старик пьян, и прогонишь меня. А я не хочу этого… Я много слышал о тебе, царица, — слава о твоей мудрости, твоей красоте и добродетели достигает медного неба.

— Нет, странник. Я была добродетельна, пока рядом был мой муж Одиссей Лаэртид. С тех пор я стала иной: я окружена множеством мужчин, они молоды и красивы, и я рада им. Скоро один из них станет моим супругом… Но я все еще думаю, что мой первый муж может вернуться на Итаку. Не слышал ли ты о нем, когда скитался по миру?

— Он был моим гостем, достойная Пенелопа… Что ж, мне все-таки придется рассказать о своем родстве. Я — критянин Эфон, внук великого царя Миноса, сын благородного Девкалиона. Идоменей, который повел под Трою восемь десятков кораблей, приходится мне старшим братом. Он отплыл на войну, а я остался на родном Крите. Через десять зорь после того, как флотилия Идоменея скрылась в море, буря прибила к нашим берегам двенадцать ахейских кораблей, которые вел богоравный Одиссей. Ветры унесли их от мыса Малей, и они нашли пристанище в гавани нашего города Амниса. Одиссей тотчас же отправился в Кносс — он хотел повидаться с Идоменеем, который приходился ему гостем. Я радушно принял его и пировал с ним, а людям, которые остались на его кораблях, отослал вина, муки и мяса. Двенадцать дней северный ветер не позволял ахейцам выйти в море, а на тринадцатый они покинули гавань Амниса и отплыли к берегам Геллеспонта.

…Совсем недавно этот нищий рассказывал Евмею, что он — незаконнорожденный сын критянина Кастора и участник Троянской войны, соратник Одиссея. Неужели он не учел, что Евмей поспешит сообщить мне об этом? Такое нелепое нагромождение лжи было недостойно хитроумного царя Итаки. Так в свое время лгала его мать Антиклея — беспамятно и бессмысленно. Что это — признак старости? Или он настолько погрузился в ложь, что жаждет умножать ее раз от раза? А я, делая вид, что верю ему, тоже лгу, хотя и не так безоглядно. Ложь окутывает всех, кто соприкасается с этим человеком… И за всю мою жизнь у меня не было ничего, кроме любви к нему…

Я склонила голову, и слезы против воли потекли по ценам…

— Не плачь, достойная Пенелопа, не порти свою красоту слезами. Любая будет скорбеть о таком муже, как Одиссей, ведь он подобен бессмертным богам. Но день его возвращения близок. Недавно мне довелось побывать в плодородном краю феспротов. Их повелитель Федон. узнав, что я странствую по миру, помог мне отправиться на Дулихий на попутном корабле. Но перед этим он рассказал мне всю правду о твоем богоравном супруге. Одиссей потерял свой последний корабль и спутников после того, как они зарезали священных коров Гелиоса на Тринакрии. Сам же он был выброшен штормом на остров, где обитают феаки — родичи бессмертных богов. Феаки щедро одарили Одиссея и хотели отвезти его на родину, но твой супруг отказался от их помощи — он решил сначала объехать побольше земель, собирая богатства. Все, что ему удалось добыть, он оставил у Федона в Феспротии. Теперь же он отправился в Додону, чтобы вопросить Зевса и услышать из священного дуба оракул о том, как ему лучше вернуться на Итаку.

— Я слышала, что после того, как корабль Одиссея был разбит бурей, он оказался не в краю феаков, а на острове у некой Калипсо. А еще до этого он провел год на острове у Цирцеи.

Старик бросил на меня быстрый взгляд.

— Что ж, в конце концов он все-таки попал к феакам… И он действительно собрал немало богатств. Он везет эти богатства тебе, Пенелопа…

— Я не нуждаюсь в них, странник. Ты видел, какие груды драгоценных тканей, каменьев и золота сегодня валялись у моих ног. Мне достаточно приказать, и они утроятся. Моя красота — тому залогом. Когда-то я предпочла бы своего супруга всему золоту мира, будь он даже нищим стариком. Но он, по твоим словам, предпочел золото мне. А по словам других мореходов, он предпочел мне юных нимф, живущих на островах винно-чермного моря. Что ж, я тоже выбираю золото и юность. Мои возлюбленные богаты и молоды — зачем же мне ждать возвращения давно сгинувшего старика.

Нищий поднял на меня покрасневшие глаза, стиснул измазанные кровью пальцы.

— И все-таки он вернется к тебе, Пенелопа. Да будет мне свидетелем Зевс, высочайший из богов, и этот очаг, у которого ты угощаешь меня, — не успеет месяц на небе смениться новым, Одиссей Лаэртид вернется на Итаку.

— Что ж, да помогут мне боги вступить в новый брак до того дня. А пока я хотела бы позаботиться о тебе, странник. Не прими мои слова за обиду, но ты грязен и жалок, и мне стыдно сажать тебя за стол рядом со своими гостями. Ты привез мне известия о бывшем муже, и я буду кормить тебя в своем доме. Но для того, чтобы мои женихи хотя бы не смеялись над тобой, служанки должны омыть тебе ноги и переодеть тебя.

— Твои служанки сами смеются надо мной, достойная Пенелопа… Что ж, им недолго осталось смеяться… Да и всем остальным тоже… Я не позволю дерзким девчонкам касаться моего тела. Нет ли у тебя почтенной старой женщины, которая была бы достойна омыть мне ноги?

Нищий бродяга ставит условия мне, царице! Понял ли он, что я узнала его?

— В моем доме живет рабыня Евриклея, бывшая кормилица моего бывшего мужа. Она почти выжила из ума, и я охотно продала бы ее, но за нее никто не даст и горсти муки. Устроят ли тебя ее услуги, старик?

— Да, Пенелопа. Ведь ее господин, как и я, скитается сейчас по чужим людям — быть может, где-то такая же старуха омоет и его ноги со старанием и почтением.

