Лин Няннян

Небесная собака. Том 1. Спасение души несчастного

© Лин Няннян, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Пролог

На краю мира демонов

– Этот никчемный уничтожил всех, кого любил, и самого себя. Он не был достоин всех благ, которые ему уготовила судьба: родиться наследником северных земель, стать предзнаменованием и надеждой для своего народа, быть обладателем завидного здоровья и духовной мощи для свершения благих дел… Все воспевали его славу, не зная, в какого эгоистичного и неблагодарного пса в итоге он вырастет. Серебряные волосы стали излюбленным объектом художников, а спина тигра и поясница медведя[1] – скульпторов. Глаза цвета черного озера многократно описывались в поэтичных письменах. А имя Чан, дарованное родителями, среди гордого народа Севера обрело куда большее значение: его принялись писать на амулетах и вешать детям на шею как оберег от злых духов. И зря – этот пес не заслуживал таких почестей. Судьба даровала ему еще кое-что, самое важное, из-за чего люди с особой верой уповали на него. Появление наследника Севера на свет выпало в самый протяженный год Собаки, в холодную ночь, когда созвездие – хранитель благосостояния, именуемое Гоу[2] – было ярчайшим на небе. Ученые мужи, изучающие небосвод, едва не сошли с ума от открытия. Желая разделить эмоции, они хватали друг друга за плечи и восклицали: «Ах-ах! Это же счастливое предвестье для нас, друг мой». Так, с благой вестью они всей гурьбой поднялись к поместью правящего на Севере дома, где только что родился сын. И там увидели четырех стариков-летописцев, подтвердивших их радости: пожилые люди также пришли сообщить всем, что наследника в будущем ждет вознесение. «Этот У Чан станет небесным покровителем своего народа!» – произнесли они. Все знаки сходились, поскольку мальчик появился на свет в клане, где волк – преданный пес горной местности – являлся фамильным символом. И все же младенца уже с первых минут что-то не устраивало в своей участи. Он так громко плакал, что женщины в столице Тяньцзинь[3] заливались слезами вместе с ним, никто и ничто не могло его успокоить, даже тепло родной матери. Удалось это лишь вожаку волчьей стаи, который однажды, не выдержав плача ребенка, пришел к нему в спальню и улегся рядом, – молодой рассказчик прервался и уточнил: – Извините меня, что-то я много говорю. Уважаемый действительно хочет знать эту историю, к тому же в таких подробностях?

Говорящий молодой человек в самом расцвете сил сидел за маленьким столиком в разваливающейся лачуге на окраине мира демонов. Его крепкое от природы тело было облачено в одеяния черного цвета. На вороте и рукавах красовались вышитые золотые узоры извивающегося чешуйчатого зверя. Наручи блестели новизной, а широкий пояс изящно подчеркивал его стройную талию. Волосы, как лунный свет в ночи, колыхнулись, когда он опустил голову в ожидании ответа. По другую сторону стола раздался бархатный голос:

– Молодому господину нужна помощь, иначе зачем еще приходить в этот нечестивый мир? Но все же я должен знать причины вашей печали, потому что не смыслю, чего вы хотите от меня – демона.

Напротив сидел мужчина, закутанный в лохмотья наподобие мантии, из-под широких рукавов которой виднелись лишь тонкие кисти рук. Судя по мягкости его голоса, возрастом он был не сильно старше своего собеседника. Возможно, на семь-десять лет. Однако его лицо скрывала тень капюшона, который он набросил при госте, так что определить, сколько ему было, не представлялось возможным. Внимая рассказу, мужчина подшивал маленькую тряпичную куклу. И длинные пальцы, в которых нервно подрагивала игла, не были предназначены для такого труда. В подобных изящных руках отлично смотрелось бы благородное оружие из ледяной стали или музыкальный инструмент с пятью-семью струнами.

Молодой господин продолжил:

– Кхм… Этого мальчика матушка государыня не тешила своей любовью, и чуть погодя она нашла ему наставника из далеких мест, на которого взвалили воспитание сына. Никто не знал и не слышал об этом мужчине, но весь его вид говорил: этот мастер вырастит достойного наследника клана, который прославится среди бессмертных. Отец редко появлялся в родных краях. Он всю свою жизнь посвятил народу и правлению и интересовался достижениями сына, лишь когда тот совершал что-то невероятное для своего юного возраста. Именно поэтому наследник клана всегда в шутку обронял: «Мой отец – вожак стаи!» – подразумевая именно того волка, что стал для него настоящей семьей. Как я уже говорил, молодого господина с рождения готовили к вознесению, и этого он никак не мог принять. Он не стремился стать служителем Небес. Если бы не его наставник, под чьим крылом он вырос… Ох, ведь когда-то мальчик поистине души не чаял в своем учителе…

Тем временем демон напротив бережно продолжал наносить стежки. Все его движения были неумелыми и опасными – игла так и норовила уколоть палец. Поймав себя на том, что более он не может совладать с руками, демон поднял куклу к свету и посмотрел на нее: старая ткань, оставшаяся от мешка из-под рисовой муки, две черные пуговки вместо глаз и красные нити, прошитые по всему тряпичному тельцу. Он поинтересовался:

– Учитель был столь несправедлив к наследнику, из-за чего тот разочаровался в нем?

– Нет же! – взволнованно ответил рассказчик, и его пальцы вцепились в черный покров одежд на груди. – Учитель любил мальчика, но по-своему. Что бы этот маленький господин по своей глупости ни выкинул, наставник приходил к нему на выручку, учил его правильно держать меч, обучал письму и грамоте – всему, что знал сам. Внимание уделял и манерам, однако господин У все равно вырос упертым и непочтительным. Проблемой был именно ученик. Учитель, несомненно, жалеет, что когда-то взялся за его воспитание. Он готов был отдать жизнь, понести наказание за каждую оплошность наследника, стерпеть бесчисленное количество плетей – все, чтобы тот не сошел с правильного пути. А этот никчемный пес перечеркнул и его труды, и репутацию. Такой ученик не заслуживает прощения и уж тем более помощи. Но он раскаивается за то, какую цену учитель заплатил, и хочет помочь ему… – сребровласый господин облокотился на старенький столик и прикрыл лицо ладонями. – Он хочет все исправить и вернуть его…

У живущего на окраине мира демонов в ветхой постройке, слабо напоминающей домик, и сомнений не появилось, что объявившийся на пороге и есть тот самый ученик, о котором ведется рассказ. Вот только зачем он явился, к тому же в божественном обличье? Холодная аура этого бессмертного неистово давила на собеседника всей своей мощью. По пустующему, заросшему паутиной помещению в одну комнату, что служила хозяину и спальней, и кухней, было видно, что этот демон беден. И раз у него нет средств для поддержания собственного жилища, то он явно не оказывает никаких услуг внезапно объявлявшимся гостям, если только милость бескорыстного слушателя. Небожитель так резко заявился к нему, что он даже не успел поинтересоваться зачем. К счастью гостя, скрывающий свой лик под капюшоном оказался вполне добродушным и гостеприимным хозяином: он впустил опечаленного господина внутрь и даже предложил ему воды, вот только тот не нуждался ни в каких почестях.

Демон отложил толстую иголку, которой сшивал тканевое тельце, и, не поднимая взора, направился к деревянной полке, украшенной маленькими куколками одна страшнее другой. Его тонкий силуэт замер спиной к собеседнику. Демону явно не доставало швейного мастерства, ведь каждая игрушка была олицетворением страданий. У одной глазки смотрели в разные стороны, а два стежка над ними, напоминающие брови, были приподняты, отчего казалось, что куколка вот-вот заплачет. У второй тряпичная ручка была сделана из красной ткани и выглядела из-за этого как освежеванная. Третья и последующие вместе с той, что демон поместил на полку, были вовсе недоделанные, словно мастер, пытаясь скорее завершить работу, каждый раз сдавался и возвращал куклы обратно.

Посмотрев на своих грустных и страшных кукол, мужчина постоял несколько секунд в молчании, а затем не оборачиваясь произнес:

– Я ничем не могу помочь. Вам следует вернуться, пока небесные чиновники не прознали, где именно вы находитесь.

По помещению тут же пронесся грохот: небожитель вскочил на ноги, и стул под ним рухнул на пол. Глотая слова от волнения, он разразился:

– Этот достопочтенный так долго искал вас! А вы так просто просите его уйти? – среброволосый небожитель вдруг ни с того ни с сего ударил ладонями по столу, из-за чего спина демона дрогнула.

– Мне жаль, – тихо прозвучал его голос.

– Вы… – небожитель обошел стол стороной, и его тень нависла над демоном. – В детстве учитель поведал мне историю, как две непохожие друг на друга души встретились у большого персикового дерева. Один служил Небесам, второй миру демонов. Грядущее было предопределено, и никто не имел права вмешиваться в планы судьбы, даже время. Но живущие наверху были ослеплены верой в свое могущество. Глупо полагать, что, прознав о встрече, они бы не разгневались. Судьбы этих двоих стали примером: не каждый, покоривший энергию инь, – тигр, а восседающий под солнцем и его энергией ян – дракон[4]. Из-за вмешательства старых богов пострадали невинные. Первый день окончания зимы, обожаемый смертными праздник, превратился в бедствие. На головы людей обрушилась кара: небесные светила отгородили богов от смертных, затопили Поднебесную водами от проливных весенних дождей, и белые тучи надолго лишили землю солнца. Границы городов, многочисленные храмы, дороги – почти все, что с огромным трудом было создано людьми, – смыло. Небесных чиновников охватила паника, все они старались хоть что-то предпринять, явиться к страдающим на помощь. Но стало поздно, и люди узнали правду: они понесли наказание за ошибку богов, которые обманули и убили того демона, вонзив стрелу Света в его сердце. Бессмертные, у которых просят защиту, сотворили самое ужасное – разрушили душу, открыто бросив вызов судьбе…

– Зачем мне эта история? – пробормотал демон, сильнее натягивая на лицо капюшон.

– До этого я рассказывал историю о судьбе неблагодарного пса. Ему было суждено вознестись, но он всячески сопротивлялся. Он был ослеплен и не видел, какую боль этим приносит окружающим. Был охвачен страхом потерять то земное, чем дорожил сильнее всего. Совершал ужасные и непоправимые поступки, стараясь удерживать и контролировать чужие жизни. И если бы не его учитель, он бы так и остался брошенной у дороги собакой, которую все боятся подпустить к себе. Только предначертанный судьбой путь оказался верным. Перестав противиться, он наконец открыл глаза на истину – его страх оказался самым большим обманом в жизни, – рука небожителя коснулась плеча демона, но тот отшатнулся.

– Вы же понимаете, что эти две истории похожи? – мягко продолжил небожитель, спрятав ладонь. – Тогда боги ошиблись, нет ничего сильнее судьбы. Из-за их поступка пострадали не только смертные, тот бог также! Он взывал ко всеобщему пониманию, но верхний мир уже был против него. Он разочаровался их поступком, из-за чего чуть не потопил людей из-за горя от утраты.

Выражение лица, которое все время скрывала тень капюшона, резко переменилось. Демон до этого безучастно слушал молодого господина, но сейчас в разговоре что-то задело его. Он с раздражением заметил, возвратившись к столу:

– Простая выдумка, которой взрослые пугают непослушных детей. Вы и сами должны осознавать, что история о первых весенних ливнях никак не связана с вами. А ваш учитель поистине безрассудный человек, что поведал вам ее.

Демон потянулся за иглой, но ему преградили путь, накрыв острый инструмент ладонью. Небожитель дернул демона за запястье на себя и устремил на него налитые кровью глаза цвета безлунной ночи.

– Я не такой, как тот бог из народной выдумки, – прохрипел его низкий голос. – Стать снова никчемным, неблагодарным псом, чтобы свергнуть Небеса, для меня не составит большого труда! – Его рука с силой сжала иглу на столе. – Кровь за кровь – так говорят в моих краях. Я бы забрал с собой каждого и утащил на самое дно бездны, чтобы придать их восемнадцати кругам пыток![5]

Молодой господин вдруг рассвирепел, как зверь. Его глаза блестели неутолимой жаждой крови. Игла под давлением прогнулась и, словно крича от боли, заскрипела. Демон, не совершая попытки вырвать свою руку из плена, хладнокровно изрек:

– Каждый совершает ошибки. Верно, они не вправе были вершить суд над тем демоном, но, как и мы с вами, уважаемый господин У Чан, тоже. Будучи небожителем, вы, как никто другой, должны уметь прощать и наставлять других на правильный путь, а не уподобляться скверным примерам.

Слова демона задели небожителя: кто он такой, этот демон, чтобы учить его? Молодой человек опустил голову, и волосы, собранные в высокий хвост, скатились по плечу, как вода. Его пальцы побледнели и задрожали от напряжения. Словно желая убить, уничтожить металлический инструмент, дабы от него ничего не осталось, как и от переполняющего душу гнева, он посильнее сжал руку.

– Став… – запнувшись и немного помолчав, заговорил он вновь, – небожителем, я хотел бы делать так, как мне твердил учитель: поступать по чести, прощать и не держать обид… Но только если это касается меня. Учитель все время нес тяжелую ношу, а я со своим дурным характером лишь добавлял ему проблем. Я был так слеп, что теперь меня тошнит от самого себя!

Он поднял голову, чтобы увидеть в лице стоявшего перед ним плененного демона хотя бы каплю сострадания к себе. Отчаявшись, он искал помощи на самом дне этого мира. И хотя лицо демона все еще было скрыто под тенью капюшона, небожитель ощущал, как пристальный взгляд нервно блуждал по его лицу. Не отводя влажных и наполненных злобой глаз, походящей на огонь, что бушевал под водой и не хотел угасать, У Чан ровным голосом произнес:

– Неужели вы еще не поняли? – уголки его губ устрашающе дернулись. – Этот низменный пес все вспомнил. Го Бай, все!

Услышав это, демон тихо произнес: «Что?» – и сразу же пал перед столиком.

Они смотрели друг на друга в мертвой тишине, пока молодой господин, питавший надежду, что не ошибся, не придвинулся и не раздался металлический щелчок. Его рука, что мучила все это время иглу, покрылась кровью, но повергла соперницу. Кусочек металла вонзился в кожу и пустил своему мучителю кровь. Го Бай схватился за раненую руку небожителя и дрожащими пальцами принялся вытаскивать из нее обломки.

– Не переживайте, этому господину совсем не больно, – произнес У Чан, перехватив ладонь, что его касалась.

Он снова изменился в лице: теперь перед демоном сидел молодой господин, неуверенный в себе и своих действиях, что дрожал от прикосновений, как лист на ветру. Его большие холодные руки прикоснулись к скрывающемуся за тенью капюшона лицу и аккуратно стянули ткань с головы, освободив от мрака светло-каштановые волосы и серые глаза. Демон тотчас почувствовал неприятный металлический запах свежей крови.

– Этот глупый больше никогда не упустит Го Бая!

Слова бога испугали мужчину. Он легким движением оттолкнул от себя небожителя, продолжая наблюдать за ним. Тот явно был не в себе, его переполняли противоречивые эмоции: минуту назад он гневно стучал по столу, требуя его выслушать, а теперь весь его вид говорил о том, что он вот-вот впадет в отчаяние.

– Почему же вы сбежали?! – гнев вновь охватил небожителя, но его темные глаза уже заполнила влага.

Го Бай промолчал. Стараясь всеми силами сохранить хладнокровие и ясность рассудка, он на одном дыхании поинтересовался:

– Что ты сделал?

Неизвестность повисла в воздухе. Судьба Небес действительно зависела от этого неблагодарного пса и его умений проглатывать обиды. Палящая злоба и силуэт мужчины напротив отразились в глазах небожителя, когда тот поднял взор.

– Вы не ответили… – Он приложил большие усилия, чтобы сказать это. Та печаль, что мимолетно врывалась в диалоги, взяла свое, и он, поджав губы, молча принял свою участь.

Не скрывая скорби, У Чан потянул было ладонь к Го Баю, но вдруг отступил. Слезы, как большие жемчужины, покатились по его щекам и со стуком ударились об стол. Изящные, приятные глазу черты лица обрели бóльшую невинную красоту: подрагивающие и длинные, как перья, ресницы смахивали капли, прямые брови сомкнулись на лбу, кожа цвета белого нефрита позорно загорелась, а кадык в попытке сдержать всхлип заходил ходуном. Даже вылитая из бронзы фигура не смогла бы удержаться и разрыдалась бы при виде этой картины.

Печаль бога полоснула демона ножом по сердцу. Обойдя столик, он встал рядом с небожителем и аккуратно смахнул каждую каплю влаги своими тонкими пальцами.

– Учителю правда больше не нужен этот негодный? – хрипло спросил небожитель сквозь дрожащие губы.

Рука демона замерла, а после уверенно прикоснулась к волосам.

– Бедный, несчастный У Чан, не стоит идти по наитию своих мыслей. С юных лет твоим пороком было выдумывать лишнее и верить в это всем сердцем.

Испуганный собственными мыслями, У Чан вцепился в края одежды на груди демона и молча положил голову ему на грудь. Его обняли теплые руки, прижали поближе, и дыхание Го Бая начало медленно проникать в серебряные волосы, а сам небожитель услышал знакомый аромат льна и свежесть после дождя, доносящийся от мантии. Над его ухом прозвучал мягкий голос:

– Учитель не сбегал… И точно не жалеет, что когда-то принял наследника в ученики.

– Но тогда почему, – раздался голос в груди демона, – почему оставили меня? Ко мне вернулись воспоминания прошлой жизни, я думал, что не вынесу всего этого… Известие о вашей гибели уничтожило меня. Из-за меня вы вновь пострадали, я это знаю. Но вы же могли оставить знак… Зачем вы так жестоко поступили со мной?

Го Бай крепко обвил руками спину бога, вложив в это объятие все силы и всю боль, что была на душе.

– Если ты все помнишь, почему ты спрашиваешь меня об этом? Зачем заставляешь меня вновь вспоминать те страшные моменты? Никому из старых богов нельзя знать, кем ты был в прошлой жизни. – Го Бай замялся и резко сменил тему: – Поэтому тебе не стоило меня искать, ты не должен повторять мои ошибки.

Демон приподнял голову небожителя и коснулся губами его лба, прямо того места, где стояла печать бессмертных.

– Тебе нельзя раскрывать себя, для всех ты избранник Небес – У Тяньбао, наследник клана У, сын сильнейшего военнокомандующего Севера. Если бессмертные чиновники узнают, что ты, демон Душ – Мокуан[6] – в прошлом, смог переродиться и вознестись, они и правда заберут тебя на дно бездны вместе с собой. Старые боги еще не готовы взглянуть правде в глаза.

– Го Бай, – названный столькими титулами вжался в грудь демона сильнее, – почему я раньше ничего не вспомнил? Вы были так близко, а я… В этой жизни я растерзал свою душу вопросами на множество осколков. Теперь же, когда все открылось, а мои догадки обрели глупый и жалкий вид, вы просите меня подождать? Быть вашим сторонним наблюдателем, учитель, неподъемная ноша. Признаю, я слаб перед вами. И лучше подставить спину под удар за вас, чем…

– У Чан! – осадил демон небожителя. – Это… мой выбор.

Небожитель резко замолчал. Руки демона вновь приподняли его голову, открыв мокрое от слез лицо, и плачущий бог узрел: мужчина, что нежно пытался его предостеречь, также был в сомнениях, его сжатые губы и трепещущие ресницы говорили лишь об одном: «Не делай этого!»

– Учитель…

Глава 1

На горе мира смертных

На юге и севере, на западе и востоке проживало бесчисленное количество народностей. Повсюду царила смута из-за нетерпимости людей друг к другу, но одному достопочтенному такое положение дел было не по душе. Как чиновник, контролирующий уже большую часть Поднебесной, он понимал, что так больше продолжаться не может, и вызвался прекратить войны. Народу понравилось его стремление и были близки его взгляды. Их восхитило, как будущий правитель гармонично находил применение способностям людей в соответствии с их качествами и талантами. Судьба наградила его мудростью и благосклонностью. «Только объединение приведет нас ко всеобщему господству. Мы научимся терпимости, а первобытную жажду направим на развитие экономики и искусства и защиту от чужеземцев». Так наступила эпоха мира и процветания. Все небожители благоволили такому правителю, целые семьи со всех сторон света шли в столицу, чтобы посодействовать всеобщему процветанию.

При дворце его величества служило множество чиновников: кто с севера, кто с юга. Наблюдая лично, к каким высотам этот достопочтенный привел их, они перестали думать о ненависти и распрях. Живущих в достатке и образованных становилось больше с каждым годом, территории расширялись. Но случилась беда – Сын Неба[7] ослаб здоровьем. Стоило этой новости получить большую огласку, как власть в его руках треснула, словно глиняное блюдце от сильного жара. Появились мятежники, каждый из которых видел себя новым правителем. Пришли чужеземцы, которые не признавали его императорское величество и никогда не хотели иметь с ним дел. Поднебесную снова охватила смута.

За годы кровопролитной войны народы вновь поделились: вначале на десять правящих кланов, потом их стало шесть, еще позже – четыре. На последней отметке мир среди противоборствующих сторон, казалось бы, возобновился. Клан У правил северной частью Поднебесной, семейство Ба контролировало южную, Чжао – западную, а Луань – восточную. Некоторые главы кланов тревожились, что появятся новые жертвы, как только они окрестят территории своих владений независимым государством. Поэтому славных названий своим землям и девизов правления[8] не давали. Другие надеялись на восстановление единства и прежнюю жизнь, вспоминая эпоху процветания при павшем императоре. Поэтому территории, так и не провозглашенные государствами, стали именовать согласно сторонам света: Север, Юг, Запад и Восток.

С течением времени семьи достопочтенных Ба и Чжао что-то рассорило. Никто доподлинно не знает, с чего начался их конфликт, и по итогу земли Юга и Запада были объединены, а во главе нового образования встал клан Ба. В Поднебесной осталось только три сильнейших народа.

Однако войны утихли, а опасность для людей осталась. Демоны. Смерти и вражда породили множество темных существ помимо тех, что уже имелись. Из-за бурлящей скверной энергии среди окропленных кровью земель грань между миром демонов и миром людей совсем истончилась, а нечистая сила стала все чаще врываться в Поднебесную. Только мудрейшие из живущих среди облаков и мягких лучей солнца бессмертных были в силах дать им отпор.

Сколько лет Поднебесной, столько и небесному чертогу. Расположившись в пантеоне, стоящем на невидимых для смертного глаза столбах, боги без продыху ведут свои дела: оберегают людей и отзываются на их молитвы. Взамен смертные возводят в их честь множество храмов, кумирен и алтарей, зажигают благовония и делают подношения, тем самым прославляя и укрепляя могущество своих покровителей.

Небожители прикладывают массу усилий, чтобы сдержать демонов, и тем не менее нечисти среди людей с каждым годом становится только больше. Первобытные повадки темных существ, как у диких голодных зверей, сменились холодным и расчетливым умом. Теперь обманутые люди сами идут в лапы злых духов, а восседающие наверху печалятся: как им спасти смертных, если те сами решили прыгнуть в клыкастую пасть? Забот у богов стало в разы больше.

Стараясь вернуть все на свои места, покровители мира смертных погрузились в постоянную борьбу, и это только сильнее разозлило противоборствующую сторону. Тигр возжелал допрыгнуть до верхов, в которых прячется дракон. Демоны нашли способ ударить по гордости небожителей самым низменным способом: люди стали называть нечестивцев темными богами, чем закрепили и их могущество в Поднебесной. Отныне благовония могут гореть, а подношения делаться не только для живущих среди облаков и лучей солнца.

Соблазнившись возможностью получить лучшую жизнь, люди заключали разного рода сделки с нечестивцами, тем самым усилив одну из сторон в и так непростой схватке света и тьмы. Люди не смыслили, как злостно будут обмануты, поскольку после темные боги назначили цену за свою помощь, которую ни один смертный не в силах был заплатить. Их многочисленные души канули в небытие. И те, кто связывался с демонами, сами лишали себя шанса на перерождение – новую жизнь после смерти.

Охваченные страхом содеянного, все они, как дети после проступка, пришли к бессмертным праотцам и взмолились. Каждая молитва, дошедшая до небесного чертога, желает быть услышанной, но теперь просьб смертных стало в разы больше, чем тех, кто их может исполнить. Да еще и люди усложнили службу верховным благодетелям, молясь обо всем подряд: от спасения собственной жизни до дарования крепкого сна своему скоту. Подобное происходит уже не в первый раз, оттого в их мире рождаются новые боги, избранные Небесами, которые должны преодолеть тернистый путь к вознесению: только выказав должное уважение к небесным покровителям благочестивыми поступками и сделав из своего тела крепкий сосуд для бессмертной жизни, они смогут вознестись. Так, в эти нелегкие времена разлада между народами знак о том, что появится новый будущий бог, прогремел целых девять раз.

Одним из девяти избранников стал мальчик с глазами черными, как вулканическая сажа, и волосами серыми, как пепел. Рожденный наследником в клане, что контролирует Север, он также стал предзнаменованием величия правящего здесь господина. Среди гор и рек, раскинувшихся на тысячи ли[9], северный народ праздновал целый месяц это счастливое событие. Стабильность и процветание не покидают их земли, ремесло по металлу и земледелие вызывают восхищение среди жителей соседствующих территорий, и все это благодаря достопочтенному главе клана – отцу новоиспеченного будущего бога.

Пороги в поместье семейства У стерлись от частых гостей. Чиновники, ученые мужи, монахи и даже тайновидцы – каждый желал взглянуть на младенца и предсказать, как именно он сможет послужить своему народу. Вместо игрушек в неокрепшие ручки младенца пытались подсунуть рукоять меча[10], таким образом показывая, что он может стать великим богом войны; метелку из конского волоса – символ нравственности и морали будущего бога благополучия; кисть из бамбука и мягкой шерсти, деньги и карту северных земель Поднебесной. Но ничего из этого не вызывало у наследника особого интереса. То ли испугавшись нахлынувшей толпы, то ли противясь упорству прилипал, он лишь плакал.

Непокладистый характер начал проявляться уже с первых дней его появления на свет. Люди сочли, что так благодетель выказывает свое рвение. Родные же терялись в догадках, чего ребенку не хватает. Поэтому отец семейства, поразмыслив, дал имя своему наследнику уже на второй день. Постоянный плач сына напоминал главе вой горного волка, а созвездие-хранитель Гоу, под которым тот родился, благоволило дать ребенку созвучное имя. Поэтому отец выбрал имя Чан, имеющее еще одно значение в северном диалекте – «волчонок».

Наследник быстро оправдал данное ему имя. Только встав на ноги, он принялся всем досаждать, бегая по имению клана в компании местных волков. Никто не мог повлиять на сорванца, даже родная мать, а народ лишь охал.

Местные слуги и завистливые люди стали болтать между собой о наследнике, когда тот подрос. Кто-то считал его сверхизбалованным матерью, что в одиночку пыталась воспитать отбившегося от рук «волчонка», пока отец семейства и по совместительству глава клана путешествовал по своим владениям, помогая народу. Кто-то говорил, что мать-то и не любила сына, который был лишь предлогом женить на себе главу клана. В прошлом она была дочерью богатого землевладельца, но его власть и богатство рассеялись по ветру с окончанием войн. И все ее приближенные действительно отмечали, что женщина не уделяет сыну должного внимания. Вдобавок слишком рано госпожа начала требовать от ребенка ответственности и благоразумия, когда тот всего лишь нуждался в материнской любви и ласке.

Женщина эта была горда и своенравна. Помимо того что никому в близком кругу не позволялось вспоминать о ее бренном прошлом, она также была не в силах стерпеть проявления неуважения. Так однажды случился поучительный для всех инцидент. Во время шумного народного гулянья в Праздник весны[11] улыбчивая госпожа схватила в руки хлыст из местной конюшни, и стены поместья наполнились криками невежественных слуг. Простое приспособление для управления лошадьми стало коварным оружием в руках обиженной дамы. Госпожа У с остервенением порола грубиянов по спинам, разрубая их кожу тонким кончиком прута и заставляя слезно молить о прощении. Оттого ее начали бояться все при дворе семейства и даже перестали смотреть ей вслед.

Возлагая на себя с каждым днем новые обязанности по управлению кланом на время отсутствия главы, женщина еще больше отдалялась от сына. А он то и дело нарушал ее спокойствие новыми выходками. Местные постоянно жаловались: то один из богатых господ придет плакаться, что наследник клана со сворой своих домашних псов терроризировал его домочадцев и нанес непоправимый вред, испортив прекрасную старую яблоню, то местная дама пожалует с вестями о треснувшей крыше павильона, по которой бегал малец, то родители одной из семей расскажут, как их дети стали жертвой нападок шкодника… И от всех этих новостей голова бедной госпожи болела круглыми сутками. Ситуация требовала решительных мер: ребенок нуждался в воспитании и наставнике, что будет приглядывать за будущим небожителем.

Так в один из холодных осенних дней в поместье клана У явился мужчина, отозвавшийся на просьбу госпожи. Все на горе Хэншань[12] и в городе у ее подножия несказанно обрадовались этому господину. Наконец-то к ним вернется покой, а маленький «волчонок» возьмется за ум! Однако, увидев учителя наследника, местные жители засомневались: разве может такой молодой и миловидный мужчина воспитать из пятилетнего сорванца воина и благочестивого бога? Вдобавок ни о подвигах прибывшего с Юга, ни о его мастерстве никто не слышал, из-за чего в сердцах людей зародилось опасение: назвавший себя Го Бохай – проходимец, который обманом убедил госпожу в своих способностях.

На вид будущий наставник был слаб и хрупок: его тонкое телосложение, нежные черты лица и руки, будто бы никогда не державшие оружия, говорили, что он больше походил на духовного воспитателя, чтеца высокой литературы, нежели на того, кто может усмирить пылкий характер ребенка. Однако взмахом меча этот человек поражал ветер и сердца людей[13]. Все с огромным интересом следили за ним, ожидая его наставнического провала. А господам из знатных домов это показалось занятным: никто не верил в господина Го и его способности, каждый считал, что мужчина вот-вот сойдет с горы с полным разочарованием в мальчике. Но из года в год наследник делал все новые успехи.

Госпожа У словно точно знала, кого выбрала на роль наставника. Го Бохай начал оправдывать ее ожидания в первые же дни пребывания в поместье. При всем своем незначительном виде он сразу же нашел подход к мальчику – через игры, что так забавляли ребенка, – и признание вожака волчьей стаи, который опекал «волчонка» с самого его рождения.

Даже первая встреча У Чана и Го Бохая указывала на будущий успех. Тогда, только узнав о прибытии наставника, юнец, сопровождаемый слугами, ворвался в приемный зал южного крыла поместья. Он так спешил утолить свой детский интерес, что серебряные волосы растрепались, а грудь вздымалась от сбившегося дыхания. Несколько слуг кинулись привести мальчика в приличный вид под грозным взором госпожи. Господин Го уже поднялся, чтобы поприветствовать наследника, как все услышали:

– Мастер?

Окружение охнуло от неожиданности. Все присутствующие, даже мать, предвидели категоричный отказ со стороны У Чана. Ведь всё, что бы ему ни предлагалось, он тут же отвергал. Го Бохай с улыбкой ответил, заведя руки за спину[14]:

– Наставник.

В зале воцарилось гнетущее молчание. Множество взоров были направлены на нахмурившегося наследника:

– Учитель?!

Никто из наблюдавших не понимал, что происходит. Но зато резко почувствовали спиной холод из-за осознания: от ответа мужчины зависит будущее настроение наследника. Если ответ ему не понравится, то будет сложно заставить мальчика уважать этого господина. Го Бохай склонил голову набок, словно признавая поражение, и мягко протянул:

– Учитель.

Будучи добрым и внимательным, Го Бохай добился желаемого. И всего через тридцать лун после его прибытия забот у госпожи поубавилось.

* * *

– Зачитай переписанное из книги «Демоны и тьма», том второй…

– Во тьме скрываясь под луной, ты неожиданно встречаешь темный облик мой. Мой взор проникнет в глубь души, теперь ты мой – смотри, кричи…

Юноша четырнадцати лет, стоя перед наставником в центре зала знаний, зачитал пару предложений из другой маленькой книги «Стихи, посвященные тьме» и, не скрывая ухмылки, присел на свое место. Услышав эти строки, Го Бохай поперхнулся.

– У Чан! – возмутился он. – Книга «Демоны и тьма», а не фольклор местных горожан!

– Извините, учитель. – Хотя У Чан опустил голову, в его глазах все еще сверкали искорки лукавства. – Но те исторические повести, которые вы заставляете меня читать, точно погубят меня, если я не буду отвлекаться на что-то другое.

Уже с рассветом наставник и его воспитанник усердно изучали множество записей о бессмертных верхних и нижних миров – богах и демонах. Уединенный павильон, в котором находились лишь двое, располагался прямо у богатого сада имения клана. За узорчатыми деревянными окнами открывался трогательный вид благоухающих деревьев, а ветер доносил запахи распустившихся цветков груши и яблони. Но это все, что могло порадовать взор и сердце У Чана. Внутри и снаружи большое здание было окутано строгостью: возвели этот зал знаний по личному указу главы клана, а он не приемлет излишеств как в интерьере, так и в проявлении эмоций.

Обучение наследника продолжалось до тех пор, пока юный господин не завоет от скуки или вовсе не уснет за очередной книгой, написанной таким сложным языком, что даже Го Бохай иногда путался в мыслях, изучая ее. Страдания У Чана не заканчивались только чтением, наставник требовал изложить суть прочитанного на бумаге не менее чем в тысяче слов, а после повторить все выученные техники владения мечом. Держать тяжелый северный клинок и правильно им замахиваться – целое искусство, поэтому Го Бохай и сам нередко путался в тонкостях. Но пока что для юного возраста У Чана хватало и основ, которые наставник некогда сам долгое время изучал.

– У Чан, – выдохнув, заговорил Го Бохай, – не нужно отвлекаться на то, что пишут ничего не смыслящие. Столкнувшийся один раз с настоящим обликом демона человек не осмелится писать о нем в таком ключе…

Сидя напротив ученика и разгоняя рукой горячий пар, исходивший от чая, Го Бохай призадумался – вдруг ему что-то вспомнилось. Мужчина частенько проваливался в раздумья перед тем, как заинтересовать воспитанника своей мыслью. Поднося пиалу к губам, он непринужденно произнес:

– Если бы ты не терял время, выделенное на изучение трактатов и важных для твоего обучения книг, что я подобрал, ты бы уже давно дошел до демона Душ.

– А что с ним? – с интересом облокотился на стол У Чан.

– Считается, что он на сегодняшний день самый сильный в мире демонов. Он контролирует самое большое количество душ, и, если мне не изменяет память, никто не знает, как противостоять ему.

Го Бохай не желал так рано затрагивать эту тему. Но ситуация вынуждала его пожертвовать чем-то, чтобы вернуть интерес наследника к обучению. Можно считать, что он, как и всегда, победил, ведь только услышав его слова, юноша просиял. Откинув в сторону книжку – сборник стихов, который только что зачитывал, – У Чан принялся сосредоточенно перелистывать страницы «Демонов и тьмы». Шелест старого тома отразился эхом в просторном, почти пустом зале.

Го Бохай знал практически обо всех увлечениях юного господина. Будучи ребенком, он донимал уличных котов, которые на дух не переносили его; вскарабкивался на высокие деревья и крыши, лишь бы доказать сверстникам свою смелость; повсюду прятал бумажные хлопушки для прислуги, которая косо на него смотрела, а после принялся из засады бросаться желудями в обидчиков, когда возраст позволил осознать, о чем именно те сплетничают. Теперь эта старая книга. Вот только наставнику было неясно, как она могла попасть в руки наследника. До этого У Чан проявлял интерес только к тем материалам, которые ему давал Го Бохай.

«Люди посвящают стихи демонам? Не думал, что такие дни действительно могут настать… Чем же тогда занят небесный пантеон?» – подумал Го Бохай и, измеряя шагами зал, принялся листать сборник.

Море тьмы захлестнуло дивный цветок,

Вино хорошо, но всему есть свой срок.

И спокойная вечность сквозь пальцы течет,

Но душа так и рвется меж строк…

Мягкая улыбка Го Бохая пропала, лицо скривилось от омерзения. Душа смертного поистине считалась бесценным даром. Утратив ее навсегда, любой становится бездушной куклой в руках тьмы.

«Сладкий вкус твоих губ, грязный запах любви, я…»

В комнате раздался резкий хлопок – Го Бохай яростно закрыл книгу, сжав ее в руках до побелевших костяшек пальцев. Лицо посерело от прочитанного.

«Возмутительно! – выругался он про себя. – Грязь! Как поэзия так резко сменила направление?»

От прочитанных строк обычно невозмутимый Го Бохай ощутил палящий жар, такой, как если бы сейчас находился на горячих источниках и клубы пара окутывали все его тело. Душа ухнула на самое дно, а по плечам словно забегали мелкие насекомые. Го Бохай даже не желал поразмыслить, о ком та поэма или к чему она ведет.

– Учитель меня обманул! – раздался голос из-за спины наставника. – Здесь и слова не говорится о демоне Душ.

– Разве? – Го Бохай обернулся, столкнувшись с хмурым видом на еще совсем юном лице. Заглянув в книгу, он нарочито расстроенно заметил: – Действительно, это же второй том, а демон Душ в третьем…

– Опять лжете?!

– Нет-нет… Учитель просто староват, его память подводит…

У Чан отвернулся, скрестив руки на груди:

– Этот ученик больше не верит словам учителя…

– Но разве я когда-то тебя обманывал? – слегка усмехаясь, склонил голову Го Бохай так, чтобы увидеть выражение лица ученика. Юный господин, заметив теплый взгляд наставника, не смог удержаться от ответа:

– Н-нет… – а после отстранился и добавил: – Но ведь вы говорите, что вы старый, и это уже звучит как обман.

– Тогда больше не буду так говорить. И обещаю, что завтра мы возьмемся изучать третий том.

Стирая недавно прочитанный стих из памяти, Го Бохай погладил наследника по серебряным волосам. Рука прошла от макушки до небрежного пучка, переходившего в длинный хвост, и, опустившись к шее, слегка ущипнула за ухом.

– Ха-ха-ха, – залился смехом У Чан. – Хорошо, хорошо, только перестаньте!

Так уж сложилось, что под любым предлогом Го Бохай старался рассмешить ученика. Ни одна вещь в этом мире не могла сравниться со звонким, заразительным смехом У Чана, что растекался и проникал в глубь души наставника.

Наследник покатился по полу в попытках увернуться от тонких щекочущих пальцев. Влево, вправо – он переваливался из стороны в сторону, но словно умышленно подставлял свои бока, заливаясь большим смехом и слезами от приятных пыток.

– У Чан! – раздался грозный голос за стенами зала знаний.

Госпожа У прошлась неподалеку, поднимая на уши всех. В комнату, нарушив царившую идиллию, ворвалась одна из служанок и попыталась объясниться. Запинаясь, она кланялась и вновь повторяла одну и ту же фразу хрипловатым голосом:

– М-молодой господин, госпожа ищет вас…

Го Бохай перевел взгляд на воспитанника. Предположение, что тот мог вновь подшутить над кем-то, кто ему не понравился, было самым логичным и простым. Го Бохай обратился к У Чану:

– Случилось что-то, о чем я не знаю? Помнится, ты обещал…

– Обещал. Если бы что-то было, сразу сказал бы вам, вы же знаете!

Фигура в дверях сотряслась от ужаса и прижала руки к груди, услышав голос госпожи:

– Быстро его ко мне!

– Прошу, господин… – прошептала служанка.

У Чан решительно поднялся на ноги и, одарив наставника уважительным поклоном, выбежал из зала знаний. Госпожа У редко поднимала такой шум, зачастую только из-за выходок сына, и Го Бохай об этом знал… Весь тот неприятный разговор, предстоящий наследнику, коснется и его – оставалось только ожидать приглашения. Чтобы хоть как-то избавиться от тяжелых мыслей, он принялся убирать книги, разбросанные У Чаном вокруг столика, но тут за его спиной раздался неуверенный голос:

– Господин, извините эту служанку… Но госпожа требовала привести и вас тоже…

Глава 2

Неприятности от юного господина

Высокие стены из сандалового дерева[15]. Фигурные оконные створки, через которые ветер заглядывал внутрь и покачивал широкое панно с символом зверя за узкими женскими плечами. Госпожа бросила гневный взгляд сначала на сына, а после на пустующее место в центре приемного зала. Как всегда, глава клана отсутствовал, и уже второй месяц от него не было никаких известий. Никто не знал, когда отец семейства вернется из важной поездки на Юг. И тем не менее на его стол всегда ставили свежие фрукты, которыми он мог перекусить, если неожиданно прибудет поздней ночью.

Гнев госпожи У не унимался, и она нарочито громко постукивала ноготками по столу. Напротив нее расположились наставник и его воспитанник, которые, смирившись с ситуацией, молча склонили головы. Кто знает, что может прийти ей на ум: за дни и ночи, проведенные в одиночестве, женское сердце охладело и превратилось в камень.

Минуты молчания под перестук прелестных пальцев тянулись неумолимо медленно. Наконец, не выдержав гнетущей атмосферы, У Чан промолвил:

– Ма… матушка государыня…[16]

– Молчи! Пока я не решила, как тебя стоит наказать! Позоришь наше имя, наш клан, мало тебе показалось извиняться перед семейством Бань за испачканные сиденья на чайной церемонии, так ты в отместку решил натравить на их сына местных шарлатанов, что оставили бедного мальчика без кошелька!

Го Бохай вперил взор в У Чана, и тот, неожиданно залившись краской, отвернулся от пары серых глаз. Вопрос в голове наставника возник сам собой: «Снова сын семейства Бань?»

В раннем возрасте У Чан был довольно хулиганистым. Го Бохай мог лишь смиренно ждать, когда период становления характера ребенка завершится. Вдобавок наставник не мог серчать на своего воспитанника, когда сам замечал завистливые насмешки со стороны господ и их детей. Сын начальника округа как раз был одним из таких. Отношения двух молодых людей не заладились почти сразу, и вспыльчивый нрав У Чана только усиливал эту взаимную неприязнь. Тем не менее его прошлые поступки можно обозначить как детские, лишенные жестокости шалости. Маловероятно, что он сделал бы то, в чем его обвиняют. Со всей серьезностью Го Бохай готов заявить – его ученик давно вырос, и госпожа У должна была это осознавать.

У Чан с растерянным видом уставился на пол.

– Уважаемый Бань отвечает за округ Цзыю[17], в состав которого входит множество городов, в том числе и столица! На Севере он третий по значимости господин! Уже позабыл, как именно он может повлиять на твое будущее? Ты… – речь женщины стала прерывистой, – не дожидаясь вознесения, решил перечеркнуть свое будущее?!

Переживания хозяйки горы Хэншань были уместны. Даже ее последующего удара кулаком о стол не требовалось, чтобы оба, наставник и сын, осознали всю тяжесть возможного конфликта: семейство Бань считалось одним из самых влиятельных на Севере, к мнению его главы прислушивались многие, в том числе и старейшины, играющие немаловажную роль летописцев. Их главной заботой было время от времени наблюдать за достижениями будущих богов с самого их рождения. Доверяя достопочтенному господину Бань Хэню, они могли легко сделать не самую приятную заметку о любом, на кого тот укажет.