Я кликнула Евриклею. Она принесла медный таз, смешала горячую и холодную воду. Тем временем странник передвинул свой табурет подальше от огня… Если он не хотел, чтобы старуха узнала его, почему он не согласился на услуги молодых рабынь, родившихся после его отъезда? Неужели ненависть к девушкам, которые подшучивали над ним, оказалась сильнее осторожности? Мне стало страшно — от этого человека пахло ненавистью и ложью. Впрочем, они пахнут одинаково — я только теперь поняла это.

Близко от нас Одиссей, в краю плодородном феспротов,

Жив и много домой сокровищ везет богатейших,

Собранных им у различных народов. Но спутников верных,

Полный корабль свой в волнах потерял он, едва лишь покинул

Остров Тринакрию. Гневались Зевс на него с Гелиосом

Из-за коров Гелиоса, убитых людьми Одиссея.

В буйно плещущем море товарищи все потонули,

Сам же на киле судна был выброшен он им на сушу

В край, где родные бессмертным богам обитают феаки.

Эти феаки, как бога, его почитали всем сердцем,

Много даров подарили и сами желали отправить

В целости полной домой. И был бы давно он уж дома.

Много, однако же, выгодней счел Одиссей хитроумный

Раньше побольше объехать земель, собирая богатства.

Он в понимании выгод своих выдавался меж всеми.

В этом бы с ним состязаться не мог ни единый из смертных.

Все это так мне Федон рассказал, повелитель феспротов.

Мне самому поклялся он, свершив возлияние в доме,

Что и корабль уже спущен и люди совсем уж готовы,

Чтоб отвезти Одиссея в желанную землю родную.

Гомер. Одиссея

В углу, где уединились нищий с Евриклеей, слышалась какая-то возня, звон воды о медные стенки. Потом старуха вдруг вскрикнула, раздался плеск, и я увидела, как вода из опрокинутого таза растекается по полу. Евриклея сидела на полу, схватив обеими руками ногу старика и вперившись в нее глазами. Я поняла, что так напугало ее, — шрам. Шрам, который двадцать пять лет тому назад оставил на ноге Одиссея кабан, обитавший на Парнасе. Евриклея узнала своего питомца.

Нищий понял, что его тайна раскрыта. Он схватил старуху за горло:

— Молчи, старая!

— Дитятко, дитятко мое… — хрипела она.

— Я убью тебя, если ты выдашь меня… Не посмотрю, что ты вскормила меня своей грудью…

— Пусти меня… Я буду молчать…

Нищий отпустил старуху, и она повалилась на пол, хватая воздух.

— Не тронь меня, господин! Я все расскажу тебе о том, что творилось в доме, назову всех рабынь, которые бесчестили тебя…

Я сидела, не поворачивая головы, мои пальцы мерно крутили нить и наматывали ее на веретено. Почему я не продала эту старую суку! Почему я не избрала себе мужа, пока у меня было время! Завтра утром один из женихов получит мою руку. Их сто с лишним человек — молодых сильных юношей, лучших юношей Итаки и островов. Неужели среди них не найдется ни одного мужчины! Мне не нужны их богатства и их подарки. Мой первый муж выиграл ради меня состязание в беге — бежать можно и с поля боя… Завтра во дворце будет иное состязание — мужчин и воинов. Тот, кто окажется первым, получит мою руку, мою любовь и трон царя Итаки. И он же получит смертельного врага, с которым ему предстоит помериться силами.

Да помогут боги тому, кто победит завтра!

…За горло старуху

Быстро правой рукою схватил Одиссей, а другою

Ближе к себе притянул и шепотом стал говорить ей

«Иль погубить меня хочешь? Сама ведь меня ты вскормила

Грудью своею! Трудов испытав и страданий без счета,

Я на двадцатом году воротился в родимую землю.

Раз внушил тебе бог и ты обо всем догадалась,

То уж молчи! И чтоб дома никто обо мне не проведал!

Вот что тебе я скажу, и это исполнено будет:

Если моею рукой божество женихов одолеет,

Не пощажу я тебя, хоть меня ты вскормила, когда я

В доме начну убивать других моих женщин-прислужниц».

Гомер. Одиссея

На следующий день гости собрались во дворце раньше, чем обычно, — был праздник Аполлона, и мои женихи хотели после обеда успеть в священную рощу, где жители острова приносили гекатомбы Стреловержцу. Евмей, Филойтий и Меланфий пригнали скот во дворец и остались обедать с женихами. Там же был и Телемах. Я не спускалась вниз, но по шуму и возбужденным голосам, доносившимся из мегарона, догадалась, что нищий старик снова стал предметом для издевательств и поводом для ссор.

Я сидела в спальне на кровати, сооруженной руками этого старика, и тупо смотрела на вылинявшие пурпурные покрывала. Больше ему никогда не взойти на собственное ложе. Сегодня ночью он покинет дворец навсегда или падет от руки моего нового избранника — так мне думалось… Я подошла к окну и увидела Феоклимена, гостя Телемаха, он быстро шел по дороге в город. В его напряженной походке было что-то испуганное, и я вспомнила, что Феоклимен называл себя прорицателем. Почему он так спешно покинул дворец, где пировали мои гости? Уж не предвидит ли он кровавую развязку, которой может завершиться сегодняшний пир?

Но надо было действовать. Я взяла медный ключ с рукоятью из слоновой кости и поднялась на третий этаж. Здесь, в верхней кладовой, куда не было доступа рабам, хранились главные сокровища Одиссея — изделия из драгоценного железа и золота, серебряные и бронзовые вещи из тех, что подороже, многоцветная одежда… Здесь же было сложено оружие, которое Одиссей пожалел вывесить в мегароне и по каким-то причинам не взял на Геллеспонт.

Я сняла с деревянного гвоздя огромный лук в футляре и колчан со стрелами. Этот лук подарил Одиссею Ифит, сын знаменитого лучника Еврита, когда они вместе гостили в Спарте. В качестве ответного подарка Одиссей вручил Ифиту меч и боевое копье, но тому не пришлось пустить их в дело: буквально через несколько дней он был убит Гераклом, с которым у него вышел спор из-за каких-то стад. Я слышала, что на самом деле стада эти были украдены у Еврита Автоликом, который свалил вину на Геракла. Ифит хотел восстановить истину и помочь Гераклу найти животных, чтобы снять с него обвинение, а тот сначала принял гостя в своем доме, а потом убил его, столкнув со стены, — кажется, он хотел сам завладеть этими стадами…

Одиссей не пользовался подарком — он хранил его в память о погибшем друге. Но иногда он натягивал тугой лук и тренировался в стрельбе, пуская стрелу через отверстия выстроенных в линию двенадцати топоров… Тот из моих женихов, кто лучше всех справится с этой задачей, сегодня же взойдет на ложе Пенелопы и на трон царя Итаки.

Я приказала рабыням взять ящик с топорами и спустилась в мегарон с луком в руках.

Слушайте слово мое, женихи благородные! Вторглись

В дом Одиссея вы с тем, чтобы есть здесь и пить непрерывно,

Зная, что долгое время хозяина нет уже дома.

Вы привести никакого другого предлога не в силах,

Кроме того, что хотите жениться и взять меня в жены.

Что ж, начинайте теперь! Состязанья награда пред вами!

Вынесу лук я большой Одиссея, подобного богу.

Тот, кто на лук тетиву с наименьшим натянет усильем

И топоров все двенадцать своею стрелою прострелит,

Следом за тем я пойду, этот дом за спиною оставив,

Мужа милого дом, прекрасный такой и богатый!

Думаю, буду о нем хоть во сне вспоминать я нередко.

Гомер. Одиссея

Я стояла у пылающего очага и смотрела в залу. А сто с лишним пар мужских глаз с жадностью и вожделением смотрели на меня. Конец одиночеству. Конец бесплодному ожиданию, опостылевшим пирам, интригам и ссорам… Сегодня ночью, впервые после двадцатилетнего перерыва, я взойду на супружеское ложе. Сегодня ночью один из этих юношей будет впечатывать мое тело в застланную пурпурными простынями постель. Кто же из них?

Мощные, как морские валы; гибкие, как тополя; смуглые и белокожие; с волосами светлыми, как морская пена, и черными, как ночное небо… Каждый был хорош по-своему… Одно из этих великолепных тел я буду ласкать сегодня ночью… Пламя очага играло на пурпурных плащах, на золоте застежек и диадем… Мускулы переливались под упругой кожей… Какие красивые руки у этих юношей — я почувствовала, что груди мои набухают и наливаются теплом… В зале пахло страстью. Она заполняла мегарон, как плотный сияющий эфир, она сгущалась, как водяной пар в грозовых тучах…

Телемах, возбужденный грядущим состязанием, в котором он тоже собирался участвовать, вкапывал в землю топоры — стрелять должны были из мегарона, через вестибюль и двор. Он выкопал общий ров, выровнял топоры по натянутому шнуру, тщательно утоптал землю. Его радовало, что он наконец-то сбудет меня с рук. А участие в состязании давало ему право почувствовать себя мужчиной, тем более в глазах отца…

Телемах закончил работу, стал на пороге и взял в руки лук. Стрельба — единственное, что ему немного удавалось. Да поможет ему Аполлон превзойти хоть кого-то из этих мужчин и воинов… Он налег на лук, пытаясь согнуть его и нацепить тетиву, — тщетно. Вторая попытка… Третья… Увы…

— Я еще слишком молод для этого лука, — дрожащим голосом сказал Телемах. — Пусть пробуют те, кто сильнее меня. — Он прислонил лук к дверному косяку и сел в свое кресло.

— Начнем по одному, в том порядке, в каком нам разносят вино! — закричал Антиной. — Подходи, Леод!

Я поняла хитрость Антиноя: он хотел получить лук уже с тетивой… Леод, сын Ойнопа, вышел из глубины мегарона. Этот юноша увлекался пророчествами больше, чем воинскими упражнениями, ему нипочем не согнуть лук… Но вдруг чудо?

Леод взял лук своими нежными, непривычными к оружию руками. Он возился долго, потом с раздражением воскликнул:

— У меня не получается, пусть кто-нибудь другой пробует! Но давайте договоримся: будем снимать тетиву после каждого выстрела. Стрелять-то всякий умеет. А то получается, что я выбыл из состязания, а другие получат готовый лук… Кто не сможет снова нацепить тетиву — выбывает из состязания и никогда больше не обращается со сватовством к достойной Пенелопе!

— Не болтай попусту! — разъярился Антиной. — Если мать родила тебя таким бессильным, что ты не можешь управиться с луком, тебе не должно выступать в собрании мужей! Сядь и замолчи! — Потом он обратился к Меланфию: — Принеси-ка нам круг бараньего сала, мы разогреем лук и смажем его жиром.

Меланфий повиновался. Юноши по очереди держали лук над огнем, мазали его жиром, тужились… Обстановка в зале накалялась, вспыхивали ссоры. Обо мне все забыли, и я отошла от очага и села в углу… Не так я представляла себе это состязание…

Нищий старик с ехидством в глазах наблюдал за тщетными попытками согнуть его лук, но молчал. Потом он кивнул Евмею и Филойтию, и все трое вышли во двор — никто не обратил на это внимания.

Лук перекочевывал из одних великолепных мужских рук в другие… Напрягались прекрасные мускулы, сжимались мощные челюсти, скрипели зубы… Список претендентов сокращался на глазах… Мне уже никогда не взойти на ложе с Амфимедонтом… С Агелаем Дамасторидом… С Писандром Поликторидом… Остались Евримах с Антиноем…

Евримах возился дольше прочих. Наконец он в раздражении отшвырнул от себя лук и сказал:

— Что ж, придется мне искать себе другую супругу! Но не об этом я жалею. В конце концов, на Итаке и окрестных островах есть немало прекрасных невест, ничуть не хуже достойной Пенелопы. Досадно лишь, что мы оказались такими бессильными. Не только на нас, но и на наших дальних потомков ляжет этот позор…

Антиной поднялся с места. Я смотрела на него как на бога. Это была моя последняя надежда. Я знала, что он физически сильнее всех остальных женихов, настойчивее их всех. Сейчас он согнет лук, нацепит тетиву, и выстрел его будет безупречен… Это — человек, сужденный мне мойрами. Я поняла, что остальные женихи потерпели поражение лишь для того, чтобы он одержал тем более блестящую победу. Он не любит меня, так что ж… Одиссей тоже не любил меня… Но Антиной — мужчина и воин. Именно такой супруг нужен мне в эти страшные дни…

Антиной вышел к очагу и поднял руку. Все затихли. Отблески пламени озаряли его мужественное лицо. Он сбросил пурпурный плащ, и я не могла оторвать взгляда от мощных загорелых плеч. Уже ночью я буду касаться их губами… Антиной заговорил, и его низкий голос взорвал тишину мегарона.