Приподнявшись, У Чан как бы в ответ матери стукнул по столу.

– И что же теперь, винить меня по любому поводу?! Даже если я не виновен?

За те годы, которые У Чан провел подле наставника, госпожа очерствела и охладела к своей плоти и крови настолько, что верила любому слову извне, но не сыну. Можно было подумать, что для матери он стал источником всех ее прошлых и будущих неудач. У Чану ничего не оставалось, кроме как отбиваться от ее обвинений, не дожидаясь и намека на снисхождение. Вечно раздраженный от всего, что бы она ни сказала, со сведенными к переносице бровями и плотно сжатыми губами – таким он был с рождения, таким знала его госпожа. В летописях о небожителях, которые велись старейшинами, напротив имени юного господина У давно стоит заметка: «скверный характер». Госпожа У впала в замешательство.

– Невоспитанное дитя! Нужно еще и напомнить, какая ответственность возложена на твои плечи…

– Зачем повторяться? – У Чан темной тучей повис над столом. – Вы, матушка государыня, только и знаете, как обсуждать мою ответственность перед народом… Позвольте закончить этот разговор.

Словно побег бамбука, не гнущийся под гнетом стихии, У Чан демонстративно развернулся и направился к выходу. В ту же секунду глухой удар кулаком по столу эхом разлетелся по залу.

– Вернись на место!

Но У Чан словно потерял слух.

– Неделя… месяц тебе на обдумывание содеянного! – продолжал женский голос ему вслед. – Тебе запрещено покидать поместье! А если ослушаешься, обещаю – в этот раз я все доложу главе!

Предупреждение успело добраться до У Чана. Прежде чем он захлопнул за собой дверь, мать и наставник услышали:

– Как пожелаете.

Не растерявшись, госпожа У повернулась к Го Бохаю и пригрозила:

– Ты ответствен за его поведение и поэтому первым понесешь наказание, если не образумишь его!

Вот и прозвучали те самые неприятные для Го Бохая слова. За четырнадцать лет терпение матери истончилось. Предать сына более серьезному – физическому – наказанию не позволяли как правила высших домов, так и этические соображения. О таком происшествии быстро выведали бы богатые сплетники, которые были бы крайне рады предать известие большей огласке. О скверных поступках наследника клана узнал бы и народ Севера, который к тому же ожидал от избранного Небесами исключительно благих деяний и намерений. Вдобавок не стоило забывать, что тело будущего бога для смертных представляло собой духовный храм, за осквернение которого любого могла постичь кара. И именно последнее приносило боль всякому семейству, где рождался избранный. Никто из родных понятия не имел, как именно воспитывать будущего покровителя, чтобы он вырос без клеш[18] и с чистыми помыслами. Поэтому госпожа У и пригрозила Го Бохаю: его положение предполагало, что он будет нести ответственность за проступки воспитанника с ним наравне. Пока что всё ограничивалось ворчанием и острыми высказываниями за закрытыми дверьми поместья, но чувство, что он вот-вот сорвется со скалы, которую так долго пытался покорить, становилось все ощутимее.

Скользнув взглядом по свисающим до плеч волосам наставника, госпожа с суровым видом удалилась из зала, так же хлопнув дверью, как и сын.

* * *

На долгое время во всем поместье главенствующего на северных землях семейства воцарилась мертвая тишина. Никто из слуг не осмеливался обсуждать ссору госпожи и юного наследника и то, что оба не разговаривали друг с другом уже месяц. В такие моменты хозяйка горы Хэншань была сама не своя, любой неоднозначный взгляд со стороны прислуги мог спровоцировать женщину вновь взяться за хлыст. Но в этот раз боль и страдания обошли всех стороной.

Срок наказания юного господина прошел. Запрет покидать родные стены никак не сказался на его делах, однако сам этот факт сильно тяготил У Чана. Вечерние трапезы проходили в разных концах поместья. За те дни, что уже успели пролететь, сын не единожды отказывал матери в приеме, чем сильнее подливал масла в огонь их конфликта. Слуги только и слышали гневное «нет» наследника и возмущенное «да как он смеет!» госпожи. Но, как считал наставник, У Чан поступал так не со зла. Просто в ученике бурлила горячая кровь, такая же, как у его родных, и требования матери неукоснительно явиться к ней только подогревали желание поступить с точностью до наоборот. Чем больше госпожа гневалась на сына, тем чаще он творил что-то возмутительное. Как, например, сейчас: У Чан, стоя перед садом, что так любила его мать, прожигал взглядом небольшой распустившийся куст орхидеи. Мысли крутились в голове и сходились только в одном. Но вовремя подоспевший наставник быстро сообразил, что необходимо вмешаться.

– Надеюсь, ученик не собирается трогать цветок, что с большой заботой взрастила госпожа?..

Не отрывая взгляда от растения, о котором госпожа и правда заботилась гораздо больше, чем о сыне, У Чан покачал головой.

– Хорошо, а то я уже невесть что подумал, глядя на твой суровый вид.

На эти слова У Чан никак не отреагировал. Казалось, он сделает то, о чем подумал Го Бохай, и прямо на глазах учителя. Тонкие пальцы ущипнули наследника за ухо.

– Ау! – У Чан схватился за покрасневшее место, пытаясь прикрыться от последующих нападок.

Старая привычка Го Бохая мягко теребить воспитанника то за щеку, то за ухо вдруг не прибавила радости на юном лице. У Чан даже не обернулся. Поэтому Го Бохай оставил свои мудрые рассуждения на потом. Развернувшись и махнув рукой, он произнес:

– Идем, тебя все еще ждут тренировки.

Последовав за наставником, У Чан все же поднял голову и заметил пару местных служанок. Стоя поодаль, девушки время от времени перешептывались и косились на него. На них обратил внимание и Го Бохай.

– Не трать свой пыл почем зря. Их явно озадачила госпожа, заставив приглядывать за тобой… – убедил он и себя.

Однако поначалу он все же заподозрил неладное. Госпожа ни разу не опускалась до того, чтобы отдавать подобные приказы. Но ведь слуги в поместье могли следить за его воспитанником по чужой просьбе: например, богатые люди из города у подножия Хэншань договаривались о таком с местными слугами и даже как-то раз из любопытства старательно расспрашивали Го Бохая, и все для того, чтобы позже было о чем спорить друг с другом. Поэтому лучше бы это был указ госпожи.

Го Бохай повернулся к ученику и по сжатым в кулаки рукам понял, как близко к сердцу тот принимает «добродушный» жест матери. Наставник не смог оставаться твердым и положил руку ему на плечо. Закрывая собой силуэты сплетниц, он тихо сказал: «Ну же…» – и У Чан наконец-то отвернулся от них.

Желание защитить юную и ранимую натуру овладевало наставником изо дня в день все больше, он словно чувствовал, как тяжело на душе у юноши, которого с рождения только и призывали к ответственности. Предвзятое отношение окружающих, строгость матери, вечное отсутствие главы и ворох сплетен, терзающих молодой ум, – все это Го Бохай пытался забрать себе, оставив воспитаннику только приятные моменты из земной жизни перед вознесением.

* * *

Задний двор, где располагалось тренировочное поле поместья У, был наполнен звуками рассекающегося взмахами меча воздуха, шарканья сапог и звонких выкриков. У Чан, вкладывая все силы в удар, вместе с выдохом выпускал накопившуюся злость.

– Если ученик будет и дальше так неразмеренно бить своим мечом, он быстро выдохнется…

В пяти шагах от тренирующегося восседал наставник, приняв бирманскую позу и держа меч, спрятанный в ножны, на ногах. Он листал один из томов «Демонов и тьмы», изредка поглядывая на юного господина, и добавлял:

– Неправильная стойка. И расслабь плечи, иначе вечером не разогнешь спину.

Сопровождая действия У Чана замечаниями, Го Бохай продолжал досконально изучать книгу: еще ни одно произведение Поднебесной не попало к воспитаннику из его рук, не пройдя тотальную проверку. С каждым годом тома, несущие бесценные тексты, все чаще искажались, действительно важная информация заменялась ложными или неверными фактами, поэтому ему приходилось денно и нощно их перечитывать. Он постоянно – с раннего утра до поздней ночи – ходил с разными книгами. Го Бохай был охвачен идеей вознесения наследника клана У и прилагал все усилия к тому, чтоб облегчить этот путь. Но спросил ли кто у самого избранного Небесами, желает ли он того… Когда будущий небожитель будет проходить обряд вознесения, поднимаясь в небесные чертоги, все, что будет скрыто у него за душой, явит истинный облик, и лучше бы к тому дню она была чиста, а не наполнена сожалениями.

Остервенелые взмахи меча наконец утихли. Молодой господин вымотался и теперь, опираясь на меч, старался отдышаться. Жар от солнца и тела проступил каплями на коже, которые скатывались со лба и попадали за ворот. Промокнув тканью рукава лоб и переведя дух, он небрежно откинул меч в сторону и улегся у ног занятого чтением наставника.

– Разве тренировка закончилась? – не отрывая взгляда от книги, непринужденно задал вопрос Го Бохай.

Юный господин пытался восстановить дыхание и ничего не ответил. Лежа на спине, У Чан поглядел вверх, на солнце: оно было ослепительно ярким и безжалостно горячим – пришлось избегать с ним зрительного контакта и повернуть голову направо, где была лишь горная пустошь, а вот слева… Он повернул голову в сторону, и взгляд его сразу замер. Тут, на голой, ничем не прикрытой земле сидел мужчина, склонивший голову над листами. Его серые, как грозовые тучи, глаза бегали по строкам, а брови иногда в удивлении поднимались и вновь возвращались обратно. Это лицо У Чан знает досконально: от небольшого шрама на ухе, скрытого под короткими волосами, до губ, по привычке терзаемых наставником, когда он о чем-то задумывался. Как он любил увлеченно проникать в суть книги, так его ученик любил рыскать по его лицу взглядом в поисках новых странностей. Сам У Чан избегал встречи с добрыми глазами Го Бохая, так как они влияли на него странно: после попадания в их чарующие оковы юному господину хотелось творить добро. В такие моменты он чувствовал себя одухотворенно, невесомо, ему хотелось спасти кого-то или в крайнем случае помочь изможденным лесникам, срубив для них пол-леса, – все, лишь бы избавиться от этой внезапно появившейся легкости.

– Учитель, – окликнул его У Чан, – знаете ли вы что-нибудь о чистилище?

Молодой господин У не просто так заговорил о нем: желание увидеть учителя с другой стороны, упомянув о новом для себя месте, вдруг зажглось надеждой. У Чан никогда не расспрашивал наставника о том, что вычитывал в книгах с блошиного рынка, – это просто разозлило бы Го Бохая, но сейчас он решил поделиться этим, дабы увидеть удивление на этом прекрасном и умиротворенном лице.

– Чистилище… – повторил Го Бохай тихо, себе под нос. – Да. Почему ты спросил?

Выйдя из читательского транса, он слегка приподнял голову и, на секунду взглянув в сторону ученика, встретил черные глаза тигра[19], вперившиеся в него. В ту же секунду У Чан отвернулся обратно к солнцу и, прикрывая веки от слепящего света, продолжил:

– Ничего особенного, просто я на рынке купил несколько книг, одна из них повествует о пристанище потерянных душ, но учитель ничего подобного мне не рассказывал…

– Потому что еще рано, – мужчина вернулся к чтению. – О нем информации в этом мире немного… А если и есть, то неверная. Когда придет время, ты о нем прочтешь.

На лбу наставника возникла маленькая тень от прямых бровей: известие, что ученик читает невесть что, затронуло его сердце.

– Учитель!

– М-м-м? – мужчина вновь поднял голову.

– Я правда не делал того, в чем меня обвиняют матушка государыня и начальник округа. Этот ученик не стал бы вам врать о таком. Я обещал…

– У Чан, я…

– Вы мне верите?! – юноша сознательно перебил его, ожидая услышать краткий ответ.

Наконец собрав в кулак всю волю, что оставалась в обессиленном теле, У Чан повернул голову и заглянул в слегка ошарашенные глаза. Спустя тридцать дней он произнес то, что крутилось у него в голове, невзирая на опасения попасть под чары серых очей наставника… Страх того, что единственная опора в его жизни пропадет, даст ему упасть, охватывал сердце острой, мучительной болью, не давал даже вздохнуть. В его груди все сжалось так, что на лбу выступила холодная испарина, живот скрутило от ужаса, а руки и ноги стали ватными. Всеми силами он заставлял себя не отводить взгляд, не обращать внимания на тошнотворное состояние, бросающее в леденящий ужас.

– Я верю тебе, – ответил Го Бохай.

Но такой ответ не успокоил юное сердце. Оказывается, в глубине души не эти слова У Чан хотел услышать – соврать было не так сложно. Взрослеющий наследник понимал это и никак не мог убедить себя в правдивости сказанного. Мысли, что роились в голове, пожирали его: кому можно верить, кто говорит правду, действует ли этот господин, сидящий рядом, из добрых побуждений? И с каждым годом У Чан зарывался в них все глубже: почему-то именно сейчас ему было важно знать, кто останется с ним по одну сторону, а кто предательски воткнет нож в спину.

Го Бохай заметил поникший взгляд и добавил:

– Даже если бы ты мне наврал, я все равно поверил бы тебе.

Солнце будто бы стало в десять крат ярче. Толстые серебристые брови, напрягшиеся под гнетом дурных догадок, в удивлении поднялись, а щеки, и так красные от тренировки, зарделись еще пуще. У Чан, ничего не ответив, резко подскочил и устремился к брошенному на земле мечу.

Глава 3

Часть 1

Нежеланная встреча

Вечером того же дня Го Бохай, расслабившись, разложил на полу своих покоев книги. Это была третья по размерам комната в поместье после опочивален главы У и юного господина. Здесь было все, что нужно, и даже больше: внушительных размеров кровать, закрытая шелковым пологом, книжные полки, сундук, в котором хранились одежды, столик с бронзовым зеркалом, украшенным резными цветами, массивный красный стол, выструганный из самой дорогой древесины. Но Го Бохай вечно сидел на полу или на земле, забывая обо всяких удобствах, – это была его очередная странная привычка, которую наследник охотно перенял еще в детстве, но мать быстро его от нее избавила.

Рассматривая новоотпечатанные и прибывшие с Востока книги – все части «Небес и небожителей», – он сосредоточенно распределял тома цвета небесной цин[20] по какому-то понятному только ему порядку. Подобные занятия так затягивали наставника, что он часто забывал о прошлых делах. В точности, как сейчас: гребень, которым он хотел расчесать волосы так и остался лежать на полу. Все издания раскладывались на первый взгляд хаотично, сам же Го Бохай, задумчиво терзая губу, уже решил: именно в такой последовательности его ученик примется изучать новое. Звук внезапно отворившейся, как от сильного порыва ветра, двери застал его врасплох.

– Учитель!

Не спросив дозволения, У Чан ворвался в комнату, и поток слов обрушился на растерянного Го Бохая:

– Учитель, я прочитал… прочитал о чистилище! Почему вы сказали, что мне еще рано? С пристанищем душ связано много интересного! Например, два стража, которые охраняют его. – Охваченный восторгом, он пал перед наставником и гордо положил маленькую книгу на стопку томов. – Оба были созданы из чего-то единого, олицетворяют собой противоположные энергии инь и ян, но при этом сосуществуют в мире и гармонии! Ни боги, ни демоны не в силах на них повлиять.

Увлеченно рассказывая, У Чан похлопал рукой по стопке книг, которые в тот же миг рассыпались.

– У Чан! – отодвинув руку ученика, возмутился Го Бохай. – Ты ворвался ко мне в столь поздний час только ради этого? Ты не задумывался, вдруг наставник готовится ко сну? Не таким манерам я тебя учил…

Строгое замечание вернуло ученика на землю, заставив ощутить стыд, он отодвинулся назад и склонил голову, показав предательски покрасневшие уши.

Го Бохай был вынужден снова собирать тома в нужном порядке. Пребывая в молчании, он принялся за дело, и через время взгляд мужчины приметил замарашку, принесенную учеником.

– Я же просил тебя не отвлекаться!

– Извините…

С протяжным вздохом отложив в сторону стопку книг, Го Бохай взялся ее листать – такой жест обрадовал У Чана, и, словно щенок, виляющий от счастья хвостом, он придвинулся обратно и принялся наблюдать.

То, что У Чан называл книгой, больше походило на десяток сшитых между собой страниц, вдобавок не отпечатанных, а исписанных человеком мягкой руки: слова были неаккуратно накарябаны. Чтобы разобрать их, нужно было внимательно всматриваться в каждую черту иероглифа, отчего глаза по-настоящему страдали. От такого наплевательского отношения автора «книги» к своей работе Го Бохай потерял весь интерес и желание знать, что там внутри. Однако мельком пробежавшись по символам, его охватило чувство, что он где-то их уже видел.

– Учитель… – своим окликом У Чан вырвал наставника из раздумий. – Там что-то неверно?

Го Бохай перевернул страницу, еще немного похмурился, расслабил губы и ответил:

– Да нет, как раз неплохо описано.

«Пожалуй, впервые…» – мысленно добавил он.

Кто бы мог подумать, что подобное столь обрадует ученика! Наследник вскочил с места и через мгновение уже держал холодную ладонь наставника в своих руках.

– Прошу, учитель, пойдемте со мной завтра на рынок… Я покажу вам много интересного и заодно узнаю у торговца книг о тех самых стражах. Вдруг у него еще что-то есть!

Говорить, что случилось с возмущенным наставником, нет смысла, ибо, как только он увидел сияющее лицо У Чана, его недовольство сразу же словно кануло в небытие. Продолжая смотреть в глаза воспитанника, что блестели от счастья, Го Бохай уже и позабыл, о каком именно рынке шла речь.

– Учитель пойдет? Скажите, что пойдет?

– Думаю, можно…

У Чан стиснул руку, которую все это время трепетно держал, отпустил ее и поспешно покинул комнату. Дверь быстро закрылась, оставив наставника, пребывающего в забытьи, одного. Покинутая комната, но не покинутый дух… Чувство, что его кожи все еще касаются пальцы воспитанника, не покидало его, и, опустив взгляд на ладонь, Го Бохай подумал: «Неужели ты так быстро вырос?..»

* * *

Ранним утром за дверьми покоев господина Го раздался топот пары ног. Проснувшись от звуков суеты, но не придя в себя, он распахнул дверь и, уже намереваясь высказать свое недовольство, замер. Тот, кто появился перед ним, стер гримасу возмущения с его лица и бросился к нему, чуть не свалив на пол.

– Юэ! Нельзя! – раздался приказ.

У Чан примчался на выручку и попытался оттащить четырехлапого великана, еле обхватив того руками. Когда-то это был слабый и болезненный щенок, которого выхаживал Го Бохай. Теперь же волчица, если вскакивала на задние лапы, становилась ростом с человека. Го Бохай и представить не мог, что это утро у него будет таким… слюнявым.

– Юэ! Учитель, извините!

– Ничего…

Поглаживая скулящего зверя по длинной пушистой шерсти и слегка взъерошивая ее руками, наставник опустил передние лапы волчицы со своих плеч и начал приводить себя в порядок.

– Тебе не кажется, что ты рано засобирался, да еще и Юэ взял с собой?

У Чан улыбнулся.

– Учитель наверняка не желает, чтобы я прогулял занятия, долго бродя по рынку, поэтому я подумал, что, выйдя пораньше, после мы успеем к утреннему чтению трактатов. А Юэ была бы безмерно рада пройтись с вами, вы только посмотрите на ее счастливую мордашку!

Пустив в ход лесть, У Чан посчитал, что так наставник уж точно проникнется доверием к его словам. Но разве в этом когда-то была нужда? И так было видно, что мужчина во всех вопросах на стороне своего воспитанника, что бы тот ни удумал. Удивляясь, Го Бохай выговорил:

– У Чан… я полагал, и так понятно, что занятий сегодня не будет…

Ученику даже не пришлось произносить вопросительное «что»: его растерянное и от того прелестное выражение лица само говорило за него. С того момента, как наследник прочел первую книгу, врученную ему наставником, занятия еще ни разу не отменялись. Изредка заканчивали раньше положенного, но такого, как сейчас, не было. Пожалуй, Го Бохай решил, что юный господин устал от его внимания, да и отдых никто не отменял. Но У Чан, не веря услышанному, столь сильно распереживался, что впервые позабыл спрятаться от взора пары прелестных серых глаз.

– Кхм… – неловко покашлял Го Бохай. – Найдите пока себе с Юэ занятие. Этому наставнику нужно время, чтобы собраться.

Он закончил свою речь быстро, словно не понимая, что еще добавить, захлопнул двери и оставил ученика наедине с питомицей и спутанными мыслями.

Единственной, кто смог оценить всю странность картины, была Юэ[21] – волчица, названная так из-за своего окраса. Она склонила голову, покрытую светло-серой шерстью, набок и продолжила следить за застывшим в смятении молодым господином.

Оказалось, что ждать этим двоим предстояло долго. Слоняясь по двору, ученик даже начал жалеть о том, что так рано вскочил. Достопочтенный господин Го был, возможно, единственным мужем в поместье У, кто имел пристрастие к разным видам одеяний. Никто точно не знал, сколько ему лет, однако на вид он был достаточно молод, а уж как обаятелен и красив… Находясь на самом пике цветущего периода мужской красоты, Го Бохаю было позволительно носить облачения разных цветов и фасонов. Однако статус наставника все же вынуждал его быть поскромнее. Поэтому чаще всего Го Бохай покупал – даже если знал, что ни разу не наденет, – то, что ему нравилось. Падкий на ткани, он собирал не только самые утонченные и редкие рукотворные работы, но и непонимающие взгляды. У Чан каждый раз поражался, видя новые облачения мужчины, и, в отличие от криволицых сплетников и завистников, восхищался искренне и неподдельно.

Когда Го Бохай наконец вышел, ученику стало понятно, почему пришлось так долго ждать: белая рубашка с высоким воротом, широкий темный пояс, свободные рукава и халат на его теле были расшиты плывущими облаками. Работа неизвестной и умелой мастерицы переливалась на солнечном свету, а когда Го Бохай двигался, будто бы оживала. Казалось, ветер подует и рассеет клубившуюся пелену, из-за которой предстанут заснеженные верхушки гор. Одеяние нежно подчеркивало линии узких талии и плеч, но скрывало ото всех подтянутое постоянными тренировками тело. Го Бохай был прелестнее первого мазка живописца, от которого ахают зрители.

Поэтому, только увидев его, У Чан не удержался и промолвил:

– Учитель, вы… Ваши одежды в наивысшей мере очаровательны!

Однако подобные теплые слова Го Бохай всегда отвергал, кто бы это ни говорил, – ему было легче принять неодобрение, нежели услышать приятное:

– Не стоит, это мое самое обычное одеяние, привезенное с восточных земель Поднебесной.

Стоя рядом с молодым господином и волчицей, что с ликованием, виляя хвостом, реагировала на все его слова, он задал вопрос:

– Ученик подготовил лошадей?

Столица Тяньцзинь окружает гору Хэншань, на которой располагается резиденция клана У. Чтобы добраться до внутренних ворот города, достаточно сойти по горным ступеням в самый вниз, однако наставник с учеником собирались на рынок. В Тяньцзине их было несколько, и все располагались в южной части города. Путь от поместья до ближайших южных ворот составлял час пешего хода или же двадцать минут езды на лошадях. Взяв их, У Чан и Го Бохай в скором времени ходили бы по рынку, однако ученик без капли сомнения в своем выборе промолвил:

– Я посчитал, что мы отправимся своим ходом…

– Что… – наставник сдержанно кашлянул в кулак.

Теперь, взвесив то, что сказал ранним утром У Чан, и то, что он говорил сейчас, Го Бохай выдохнул и понял: тот и не думал возвращаться к занятиям.

Спускаясь по каменным ступеням, они приблизились к территории, где стояли маленькие домики местных слуг и конюшня. Го Бохай с отчаянием взглянул на лошадей, что трапезничали свежим сеном, а затем посмотрел на идущего впереди юношу.

«Неужели и правда своим ходом…» – в глубине души наставник надеялся, что это всего лишь безобидная шутка ученика.

Го Бохай замедлился у конюшни в надежде, что молодой господин все-таки заметит его расстроенный вид. Наставника с горы Хэншань можно было назвать терпеливым человеком: монотонные занятия не могли вывести его из себя, как и шалости У Чана, вот только пешие прогулки все же доставляли ему неудобство. И была причина, по которой Го Бохай не мог жаловаться вслух об этом. В северных краях Поднебесной не приветствовалось и даже считалось дурным тоном показывать слабости бренного тела: ни усталость, ни даже немочь. Это берет свое начало из некоего представления людей о бессмертных мужах, восседающих на Небесах, а точнее о трех драгоценных императорах: Яшмовом, Нефритовом и Жемчужном. Были и другие бессмертные величества, вознесшиеся после этой троицы, но только они – имеющие в своих руках безграничную силу, в мыслях – нескончаемый оптимизм, а в теле – дух, неподвластный никому, – стали примером для подражания у смертных. Людям на Севере таким образом хотелось быть на шаг ближе к богам. И даже при том, что в обществе высокопоставленных господ или привилегированных чиновников такому, например, как Го Бохай, следует являть собой непоколебимый образец бессмертного, все всё же понимали – он человек, а не небожитель.

Остановившись у тропинки, У Чан взглянул на густые высокие кусты и со странной хитрецой в голосе задал вопрос:

– Учитель, скажите, хотите ли вы сократить путь? Или мы пойдем по известной всем тропе?

– Если есть возможность добраться до южных ворот рынка быстрее, этот наставник был бы невероятно рад, – не подозревая о возможных последствиях, ответил Го Бохай.

Желание наставника обойтись меньшим количеством шагов сыграло на руку воспитаннику. Более не взвешивая все за и против, он схватит Го Бохая за руку и нырнул в кусты, что росли у тропы, идущей вниз.

У Чан все время вел его за собой, отодвигая ветви на пути в сторону и приговаривая:

– Аккуратно, учитель! Тут смотрите под ноги… Ой, ветка слева!

И у того не было выбора – приходилось уворачиваться. Го Бохай и хотел бы возмутиться, но его от этого отвлекала Юэ, которая постоянно крутилась под ногами и мешала свободно шагнуть. Наконец, потеряв координацию, он оступился и уже готов был упасть, но на помощь подоспел У Чан, вовремя подставивший плечо.

– Учитель, вы в порядке?

Мысленно Го Бохай разразился гневом: «Да как с вами быть в порядке?! Один несется сломя голову, вторая так и норовит сбить с ног». Все еще негодуя про себя, он торопливо поправил одежду, как услышал:

– Пришли!

У Чан объявил это и отодвинул последнюю преграду из листьев. С небольшого уступа, на котором они сейчас стояли, Го Бохаю открылся вид на город.

Красоту Тяньцзинь можно было передать только словами из посвященной ему песни, что путешественники разносили по соседним землям: «Высокие дома – как величие нашего Севера, великолепные улицы – как ум главы, красивые дамы – как лицо местной госпожи, сильная стража – как небесные духи-покровители мира людей». Этот город был крупнейшим поставщиком оружия и доспехов. Среди его жителей были самые сильные и стойкие мужи, поистине не знавшие усталости, и от природы изысканные и прелестные, как нежные бутоны, красавицы, поэтому несложно было снискать такую славу у других территорий Поднебесной. Сюда съезжались все господа, желавшие обновить арсенал и найти невесту своему наследнику.

* * *

Центральный рынок Тяньцзинь.

У Чан вел наставника по большой рыночной площади, называемой Блаженным местом. Достопочтенные господа без дела размеренно гуляли здесь в поисках чего-то исключительного, румяные дамы, украшенные цветком на лбу или месяцем на скулах[22], примеряли шелка. По атмосфере это место больше походило на праздничный фестиваль.

Проходя мимо прилавков, можно было почувствовать тонкие ароматы сандалового масла, разносящегося от Дома духóв; только взглянув на ткани – ощутить их мягкость и благородство; не желая быть ослепленным блеском стали, лишь посмотрев на оружие тонкой работы, что куют лучшие кузнецы города, – осознать, насколько оно остро.

Всё в Тяньцзине – от домов на простых улочках до лавочек и павильонов на площади рынка – говорило о богатстве, пришедшем в эти места с нынешним владыкой Севера, отцом У Чана. При виде сребровласого юноши все кланялись, выказывая свое глубочайшее уважение наследнику и будущему небожителю. Хотя он был еще крайне молод, к нему уже относились, как к высокопоставленному господину: кто, если не он, будет решать судьбу Севера?

Но У Чан так и не смог привыкнуть к их низким поклонам и лестным приветствиям, его угнетало излишнее внимание к своей персоне. Если бы его когда-либо спросили: «Кем хочет быть молодой господин?» – он наверняка ответил бы: «Призраком, невидимкой, не знаю, выберете сами…» И об этом хорошо знал его наставник.

– У Чан, тебе уже давно надо бы научиться скрывать свое недовольство… Достопочтенные господа могут воспринять это как оскорбление, – сказал Го Бохай и, подбадривая, похлопал его по спине. – Кто же потом будет ставить благовония для твоего величества и делать подношения?

На это У Чан без особого энтузиазма ответил:

– Как же скрывать недовольство этому ученику, когда он видит в их глазах только выгоду?! Рожденный под счастливым созвездием, избранный Небесами… Каждый из них только об этом и думает, оттого их напряженные улыбки и застыли.

– Отчасти ты прав, – улыбнулся Го Бохай. – Но они всего лишь дарят тебе приветствие. Не думай о том, какую цель они преследуют, в этом мире не все живут по написанным правилам. К тому же никогда не суди людей по их образу: тот, кто вызывает недоверие, может примчаться тебе на выручку, а тот, кто кажется достойным твоей открытости, – стать твоим поражением.

У Чан остановился, взглянул на наставника и усмехнулся.

– Учитель, не будь вы так молоды, я бы подумал, что вам сотни лет. Иногда вы говорите, как старец, живущий у водопада или на горе…

– Ха! – Го Бохай мягко щелкнул ученика по уху.

Разговоры про возраст всегда забавляли Го Бохая. Люди то и дело старались выведать, сколько ему лет, а кто-то даже утверждал, что он бессмертный или облаченный в упругое тело старец, который очистил свой разум в медитациях и вернулся в бренный мир передать свою мудрость юному ученику. Из-за своего молодого вида и рдеющих щек Го Бохай нередко становился объектом внимания и зависти. Ему ничего не оставалось, как научиться смеяться в ответ.

– Учитель!

Го Бохай обернулся на голос и увидел, как ученик склонился над прилавком. Тут же к нему подбежала пожилая дама.

– Ох-ох! Молодой господин У! Прошу, уважьте меня и угоститесь, – она ладонью указала на свой товар.

Прелестные, сочные и благоухающие фрукты украшали ее прилавок. Соблазнительные ароматы от ягод и нарезанных плодов смешались в один неописуемый запах, вызывавший у прохожих желание насладиться сладостью продаваемого.

Го Бохай покачал головой и сказал:

– Мы же не для этого пришли.

Но женщина быстро добавила:

– Не думайте о деньгах, для вас, господа, все бесплатно.

От услышанного Го Бохаю стало неловко:

– Что вы, тетушка, разве можно так? У Чан, чего бы ты хотел?

– Я? – Он немного замялся, но все же, не желая смущать наставника своей настойчивостью, добавил: – Если… Ну, если возможно, я бы утолил голод яблоком. Но только после вас…

Должное воспитание в наследнике проявлялось странным образом только при наставнике: никому У Чан не выказывал такого уважения, как ему. Даже госпожа У понимала по грубым и скомканным ответам сына, насколько он черств с ней, но мягок с учителем. Настолько мягок, что нередко терялся в словах и краснел от своей нерешительности.

Го Бохай кивнул:

– Прошу, тогда выбери и мне…

Но в ту же секунду и женщина обратилась к наследнику:

– Возможно, молодой господин хочет испробовать что-то необычное для наших краев, а? Только недавно пришел груз.

Женщина выложила на прилавок то, о чем говорила, и Го Бохай удивленно протянул:

– Персики?! – Он прямо-таки засветился от изумления.

Бурные восклицания в отношении этого фрукта были привычны для продавцов: здесь, в северной части Поднебесной, плоды персикового дерева погибали, не успевая созреть. Для У Чана реакция наставника была новой и совершенно незнакомой. Никогда еще Го Бохай не был так неописуемо рад чему-либо: блеск его глаз и предвкушающая улыбка были не сравнимы ни с чем на свете.

Тетушка взяла круглый плод, нарезала его на ломтики и, протянув поднос к У Чану, с гордостью произнесла:

– Вот, молодой господин!

Однако он отказался. Оранжево-розовые мягкие дольки ни капли не привлекали наследника. Заинтересованный взгляд наставника – то единственное, что по-настоящему увлекало его. Недолго раздумывая, У Чан подвинул поднос к Го Бохаю.

– Попробуйте, учитель!

У Чан смотрел на него, словно тот впервые будет пробовать экзотический плод, а наставника и уговаривать не пришлось. Он медленно, растягивая каждое мгновение, взял дольку и спрятал ее за пухлыми губами. Наследник пристально следил за каждой его эмоцией, боясь упустить момент. И все ради одного мига, который превзошел все ожидания У Чана. Го Бохай воскликнул:

– А-а-ах… Вкус бесподобный! – Под восторженное заключение он притронулся к губам и продолжил: – Какие сладкие! От такого и умереть не жалко!

И правда не жалко: свет, озаряющий его лицо, для У Чана стал ярче блеска местных богатств, а необыкновенное счастье наполнило его сердце.

– Тетушка! – изумился У Чан. – Нам все персики, что есть у вас!

– Но… – не успела она возразить, как на прилавок из мешочка посыпались монеты.

– Этого достаточно? – решительно спросил он.

– Зачем же так много? – удивляясь, поинтересовался Го Бохай.

– Действительно, молодой господин У, у меня тут их полная корзинка, не много ли… – женщину словно что-то смутило, и она покосилась на Го Бохая.

– Все!

Юноша был непоколебим, даже слова наставника он пропускал мимо ушей:

– У Чан, прошу, образумься!

Но ученик повернулся к нему и заявил:

– Если эти фрукты дарят учителю радость, я не могу не купить их все! Даже когда они закончатся, я буду каждый день их покупать!

Го Бохай прекрасно осознавал – это наводнение никак не остановить, можно только смиренно плыть по его течению. Вздохнув, он кивнул тетушке.

Наследник схватил корзину, как самое драгоценное, что есть на свете, и, отказавшись от помощи, понес ее сам. Наполненная доверху персиками, она так и норовила освободиться от них. Еще и волчица крутилась под ногами. Го Бохай наблюдал за всем этим, но ничего не мог поделать. В мыслях только и крутилось, какой У Чан временами упертый.

– Учитель!

– М-м-м?

– Почему вы раньше не говорили об этом? – остановившись, спросил У Чан. – О том, что любите персики…

Это было действительно странно: всем вокруг казалось, что единственная страсть Го Бохая – это чтение старых занудных книг, но, даже зная это, никто ни разу не замечал, чтобы они вызывали у него такие эмоции. Можно сказать, это был первый раз, когда наставник проявил слабость к чему-либо, кроме своего ученика.

– Не знаю… – Го Бохай продолжал идти вперед. – Прибыв на Север, я сразу смирился с мыслью, что ничего из того, что было в моих краях, я здесь не встречу. Но всё же замечу: это никакой не экзотический фрукт, – гордо заявил он. – Да, он сладок и неповторим, но не сравним с плодами восточного персика! Тот сорт намного слаще и приятнее.

Го Бохай мало что рассказывал о себе и своей жизни до прибытия на гору Хэншань. Он каждый раз уклонялся от расспросов невежд и лишь приговаривал: «Что вы, уважаемый, это очень скучная история, как бы вы не заскучали, слушая ее» – и эта тактика срабатывала со всеми, кроме воспитанника. Тот был куда настойчивее.

Пока У Чану еще было мало лет и учеба его слабо интересовала, Го Бохай развлекал мальчика рассказами. Обычно это были какие-то истории из его детства или присказки. Так, он однажды рассказал о весенних дождях и удивительной встрече. Люди часто связывали природные явления с божественными знаками. Так и здесь: дождь начинался в начале весны, встречая ее туманными облаками, словно смывая все плохие поступки смертных. Эта история была распространена на Юге, откуда прибыл Го Бохай, и у каждого рассказывающего звучала по разному. По версии наставника, когда бог дождей и гроз был чем-то сильно разгневан, он покрыл всю Поднебесную наводнениями, чем вызывал у людей неподдельный ужас. Но не все винили его за содеянное. Среди смертных были и те, кто понимал: это результат не злобы, а… страданий. Ведь в этот день бог оплакивал павшего приятеля. Кто смел бы призвать его к смирению, когда в Поднебесной также гибли близкие?

Тогда в надежде отделаться от расспросов наследника Го Бохай утолил его жажду, рассказав У Чану о страданиях Поднебесной из-за эгоистичного бога. Вышло довольно забавно: скучающий от присказок мальчик загорелся интересом, вновь и вновь упрашивая наставника рассказать эту историю. В какой-то момент она даже приелась Го Бохаю. И не замечая того, он рассказывал ее уже с новыми деталями, вспоминал песни об этом боге и о том, что изначально замысел рассказа был в усмирении непослушных детей, чтобы те сидели дома в проливные весенние дожди.

У Чан быстро шагал вперед. Затем вдруг остановился и сказал:

– Учитель! Тогда я найду способ привезти вам персики с Востока, или не быть мне наследником клана У и будущим богом!

«Неужели ты и правда начинаешь взрослеть?» – пробежала мысль в голове наставника. Ученик, ранее не желавший следовать заветам отца и матери, заговорил о родстве с ними и о своем будущем титуле, вызывая у наставника радостное удивление.

Они продолжили путь в сторону блошиного рынка, где ученик покупал странные книги, как вдруг У Чан вновь остановился.

– Я обещал учителю рассказывать, если что-то случается. Но что, если… есть один человек, чье тело я желаю покрыть синяками? Это бы сильно расстроило учителя?

Конечно сильно! Го Бохай был одним из самых рассудительных господ при дворе клана. Любой обидчик был очищен его прощением и окрещен словами: «Я знаю, вы не со зла. Так получилось, такие обстоятельства…» И все же он не мог сказать воспитаннику, насколько не одобряет его побуждения, так как это было первое подобное признание У Чана. Сотворив что-либо в детстве, наследник или начинал кричать на всех со словами «Это не я!», или, молча склонив голову, выжидал окончания словесной порки и признавал, как виноват, но никогда не озвучивал вслух свои помыслы, особенно такие жестокие.

Наставник в немой попытке узнать, что у того в голове, заглянул в глаза У Чана и увидел в них кипящий гнев и отражение человека, которому У Чан желал страшной участи. Го Бохай поднял голову и посмотрел в сторону, куда был направлен взгляд У Чана: то была небольшая толпа юношей и девушек и пара наследников других богатых домов Севера. Последние в сопровождении своих родителей часто наведывались в дом правящего клана У – то за советом и просьбой, то передать жалобы народа на того самого хулигана, живущего в этих стенах. Эти двое были не обычными молодыми господами, как и У Чан.

Го Бохай поймал их взгляды на себе. Один юноша, что называл себя «будущим словом народа», был невысок и непривлекателен, он восполнял свои недостатки шелками и обществом наследников достопочтенных господ, его именовали Цюань Миншэн. Второй – красивее и выше первого, но воспитан был отвратительно: его гордыня и тщеславие, вызванные богатством семьи, совсем затуманили разум юноши, отчего он часто любил говорить: «Я стану богом войны, и смотрите мне, не жалейте благовоний!» Это был сын начальника округа Цзыю – Бань Лоу. Ненависть к двум молодым господам питали даже слуги семейства У, что попадали под их угрозы и нападки: «Неужели тебя не учили идти в тени облика этого господина!», «Это что, чай? Это вода с землей, ты меня отравить вздумал?!» И если у Бань Лоу был затуманенный рассудок от роскоши и власти, то Цюань Миншэн был просто дурачком, повторяющим все за первым и не пытающимся думать сам.

Для клана У дома Бань и Цюань играли важную стратегическую роль: контролируя немалое войско Севера, эти два семейства поддерживали правящего главу. С учетом только недавно остывших полей битв шанс, что кто-нибудь вновь поднимет бунт в попытках раздела территорий, был, а значит, союзников нужно держать близко. Поэтому никто, кроме родителей, не мог делать замечания избалованным господам, дабы не учинять конфликты.

Ненависть У Чана к этим двоим читалась в самом его взгляде и словно изливалась из глубин его сердца: «Убью!» – кричало бы оно, если бы могло. Один персик выпал из корзины на землю, но не успел наследник его подобрать и положить на место, как перед ним уже стояли Бань Лоу и Цюань Миншэн.

– Это же сам молодой господин У! Прошу меня извинить, этот достопочтенный не признал вас в образе слуги, несущего корзину фруктов!

Соблюдая все правила светской беседы, Бань Лоу не смог сдержать свой острый язык и поэтому проявил инициативу поприветствовать наследника Севера. Го Бохай еще не понимал намерений подошедших, но уже полностью отдавал себе отчет: У Чан должен ответить, иначе жалобы на его голову посыпятся вновь. Потому мужчина, будто невзначай, пнул остолбеневшего в ногу. У Чан, словно проснувшийся от кошмарного сна, вздрогнул и прошипел:

– Приветствую юных господ… – но его дерзкая натура не позволила так просто закрыть глаза на оскорбление, и он добавил: – Скучную же жизнь проживают уважаемые господа, раз средь бела дня повстречались мне в таком месте. Родные лишили вас денег и теперь вы ищете, где бы подзаработать?

Глава 4

Часть 2

Нежеланная встреча

Головы этих двоих могли выдумывать только обидные выражения, но для того, чтобы ловко ответить У Чану, им не хватило прыткости – насколько они были богаты, настолько и глупы. Не найдя, что сказать в ответ, они бросили оскорбленные взгляды на Го Бохая и, объединившись в своем негодовании, завалили его репликами:

– Вы же наставник, а как-то плохо его воспитали!

– Да за такое поведение учитель меня по спине высек бы! Без сомнений!

Уважения к старшим у них также не было. Го Бохай понимал, что две бешеные кошки пытаются залезть к нему на шею. Но будто бы он не попадал в подобные ситуации? Лучше всего будет позволить им высказаться и не пытаться вступать в беседу. Го Бохаю хватило бы и ума, и рассудительности плавно повернуть все вспять, но зачем на это тратить свои силы? Особенно когда лягушка на дне колодца так громко квакает[23]. «Не говори, если это не изменит тишину к лучшему», – подумал он и сам последовал этому совету, спрятав ладони за спину.

Бань Лоу, наслаждаясь полученным преимуществом, продолжил изливать свою обиду:

– Молодой господин У, признайтесь, что с детства мне завидуете. Вы не единственный, кто на Севере готовится к вознесению, вот и раздражаетесь на меня всякий раз, не так ли? Незавидное положение, в которое я попал. Я бы не стал докладывать отцу о происшествии на западной площади, когда у меня украли все деньги, но… имел ли я право отступить, зная, что за этим стоите вы, наследник клана У?