— Друзья, оставим бесплодные попытки! Мы забыли, что сегодня — праздник Аполлона Стреловержца. Разве кто-то, кроме самого божества, смеет натягивать лук в этот праздничный день! Давайте наполним кубки и продолжим веселый пир. А завтра Меланфий пригонит нам отборных коз, мы совершим жертвоприношение Аполлону и начнем все сначала.

Радостный гул голосов приветствовал эти слова. По зале засновали кравчие. Зазвенели чаши. И тут старый нищий, который незаметно вернулся в мегарон, подошел к Антиною.

— Послушайте меня, подобный богам Антиной, и ты, достойнейший Евримах… Вы приняли мудрое решение отложить состязание на завтра. Но сегодня позвольте мне испытать этот лук. Я хочу узнать, жива ли еще сила, которой когда-то были полны мои члены. Поверьте, я не претендую на награду, которая обещана вам в этом состязании.

— Старик, ты пьян или сошел с ума! — воскликнул Антиной. — Пьянство не доведет тебя до добра! Вспомни историю кентавра Евритиона, который напился во дворце царя Пирифоя, — его выволокли прочь и отсекли ему нос и уши. Как бы и с тобой не случилось что-нибудь подобное! А если ты действительно натянешь этот лук, мы специально снарядим корабль и отправим тебя на материк к царю Эхету, который истребляет всех путников, пересекших границу его владений!

Они стояли рядом — юный великолепный Антиной, снова накинувший на плечи пурпурный плащ, и жалкий нищий старик в вонючем рубище… Что ж, я поклялась, что буду принадлежать тому, кто совершит этот выстрел… И разве я вправе противиться решению мойр…

— Отдай ему лук, Антиной! Или ты боишься соперничества с жалким нищим? Такой страх постыднее самого поражения!

Антиной пожал плечами и протянул старику лук и колчан. Тот принял их, выпрямился, сбросил рваный плащ, и вдруг стал как будто на десять лет моложе. Уродливые мускулы вздулись под бугристой кожей. Лицо налилось кровью. Он сел на табурет, оглядел лук, как аэд оглядывает формингу перед тем, как настроить ее. Потом легко согнул его, надел тетиву, и она издала легкий музыкальный звон. Нищий вынул стрелу из колчана, наложил ее на тетиву и, не вставая с табурета, склонился вниз. Стрела со свистом вылетела из залы, промчалась через проушины двенадцати топоров и вонзилась в ворота.

Ахейцы замерли. Старик поднялся на ноги.

— А теперь, достойные юноши, не пора ли нам наполнить чаши, а певцу — взять в руки формингу.

Телемах, до той поры молчавший, поднялся с кресла:

— Странник, твой выстрел был хорош. Но я хочу напомнить, что я — хозяин дома, и этим луком, как и всем имуществом Одиссея, до его возвращения распоряжаюсь я. Тебе же, мать, давно уже не следует отдавать приказания в этом доме. И тем более не тебе решать, кто должен и кто не должен брать в руки оружие, принадлежащее мне и отцу. Ты посмела предложить лук этому страннику. Надеюсь, впредь ничего подобного не случится. Иди наверх и займись своими женскими делами: пряжей и тканьем. И запомни, что отныне повелитель здесь — я!

Одиссей стоял за спиной Телемаха, сжимая в руках смертоносное оружие. Юноши, которых не интересовала перебранка между сыном и матерью, поднимали и осушали кубки, обсуждая замечательный выстрел, свидетелями которого им довелось стать, и мечтая назавтра повторить его. Фемий настраивал формингу…

Я встала и молча вышла из мегарона.

«Мать моя, лук этот дам иль не дам я, кому пожелаю!

Больше прав на него, чем я, тут никто не имеет, —

Ни из ахейцев, кто властвует здесь, в каменистой Итаке,

Ни из живущих напротив Элиды, питающей коней,

На островах. и никто между них помешать мне не сможет

Страннику лук подарить, при желаньи, хотя бы навеки.

Лучше вернись-ка к себе и займися своими делами —

Пряжей, тканьем; прикажи, чтоб немедля взялись за работу

Также служанки. А лук — не женское дело, а дело

Мужа, всех больше — мое! у себя я один повелитель!»

Так он сказал. изумившись, обратно пошла Пенелопа.

Сына разумное слово глубоко проникло ей в сердце.

Гомер. Одиссея

…О том, что случилось дальше, давно уже поют аэды по всей Ойкумене, и мне нет смысла пересказывать их слова, тем более что меня не было в мегароне во время расправы. Первым ее воспел Фемий, он был одним из двух человек, уцелевших при резне: Одиссей пощадил его и глашатая Медонта. Больше он не оставил в живых никого, даже слуг и вестников, виновных лишь в том, что они прислуживали своим господам.

Одиссей запер все двери и поставил возле выхода из мегарона Евмея и Филойтия. Телемах принес оружие из кладовой. Меланфий, в свою очередь, пробрался в кладовую; ему удалось вынести оттуда двенадцать копий и щитов для противников Одиссея, но потом Евмей и Филойтий схватили его и привязали к потолочной балке.

Я слышала звон оружия и крики, но не могла даже выйти из дворца. Впрочем, это ничего бы не изменило. Я радовалась лишь тому, что в зале не было рабынь — Одиссей позаботился, чтобы Евриклея заперла нас всех на втором этаже. Но я радовалась напрасно: первое, что сделала старая сука, спустившись в заполненный трупами мегарон, это назвала Одиссею имена женщин, назначенных для следующей расправы…

В зале она Одиссея нашла средь лежащих там трупов.

Был он кровью и грязью запачкан, как лев, лугового

Только что съевший быка: идет он, запачкана кровью

Вся его мощная грудь, и кровью запачкана морда

С той и другой стороны. И страшно с ним встретиться взглядом.

Были запачканы так Одиссеевы руки и ноги.

Трупы увидев мужей и безмерную кровь, Евриклея

Вскрикнуть была уж готова, великое дело увидев,

Но Одиссей, хоть и очень тянуло ее, помешал ей.

Громко к ней со словами крылатыми он обратился:

«Старая, радуйся тихо! Сдержись, не кричи от восторга!

Не подобает к убитым мужам подходить с похвальбою.

Божья судьба и дурные дела осудили их на смерть.

Не почитали они никого из людей земнородных —

Ни благородных, ни низких, какой бы ни встретился с ними.

Из-за нечестия их им жребий позорный и выпал.

Вот что однако: домовых прислужниц-рабынь назови мне,

Кто между ними бесчестил меня и какая невинна».

Так на это ему в ответ Евриклея сказала:

«Всю тебе правду скажу я, мой сын, ничего не скрывая.

В доме у нас пятьдесят находится женщин-служанок.

Все они всяческим женским работам обучены нами,

Чешут шерсть и несут вообще свою рабскую долю.

Есть двенадцать средь них, пошедших бесстыдной дорогой.

Не почитают они ни меня, ни саму Пенелопу.

А Телемах, он недавно лишь вырос, ему приказанья

Не позволяла еще давать Пенелопа рабыням».

Гомер. Одиссея

Корзина 10

А, собаки! Не думали вы, что домой невредимым

Я из троянской земли ворочусь!

Гомер. Одиссея

Трупы начните теперь выносить и рабыням велите.

После того и столы и прекрасные кресла водою

Вымойте дочиста, в ней намочив ноздреватые губки.

После того же как все вы кругом приведете в порядок,

Женщин рабынь уведите из зала на двор, в закоулок

Между дворовою крепкой оградой и круглым сараем,

Острыми их изрубите мечами и выньте у всех их

Души, чтоб им позабылось, какие дела Афродиты

При женихах совершались, как здесь они тайно любились.

Гомер. Одиссея

…Они казнили их всех. Всех, кого назвала старая сука Евриклея. Мою любимицу, смешливую красавицу Меланфо, которую я сама вырастила. Тихую застенчивую Автоною и ее сестру Гипподамею. Евридику — совсем еще юную девочку, рожденную в нашем доме. Ее мать Евринома билась и кричала под дверьми, но не могла прорваться во двор… Их было двенадцать девушек… Каждая четвертая из моих служанок… Со многими из них Телемах играл, когда был ребенком. Еще вчера они накрывали для него на стол, стелили ему постель… Еще вчера он подстерегал кого-то из них в темных коридорах дворца, хватал за грудь, шептал нежные слова… Я считала, что ни одна из них не согласилась, но кто знает…

…Я стояла на галерее второго этажа, вцепившись в перила, и смотрела вниз. Сначала Одиссей заставил девушек вынести во двор трупы и вымыть пиршественную залу. Он сам подгонял их — страшный, мерзкий, перепачканный кровью с ног до головы. Ему помогали Евмей и Филойтий. И Телемах…

Я никогда не видела его таким. Он впервые убивал людей, и ему, наверное, казалось, что он стал мужчиной. Он весь дрожал от возбуждения, бесцельно метался, хватался за трупы и ронял их… Он что-то кричал, что-то приказывал рабыням… Руки у него болтались, как у чучела, которое крестьяне ставят на огородах, а глаза были безумными и пустыми… И он тоже был весь в бурых пятнах крови — пестрый, зыбкий, ненастоящий в дергающемся свете факелов…

Они складывали трупы в портике, над которым я стояла. Потом трупы перестали помещаться, и их сваливали просто во двор. Сначала девочки плакали и кричали, особенно если видели труп кого-то, кто был им близок. Потом они стихли и только нечленораздельные крики Телемаха раздавались у меня под ногами. Я пыталась приказать ему вернуться в дом, но он не слышал, не понимал.

Я тоже еще не понимала. Я думала, что расправа завершена, что осталось лишь убрать трупы. Даже когда Одиссей и Телемах загнали девушек в закуток между дворовой оградой и круглым сараем, я еще не понимала. Одиссей вынул меч из ножен и стал что-то говорить сыну — это было далеко от меня, и я не слышала его. Одна из девочек, Автоноя, стоявшая ближе всех к Одиссею, вдруг начала медленно сползать на землю, цепляясь за стену сарая. Раздался вой нескольких голосов. Кто-то повалился Одиссею под ноги, кто-то стал хвататься за тунику Телемаха. Я не слышала, что отвечал Телемах Одиссею, но тот спрятал свой меч в ножны, и я возблагодарила Афину. Но Телемах побежал куда-то и вернулся с корабельным канатом. Он сам перебросил его через сарай и привязал к столбу. Сам навязал петли… Девочки почти не сопротивлялись, и Телемах один повесил их всех… Двенадцать трупов болтались на канате, ноги у некоторых еще дергались, когда к ним, шатаясь, подошла старая сука Евриклея. Она молча постояла, а потом обхватила столб и сползла на землю. Ее стало корчить судорогами. Одуревший Телемах бродил между висящими трупами и гладил девушек по ногам и ягодицам.

Евмей и Филойтий приволокли откуда-то пастуха Меланфия. Он визжал и сопротивлялся, но они крепко прижали его к земле. Одиссей сначала отрубил ему уши, потом нос. Кровь брызнула фонтаном, крик перешел в бульканье и затих. Потом Одиссей раскроил ему тунику и с силой резанул мечом по низу живота. Снова раздался дикий крик, и Телемах, бросив девушек, жадно кинулся смотреть. Собаки бегали вокруг и лизали кровь. Одиссей протянул Телемаху секиру, и он стал неумело рубить Меланфию руку. Тело дергалось, Телемах тоже дергался от возбуждения. Одиссей отнял у него секиру и отрубил пастуху руки и ноги.