Услышав это, У Чан дернулся, шагнул в наступление, словно действительно намереваясь ударить юношу, однако все же остановился – ладонь, сложенная в кулак за спиной наставника, распрямилась, и это был приказ временно отступить. Стоявший плечом к плечу с У Чаном Го Бохай был уверен, что воспитанник все поймет. Ему пришлось нарушить молчание:

– Отчего же сын начальника округа так решил? Нужно быть твердо уверенным в подобных обвинениях.

Ошарашенный вполне простым вопросом, Бань Лоу сдал позиции, уступив своему компаньону. Цюань Миншэн продолжил:

– Как с чего? Он же постоянно таскается на блошиный рынок, его там уже как за родного принимают, несложно догадаться, что это он подстроил!

– Подожди, – схватил его за рукав Бань Лоу. – Ты несешь околесицу.

Го Бохай слушал каждое их слово, но его взгляд заострился на первом юноше. Тот явно поддался небольшой панике после вопроса: об этом говорили отведенный взгляд и напряженные брови.

Го Бохай задал второй уточняющий вопрос:

– Молодой господин Бань Лоу, можете ли вы описать обстоятельства, при которых вы остались без денег по вине моего ученика?

Настрой Бань Лоу изменился сильнее: нападавший тигренок сам загнал себя в тупик. А затмивший своей аурой спокойствия пылкий характер воспитанника Го Бохай приподнял бровь.

Цюань Миншэн решил снова вступить в диалог:

– Разве господин Бань обязан отвечать на подобные вопросы? Он все доложил начальнику округа и уж точно не стал бы врать о том, что видел!

Го Бохай задал третий уточняющий вопрос:

– Значит, вы видели молодого господина У? Раз вы видели, то я не стану вас более задерживать. Вот только скажите, сколько вы потеряли тогда? Моя обязанность исправить проступок ученика.

В ответ последовали молчание и недовольный взгляд. Мужчина запустил руку за пояс и достал небольшой денежный мешочек. Медленно потягивая за плетеную веревку, что отвечала за сохранение содержимого, под ошарашенные взгляды троих юношей Го Бохай начал вынимать монеты.

– Уважаемый господин Бань, – обратился он, – прошу, протяните ладонь.

Непонимающий Бань Лоу послушно сделал, как его попросили, и в его руку легла одна монета, выкованная из серебра. Их взгляды моментально встретились, и юноша узрел сковывающий его холод в безразличных серых глазах. Не отводя взор, наставник вновь опустил свою руку в мешочек и двумя пальцами достал еще.

– Возможно, это загладит вину? – проговорил он, складывая монеты одна на одну.

Три, пять, семь, восемь – стопка росла, приобретая вес, и начала трястись в молодой руке. Но что так могло напугать Бань Лоу? Деньги? Немыслимо! Он и не такие горы монет видел. Возможно, их вес как-то давил на его совесть. Не обращая внимания на У Чана, что краснел от злости, Го Бохай достал еще одну монету.

– Девять? – удивился он. – Неужели так много? Извините, но до меня доходили слухи, что ставки в игорных домах заканчиваются на восьми серебряных монетах…

Слова Го Бохая ударом молнии прошлись по юноше с протянутой рукой, да так, что его лицо моментально побледнело, а на лбу проступили капельки пота. Бань Лоу дернулся и шагнул назад, но ладонь наставника сжала вложенные монеты и подтянула руку обратно. Словно змей, удерживающий свою добычу, не отпуская и наблюдая за каждым движением ее лица, Го Бохай хладнокровно обронил:

– Уважаемый Бань Лоу, признайтесь честно… сколько вы потратили тогда? Разве правильно говорить, что деньги у вас отняли?

Юноша под натиском руки, тянущей вперед, вздрогнул, когда его кисть сдавили сильнее. Бань Лоу смотрел на свою ладонь, на холодный взгляд, адресованный ему, и снова на руку, предпринимая попытки вырваться.

Цюань Миншэн, не придумав ничего лучше, схватил приятеля за плечо и торопливо воскликнул:

– Нам пора!

И под этот испуганный голос рука Го Бохая разжалась. Вырвавшись, оба юноши торопливо, как мышки, скрылись среди гуляющих господ.

У Чан более не мог сдерживать возмущения:

– Зачем вы отдали им свои деньги? Ведь я им ничего не должен!

Продолжая вести себя как ни в чем не бывало, Го Бохай затянул узелок на мешочке, повернулся и ответил с улыбкой:

– Что ж, эти монеты останутся им на память, а ложь никогда не бывает постоянной.

У Чан никогда не понимал подобных выражений, наполненных глубокой мудростью наставника. То «шагая вперед, не забывай поглядывать назад», то «то, что кажется легким, приобретая, становится неподъемным», то «береги память предков, как бережешь свои пальцы» – их было много озвучено за не целое десятилетие, и пока что лишь одну фразу У Чан смог по-своему усвоить: «Не говори, если это не изменит тишину к лучшему». Наследнику и так в семье мало разрешали озвучивать свои мысли и желания, отчего он злился, однако с этим выражением ему молчание казалось здравым и даже необходимым выходом из многих ситуаций. Но, даже доверяясь полностью наставнику, У Чан никак не мог понять: «Как монеты могут проучить Бань Лоу?»

Все еще сверля недовольным взглядом толпу, в которой растворились два неприятных собеседника, У Чан добавил:

– Все же не стоило… – в глубине души он знал, что поступил бы иначе, и это только сильнее злило его. – Этот ученик теперь чувствует себя должным вернуть потерянные деньги учителя.

Го Бохай усмехнулся и положил руку на голову удрученного.

– Зачем же, – успокаивающе заговорил он, – этот молодой господин купил сегодня столько фруктов, что должным останусь только я. Давай скорее передадим их в поместье и отправимся за тем, что изначально хотели купить?

Как и во многих городах, в Тяньцзине за большой торговой площадью раскинулся черный рынок, прозванный блошиным. Найти здесь можно было что угодно, если знать, кого спросить и где искать. И той красотой, о которой рассказывали славные тяньцзиньские песни, это место не блистало. Продавая и покупая запретные или редкие вещи и скрывая свою личность, продавцы и покупатели считали, что тот шик и блеск, характерные для Блаженного места, здесь просто неуместны. Каждый, заходя сюда, хотел побыстрее приобрести то, что ему надо, и уйти, пока его лица не заметили.

Все пришедшие прятались под плащами, вооружение же, наоборот, несли в руках. Проходя мимо одной настороженной парочки, Го Бохай преисполнялся возмущением: уж слишком опасно это место. Покупатели настолько пеклись о сокрытии своей личности, что даже лоскутка одеяний из-под длинного плаща не проглядывало. Их тканевые подолы волочились по грязи, а сама дорога, неубранная и нерасчищенная, выглядела хуже помойки, куда с центральной площади Тяньцзинь ежедневно сбрасывали остатки еды. Го Бохай бывал в городе, и не раз, но никогда не думал, что чуть поодаль находится столь неприятное место.

«У Чан, и как часто ты здесь бываешь?»

Улицы блошиного рынка отличались от знакомых ему улиц центра Севера: тут все куда-то спешили, толкая друг друга, а обочины были усеяны бедным людом из соседних районов.

У Чан, заметив толпу из просящих, которые, как всегда, преграждали путь пешеходам, повернул за угол. Вместе с наставником он прошмыгнул через узкий проход между домами, однако только сейчас обратил внимание на потускневшее лицо идущего рядом.

– Учитель… прошу, не злитесь, – встревоженно заговорил он. – Этот ученик заранее не подумал. Все же не стоило вести вас сюда…

– У Чан… – Го Бохай хотел было что-то сказать, вот только пробившийся затхлый запах остановил его.

– Все же это была плохая идея… Давайте вернемся! – У Чан потянул наставника обратно, но тот не поддался.

Размеренно вдыхая ароматы лаванды и льна, исходящие от рукава, и найдя в себе силы, Го Бохай промолвил:

– У Чан, давай купим ту… – еще один вдох, – ту книгу и уйдем, хорошо?

Не зная, как быть, и продолжая сомневаться в правильности своего поступка, У Чан отпустил руку наставника и молча как можно быстрее пошел в сторону прилавка. С каждым шагом косые взгляды все больше приковывались к молодому господину и заставляли его чувствовать себя неловко. Когда он приходил сюда раньше, такое чувство его не посещало. Что же изменилось за последний месяц его наказания? Продвигаясь вперед и чувствуя, как глаза каждого встречного оценивают его, словно кусок мяса, он не выдержал и выругался про себя.

Терпеть их наглость больше не было сил. Словно удар молота о наковальню, нога У Чана топнула о землю, и он резко повернулся к толпе, что провожала его своим взором. Удивлению юного господина не было предела: все смотрели не на него, а на человека в белых одеяниях, который шел за ним.

Го Бохай был единственным чистым кусочком неба среди черных, быстро передвигающихся туч. Несложно понять, что те, кто скрывался от других, были сильно удивлены такому храброму и глупому поступку: открыто заявиться сюда, не пряча своего лица, да и еще облачиться в белые одеяния, которые моментально приковывали взгляды публики.

Желая спасти растерянного учителя, У Чан подхватил его под руку и, прорываясь через толпу, повел вперед.

На бросании косых взглядов толпа не остановилась – распихивая невежд, наставник и его воспитанник мчались вперед, слыша удивленные охи за спиной. Юэ, что пыталась не упустить хозяина из виду, бежала за ними.

Вся эта картина закончилась тут, перед небольшим прилавком, усыпанным книгами и разными защитными талисманами. Как только У Чан подбежал к нему, продавец сразу же радостно обратился:

– О-о-о, молодой господин У! Давно вы не заглядывали к нам, этот скромный уже начал переживать, не случилось ли что с вами.

Средних лет мужчина, отличающийся лишь тем, что не старался скрыть своего высушенного годами лица, улыбчиво поприветствовал наследника. Не смог скрыть он удивления и при виде второго человека. Переведя взгляд на белоснежную фигуру, он добавил:

– Приветствую и вас, достопочтенный Го Бохай, – склоняя голову в знак уважения, незнакомый наставнику продавец произнес его имя, чем поразил обоих пришедших.

– Откуда… – тихо пытался поинтересоваться Го Бохай через рукав, но был перебит учеником.

– Уважаемый, мы торопимся! Не могли бы вы продать мне хоть какую-нибудь литературу, где было бы сказано о стражах чистилища?!

– К вашему счастью, у этого продавца имеются такие книги.

Человек в старых, но ухоженных одеяниях протянул тонкую рукописную книгу. Он улыбнулся, когда юный господин заметил ее.

– Слава Небесам! – благодарно воскликнул У Чан и протянул руку.

Го Бохай не мог позволить ученику купить книгу, не проверив ее лично, и тут же, опередив У Чана, перехватил ее. Мужчина за прилавком испугался резкого движения, отшатнулся в сторону, но все же передал книжицу в белую ладонь. На мгновение, которого хватило Го Бохаю, на руке продавца показался символ. Возможно, когда-то он был рыбаком дальнего плавания – люди этой профессии нередко наносили на кожу разные изображения на удачу. Но все же, когда наставник ее заметил, то посмотрел на реакцию продавца: мужчина в лохмотьях так же улыбался.

Прикрывая рукавом рот, Го Бохай сдавленно произнес:

– У Чан, я должен ее прочесть, прежде чем мы ее купим!

– Хорошо!

– А пока я буду читать, сделай кое-что для меня.

– Хорошо!

Го Бохай напоследок посмотрел в сторону улыбчивого продавца, повернулся к ученику и огласил просьбу:

– Найди, чем учитель мог бы утолить жажду.

Просьба была весьма обычная. Однако не проще было бы вернуться в родное поместье? Или на южную площадь города, где было не счесть количества павильонов, готовых утолить жажду любого господина? Не поразмыслив над этим как следует, У Чан растерянно кивнул в третий раз и ринулся искать, оставив наставника с волчицей и продавцом.

Взяв книгу обеими руками, Го Бохай поинтересовался:

– Откуда же этот продавец может меня знать?

– Ну как же, все знают уважаемого наставника с горы Хэншань! Сильнейшего и мудрейшего после главенствующего господина, владыки Севера! – ответил незнакомец.

Неожиданно Юэ оскалилась и зарычала.

Бабах! – возле прилавка раздался грохот.

Го Бохай, воспользовавшись шансом, схватил руку отвлекшегося на волчицу продавца, потянул ее на себя и пригвоздил к прилавку. Приподняв своими пальцами лоскут одеяний мужчины, наставник увидел под ними необычный символ: черный глаз с пустотой внутри и солнечными полосами вокруг. Отметка темных богов, демонов, ни с одним другим подобное не спутать. Го Бохай подтянул продавца поближе и, не прикрывая рукавом свое лицо, спросил:

– Что именно ты продаешь моему ученику?

К удивлению наставника, мужчина за прилавком слегка улыбнулся и ответил:

– Я не понимаю, о чем говорит этот господин.

Даже при том, что его взгляд, направленный на хладнокровное лицо Го Бохая, был уверенным, тело говорило об обратном: как только продавец сблизился с наставником, он тут же принялся выдергивать руку, сохраняя натянутую улыбку.

– Уважаемый Го Бохай, – нервно залепетал подозрительный тип, – не стоит поднимать суматоху, вы так людей привлечете…

И завидев, как и без того следящая за каждым его шагом толпа начала пристальнее приглядываться, Го Бохай поумерил свой пыл. Он продолжал смотреть на продавца, сжимая его руку сильнее. Этот символ принадлежал культу демонов! Поэтому отпустить его просто так Го Бохай не мог. Но и спросить что-либо еще было невозможно, уж слишком странным было то, что толпу, пропитанную равнодушием, вдруг взбудоражил мелкий конфликт наставника с продавцом.

Интерес смертных к Небесам и их противоположности, миру демонов, с каждым годом необъяснимо рос: то писатель, что ранее сочинял прекрасные поэмы живущим наверху, вдруг восхваляет демонов в своих работах, то семейство достопочтенных господ оккультно начинает верить в одного из темных богов. Поэтому появление необычных культов и последователей среди местных не удивило бы наставника. Но этот символ был, пожалуй, самым страшным знамением из всех.

Глаз означал, что демоны следят за смертными, пустой зрачок говорил о месте, где миры людей и демонов соприкасаются, а лучи – о свете, который нечестивцы несут смертным. Впутывая простых людей в свои авантюры, последователи культов медленно, но верно перетягивают молитвы смертных, посвященные небожителям, на сторону демонов. Зачастую это люди, что отрабатывали свой долг за исполненную демонами помощь. Но за всю жизнь Го Бохай слышал лишь о нескольких смертных, что изменили себе, душе и богам, выбрав грязную службу. Ему и в голову не приходило, что когда-либо один из таких окажется в кругу У Чана. Возможно ли, что демоны к чему-то готовятся?

Го Бохай, застыв перед прилавком, размышлял, что он может предпринять, находясь в незнакомом месте среди обезличенной толпы.

– Сколько вас здесь? – проговорил он.

Продавец все так же глупо и нелепо продолжал препираться, укрепляя в наставнике опасения. Ощущение, что сейчас все пойдет не так, как надо, не покидало Го Бохая, и он уже готовился к любому исходу. Даже по Юэ было видно: волчица на пределе своего недовольства. Любое неверное движение со стороны продавца, и она…

– Учитель! – окликнул звонкий голос

Го Бохай бросил взгляд на окружающую его толпу, и из нее выбежал У Чан. Юноша, несясь и распихивая преграды на своем пути, остановился рядом в попытке отдышаться.

Го Бохай уже успел невесть что подумать. Воспитанник выглядел так, словно от кого-то бежал. Взъерошенный и взмокший, он попытался сделать глоток свежего воздуха, прежде чем начать говорить:

– Учитель! Я… я не нашел то, что вы просили!

– О Небеса!

У Чан посмотрел на хмурого наставника, а после бросил взгляд на его руку, из-за чего Го Бохай сразу вспомнил: «Торговец!» Он повернул голову к продавцу, которого уже не оказалось за прилавком! Го Бохай обнаружил, что теперь сжимает ту самую тонкую книжку о стражах чистилища.

Человек за прилавком испарился, словно его никогда не существовало. Наставник повернулся к воспитаннику и приказал:

– Уходим!

В попытках поспеть, У Чан оказался у центральных ворот города и даже не успел понять, что произошло. Го Бохай вложил книгу в пасть Юэ и теперь отдал приказ ей: «Быстро!» Волчице более и не требовалась: когда рука мужчины указала в сторону горы Хэншань, она незамедлительно сорвалась с места. После Го Бохай поспешно схватил ученика за плечо и, натянув ворот его одеяний, потащил за собой.

– Учитель?

Таким взволнованным и противоречивым У Чан видел его впервые: Го Бохай метался от одной улицы к другой, вздрагивал при виде толпы горожан, пятился назад и немедля менял свой путь.

– Учитель, – аккуратно заговорил У Чан, – этот ученик сделал что-то не так?

Прекратив наконец теряться в окружении, Го Бохай опешил. Он старался так быстро покинуть блошиный рынок и людей в плащах, что не заметил, как впопыхах его рука ухватила воспитанника за ворот, а У Чан покорно так и волочился за ним. Остыв и пребывая в неописуемом страхе от самого себя, Го Бохай отпустил одеяния, плененные его рукой, поправил их и произнес:

– Все в порядке, ты ни в чем не провинился.

– Тогда отчего учитель так встревожен?

Темные глаза взглянули на Го Бохая, и тот осознал, как нелепо только что выглядел, дав своему воспитаннику повод для переживаний. Ко всему прочему Го Бохай не знал, как объяснить свое переживание: продавец книг в одно мгновение исчез, что подтверждало связь с культом демонов. Значит, его точно нельзя назвать обычным смертным, он – последователь нечестивого пути! Кем он еще мог быть, если на руке был символ темных богов?

«Демон», – пробежала догадка в голове наставника, вызвав холодок на затылке.

И в эту же секунду Го Бохай осознал, насколько он прав. Смертные часто приписывали демонам сверхсилу, коварство, умение проникать в разум или сны беззащитных и даже подчинять стихии, как бессмертный повелитель энергии ян – небожитель. Считается, что только верхушка темных божеств, достигнув высокого уровня сил и известности среди себе подобных, развивает в себе определенную способность, и какую именно – никто предугадать не может.

Даже если спросить самого мудрого из бессмертных: «Объясните: один демон всю свою тленную жизнь пожирал души смертных и был жадным, а второй отличался от первого лишь своей завистливостью. Обе эти черты одинаково пагубны, так почему один стал настолько никчемным, что гниет среди мелкой нечисти, а другого молятся не встретить на своем пути? И если убрать их гордыню, заставляющую быть завистливыми и жадными, то что тогда для них поменяется?» – то он не сможет ответить. Всё в том мире, который все знали как царство демонов, подвержено хаосу и неопределенности.

Прошло много столетий с момента зарождения тьмы, скрытой на окраине Поднебесной, и за это время среди хаоса родилось огромное количество условий, определяющих, станет ли демон низшим существом, прислужником одного хозяина, а то и нескольких сразу, или тем, чье имя заставит понервничать даже самых спокойных небожителей. Но этого никто не в силах предугадать, как бы умен и просветлен он ни был.

Даже Верховный совет изрядно попотел, разбираясь в завалах небесного хранилища в поисках истины. Но то, что известно наверняка: символ последователей культа демонов носят только смертные, как знак своего служения.

Поразмыслив, Го Бохай перевел дух и осознал: тот человек за прилавком так ничего и не выкинул, а значит, в действительности был никем. Следовательно – переживания наставника и выеденного яйца не стоят. Как говорится, хозяин без дома – дворняга, а дом без хозяина – сарай. Так и тут – этот последователь без своего хозяина не представлял особой опасности ни для Го Бохая, ни для У Чана.

Посчитав ненужным рассказывать все, Го Бохай вздохнул и с мягкой улыбкой промолвил:

– Этот наставник более не мог там находиться, для меня это было слишком. Извини.

Лицо У Чана вновь налилось красками. Чувствуя ответственность за случившееся, он наклонил голову и добавил:

– Вам было достаточно еще тогда мне сказать, что вам тяжело… Плохая была идея.

И хотя Го Бохай отделался от страха преследования, опасение, что тот продавец ждал не кого-то другого, а именно У Чана, не покидало его мыслей.

– Учитель! – У Чан снова вырвал наставника из раздумий. – Фрукты уже, наверное, доставили к подножию Хэншань. Давайте и мы не будем задерживаться?

В попытке изобразить на своем лице спокойствие Го Бохай мягко произнес:

– И то верно… – Но сам всеми силами пытался вспомнить: «Какие фрукты?»

Глава 5

Юный господин очень рад

У главных ворот поместья, к которым вела длинная каменная лестница, встревоженно носилась Юэ. Волчица металась из стороны в сторону в ожидании двух фигур. Вновь и вновь она смотрела на силуэты людей, проходящих мимо, и расстроенно ложилась на землю, подмяв лапки под себя, когда понимала, что это не хозяин и его наставник.

Перехватив корзину из рук слуги, У Чан пожелал лично ее донести. Сколько шагов, а сколько ступеней! Но упрямый ученик и слушать не хотел о помощи.

– Учитель! Слуги всё только растеряют по дороге, а вам не стоит нести такую тяжесть. Позвольте, мне это не составит особого труда!

Поднимаясь по ступеням, мужчина видел, что корзина нелегкая, но найти в себе силы вырвать ее из рук и тем самым подставить юного господина не мог – это ведь только подчеркнет слабость наследника Севера. Муки выбора Го Бохая никак не помогали У Чану: с каждым шагом вверх в корзину с фруктами будто подкладывали камни.

Осталось лишь пару десятков шагов, и путники будут на месте, как вдруг вприпрыжку и со счастливым скулением к ним сбежала волчица. Лая от восторга и путаясь под ногами, она прыгнула на наставника и повалила его на рядом идущего ученика.

У Чан и так еле ноги волочил, а этот удар вовсе подкосил его, и, не доведя до следующей ступени ногу, он оступился. Всё сжалось внутри, когда он почувствовал под собой пропасть. Спасать себя или корзину, что тянет его вниз? Сжалившись над драгоценным даром, У Чан прижал его обеими руками, зажмурился и приготовился упасть вниз, как к нему пришло осознание: он держится на месте. В недоумении наследник открыл глаза: почему он не упал вниз, когда нога ни на что не опиралась? И, не ожидая того, У Чан встретил перед собой лицо учителя.

Заранее зная, что так может случиться, Го Бохай вовремя спохватился и, одной рукой удерживая юного господина за ворот, а второй держа край корзины, продемонстрировал свою быструю реакцию. Оба словно зависли в воздухе, и если не думать о спустившемся с небес чуде, то можно заметить – обоих от падения удерживает грациозно выставленная на ступень ниже нога наставника.

Боевые искусства Го Бохая, которым он обучался, не базировались на равновесии, и оттого охваченный восторгом У Чан замер, хлопая ресницами.

– У Чан, – немного сдавленно произнес Го Бохай, – если ты и дальше продолжишь так висеть у меня на руке, Юэ нас обоих уронит.

Выйдя из замешательства, юноша сделал шаг вперед, оперевшись на ноги. Всё его нутро вздрогнуло, когда он повернул голову назад и увидел, сколько ему пришлось бы лететь вниз, если бы не подоспевший наставник. От осознания этого его накрыло холодным ужасом, его сердце тревожно заколотилось, и он жадно сглотнул, смочив сухое горло.

Пока У Чан пребывал в потрясении, Го Бохай принялся ругать волчицу:

– Что за поведение? Ты только что нас двоих чуть не убила, разве так должны вести себя гордые волки клана У? – волчица опустила хвост и уши. – Ни разу не наказывал, а стоило бы!

У Чан смотрел на них, и сердце его сжималось: «Не надо так, Юэ всегда любила только вас, наставник, больше всех на этом свете». В тот момент наследник вспомнил день, когда впервые увидел черный пушистый комочек. Поздно вечером он сидел в комнате наставника и в наказание переписывал очередную книгу, как вдруг в помещение ворвался Го Бохай в зимнем одеянии. Он быстро закрыл за собой дверь и впопыхах бросил в угол покрытую снегом накидку. Не подавая вида, он прошел мимо ученика в сторону жаровни, что грела комнату, и начал там копошиться. У Чан, тогда обиженный на весь мир за наказание, старался и глазом не повести на столь необычное поведение наставника, особенно когда услышал жалобные звуки, доносящиеся со стороны жаровни. Но любопытство взяло над ним верх. Он начал медленно подползать ближе так, чтобы наставник не заметил его. И вот уже рядом, выглядывая из-за спины мужчины и позабыв о своей обиде, он увидел маленький черно-белый комочек – руки наставника держали щенка. По размерам можно было сказать, что он только недавно пришел в этот мир, но почему он был весь в снегу?

– Учитель, – не сдержав интереса, поинтересовался У Чан, – что с ним случилось?

Стряхивая снег с новорожденного и укладывая его на подушку, Го Бохай замер и хриплым голосом ответил:

– Этого щенка не хотели принять ни мир, ни его собственные родители, он так слаб, что… что после появления на свет собственная мать выкинула его на улицу, отдав в лапы судьбы.

Маленький комочек настолько промерз, что тепло, исходящее от жаровни, и горячие руки мужчины никак не согревали его, он сжимался и трясся, издавая уже практически предсмертные звуки.

У Чан со всей своей детской добротой и наивностью смотрел на эту жестокость, стиснув зубы. Тоска подходила к его горлу, и он был готов зарыдать от несправедливости прямо сейчас, но… за него это сделал другой. Го Бохай, который был не в силах скрывать от мира свои эмоции, гладил щенка разогретыми руками и тихо плакал. Огромные капли стекали с каменного, белоснежного, покрытого морозным румянцем лица и громко падали на пол, впитываясь в дерево. Каждый раз смахивая ресницами слезы, наставник проигрывал сам себе, ведь чем сильнее он пытался себя унять, тем больше скорби изливал над живым существом, затуманивая взор слезами и вызывая дрожь в руках.

Взрослые тоже плачут – это восхищало и одновременно удручало еще совсем юного У Чана. Насколько же доверял ему мужчина, что лил слезы перед ним? Насколько же доброе сердце у господина Го, что, проходя мимо сугробов, он не позволил себе оставить волчье дитя погибать? Притом что оба этих поступка северяне считали слабостью. Осознание этого в еще маленькой голове впервые вызвало у юного наследника чувство долга, ощущение, что в его защите кто-то нуждается. И мысль о том, что этот наставник не должен больше плакать, заставила его собрать всю волю в кулак и воскликнуть:

– Учитель, не плачьте! Если перестанете, я обещаю больше не доставлять проблем и прилежно слушаться вас, обещаю! Ну же… Почему вы не слушаете меня?

Го Бохай был так тронут невинными, пропитанными добротой словами воспитанника, что больше не смог себя сдерживать и всю ночь лил слезы у небольшой жаровни, выслушивая успокаивающий бубнеж наследника клана.

С того дня выхоженная наставником волчица, живя с нерадивыми родичами, каждый день мечтала отблагодарить своего спасителя, давшего ей имя Юэ.

Предавшись теплым воспоминаниям, У Чан не заметил, как поднялся наверх, а наставник протянул ему небольшую книжку, ту самую, купленную на блошином рынке и врученную волчице. Как бы ни желал Го Бохай обезопасить юношу от походов в столь грязные во всех отношениях места ради пары страниц, он бы не смог. Воспитанник находил бы новые способы отыскать интересующее. Немного помешкав, Го Бохай сказал:

– У Чан, ты действительно хочешь читать подобное? Это не входит в твое обучение, да и, вознесясь, ты навряд ли когда-нибудь столкнешься с чистилищем.

Немного легкомысленное заявление для человека, чья задача – подготовить будущего бога ко всему, что касается Небес, особенно пристанища душ. Чистилище, где покоятся души усопших, находится под присмотром небожителей, в их интересах защитить врата, что скрывают за собой несметное количество непереродившихся душ. Так что его слова и правда были лишены смысла.

– Учитель, глупо будет бросать на полпути. Я уже много прочел, и эта книга, по моим предположениям, должна раскрыть секрет происхождения двух стражей. Разве будет правильным сдаться прямо сейчас?

Го Бохай, знающий об упорстве юного господина, мог лишь дать ему наставление и попросить его быть аккуратней.

– Только обещай мне больше не ходить на блошиный рынок к тому господину… Кажется мне, за добрыми намерениями этого продавца стоят злые умыслы.

У Чану и обещать не нужно было. Стоило просьбе только прозвучать, и ученик опустил корзину, поклонился, а руки сложил в учтивом жесте. Ладонь наставника легла ему на голову и взъерошила волосы. Го Бохай предчувствовал, как у воспитанника начинали скапливаться вопросы: «Кто же тот господин?», «Почему вы мне раньше не сказали?» Но ответить на них он не смог бы, так как сам до конца не понимал. Го Бохай решил молча удалиться, не дожидаясь созревавших мыслей.

Но, уже сделав несколько шагов, он вдруг остановился и обратился к ученику:

– Если юный господин захочет, он может взять Юэ и пойти со мной в горы чуть повыше. Этот учитель хочет сходить за семенами льна.

День без учений, покупка корзины фруктов для счастливого наставника, поход на блошиный рынок – сегодня сама судьба улыбнулась юному наследнику, если вычеркнуть неприятную встречу на площади Тяньцзинь. А тут еще господин Го предлагает вместе прогуляться!

У Чан моментально воскликнул:

– С пребольшим удовольствием!

Поднимаясь, Го Бохай сильно удивился: помимо книги ученик взял с собой меч. Мужчина не выдержал:

– Зачем он тебе?

Идя впереди и терзая руками книгу в попытках разобрать письмена, У Чан остановился.

– Как зачем… Чтобы срубать высокую траву, что загородит вам путь.

Он демонстративно вынул звонкий и тяжелый меч из ножен и уже намеревался показать учителю всю мощь его удара по ничем не мешающей траве, как застыл от руки наставника. Стоя позади него, мужчина выхватил запрокинутый клинок и возмутился:

– За столько лет тренировок ты так и не понял? Меч – это твое продолжение, твой титул и отображение силы, а не инструмент для кошения травы!

Озадаченный словами У Чан все же не сдержал возмущения:

– Этому ученику не нравится его меч, что бы он там ни отображал!

Тяжелое и массивное оружие было вручено наследнику в честь десятилетия самим главой клана. Это был тот самый клинок, который в прошлом принес победу северному правителю, отстоявшему земли своего народа. Меч являлся семейной реликвией, и для достопочтенного, что в первую очередь был воином, подарить его в честь взросления наследника было весомым жестом. Понимал бы это его сын, возможно, отнесся к такому подарку уважительней – ни размеры, ни вес не соответствовали еще столь юному телу, и У Чан небрежно обходился с мечом, каждый раз бросая его где попало.

Го Бохай осознавал: в словах и действиях ученика была правда. Кому захочется постоянно таскать с собой тяжелый груз, к которому принудили? Немного повертев клинок в руках, он вложил его обратно в ножны и произнес:

– В любом случае это твой меч… Если он тебе не нравится, мы найдем для тебя другой ко дню посвящения, но к подарку главы нужно относиться уважительно.

Мужчина упомянул день, когда Небеса разверзнутся и смертным будет дан знак – будущим небожителям пора готовиться к вознесению. И хотя до этого дня успеет смениться целое поколение смертных, юные дарования уже должны войти в историю. Три народа – восточный, северный и юго-западный – устроят пиршества в честь небесных жителей, украсят главные площади для услады глаз бессмертных и выйдут на улицы, чтобы повстречать шествие будущих богов. Все происходит в бурных овациях, под счастливые возгласы, так как каждый из людей хочет стать любимцем у новых покровителей. Но сама процессия весела и радостна только для зрителей и тяжела для избранных Небесами юношей и девушек. Никто из празднующих не в силах осмыслить истинную цель изнурительных тренировок, продолжительных созерцаний и медитаций рожденных стать богами, не признают и отказ от физических слабостей, к которым так уже прикипели. Духовность следует развивать с детства, поэтому будущих покровителей приучают отрицать смертные блага, отказываться от всего земного и эмоционального. Поскольку, когда они вознесутся, должны руководствоваться разумом, а не сердцем.

Ученик и наставник поднимались все выше, и Го Бохай, интригуя слушателя, сказал:

– Или…

– Или?

– Я подарю тебе свой меч, когда настанет время.

Услышав это, У Чан не смог выдавить ни слова. Его разум быстро захватило желание завладеть мечом самого наставника, которым он давно восхищался. Ученик смотрел на наставника с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом – он явно никогда не думал, что этот день настанет.

– Хотя… возможно, он слишком легкий для…

Не дав договорить, У Чан воскликнул:

– Нет! Он идеален!

И от увиденного на лице ученика счастья Го Бохай весь сжался.

– Я честно хочу его, мне правда можно взять его?

В поместье У Чану было позволительно многое. Все же он был наследником Севера, и мать, хоть и понимала, кем ее сын должен стать в будущем, баловала его. У Чан мог брать и просить то, что захочет. Однако никогда не переходил эти границы в отношении наставника. Все, что принадлежало Го Бохаю, воспитанник без дозволения трогать бы не стал. И даже никогда ни о чем его не просил, а этот меч будто зажег в нем неясного рода пламя. И, осознав, насколько сильно У Чан хочет сменить свое оружие, Го Бохай согласился:

– Х-хорошо, я научу тебя им владеть.

– Разве я не умею? – расплылся в улыбке У Чан.

– Тот, что подарил тебе отец, и тот, что ношу я, – два разных меча. Один предназначен для сильных и мощных ударов, другой – для тонких и метких выпадов. Ты уверен, что хочешь его? Тебе придется заново…

– Без сомнений! Этот цзянь[24] элегантен во всех его представлениях, как и вы, учитель! Как я могу сомневаться?

Странное уточнение засмущало наставника, и он, пройдя вперед, кротко ответил:

– Значит, будет твоим…

Они шли, проминая тропу под ногами, и размышляли.

– А самому учителю разве не нужно оружие?

– Зачем? Разве я доставал его когда-либо по нужде?

– А вдруг придется!

– Тогда я воспользуюсь твоим, – в шутку ответил Го Бохай.

И У Чан замешкал от услышанного. Он посмотрел на удаляющуюся фигуру, бросил взгляд на меч – тот, о котором учитель так легко отозвался, – и сжал рукоять, будто ревнуя наставника к клинку.

– Учитель, подождите…

Они еще недолго шли. Солнце перестало печь дневными лучами и немного покраснело. Го Бохай на что-то обратил внимание, опустился и вырвал это что-то из зарослей дикой травы. Из-за плеча выглянул ученик, которому смерть как хотелось узнать, что же наставник смог там найти. К его удивлению, это был обычный пятилистный цветок синего цвета.

– Учитель… – позвал ученик в недоумении.

– Это цветок льна, – будто услышав непроизнесенный вопрос, ответил он.

– Но…

– Он обладает сильными лечебными свойствами.

– И все? – расстроенно произнес У Чан. – Ради него мы шли? Вы могли отправить слуг…

Го Бохай протянул руку, держа тремя тонкими пальцами растение за основание, и одухотворенно сказал:

– У Чан, посмотри… Он так красив, тебе не кажется?

Резкий вопрос ввел юношу в ступор. Сейчас перед ним было обычное растение: пять листочков сходились в желтой серединке, и ничего такого красивого, лишь… этот запах… Такой знакомый, что, только почуяв его, У Чан бросил взгляд на ожидающего ответа наставника.

«Он… пахнет, как учитель».

Действительно, этот господин, сидевший сейчас перед ним, благоухал ароматом цветов льна, добавляя в свои масла к чистому и невесомому запаху растений нотки свежести. Словно после весеннего дождя, от разреженного воздуха после грозы. Но этот аромат У Чан замечал за наставником, лишь когда тот был чем-то раздосадован, и это всегда казалось воспитаннику странным.

Щеки У Чана слегка покраснели. Дернув кадыком и не ответив на вопрос, он мотнул головой в знак согласия.

– Я знал, что тебе понравится.

Го Бохай запустил руки в траву и, раздвинув зелень, показал всю скрывающуюся красоту этой лужайки: синие маленькие цветки кротко скрывались от лишних глаз, как наставник скрывался от громких празднований и толпы. Он прятался от гостей и их вопросов и наслаждался тишиной, иногда разговаривая сам с собой. Мужчина бежал от большого внимания и, выжидая, когда веселье в поместье поутихнет, с цветущей улыбкой возвращался к воспитаннику.

У Чан опустился на колени и принялся помогать, полностью погружаясь в процесс.

– Я не думал, что учителю нравится лен, я бы уже давно…

Он не успел договорить, как Юэ, стоявшая позади, издала громкий рык. Волчица попятилась ближе к молодому господину, прикрывая его спину.

– Юэ, что…

Глава 6

«Спасибо, что верите мне…»

Гора Хэншань, покрытая мраком ночи, была изумительна. Лунный свет освещал всю ее верхушку, словно подсвечивая для тех, кто жил у подножия, а мертвая тишина спящих людей подчеркивала красоту музыки природы: звук проснувшихся цикад смешивался с шелестом травы, колышущейся на ветру, и волчьим воем на луну. Но в эту ночь ко всему прочему прибавился странный шум, доносящийся с вершины горы: воронье летало стаей над деревьями, громко каркая, а глухие удары о землю, что, видно, и пугали птиц, звучали так, словно неведомых размеров монстр топал ногами или незримая глазам молния прошибала ее в одно и то же место. С каждым содроганием по лесу проходила звуковая волна, возмущая птиц сильнее.

– Учитель!

– Уходи!

– Но…

– Юэ!

Из-за деревьев на зов выпрыгнуло черное животное с белой головой и бросилось к наследнику. У Чан хотел было помочь сидевшему на земле в десяти чи[25] наставнику, но волчица потянула юношу назад, впившись клыками в одеяния.

Земля под их ногами вновь заходила ходуном. У Чан бросил взгляд на учителя, а после под ноги. Оба были так близко, но их разделяла трещина в земле глубиной в целый чжан[26], а то и больше. И Го Бохая словно невидимыми цепями что-то удерживало на месте.

– Учитель!

– Уходите же! – выкрикнул вновь наставник.

Каждый раз, когда упорство ученика заставляло Го Бохая дернуться и напрячь мышцы, дабы крикнуть громче, путы врезались в его одеяния, словно шелковые струны гучжэ́на[27], сдавливали до онемения кожи и причиняли сильную боль.

– Юэ! Уведи его!

Никто на горе так и не понял, что именно произошло за последние полчаса, лишь волчица успела зарычать, прежде чем появилась первая волна, содрогнувшая землю, и им показался силуэт человека.

Из кустов раздался голос и эхом разошелся по лесной местности:

– Молодой господин, не стоит покидать мое общество, я лишь хочу вам помочь…

Напавший на них спустя какое-то время вышел из укрытия как ни в чем не бывало. Свет от неполной луны осветил незнакомую фигуру.

– Кто ты?! – воскликнул У Чан.

Волчица все продолжала упираться лапами в землю и, жалобно скуля, уговаривала У Чана уйти, но ей не по силам было противостоять его упорству. Поэтому она сдалась и, отпустив одеяния, резко прыгнула, заслонив собой хозяина.

– Ох, местные дворняги и впрямь отважные… – вновь заговорил человек, не скрывая надменного тона. – Ваша защитница сразу заметила меня, а учитель… Ох, правду говорят о нем – совсем растерял былую сноровку!

– У Чан, уходи, прошу…

– Нет, я вас не брошу!

Незнакомец залился смехом, услышав их разговор.

– Молодой господин, вы так… милы. Так преданны ему.

Он шагнул вперед так, как если бы мог плыть по воздуху, и, продвинувшись ближе, оказался перед У Чаном. Го Бохай дернулся вновь, но в силах был только издать болезненный стон – натянутые струны усмирили пыл наставника.

Не страшась противника, У Чан заглянул в его хитрые глаза. Однако его сердце все же бешено заколотилось. Он не понимал: это страх за учителя заставляет все внутри сжаться или из-за незнакомца, стоявшего на расстоянии вытянутой руки и расплывавшегося в ухмылке. У Чан не собирался сдаваться. Он опустил руку к отцовскому мечу, вот только сразу же замер: мужчина перед ним провел рукой по своему лицу и сделал то, от чего сердце наследника на миг остановилось, а кровь в жилах застыла. Он сделал неведомое ему… Ни одна книга еще не рассказывала о таком… Этот человек в прямом смысле снял с себя морщинистую маску.

Поначалу У Чан подумал, что это маска, мастерски сделанная кем-то, но, когда его глаза, провожая руку мужчины, увидели кожу лица, снятую и находившуюся в его ладони, он понял, как ошибся. В ту же секунду к горлу У Чана подступил ком отвращения, и он шагнул назад. Незнакомец произнес:

– Молодой господин, вам не стоит меня бояться, разве вы не узнаете вашего обожаемого продавца? – махая маской, как безжизненной обмякший тканью, он подошел ближе, но был вынужден отпрыгнуть назад от клыков волчицы.

– Это демон, разве ты не видишь?! – захрипел Го Бохай, превозмогая боль.

Но слова наставника не доходили до наследника. Он стоял, словно статуя: неподвижная и бледная. В его голове не укладывалось, как этот продавец с блошиного рынка мог быть демоном. Что ему нужно? И почему он ходит по миру людей, будучи демоном, как ни в чем не бывало? Он же был с ним так добр, мил и каждый раз встречал… Да, словно ждал только его!

– Что тебе от него надо? Он всего лишь ребенок! – закричал Го Бохай и вывел своим голосом воспитанника из задумчивого транса.

Не такой уже и незнакомый мужчина с лицом продавца усмехнулся:

– Ты жалок, раз все еще считаешь его ребенком! Никчемное отродье…

– Не смей! – ворвался в разговор У Чан. – Не смей так обращаться к учителю! Из всех присутствующих только тебя можно назвать отродьем! Ты… ты…

Он замялся, а демон, смекнув, принялся издевательски растягивать каждое слово:

– Ну же, молодой господин, назовите меня тем самым словом, что висит у вас на языке.

– Мерзкий демон!

– Ха-ха, надо будет вас научить ругаться как следует! Время представиться, – сказал «продавец» и отдал поклон, возложив левую ладонь на правый кулак[28], – Кукловод. Так меня многие называют, но вы можете звать меня просто Ми[29].

«Кукловод?» – У Чан лихорадочно пытался вспомнить подобное прозвище из книг о демонах. Так случилось, что молодому господину У судьба сама привела одного из коварных демонов. Из уже изученного У Чан знал, чем славился этот нечестивец: Кукловод пленит своих жертв демоническими нитями, ломая им кости и вынуждая их пойти на любые низости ради спасения. В первом томе «Демонов и тьмы» много раз упоминалось, как он, будучи самозванцем, смог подняться с низов демонической иерархии до ранга чистокровных. И хотя он таковым не являлся, все его опасаются из-за змеиной хитрости. Зачастую в записях о темных богах говорилось не о его становлении, а о способах получать желаемое. К примеру, во втором томе рассказывалось, как он сломал одну из лап красной паучихе только лишь для того, чтобы при всех демонах показать ее место. Это было подло и низко даже для его черного, лишенного сострадания мира. Благодаря таким ярким описаниям земных заклинателей можно было сделать вывод: в царстве демонов были свои заповеди и правила поведения, которые никак не шли вровень с людскими.

У Чан бросил взгляд на учителя, который держался до последнего в демонических путах, и осознал: назвавший себя Кукловодом пришел не для того, чтобы заполучить жизнь будущего небожителя, будь это так, он бы пленил и его, но тогда…

– Отпусти учителя! Если он пострадает…

– Ну-ну, молодой господин, не стоит так заблуждаться, – перебил его демон, отбросив снятое лицо в сторону. – Разве вам нужен такой бесчестный человек, как он?

Лесная чаща мигом заполнилась криком Го Бохая. Нити, обвивающие плененное тело, усилили хватку, и в месте, где сжались сильнее, проступила кровь. Белое одеяние Го Бохая быстро окрасилось в красные пятна, и, не в силах сопротивляться, наставник упал лицом в землю.

– Прекрати! – У Чан вынул меч и направил его на демона. – Немедленно!

Отцовский клинок в руках наследника задрожал, играя отблесками луны. Он все еще был неудобен и тяжел для юноши, но У Чан уже неплохо умел его держать, вселяя своим враждебным видом страх противнику.

– О-о-о, меч главы У. В наших краях говорили о нем, что он должен пугать и заставлять смертную душу дрожать, а по факту…

Демон не успел договорить, как меч в воздухе нарисовал серебряную дугу и прошел прямо перед его глазами, коснувшись щеки. Стоял бы он чуть ближе к наследнику, и после одного удара лишился бы возможности видеть.

– Освободи. Учителя. Немедленно! – прорычал сквозь зубы У Чан, снова поднимая клинок.

После первого взмаха У Чану показалось, словно наставнику стало легче, по крайней мере, он уже не стонал от боли, а тихо хрипел в землю.

По чаще раздался вопль демона:

– Сучоныш!

Он топнул, и к юноше что-то поползло. У Чан отпрыгнул назад, бросив взгляд на Кукловода: демон согнулся в три погибели, гневался про себя и, схватившись за лицо, принялся браниться:

– Мразь! Малолетняя мразь! – Он откинул руку в сторону и продолжил: – Посмотри, что ты сделал с моим единственным прекрасным лицом!

На щеке демона красовалась полоса, и из нее хлынуло что-то алое.

«У демонов красная кровь?» – подумал про себя У Чан.

– Я ведь пришел помочь, а ты! – нечестивец продолжал кричать как ошпаренный. – Так решил отблагодарил своего спасителя?!

– У… Чан, уходи… – пробормотал Го Бохай.

– Нет! – воскликнул юноша и обратился к демону: – Это тебе теперь нужна помощь, если немедленно не отпустишь учителя!

Он только успел договорить, как то, что кралось по земле, взмыло в воздух, блеснув под светом луны, и обвило его горло.

– Видимо, я действительно рано явился… – усмехнулся будто бы своей наивности демон. – Тебе стоило больше почитать то, что я тебе продавал.

Путы обвили шею У Чана, а после сдавили ее, словно отражая внутреннее раздражение их хозяина. Раз за разом нити пытались заставить юношу усмирить свой пыл.

– Говоришь мне, что я мерзкий демон, а сам хвостом вшивой собаки таскаешься за своим учителем! Я столько давал тебе информации о нас, а ты так и остался слепым щенком!

Под его недоброжелательную реплику металлические по ощущениям струны сдавили горло сильнее, и кожа под ними начала гореть. В голове появилась пугающая легкость, дыхание стало прерывистым, и, выронив меч, У Чан принялся ногтями выцарапывать нити.

– Посмотри! Посмотри на своего учителя! Думаешь, он такой жалкий, что не может отразить мою атаку? Считаешь, что он нуждается в твоей защите? Да он притворяется, наивный ты сучоныш!

Демон завел руку над собой, и нити, удерживающие тело Го Бохая, подняли его над землей, позволяя наставнику лишь слегка цеплять ее ногами.

– Давайте, уважаемый господин Го, достаточно дурить всех вокруг и юного господина! Явите наконец нам свой облик!

Происходящее вокруг и слова Кукловода не сильно волновали сейчас У Чана. Та легкость в голове, что появилась от удушья, заполнила уши шумом закипевшей крови, а он сам почувствовал страшную злобу, слепую и свирепую, что никак не желала осознать, в каком безвыходном положении хозяин, а хотела лишь перейти границы дозволенного. Ранее он уже ощущал схожее чувство, когда госпожа кричала на него как обезумевшая или когда местные чиновники отчитывали его, не дав шанса оправдаться. Но тогда эта злоба была вызвана чувством несправедливости, сейчас же она появилась из ниоткуда, заняла места опасения и страха и, словно гуляя по венам, подходила к голове, нашептывая: «Убей».

Не в силах побороть боль, жадно глотая воздух, он бросил взгляд на подвешенного наставника и ужаснулся: тело Го Бохая безвольно свисало. Из его уст не вылетало ни стонов от боли, ни криков, словно он… он…

– Учитель! – прохрипел У Чан, и злоба взяла свое.

Он ощутил прилив сил – мощный, рвущийся наружу. У Чан, ни капли не задумываясь, сорвал струны, прорезая кожу на шее и пальцах. И новая боль не уняла его гнева, не отрезвила от бешеного желания стереть демона в порошок. Склонившись над мечом и слегка пошатываясь, он выкрикнул:

– Убью!

Стоявшая у его ног Юэ заскулила и попятилась назад, как только увидела лицо хозяина. У Чан поднял свой взор на демона, и тот мигом переменился.

– Ну-ну, юному господину не стоит так злиться. Я лишь пытаюсь вам сказать, что вы кое-чего не замечали все это время. Я же пришел помочь!

Но в ответ лишь последовал злобный рык. У Чан выпрямился, поднял меч и тихо проговорил:

– Я пущу тебе кровь, и пусть так и запишут: «Плюясь налево и направо своими внутренностями, мерзкая тварь не выстояла против сучоныша северного клана У!»

Демон отступил назад, увеличил дистанцию и, словно испугавшись, выпустил тело Го Бохая из плена.

– Чего же ты боишься? Неужели меня? – прорычал У Чан.

Его темного цвета глаза наполнились холодным желтым оттенком и засверкали. Ночь была такая глубокая, что невозможно было этого не заметить. Поэтому, смотря прямо в лицо У Чана, Кукловод начал запинаться:

– Молодой господин… п-прошу, не злитесь… уж так сильно!

Но стоявшего перед ним будто подменили: У Чан шатался из стороны в сторону, словно ожившая нежить, а из его рта вырывался зловещий рык. Изменения в ученике заметил и наставник, он приподнял голову и увидел те самые желтые звериные глаза, словно через его – обычно черные, как вулканическая сажа, – смотрел кто-то другой…

Приподнимаясь на руки, Го Бохай закричал:

– У Чан! Держи себя в руках!

Но его ученик уже завел меч над головой и, размеренно переваливаясь с ноги на ногу, сближался с противником.

Демон стал отступать, и от этого злость У Чана только разыгралась: в глазах быстро потемнело, а жажда крови взяла верх над рассудком. Он перестал слышать любые слова, и учителя, и демона, и просто кинулся на свою цель. На его белоснежном лице проступила гримаса всепоглощающей ярости: брови сошлись на переносице, скулы свело, а зубы скрипели от напряжения. Приближаясь, он словно желал не пронзить демона мечом, не пустить ему кровь, а сожрать, разорвать его плоть, помогая руками, раз за разом отрывая от него кусок за куском и наслаждаясь предсмертными воплями.

– Ну же, юный господин… Этот никчемный слуга осознал свою ошибку, ему не стоило думать, что он умнее вас. Не нужно на него злиться, давайте, опустите оружие!

Демон продолжал отступать, хотя ранее этот же так называемый слуга поднял руку на юного господина. И это разнилось с его словами о помощи и противоречило им. Неужели в действительности он сейчас понял, что, попади он в руки рассвирепевшему будущему богу, от него ничего не останется? Или же у него была иная причина изменчивого поведения?

К ужасу Кукловода, наступающий все же ринулся на него, отчего он завопил, как вдруг между ними ударила молния. Разряд, содрогая землю, прямо из неба, как столб света, появился перед будущим небожителем и падалью из мира демонов, отчего У Чан, словно проснувшись, пришел в себя, а нечестивец сжался, прикрываясь руками. Наследник обернулся и замер, не понимая, как реагировать на случившееся.

Го Бохай стоял во весь рост с вытянутой перед собой рукой: его окровавленные одеяния взмывали вверх, словно от ветра, волосы, как волны встревоженных вод, кружили в воздухе, а вокруг электрическими змейками вились маленькие заряды, распространяя аромат разряженного ветерка, какой бывает после проливного дождя.

У Чан почувствовал знакомый запах, прям как тогда, когда учитель разозлился на него за испачканные ягодной сладостью сиденья чиновников.

– Учитель…

– Вот видите, молодой господин! – пискляво воскликнул демон. – Я лишь желал открыть вам глаза! Посмотрите, посмотрите на него – ваш учитель никакой не человек!

И этому была подтверждением красная печать на лбу наставника. Она не могла не насторожить. Разве не этот господин говорил, что честен с учеником во всем? Разве не он все время твердил о том, как У Чан дорог ему… Но тогда почему, почему все это всплывает сейчас и при таких обстоятельствах?

– Тебе стоило тысячекратно поразмыслить перед тем, как вынуждать меня прибегнуть к силе. Ты очень глуп, раз считаешь, что молодой господин поведется на твои речи, – хладнокровным и таким незнакомым У Чану голосом заговорил Го Бохай.

– Господин, видите… А-а-а! – демон не успел договорить, как меч У Чана нанес новый удар и прошелся по тому же месту на лице.

Юноша ринулся вперед сделать еще один удар, но перед ним пролетела молния, которая тотчас вошла в плоть нечестивца. У Чан опасливо шагнул назад, а искрящийся змей, растворяясь в лохмотьях продавца, мигом прошелся разрывающимся разрядом по телу, призывая небесные светила ответить еще одним мощным ударом. Демон лишь успел издать всхлип, как белый свет мигнул наверху и пронзил его. Земля под их ногами содрогнулась, и перед глазами молодого господина появилась яркая вспышка. Ослепленный светом, он был вынужден прикрыть лицо и обернуться к учителю – это он, он был тем, кто приказывал взмахом своей руки молниям ударять раз за разом.

«Учитель…»

Мужчина, стоявший сейчас позади, так называемый Го Бохай, был ужасен. Возможно, любой из смертных, кто увидел бы этого человека, который ловко управляет искрящимися змеями, так запросто заставляет небеса разверзнуться и так кровожадно смотрит на обидчика, понял бы: гнев этого господина может прийтись и на него.

Но У Чан не ощущал страха, наоборот: увидев яркое представление, он почувствовал себя в безопасности. Он верил. Верил безгранично и безоговорочно этому господину, что бы тот сейчас ни сотворил.

Го Бохай излил всю свою злобу, расслабил руку и с выдохом опустил ее. По тому, как он твердо стоял на ногах и как, успокоившись, не пал, хватаясь за раны, было ясно: он умышленно терпел эти издевательства над своим телом, но для чего? Неужели Кукловод был прав, и наставник…

У Чан уже шагнул навстречу учителю, но вдруг замешкался. Многое сегодня было неясным для него, начиная с демона, что столько лет жил в затишье и пробудился именно сегодня, и заканчивая премного уважаемым господином, которого он с первой встречи считал частью семьи. Неужели и правда всё в жизни У Чана, что бы его ни окружало, было ложью? Но позволить себе даже подумать так об учителе он не мог. Каждый раз, когда это предположение появлялось в голове, его сердце больно сжималось.

Го Бохай неторопливо подошел, и У Чан, только услышав его шаги, опустил голову.

– У Чан… этот… – Он запнулся и, замолчав, медленно опустился на колено, дабы увидеть лицо ученика.

Глаза У Чана заблестели при виде наставника. Он застыл, осознав, насколько близко тот к нему приблизился. Перед его взором предстало лицо мужчины с тонкими чертами. Затаив дыхание, юный господин начал бороться с собой, запрещая себе вовсе дышать, словно боясь, что, как только он издаст свой волнительный и утомленный вздох, иллюзия знакомого белоснежного лика, покрытого легким румянцем, исчезнет и так близко юноша уже больше никогда не увидит его. Го Бохай дрогнул, и его одеяния зашуршали, спугнув медленно скользящий по его лицу взгляд воспитанника. Губы мужчины затрепетали, и он аккуратно произнес:

– У Чан, я ни в коем случае не желаю ничего от тебя скрывать…

Наставник провел своей тонкой ладонью по лбу юного господина, дабы убрать упавшую прядь с его лица, и тот сразу же перестал сторониться, откликнувшись на прикосновение прохладной руки. Го Бохай страшился, что У Чан испугается, убежит и более с ним не заговорит, это было бы для него концом всего, но молчать он не мог. Мысли путались, и, собрав их в кучу, дав себе внутренней хорошей порки, он попытался как можно мягче объясниться с учеником:

– Не нужно меня бояться. Я никогда в жизни не сделаю тебе больно, ты для меня как чернолистник, который я буду оберегать до конца жизни…

И эти слова подействовали. Сердце У Чана разжалось и наконец принялось размеренно выстукивать ритм. Но не столько добрые слова наставника, сколько сравнение с чернолистником растопило его. На горе Хэншань наставник и его воспитанник, наверное, единственные поняли бы, о чем говорит сейчас этот господин: цветок демонов, который демон Душ оберегает и защищает, словно свое сердце, прозвали чернолистником – в честь его темных распахнутых листков.

У Чан медленно поднял голову, встретившись с глазами учителя: они были все так же добры и словно улыбались ему. А сам мужчина произнес:

– У Чан, мне следовало давно тебе рассказать…

Го Бохай хотел открыть завесу тайны, но рука ученика, резко оказавшаяся на его губах, заставила замолчать. У Чан почти сразу убрал ее, покраснев из-за неуважительного поступка, и, опустив взгляд на плечо учителя, сказал:

– Я не нуждаюсь в таких познаниях, мне не нужно знать, кто вы – человек, демон или еще кто-то, для меня вы – это вы. Вы всегда будете учителем вне зависимости от вашего происхождения… Недавно учитель сказал, что верил бы мне, даже если бы мои слова были ложью. Этот ученик верит вашим словам, как и вы его, полностью.

На лице Го Бохая расплылась теплая улыбка, и это не могло не привлечь внимание стоящего рядом. У Чан украдкой глянул на нее и тут же зажмурился.

– Спасибо… – услышал он во тьме, и тепло от улыбки наставника расползлось по всему телу, снимая всю усталость и боль: ни раны на шее и пальцах, ни мышцы, что так ныли от тяжелого меча, больше не беспокоили юношу. У Чан аккуратно, словно боясь, что обожаемый, родной господин пропал, открыл глаза и увидел все то же знакомое лицо, только без красной печати на лбу.

– Учитель…

– М-м-м?

– Спасибо, что верите мне.

Глава 7

Если черный ворон и черный кот – это одно и то же, бегите

Вернувшись в поместье, наставник и его ученик молча разошлись. Сколько бы Го Бохай ни пытался завести разговор о случившемся, У Чан упирался и бросался вперед, закрывая уши руками.

– А-а-а! Я уже неоднократно говорил учителю, что не желаю ничего слышать!

Их спуск превратился в подобие игры, где наставнику приходилось ускорять шаг, чтобы догнать упрямого ученика, а тот словно назло бежал быстрее.

– У Чан! Да послушай же ты!

Они так и неслись вперед, пока не спустились к поместью. У Чан сразу же заскочил в свои покои, захлопнул за собой дверь, оставив наставника и волчицу на пороге. Го Бохай еще долго стоял у его дома, пытаясь восстановить дыхание после погони. Обдумав упорство воспитанника, он обернулся к волчице и с тяжелым вздохом отправил ее к сородичам, а сам устремился к себе.

Его путь проходил по небольшому крытому мостику, окрашенному в темно-красный цвет. Под ним же располагался маленький водоем с золотистыми рыбками размером с ноготок. Крышу удерживали тонкие стены, в которых были проделаны оконные проемы. Через эти небольшие отверстия открывался дивный вид на внутренний дворик. Изумрудно-зеленые растения и пышные кроны деревьев, сквозь которые днем проникали солнечные лучи, стремящиеся заглянуть в окошки мостика. Прогуливающийся в любое время дня или ночи ненароком да бросит взгляд на двор, ведь только отсюда можно увидеть сердце горы – сад госпожи. Дикую и манящую красоту того места не так легко описать парой прекрасных строк, находясь там, внутри, но еще сложнее это сделать, видя все издалека. Мост, соединявший два дома в поместье семейства У – наставника и его воспитанника, – был маленьким, но стоило сделать шаг, и казалось, он тянулся на много чжанов.

Го Бохай остановился на середине пути, услышав, как к тихому плеску жителей водоема добавился еще один звук – над крышей раздался шорох крыльев, и через мгновение, словно спеша, птица взлетела ввысь. По спине Го Бохая прошелся неприятный холодок, и в ожидании увидеть кого-то мужчина обернулся. На одном из окон сидел необычайно странный кот. Его мрачный взгляд был самым что ни на есть человеческим, будто это животное могло мыслить не хуже любого начитанного господина. Все вокруг вдруг притихло, намекая наставнику об очередном неприятеле, но судя по тому, как спокойно он смотрел на шерстяной комок, что нервно мотал хвостом, Го Бохай знал, кто сейчас перед ним. Кот бросил презрительный взгляд и фыркнул:

– Ну? Чего молчишь?

Никак не удивившись говорящему животному, Го Бохай спросил:

– Зачем явился? – недовольный визитом наставник, не дожидаясь ответа, зашагал по мостику дальше. Кот спрыгнул с оконного проема и мягко поторопился следом.

– Разве ты мне не рад? Ну! Скажи, как все прошло?

Го Бохай резко обернулся и топнул перед животным ногой, от чего тот аж подпрыгнул.

– Уйди! Мне нет дела до тебя, ведь ты вновь явился поздно!

– Ну извините, уважаемый господин Го, что я лишь старался разобраться с подосланными марионетками Кукловода… – кот важно развернулся к Го Бохаю задом и, запрыгнув на другое окно, продолжил:

– Разве не ты попросил меня разобраться с ними? С теми двумя служанками?

– Я… – припомнив свою просьбу, наставник запнулся. – Только помимо этого ты также был обязан защищать юного господина! Разве не ты требовал от меня скрывать силы и, случись что, дожидаться только твоей помощи?

– Я-а-а? – медленно растянул кот. – Моя задача – обеспечить защиту тебе, а не этому мальчишке. Я поступаю лишь так, как приказал владыка, не более…

Го Бохай разгневался, услышав его слова:

– Меня не волнует, что приказал тебе демон Душ! Находясь рядом со мной, ты обязан защищать У Чана! Это мое условие, не нравится – возвращайся.

Поймав себя на гневе, Го Бохай резко замолчал, развернулся и направился дальше. За спиной раздался топот кошачьих лапок о деревянный пол, который вдруг сменился на шорох крыльев. Облачившись в черного ворона, существо обогнуло Го Бохая, махнуло, словно специально, крылом перед его лицом и наконец приняло человеческий облик, появившись из мглы. Перед Го Бохаем объявился бледный мужчина с распущенными темными локонами, концов которых не было видно из-за того, что они лежали на его черном одеянии. Он прищурил раскосые глаза, наполненные презрением, и заговорил:

– Ты чересчур печешься о нем!

– Это не твоего ума дело…

– Мальчишка сильнее, чем ты думаешь! Если бы ты перестал подавлять его внутреннюю силу, не пришлось бы прибегать к своей и подвергать нас опасности! Я наложил на тебя печать, скрывающую тебя от взора Небес, а ты ей так беспечно пренебрегаешь!

Бровь на лице наставника дрогнула.

– Он должен стать небожителем, таков был уговор. Если я позволю ему пользоваться силой, Небеса слишком рано заметят ее и сразу заподозрят обман! Ни он, ни я не прибегли бы к своей силе, если бы ты явился вовремя!

Го Бохай обошел навязчивого собеседника, направляясь вперед.

– Подумаешь… – заговорил демон в черном. – Мальчишка переродится вновь. Ха, да для тебя это будет очередной пустяк! У тебя на его поиски нашлось аж двести лет, найдется и еще пара годков.

Тот, что был котом и вороном одновременно, допустил ошибку, сказав это. Недолго думая, Го Бохай обернулся и одарил бледное лицо говорящего звонким ударом ладони. Шлепок раздался эхом, напугав живших под мостом рыбок. Ни капли не жалея о содеянном, наставник проговорил сквозь зубы:

– Чтобы души твоей здесь не было. Увижу – знаешь, что я с тобой сделаю! – чуть помедлив и уже удаляясь вперед, он добавил: – Так можешь и передать своему хозяину!

Получивший за свой острый язык ничего не ответил. Демон прикоснулся к щеке, и пощечина на бледной коже заныла: Го Бохай действительно силен, раз смог оставить видимую отметину на теле демона Тьмы – правой руки владыки темного мира.

* * *

Рыночная площадь города Тяньцзинь.

С рассветом знаменитый рынок городка, живущего в тени горы Хэншань, зацвел жизнью, постепенно наполняясь шумом прибывающих покупателей и громко приглашающих к своей лавке продавцов.

Ближе к центру рынка на одной из крыш одиноко сидел ворон. От зябкости встряхивая перьями, птица боролась с утренней прохладой и поглядывала по сторонам. К ней то и дело прибивались мелкие пернатые. Греясь о тело здорового ворона, они ожидали, когда хозяева таверн и павильонов начнут выкидывать остатки еды после очередных посетителей.

– Кыш-кыш! – ворон все время спроваживал надоед, но, отпрыгнув ненадолго от его крыла, они вскоре снова жались к нему.

«Так тебе и надо, Сянцзян… Держал бы язык за зубами, спал бы под сухой крышей…»

Он встряхнулся, только подумав о теплом местечке, что выбрал для укрытия от глаз жителей горы Хэншань. Сянцзян понимал: вернись он той ночью в поместье, одна из молний Го Бохая сразу же шарахнула бы по нему, поджарив крылья. Демон знал этого наставника наследника клана, как свои перья, и, уже сталкиваясь с гневом мужчины, не желал вновь испытать на себе гневный разряд.

– Как же вы надоели! Чего вы мне досаждаете?! – разоралась птица на воробьев и, взбрыкнув, отлетела на другую крышу. Мелкие компаньоны сразу же заторопились за ней. Убедившись, что никто его не видит, ворон принял облик кота, распугав пернатых. Чирикая на всю округу, прилипалы разлетелись, а Сянцзян, довольствуясь своей сообразительностью, бросил им вслед:

– То-то же…

Кот вальяжно прошелся по верхушке крыши, спрыгнул ниже, перешел на черепицу из сандалового дерева другого дома, вновь принял облик птицы и воссел на краю. Только он успел скукожиться и пригреться, как его внимание привлекли три персоны, идущие по центральной улочке рынка.

Среди толпы горожан и приезжих эта троица выделялась военной выправкой и внешним видом. Они шли в определенной последовательности: в центре был мужчина, одетый в легкие золотые доспехи, а за ним – девицы, как две капли воды похожие друг на друга. Их одеяния были необычными для местных: детально выделанный доспех, украшенный переливающимися на солнце линиями, был надет поверх плотных тканей цвета темного нефрита и прямо говорил о принадлежности господина к западным землям, некогда являвшимся собственностью дома Чжао, а яркие платьица алого и желтого оттенков с широкими кожаными поясами – что девушки пришли из южных земель дома Ба. И странность была в том, что подобные наряды существовали лишь до того момента, пока запада Поднебесной, как и правящих Чжао, не стало – то есть очень давно. Не то чтобы все ошарашенно на них смотрели, местные горожане воспринимали их как приезжих с соседних территорий, но вот Сянцзян заинтересовался не их одеяниями, а знакомым лицом идущего впереди господина. Как только ворон убедился, что два его блестящих глаза ничего не путают, он заинтересованно про себя произнес: «Западный бог войны в сопровождении богинь с Юга?»

Демона Тьмы очень заинтриговала причина их появления в мире людей, да еще и в городе, расположенном прямо под горой Хэншань. Уж не прошедшая ночь их привела в такие далекие края? Он принялся перелетать с крыши на крышу, выслеживая их и приближаясь к краю каждый раз, как только они останавливались у какой-нибудь лавки и начинали говорить. Того, кто был богом войны, демон узнал сразу, но был слегка удивлен, что этот небожитель в западных доспехах сейчас столь молчалив. А вот болтающих красавиц опознал лишь по южным военным украшениям на одеяниях и их знаменитой схожести.

– А-Лин[30], гляди, прям как ты мечтала, – одна из богинь указала на статуэтку. – Розовощекий голый Будда. Ха-ха-ха!

– А-Мин! Отвратительно!

– Нет, ну ты посмотри, сестрица, как раз как твой несуществующий жених! Ха-ха-ха!

– Братец Лян, – возмутилась вторая, – вели ей перестать!

Мужчина, стоявший между ними, лишь недовольно вздохнул.

– Давай, сестрица, я куплю тебе его, будет на кого взглянуть перед сном. Ха-ха-ха…

– Тогда, – названная А-Лин подошла к прилавку и взяла фарфоровую обезьянку, держащую в руках кувшин, – я куплю тебе это! Будешь смотреть перед сном на себя!

– А-ха-ха, А-Лин, ты такая забавная, когда злишься!

«Они решили сюда прийти, дабы закупиться безделушками?» – размышлял ворон, продолжая следить за богинями.

Наконец, устав от бесконечных споров, заговорил бог войны:

– Сяолин, Сяомин, мы здесь не для этого, прошу, держите себя в руках.

Голова небожителя настолько гудела от их писклявых голосков и вечного смеха одной из сестер, что он, произнеся это, принялся разминать точку на лбу между бровями.

– Извини, Лян Фа, – пролепетала самая задорная.

Мужчина по другую сторону прилавка недовольно кашлянул в кулак, обратив на себя внимание. То был продавец, чьи вещи, высмеивая, девушки крутили в руках и явно не собирались покупать. Чтобы подтвердить свои догадки, он поинтересовался:

– Уважаемые все-таки будут что-то покупать?

Названная именем Сяолин скромно ответила «нет» и после поклона положила пару монет на прилавок, добавив:

– В знак извинения…

Троица завернула за угол, перешла на другую сторону рынка, где, что очень странно, народу было в разы меньше, и остановилась. Та богиня, что пребывала в веселом расположении духа, внезапно завела серьезный разговор:

– Лян Фа, ты уверен, что он здесь?

Бог войны спешно ответил:

– Не знаю, но мы должны его найти в скором времени.

Следом заговорила вторая девушка:

– Лян Фа, совет будет недоволен, узнай они о твоем визите в мир людей по подобной причине.

Он заверил:

– Потому я вас и взял. Вы, как никто другой, умеете выслеживать демонов, и…

Бог войны не успел договорить, как одна из сестер произнесла:

– Одного я уже почти поймала!

Девушка подняла голову в сторону крыши, откуда раздался шорох крыльев. Сянцзян, услышав ее слова, заторопился спрятаться, но тут перед его клювом уже приземлилась женская фигура. Не успел он каркнуть от испуга, как его схватили. Богиня спрыгнула с крыши на землю, не издав ни звука, словно земля поглотила весь ее вес. Она радостно объявила:

– Смотрите-ка, кого я привела!

Девушку распирало от счастья. И, не скрывая ухмылки, она начала легонько дергать птицу за перья и приговаривать:

– Ну же, упитанная птичка, скажи нам, кто ты и от кого?

Троица склонилась над вороном, сдавленным в крепкой хватке богини земли. Это явно была она: о ее мощи в каждом из трех миров ходили легенды. Дева, что ударом пальца может заставить скалу расколоться надвое, проделав таким образом для своей сестры, богини воды, новый путь. Относилась красавица, как и ее близняшка, к южной семье Лун, а имя ее, состоявшее из двух слогов, означало «маленький свет». У ее сестры Сяолин, более кроткой и стеснительной, имя несло менее поэтичный посыл – «маленький холм». Этих сестер никогда не видели по одной и поэтому даже стали считать, что одна, смеясь, вылавливает темных богов по Поднебесной, а вторая пленит их и запечатывает в морских пещерах.

Лун Сяомин мило улыбнулась птице, сдавив ее тело сильнее, и ехидно произнесла:

– Ну же, не стесняйся…

Демону Тьмы некуда было деться. Если он сейчас ничего не предпримет, его глазные яблоки точно покинут тело, вылетев из глазниц. Эта красавица Лун Сяомин лишь на вид была хрупкой. Еще до вознесения, до становления богиней, как и ее сестрица-близнец Сяолин, она убила бесчисленное число демонов, а шагнув наверх, и вовсе вселила в мире демонов страх перед своей силой. Ее лицо никогда не выражало грусти, злобы или печали, она всегда улыбалась всем, даже тем, кто умирал от ее руки. Ее так и прозвали в мире, находящемся на самом дне, – Смеющийся Свет.

Ворон недолго терпел перед тем, как из его клюва вылетел до смешного человеческий «кар». От непонимания услышанного трое небожителей захлопали ресницами. Демон покрутил головой, думая, что это могло сработать, и добавил:

– Кар?

Лун Сяомин засмеялась в голос, схватившись за живот:

– Как унизительно, а-ха-ха!

Двое других недовольно зыркнули на птицу, отчего та вжала голову в пернатое тельце.

– Птичка, – успокаивая себя и вытирая слезы, заговорила Лун Сяомин, – ты так нелепо притворяешься, что мне даже стало жалко тебя, ха-ха.

Девушка принялась выкручивать птице голову, медленно, не доводя до смертельного щелчка, и на этом, как казалось со стороны, приятном для богини действии ее прервал Лян Фа:

– Не стоит утруждаться и душить его, это один из прихвостней демона Душ, его подпевала – Сянцзян. Едва ли ты ему сделаешь больно.

– Демон Тьмы?! – удивилась Лун Сяолин.

– Так вот ты какой, птенчик А-Цзян! – удовлетворенно воскликнула Сяомин.

Она убрала руку, которой по-настоящему пыталась сломать шею ворону, недовольно цыкнула и подняла его на уровень глаз. Недолго думая, Лян Фа твердо и уверенно задал вопрос:

– Где он?

Ворон отвернул голову и сдавленно гаркнул:

– Не знаю, о ком ты.

– Знаешь… Раз ты здесь, значит, и он тоже.

И Сянцзян не смог сдержать себя, он гаркнул от разбирающего его смешка и подметил:

– Не теряешь надежды схватить его, как я погляжу.

– Значит, все-таки понимаешь…

– Ха! – ворон принялся высмеивать собеседника, мотая головой. – Да только глупейший из глупейших не поймет, как бог войны желает заполучить демона Непогод, дабы удовлетворить свое раздутое эго и выслужиться перед Небесами. Вот только ничего у этого бога не выходит, так ведь? Раз за разом возвращаешься в Поднебесную, как брошенная невестушка в надежде вернуть нерадивого!

Лян Фа не стерпел его карканья и попытался выхватить птицу из рук Лун Сяомин. Но этого и желал демон. Он мигом выпорхнул, почувствовав свободу, и, отлетев на пять чи от них, принял истинный облик. Сянцзян поправил свои плотные черные одеяния, горделиво поднял голову и словно запел:

– Ну-ну, господин Лян Фа, не стоит так кипятиться, того и гляди – лопнете от перенапряжения! Неужели этот скромный демон задел ваши чувства, раз вы так разозлились?

На лице бога войны действительно было все написано, как на бумаге. Он был вне себя от злости, и только этот постоянно мешавшийся под ногами и ускользавший демон мог его так разозлить. На гладком лике появились морщинки, а брови, как два мощных моста, сошлись над переносицей. При виде искривленного лица небожителя Лун Сяомин не сдержалась и хихикнула. Лян Фа шагнул вперед, и демон его предупредил:

– Не стоит, уважаемый… Если я еще могу появляться в мире смертных и иногда показывать им свои фокусы, меняя облик или демонстрируя небывалую силу, то вам, как служителю Небес, этого не дозволено. – Лян Фа послушно отступил, а Сянцзян продолжил: – Ох и разгневается Верховный совет, узнав, что их любимейший из богов подбил двух других обожаемых спуститься к смертным, а вдобавок, не сдержав свой пылкий характер, разрушил полрынка и опозорил Небеса!

Лян Фа промолвил низким голосом:

– Твой язык бы укоротить, чем покороче, тем лучше!

Игнорируя злость и не обращая внимания на красного от гнева бога, Сянцзян повернулся к его приспешницам:

– Прекраснейшие из прекраснейших, с вами мы еще не встречались! Сильнейшая Лун Сяомин, мне было так приятно, когда вы меня назвали А-Цзянем, что я позволяю вам и дальше так ко мне обращаться. А вы, Лун Сяолин, богиня воды, красивейшая, можете звать меня, как пожелаете, в любом случае этого демона как только не называли.

Богиня земли в отвращении приподняла бровь, а ее сестра прикрылась от этих грязно-сладких речей рукавом. Надменное представление оскорбило Лян Фа сильнее, чем то, что он сам помог ворону улизнуть из его рук. Пальцы бога войны, сложенные в кулак, захрустели, и он прорычал:

– Ты…

– Зачем же вам понадобился демон Непогод? – перебил его Сянцзян.

Богиня воды ответила:

– Верховный совет собирается в ближайшее солнцестояние…

Лян Фа вытянул руку в сторону, приказав ей молчать, а сам произнес:

– Не надо тут разыгрывать спектакли, что ты не понимаешь, зачем мы здесь!

– Ну как же? – игриво заговорил демон. – Мне, как и всему живому, дарован дар мыслить, а значит, я могу предположить. Наверное, ты…

– Не можешь! – теперь Лян Фа перебил его.

Богини позади, не вмешиваясь, принялись перешептываться между собой, чем привлекли внимание Сянцзяна. Не сдержав интереса, он спросил:

– Прекрасные что-то хотят мне сказать?

Богиня земли обратилась, но не к нему:

– Лян Фа, мы навряд ли изловим демона Непогод, так как он под защитой демона Душ, а этот, – она взглянула на Сянцзяна и дополнила: – Как раз его подхалим, так почему бы нам просто не передать…

Бог войны обернулся, заставив ее замолчать. И хоть Сянцзяну было печально слышать, как его назвали «этот» вместо «А-Цзян», он ни капли не расстроился от услышанных новостей:

– О-о-о, так у тебя новый план. И какой он? Расскажи! Это будет очередная бесчестная ловушка Небес или вы все-таки решили благородно поступить, не прибегая к закрытому суду?

Лян Фа поднадоело подкидывать демону Тьмы темы для высмеивания, и, не сбрасывая с лица злобы, он вспылил:

– Слушай сюда! Я скажу это лишь раз. Я никогда не желал зла Го Баю. Я единственный помогал ему, пока он не перешел черту дозволенного. Поэтому заткни свой поганый рот, прежде чем обвинять меня в подобной грязи! – Сянцзян действительно притих после сказанного, а Лян Фа продолжил: – Я пытаюсь найти его не для того, чтобы сдать совету, я лишь хочу его предостеречь! Совет собирается судить Го Бая за злодеяния перед Небесами, и ему нужно явиться туда до того, как они примут решение. После его будет ждать лишь пожизненное заточение!

После сказанного троица замолкла, ни сестры, ни бог войны не желали что-либо добавить. Стоя в почти безлюдном переулке, небожители и демон смотрели друг на друга, и Сянцзян вдруг изменился. Сбросив ехидную маску, он сказал:

– Попроси.

Все удивленно переглянулись. А если быть точнее, обменялись ошарашенными взглядами. Лян Фа даже подостыл и переспросил:

– Что?

Сянцзян лишь скрестил руки на груди, но не отступил. Он вновь повторил, уже разъясняя:

– Попроси меня об этом, и я передам твои слова Го Баю.

Его уточнение пришлось стоявшему напротив не по вкусу. Да что там говорить, его чуть не разорвало от гнева! Как этот демон вообще на такое решился? Да, ранее он неоднократно сходился в битве с Лян Фа, но со стороны всегда казалось, будто они оба бились вполсилы и, не нанеся друг другу особых увечий, расходились в разные стороны. Но чтобы лишиться рассудка и приказать богу войны просить демона о чем-то! Это было в новинку для них двоих.

Видя, как Лян Фа напряженно молчит, Сянцзян подлил масла в огонь:

– Ну же, всего-то нужно попросить. Я сразу же исполню твою просьбу. Что это с тобой?

Лян Фа покраснел от пожирающего его внутри огня.

– Не-е-ет!

– Отчего же? Ты столько раз просил Го Бая перестать идти путем тьмы, а тут ради его спасения не можешь сказать «прошу»?

На лбу бога проступили пульсировавшие вены, и сестры кинулись его успокаивать:

– Лян Фа…

– Лян Фа!

Но стоящий напротив никак не умолкал:

– Ну же, просто скажи: «Про-шу те-бя».

Зубы Лян Фа заскрипели, и всем, кроме негодника, наслаждавшегося видом краснеющего божества, было ясно – сейчас он разнесет все вокруг, плюнув на гнев Небес. Но все трое, демон и богини, застыли, услышав:

– П… – каждый медленно взглянул на давящегося Лян Фа и услышал вновь: – Про…

Бог войны покраснел пуще прежнего. Это был предел: более красного лица он уже не сможет сделать, но все же сквозь сжатые зубы, слегка шевеля напряженными губами, он выдал:

– Про… прошу…

Сестрицы тотчас побледнели от услышанного, а Сянцзян, и так бледный от природы, посинел. Поставь сейчас здесь игорный стол и спроси: «Кто из присутствующих сделает ставку на то, что этот достопочтенный господин не падет так низко, чтобы унижаться перед грязным отребьем, скажите «я» и положите по монетке!» – и каждый из них бы это сделал, а Сянцзян положил бы еще три сверху – уж слишком он хорошо знает этого непреклонного бога, что на колено не опустится даже перед лицом смерти. Да что уж тут говорить, сам Лян Фа до сегодняшнего дня ставил бы только на это.

Сквозь зубы Лян Фа напоследок произнес:

– Ты доволен?

– Не совсем, но для начала хватит.

Демон, ни с кем не попрощавшись, обратился в черноту, и из нее вылетел ворон, устремившийся в небо.

Глава 8

Очищенное имя юного господина

Тем же вечером, пока демон Тьмы скрывался в городе у подножия, Го Бохай уже поумерил свой пыл и попытал удачу вновь заговорить с воспитанником. Он так и возвращался к покоям юного господина в надежде, что У Чан откроет ему и успокоит словами: «Учитель, я правда не злюсь на вас». Но этого так и не произошло. Казалось, У Чан и вправду затаил обиду на учителя и не желал ни при каких условиях с ним общаться. Обдумывая это и все больше поддаваясь своему волнению, Го Бохай не мог найти себе места. Еще с той самой злополучной ночи он до последней мелочи продумал их диалог, в котором желал раскрыть У Чану тайну произошедшего на горе Хэншань. И теперь казалось, что шанса уже не будет. Страх того, что ученик, испугавшись увиденного, больше с ним не заговорит, манипулировал им, медленно убивал и заставлял взрослого человека метаться из угла в угол, точно заплутавшего мотылька. Он так и не решился довести желаемое до конца и, весь день протоптавшись у дверей покоев воспитанника, вернулся в свою комнату.

Утопая в переживаниях, Го Бохай даже не вспоминал о неприятной встрече на мосту. Вечно разодетый в черные шелка демон частенько выводил его из равновесия своим легкомыслием, но эта черта, присущая Сянцзяну, нервировала и раздражала отнюдь не только господина Го. Сянцзян словно умышленно кипятил всех, с кем общался, в огромном котле и не упускал шанса подкинуть в пламя побольше дров своими колкими фразами, которые ранили самые больные места собеседников. Приближенные демона гневались, но все же понимали: говорит он столь неприятные для них слова не оттого, что в его голове пустота, а наоборот – от большого, проницательного ума. Все замечающий демон Тьмы, как хладнокровная гадюка, затаившись среди бамбуковой чащи, постоянно наблюдает за своим окружением, изучает его, а после использует все слабости других для своей выгоды. И большая часть людей сама раскрывает ему свои карты. Не просто же так демон Тьмы, которому принадлежало все, что находилось во тьме, стал правой рукой правителя темного мира – демона Душ? Владыка царства демонов прекрасно осознавал: рядом с ним должен быть такой, как прыткий и хитрый Сянцзян, чтобы было проще контролировать все вокруг.

«Почему? Почему именно его?!» – Го Бохай бродил по своей спальне, раздумывая о неприятеле, которого ему навязали. Обойдя столик в центре комнаты в пятый раз, он услышал у своих дверей пару легких шагов, и в голове пронеслось: «У Чан?»

Он метнулся к дверям и распахнул их. Его взору открылся хрупкий силуэт: молодая девушка, которая вот-вот намеревалась постучать, держала в своих руках корзину. Испугавшись внезапно открывшихся дверей, она опустила голову.

– Г-господин!

Го Бохай раздосадованно вздохнул, взглянув на корзину.

– Персики?

– Д-да. Может эта служанка внести их к вам в комнату?

– Но откуда? – недоумевая, поинтересовался мужчина.

– Молодой господин У поручил Минь-Минь отнести фрукты.

Го Бохай подошел к корзине, что уже была на столике. Потянувшись за персиком, он обернулся к удаляющейся фигуре:

– Минь-Минь хочет? Их слишком много для меня одного.

Девушка замотала головой:

– Нет-нет! Молодой господин будет недоволен, если узнает, что ваша служанка съела хотя бы один. Он сказал, что все до единого фрукты принадлежат вам, и попросил проследить, чтобы на них никто даже не смотрел. – Она поклонилась и, не поднимая головы, закрыла за собой двери, оставив Го Бохая вновь одного.

«Значит, не злишься…»

Он сел на пол, поднес ко рту ароматный персик и, прикрыв глаза, откусил, но проглотить не смог: мешало волнение, что он сдерживал весь день. Постепенно волнение сменилось облегчением, а на душе стало теплеть, как от мягких лучей солнца, но бесконечная тревога не отступала, она будто поднималась откуда-то со дна живота и противилась напускному спокойствию. Чтобы не поддаться этому неприятному мгновению, Го Бохай все же проглотил кусочек фрукта и незамедлительно направился вон из комнаты.

«Надо найти…» – произнес он про себя, уже позабыв свое наказание демону.

Обойдя поместье и не найдя демона, он спустился к конюшне. Несмотря на то что лошади уже спали, Го Бохай все же ворвался внутрь. Он взял одного из скакунов и помчался в город, запрещая себе становиться мягче от злосчастного фрукта, что оставил сладкий привкус на губах.