…Служанки вошли, прижимаясь друг к другу,

Полные горя и страха, роняя обильные слезы.

Стали прежде всего выносить они трупы убитых,

Клали пол портиком их, средь крепкой дворовой ограды

Тесно один близ другого. Давал Одиссей приказанья,

Сам подгоняя рабынь. Поневоле они выносили.

После того и столы и прекрасные кресла водою

Вымыли дочиста, в ней намочив ноздреватые губки.

А Телемах, свинопас и коровий пастух в это время

Тщательно выскребли пол многопрочного дома скребками.

Женщины сор собирали за ними и вон выносили.

После того же как все привели они в зале в порядок,

Вывели женщин из дома толпою и всех в закоулок

Между дворовой оградой и круглым сараем загнали

В место, откуда никто ускользнуть ни за что уж не смог бы.

С речью такой Телемах рассудительный к ним обратился:

«Чистою смертью лишить мне совсем не желалось бы жизни

Тех, которые столько позора на голову лили

Мне и матери нашей, постели деля с женихами».

Так он сказал и, канат корабля черноносого взявши,

Через сарай тот канат перебросил, к столбу привязавши.

После вздернул их вверх, чтоб ногами земли не касались.

Так же, как голуби или дрозды длиннокрылые в сети,

Ждущие их на кустах, спеша на ночлег, попадают

И под петлями сетей ужасный покой их встречает, —

Так на канате они голова с головою повисли

С жавшими шею петлями, чтоб умерли жалкою смертью,

Ноги подергались их, но не долго, всего лишь мгновенье.

Выведен был и Меланфий на двор чрез преддверие зала,

Уши и нос отрубили ему беспощадною медью,

Вырвали срам, чтоб сырым его бросить на пищу собакам,

Руки и ноги потом в озлоблении яром отсекли.

Гомер. Одиссея

Не помню, когда я ушла в дом… Помню только черный дверной проем, ведущий в мою спальню. И помню тишину, царившую во дворце. Не знаю, где были в это время остальные рабыни. Я вошла в темную спальню и легла на гигантскую кровать, которую Одиссей соорудил когда-то на пне старой оливы. На этой кровати я зачала Телемаха. Я лежала и смотрела в темноту.

Потом со двора раздались звуки форминги и топот ног. Мужской голос затянул песню. Я решила, что сошла с ума, но тут в дверях показался женский силуэт, упал на колени, и чья-то голова стукнулась о доски пола.

— Госпожа! Я не могу! Не хочу! Разреши мне этого не делать! Лучше убей меня! Убей!

Я узнала голос Евриномы. Она распласталась на полу и билась по нему головой.

— Встань, Евринома. Что там происходит?

— Он приказал нам петь и плясать, чтобы горожане подумали, что у нас праздник. Что твои гости пируют. Чтобы не искали своих сыновей… Госпожа, они танцуют среди трупов! Там лежат наши дети, там моя девочка… Они заперли ворота и танцуют. Он сказал, что повесит всех, кто откажется.

К звукам форминги присоединился вой нескольких флейт. Десятки ног били о землю в слаженном хороводе. Рабыни, оставшиеся в живых; Евмей с Филойтием; певец Фемий и глашатай Медонт — два человека из числа моих гостей, которых Одиссей пощадил. Мой сын, наверное, танцует с ними. Танцует, дрожа от возбуждения, весь залитый кровью и семенем… Дворец сотрясался от этой пляски.

На лестнице раздались шаги. В дверном проеме заколыхался дымный свет. Одиссей вошел в спальню, ногой вышвырнул Евриному, захлопнул дверь и вставил факел в кольцо на стене. На нем была чистая одежда, он отмыл кровь, но не смог отмыться от ее сладковатого запаха. В комнате запахло бойней.

— Ну что, жена, ты соскучилась по мужу, которого не видела двадцать лет?

Я молчала.

Он стоял — лысоватый, сутулый, но кряжистый, сохранивший свою звериную силу. От него пахло потом и кровью, тонкие губы ухмылялись. Неужели этого человека я обнимала когда-то на этом самом ложе… Как я ненавидела его сейчас! Еще сильнее, чем любила когда-то.

— Я всегда был справедлив и никого не карал без должных оснований. Ты моя жена, и я не обвиню тебя, пока ты сама не расскажешь мне, что здесь происходило. Я готов допустить, что женихи нагло врывались в наш дом, а у тебя не хватило решимости выставить назойливых гостей. Ты слабая женщина, и я прощу тебя, если ты поклянешься, что была верна своему долгу. Ты произнесешь эту клятву в храме Афины, у алтаря. И вся Итака узнает, что ты поступала опрометчиво, но не осквернила моего ложа.

— А если Афина покарает меня за ложь?

Он изменился в лице.

— Евриклея поклялась, что ни один из женихов не входил в твою спальню.

— Евриклея — безглазая старая сука. Я была верна тебе ровно настолько, насколько ты был верен мне на островах.

Он подошел ближе, и я думала, что он ударит меня по лицу. Но он только сел на край кровати.

— О том, что ты делала без меня, мы поговорим позднее. Но завтра ты произнесешь публичную клятву в храме. Если ты этого не сделаешь, мой гнев будет страшнее гнева Афины. Афина может отнять у тебя богатство и даже жизнь. Но превратить эту жизнь в пытку она не может. А я могу…

— Никакие пытки не заставят меня забыть тех, кто ласкал меня на этом ложе… На твоем ложе, царь… Сказать тебе, сколько их было? Хочешь знать, чем мы занимались с Антиноем? Он был молод и красив! И я любила его!

— Его труп валяется под твоим балконом.

— Но он ласкал меня на твоем ложе, царь. И с этим уже никто ничего не сможет сделать.

— Я смогу!