Приблизившись к освещенным фонарями улицам города, мужчина спешился и оставил лошадь у входа, а сам торопливо вбежал через массивные ворота. Он так быстро несся верхом, что добрался туда не за двадцать минут, как обычно, а за десять, доведя скакуна до дрожи в ногах. Го Бохай прошелся по улицам южного рынка, где часто встречал демона, но не обнаружил ни черного кота, ни ворона.

– Сянцзян… – он обошел все близлежащие павильоны, знаменитые вкусными вином и угощениями.

И прохожим это не особо нравилось. Каждый, кто встречал его на пути, думал, что наставник с горы Хэншань вусмерть пьян, раз ведет разговоры сам с собой. Люди глазели на странное представление, слегка посмеиваясь, и шли дальше.

– Сянцзян!

Это была уже третья улица, по которой он прошел, не оставив ни одного темного переулка без внимания. Го Бохай при всей своей чистоплотности даже не испугался местной грязи. Заглядывая в просветы между домами и копошась там в пустых ящиках, он снова удрученно возвращался обратно на освещенную дорогу. Сделав еще пару шагов, он остановился и заметил до боли знакомый силуэт.

«Вот же… Вас только не хватало…» – промелькнуло в его голове.

По другую сторону улицы стоял мужчина, который, только встретившись взглядом с господином Го, уверенно зашагал ему навстречу. Энтузиазма наставника поубавилось: подошедший человек поприветствовал его с нескрываемым недовольством, будто был стражником города, а Го Бохай – нарушителем спокойствия.

– Господин Бань.

Вот кого Го Бохай сейчас точно не желал встретить, так это начальника округа Цзыю – уважаемого всеми господина Бань Хэна. Наверняка его сын уже пожаловался, раз, увидев знакомого ему наставника с горы Хэншань, этот господин отбросил все свои дела и решительно подошел, явно рассчитывая на беседу. Мужчина, стоящий перед Го Бохаем, был одет в дорогие синие шелка, а его волосы были собраны в пышный пучок, закрепленный чиновничьим головным убором. Он производил впечатление доброго и благочестивого господина, в отличие от своего отпрыска. Однако если старший из семейства Бань являлся на гору Хэншань не для обсуждения каких-либо политических вопросов, то его визит всегда сопровождался неприятными высказываниями в адрес наследника клана У. Госпоже и наставнику частенько приходилось выслушивать его причитания на счет У Чана, хотя, надо заметить, его выражения почти всегда были предельно корректны и по делу.

Зачастую горожане Тяньцзинь, стараясь избежать встречи с властной женщиной из правящего клана, бегали плакаться именно к нему, как к самому частому посетителю главенствующего дома Севера, поэтому, когда его голова начинала трещать от их нытья, он поднимался наверх, дабы передать семейству общее возмущение. Но он был не так уж прост. Расчетливый и прагматичный, господин Бань всегда продумывал каждое свое действие. Объявляясь на вершине горы, мужчина докладывал госпоже о недовольстве народа, но делал это так, словно его самого переполняло волнение за юного наследника. Госпожа У осознавала роль сердобольного господина в судьбе ее сына: этот человек мог сильно повлиять на мнение старейшин о будущем небожителе – У Чане. А господин Бань, в свою очередь, не давал себе забыться: оскорби он женщину, нелестно отозвавшись о ее чаде или о ее материнском долге, тут же все, что он имеет, по одному приказу отберут, и останется от его величия только большое поместье, которое со временем не на что будет содержать.

Из-за этого все их встречи зачастую сводились к одному: юный У Чан должен понести наказание за свои проступки, чтобы не испортить репутацию, а значит, и путь к вознесению. Но не все было так просто. Господин Бань ощущал цепкие руки клана на своей шее и поджидал, когда наконец его зависимость от семейства У пропадет. Это должно было случиться благодаря будущему богу из его семьи – Бань Лоу. Мужчина питал огромные надежды относительно этого и вкладывал в своего сына все, что было возможно, представляя, как Бань Лоу примкнет к Небесам в роли новоиспеченного бога войны, прославив отчий дом. Вот тогда, как он считал, можно будет с легкостью вздохнуть и полностью прибрать к рукам город у подножия горы, которым он заправляет сейчас по указу главы Севера.

– Го Бохай, – обратился господин Бань, – думаю, госпожа У вам уже рассказала, в чем провинился юный господин месяц назад?

– Да, – прозвучал краткий ответ.

Наставник с горы Хэншань уже готовился выслушивать недовольные речи учтивого господина об инциденте, произошедшем днем ранее. Однако русло повернуло в иную сторону.

– Я еще тогда хотел встретиться с вами лично, но так вас и не нашел.

– Зачем же?

– Кхм… – Бань Хэн мягко кашлянул. – Я понимаю, мой сын – не подарок, он и молодой господин У с детства не ладят, и сейчас мой А-Лоу явно чем-то разгневал наследника, раз тот так с ним обошелся… Но А-Лоу не признается.

Даже при большом желании Го Бохай не стал бы озвучивать мысли, роящиеся в его голове, в лицо господину, так как это, думалось ему, то же самое, что протягивать руку змее. Про себя он спросил: «Любопытно, и как же, со слов Бань Лоу, наследник обошелся с ним?»

– Я, как никто другой, желаю, чтобы мой сын и молодой господин У сдружились или по крайней мере перестали грызться, как две голодные собаки. Потому я хотел обратиться к вам за советом. Как мне стоит поступить, чтобы ссоры между нашими домами угасли?

Го Бохай не поспел за своей мыслью, как она уже прозвучала в голове: «Сына воспитать». Все же он придержал ее при себе и, не скрывая безразличия, убрал руки в рукава. Начальник округа Бань вдруг принялся заискивать:

– Может, господин Го пройдется со мной и я попробую убедить его в чистоте своих намерений?

На лице собеседника четко читалось: что бы ни случилось, что бы сейчас наставник ему ни ответил, тот все равно добьется желаемого. Поэтому Го Бохаю оставалось только идти рядом, выслушивая его душещипательную, никому не интересную историю.

– На самом деле Лоу неплохой мальчик, он чуткий и добрый…

«Видимо, только с вами».

– Он постоянно мне рассказывает, как восхищается молодым господином У…

«Вот странность. Мне казалось иначе».

– Мой мальчик вырос без матери. Полагаю, вы должны понять, как это тяжело…

Шаг Го Бохая замедлился.

«Тяжело что? Воспитание ребенка без родителей? – нутро наставника закипело, и он чуть не произнес мысли вслух. – А вы забавный… Мой ученик буквально растет без родителей и каким-то необычайным образом умудряется быть воспитаннее вашего избалованного сына!»

Поначалу Го Бохай думал отделаться от досаждающего господина, несколько раз кивнув тому в ответ, вот только, услышав начало «печальной» истории, втекающей ему в уши, он не растрогался, а даже наоборот – необычайно разозлился. «Если сравнить жизнь двух этих юношей, – думал он, – то в действительности наследник клана У страдал сильнее: несмотря на то что его окружала роскошь с самого рождения, он был лишен шанса насладиться ею. Притом что семья была полной, сына не тешили любовью, а от действий правителей клана У Чан каждый день мучился. Разве не лучше быть вовсе лишенным семьи, чем жить в окружении безразличных к твоим мечтам и желаниям родителей? Разве не лучше быть сыном простолюдина, нежели правителя Севера, что взвалил на ребенка слишком много надежд? Разве не лучше быть никем, чем наследником огромной территории и изо дня в день выслушивать, как вот-вот станешь богом, хотя сам этого не желаешь»? И, в отличие от господина Бань Хэня, рассказывающего о тяжелой жизни воспитателя, Го Бохай в этом вопросе был куда опытнее, ощутив тяготы воспитания непослушного мальчишки на себе.

Как только наставника приняли в клан, юный наследник неожиданно для всех начал быстро проникаться к нему доверием, по причине чего Го Бохаю становилось с каждым днем труднее смотреть на ребенка исключительно как на своего ученика. Душа мужчины из ночи в ночь плакала и терзалась. Лет до восьми мальчик прибегал к нему, крепко прижимался к подолу его одеяний и рыдал – то из-за злой женщины, что считалась его матерью, то из-за главы, что гневался на него за очередную проделку. Это разбивало сердце мальчика. Хотел ли он после всего этого идти по предначертанному судьбой пути? Очень маловероятно. Но самое страшное, что когда-либо слышал Го Бохай от плачущего дитя, – обидные слухи, которые ранили обоих.

– Учитель! Они… говорят, что я не сын главы! Почему они так говорят?

И наставник каждый раз прижимал ребенка к себе, пытаясь забрать его боль. Аккуратно, словно что-то хрупкое, держа его у своей груди и обвивая руками, он старался подарить ему ту защиту, что не давали самые близкие, и утверждал:

– Это неправда.

– Правда! Зачем тогда им… такое… говорить?!

– Из зависти.

Было бы чему завидовать! Матушка государыня меня не любит! Тогда… это… правда!

– Нет, У Чан, нет.

– Она накричала на меня из-за того, что я ее об этом спросил! Только что!

Как бы Го Бохай ни пытался унять сомнения наследника, переубедить его, открыть ему глаза на льющуюся из чужих уст ложь, ничего не выходило – ребенок будто желал услышать подтверждение слухов, а не их опровержение. Спустя время воспитанник повзрослел и утратил часть детской наивности. Стал спокойнее воспринимать нападки завистливых и рождающих гнусные сплетни, но все же остался при своем, продолжая считать, что он не настоящий наследник клана. Да и как наставник мог разрушить эти укоренившиеся убеждения, если юноша замечал родственные отличия: пепельные волосы, черные, словно ночь, глаза и до странного непохожие ни на одного из семейства черты лица. У Чан схож был с отцом и матерью лишь характером, вспыльчивым и нетерпеливым, но и тот начал меняться под влиянием чуткого наставника. Сомнения ребенка неоднократно подкрепляла его мать. Го Бохай не помнил ни дня, чтобы женщина хоть раз проявила свою материнскую любовь к У Чану, но зато отлично помнил другое… То, как господин Бань общался с собственным сыном – Лоу. Если его семейство заявлялось на гору в полном составе, то отец юноши, когда, как он считал, никто не видит, вымещал на своем так называемом добром и чутком сыне все недовольство, ни капли не жалея его чувств. И выглядело это поистине жалко. Потому Го Бохай не мог верить словам начальника округа, видя в лице этого уважаемого только раздражение к отпрыску, носящему его фамилию. Все слова о заботе и любви, о которых тот так сладко сейчас пел, и стали причиной недовольства Го Бохая.

Делая вид, что увлеченно слушает, Го Бохай решил опуститься до маленькой подлости и поступить с собеседником эгоистично – так же как господин Бань каждый раз вел себя со своим сыном. И пока тот слезно распинался, Го Бохай направился по уже знакомой тропе, о которой ему поведал Сянцзян.

– Вы же понимаете меня, Го Бохай?

– Возможно, как никто другой.

Вскоре оба остановились у небольшого здания, из которого на всю округу разносился шум.

– Ставлю еще!

– Что?

– О-о-ого, играем!

Строение, освещенное снаружи лишь двумя уличными фонарями, было игорным домом и называлось Домом удачи, и его посетители зачастую проводили там все свое свободное время.

– Уважаемый господин Бань, – обратился Го Бохай. – Не кажется ли вам странным, что нынче молодые люди с раннего возраста начинают с пристрастием посещать подобные места?

Собеседник оставил свой рассказ и в недоумении посмотрел на мужчину, а после на вывеску.

– «Дом удачи». Ох, да, не могу не согласиться с вами, ведь подобные места – концентрат несчастий и нищеты Тяньцзиня! Молодым господам не стоит даже ходить по здешним закоулкам, не то что заходить в подобные места. Но все же я не понимаю, к чему вы?

Никак не отреагировав на вопрос и сдерживая пыл, Го Бохай продолжал пристально смотреть на открытые двери, из которых продолжало литься веселье на улицу. В его мыслях пронеслось «Вот же бесстыдник…», адресованное не стоящему рядом, а тому, кто был внутри.

С улицы через распахнутые окна были видны лишь очертания мужчин, образовавших толпу. Они метались из стороны в сторону, как кучка дворовых петухов вокруг единственной несушки, и все время кем-то восхищались.

– Выиграл! Невероятно!

Зрители создавали хаос, толкаясь и склонясь над центральным столом у входа, продолжая громко удивляться.

– Невозможно, чтобы так везло!

– Господин, господин, сколько вы уже играете? Расскажите нам!

– Да чтоб я жил всю жизнь в своем сарае, но такого продуманного хода я еще не видывал!

Их внимание привлекла разыгранная партия в любó[31], или, по-местному, игру в палочки. Ранее любо́ несла куда больший смысл, ее правила были известны только аристократам Поднебесной, а играли в нее отнюдь не из-за азарта. За пару тактических ходов решались судьбы и закрывались политические конфликты домов, но спустя десятки лет игра, дойдя до простого люда, стала обычным развлечением наравне с подкидыванием монеток или игральными костями.

В толпе зевак вдруг поменялся настрой.

– Ха! Проиграл!

– Нет! Как так, молодой господин? Я же на вас поставил!

– Как так вышло?

Теперь же азарт заключался в ставках. Тот, кто выигрывал, получал одну десятую ставленного на него, принеся прибыль хозяину игорного дома, а тот, кто проигрывал, выслушивал гнев зрителей. Зачастую ставки для кучки голодранцев были невероятными, поэтому они только и могли что глазеть. На те деньги, что сейчас были проиграны, можно было арендовать маленький клочок земли для всякого рода занятий или же привести с Востока высочайшего качества ткани.

Расстроенные выкрики привлекли начальника округа, и он уже не менее заинтересованно, чем зрители, принялся наблюдать за происходящим. Мужичье плевалось от досады, ни капли не стесняясь хозяина заведения. Их недовольство сопровождалось фырканьем и далеко не лестными высказываниями. И вот толпа наконец разошлась, показав играющих. Ближе ко входу сидел пожилой человек, а перед ним, склонив голову на стол, юноша. Мужчина, утешая соперника, похлопал его по плечу, выпрямил свою горбатую спину и удалился, а господин Бань наконец-то смекнул.

– А-Лоу! – в голос возмутился он.

«Он самый», – про себя ответил Го Бохай.

Отец юноши, ничего не сказав, довольно грустно взглянул на наставника, кивнул ему, в знак чего – не совсем ясно, и забежал внутрь. Дальнейшая судьба Бань Лоу Го Бохая мало интересовала, как и его воссоединение с отцом. Достаточно было увидеть побледневшее лицо юного игрока, чтобы осознать, насколько он страшится разгневанного родителя.

Отойдя подальше, Го Бохай замер. Из темного переулка вышла и перегородила ему дорогу маленькая животина, мокрая и с головы до лап грязная. Если бы не длинный, волочащийся за животным хвост, было бы довольно сложно понять, что это или кто.

– Где же ты был?

Кот недовольно посмотрел на Го Бохая, развернулся и прошел вперед.

– Я тебя везде искал! – бросил наставник ему вслед.

Животное остановилось на мгновение, словно подумав о чем-то.

– Да знаю я! – раздался голос со стороны кота. – Смотрю, моей информацией хорошо пользуешься.

– Стой, почему сразу не явился?

Вильнув головой, кот сердито промолвил:

– Посмотри на меня! Демон Тьмы живет на улице, как… как вшивая дворняга! До чего я опустился, волочась за тобой по смертному миру, я даже свой человеческий облик не хочу принимать, чтобы не видеть, как низко пал! – Он недовольно шлепнул мокрым хвостом о дорогу и примостился на земле. – Из-за троицы небесных служителей, встретившихся на моем пути, я был вынужден прятаться по закоулкам, и в этом виноват ты, ведь это ты запретил показываться тебе на глаза!

Услышанное насмешило Го Бохая:

– Разве это проблема? Такого, как ты, это никогда не останавливало. Говори, кто те небожители?

Сянцзян оскалился, но промолчал. Го Бохай добавил:

– Если ты думаешь, что я стану вымаливать это из тебя, то ты сильно ошибаешься!

– Хватает же наглости так со мной общаться! – тихо прошипел демон в ногах Го Бохая. – Лучше бы я защищал порог домов развлечений, чем тебя! Веселые девицы и те были бы поуважительнее ко мне!

– Довольно! Этот разговор уже поднадоел. Лично я об этом никого не просил, ты волен вернуться к своему хозяину, все равно от тебя никакого толку!

– Неблагодарный… Сам разбирайся со своим проблемным мальчишкой! – кот снова недовольно шлепнул хвостом. – Ты думаешь, оно мне надо? Из раза в раз разбираться с вашими проблемами, следить за твоим учеником или таскаться за этим Бань Лоу, чтобы выведать все о нем! Как и ты, я свою судьбу не выбирал.

За двести лет, проведенных вместе, одни родные души в минутной разлуке наполняются неумолимой тоской, другие же – не схожие ни в характере, ни во взглядах – счастливы возможности не встретиться снова. Го Бохай и Сянцзян как раз желали более не видеться. Но положение дел вынуждало их терпеть друг друга. По указанию самого владыки царства демонов Сянцзян из тени приглядывает за Го Бохаем, но своим присутствием мало чем тому помогает, скорее даже портит. Демон Тьмы не умеет вовремя замолкать, не умеет и останавливаться, когда просят. Но все же образ потрепанного кота в Го Бохае вызвал сочувствие. Он вздохнул, словно выпуская остатки недовольства, и, склонившись над котом, произнес:

– Давай забудем все сказанное друг другу, как и ранее…

Кот опустил голову, продолжая подметать хвостом улицу, словно его волновало еще что-то.

– Го Бай…

– Не обращайся ко мне так! Ты же знаешь это! – настроение Го Бохая резко переменилось, как небо в плохую погоду.

Сянцзян поднял свои кошачьи глаза.

– Они снова объявились.

Теперь Го Бохай решил промолчать, создав неприятную для обоих паузу в диалоге. Он моментально понял, о ком Сянцзян говорит, и задавать сейчас уточняющие вопросы было бы довольно глупо с его стороны.

Демон Тьмы, заметив растерянный взгляд собеседника, продолжил:

– Из-за твоей силы, из-за твоей выходки они обнаружили нас! И ты знаешь, насколько некоторые боги упертые, но все равно не сменишь поместье семейства У на любое другое место, дабы защитить нас, правда?

– Но как же… – Го Бохая бросило в холод.

– Мальчишка? Если ты и правда хочешь помочь ему, не прибегай больше к своей силе: каждый раз небесные служители находят нас только по твоей вине. Не вмешивайся, дай мне все решить.

И Сянцзян был как никогда прав. Со всей своей демонической хитростью он ловко заметал следы их пребывания в Поднебесной. Даже когда несколько богов, идущих по их пятам, подбирались все ближе и ближе, он ловко оборачивал ситуацию в свою пользу и прокладывал путь к отступлению. Вот только тот, кто был всегда рядом с ним, постоянно обесценивал его труды, подвергая и себя, и его опасности. Сянцзяну приходилось чуть ли не с боем спасать Го Бохая, а после ровнять с землей место, где их обнаружили.

Небеса решили во что бы то ни стало поймать демона Непогод – Го Бохая, поставить его на колени перед Верховным советом, чтобы провести долгожданный суд, – наверное, самое ожидаемое событие для небесного чертога. Вот только они просчитались: владыка темного мира, демон Душ, под чьим покровительством находился Го Бохай, предвидел подобное и потому приставил к нему лучшего из своих подчиненных. Для демона Тьмы тот день стал огромным потрясением и разочарованием, ведь Сянцзян являлся страшнейшим врагом бессмертных, вторым после покрытого мраком и тайной владыки всех нечестивцев. В разное время Сянцзян был правой рукой многих правителей мира демонов. Кого бы не оскорбило при таком положении таскаться изо дня в день за упертым Го Баем, который даже не хотел раскрыть тайну, – что демон Душ в нем такого нашел?

По этой, а может, и по другой причине их знакомство прошло не совсем гладко. Они, как две бешеные кошки, грызлись изо дня в день. В сравнении с их враждой неприязнь двух юношей из семейств У и Бань покажется лишь баловством. Тогда Го Бохай был слишком упрямым и своенравным, а Сянцзян – грубым и невежественным. Однако все же со временем они смогли найти общий язык и научились терпеть друг друга.

Сянцзян некоторое время смотрел на Го Бохая, и в голове звучало предупреждение того бога войны с городского рынка. Спустя какое-то время он поинтересовался:

– Зачем ты меня искал? Я же ушел с горы Хэншань, как ты и велел.

– Нужно, чтобы ты присмотрел за молодым господином, пока тот проводит дни в своих покоях.

Услышав это, демон чуть не заревел по-кошачьи:

– Опять?! Да сколько можно… Ты, видимо, лишился рассудка. Он уже совсем взрослый, чтобы за ним приглядывать! Одумайся! Ты ведешь себя с ним, как несушка!

Го Бохай уже желал возразить, но успел только произнести: «Да, но…» – как яркая вспышка захватила все его внимание. Небеса разверзлись, с грохотом содрогая все земное. Облака расступились, и огромный столб белого света ударил в Поднебесную. Ночь тотчас сменилась днем: стало настолько ясно, что даже тени, падающие от выбежавших на улицы людей, стерлись. Свет ослеплял, и, если бы не познания смертных об этом знамении, можно было бы посчитать, что наступил конец, за которым – лишь кромешная тьма.

Го Бохай не раздумывая обернулся к коту, прикрыл лицо рукавом, дабы не ослепнуть.

– Сянцзян! Сопровождать молодого господина У на церемонии Посвящения будешь ты!

Глава 9

Часть 1

Юный будущий небожитель

Наутро после инцидента, всполошившего все и вся в Поднебесной, у покоев молодого господина собралась небольшая толпа: несколько слуг, что держали в руках аккуратно свернутые одежды, наставник и госпожа У. Последняя стояла в центре и негодовала:

– Еще не проснулся? – Женщина с самого восхода солнца ожидала увидеть сына в приемном зале, уже одетого и готового ко всему, что бы ему ни предстояло, и, не дождавшись этого, сама пришла к его дверям.

Одна из служанок, не поднимая головы, промолвила:

– Г-госпожа, извините, но мы правда не смогли до него достучаться…

– Бесполезные! Немедленно проверьте, может, с ним что случилось!

– Госпожа, прошу. Это я запретил им заходить внутрь, – спокойным голосом перебил ее Го Бохай.

В подтверждение его слов слуги закивали.

– Получается, ты разрешаешь ему проспать такой день? – ядовито добавила хозяйка.

Го Бохай улыбнулся:

– Знаете, госпожа, есть старое поверье: если зайти в спальню мужчины без дозволения – быть беде. Нужен как минимум благоприятный знак, например – увидеть кота[32].

Подобная примета действительно была распространена в местных краях. Считалось, что четвероногое приносит удачу, но подобное ожидаешь услышать скорее от пожилых людей, нежели от миловидного аристократичного господина. Женщина скривилась, не успев высказать, как наставник старомоден в верованиях, но, к своему удивлению, и правда увидела черного кота. Животное запрыгнуло на перила, воссело на них и, размахивая хвостом, принялось наблюдать за столпотворением.

Его приметили слуги, и тут же раздались изумленные охи.

– Вот видите… – Го Бохай, не скрывая улыбки, подошел к двери и, перед тем как войти, попросил: – Не стойте здесь, я скоро приведу господина в приемный зал.

Слуг и убеждать не нужно было: не поднимая глаз, они растворились в своих заботах. А госпожа даже не успела ничего промолвить, как двери перед ее лицом захлопнулись.

Го Бохай тихо вошел и внезапно понял, что давно не заглядывал к ученику. Юноша чаще всего приходил в покои наставника, нежели приглашал к себе. Окинув комнату взглядом, Го Бохай счел ее обстановку восхитительной, но далеко не примерной.

Покои молодого господина были в два раза больше его собственных и вместо одной комнаты, как у наставника, состояли из двух: комнаты для приема и спальни, которая была скрыта за длинным шелковым пологом алого цвета, так что не совсем было ясно, есть ли за ним кто-то. В комнате для приема у стены стоял большой открытый шкаф, который всем своим видом кричал: приберитесь здесь! В нем небрежно были распиханы книги, развернутые свитки свисали по краям полок, а прямо перед шкафом горкой валялись письма и рваная бумага.

В другой стороне комнаты стоял цвета темного нефрита письменный стол, заваленный пожелтевшими томами и исписанными листами, которые, по-видимому, уже не вмещали переполненные полки. Го Бохай, немного прищурившись, взглянул на его поверхность: ученик, похоже, что-то недавно писал и второпях опрокинул емкость с тушью, из-за чего все, что там лежало, окрасилось в глубокий черный цвет.

В этой комнате был не то что бардак, а царил сущий хаос, из-за чего Го Бохай с ужасом подумал: «Слуги здесь совсем не прибираются?»

У перегородок, разделявших спальню и комнату для приема, стояли две большие изысканные вазы из голубого фарфора. Только вот утонченная работа мастера не интересовала наследника: из одной вазы торчал отцовский меч, который У Чан будто хотел в ней спрятать, а на другой и вовсе красовалась трещина от слабого удара.

Го Бохай подошел к красным полотнам, за которыми должен был отдыхать У Чан, и остановился. Он провел рукой по первому ряду тонких тканей – а всего их было около десяти, – отодвинул их в сторону и увидел еле заметный, размытый силуэт лежащего на большой постели, застеленной такими же, только более плотными алыми шелками. Фигура юноши шевельнулась, и, не желая его потревожить, Го Бохай отдернул руку.

Особого смысла звать ученика по имени не было, да и наставник знал, как сложно его разбудить. Убеждался в этом Го Бохай не единожды: у наследника не сон, а настоящая зимняя медвежья спячка. Ни словами, ни действиями до него не достучаться, можно лишь смиренно ждать, когда наследник сам пробудится. Однажды у господина Го почти вышло разбудить этого «медвежонка», когда тот уснул за изучением книг в покоях наставника. Но даже тогда все усилия растолкать воспитанника ото сна не увенчались особым успехом: тот лишь приоткрыл глаза и принялся разговаривать с учителем, продолжая видеть сон, – именно в такие моменты добиться чего-либо внятного от У Чана было попросту невозможно.

Го Бохай шагнул назад и, не заметив валяющийся под ногами свиток, наступил на него. Он-то и стал причиной падения наставника. Мужчина почувствовал, как теряет равновесие, и инстинктивно ухватился рукой за красные ткани, свисающие перед ним. Полотна не выдержали такого натиска и с треском надорвались, не дав Го Бохаю и капли надежды на спасение. Падая, к счастью или не очень, он успел второй рукой схватиться за вазу, из которой торчал меч. Но та также не была благосклонна к нему и позволила несчастному с грохотом свалиться на пол. Го Бохай примерно понимал ценность этого фарфора и потому решил в первую очередь подумать о его спасении, а не о своем. Он обнял вазу обеими руками и, лишь когда встретил затылком пол, поприветствовал взглядом вываливающийся из горлышка сосуда меч. Оружие издало металлический скрежет и встретилось со лбом мужчины. Только сейчас Го Бохай прочувствовал, насколько оно тяжелое.

Удерживая вазу и молча проклиная боль во лбу, он повернул голову в сторону кровати. Если бы У Чан сейчас был свидетелем падения наставника, то наверняка разразился бы смехом: «Учитель! Ха-ха-ха, извините! Но вы же самый ловкий, кого я знаю!» – именно такая ироничная реакция ученика мелькнула в голове Го Бохая. Но У Чана этот шум не разбудил.

Го Бохай аккуратно вылез из-под вазы и поставил ее на место. Он сразу же подбежал к бронзовому зеркалу и взглянул на себя. По ожиданиям, на голове должна была красоваться шишка, но пока что там виднелась только красная отметина, оставленная рукоятью меча. Он натирал лоб в попытке унять боль и вдруг услышал позади шорох. Го Бохай замер, размышляя про себя: «Ужасно! Ужасно!»

Опустив взгляд на лежащий на столе мешочек камушков для игры в вэйци́[33], наставник схватил его и приложил ко лбу.

«Что делать?.. Что?..» – не успел он закончить свою мысль, как из-за спины раздался сонный голос:

– Учитель?

Го Бохай, только услышав это, решил резко обернуться и в своей элегантной манере, не подавая вида, сказать: «А кто же еще мог зайти к тебе в покои?» – но так у него не вышло. Как только он попытался повернуться, его сковал стыд от донесшегося звука, похожего на смех:

– Хах! – по-видимому, то был Сянцзян, который наблюдал за всем происходящим. Го Бохай рассвирепел и скомандовал, но только про себя: «Пущу на суп!»

– Учитель?

Держа на лбу прохладный мешочек, Го Бохай высоким голосом воскликнул:

– Д-да! Прошу, У Чан, побыстрее оденься, нам нужно идти!

Сонный наследник, повинуясь, накинул одежду на свою нижнюю рубаху и штаны.

– Извините, учителя возмутил мой вид? – смущенно поинтересовался У Чан, в спешке завязывая пояс.

– Нет, с чего бы?

Го Бохай посмотрел на свое взволнованное лицо в зеркало, на отражение одевающегося ученика и понял: вариантов в юной голове было немного. Реакцию покрасневшего наставника можно было принять за ответ на оскорбление, иначе почему тот столь взволнованно торопит наследника в сборах? Он убрал мешочек с камушками со лба и на этот раз увидел там приличных размеров шишку.

«О, нет… нет-нет-нет!» – такое точно не объяснить без подробностей, поэтому он вновь прикрыл позорный бугорок мешочком и обернулся к воспитаннику.

– Готов?

У Чан, натягивая сапог, в недоумении спросил:

– К чему?

– Верно, ты же все проспал… Расскажу по пути.

Юноша подошел ближе и предстал перед наставником в весьма неприглядном виде: непричесанные волосы торчали во все стороны, словно всю ночь боролись с подушкой, а заспанное лицо было изрядно помято.

Зевая, У Чан промямлил:

– Извините… я еще не совсем проснулся.

Го Бохай удивленно приподнял бровь.

«Что же ты всю ночь делал, раз к полудню все еще не выспался?»

И словно прочтя его мысль, У Чан произнес:

– Этот ученик всю ночь не мог уснуть. Он не желал, чтобы наставник злился на него из-за его упрямства, и отправил служанку к нему. Скажите, Минь-Минь принесла вам то, что я просил?

И только сейчас на Го Бохая снизошло озарение: они общаются как ни в чем не бывало, словно ничего такого серьезного, из-за чего стоило бы переживать, и не случалось. У Чан смотрел на него, как и ранее, черными, как мгла, и глубокими, как океан, глазами, и в них не было того страшного презрения или недоверия, с которыми боялся столкнуться Го Бохай. Сдерживая восторг от улетучившихся переживаний, наставник ответил:

– Д-да, благодарю…

– Это же замечательно! Только, учитель…

– М-м-м?

– Что с вами стряслось?

Го Бохай в непонимании поморгал.

– Ты о чем?

– Вы держите у лба…

– А-а-а! Это? Не стоит переживать, – помахал Го Бохай рукой перед своим лицом. – Просто у учителя болит голова, не более…

– Ученик как-то может помочь?

Го Бохай, краснея, промолчал.

– Может, я взгляну?

– Нет!

Над их головами, на крыше, раздался шорох и растянутый смех: «Ха-ха-ха-ха!»

У Чан даже не успел уточнить, зачем наставнику мешочек с нефритовыми камушками для игры в вэйци, что были сделаны вручную и подарены наследнику клана вместо обычных фишек, как отвлекся на этот шум. Он поднял голову к потолку.

– Что это?

– Наверняка тот старый дрянной кот, что никак не может наконец испустить дух. Пошли. – Го Бохай проводил воспитанника к выходу и, не убирая руки со лба, начал торопливо объяснять: – Вчера ночью Небеса дали знак. С сегодняшнего дня ты будешь готовиться к вознесению. На днях старейшины решат, откуда начнется процессия. Мы с тобой это много раз обсуждали и… – Он остановился, заметив, как У Чан замедлил шаг.

Растерявшись, он начал запинаться: «Но… Но…» – и тут же услышал:

– Не переживай. Я буду с тобой до твоего отъезда.

От этой новости У Чан остолбенел:

– Что?! Вы разве со мной не поедете?

– Нет. Наставники в этой процессии не участвуют. Ты должен выступить один, показав всем, каким благочестивым богом ты станешь.

– Я… – У Чан опустил голову, скрывая растерянность во взгляде. – Я не смогу.

Юный господин сжал руки в кулаки, пытаясь сдержать внутреннее возмущение: все же он надеялся, что этот день никогда не наступит.

– С чего бы это? – прозвучал голос Го Бохая.

– Мы… не все изучили… Я плохо владею оружием, я не умею себя контролировать… – Ноги У Чана сделали шаг назад. – В конце концов, мне нечего показать народу!

– Не говори глупостей, мы столько с тобой занимались. Ты лишний раз себя запугиваешь дурными мыслями.

Но У Чан никак не отреагировал на эти слова, продолжая смотреть себе под ноги. Го Бохай наконец понял, что слишком резко окунул воспитанника в омут новостей.

– У Чан, пойми, – он опустился на корточки перед учеником так, что стало видно растерянное выражение на юном лице, – то, что тебя сейчас это взволновало, уже говорит о тебе как о достойном человеке. Любой другой даже не задумался бы о таком, а ты сразу осознал, где могут быть твои слабости. – Го Бохай взял свободной рукой ладонь воспитанника и добавил: – Поэтому этот учитель и спокоен за тебя. Он уверен: на церемонии Посвящения будущих богов ты покажешь себя лучше всех.

У Чан приподнял голову, не встречаясь со взглядом наставника.

– А меч? – скромно пробурчал он.

– М-м-м?

– Вы подарите этому ученику свой меч?

«Ха…» – усмехнулся мысленно Го Бохай.

– Конечно, как и обещал.

* * *

Гора Хэншань. Приемный зал.

Госпожа У наконец выдохнула спокойно: в дверях объявились сразу оба – Го Бохай и У Чан. Однако, только увидев их, она начала с возмущений:

– Почему так долго? Вы словно от центра Тяньцзинь сюда пешком шли!

Оба виновато склонили головы.

– Усаживайтесь побыстрее… У Чан! – женщина заострила свое внимание на сыне. – Что за вид?

Она так громко это выкрикнула, что у двоих в дверях зазвенело в ушах.

– Я только проснулся, матушка государыня, ни к чему так сотрясать воздух.

Воспитанник и наставник уселись на места, как вдруг У Чан вопросил:

– Что это?

Перед ним лежали аккуратно свернутые ткани. Он приподнял их, взглянул и понял: это же будущие одеяния для церемонии! Лицо юного господина приняло хмурое выражение. Пренебрежительно он отодвинул их от себя, выказав негодование.

– Не нравится? – улыбаясь реакции наследника, поинтересовался наставник.

– Конечно же нет! Я что, буду готовиться стать уличным циркачом, раз вы предлагаете надевать такое?

За пылким высказыванием последовал шлепок руки госпожи по столу.

– Это лучшие шелка с Востока, что нам привезли! Что в них такого унизительного?

– Да хоть с самих Небес! Я не буду надевать на себя такое – больше для девиц подходит, чем для будущего небожителя!

– У Чан! – разгневалась госпожа, подскочив на ноги.

Не прошло и минуты, как приемный зал поместья вновь наполнился спорами и криками. Холодное выражение лица женщины сменилось гневным, даже яростным. Казалось, она вот-вот лопнет от переполнявших ее эмоций.

– Ну-ну, не гневайтесь, госпожа, – принялся успокаивать ее Го Бохай. – Я свожу его на рынок, чтобы…

– Нет! Я заставила слуг обшарить все рынки на Востоке, эти шелка нам непросто достались! Он наденет это!

Не желая повиноваться, У Чан сложил руки перед собой и отвернул голову, выказав непоколебимый отказ. Его жест ввел госпожу в полнейший ступор. Не зная, как поступить, она принялась сверлить сына взглядом. Сил находиться на поле немой войны между этими двумя у Го Бохая более не оставалось. Каждая такая встреча заканчивалась для него мигренью, а на сегодня боли в его голове было уже предостаточно. К тому же он прекрасно понимал: у его воспитанника, как и у породивших его людей, целая телега упрямства. Если их не усмирить сейчас, пойдя на поводу у кого-то одного, то они так и не придут к общему решению. Поэтому он обратился к обоим:

– Будет вам, мы же не для споров здесь собрались. Да и настоящие платья небожителей не имеют швов[34], этот же наряд можно заменить любым другим. Незачем ругаться из-за подобного.

И попытка оказалась удачной. Госпожа приняла его слова, вздохнула, переведя дух, уселась на место и, обратившись к мужчине, пояснила:

– Северную территорию избрали как начальную точку процессии. Вот из-за чего я так встревожена…

Сдержав удивленное «что?», Го Бохай слегка напрягся.

– Мы не рассчитывали на подобное, – продолжила госпожа. – Наверное, со времен падения династии Агатового императора это впервые… Нам нужно как можно скорее приготовиться к приезду старейшин и будущих небожителей с других территорий Поднебесной. И все должно быть идеально…

Го Бохай даже за своими мыслями не поспевал: «Так быстро приняли решение?..»

– Нельзя упасть в грязь лицом перед ними, и… – Она повернула голову в сторону сына, закончив фразу, пристально глядя на него: – На днях приезжает глава.

У Чан быстро обернулся к ней, и по его лицу казалось, что он не сильно этому рад: в глазах было больше испуга, чем радости, вызванного долгожданным возвращением отца.

В повисшей тишине раздался голос Го Бохая:

– Хорошо, госпожа.

Встретившись взглядом с сыном, женщина добавила:

– Он уедет сразу же после церемонии Посвящения, поэтому, прошу, не избегай в этот раз встречи с ним.

Она так вкрадчиво это произнесла, что у наставника зародились опасения. Го Бохай не сильно вдавался в отношения главы клана и его наследника, но сейчас это прозвучало так, словно они уже давно надломились.

– Я постараюсь, – коротко бросил юноша.

– От вас двоих требуется лишь одно – быть готовыми к церемонии. Го Бохай, – госпожа перевела взгляд на него, – надеюсь, вы знаете, что надо делать, уж в этом мне не надо участвовать?

– Не надо, – мужчина выпрямился и добавил: – Лучше приготовьтесь к приезду главы.

Она встала и прошла к выходу, волоча за собой подол одеяний, похожий на длинный хвост величавой птицы. Го Бохай повернулся к воспитаннику и, не успев ничего спросить, застыл. У Чан коротко обратился к нему: «Извините…», – а после, как и госпожа, не оборачиваясь, покинул комнату.

«И что это «извините» значило? – мужчина лишь успел увидеть в лице У Чана растерянность. – Молодого господина что-то тревожит? Быть не может! Я бы первый узнал…»

Он уже собрался догнать воспитанника, потянувшись за его брошенным на столе одеянием, как услышал шорох крыльев взлетающей птицы. Подобные звуки для Го Бохая уже стали предвестником чего-то плохого. Ворон примостился в центре зала и, не тратя времени на приветственные речи, начал с недовольства:

– Уважаемый не хочет объясниться? Чёй-то я должен ехать с мальчишкой?

Го Бохай поднял голову и, раздражаясь от одного только голоса неожиданно появившегося собеседника, проговорил:

– А ты, как я посмотрю, совсем стыд и страх потерял! Заявляешься днем, да еще и прямо перед лицом У Чана мельтешишь!

– Ты не ответил!

Наставник потер шишку на лбу и, вздохнув, пояснил:

– Ты обеспечишь ему защиту, вот и все. Что тут непонятного?

– Го Бохай! Как ты… – птица пару раз тряхнула крыльями, словно сбрасывая негодование. – О какой ты защите говоришь, когда боги ищут у подножия горы именно тебя!

– О чем ты? – наставник резко прекратил разминать лоб и поднял глаза.

– Я же вчера ночью тебе говорил, – они подобрались к нам.

– Но ты же не уточнял… – Из прошлого разговора Го Бохай не совсем понял, какие именно небожители повстречались Сянцзяну и насколько уже близки к ним. Отбросив лишние размышления, он растянул вздох и коротко добавил: – О ком речь?

– Как и всегда – Лян Фа, вот только на этот раз в сопровождении двух красавиц. Одной подвластна сила земли, вторая правит южными водами.

– Неужели Лун Сяомин и Лун Сяолин?

Ворон немного поежился от удивления:

– Раньше я не встречался с ними, но слышать слышал.

– Оно и понятно… Но это очень плохой знак! – пробурчал Го Бохай. – Пока что за нами охотились только одни недотепы да Лян Фа. Хоть он и бог войны, однако не в его компетенции и силах выискивать кого-либо, но вот у этих двух…

После этих слов Го Бохай призадумался, чем сильно заинтересовал Сянцзяна. Тот мигом подлетел и уселся перед ним на столик.

– А что? Что с ними не так?

– Та дева, что зовется Сяомин из семейства Лун, – богиня земли, – начал пояснять Го Бохай. – Как ты и сам слышал, ей без труда подчиняется все земное. Вторая, Лун Сяолин, – богиня воды, она властвует над южными водами Поднебесной. Эти двое, как инь и ян. Если они ходят в тотеме, значит, им будет подвластно очень многое, в том числе и отыскать кого-либо. Найти нас они могли бы за час без особого труда…

– Тогда? Что тогда? Ведь они все еще в поисках, а мы более или менее в безопасности!

Го Бохай хмыкнул, словно его что-то осенило, и вслух предположил:

– Тогда, получается, то заклинание для защиты, что ты наложил на меня, укрывает нас. Других вариантов я пока не вижу.

– Го Бохай! – закатив глаза, гаркнула птица. – Моя сила не скрывает тебя от взора Небес, пока ты пользуешься своей! Той ночью над горой Хэншань ты поразил Кукловода молнией, что не заметил бы только слепой, и тем самым снова нас подставил! Ты в очередной раз привлек внимание богов, и сейчас этому способствовало твое сомнение в мальчишке. Дай уже ему проявить себя, начни верить в его силы, а сам тем временем поработай над своей выдержкой! – Ворон в пару прыжков приблизился к лицу Го Бохая, отчего тот немного отклонился в сторону. Сянцзян строго добавил: – Даже если того будут требовать обстоятельства! Понимаешь? Я лично запрещаю тебе пользоваться своей силой! А иначе тебе и правда придется ждать еще много лет, прежде чем мальчишка вновь переродится!

Глава 10

Часть 2

Юный будущий небожитель

Спустя неделю северная часть Поднебесной облачилась в праздничные украшения. Каждый уголок, улицу и павильон венчали цветы, а мосты и деревья были завешаны шелковыми разноцветными лентами, на которых люди оставляли молитвы о скорейшем вознесении избранных[35]. Празднество обретало новые оттенки: лепестки отцветших плодовых деревьев оседали на украшениях, а легкий ветерок играл ими, из-за чего в округе стоял едва слышный нежный шелест.

Погода, будто по велению высших сил, стала благосклоннее к Поднебесной и ее жителям: ни дождей, ни туч, лишь мягкое солнце, что окутывало своим теплом жизнь смертных.

И когда Небесное знамение явилось, все словно потеряли рассудок: разговоры велись исключительно о будущих богах, а люди непрерывно писали все новые и новые прошения. Казалось, что Север вот-вот лопнет от вывешенных у домов бумаг с молитвами, начнет обваливаться под тяжестью украшений. Но никого это не останавливало.

По указу живущих на горе Хэншань церемония должна была пройти безупречно, оставаясь в последующем на долгое время в сердцах и памяти как смертных, так и богов. Сотни людей были привлечены к созданию праздничной атмосферы. Пока одни подготавливали столицу к пиршеству, на других была возложена непостижимая задача – преобразить строгое, лишенное изысков поместье правящего клана У к прибытию участников процессии. Служащие дома получили строгие указания: «Изготовить большой красный герб с изображением волка и украсить им центральное здание; найти молодого господина и отвести его к мастеру, который создаст статую будущего бога для площади Тяньцзинь; усыпать цветами главный двор…» Ко всему прочему на вершине горы начали возводить небольшую площадку в виде платформы, куда глава клана в сопровождении супруги и нескольких последователей поднимутся, чтобы поприветствовать будущих богов.

Но времени на подготовку было в обрез. Работа над статуей наследника клана, которую уже планировали установить, так и не началась. Никто не мог найти молодого господина, чтобы доставить его к мастеру. Из-за этого прибывший скульптор от осознания неминуемого краха своей карьеры уже неделю заливался вином на бамбуковой подстилке за домиком слуг.

Мастер Ли – так он всем представился – в первые дни своего прибытия сказал госпоже: «Я – рука божьей воли», – а всех вокруг с энтузиазмом убеждал, что превратит лик будущего божества Севера в произведение искусства: «Ни один из земных мастеров не сможет повторить его каменное изображение, когда я завершу работу! Ни нарисовать на бумаге, ни высечь в самом мягком камне! Такова уникальность творчества мастера Ли!» Вот только очень скоро его пыл угас под тяжестью печали и страха – как создать неповторимое произведение искусства, не взглянув хоть раз на юношу?

У Чан делал все возможное, чтобы избежать навязчивой компании мастера и нескольких слуг. А те, кто счастливым образом находил его, мгновенно сталкивались с негодованием:

– Сделаете еще шаг, и я сброшу вас с этой самой горы!

Не в силах противиться воле наследника и что-либо предпринять, им оставалось лишь наблюдать, как он вновь исчезает из вида. Это значило только одно: скульптору придется обойтись без взгляда на свою модель.

Прошло всего несколько дней, когда всплыла новая проблема. Оказалось, что новым гербом не украсить фасад центрального здания поместья: вследствие недоразумения или, возможно, глупости были сделаны неверные замеры. Итогом стали два неуклюжих, длинных и узких герба. Когда госпожа У увидела результат проделанной работы, по горе Хэншань пронесся ее пронзительный визг. Уставшая от дум женщина чуть не упала в обморок. Так в жизни обитателей поместья появилась еще одна забота.

Быть может, от истощения, госпожа перестала заботиться о себе, однако ее энергии хватило на то, чтобы перевернуть все поместье в поисках сына. У Чан стал для нее главной причиной всех бед. Видимо, потому-то с каждым разом найти его ей становилось все сложнее и сложнее. Разъяренная, она ворвалась в центральный двор, откуда аромат свежего дерева и красок разносился по всей территории поместья. Именно здесь идущая полным ходом постройка платформы наполняла пространство шумом. Увидев среди рабочих и слуг наставника, который наслаждался процессом возведения конструкции, женщина бросилась к нему, расталкивая всех на своем пути. Ее пальцы инстинктивно вцепились в худые плечи Го Бохая, и она прошипела:

– Где он?!

Го Бохай в недоумении переспросил:

– О ком вы говорите, госпожа?

Женщина взглянула на него, глаза ее горели красным от гнева, и она, едва сдерживая слезы, выдохнула:

– У Чан! Где этот мерзавец?

– Разве он сейчас не с мастером Ли, разве не позирует для скульптуры? – удивление Го Бохая было абсолютно искренним.

– Нет! – от напряжения госпожа нервно задрожала. – Ты должен был за ним проследить!

– Должен был, но только за подготовкой к его отъезду. О большем речи не шло. – Го Бохай нарочито спокойно добавил: – Госпожа, вам стоило с самого начала уточнить мои обязанности.

Как только эти слова слетели с его уст, женщина на мгновение потеряла дар речи. Слуги замерли, взглядами пронизывая наставника и ожидая развития событий. А тот, будто ничего не произошло, продолжал спокойно наблюдать за строительством.

Неожиданные изменения в мягком характере Го Бохая произошли в тот момент, когда встревоженный наследник спешно покинул приемный зал. Впоследствии он поведал учителю: глава клана сам отказывается от общения со своим сыном, мотивируя это недостойным поведением юнца. Несмотря даже на то, что господин не так часто находится дома, а последствия от поступков младшего из семейства У обычно не затрагивают, до него все же доходят слухи, заставляющие краснеть от стыда. И если в представлениях матери У Чан – самодостаточный молодой человек, то для вечно отсутствующего отца он является в первую очередь наследником. С каждым возвращением главы клана выстроенный за многие годы вдали от дома образ сына рушился все больше, и он винил в сложившемся госпожу, которая, в свою очередь, вымещала свое негодования на У Чане.

Как раз во время последнего приезда главы У Чан узнал об этом, и, вместо того чтобы хоть как-то сгладить конфликт отца и сына, госпожа обвинила его в нерадивости и прогнала с глаз долой. С того момента, как Го Бохай узнал об этом, он и сам начал избегать встречи с ней, так как понимал: при виде ее лица он не сможет сдержать презрения. Как он предполагал, так и вышло: огонь справедливости поднялся в его груди, не давая вежливо промолчать.

Уловив глумливость в тоне Го Бохая, госпожа затрепетала то ли от гнева, то ли от осознания своего бессилия. Будучи изнеженной властью, она никогда не принимала участия в жизни людей, не интересовалась проблемами организации празднований, не понимала, как порой непомерны ее личные требования, и уж тем более частенько забывала, что у ее сына тоже есть потребности – потребности в родительском внимании. И, вместо того чтобы встретиться с молодым господином, разъяснить ему, как важно для нее и в первую очередь для него это мероприятие, она решила выместить всю свою злость на нем.

Го Бохай наверняка сжалился бы над ее несчастьями, если бы госпожа хоть когда-нибудь проявляла доброту к У Чану. Но душевное благополучие воспитанника ему было дороже, чем чувства не знающей любви женщины. И сколько бы она ни стонала от отчаяния, не в ее силах было заставить Го Бохая принять на себя роль мучителя и принудить наследника делать то, чего она желала.

В угоду своему настроению она приказала:

– Быстро… быстро найди его, он должен готовиться к церемонии! В противном случае я обращусь за помощью к главе. Тебя высекут, несмотря на предстоящее посвящение богов!

Напоследок она пихнула наставника. Но Го Бохай смотрел ей вслед без обиды, ведь, думал он, людям не свойственно обижаться на животных за их скверное поведение. Однако он все же прекрасно осознавал: если довести эту женщину до крайности – рукоприкладства, – У Чан не продолжит свой путь становления богом, а выберет иной, лишь бы позлить мать.

У ног наставника умостился черный кот. Они обменялись взглядами, и Го Бохай махнул рукой:

– Пошли.

Мужчина шел широким шагом, а за ним по пятам торопливо перебирал лапками кот. Оба остановись у домика наследника, который единственный во всем поместье пребывал в умиротворении. Каждый, кто крутился рядом с У Чаном или навязывался ему со своими просьбами, был отруган и немедля прогнан, поэтому вокруг не было ни души.

– Сянцзян, навести мастера Ли. До меня дошел слух, что он утопил свои заботы в вине… Если это правда, приложи все усилия, чтобы статуя была готова к утру.

– Что-что?! – вздыбился кот. – И как ты себе это представляешь?

– Сообразишь. Ведь ты здесь, чтобы помогать мне, не так ли?

Го Бохай договорил и постучал в дверь, как за его спиной раздался звук барахтанья птицы. Взлетев, она выкрикнула:

– Ох и пожалеешь же ты еще!

Не переживая из-за назойливого карканья, Го Бохай вновь постучал, и из-за двери послышался какой-то шум. Предположив, что это наследник, не готовый к гостям, носится взад-вперед, мужчина спокойным тоном обратился:

– У Чан, это учитель. Не будешь ли так добр открыть?

Беготня прекратилась, и из глубины комнаты донесся растерянный голос:

– Учитель? Только не смейтесь…

«Над чем?» – удивленно подумал Го Бохай, и дверь приоткрылась.

В просвете показалось знакомое лицо, точнее, видны были только смущенные глаза цвета ночи. Го Бохай напрягся, вообразив, что же могло произойти, и уже желал поинтересоваться, но У Чан опередил его:

– Не будете?

– Конечно же нет!

Дверь распахнулась полностью, и на Го Бохая полились реки возмущенных речей. Облаченный в пестрое одеяние наследник без остановки затараторил:

– Посмотрите! Учитель, даже курам от такого будет смешно, любой скажет, что я выгляжу, как тяньцзиньская девица! Не хватает лишь румян, – он с яростью похлопал себя по щекам, расставил руки в стороны и начал вертеться, демонстрируя церемониальные одежды, которые все-таки решился примерить по указу матери. – Это просто кошмар!

Заказанное госпожой одеяние для молодого господина действительно было несообразным, даже более чем неподходящим – смехотворным: оно состояло из нескольких слоев ткани, обмотанных широким красным поясом, рукава и кромы были прошиты белыми блестящими нитями, на плечах – легкий шелковый покров, свисающий до пола. Наряд, пестрящий излишествами, искажал и уродовал облик юноши. Даже самые богатые из богатых Поднебесной не носили подобного. Прошли те времена, когда господа из знатных домов и приближенные к императорам стремились продемонстрировать окружению свой статус через одежды: перестали вышивать особые знаки, гербы и священных животных, отказались даже от ярких строчек и невесомых, даже несколько легкомысленных тканей. В нынешнем представлении смертных идеальное одеяние господ – это прежде всего высококачественный шелк, гладкий, как поверхность озера. Он должен подчеркивать достоинства мужчины и создавать ощущение легкости, словно одежда на господине – не тяжелее пера. Невесомый и мягкий, но при этом величественный и неприкасаемый – таким был образ господина в умах жителей Поднебесной. Для наследника все было куда проще: чем менее яркие на нем одеяния, тем лучше он себя в них ощущал.

Го Бохай взглянул на юношу, который был похож на пухлую, нахохлившуюся птичку, и уголки его губ предательски дернулись.

У Чан вскипел и топнул ногой:

– Вы же обещали не смеяться!

– Я не смеюсь, кхм, не смеюсь… Просто все это и твоя прическа… Скажи, ты сам ее делал?

У Чан схватился обеими руками за голову, краснея все сильнее:

– Не увиливайте!

Сейчас на голове наследника было нечто причудливое. С ранних лет юный У Чан собирал свои серебряные волны в незамысловатый хвост, однако в данный момент волосы были распущены, а сверху несколько прядей скреплены заколкой из грубого металла. Прическа была бы поистине великолепной, если бы его прямые локоны, словно созданные шелкопрядами, не торчали во все стороны. Волосы У Чана, казалось, были отражением его души – упрямые, непокорные, насмешливо играющие с хозяином, который до сих пор не смог усмирить их буйство.

– Я могу помочь тебе, если хочешь, – мягко предложил Го Бохай.

Дергая себя за волосы, У Чан прорычал:

– А какой от этого толк? Учитель, я все равно не могу показаться в таком виде! – Он подбежал к книжному шкафу, путаясь ногами в собственном подоле, и начал копошиться среди книг. – Сейчас найду…

Го Бохай вошел и закрыл за собой дверь. Пока У Чан был занят поисками чего-то среди залежей, названных шкафом, наставник с улыбкой взглянул на безобразие, что все так же царило в комнате. Его взор упал на маленький свернутый листок, брошенный на край стола. По неведомому предчувствию Го Бохай подхватил его, расправил и прочитал. Это же размеры главного украшения церемонии – красного герба! Наставник не мог не осознать, что это У Чан подменил замеры, иначе что бы этот листок здесь делал? Зная, какую головокружительную бурю со стороны госпожи может вызвать его находка, он быстро смял ее в кулаке.

– Почти нашел, подождите! – продолжая сталкивать книги с полок, воскликнул У Чан.

Го Бохай принялся выискивать место, куда можно было бы спрятать доказательство очередной проделки. Заметив вазы, одна из которых давеча чуть не прибила его, он скользнул к ним и бросил листок в горлышко той, что стояла ближе.

У Чан раскрыл книгу на середине и выставил перед лицом Го Бохая два изображения.

– Вот, смотрите! Это бог рек, а это, – У Чан ткнул пальцем на вторую страницу, – богиня благополучия! Ни один из них не носит такие одеяния! – Он быстро пролистнул несколько страниц. – Это западный бог войны! Я понимаю, это всего лишь образы, созданные людьми, но даже так их одежды говорят об их могуществе и величии!

Го Бохай взглянул на изображенных. В руках воспитанник держал «Сборник небесных служителей». Это было необычным явлением или, быть может, знаком, поскольку еще не так давно юноше нравилось изучать демонов и разного рода книги с блошиного рынка. Можно ли считать, что Небесные светила оказали влияние и на наследника и он усердно начал изучать летописи о небожителях? Это не могло не порадовать Го Бохая, и он только сейчас осознал, что совсем позабыл об учениях на фоне суматохи.

– У Чан, – медленно заговорил он, – откуда у тебя эта книга?

Услышав вопрос наставника, У Чан напрягся, подумав, что Го Бохай недоволен.

– Я… велел слугам купить хоть что-то, связанное с небожителями, ведь мы с вами так и не затронули эту тему. Извините.

Он виновато склонил голову, по привычке представив, как сейчас учитель начнет ругать книги, не проверенные им самим, но тот и не подумал об этом. Го Бохай взял сборник в руки и начал листать его, слегка приподнимая одну бровь.

– У Чан, тебе не за что извиняться. А по поводу твоего одеяния… Отчасти согласен. Но все же замечу, что сочетание черного с красным тебе к лицу.

Он закрыл книгу, рукой провел по свисающим серебряным прядям ученика и мягко произнес:

– И твои волосы… Не стоит их убирать с лица, – пепельные локоны вырвались из плена заколки и коснулись бархатного лица юноши, – лучше так. Тебе не кажется?

У Чан на мгновение замер, позабыв, как дышать. Его длинные ресницы начали подрагивать, пока он повторял про себя: «Лучше… так?»

Го Бохай вернулся к книге и вдруг понял, что в ней недостает одной страницы.

– У Чан, это ты сделал? – он показал корешок с торчащим клочком, оставшимся от вырванной страницы.

– Н-нет.

«Странно… ведь тут как раз не хватает информации о двух богах», – подумал Го Бохай и захлопнул книгу.

– Ну, ничего! Наверное, так и было.

Он прошел к зеркалу и положил сборник на стоящий рядом столик.

– Присядь, я помогу тебе с волосами.

У Чан послушно разместился на стуле, и руки Го Бохая нырнули в серебряную копну. Мужчина взял гребень и, откинув в сторону безобразную заколку, распустил волосы юноши. Мягким движением от корней до кончиков локоны послушно укладывались в ту сторону, куда им велела расческа, и, щекоча хозяина, спадали на плечи. Кто бы мог подумать, что непослушные волосы строптивого наследника так мягко примут ухаживания. Сам хозяин им уделил мало времени, лишь пару раз провел гребнем и завязал, а тут они словно спокойно вздохнули. Наставник отделил длинную челку от серебряной копны, а остальное зачесал назад.

– Смотри, несколько прядей на твоем лице будут красиво смотреться.

У Чан поднял глаза.

– Н-но они довольно длинные, неудобно будет.

– И правда… – Го Бохай отложил в сторону инструмент и склонился, заглянув в лицо воспитанника. – Мы можем их подравнять! – Он провел пальцами по прядке, остановился у скулы ученика и, глядя на его отражение в зеркале, спросил: – Хочешь, сделаем так?

Не ожидая услышать что-либо подобное от своего наставника, У Чан покраснел. Он опустил голову и с сожалением ответил:

– Учитель… Мне еще нет полных шестнадцати лет, чтобы такое делать.

«Такое?» – повторил про себя Го Бохай.

– У Чан, мы никому не расскажем о том, как юный господин случайно лишился пары прядей на тренировке. Разве за такое можно ругать?

Согласно одному старому поверью, бытующему на Севере, юношам, не достигшим шестнадцатилетия, и правда было не дозволено стричь волосы. Кто-то еще соблюдал это правило, а кому-то, напротив, оно казалось нелепым. Например, молодой господин из семейства Бань, только достигнув двенадцатилетия, остриг волосы по плечи, чем ввел окружающих в ступор.

И хотя это не могло сделать юношу взрослым в полном смысле слова, услышав предложение, У Чан засветился от счастья. Это же самое что ни на есть нарушение правила! Го Бохай казался всем праведным человеком, соблюдающим любые, даже самые престарелые устои, и, в отличие от него, У Чан был любителем попирать мелкие и глупые ограничения.

Не дожидаясь, когда наставник начнет выискивать инструмент, которым сможет отрезать волосы, воспитанник резко раскрыл ящик стола и достал оттуда ножницы.

«Даже так?» – мысленно удивился мужчина.

Го Бохай взял ножницы и, спросив: «Ты готов?» – сделал резкое движение, как только голова юноши кивнула. Над ухом У Чана пронесся звук. Опустив глаза, он увидел, а после и почувствовал, как остриженные пряди падают, чуть касаясь его руки.

– Учитель!

– М-м-м? – Го Бохай начал отмерять длину второй пряди.

– А почему вы носите короткие волосы? Я ни разу не видел, чтобы они хоть на цунь[36] были длиннее обычного…

Го Бохай промолчал и лишь громко сглотнул. Не обращая внимания на это, У Чан продолжил с улыбкой на лице:

– Этому учителю пошли бы длинные волосы…

Чик! – ножницы безжалостно откусили вторую прядь.

– Даже не думал о таком. Учитель не нравится тебе таким? – послышалось прямо над ухом юноши.

Серьезный тон говорящего пронзил У Чана ледяной стрелой, будто бы наследник сказал что-то неподобающее.

– Что? Нет, учитель! Я не имел в виду что-то плохое! Этот ученик не хотел вас оскорбить! Просто…

Го Бохай вдруг рассмеялся:

– Не переживай. Я специально спросил об этом, чтобы вызвать у тебя неловкость.

На лице воспитанника надулись щеки, и он сложил руки перед собой.

– Ну что ты, я же только пошутил! Посмотри! – Го Бохай приподнял лицо ученика, мягко поддерживая подбородок: – Тебе идет… – он положил ножницы на край стола и, собирая волосы в хвост, закрепил их в руке. – Вот так, видишь? Тебе нравится?

У Чан закивал, и наставнику пришлось добавить:

– Подожди, не крутись! Позволь я сначала закреплю…

Он протянул руку к шее юноши, из воротника вытянул красную ленту и вплел ее в серебряную копну. Затем аккуратно убрал руки, боясь, что волосы того и гляди растреплются в разные стороны, склонился и, сдерживая усмешку, произнес:

– А теперь твой прекрасный наряд тяньцзиньской девицы! Давай… давай сделаем вот что.

Наставник шагнул в сторону, и воспитанник встал перед ним.

– Ты позволишь? – спросил Го Бохай, протягивая руку к вороту ученика.

У Чан встревоженно кивнул и застыл. Прозрачную вуаль, что была нужна для придания легкости и невесомости образу, наставник скинул на пол. Вторую красную ленту из ворота вытянул и отложил на стол. О нескольких ненужных слоях одеяния Го Бохай предложил вовсе не вспоминать. Вместо этого, по его словам, лучше было надеть белые штаны с рубашкой под верхний плотный покров.

Наконец желание молодого господина было услышано, и его церемониальная ряса стала больше схожа с одеянием богов с картинок. Единственное, чего пожелал У Чан, так это не запахивать плотно черно-красный халат, а просто закрепить его поясом. Счастью его не было предела. Он радостно щеголял по комнате, вертелся перед зеркалом и то и дело с непривычки продолжал путаться ногами в подоле.

– Ученику нравится?

– Очень!

* * *

Ночью этого же дня дом молодого господина посетил еще один гость: из темного угла появился желтоглазый силуэт с двумя парами лапок. Не издавая звуков, кот прошмыгнул к книжной полке, ловко перепрыгнул через разбросанные на полу препятствия и, немного посидев перед книжным хаосом, принял истинный облик. Складывалось ощущение, что Сянцзян уже не в первый раз приходит сюда, так как, выпрямившись в полный рост, он даже не взглянул на покои наследника, который – на минуточку – мог его заметить и поднять шум.

Демон провел пальцем по корешкам стоящих на полке книг и остановился на одной из них. Он поддел томик за верх, и тот податливо выдвинулся. Почти все книги в ряду выглядели одинаково, отличаясь друг от друга лишь количеством страниц и надписями на переплетах. Та, что вынул с полки Сянцзян, называлась «Сборником темных богов». Он раскрыл книгу и, быстро прошуршав страницами, без колебаний остановился почти на середине. Его заинтересовал изображенный мужчина с черными волосами и прищуренным взглядом. Сянцзян внимательно изучил этот силуэт, прежде чем опустить глаза к надписи: «Демон Душ». Как только он посмотрел на обратную сторону листа, из его рта вырвался раздраженный цык. Подпись под изображением второго мужчины гласила: «Демон Тьмы», а запечатленный был не кем иным, как самим Сянцзяном. «Довольно странная реакция на самого себя, – сказал бы Го Бохай, увидь он эту картину. – Демон Тьмы не любуется собственным изображением? Необычно».

Вдруг книга затрещала: Сянцзян принялся аккуратно вырывать страницу со своим изображением, стараясь не оставить следов. После вернул томик на полку, а страницу аккуратно сложил в несколько раз и спрятал за воротом одеяний.

– Ну, вот и все.

Он развернулся и уже собирался уйти, как заметил расчищенный письменный стол, по центру которого лежал одинокий листочек. Он подошел поближе, взял подобие записки в руку и ухмыльнулся:

– Хо-о-о, даже так…

Эта бумажка также отправилась за ворот демона. Перед тем как покинуть домик, он не удержался – шагнул к алым шелкам, что скрывали ложе наследника, и тихо обратился:

– Маленький господин, вы еще многого не знаете. Мне вас и правда жаль, ведь, когда откроется правда, вы станете самым несчастным из нас.

Глава 11

Часть 1

Я буду ждать нашей встречи

Прошло несколько недель в тишине, без вестей с горы Хэншань, и людские слухи не заставили себя долго ждать. В каждом уголке Севера перешептывались о том, что нетерпеливая госпожа разозлила судьбу, и теперь юным господам, похоже, придется ждать нового знака Небес. Во всех бурлило негодование от ожидания начала церемонии, и это можно было понять: вознесение новых богов происходит столь редко, что далекий правнук смертного, что знавал господина, ставшего богом, будет знать этого самого небожителя лишь по изображениям, рассказам и храмам. Люди желали, возможно, даже сильнее самих избранных господ, увидеть вознесение, потому как боялись не застать появления новых богов в облачном пантеоне и умереть в неведении.

На горе Хэншань ситуация была такая же напряженная: что бы ни делали люди, готовясь к церемонии, все разрушалось, что бы ни покрасили и ни вывесили – облезало и обваливалось на следующий день. Казалось, судьба и правда разгневалась на северный клан. Единственное, что сохранилось, – статуя молодого господина У. Секрет пьяного мастера Ли так никто и не раскрыл, да и он сам, пряча от других собственное удивление, каждый раз чесал затылок, стоя перед ликом высеченного в граните будущего небожителя, и приговаривал: «Пил много раз, но чтобы так!»

С того самого дня, когда слуги, а после и госпожа увидели каменного наследника, Сянцзян больше не появлялся на глаза Го Бохая: по-видимому, демон разгневался на него из-за лишних указаний.

«Кто же будет сопровождать У Чана?» – беспокоился Го Бохай.

Вдобавок бушующий на горе Хэншань хаос разбавило своим внезапным появлением общество четырех пожилых мужчин, облаченных в даосские одеяния. Люди, онемев от осознания того, кто стоит перед ними, принялись наспех заканчивать дела, а Го Бохай встревожился еще сильнее. Седовласыми мужчинами с недовольными выражениями лиц оказались мудрейшие из старейших – небесные летописцы. Они сопроводят избранных в процессии, а после будут постоянно – то тут, то там – мельтешить в их жизнях, записывая то, что посчитают нужным для летописи «Будущих небожителей». Сегодня, например, не успев расположиться в гостевом зале за церемонией чаепития, они внесли заметку о юном господине У, только увидев его: юноша лишь поклонился им и вежливо, как подобает наследнику клана, поприветствовал. В его низком поклоне их что-то заинтриговало. Каждый из мудрейших достал свиток и мазнул кистью по бумаге, но что именно – никому, кроме них, знать нельзя. Эти записи они передадут на Небеса, так и не раскрыв смертным тайну написанного.

Пока госпожа У разрывалась между подготовкой церемонии и ублажением желаний четверых стариков, глава клана, явившийся не так давно домой, надолго погряз в политических спорах. Он прибыл ночью в сопровождении двух генералов. Слуги только и успели, что разглядеть три величавые, в пять-шесть чи ростом, фигуры, которые тут же удалились в главный дом. Поговаривают, что за сорок лун ни один из них так и не покинул четырех стен, а вот служащие столицы туда частенько наведывались.

Как оказалось, все дело было в границах Севера, где сходились территории других народов – восточный и юго-западный. И было там все неспокойно. Не успев позабыть, сколько погибло в войне за раздел Поднебесной, люди начали вновь ссориться и враждовать. Откинув в сторону рассудительность и зачатки здравомыслия, они были готовы наброситься с кулаками друг на друга, лишь бы доказать самим себе, чей именно будущий покровитель удостоится вознесения.

Потому достопочтенные правители трех территорий были невероятно обеспокоены начинающимися беспорядками. Вдобавок владыка Севера, приехав в родное поместье, не давал себе даже часа хорошего, крепкого сна: он и его генералы решали, как до конца церемонии Посвящения избранных будущих богов сдержать назревающие общественные волнения, которые разгорались из-за затянувшегося начала празднества. Того и гляди соседние народы, заручившись поддержкой главенствующих домов, обвинят его клан во всех смертных грехах на этом фоне.

За почти сорвавшуюся церемонию переживала и госпожа. Слуги впервые увидели ее такой растерянной: один и тот же наряд, неуложенные, растрепанные волосы, болезненно белое лицо. Если кто-то из поместья и решался подойти к застрявшей в делах и, заикаясь, пытался о чем-то спросить, она впадала в настоящую истерию. Проверить, как там сын, отказывающийся надевать церемониальные одеяния, ей уже и в голову не приходило.

У Чан же все эти дни провел в блаженном неведении, скрываясь от лишних встреч с занятой госпожой. Так сказать, подложил подушку под голову, не беспокоясь[37]. Оттягивая момент до последнего и представляя, как женщина будет синеть от злости, когда увидит его состриженные пряди, он не покидал территории своего домика и занимался с наставником. Тут для них словно образовался свой личный мирок умиротворения, размеренность которого не могли нарушить даже мечущиеся туда-сюда слуги. У Чан как раз закончил, стоя на террасе, повторять учтивые поклоны, что будет даровать правящим господам других территорий и старейшинам-летописцам, когда его врасплох застал вопрос учителя:

– Если бы вознесенному было дозволено стать каким-то конкретным богом, ты бы кем стал?

Воспитанник в недоумении повернулся к нему и с осторожностью уточнил:

– С чего вдруг учитель задается такими вопросами?

– Не знаю, просто…

Юнец, не дав наставнику договорить, неучтиво его перебил:

– Конечно никем!

– Что? – Го Бохай даже не успел приподнять бровь, как все внутри него застыло. – Почему?

У Чан шагнул на ступень ниже и присел.

– Я никому этого не говорил, даже вам, но я никогда не хотел стать тем, кому все время будут молиться и кого будут просить о помощи. Вот вы бы, учитель, молились такому, как я? Пф…

– Конечно, что за глупости!

У Чан оперся на деревянные половицы крыльца, и на его лице отразилось то, о чем он подумал: «А я бы не стал».

– Если это порадует вас, я бы стал богом войны… – наследник на мгновение замолк, а после добавил: – Мне все равно не сойти с уготованного пути, и, понимая это, я бы сделал такой выбор.

– Тогда почему именно богом войны? – Го Бохай присел рядом. – Ведь в этом случае на тебя будет сыпаться больше молитв, чем, к примеру, на бога ветров.

– Знаю, – непринужденно улыбаясь, ответил У Чан, – но объяснить это не могу. Мне кажется, богу войны куда проще, чем повелителю ветров. Второму приходится помогать торговцам в доставке их грузов в сохранности, спасать земли от засухи, разгонять облака и приносить людям удачу с потоком воздуха. Для всего этого требуется много концентрации и умение просчитывать все наперед. Думаю, это утомительно… Но все же выбор остается не за мной, так ведь? Так какой смысл об этом рассуждать, когда все решается уже непосредственно на Небесах?

Го Бохай взглянул на мост, ведущий к его домику.

– Тут я дать правильный ответ не могу. Я ведь… не бог, чтобы знать такое.

Юный господин положил руки перед собой и начал нервно перебирать пальцами. Почти сразу он тихо пробурчал:

– Этот избранный не годится в боги, ему не хватает усидчивости, внимательности, он…

– Упрямый? – продолжил за него наставник.

У Чан поднял глаза на рядом сидящего и от того, как мягко тот произнес это, не смог сдержать улыбки. Казалось, что эта самая черта характера и нравится Го Бохаю в нем, и от этого на душе юного господина стало тепло. Хоть кому-то он своим существованием не портит жизнь…

Уголки губ мужчины в ответ приподнялись, и, заметив это, У Чан вновь отвернулся.

– Даже зная, каким ты бываешь своенравным, я бы все равно молился тебе. Из-за своего упрямства ты идешь до конца, а твое доброе сердце не допустит несправедливости, уверен – северный бог У станет на одну ступень с лучшими служащими на Небесах. Так почему бы мне не выбрать бога, что приложит больше усилий, дабы добиться своего, пусть и с долей упрямства? Зачем мне другой, что будет с мягким и податливым характером?

Го Бохай, дразня, ущипнул воспитанника за покрасневшую щеку, чтобы тот не думал невесть что о себе, и в то же мгновение их диалог прервали. Из-за угла выбежала личная служанка наставника – Минь-Минь, – в один момент разрушив стены их мирка. Девушка, чуть ли не рыдая, начала вопить:

– Господин Го! Господин Го! На нашу гору… на нашу гору поднялись особые гости! А мы… мы никак не можем найти госпожу!

* * *

Прибывшие начали подниматься к поместью клана У, не предупредив никого из местных заранее. По лестнице в сотню ступеней зашагали десятки пар ног господ в сопровождении слуг. И почти каждый из приезжих, стоило ему лишь коснуться верхней ступени, менялся в лице: по-видимому, никто из них не был готов к такому крутому подъему и уж тем более к осознанию того, что их никто тут не ждет.

Взвод из недовольных людей явил собой грозную тучу, готовую метать разряды в кого придется. Недолго думая, кто-то из них остановил мимо проходящего рабочего и приказал:

– Скажите невежественным хозяевам горы Хэншань, что к ним явились избранные Небесами, и они вот-вот уйдут, если их сейчас же не примут!

Восьмерка будущих богов! Принять их пришлось наставнику. По просьбе встревоженной Минь-Минь он явился с наследником в приемный зал вместо госпожи, где сразу же почувствовал на себе раздраженные взгляды. Не все из прибывших господ были столь капризны и избалованны, чтобы оскорбиться местным гостеприимством. Некоторые из них просто разместились за столиками и, не подавая вида, всячески старались избавиться от усталости после долгой дороги, размахивая веерами. Кому все же хватало сил ходить из угла в угол по просторному залу, пребывали вне себя от гнева – под их колкие пристальные взгляды наставник и зашел внутрь.

Слуги избранных вдруг начали говорить друг за другом.

– Поприветствуйте моего господина, Бань Лоу! Будущий бог с Севера, что станет сильнейшим покровителем Поднебесной! – воскликнул мужчина за спиной представленного.

Сидевший за крайним столиком справа, ближе к выходу, гордо сложил руки на груди и, довольствуясь минутой славы, приподнял голову.

Го Бохай, У Чан и другие присутствующие почтительно кивнули. Сразу после этого заговорил другой мужчина:

– Поприветствуйте уважаемого молодого господина Цюань Миншэна! Выбранный народом и Небесами будущий северный бог!

Юноша, расположившийся рядом с первым, кивнул сидевшим перед ним и громко положил руки на стол, будто намекая, что все должны оказать ему должное внимание, как и предыдущему.

Тишину нарушили слова следующей слуги:

– Поприветствуйте мою наследную госпожу из сердца Востока, Луань Ай, самую добрую и любящую из будущих богов.

Девушка, сидевшая за третьим столиком рядом с Цюань Миншэном, торопливо встала, дабы выдать почтительный поклон зрителям. Как только это заметила слуга, она одним твердым движением усадила свою госпожу обратно. Растерявшись, Луань Ай склонила голову и прошептала:

– И-извините…

Бань Лоу и Цюань Миншэн не удержались и захохотали, отчего бедняжке пришлось скрыть лицо за круглым веером.

Нарушив некую очередность, в которой объявляли прибывших, на противоположной стороне заговорил другой неизвестный слуга:

– Кхм-кхм. Поприветствуйте молодую госпожу Ба Вэньлинь – будущую богиню войны, прибывшую с Юго-Запада!

Некоторые из господ – видно, знакомые друг с другом, – услышав его слова, начали перешептываться. Причиной этого было самостоятельно выбранное звание этой госпожи – «богиня войны». Никому из смертных избранных не было дозволено брать на себя роль небесного чиновника. По верованиям людей, служители верхнего мира – единственные принимают решение, каким именно способом тот или иной вознесшийся господин будет помогать людям. Станет поднявшийся по небесному подступу богом войны или покровителем стихий – решать только вечным служителям и последователям Нефритового императора, что первым возвел столб, поддерживающий ныне Небеса, а еще выдающимся бессмертным из Верховного совета. Судить прибывших к Небесным вратам по их заслугам и слову народа позволительно только им. Не стоит и еще кое-что забывать: звание бога войны издавна носили лишь мужчины. Женщинам даже к поэзии не давали притронуться на государственном уровне, а о мужских обязанностях и речи идти не могло.

Избранные господа принялись тихо спорить: что будет за подобную дерзость? Но сама Ба Вэньлинь никак не отреагировала ни на представление своей персоны, ни на реакцию окружающих.

Перешептывания прервал Бань Лоу:

– Ха-а-а! Девица да богиня войны? Это ж насколько важным себя в последнее время возомнил Юг, что сам, не получив одобрения Небес, выбрал звание госпоже? Неуважение ко всем бессмертным мужам! Госпожа еще ни одного титула не заполучила, монеты не внесла в благополучие смертных, а уже решила, что кто-то из богов войны примет ее в свои последовательницы?!

От его вопросов все замолчали и обратили лица к южанке. Ба Вэньлинь приподняла бровь и никак не ответила на претензию. Никто, кроме осмелившегося из семейства Бань, не стал комментировать ситуацию, так как все знали – на территории объединившихся Юга и Запада Поднебесной было больше всего вознесенных. Представители этих земель в лице семейства Ба и не пытались скрывать гордости, кичась своим господством и в небесных чертогах.

Сидящий рядом с Ба Вэньлинь юноша подозвал своего слугу, шепнул ему что-то, и тот, выслушав, объявил:

– Поздоровайтесь с будущим богом благополучия, молодым господином Ба… – мужчине не дали договорить. Сидевшие напротив стукнули по столу от возмущения и громко заявили:

– Вы что, издеваетесь? Кто вам дал право выбирать звания?! – Лицо вскочившего еще не представленного молодого господина окрасилось в сиреневый цвет. – Став Юго-Западом, вы совсем стыд потеряли! Прямо под наблюдающими с Небес сидите тут и без угрызения совести обесцениваете всю церемонию Посвящения! Вы, может, и за людей уже все сами решили?

Луань Ай, что не так давно пряталась за веером, ухватила пылкого юношу за рукав и принялась успокаивать. Со стороны казалось, эти двое были близко знакомы. Молодая госпожа настаивала на усмирении речей, и оно было ясно: каждое неудачно подобранное выражение, в особенности обращенное в адрес семейства Ба, можно было истрактовать как открытый конфликт. Что бы сейчас ни говорил избранный господин, для обычного люда его болтовня не покажется пустой. А с учетом того, что сидящие в зале являлись в глазах взрослых все еще детьми, ничего не мыслящими в силе слов, все они могут наговорить друг другу достаточно, чтобы это вернулось каждому в троекратном размере. Поэтому Го Бохай также поспешил успокоить юношу:

– Прошу, не стоит…

Однако сказанное ранее лишь рассмешило господина с фамилией Ба:

– Как я погляжу, вас, господин Мэн Чао, это очень задело?

Судя по лицу говорившего, он уже заранее знал реакцию с противоположной стороны зала и задал этот вопрос нарочно. Никто из избранных господ и не думал вмешиваться. Разумеется, из-за многолетней ненависти народа Востока к южанам. В Поднебесной легко можно найти человека, который не будет знать, как правильно пишутся названия двух территорий – Юг и Восток, – зато отыскать того, кто не будет осведомлен об их враждебном отношении друг другу, невероятно трудно. Говоривший был южанином, а молодой господин Мэн Чао – родом с Востока. И в отличие от скромной госпожи Луань, которая все это время старалась остудить его пыл, Мэн Чао сейчас являлся ярким примером нетерпимости.

– Не смейте… не смейте таким образом выделяться на фоне остальных! – продолжил гневаться он. – Вы еще до самого вознесения не дожили, а уже считаете себя богами! Смотрите не сорвитесь с небесного подступа под тяжестью собственной важности!

Глаза слуг и служанок южных господ округлились. Не обращая внимания на встревоженного Го Бохая, стоящего в дверях, следом за заведенным в перебранку встрял Цюань Миншэн:

– Ну что вы, не нужно так, уважаемый господин Мэн. Они, видимо, попросту позабыли о Белых Днях в Поднебесной и о том, как только ставшая богиней земли Лун Сяомин разрушила город оползнем. Пусть продолжают. Это даже смешно – наблюдать, как быстро они позабыли о своих старых богах и их проступках.

Сидевшие рядом с юго-западными господами две девушки присоединились к спору:

– К чему это вы клоните?

– Что сделали они, что вы нас вините?

Мэн Чао продолжил:

– Ха! Да вы даже своей истории хорошенько не знаете и приходите сюда, заявляя о каком-то там господстве?! Ваши боги… Один потопил всю Поднебесную, а вторая разрушила гору, из-за чего земля за считаные секунды поглотила целый город на Востоке!

Го Бохай, понимая, как быстро напряжение набирает обороты, принялся громче успокаивать сцепившихся в словесных обвинениях:

– Ну-ну, уважаемые, не стоит вспоминать былое!

Но разгневанные не желали его и слышать. Теперь и Бань Лоу после долгой паузы решил вставить свои пять монет. Он облокотился на стол и, слегка склонившись над ним, поинтересовался:

– Две красавицы с Юга действительно не слышали о старом боге дождей и богине земли?

В ответ девушки неуверенно покачали головами.

– Хах! И правда забавно… Повезло же бедным смертным! – заметил он и сложил руки в замок. – Псевдобоги.

Четверо южан вмиг расстались с хладнокровием и, возмутившись, во весь голос затараторили:

– Что за суждение! Вы бы еще сослались на небесную кару и злую судьбу за слишком яркое солнце! Хотя, о чем это я, вы же с Востока!

– Тот восточный город стоял под горой, которая постоянно на него сыпалась. И, не обращая на это особого внимания, местные решили высечь прямо в ней скульптуры четырех бессмертных! Немудрено, что она в один из дней рухнула и засыпала их!

– Ох! А проливные дожди весной? Совсем смешно! Если уж бог дождей и гроз был так коварен, решив затопить всех, что ж он не пожалел свои родные южные земли и разлил воды равно по всей Поднебесной?

Будущие боги с Севера с возмущенным Мэн Чао подскочили, и по залу неожиданно, как раскат грома, пронесся голос:

– А ну сели по местам!

Го Бохай долго сдерживал свое негодование, наблюдая за перебранкой. Казалось, что вся суровость в мире собралась в его голосе, когда он выкрикнул. В его голове назрел вопрос: «И что эти юные господа, будущие покровители Поднебесной, вообще смогут дать народу, когда сами для начала не научились вовремя замолкать?» Под защитой таких богов смертные, что и так были бедны, станут в разы беднее, а те, что были несчастны, познают истинное горе от каждодневных распрей на Небесах. Поэтому, не выдержав и не смягчая тона, он добавил:

– Вы все сейчас похожи на кур, дерущихся во дворе за единственное зернышко. Вам должно быть стыдно за каждое слово, вылетевшее из ваших уст! Что подумает народ, когда увидит это? Складывается ощущение, что за вашими душами стоят только корысть да зависть друг к другу! А если это так, то у этого господина для вас плохие известия… – Вспыльчивые юноши уселись обратно и продолжили слушать. – Настоящий правитель знает, что благосостояние народа не измеряется золотыми улицами и мраморными зданиями, а истинное значение жизни – в людях и их делах. Каждый из вас не успеет подняться по небесному подступу, как рухнет обратно на землю, а от ваших именитых семейств останется только мокрый след!

Слуги громко ахнули и прикрыли рты руками, а кандидаты в боги, признавая правоту слов мужчины, опустили головы. Все, кроме Ба Вэньлинь. Она, не скрывая презрения, лишь цыкнула.

Го Бохай, которого все на горе знали как доброго и чуткого, быстро прекратил распри негласно враждующих сторон. За всю свою жизнь он лишь несколько раз повышал голос на кого-либо, но, видно, с возрастом его мягкость уступила место вынужденной жесткости. Помимо гнева в закрома его сердца закрался страх. Немного остыв, он осознал, что именно сейчас произнес. Го Бохай перешел черту. Юная госпожа Вэньлинь и ее отпускающий шутки брат, господин по имени Циншан, были наследниками главы Ба, правящего Юго-Западом. Поссориться с этим семейством равно потерять важнейшего союзника, в распоряжении которого одна треть всей Поднебесной, а значит – разом нажить врага, причем сверхимпульсивного.

Сдерживая мелкую дрожь, Го Бохай все же выстоял. Окружающим он казался неприступной горой: ни тени сомнения в лице, ни капельки холодного пота не проступило на нем, и все потому, что он точно знал – дай слабину, яви страх своре богатых детишек, и она тотчас растерзает его, а после затеет политический конфликт, обвинив в очернении чести будущих богов. В его голове промелькнула догадка: «У Чан наверняка в большом потрясении от такого наставника» – и он медленно обернулся к наследнику. Тот лишь удивленно похлопал глазами, а его лицо не выражало ничего, кроме одобрения, словно он сам хотел вот-вот сделать это замечание.