— Попробуй, Одиссей! Но я и в Аиде буду помнить ласки Антиноя! Вся Итака знает о том, что мы любили друг друга. Через сотни лет аэды будут слагать песни о нашей любви. И о моем отвращении к тебе… А если ты притащишь меня в храм, я перед алтарем назову имена всех тех, с кем я спала, пока Антиной не занял твое место.

Одиссей встал и задвинул засов на двери. Потом он таки ударил меня по лицу. Это был сильный удар, он швырнул меня на спину, перед глазами замелькали искры. Одиссей скрутил мне руки над головой и привязал их к ремням, натянутым на кроватную раму. Потом достал нож и распорол платье от ворота до низа, оцарапав при этом кожу. Он сдернул ткань и обвел глазами мое обнаженное кровоточащее тело.

— Что ж, по сравнению с божественной Цирцеей и тем более с божественной Калипсо ты выглядишь не лучшим образом. Но я твой муж, я оставил их всех ради тебя, и я докажу тебе, что не зря вернулся на Итаку…

А снизу, со двора, неслись звуки флейт, кто-то отчаянно выл, кто-то вопил пьяную песню, и десятки усталых ног били о землю в бесконечном хороводе.

Так отпраздновал свое возвращение домой после двадцатилетнего отсутствия богоравный Одиссей, сын Лаэрта.

…сказал Одиссей многоумный:

«Вот что тебе я скажу — это кажется мне наилучшим.

Прежде всего хорошенько помойтесь, наденьте хитоны,

Также и всем прикажите домашним рабыням одеться.

Пусть тогда песнопевец божественный с звонкой формингой

Всех нас здесь поведет за собой в много радостной пляске,

Так, чтобы всякий, услышав снаружи, подумал о свадьбе,

Будь то идущий дорогой иль кто из живущих в соседстве,

Нужно, чтоб слух об убийстве мужей женихов разошелся

В городе только тогда, когда мы уже скрыться успеем

За город, в сад многодревный к себе. А уж там поразмыслим,

Что нам полезного может послать олимпийский владыка».

Так он сказал. и охотно приказу они подчинились.

Прежде всего помылись они и надели хитоны,

Женщины все нарядились. певец же божественный в руки

Взял формингу свою, и у всех пробудилось желанье

Стройных игр хороводных, и плясок, и сладостных песен.

Весь Одиссеев обширный дворец приводил в сотрясенье

Топот ног мужей и жен в одеждах красивых.

Гомер. Одиссея

Когда я очнулась, Одиссея и Телемаха не было во дворце — они спрятались от мести итакийцев в доме Лаэрта, и там снова пролилась кровь. Старик Евпейт, отец Антиноя, а с ним и несколько его домочадцев, явились к Одиссею требовать ответа за смерть сына, и Лаэрт пронзил своего давнего друга копьем… Он не брал в руки оружия с тех пор, как вернулся из похода на «Арго», он всегда снисходительно относился к юношам, пировавшим в моем дворце… Воистину, возвращение Одиссея сделало их всех безумными. Там же был и Телемах, готовый убивать стариков, которые когда-то держали его на коленях… Долий с сыновьями вооружились и тоже вышли на защиту своего господина — они еще не знали, что их дочь и сестра Меланфо была вчера повешена по его приказу, а их сын и брат Меланфий — зарублен и брошен собакам… А если бы знали?

Расправившись с Евпейтом и разогнав его близких, Одиссей вернулся во дворец. Я думала, что он убьет и меня, но вместо этого он сказал:

— Ну что, жена, пойдем в город. Послушаем, как судачат о тебе длинноволосые ахейцы. Разве тебе не интересно узнать, что говорят итакийские мужи о том, как ты хранила ложе царя Одиссея?

— Ты прекрасно знаешь, что скажут обо мне итакийские мужи.

— Да, я знаю. А теперь узнаешь и ты…

Он выволок меня из спальни.

— Пусти, я пойду сама.

Я шла за ним по городу, чуть-чуть сзади, как и полагается почтительной жене. Люди разбегались при нашем появлении. На улицах кричали глашатаи, созывая народ на площадь. В домах слышались крики и плач. Видно, слух о ночной резне уже дошел до итакийцев. Но никто не смел подойти к нам близко.

На агоре толпился народ, геронты сидели на своих местах. При нашем появлении все смолкли. Одиссей подошел к старому Египтию и властно протянул руку… Один из сыновей Египтия, копьеборец Антиф, ушел вместе с Одиссеем сражаться под Троей и погиб в пещере Полифема. Второй его сын, Еврином, обучал сына Одиссея воинскому искусству — теперь его тело лежало непогребенным в нашем дворе… Египтий встал, его руки дрожали, и он молча протянул Одиссею скипетр. Тот принял его и стал в середине собранья.

— Радуйтесь, итакийские мужи! Ваш царь Одиссей вернулся домой после двадцати лет разлуки.

Толпа молчала.

— Вы знаете о том, что неразумные женихи осаждали сватовством мою достойную жену, царицу Пенелопу. Знаете вы и о том, что ни один из них не ушел от возмездия… А теперь поведайте мне, почтенные старцы, как жила без меня моя возлюбленная супруга? Что скажете вы о ней? Какую славу заслужила она в народе? Какие песни споет о ней певец Фемий, которого я пощадил вчера ночью?

Толпа молчала. Фемия вытолкнули вперед, и он затравленно озирался вокруг. Одиссей нахмурился. Он повернулся ко мне, схватил за руку и выволок на середину площади.

— Я царь Одиссей! Вот перед вами моя жена, к которой я стремился двадцать лет. Я прошел войну, я спускался в Аид, я тонул в море, Посейдон и Зевс преследовали меня своим гневом. Но я вернулся. Я уничтожил больше ста человек, посягнувших на мою честь. И теперь я хочу знать, смеет ли кто-нибудь усомниться в чистоте моего незапятнанного супружеского ложа? Смеет ли кто-нибудь усомниться в добродетели и верности моей возлюбленной супруги, разумной Пенелопы? Я жду ответа!