«Слава Небесам, что-то меня занесло в речах…»

Го Бохай обернулся к собравшимся и добавил:

– Мы сохраним сегодняшний скандал в тайне. Вы должны понять, что становитесь богами в первую очередь не для себя, а для смертных. Устраивая подобные распри, вы проявляете вопиющее неуважение к тем, кто будет вам молиться и зажигать благовония, кто вас же и боготворит. Если бы о таком узнали старейшины, в ваших летописях о становлении появились бы черные метки. Поэтому, прошу, впредь не поддавайтесь своим гордыне и корысти – они могут сыграть с вами злую шутку. Вы более не принадлежите себе.

Последняя фраза явно опечалила молодых господ, но уже через секунду избранные стали перешептываться:

– Старейшины? Это те, что небесные летописцы?

– Они уже здесь?

– Быть такого не может!

Они вновь обернулись к Го Бохаю, чтобы он подтвердил или опроверг их опасения.

– Да, уважаемые. Речь шла именно о них, и они уже поднялись на гору.

Шушуканье стало громче, и, пока все были заняты обсуждением, Го Бохай приметил некую странность: Луань Ай и семейство Ба не участвовали в обсуждении четырех стариков, что могли стать им судьями, в то время как все остальные, даже немногословные слуги, были сильно этим взволнованы. Реакция на известие у молчаливых тоже отличалась: если семейство Ба просто проявляло гордыню, то Луань Ай не участвовала в обсуждениях из-за своей кротости, скрываясь за веером и словно боясь с кем-либо заговорить.

Го Бохай предложил:

– Полагаю, теперь мы можем продолжить.

Присутствующие вновь переглянулись и, будто сговорившись, вперились взглядами в восточного господина, сидевшего подле молодой Луань.

– Ч-что? – воскликнул он в недоумении.

– Думаю, господа решили продолжить именно с вас, уважаемый господин Мэн.

Юноша взглянул исподлобья на стоявшую за спиной девушку, и та затараторила:

– Б-будущий бог с Востока, уважаемый Мэн Чао!

Следом за ней раздался голос другой служанки:

– Молодая госпожа Шао Жоу с Юга-Запада Поднебесной. Будущая богиня…

Девушка, сидевшая перед служанкой, быстро махнула рукой, дабы та остановилась, и едва слышно процедила:

– Достаточно…

Тут же всем стало ясно: Юго-Запад решил заранее подобрать звания для кандидатов в боги. После напряженного молчания со стороны выхода раздалось:

– Представляю будущую богиню с Юго-Запада, молодую госпожу Фань Мулань.

Девушка учтиво поклонилась, обратившись к зрителям, и все как по щелчку посмотрели на Го Бохая.

– Учитель… я думаю, они… – прозвучал голос из-за спины наставника.

– Да, знаю.

Он шагнул назад, встал позади ученика и, убрав руки за спину, произнес:

– Представляю будущего бога с Севера и наследника клана – У Чана.

У Чан поклонился, и зрители вновь зашушукались: теперь причиной для их обсуждений стал он. Многие из господ выпучили глаза, увидев его, а кроткая Луань Ай, к общему изумлению, даже привстала, только услышав его имя. Сам же он не понимал причин такой реакции, но стоящий за его спиной Го Бохай смекнул: все из-за быстро распространившегося слуха о подвиге наследника клана, который, будучи четырнадцатилетним юношей, сразил демона на горе Хэншань. Единственным, кто не охал и не ахал при виде сребровласого господина, был Бань Лоу. Стараясь не поддаваться общему восхищению, он поинтересовался:

– Что ж, уважаемый молодой господин, – он говорил с заметным раздражением, медленно, словно натягивал тетиву, – подскажите нам всем, почему нашим домам не поступило известия о дате церемонии? Знали ли вы, что уже прошло много времени с начала приготовлений, а нам пришлось самим, без приглашения явиться на гору, дабы утолить интерес? Неужели и в самом деле церемонии Посвящения не быть?

К этому вопросу, который на самом деле интересовал всех, У Чан готов не был. Заметив нотки язвительности в голосе Бань Лоу, он повернул голову к стоящему позади наставнику и понял: он вступил на путь становления богом раньше, чем остальные, в тот самый день, когда явился Небесный знак – столб света, ударивший о землю, а Север стал начальной точкой посвящения избранных. Поэтому теперь он обязан говорить за себя сам, не прибегая к чьей-либо помощи. Го Бохай, в голове которого крутилась та же мысль, встревоженно смотрел то на сомневающегося юношу, то на всех остальных и говорил про себя: «Ну же, не молчи. Они сожрут тебя, как закуску во время обеда, если дашь слабину».

Бань Лоу уже самодовольно растянулся в улыбке, как послышалось:

– Церемония пройдет неделей позже, а может, и двумя. – У Чан повторил за учителем, убрав руки за спину, и продолжил: – Никто не может дать вам точного ответа. Семейство У прикладывает все усилия, дабы сделать ее для будущих богов неповторимой. И если бы вы проявили каплю терпения, то получили бы известия о ее начале в скором времени. За ваши переживания я осуждать вас не могу, но за недоверие к клану – вполне. То, как вы, явившись сюда, поставили нас в неловкое положение, – проявление вашего неуважения как к владыке Севера, так и к моему народу. Вы можете сомневаться во мне как в будущем небожителе, но уж никак не в достопочтенных, на плечи которых легла ответственность за проведение церемонии. Сейчас все пребывают в таком же смятении, как и вы. И поверьте, без вас, уважаемые, эта церемония ни в коем разе не началась бы.

Все спокойно отнеслись к речи У Чана, кивнув в ответ, но над Бань Лоу словно повисли грозовые тучи. Не получив желаемого, он лишь отвел взгляд.

Шао Жоу слегка привстала, разъясняя:

– Не подумайте плохо о нас, молодой господин. Кто-то пустил слух, якобы церемонии не быть, и мы прибыли лишь ради утоления интереса. – Она на секунду задержала взгляд на Бань Лоу и мягким, извиняющимся тоном добавила: – Разумеется, мы не хотели оскорблять живущих на горе Хэншань и уж тем более весь Север своим визитом.

Фань Мулань продолжила:

– Мы просим прощения, если так могло показаться. И мы сейчас же покинем гору.

– Не стоит, – остановил их У Чан. – Наш клан будет рад принять вас как дорогих гостей. Раз уж вы прибыли, будет неправильно с нашей стороны обрекать будущих богов на долгий путь домой и борьбу с холодными северными ночами. Поэтому можете не переживать.

Го Бохай, услышав слова воспитанника, только сейчас понял: во взгляде воспитанника было вовсе не сомнение, а просьба об одобрении! Внезапно осознав, как сильно вырос У Чан, раз смог так элегантно отбиться от нападок голодных стервятников, мужчина чуть не заплакал от гордости, но вовремя спохватился и сохранил маску спокойствия на своем лице.

Таким – стоящим перед толпой и говорящим речи, что способны успокоить, наверное, даже дикого зверя, – он видит воспитанника впервые. Го Бохай подозревал, что в ученике скрывается талант красноречия и твердость, но замечал это лишь мельком, когда юноша ссорился с матерью. Сейчас это прорвалось наружу, и его гордость за теперь уже взрослого юношу чуть ли не Небеса пробивала встречным столбом света. Он не сразу заметил, как позволил непроизвольной искренней улыбке появиться на каменном лице, но вовремя спрятал ее за рукавом.

Глава 12

Часть 2

Я буду ждать нашей встречи

Как и обещал У Чан, прибывших господ расположили в поместье клана. Была лишь одна беда: спален в гостевом крыле на всех не хватало. Будущим богам с Юго-Запада и Востока пришлось поделиться на группы и расположиться в четырех гостевых спальнях. Лишь северяне Бань Лоу и Цюань Миншэн проявили строптивость: их оскорбил предложенный кров. Не желая делить оставшуюся комнату на двоих, они и их слуги спустились с горы и вернулись в город, уступив свой домик гостям. Госпожа У, только узнав о прибытии избранных на гору, чуть не потеряла сознание. По указаниям местного лекаря, который обнаружил у женщины признаки нервного истощения, она заперлась в покоях до полного восполнения сил. Тогда-то все в поместье клана наконец спокойно вздохнули: возведение платформы благополучно закончили, а неправильно изготовленным гербам нашли применение и разместили на самом видном месте – в приемном зале.

Го Бохаю удача тоже улыбнулась: посреди ночи вернулся ворон, развеявший его опасения насчет церемонии. Как только мужчина заметил птицу, спокойно воссевшую на перилах террасы пустующего зала, он схватил ее за хвост и, не обращая внимания на возмущения, затащил внутрь. Го Бохай даже не удостоверился, лжеворон это или настоящий, прижал его к стене и недовольно спросил:

– Ты где был?!

Перестав барахтаться и оставив попытки вырваться из крепкой хватки, птица обмякла и покачала головой:

– Ох-ох! А что?

– Как что! Ты…

– Го Бохай, – перебил его ворон, – помимо беготни за тобой и мальчишкой у меня есть обязанности и в нижнем мире. Я как-никак демон.

Го Бохай стиснул Сянцзяна посильнее и уточнил:

– Ты, верно, думаешь, что тот демон с блошиного рынка объявился случайно? Раз ты так спокоен, ответь: откуда Кукловод узнал про У Чана? Если эти известия настолько доступны, они дойдут и до других демонов, а те не заставят себя ждать и хлынут в Поднебесную в поисках наследника!

Ворон, внимательно выслушав Го Бохая, выдернул одно крыло из хватки и принял человеческий облик, чем вынудил своего мучителя отступить. Отряхнувшись, он с непринужденным видом уточнил:

– Ты временами забываешь, что мальчишка – твоя головная боль. Моя – это ты.

– Но из-за твоей опрометчивости с ним может что-то случиться.

– Может, и случится! – фыркнул Сянцзян. – Сколько раз он уже перерождался, а ты…

Го Бохай резко схватил демона за ворот черных одеяний и вдавил его в стену.

– Умолкни!

– Ха, серьезно, Го Бохай! – легкая усмешка коснулась уст наглеца. – Оставь это, исполни свою часть сделки с демоном Душ, и дело с концом. Сколько раз сама судьба была против его перерождения? Может, уже достаточно страданий?

– Я запрещаю тебе… запрещаю даже думать об этом, не то что говорить!

На обоих опустилась давящая тишина. В ровном взгляде демона Тьмы что-то сверкнуло, что-то гнилое и гадкое. Уголки губ дрогнули в неестественной улыбке:

– Позволь уточнить: а о чем именно ты запрещаешь мне говорить? Как мне понять, когда вы, две ходячие проблемы, повисли на моих плечах? Неужели речь идет о смерти? Но тогда о какой именно – первой, второй или, может, третьей?

Го Бохай приподнял демона чуть выше и прорычал:

– Зачем ты это делаешь? Каждый раз ты выводишь меня из себя, словно это какая-то забава!

Сянцзян, отбросив издевательский тон, добавил:

– А может, я просто хочу, чтобы ты наконец раскрыл глаза и принял правду: ты пытаешься спасти мальчишку от него самого, и это становится твоей навязчивой, больной идеей! Это длится уже более двух столетий! Некоторые вещи нельзя изменить. Подумай сам, может, уже достаточно, Го Бай?

Бах! – удар раздался эхом по залу. Демон Тьмы, словно не обращая внимания на гнев мужчины, продолжал:

– Мне надоела подобная жизнь! Надоело скитаться за тобой по Поднебесной! Ты сам не устал от такой жизни? Да это и жизнью-то не назовешь! Лишь существование. – Демон сжал трясущиеся побледневшие кисти Го Бохая. – Мучаешь его несчастную душу ради своего эгоизма! Ты – чистой воды эгоист и когда-нибудь своим нежеланием осознать действительное доведешь его…

Бах! – Сянцзяна вновь ударили о стену, но это его не остановило:

– Т-тогда он совсем утратит возможность к перерождению!

Уж что-что, а это Го Бохай понимал. Не понимал он лишь одного: чего добивается демон? Зачем нарочно выводит его из себя и потешается из раза в раз, затрагивая столь опасные темы? Чаша терпения Го Бохая была практически полна, не хватало лишь одной капли. И Сянцзян чувствовал это, как зверь чувствует страх своей добычи. Что бы сейчас Го Бохай ни предпринял, демон Тьмы будет рад любой его реакции, поистине насладится ею.

– Ты… – звук, вылетевший из стиснутых уст Го Бохая, был настолько жалким, что он не стал продолжать. Вопросы Сянцзяна захватили все мысли, подобрались к нему и безжалостно принялись разрушать его надежды.

Он вновь попытался что-то произнести и тут же, словно по щелчку, в нем надломилась и так неокрепшая решительность. Будто на маленькое, несчастное деревце, борющееся за жизнь, только что наступили.

– Ну же, что я? – цыкнул Сянцзян. – Говори!

Демон Тьмы почувствовал, как руки, упирающиеся в его грудь, задрожали перед тем, как из смотрящих на него глаз хлынули слезы. Взгляд мужчины наполнился ужасом, словно он сейчас думал не об У Чане, а о целом мире, погруженном в нескончаемые страдания. Пугающим оказался и каменный лик плачущего: перед Сянцзяном будто поставили истукана, по безэмоциональному лицу которого по какой-то необъяснимой причине катились слезы-жемчужины. Го Бохай так самоотверженно пытался закончить ту самую фразу, начинающуюся на «ты», что его голос походил на скрип двери.

Сянцзян ожидал реакции, но все же иной: он бы больше поверил, что этот несчастный его стукнет или рявкнет на него, как обычно. По крайней мере, он придерживался такого мнения до этого момента. Уверен он был и в себе, но, как оказалось, зря. Подумать только: в нем, никогда не испытывающем сочувствия к Го Бохаю, да и к любому другому живому существу, вдруг мелькнуло чуждое его натуре ощущение. Оно было таким далеким, забытым и одновременно неприятным, что ему пришлось выдавить из себя «будет тебе», лишь бы побыстрее покончить со всем этим.

Когда Сянцзян покинул гору Хэншань и прибыл в мир демонов, ему встретилась семиногая паучиха, которая также держала путь к демону Душ. Радуясь своему новому положению, она заявила, что он засиделся в Поднебесной и потому-то не слышал главную новость – владыка, демон Душ, сделал ее своей преемницей. Она также не удержалась и высказала предположение, которое подхватили другие нечестивцы, в том числе и те, кто некогда подчинялся Сянцзяну: «Раз уж демону Тьмы так понравилось в мире людей, возможно, ему стоит наконец проявить весь свой потенциал услужливой собачонки и остаться навсегда с никчемным демоном Непогод – Го Бохаем». Сказать, что Сянцзян был разбит и зол, – ничего не сказать. Его захлестнула волна бешенства и негодования. Ему самому не нравилась идея столько лет подряд торчать подле Го Бохая. Да и к тому же то была воля самого владыки – оберегать наставника с горы Хэншань, куда бы тот ни пошел и что бы ни делал.

Слова демоницы были явным плевком в лицо Сянцзяна. Некогда никудышная восьминогая, а теперь благодаря Кукловоду семиногая паучиха вошла в число самых безумных пожирателей смертных и возомнила о себе невесть что. Все гнусные обитатели подземного царства знали, что подлость – ее второе имя. Одного разговора с этой отравой будет достаточно, чтобы в оппоненте засели неуверенность и тревога. Дабы понять, как низменная хитрость и кровожадность идеально сосуществуют в этой демонице, достаточно послушать истории о ее тирании мужской части населения Поднебесной. Мало кто из мужей, плененных ее чарами, в итоге сохранял рассудок и оставался верен себе. Под пытками паучихи они превращались в ее личных слуг, мечтая подарить безжалостной властительнице свои жизни.

С изменениями в облике и положении жестокость демоницы вышла на новый уровень. Кукловод оставил отпечаток на психике несчастной, лишив ее восьмой лапки, а расцветшая из-за этого кровожадность сослужила неплохую службу в деле получения титула правой руки демона Душ. Теперь ее страх перед демоном Тьмы, которому ей очень долго приходилось прислуживать, испарился. Осмелев, она напоследок бросила ему:

– К слову, тот мальчишка, которого тебе приходится опекать… Следи за ним хорошенько, ха-ха-ха. Молодые господа смертного мира такие аппетитные…

Эти слова глубоко засели в голове Сянцзяна. И пугающим было то, что семиногая паучиха редко действовала своими руками – удар можно было ожидать откуда угодно. Вдобавок с появлением новой преемницы владыки возникла и огромная недосказанность. Договор между демоном Душ и демоном Непогод, Го Бохаем, частично состоял в том, что властвующий хозяин нижнего мира гарантирует защиту ему и его делам Поднебесным. А из всех дел наставника главным было вознесение У Чана. Но речи паучихи звучали так, будто бы владыка решил сменить тактику, не предупредив об этом свою другую правую руку – Сянцзяна, который теперь не знал, кто он в мире демонов и как ему быть: продолжать выполнять приказ и оберегать Го Бохая или же вовсе отстраниться и наблюдать за всем происходящим со стороны?

* * *

К неописуемому изумлению присутствующих господ, обещанная церемония, которая должна была состояться через две недели, началась спустя восемь ночей. Как предполагали слуги, с тех пор как несчастная госпожа отошла от вопросов организации, все моментально встало на свои места. Большинству служанок, ежедневно посылаемых в ее покои, стало заметно спокойнее – теперь на них никто не срывался на пустом месте, а лишь слабо ворчал из-под одеял. Подготовка совсем подкосила женщину. Даже те, кто открыто не выносил ее, начали относиться к ней с большей мягкостью, пресекая любые попытки посрамить ее имя: «Не говорите так! Госпожа хоть и строга, но она чуть жизни не лишилась ради нас. Если бы не ее тревога по поводу церемонии, остались бы мы без новых покровителей Севера!»

Эти слова вызывали смех у ворона. Восседая на ветке, он приговаривал: «Несомненно, она так за вас волнуется…» Так, Сянцзян провел три дня на крыше, все же пообещав Го Бохаю сопроводить молодого господина в его долгом путешествии.

Сидя вдали от людей, Сянцзян пытался развлечь себя, как только мог, наблюдая за окружением. Однако куда бы его взгляд ни пал, он все время натыкался на наследника и его наставника. Их блаженство казалось ему невыносимым.

«Избалованный юнец… Снисходительный старик…» – бормотал он вслед этой парочке, каждый раз ощущая жгучую неприязнь от вида их улыбок.

Как казалось Сянцзяну, для Го Бохая и его вертлявого хвостика должно настать грустное время из-за предстоящей долгой разлуки, а они будто и не думали печалиться. Их неспособность жить настоящим подогревала в демоне сильное желание узреть, когда стены, окружающие их уединенный мирок, рухнут. Вся их сказочная идиллия, состоящая из взаимопонимания, доверия и преданности, должна осыпаться, как снег со сливовых деревьев, и тогда Сянцзян будет спокоен.

В данный момент Го Бохай и У Чан как раз прошли мимо ворона, и тот, буркнув нечто неприличное про себя, даже не удосужился поинтересоваться, чему же они так радовались. Наследнику приходилось видеться с остановившимися в поместье гостями и затрачивать на эти встречи почти все свое свободное время. После он устремлялся к наставнику и воодушевленно рассказывал о каждой мелочи:

– И затем уважаемая дева Луань Ай, та самая госпожа, прибывшая с Востока, выказав поклон, предложила погостить в поместье ее клана!

– Замечательно, У Чан, ты уже обрастаешь новыми знакомствами и находишь будущих союзников. Когда станешь богом, тебе будет важно иметь рядом надежных и честных соратников.

У Чан с легкой усмешкой отметил:

– Учитель говорит так, будто в небесном чертоге следует быть настороже. Разве существуют боги, встречи с которыми следует избегать?

– Ну-у-у, если бы я был настоящим богом, мне уж точно доверять не стоило бы!

– Ха-ха-ха, какие глупости!

Они приближались к домику воспитанника через закрытый мостик, и, остановившись, У Чан поинтересовался:

– Ах да, чем учитель будет занят, пока его ученик будет отсутствовать?

На это Го Бохай ответить смог не сразу. За столько лет ему впервые предстояло провести время в одиночестве на горе Хэншань. Он некоторое время раздумывал и, не придумав ничего лучше, склонил голову набок.

– Не знаю даже… Хочешь, я раздобуду новую литературу, и после твоего возвращения мы сможем изучить что-то помимо демонов и небожителей?

– Нет уж! Это ужасная идея, – улыбнулся У Чан. – Мне этих богов и демонов предостаточно, сам я хочу, чтобы учитель отдохнул, а не утомлял себя скучными книгами! – Юноша прошел немного вперед и вновь поинтересовался: – А по возвращении, чем мы, ждущие вознесения, будем заняты?

Го Бохай, уловив невинный взгляд воспитанника и играя с его ожиданиями, произнес:

– Несомненно, совершенствовать тело и дух!

Сказав это, Го Бохай не удержался и пощекотал У Чана за ухом. Тот, заливаясь задорным смехом, бросился вперед.

– Ха-ха, какие глупости! Чем же это отличается от нынешнего?

– А чего бы ты тогда хотел?

– Судя по всему, мы обязаны будем посетить святилища нынешних божеств. – У Чан принялся вспоминать, перебирая пальцы: – Водный храм богини с Юго-Запада, горный храм восточного божества ветров, храм западного бога войны. О, и я надеялся, что там мы будем осваивать не только древние тома, изъеденные временем и библиотечными червями, но и различные боевые искусства!

– Будем, – подтвердил Го Бохай.

– И даже искусство управления духовным орудием, которым владеют бессмертные и земные заклинатели?

Наставник заглянул в лицо воодушевленного ученика и не стал омрачать его настроение горькой правдой. Чтобы заставить шелохнуться даже маленький невесомый листик, наполнив его духовной энергией, У Чану потребуется приложить немало усилий, исследовать и взвесить множество тонкостей, а затем постигнуть и совладение с энергией ян – именно она для служителей верхнего мира считается средоточием всего светлого и чистого. Ее противоположность – инь, темная, – обречена вечно находиться в тени и негласно считается носителем негативных сил. «Сколько еще преград, – думалось наставнику, – нужно преодолеть юному ученику, прежде чем он сможет окончательно сформировать свои божественные силы и овладеть духовными техниками великих?»

Го Бохай смягчился, видя искреннее желание У Чана:

– И это освоим.

За коротким ответом последовал еще более сложный вопрос воспитанника:

– А демонов уничтожать будем?

Го Бохай замедлил шаг.

– Да.

У Чан разволновался, и в его глазах зажегся огонь от одной только мысли об уничтожении демонов. Тем не менее Го Бохай с тревогой взглянул на своего ученика. Каждый бог прошел тяжелый путь до вознесения: некоторые освобождали селения от страданий и хаоса, другие изгоняли тьму из Поднебесной, а некоторые совершали чудеса, подобно южному богу ночи, затмившему однажды солнце, или западному богу войны Лян Фа, создавшему стрелу Света. По опасениям наставника, необычайное рвение ученика убивать демонов сулило неприятности.

У Чан уже отличился, сойдясь в бою с Кукловодом. Этот нечестивец был далеко не таким опасным, как демон Тьмы, но был весьма злым и коварным противником. Новость о победе У Чана, словно огонь, разлетелась среди селений и вскоре переросла в легенду. Согласно ей, юноша не принял бой, а сразил соперника одним мощным ударом, только услышав об опасности для северного народа. Жителям под горой известие пришлось по душе, и как только первая статуя наследника клана была установлена в центре столицы, они окрестили место, на котором она стояла, святым, назвав его оплотом Севера. У каменных ног еще не ставшего богом молодого господина появились тысяча благовоний и подношений в виде свежеприготовленных ба́оцзы[38] с разнообразной начинкой.

Но не только новый каменный обитатель центральной площади удостоился чести и внимания простого люда – расцвел весь центральный город Севера: на домах висели большие красные бумажки с молитвами о «будущем боге У», каждое богатое семейство обзавелось изображением наследника, который держал в одной руке зеленую веточку, символизирующую процветание, а в другой – клановый меч главы У. Сам У Чан еще не знал, что внизу, под горой, его подвиг уже воспевается смертными, как какая-нибудь легенда.

Еще не сойдя с мостика, воспитанник обратился:

– Учитель!

– М-м-м?

– Все же сомнения этого ученика никак не покидают его. Ему кажется, что тогда, в приемном зале, ученик неправильно поступил, высказав то, что думает, уважаемым господам. Как бы они не разгневались на его слова…

Го Бохай не смог не удивиться про себя: «Откуда в твоей голове столько сомнений?» И добавил:

– У Чан, ты замечательно выступил для первого раза, четко обозначив границы дозволенного. – Го Бохай остановился рядом с воспитанником и, убрав короткую прядь с его лица, добавил: – Сказав больше или меньше нужного, ты бы не донес до них главного: территория, на которой они учинили скандал, принадлежит тебе. Ты верно все подметил и ни капли не ошибся, на землях Севера ты имеешь полное право выказывать свое недовольство. Учитель гордится тобой.

Щеки юноши загорелись пламенем, и он убрал руку наставника от своего лица.

– Н-не стоит, учитель.

Го Бохай недоумевал: «Не стоит?»

У Чан подержал пару секунд тонкую ладонь с длинными пальцами в обеих руках и аккуратно опустил ее.

– Это смущает…

«Смущает?» – реакция воспитанника озадачила Го Бохая, так что обычно прямые брови синхронно приподнялись.

– Уже сегодня, когда солнце будет в зените, мы предстанем перед первым народом. Спустя много лун – перед вторым. Когда доберемся до третьего, пройдет много времени…

Мужчина смотрел на макушку опущенной головы и не понимал: это вопрос? Тогда что ответить? Или же У Чан ждет подтверждения своих слов?

– Д-да… – неуверенно произнес Го Бохай.

– Я просто хотел сказать, что с момента, когда с горы Хэншань со всеми избранными спустится ваш ученик и наследник клана У, он станет избранным Небесами, но… – У Чан поднял голову, показав все еще красное лицо, и, выдержав небольшую паузу, твердо заявил: – Это ничего не меняет! Ученик ни на минуту не перестанет думать о вас! Он будет ждать нашей встречи сильнее всего! Не знаю, будет ли учитель так же сильно скучать, но…

– Будет, – решительно ответил Го Бохай, не дожидаясь конца фразы.

* * *

Как только на центральной площади горы Хэншань тяньцзиньские красавицы принялись рассыпать лепестки цветов в знак начала церемонии Посвящения, гонец с известием об этом торопливо спустился по гигантской лестнице, взял самого быстрого скакуна и помчался по пути, который совсем скоро будут преодолевать избранные. Посыльный должен опережать их на день, а то и на два, и когда в очередном городе будущие боги будут приветствовать народ, он уже известит другой город об их скором прибытии. К сожалению, не каждому городу или поселению посчастливится принять уважаемых гостей: будущим небожителям банально не хватит всей своей смертной жизни, чтоб посетить каждый уголок необъятной Поднебесной. И народ, конечно, это понимал, поэтому и заполонил главные площади предстоящих остановок избранных господ, так что и лошади негде было проехать.

Когда деревянная красная повозка молодого господина, наследника северного клана У, вместе с остальными остановилась в Тяньцзине, его вдруг охватило волнение. У Чан ошибочно полагал, что поклонение перед достопочтенным главой, который приходится ему отцом, станет самым тягостным событием. Чуть ранее в центре горы Хэншань на подстилке из рассыпанных белоснежных хризантем избранные Небесами предстали перед группой господ – генералами, советниками и представителями знатных северных домов, – возглавляемой главой клана. И на фоне их ровных и важных лиц владыка был подобен самому высокому и неприступному пику, но сейчас У Чан думал вовсе не об отце. И даже не о прощании с наставником, одеяние которого было испещрено такими же белыми хризантемами, как и те, что лежали у ног людей. Картина на столичной площади – вот что заставляло его постоянно думать и переживать. Когда кортеж из конных экипажей наконец прибыл в центр города и молодой господин У отодвинул бамбуковую шторку, он замер: увиденное озадачило его куда больше, чем десяток молчаливых господ из поместья У. Люди по дороге на площадь теснились по обочинам, как рыбешки в маленьком пруду, выкрикивали пожелания и держали в руках наспех нарисованные портреты удивительно похожего на У Чана юноши. Всем им не терпелось, и они были готовы ввязаться в драку друг с другом, лишь бы хоть мельком увидеть лик сребровласого наследника. Как оказалось, там, на родной горе, было в тысячу крат тише, да и никто из встречавшихся на пути наследника не падал в обморок при виде его фигуры. У Чан даже не успел улыбнуться толпе, провожающей взглядом кортеж, как непроизвольно откинулся назад, словно все его существо решило спрятаться. Но, судя по громким радостным возгласам, народу хватило и этого.

«Что… что случилось с этими людьми?» – лишь промелькнуло в его голове. Только недавно он и его учитель были на улицах этого города, и ничего подобного не происходило: местные не сходили с ума и одаривали господина не более чем учтивыми поклонами. Сейчас же они были готовы на многое, лишь бы еще разок взглянуть на него. Лик наследника будоражил людские сердца. Пространство вокруг гудело и наполнялось криками: «У Тяньбао![39] Славный наш покровитель Севера и защитник Небес!»

Вслушавшись в эти слова, У Чан внезапно вспомнил: то имя, которым его называет толпа, он получил не так давно от самого главы клана. Владыка довольно сильно погряз в делах Севера, так что, услышав от супруги о традиции дарования сыну второго имени[40], счел достаточным кивнуть на первое, что та успела предложить. Госпожа пребывала в восторге от всех удачно подобранных ею имен – лишь бы прибавить наследнику и клану большего величия. Она свела отца и сына в приемном зале, достала записи и, вдохнув посильнее, произнесла первое имя – Тяньбао. Теперь наследника знали как «защитника Небес».

У Чан слышал свое второе имя всего-то два раза – когда зачитывала мать и когда отец ровно отрезал: «Достаточно и Тяньбао…» Потому никак не мог свыкнуться с ним и из-за этого ощущал, будто занимает чужое место – того самого У Тяньбао, которого прежде не знал.

Резкий толчок повозки и окрик слуги прервали беспорядочный поток мыслей.

– Молодой господин, мы прибыли!

У Чан поторопился, сделал шаг, но, запутавшись в подоле одеяния, вывалился наружу. Всю площадь Тяньцзинь поглотила душащая тишина. Все застыли, увидев это. Молчание людей было сродни немому суду. Два будущих северных бога еле сдерживались. В парах черных маленьких глаз, хозяев которых У Чан хорошо знал, четко читалось неприкрытые ликование и восторг.

Из-за моментально собравшейся в центре площади безгласной толпы свидетелей восемь избранных Небесами не сразу заметили то, что откидывало на них большую тень. Обернувшись, они молча раскрыли рты. У Чана увиденное также повергло в шок: перед ними возвышалась статуя молодого господина У Тяньбао, затмившая самые высокие дома града, а у ее основания рассыпались дары. Стоящий рядом с наследником юноша с Востока не удержался от комментария и, повернувшись к оригиналу, вдохновенно воскликнул:

– Молодой господин, а вы быстро набираете популярность и завоевываете любовь народа!

У Чан, заметив, как остальные избранные господа поочередно начали оборачиваться к нему и сравнивать с монументом, замахал руками:

– Ну-ну, я лишь обычный смертный.

И хотя это было сказано хладнокровно и безучастно, внутри у него бушевал океан смятения. Сначала унизительное появление, а теперь и статуя, что вызывала неловкость поразительной схожестью с натурщиком: каменные пряди волос и одеяния застыли в движении, словно от порыва ветра, меч, который в одной руке держал каменный исполин, был точной копией того, что остался на горе Хэншань. У каждого будущего бога, глядевшего на это изваяние, возникло чувство, что тончайшей работы статуя У Тяньбао высотой более двух, а то и трех чжанов вот-вот зашевелится, а у окружавшего их народа в этом не было и сомнения – настолько правдоподобно и точно она выглядела.

Застывшего перед монументом У Чана побеспокоил слуга. Он низко поклонился, прежде чем решился произнести:

– Извините! Но молодой господин не может тут надолго задерживаться, его ждет долгая дорога…

– У Тяньбао, уважаемый! – громко воскликнула одна из южных красавиц и помахала рукой.

Нехотя он все же подошел, замкнув собой ряд избранных. Отчаянное желание У Чана как можно меньше сейчас мелькать и привлекать к себе внимание не совпадало с желанием народа. Людям так полюбилась скромность наследника, что через мгновение, как он встал в ряд, народ воспрял духом сильнее прежнего. Из всех уголков площади посыпались возгласы, что эхом отражались от высоких городских стен:

– Наш У Тяньбао! Наша скромность и отрада!

– Северный бог! Защитник народа!

– Наш покровитель!

Внимание, которым одаривали У Чана, не могло не злить двух будущих богов, что минутой назад встретили ликованием падение наследника. Кое-кто из избранных, конечно, заметил их почерневшие от недовольства лица, но не подал вида. Все, кроме Ба Вэньлинь. Южанка не стала сдерживать свое озорство и с напускным спокойствием поинтересовалась:

– Что случилось с ликами будущих северных божеств? Они словно несвежую пида́нь[41] испробовали!

Бань Лоу и Цюань Миншэн, на которых сейчас смотрела улыбчивая девушка, лишь фыркнули и сделали вид, что ни ее слов, ни возгласов народа не услышали. К девушке присоединился ее брат, юный господин Ба Циншан, он подтолкнул ее плечом:

– Ну что ты такое говоришь, А-Линь! Господ нужно поберечь. Вот-вот, послушай, сколько в свой адрес лестных слов они могут услышать, а сколько уже получил господин У Тяньбао. Тебе должно быть стыдно за свое злорадство!

Когда сказанное донеслось до слуха Цюань Миншэна, он бросил:

– Кого еще жалеть надо из нас троих! Понятное дело, народ решил смилостивиться над вывалившимся на площадь господином!

Началось действо. Из последней повозки вышли четыре старика-летописца. Пройдя медленно и непринужденно в центр площади, один из них развернул длинный свиток и, удерживая его перед своим лицом, начал звонко зачитывать. Все на площади замерли.

– Господин Бань Лоу! – юноша кивнул.

– Господин Цюань Миншэн! – названный повторил за первым.

– Господин У Тяньбао!

У Чан склонил голову, а в его мыслях промелькнул вопрос: «Только ко мне обратились по второму имени?» Он перевел взгляд на стоявших справа и не увидел и толики удивления на их лицах.

– Молодая госпожа Ба Вэньлинь!

– Господин Ба Циншан!

– Юная госпожа Луань Ай!

– Господин Мэн Чао!

«Снова странность, – вновь подметил У Чан. – Почему очередность имен избрана не по территориям?»

– Госпожа Шао Жоу!

– Госпожа Фань Мулань!

Все девятеро, услышав, как бумага в ладони мужчины начала сворачиваться, вытянули руки перед собой и выдали притихшим зрителям почтенный поклон цзои́[42]. Головы застывших в такой позе молодых людей опустились ровно на три четверти перед сложенными ладонями, четко, словно единый отлаженный механизм, и на словах мудрейших старейшин «Будущие покровители Поднебесной!» народ взорвался радостными аплодисментами.

Выказав признательность зрителям и обернувшись к своему каменному двойнику, У Чан вновь задумался. Статуя уже не казалась ему чем-то позорным и издевательским, теперь она была могучей, славной и великолепной. Особенно впечатляли детали – пряди волос у юного лица имели схожую определенную длину…

От осознания у наследника ком в горле стоял: «Учитель?»

И как только эта догадка промелькнула в голове, он представил, как наставник в свободное время навещает мастера Ли, указывая на недочеты в его работе, с трепетом продумывает детали и переживает о будущем изваянии. От таких теплых мыслей о заботливом наставнике сердце разносило грудь У Чана мощными ударами. В этот самый момент белое облако, проплывающее над статуей, открыло солнцу доступ к земле, и яркие лучи мягко скользнули по неподвижному каменному телу У Тяньбао с веточкой в руках. Народ тут же принялся ликовать от увиденного.

Мэн Чао коснулся плеча замершего и, по-доброму усмехнувшись, сказал:

– Ну, уважаемый У Тяньбао, нам пора…

Глава 13

Нам не понять друг друга

С начала путешествия прошло вот уже сорок пять дней. Проехав часть территории Севера и понаблюдав из своих экипажей за смертными, что отрывались от своих хлопот, лишь завидев процессию, избранные господа остановились на границе с Юго-Западом. Перед тем как пересечь ее, всеми единогласно было принято решение сделать небольшую остановку в поселении под названием Та[43], в скромных владениях которой были только рисовые чеки.

На низеньких домах в этой деревне, к удивлению прибывших, не висели праздничные знамена, а местных совсем видно не было: ни работников на полях, ни приветствующего процессию люда, ни даже обычных жителей, занимающихся своими делами. Это место было пустынным, словно давно уже всеми покинуто. Но таково было лишь первое впечатление. Присмотревшись, путники увидели, что местность удивительно ухоженна. Строения хоть и старые, но крепкие, почти у каждого маленького домика стояли наполненные крупой мешки, а все травинки, растущие в водах рисовых полей, были прополоты и стелились друг за другом ровными рядами.

Уже темнело, и от прохладных летних вечеров господа решили укрыться в гостях у кого-нибудь из невиданных еще ими местных. Все до единого поднялись на небольшую деревянную площадку, ведущую узкими лабиринтными путями к десятку таких же, и увидели, как рисовые поля будто тянутся к оранжевому солнцу у горизонта. Дома жителей, казалось, строились с ноткой творчества и немалой смекалкой: каждый из них стоял не на земле, а на площадке, что возвышалась над уровнем воды чеков. Затейливые подвесные мостики помогали деревенским быстро, без особых трудностей достигать края своего водяного надела и позволяли сохранить взращенные побеги, не дав случайно наступить на них.

Увидев жилые строения, господа разбрелись: южане направились в правую часть деревни, а два северных бога кинулись вперед, оставив У Чана и двух восточных представителей вместе. Троица молчаливо переглянулась и, не дожидаясь своих слуг, что также искали хозяев жилищ, повернули налево. Ступая на узкие деревянные полы, что хрустели от каждого шага, юноша, одетый в плотный халат цвета цин, рукава которого были украшены узором, напоминающим волны, посмотрел на солнце, что медленно пряталось за горизонт, и вдруг произнес:

– Как вы думаете, уважаемые, сколько в действительности солнц принадлежит нашему миру?

У Чан и дева Луань Ай, одетая в одеяния такого же цвета, что и говоривший юноша, остановились и вопросительно посмотрели на него.

– Ч-что? – встревоженно уточнил Мэн Чао.

Взгляды Луань Ай и У Чана столкнулись, и последний поинтересовался:

– Уважаемый…

– Можно просто Мэн Чао, – перебил его господин с Востока.

– Кхм, Мэн Чао, вы случайно не сторонник теории «плоского мира»?

Теория «плоского мира» – то есть мира людей – с давних времен привлекала на Востоке широкую общественность, обсуждалась во всех кругах, как одна из многочисленных концепций мироустройства. Настолько, что многие учебные заведения преподносят ее своим молодым адептам как отдельный предмет учения. В отличие от двух других территорий – Севера и Юго-Запада – Восток был долгое время закрыт от внешнего мира, и все, что оставалось людям, – это размышлять о концепции мира, опираясь на древние тексты. Мнения были самые разные, но восточные мудрецы преуспели больше всех, предложив людям множество вариантов: кто-то считает, что грань земли слегка загнута и уходит в глубь океана, кто-то утверждает, что край Поднебесной так размыт, что его наверняка можно спутать с густым туманом, потому-то конца и не видно. Есть и те, кто убежден, что сколько край земли ни ищи, сделать это не получится: дабы смертный не сорвался, всевидящие в небесном чертоге будут возводить под его ногами новые и новые земли или вовсе, водя за нос, вернут обратной дорогой домой. Северяне же в своих исследованиях продвинулись в другом направлении. Многие образованные господа Севера так были заинтригованы звездами, их неизменностью и непоколебимостью, что начали использовать их для определения направлений и предугадывать будущие изменения как в погоде, так и в жизни своего народа. И очень скоро для них учение «плоского мира» стало обычным мифом. Потому интерес У Чана был довольно обоснован.

Мэн Чао уже хотел ответить на заданный вопрос, откинув локон темно-русых волос с плеча, как Луань Ай вдруг воскликнула:

– Болван!

Оба юноши повернули головы к ней, и она, покраснев, скрылась за длинным рукавом. Тут же последовала неоднозначная реакция молодых господ: У Чан напрягся, будто бы сказанное было адресовано ему, а Мэн Чао, увидев выражение его лица, хихикнул. Спустя долю секунды последний пояснил:

– Молодой господин У Тяньбао, извините, наш диалект малость отличается от вашего. У нас, на Востоке, многие слова произносятся иначе, и если вам сейчас показалось, будто юная госпожа сказала что-то несуразное, то вам действительно показалось. Я успел немного изучить и усвоить разницу языков наших народов, но наследница Востока была слишком занята, чтобы детально разобраться. Молодая Луань ответила на ваш вопрос «совершенно верно»[44].

В действительности прозвучавшее выражение У Чан успел принять за колкость в свой адрес, хоть для этого и не было никаких причин. Поймав себя на этом, он перевел взгляд на девушку: на ее перепуганном лице была написана неловкость за сказанное.

– Не беспокойтесь, думаю, мне будет так же сложно, когда мы прибудем на ваши земли, – ответил У Чан, улыбаясь юной Луань.

– Касательно вашего вопроса, – продолжил Мэн Чао, – в восточных традициях принято считать, что мир смертных имеет край. В массе книг и на многочисленных гобеленах Поднебесная изображается как плоский лист с тянущимися рельефами гор к небесам. Именно поэтому я задал вам такой вопрос, полагая, что вы, как северянин, можете предложить другой вариант. Я слышал, что на Севере теория «о десяти солнцах», подтверждающая другую – «плоского мира», считается лишь мифом или легендой. – У Чан, удивленный такой прямотой Мэн Чао, встрепенулся. – Как я могу упустить возможность услышать ваше мнение, молодой господин У, когда ваши земли славятся учеными и мудрецами?

У Чан на миг задумался:

– Мне кажется, что в данном вопросе стоит верить тому, во что вам больше верится…

Мэн Чао удивился таким словам:

– Что? Но как же! Вы сами хоть читали труды северных господ? Столько усилий приложено, а вы предлагаете просто верить в то, во что верится?

– Да, – твердо ответил У Чан. – С раннего детства я изучал, что пишут о большой яркой звезде, кружащей изо дня в день над нами: о том, что она одинакова вне зависимости от времени года, проходит по одной и той же траектории и что нет на самом деле никакого другого солнца. И очень много о географии самого плоского мира, который является предметом размышлений людей. И ваше удивление позволяет мне предположить следующий вопрос: как же сама богиня солнц[45], которая, согласно легенде, произвела на свет целый десяток ярких звезд? По-моему, истинную природу мира могут знать лишь Небеса, а нам остается лишь верить.

– Я-я… согласна с уважаемым господином У, – тихо произнесла, набравшись храбрости, Луань Ай. – Как и следует душевнобольному!