Он ударил жезлом о землю; глаза его налились кровью под набрякшими веками. Старец Египтий поднялся с кресла. По щекам его катились слезы, но он пытался придать твердость своему голосу.

— Радуйся, царь Одиссей! Нет и не было на земле среди хлебоядных людей более верной и любящей жены, чем дочь старца Икария, разумная Пенелопа, супруга богоравного царя Итаки, Одиссея Лаэртида!

И тогда Фемий дрожащей рукой тронул струны своей форминги, и голос его, окрепнув, разнесся над толпой:

Счастлив ты, друг, многохитростный муж, Одиссей богоравный!

Добрую, нравами чистую выбрал себе ты супругу;

Розно с тобою себя непорочно вела Пенелопа,

Дочь многоумная старца Икария; мужу, любящим

Сердцем избранному, верность она сохранила; и будет

Слава за то ей в потомстве; и в песнях богинь сохранится

Память о верной, прекрасной, разумной жене Пенелопе.

Список литературы

В книге использованы тексты:

Авсоний, Децим Магн. Эпитафии героям, павшим в Троянской войне. Перевод М.Л. Гаспарова.

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Перевод В.Г. Боруховича.

Аполлоний Родосский. Аргонавтика. Перевод Н.А. Чистяковой.

Арат Солийский. Явления. Перевод А.А. Россиуса.

Вергилий Марон, Публий. Энеида. Перевод С. Ошерова.

Гесиод. Теогония. Перевод В. Вересаева.

Гигин. Мифы. Перевод Д.О. Торшилова.

Гомер. Илиада. Перевод В. Вересаева.

Гомер. Одиссея. Перевод В. Вересаева.

Гомер. Одиссея. Перевод В.А. Жуковского.

Диктис Критский. Дневник Троянской войны. Перевод В.Н. Ярхо.

Первый Ватиканский мифограф. Перевод В.Н. Ярхо.

Табличка Та 641 — по изданию: Молчанов А.А., Нерознак В.П., Шарыпкин С.Я. Памятники древнейшей греческой письменности. Введение в микенологию. М., 1988.

Трифиодор. Взятие Илиона.

Перед читателем — корзины с глиняными табличками, написанными рукой Пенелопы, жены знаменитого царя Одиссея, воспетого Гомером. Записи Пенелопы сродни личному дневнику, который та вела на протяжении долгих лет странствий мужа. Сюжетная линия романа полностью следует за историей, поведанной Гомером, но психологические портреты героев, мотивы и нравственная оценка их поступков не совпадают с общеизвестными. Роман «Мой муж Одиссей Лаэртид» — это попытка отказаться от культурных стереотипов.

А еще это роман о женщине, которая, будучи созданной для любви и верности, потерпела фиаско в семейной жизни. И эта сюжетная линия делает роман интересным не только для интеллектуалов, желающих взглянуть на поэмы Гомера под неожиданным углом, но и для читателей, ищущих живого, эмоционального чтения.

Родственные связи Пенелопы и Одиссея

Примечания

1

Th. Papadopoulos, “The Heroon of Odysseus in Ithaca reconsidered”, Athens Greek Religion Seminar, Σονηδικο Αρχαιολογικο Ινστιτοντο, 24.11.2017; https://ria.ru/science/20100824/268497496.html. (Здесь и далее примеч. автора).

2

Общий псевдоним Ольги Колобовой и Валерия Иванова.

3

Constantino Baikouzis and Marcelo О. Magnasco. Is an eclipse described in the Odyssey? // PNAS, July i, 2008, vol. 105, no. 26. Изложение на русском языке см.: Волков А. Одиссей, Пенелопа и немного черного солнца // Знание-сила, 2010, № 4.

4

Подробнее о датировке Троянской войны см. книгу Олега Ивика «Мифы древней Греции. Боги», глава «Хронология» (М., издательство «Ломоносовъ», 2018).

5

Илиада, XXIV. 765–766.

6

Впрочем, знаков пунктуации в нашем понимании линейное письмо Б не знало, а точки иногда использовались для разделения слов.

7

Эти сведения подтверждает Павсаний (III. 12.4)

8

Историю похищения Пенелопы подтверждает Павсаний (III.IO.II).

9

Напомним читателю, что в Микенской Греции верховая езда не практиковалась.

10

Пелей — отец Ахиллеса.

11

Современное Черное море.

12

Ахейский золотой талант был равен 8,5–8,7 г.

13

Богиня, помогавшая родам и роженицам.

14

Буквально «далеко разящий».

15

Под Азией автор записок, очевидно, имеет в виду современный полуостров Малая Азия.

16

Современное Мраморное море.

17

Обычное приветствие у греков; употреблялось в том числе и тогда, когда радоваться было нечему.

18

Улисс — латинское произношение имени Одиссея.

19

Царь Аргоса. В походе на Трою возглавлял флотилию из 80 кораблей.

20

Друг Геракла; получил от него в наследство лук и стрелы, отравленные ядом Лернейской гидры.

21

Актеон — юноша-охотник, случайно увидевший, как Артемида купалась в лесном источнике. Оскорбленная богиня превратила Актеона в оленя, и его растерзали собственные собаки.

22

Делались из нескольких слоев простеганного грубого полотна.

23

Богиня Удачи.

24

Эти слова дословно воспроизведены в трагедии Эсхила «Эвмениды».

25

Один из братьев Ифтимы и Пенелопы.

26

Так говорили о человеке, пропавшем без вести.

27

06 этом упоминает и Вергилий в «Энеиде» (III.684–691).

28

О том же говорится в трагедии Еврипида «Гекуба».

29

Оба пытались угостить богов, бывших у них в гостях, человечиной; Тантал, кроме того, известен как вор и клятвопреступник.

Content

Олег Ивик
Мой муж Одиссей Лаэртид

Предисловие

Корзина 1

Корзина 2

Вне корзины

Корзина 3

Корзина 4

Корзина 5

Корзина 6

Вне корзины

Корзина 7

Корзина 8

Корзина 9

Корзина 10

Список литературы

Родственные связи Пенелопы и Одиссея

Примечания