Оба юноши одарили девушку неоднозначным взглядом, и, спустя доли секунды поняв, что она подразумевала, Мэн Чао усмехнулся и поправил ее:

– Уважаемая Луань Ай, вы вновь сказали неверно. Ваше выражение было сказано немного иным тоном. Послушайте, как звучит на северном диалекте «необходимо верить»[46].

– И-извините…

Такой путаницы в словах и тонах У Чан ранее не встречал. Он постарался подавить глупый смешок, вырывающийся из его уст, и это можно было воспринять, словно он подавился. Наследница Востока залепетала:

– О нет, с вами все хорошо? Вы дикая свинья?[47]

У Чан в компании взрывающегося смехом Мэн Чао не выдержал и тоже засмеялся:

– Ха-ха-ха, извините!

Юная Луань Ай скрыла за рукавом красные щеки и смиренно принялась ждать, когда каждый из ее собеседников перестанет заливаться смехом.

Мэн Чао, вытирая слезы, слегка коснулся плеча Луань Ай:

– Не переживайте так, молодая госпожа, мы не со зла. Все хорошо, вы можете без стеснений выражать свои мысли, а я по мере возможности буду помогать вам совершенствоваться.

Она улыбнулась и кивнула.

– Да, полагаю, тяжеловато будет двум северным господам, когда они прибудут на Восток. Они, вероятно, еще не осознают всю полноту предстоящих испытаний, – подметил У Чан. – Эти двое в родных-то краях выражаются не совсем грамотно, а на востоке Поднебесной с вашим мягким непривычным тоном их и подавно никто не поймет. – Его лицо на мгновение озарилось улыбкой, которая быстро исчезла, когда он продолжил: – Извините, я не должен был так говорить о двух избранных господах, у меня не было злых намерений…

– Нет-нет, господин, – поспешила Луань Ай.

– Не переживайте так, господин У Тяньбао, – подхватил второй спутник. – Сказанное между нами останется при нас.

У Чану вспомнились слова наставника, которые подтолкнули его на мысль: несмотря на то что у него и будущих богов с Востока возникла проблема из-за языкового барьера, они все же могут друг другу доверять. Рядом с этими людьми он ощущал себя в разы спокойнее, без следа презрения, что так часто испытывал в родных краях.

Его размышления прервал резкий крик, доносящийся издалека:

– Что вы там делаете? Урожай собирать вздумали?

Все трое обернулись на грубоватый вопрос и, увидев Бань Лоу, почти одновременно вздохнули – выходит, за сорок пять дней хамоватый юноша успел утомить своим обществом не только молодого господина У. Трое на противоположной от Бань Лоу стороне лабиринтного мостика обменялись улыбками, словно каждый подумал про себя: «А вот и один из северных».

– Чего тебе от нас нужно? – крикнул У Чан.

– Вы нашли жителей деревни? – добавил Мэн Чао.

Луань Ай, казалось, тоже хотела добавить что-то, но в последний момент передумала.

Бань Лоу ничего не ответил, лишь махнул на них рукой и ушел за угол дома. Его поведение У Чану показалось странным: Бань Лоу, скорее всего, продолжил бы дразнить их, нежели оставил бы в покое.

За домиком, из-за которого только что показался северянин, в полупрозрачной вечерней темноте уже собралась толпа будущих богов. Они тесно столпились в круг и вели горячий спор. Слуги только подоспевших сразу подбежали к ним с извинениями:

– Извините! Мы не могли вас найти!

Мэн Чао успокоил свою подчиненную и приблизился к собравшимся. За ним поспешил и У Чан. Он сразу обратил внимание на недовольные лица присутствующих, но не успел узнать причину их негодования, как его опередил Мэн Чао:

– Зачем все здесь собрались? Произошло что-то?

Толпа расступилась, и голос старушки, которая стояла в центре, зазвучал в ответ:

– Нет-нет, господин, что вы такое говорите, все в порядке. Пожалуйста, выбирайте любой домик для вашего отдыха, вы все явно утомились долгой дорогой.

У Чан и Луань Ай в один голос задали волнующий всех вопрос:

– Где же остальные жители деревни?

Старушка, которой на вид было лет девяносто, а то и все сто, все так же добродушно промолвила:

– Почти каждый мужчина покинул эту деревню по указанию владыки Севера, дабы не учинять конфликта на границах. Они вернутся, как только уважаемые господа, будущие боги, закончат свой путь. Остальные, женщины и дети, сейчас во-о-он там! – Она указала трясущейся рукой на лесную чащу, видневшуюся в окне, и, переведя взгляд на изумленного таким известием У Чана, продолжила: – Они тоже в скором времени вернутся, вам не стоит беспокоиться. – После этих слов старушка вдруг низко поклонилась У Чану. – Молодой господин, мы в полной мере справляемся.

Последняя ее фраза прозвучала так трепетно, будто перед ней стоял не будущий небожитель У Тяньбао, а сам достопочтенный глава правящего клана. Остальные избранные пренебрежительными взглядами оценили наследника, и Ба Вэньлинь уточнила:

– Так и что там с домиками?

Женщина обернулась к ней.

– Ох, да… К сожалению, мы сможем предложить вам немного спален. Несколько домиков покосились от летних дождей, а их крыши начали понемногу подтекать. – Она повернулась к наследнику Севера и успокаивающе уточнила: – Но ничего страшного – мы дадим вам лучший кров в рисовой деревеньке Та!

Многие из господ переглянулись, а Мэн Чао после некоторых сомнений предложил:

– Тетушка, ну что же вы… Хотя мы и будущие боги и наши руки не знают мозолей, мы все же можем помочь вам с вашей бедой, только скажите, чем.

Из-за спины женщины показались почерневшие лица, а Цюань Миншэн сквозь зубы процедил:

– Позорище…

Никто из будущих богов не разделил желания Мэн Чао замарать руки, которые не поднимали ничего тяжелее пиалы чая и меча. Да и слуги, стоявшие в их тени, не знали ничего сложнее, чем подай или принеси. У каждого недовольного на лице застыл немой вопрос: «Благодетель Мэн Чао перегрелся на солнце?»

Старушка принялась отговаривать юношу:

– Что вы, как я могу просить господ о чем-либо, особенно о таком! Вы и так многое для нас делаете, не стоит утруждаться!

У Чан посмотрел на Мэн Чао, чье лицо выражало волнение и озлобленность из-за комментариев одного из господ. В этот момент его взгляд пересекся с обеспокоенным взором юной Луань Ай, которая протирала в нем дыру своими светло-серыми глазами. Наставник учил помогать любому, быть снисходительным, а в особенности помнить: он и его народ – единое целое. Невозможно господствовать над теми, кто страдает из-за разваливающегося крова, наблюдая из тепла за страданиями других, доверия не посеешь.

У Чан взглянул на старую даму, что продолжала уклоняться, и понял: она будет отказываться от помощи, сколько бы ей ни предлагали. Поэтому он подозвал Мэн Чао, стукнул пальцем по его плечу и что-то прошептал на ухо. Весь напор и желание юноши как рукой сняло, он покивал в ответ и спросил:

– Хорошо-хорошо, тетушка, как скажете. Ну и где мы можем расположиться?

Старушка без лишних слов провела господ по узкому мостику, демонстрируя им самые ухоженные домики. Бань Лоу и Цюань Миншэн быстро выбрали для себя просторное здание, приказав слугам принести вещи и закрыть за ними двери. Понимая, что выбор невелик, избранные с Юго-Запада разошлись по маленьким хозяйским постройкам. А когда черед дошел до последних незаселившихся, пожилая дама впала в легкий ступор: все трое указали на старые, обветшавшие дома.

С решением троицы она спорить побоялась, лишь украдкой взглянула на молодого господина У и проводила их по узкому мостику. Когда все четверо оказались у маленьких хижин, а Мэн Чао выбрал первый приглянувшийся домик, больше похожий на сарайчик, женщина остолбенела. Она уже невесть что себе надумала, поэтому обратилась к девушке, и Луань Ай поспешно указала рукой на похожий домик напротив, тем самым показав, что не собирается делить кров с юношами.

– Молодые господа, госпожа, вы точно хотите остановиться здесь? У нас найдется еще несколько домиков, побольше и получше этих. Не стоит тесниться. Все же нам неудобно…

– Это ничего, – уверенно кивнул Мэн Чао. – Мне и это подходит. Пусть лучше в тех домах с удобством располагаются наши старейшины.

– Что ж… тогда я оставлю вас. Но все же, если вам что-то понадобится…

– Мы найдем вас.

Пока еще не совсем стемнело, трое избранных проводили женщину и принялись обсуждать план.

– Уважаемый У Тяньбао, вы уверены, что это не оскорбит жителей деревни? – поинтересовался Мэн Чао.

– Полагаю, не должно. И прошу, если будет удобнее, давайте оставим эти формальности. Вы можете обращаться ко мне по первому имени. Я еще не привык слышать в свой адрес Тяньбао.

Оба без уговоров согласились.

– А вы не заметили, – продолжил У Чан, – когда старейшины представляли нас народу, они делали это в странной последовательности. А вторые имена? Назвали лишь мое…

Мэн Чао задумчиво сложил руки на груди:

– Возможно, очередность зависела от территории?

– Нет, – заверил его У Чан, – иначе они не прервались бы на южных господах.

– Может, дело в кланах? – предположила Луань Ай.

– Тоже нет, тогда они начали бы с клана У или двух других…

– Это точно так важно? – перебил его Мэн Чао. – По поводу имен: Чао – так меня зовут в быту. Ай тоже одарили вторым именем перед отбытием на Север.

У Чан посмотрел на непонимающие лица собеседников и про себя подытожил: «Значит, мне дали имя последнему…» И это его слегка задело: выходит, наследник не так хорошо знал тех двоих с Севера, которых звали Лоу и Миншэн, а он получил имя Тяньбао в последнюю очередь, словно младший сын в большой семье. Только не было никакой большой семьи, так почему владыка не занялся этим вопросом немного раньше? Выглядело так, словно мужчина и не помнил о таких заботах, как отцовство… И именно это осознание сейчас ранило У Чана. Трещинка на его душе, которая увеличивалась с каждым грубым словом матери, теперь снова начала расти. Но если раньше причиной этого была злость, то сейчас – разочарование.

Мэн Чао добавил:

– Я ношу имя Чао уже несколько лет, с тех пор как владыка Востока узнал, что я избранный Небесами… Имя от рождения – Фэн, и я уже успел отвыкнуть от него. Вот только почему это так заинтересовало молодого господина У?

У Чан помотал головой:

– Думаю, это не стоит большего внимания, просто размышления, не более…

– Может, – тихо заговорила Луань Ай, – старейшины-летописцы называли нас по степени влияния семей?

Юноши как-то странно притихли от ее слов. Не услышав от них ничего, молодая Луань решила, что ее вновь не так поняли.

– Я хотела сказать, что их подкупил…

Не успела она договорить, как У Тяньбао и Мэн Чао резко сорвались с места и прикрыли ее рот руками. От неожиданности она лишь икнула и выпучила глаза.

– Извините…

– Извини!

Оба – так же внезапно – отстранились от нее и принялись пояснять.

– Молодой госпоже лучше не говорить так никогда. Если кто-либо услышит подобное, о вас могут нехорошо подумать, а если об этом узнают сплетники…

– Они вас обвинят в клевете! – закончил мысль Мэн Чао.

Девушка, сдерживая икоту, кротко извинилась.

– Не стоит, мы понимаем, вы не со зла, – продолжил У Чан, – но впредь знайте: есть те, кто не станет разбираться. Даже если ваши слова несут добрый посыл.

Судя по лицу Луань Ай, в ее голове собралось немало вопросов, но задать их она уже не решалась и даже побаивалась: по-видимому, ей и мысль не приходила, что существуют какие-либо запретные темы для наследницы Востока. В конце концов, как ни крути, три клана – У, Ба и Луань, – во власти которых были огромные земли Поднебесной, по мощи сравнимы с правителями государств – разве можно наследнику одной из трех территорий перечить?

Однако любая попытка очернить деяния уважаемых, что посвятили свои жизни служению жителям Небес и безвозмездному волочению за будущими богами, находится под таким запретом, что даже главенствующие господа без неоспоримых доказательств подкупа старейшин страшатся думать о таком. И это сейчас прекрасно осознавали Мэн Чао и У Чан.

Оба представили, как кроткая красавица всенародно произносит свое предположение насчет четырех стариков, а добродетельные люди вместе с оскорбленными господами покрывают бедняжку Луань Ай клеймами: «продажной», «грязной», «цинóвкой[48] мира демонов». Многие, не знакомые с ее наивностью, даже не будут стараться понять ее слова – попросту нарекут наследницу клана недалекой, которая под влиянием темных богов попыталась очернить имена старейшин. Как именно ее слова отразятся на родном доме и правителях Востока, можно только догадываться.

– Х-хорошо, – кивнула растерянная девушка.

После победы над недопониманием троица не отправилась отдыхать, как это сделали все до единого в деревеньке Та, а разбрелась по территории согласно задумке У Чана. Юноши быстро нашли, в чем нуждались местные, и взялись подправлять то, что разваливалось и еле дышало, а юная Луань Ай, не привлекая к себе внимания, выхаживала по подвесному мостику в поиске нетяжелого дела.

Их помысел явно никто бы не понял, а может, и высмеял бы: три будущих бога, в числе которых два наследника огромных владений Поднебесной, познают труд простого люда, стирая тем самым неприкосновенный облик божества. Неизвестно, как на подобное отреагируют сами жители верхнего мира: разгневаются на неуважительное отношение избранной троицы или отвернутся от них, вручив каждому после вознесения по метле для вечного подметания улиц небесной столицы. Каждый заслужил такую жизнь, на которую трудился в прошлой, – наверняка бессмертные господа мыслят подобным образом, как и смертные.

Мэн Чао задержался на мостике, пытаясь вправить торчащую доску, а У Чан решил подняться на крышу одного из домиков, чтобы оглядеться. Идеи, как именно он может помочь местным с ветхим кровом, отсутствовали, и наследник прекрасно осознавал почему: юноша ничем не отличался от фыркающих на предложение помочь старушке будущих богов, он, как и они, жил отстраненной от смертных хлопот жизнью – едва ли он сможет отличить молоток от киянки. У Чан и подумать не мог, как далеко увлеченный идеей о помощи товарищ его заведет.

Он подтянулся, зацепившись рукой за самый край кровли, и, заглянув наверх, увидел прямо перед собой черную фигуру птицы.

«О боги!» – мысленно воскликнул У Чан от неожиданности. Он чуть не сорвался, но вовремя собрался и умело вскарабкался наверх. До этой минуты он и не думал, а сейчас осознание само пришло – это была единственная птица на всю деревню, нет, на весь путь, что они уже проехали!

Ворон тоже, судя по испуганному виду, был не готов к такому резкому появлению юноши и в ответ на это будто также каркнул про себя «о боги!», попятившись назад. Птица расправила крылья, приоткрыла клюв и услышала:

– Прошу, только не поднимай шума…

Наследник умело прошел по крыше вперед, минуя пернатого, и, заметив валяющуюся на земле черепицу, тихо возмутился:

– Придется спускаться за ней!

У Чан уже намеревался слезть, подойдя обратно к краю, как ворон затряс крыльями перед его ногами и взмыл в воздух: птица в два взмаха спустилась вниз и, зацепив когтями кусок черепицы из сандалового дерева, вернулась обратно. Возможно ли, что это сама судьба благоволит молодому господину за его добрые побуждения? Бесспорно, так мог подумать каждый, увидевший взмывшего обратно к крыше ворона, но сам У Чан как-то не сильно в это верил – от пернатого веяло чем-то дурным.

Когда птица вернулась обратно и бросила у ног юноши черепицу, У Чан аккуратно потянулся за ней. Приметив в принесенном даре образовавшуюся от удара трещинку, он в шутку обронил:

– Тоже мне помощник… Да с такой помощью потребуется уйма времени, чтобы вернуть, как было!

Ворон наклонил голову, приоткрыл клюв, дабы каркнуть, и У Чан поторопился:

– Стой, молчи! Мне не нужен лишний шум.

В надежде быть понятым У Чан затаил дыхание и заглянул в завораживающие черные глаза птицы, которые поглощали свет луны. Пернатый будто размышлял, уставившись на юношу, громко клацнул клювом и отпрыгнул.

Кровля была выложена неряшливо и походила скорее на одежду с заплатками, чем на крышу дома. Поэтому У Чан не мог спокойно идти и то и дело оступался. Медленно и аккуратно, шаг за шагом он обошел крышу и в конце концов оказался у самого ее края, так и не обнаружив дыры, которую нужно было прикрыть. Только он подумал, что черепица свалилась не с этого дома, как под ногой что-то хрустнуло. У Чан замер и, не успев даже вскрикнуть от неожиданности, одной ногой провалился в образовавшуюся пустоту. Застрял он крепко и выбраться сам не мог, поэтому лишь беспомощно барахтался, в то время как птица уже спешила к нему, издавая странные кряхтящие звуки.

«Что за невезение!» – успел он подумать и заметил перед собой ворона.

Птица принялась исполнять странный танец, прыгая вокруг юноши, и этот припадок сопровождался запрокидыванием головы назад, как делают чайки перед тем, как громко крикнуть.

– Пха! Пха! – вырывалось из клюва.

– Ты что, пернатый, смеяться надо мной вздумал?!

У Чан в гневе потянулся к ворону, дабы задать тому трепку, но только глубже провалился.

– Пха-ха! П-пха!

– Ну подожди! Вылезу… ощипаю! – Его рука почти коснулась тельца птицы, как он замолчал, а внизу под ними послышались шаги. Птица также отвлеклась и повернула голову в сторону шагов.

У Чан, воспользовавшись шансом, дотянулся и схватил пернатого за клюв, подтащил к себе и шикнул прямо ему в лицо. Тем временем шаги стихли, а вместо них послышались удивительно знакомые наследнику голоса.

– Мой отец затратил столько сил, чтобы меня поставили первым в рядах Севера, а эти тупицы продолжают превозносить его! Посмотри, – и без того тихая речь заглушалась каким-то шелестом, как если бы говорящий тряс перед собой кипой бумаги, – его портрет смешон! И это только капля в море от того, что мне попалось на нашем пути! Будто эти смертные пытались воплотить образ уже существующего бога! Отвратительно!

– Согласен, – прозвучал второй голос, сдержанный и слегка холодный.

– Этому Тяньбао и так свезло – родился под благоприятной звездой в клане У, так ему еще и попался какой-то дохлый демон! Убив его, он стал святым для народа Севера! И попробуй докажи, что так оно и было… Вероятнее всего, это его наставник постарался. Они, верно, не знают, что самое высокое дерево в лесу ломает ветром![49]

– Именно так.

– Глупцы! – теперь говоривший внизу начал рвать бумагу. – Народ не понимает, кто им действительно нужен! И уж точно не этот звереныш! И этот Го Бохай, ты же его видел? Так обращаться с господами из именитых семей! Кто ему дал право?

Этих слов хватило, чтобы юноша на крыше, сдерживающий каждый вздох, превратился в кипящий котел, а его предположения насчет говорящих окрепли. Конечно, У Чан уже по первым язвительным высказываниям понял, кто стоит внизу. Он приподнялся, намереваясь спуститься и напинать их досточтимые тылы, как ворон в его руках завертелся, словно змея.

Тоненький голос из-под крыши продолжил:

– Каким образом он узнал о моих посещениях Дома удачи?! Из-за него… – разгневанный прервался и пнул, судя по звуку, что-то деревянное.

– Не переживай, не переживай, скоро мы прибудем на Юго-Запад, и там не будет больше картин этого У Тяньбао и воспевающего его народа.

– Если этот выродок станет богом, обо мне никто и не вспомнит на Севере! Из-за этого отец будет считать меня посмешищем!

Возмущающиеся, пиная все на своем пути, удалились в неизвестность, и, дождавшись нужного момента, У Чан на крыше уже не смог удержаться от высказывания:

– Да каждая живая душа в Тяньцзине знает о твоей любви к азартным играм! Нечего винить в этом учителя, Бань Лоу!

* * *

На рассвете будущие боги, покинув временные покои, встретились в центре поселения. Женщины и дети с огромным счастьем встретили сонных господ и устроили им пиршество со множеством блюд.

Все были неимоверно рады столу и приему, и только троица полночных помощников выглядела так, будто над ней висела серая туча. Мэн Чао, У Тяньбао и Луань Ай сидели в стороне за большим столом и время от времени поглядывали друг на друга. Каждый из них думал, не решаясь спросить: «Почему уважаемый такой хмурый?»

Напряженная атмосфера на фоне живого и праздничного обсуждения остальных душила. Мэн Чао первый не выдержал. Не в силах больше терпеть, он проглотил цзя́оцзы[50] с черемшой и внезапно выдал:

– Ну что? – максимум, на что хватило его решительности.

Луань Ай, сидевшая слева, и У Тяньбао, томящийся справа, повернули к нему головы и повторили в один голос:

– Что?

– Хватит молчать, лично я больше не могу! – Мэн Чао хлопком руки о стол положил палочки для еды и продолжил: – Я вчера так и не смог починить доску мостика и, когда стемнело, сдался, извините…

Он виновато опустил голову, и за ним вступил У Чан:

– У меня тоже ничего не вышло. Я только сделал хуже – ушла вся ночь на то, чтобы вернуть, как было…

Душа восточного господина запела в облегчении. У Чан тоже теперь чувствовал себя гораздо лучше. Переглянувшись, молодые люди устремили взгляды на Луань Ай в ожидании ее доклада: может, хотя бы у нее что-то вышло?

Но она странно вела себя с самого утра, намного страннее, чем поникшие товарищи. Наследница отказалась садиться за столик к трем другим избранным девам, краснела при виде местных жителей и, не притронувшись к еде, все время пряталась за рукавом одеяний. И как только она поняла, что настал ее черед поведать об успехах, уголки ее глаз покраснели. Заикаясь и полностью скрыв лицо за широкими тканями, она прошептала:

– У меня тоже не вышло…

Юноши разочарованно вздохнули и, потянувшись к тарелкам с едой, замерли. Луань Ай вдруг начала икать, и так часто, что всхлипы, сопровождающие икоту, были похожи на сдержанный плач.

– Юная… – обратился Мэн Чао к ней и сразу же замолчал.

– Я… вчера я допустила непоправимую ошибку. Такого позора не смыть водами источника Чистой души!

У Чан не удержался и, наклонившись вперед, чтобы и самому взглянуть на голубые рукава, прикрывавшие лицо, спросил:

– Что вчера случилось? Почему вы нас не позвали?

Но она только помотала головой и, всхлипнув, уточнила:

– Да как же я могла… Господа обещают не смеяться, если эта никудышная расскажет?

– Конечно! – заверил ее У Чан.

– И речи о смехе не может быть, – строго добавил Мэн Чао.

Девушка опустила рукав.

– Вчера я попыталась сорвать сорняк, проросший в рисовом поле. Такой довольно большой, чтобы дотянуться до него с мостика, но…

Мэн Чао и У Чан напряглись, затаив дыхание.

– Я никак не могла его вырвать…

«И что в этом такого страшного? – подумал Мэн Чао, слегка улыбнувшись. – Разве это переживание стоит пролитых слез?»

– И… дернув его посильнее, я… я свалилась прямо в воду!

– Что?! – оба юноши воскликнули так громко, что сидящие за соседними столами с интересом посмотрели на троицу. Луань Ай вновь скрылась за тканью своего одеяния, как полевой жаворонок за высокой травой, а два господина недоумевали:

– С виду так и не скажешь!

– Почему вы нас не позвали? – в один голос едва ли не завопили они.

– Ну как же я могла, тогда бы вся деревня собралась! Я испачкалась в грязи и водяных растениях. И при этом испортила жителям Та несколько посадок своим неуклюжим телом!

У Чан и Мэн Чао взглянули друг на друга и поняли, что все их вопросы действительно глупы и не к месту. И правда, как бы это выглядело? Будущая богиня, барахтаясь в глинистой земле, пытается забраться обратно на мостик и призывает своих спасителей. На этот шум и правда собрались бы не только жители Та – сбежались бы и все избранные Небесами, а увидь это представление старейшины, в летописи наверняка появилась бы заметка о будущей богине с Востока: «любительница грязевых ванн».

– Но тогда, – аккуратно поинтересовался Мэн Чао, – как вам удалось привести себя в порядок?

– Ж-жители… – промолвила Луань Ай и отвернулась от них.

Видимо, предположили У Чан и Мэн Чао, наследница смогла выкарабкаться самостоятельно и, сдерживая слезы, вместе со своим слугой обратилась за помощью к жителям деревеньки. И тому было подтверждение: с самого утра Луань Ай, встречая кого-то из местных, неизменно била ему поклон… Но никто и подумать не мог, из-за чего. Люди здесь оказались настолько добрыми и бескорыстными, что не устроили лишнего шума из-за произошедшего, а тайком помогли бедняжке, постирав и высушив ее церемониальные одеяния. Наверняка у жительниц ушла вся ночь и все силы. И при этом никто из них не позабыл о разнице положений, поэтому продолжали кланяться ей так же низко, как она им.

У Чан взглянул на местных, сидевших за отдельным столиком. Это был его народ – народ Севера, и по его душе густо растеклась гордость от осознания того, как эти простые люди были готовы помочь попавшему в беду, не ожидая за это вознаграждений. К тому же он заметил и оценил разницу между местными и жителями города Тяньцзинь. Последние в его глазах были надоедливыми, наигранно улыбчивыми и пропитанными корыстью до кончиков пальцев. Как бы наставник ни пытался усмирить негодования воспитанника, реагирующего на жителей подножия горы Хэншань, юный наследник продолжал презирать горожан. Казалось, что каждый, проживающий в Таньцзине, скрывал под своими губами стекло, которое не позволяло ему улыбнуться более естественно.

Здешние люди были другими. Они, сидя за спинами будущих богов в самом дальнем углу, улыбались искренне, хотя и не так часто, как хотелось бы, заботливо гладили детей по голове, делились угощениями и тихо смеялись. И все это при том, что сам владыка Севера выгнал их мужчин из собственных домов ради спокойствия на границах. Сколько этим бедным женщинам и детям жить в ожидании их возвращения? Месяц, два или полгода? И ни разу за все время пребывания здесь У Чан не услышал от них возмущений, слез и причитаний о тяжелых днях. Те горожане, которых он не понаслышке знал, давно бы уже собрались в недовольную толпу и без попыток разобраться в вопросе принялись обсуждать, как они любят главу Севера и как он к ним несправедливо жесток. Многие изданные указы главенствующего отца сын не понимал, но оспаривать или обсуждать с ним не решался: все же достопочтенному главе куда виднее, как именно поступить, чем не смыслящему ничего в политике юному наследнику.

Подвинув тарелку с угощениями из сладких ма́ньтоу[51], Мэн Чао обратился к будущей богине с Востока:

– Юная Луань Ай, прошу, угоститесь хоть кусочком, мне очень жаль, что все так вышло прошлой ночью, впредь я обещаю быть внимательнее и ближе к вам.

Его слова разом сняли переживания восточной красавицы. Она опустила рукав, кивнула юноше в знак признательности и взяла маленькую булочку. Даже во время трапезы Луань Ай была абсолютным воплощением представлений о благочестивых красавицах Поднебесной: маленького роста, с аккуратными чертами лица, нежно-персиковой кожей и серыми, как грозовые тучи, глазами, темно-русыми пышными волосами и кротким, тихим, послушным нравом, она походила на куколку, которой восхищались все без исключения. Но кем же восхищалась она?

У Чан давно заметил за ней странность: девушка назойливо мельтешит перед ним, а юноша, сидящий сейчас рядом, смотрит на нее, как на божественный знак. Да, Мэн Чао посмеивается над ее неправильным произношением, видит ее кротость, которая северного господина немного раздражает, но продолжает смотреть на нее, как на неповторимое произведение искусства, которым можно любоваться бесконечно.

Самого же Мэн Чао нельзя было назвать красавцем, что было достаточно странным для Востока: считалось, что юноши и девушки оттуда – самые утонченные и красивые во всей Поднебесной, прямо как… учитель. У Чан, сравнив грубоватое лицо товарища и прекрасный утонченный лик своего наставника, который, кстати, был южанином, вызвал в памяти образ Го Бохая: тонкие руки и длинные пальцы, которыми он то и дело касался его, полные губы, что растягивались в улыбке только при нем, темно-серые глаза и волосы цвета каштана, как… как у Луань Ай! Сердце наследника тоскливо заныло от воспоминаний, уши загорелись, как два уличных красных фонарика, а укороченные серебряные пряди у лица вполне удачно скрыли зардевшиеся щеки. Он резко схватил палочки и принялся набивать рот едой, отвлекая себя от ноющей боли в груди. Нехотя проглотив пищу, у которой внезапно пропал всякий вкус, У Чан взглянул на солнце, что только начинало лениво всходить из-за горизонта, вновь и вновь повторяя про себя одно-единственное слово: «Учитель».

Глава 14

То, что должно быть скрыто

Спустя несколько мучительных и тоскливых дней после отъезда молодого господина Го Бохай наконец начал приходить в себя. Ни чтение, ни восхождение на злосчастную гору, где был повергнут Кукловод, ни купание в ледяном водоеме, ни собирание голубых цветов на вершине горы не могли успокоить его сердца и прервать бесконтрольный поток мыслей о двоих: воспитаннике и демоне Тьмы. Одиночество тяжело давалось этому наставнику.

Как только наследник в сопровождении других юных господ и своры слуг спустился к повозкам, ворон взмыл в воздух и, следуя за их удаляющимися силуэтами, пропал из вида Го Бохая. Красные экипажи и черная птица быстро исчезли за поворотом.

Взвинченный и нервный, Го Бохай зашел в свои покои. Он походил вокруг столика, постоял у зеркала, прошерстил пожелтевшие страницы и остановил внимание на одной маленькой книге, зажатой между томами на полке. Она не просто так приковала его взгляд: это был тот самый сборник пошлых и грязных стихов, посвященных демонам. Тот, что был отобран у юного господина в день начала его тридцатидневного наказания. Немного порывшись в закромах своей памяти, Го Бохай выудил оттуда кое-что: в тот день госпожа ужасно гневалась, чем отвлекла его, и он напрочь забыл уничтожить эту маленькую желтую книгу[52]. Вместо этого он бросил ее в груду других. Наверняка сборник стихов оказался средь полок благодаря Минь-Минь, что с уважением отнеслась к книге и прибрала ее к остальным.

Его рука дрогнула, и книга свалилась, обнажив разворот с загнутым на одной странице уголком. Го Бохай взглянул и заметил несколько мазков туши, которые показались ему крайне любопытными. На каждой странице, вплоть до листа с загнутым уголком, были пометки, сделанные учеником: некоторые строки подчеркнуты, а местами исписаны рукой воспитанника, но так небрежно, что даже наставник не смог их разобрать.

Го Бохай уселся на пол между кроватью и столиком и принялся с первой страницы изучать написанное неизвестным автором. Поначалу все было довольно неплохо: здесь были и красивые обороты, и весьма знакомые выражения, переписанные по-своему из знаменитых на всю Поднебесную поэм. «Вполне выразительно и грамотно», – подумал Го Бохай. Да и смысл стихотворений был безобиден: тот, кто это писал, лишь немного обелял деяния демонов, доносил до читателей мысль, что у них тоже есть чувства, как у людей. Но ближе к середине изложенное, словно набираясь храбрости, стало все больше походить на оду любви к темным богам. Можно было бы подумать: это просто слова, что в них такого? Но содержание быстро приобретало грязный подтекст. Автор сборника умело играл с двусмысленными выражениями, проверяя читающего господина на испорченность. Книжонка, пропитанная довольно чувственными строками, облачилась в посредственную литературу, от которой любой уважающий себя господин начнет плеваться.

И Го Бохай, державший сейчас эту грязь в тонких руках, испытывал отвратительные чувства. Слова в некоторых строках были вульгарными и отталкивающими, но все же не заходили за черту явного бесстыдства. А еще эти пометки воспитанника напротив многих фраз, что не давали покоя Го Бохаю: «В даль я ушел, на время покинув тебя…», «…небо над головой освещает мой путь…» Подчеркнутых рукой наследника строк было много, но они никак не складывались в единую картину, и было непонятно, что именно хотел сказать этим У Чан.

Го Бохай так увлекся отдельными фразами, вырванными учеником из контекста, красивыми и ни капли не испорченными, что не заметил, как сам долистал до страницы с загнутым уголком. Дальше он читал каждую строчку, темнея, как туча. Складывалось впечатление, что У Чана не сильно заботило написанное здесь свинство, он будто игнорировал его или не понимал и выбирал поистине поэтичные предложения.

«Почему У Чан не говорил, что ему нравится поэзия? Я бы попросил слуг купить ему по-настоящему хорошие книги», – подумал Го Бохай.

Раздался тихий стук в дверь, но он отреагировал не сразу. Сначала Го Бохай сомневался, не Сянцзян ли за дверью, но после понял, что звук совсем непохож на уже привычный и хорошо знакомый ему стук клюва о дерево.

Го Бохай отложил сборник, открыл дверь и оторопел: поначалу он подумал, что это одна из служанок, что отвечала за уборку его спальни, только с распущенными волосами, однако тут же он узнал в девушке Минь-Минь. Она смотрела в пол поникшим взглядом и рукой прикрывала лицо от взора господина.

– Что-то случилось? – твердо спросил он, напугав своим грозным тоном девушку, так что она вздрогнула. Минь-Минь поклонилась и, сдавливая всхлипы, тихо произнесла:

– В-в-вас ждет госпожа…

Мужчина прищурился и внимательно осмотрел дрожащую перед ним. Заметив красноту на ее лице, которую не могли скрыть ни волосы, ни маленькая ручка, он не смог сдержать вопроса:

– Это она сделала?

Служанка ничего не ответила, но в подтверждение его догадок посильнее прикрыла распухшую от сильного шлепка щеку.

По велению госпожи У он направился к мостику. Чем ближе Го Бохай подходил к домику воспитанника, тем отчетливее слышал крик, доносившийся из глубины поместья: из покоев главы клана раздавались брань хозяйки горы и металлический звон, из чего было ясно, что она швыряла бронзовые блюда в разные стороны.

Как только владыка вновь покинул гору Хэншань, эта женщина снова стала проявлять вопиющее неуважение к окружающим. Вот бы сейчас увидел это Сянцзян, что, сидя на ветке, глумился над простотой подчиненных, над тем, как они заблуждаются насчет «доброй» госпожи. Он бы точно не сдержался и загаркал в смехе на всю округу, выкрикивая:

– Ну что же вы бежите от своей госпожи? Ради бога и кошка мышку не тронет!

Дойдя до источника шума, Го Бохай стал невольным зрителем того, как под фразу «пошли вон!» все слуги выбежали из покоев и скрылись за одним из домов, даже не поприветствовав господина. Он аккуратно, не желая стать мишенью для кинутой тарелки, заглянул в приоткрытую дверь. Женщина, сидящая на полу у чайного столика, заметив его, язвительно заговорила:

– Ну что ты как чу-жой! Заходите, уважаемый Го Бо-хай.

Она по слогам произнесла слово «чужой» и его имя, и это насторожило наставника. Он не торопясь зашел внутрь и, закрыв за собой двери, поначалу изъявил желание остаться у них, а не проходить в глубь комнаты.

Госпожа была сама на себя непохожа и выглядела в разы хуже, чем во время организации церемонии Посвящения будущих богов: растрепанные волосы, мятые одеяния и красные, припухшие от слез глаза. Если ранее она производила впечатление статной, благоухающей, истинной хозяйки горы Хэншань, внушала страх и уважение, то сейчас ничем не отличалась от зареванных служанок, что выбежали из ее покоев минутой ранее. Го Бохай в данную секунду испытывал к ней лишь жалость.

Бах! – женщина, не поднимая головы на стоявшего в дверях, ударила по столику, и деревянная поверхность затрещала.

– Сядь! Быстро!

Го Бохай решил исполнить ее желание и неторопливо прошел вперед. Обойдя раскиданные по полу вещи, он уселся напротив озлобленной и со спокойствием и благоговением поинтересовался:

– Что же случилось у госпожи, что она выглядит так, будто в ее семье кто-то скончался на поле битвы? Насколько мне известно, все хорошо.

Женщина приподняла голову и, бросив взгляд исподлобья, сквозь зубы прошипела:

– Ты…

– Я? – удивился Го Бохай. – Но что же этот достопочтенный такого сделал, что довел вас до рукоприкладства?

Ладонь, что недавно ударила по столику, а еще ранее – по служанке, собралась в кулак.

– Что тебе нужно от У Чана?

От заданного вопроса наставник слегка растерялся и удивленно вытаращился на собеседницу.

– Чего ты добиваешься все это время? Дожидаешься, когда он станет богом, чтобы после забрать его душу?

Выражение лица Го Бохая изменилось: тонкие брови, выражавшие удивление, вернулись в исходное положение, а недоумевающая и нервная улыбка вмиг стерлась.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Резкая смена интонации и неуважительное обращение к госпоже разозлили ее сильнее, и она, вновь стукнув по столу, закричала:

– Достаточно этих притворных улыбок! Озвучь мне истинную цель, для которой тебе нужен мой сын!

– Ох, сын… Неужели впервые в жизни ты вспомнила, что тебя неугодным, нерадивым, никчемным, а тут вдруг…

– Молчи! – выкрикнула госпожа и на этой фразе швырнула скомканный листок бумаги в лицо сидящего перед ней. – Красиво лепечешь, вот только я знаю истинную твою сущность.

Го Бохай попытался отвернуться от брошенной в него бумажки, как от пощечины, но она все же коснулась его лица, на котором сохранялось каменное выражение. Словно ничего не произошло, он поднял скомканный листок и развернул его.

– Ты решил обыграть наш уговор, не так ли?

Вскипевшая до безумия женщина схватилась за его руку, впиваясь ногтями в нежную плоть, и потянула на себя. Более Го Бохай терпеть не мог. Он вырвал свою кисть из плена, повалив госпожу на пол, и поднялся на ноги, сжимая исписанный листок в руке.

– Ты забываешь, с кем говоришь, – глубоким голосом произнес он. – Ничто не вечно в этом мире, как и мое терпение.

Женщина, продолжая лежать в его ногах, не поднимала головы.

– В нашем прошлом остался неразрешенный уговор, который ты, госпожа, похоже, удачно позабыла. Неужели та ночь на рисовых чеках твоего обедневшего отца стерлась из памяти? Тогда ты предстала передо мной в отчаянии, опустила колени в погибшую почву, моля о помощи. Твой долг передо мной велик, так как я выполнил твое желание. Или позволь мне напомнить о более темной странице в твоей истории. Как ты хотела пожертвовать тем, кого носила в утробе, в обмен на благую жизнь и семейное счастье рядом с главой клана У. – Го Бохай с холодным, внушающим ужас выражением лица склонился, и его слова струились, как ледяная река: – Пожелаю – присвою душу наследника себе, – голос его был четким и безжалостным, от которого госпожа на мгновение замерла, забыв обо всем на свете. – А пожелаю, могу и раскрыть твоему любимому супругу, как именно упавшая на дно нищеты превратилась в превосходную хозяйку горы Хэншань.

– Ты… ты не смеешь…

– Отчего же? Посмею, если и впредь будешь забывать, кто тут хозяин.

На этих словах женщина не сдержалась, и из ее глаз полились слезы отчаяния. Она пыталась что-то выдавить из своих уст, цепляясь и подтягивая к себе подол одеяний стоявшего перед ней. Ее судорожные попытки призвать к милосердию Го Бохая оставались безответными. Одним движением он вырвал подол, не обронив ни слова, развернулся и захлопнул за собой дверь, оставив госпожу наедине со своими слезами. Из-за закрытых дверей раздался вой, сравнимый с криком дикого животного.

Но стоило Го Бохаю оказаться во дворе поместья, а крикам смолкнуть, как его руки предательски затряслись. В ужасе от самого себя он прикрыл дрожащие губы. Внезапно уверенность и непоколебимость резко сменились паникой и непониманием – разве когда-либо он себе позволял говорить подобное? Хватило лишь услышать имя воспитанника из уст госпожи, чтобы внутри снова что-то щелкнуло. Он исполнил роль бесстрашного феникса, способного уничтожить угрозу одним махом крыла, но тем не менее не мог поверить, что произнес такие слова вслух. Каждый рабочий на поле, каждая оборванная девушка, скитающаяся по улицам, были для него как брат и сестра. Его язык никогда не повернулся бы высказать такое – «кто здесь хозяин» – до сегодняшнего дня.

Но, несмотря на ужас ситуации, единственный зритель этого представления остался доволен.

– Аха-ха, вот это я понимаю! Давно не видел демона Непогод во всей его могущественной форме! Наконец-то ты показал место несносной бабе!

Го Бохай поднял голову и увидел на краешке крыши ворона.

– А ты, как я посмотрю, все видишь и слышишь.

– На то я и демон Тьмы!

Го Бохай торопливо направился к своему домику, расправляя бумажку в руках. Он даже не подумал узнать, почему Сянцзян здесь, а не с кортежем будущих богов. Пальцы наставника все еще подрагивали, а рассудок никак не мог прийти в спокойное состояние. Что в ней такого написано, что женщина вдруг вспомнила былые дни?

– Подожди, – ворон спустился, и земли коснулась пара ног. – Что это? – Сянцзян остановил Го Бохая в центре крытого мостика и поднес его дрожащую руку к своему лицу. Некоторое время они так и простояли, пока демон не открыл рот: – Го Бохай, – Сянцзян перевел глаза с листочка на бледнеющее лицо, – этот день когда-то должен был настать…

Произнеся это, демон заставил сердце Го Бохая сжаться. Каждый стук словно механического, заклинившего устройства становился все больней и невыносимей. «Такое не должно было случиться… Не здесь, не сейчас, не в этой жизни!» Он перевел взгляд обратно на листок в трясущихся руках и застыл.

– Ты ничего не можешь поделать, – голос стоявшего позади ледяным ветерком прошелся по спине Го Бохая, – это будет повторяться раз за разом, из жизни в жизнь… – Сянцзян потянулся к плечу Го Бохая, но тот резко сорвался с места и направился вперед. – Го Бохай! Постой!

Он достиг своих покоев, и двери намертво захлопнулись. Сянцзян пару раз дернул ручку на себя.

– Как бы ты ни бежал, истина тебя настигнет. И чем больше ты оттягиваешь, тем сложнее будет ее принять! Го Бохай!

Демон на мгновение замолк, прислушиваясь к звукам по другую сторону двери, но там словно никого и не было. Сянцзян посильнее сжал ручку двери и, дернув ее в последний раз, дал себе волю:

– Если ты настолько упрям, то тогда слушай через дверь! Ты же прекрасно понимал, что сохранившиеся осколки души Мокуана дадут о себе знать! И теперь, когда это начало проясняться, ты вдруг бежишь? А ты что полагал? Что, переродившись, его душа не начнет тянуться к прошлому? Думал, так легко будет спасти, вырастив его и отпустив, как вольную птицу? Сколько он ни перерождался, его прошлое, сокрытое в осколках души, что ты сам лично собирал столетия назад, будет пробуждаться, и все будет повторяться вновь! С каждым перерождением его душа будет сильнее тянуться к тому, кого знала! Пусть мальчишка еще не помнит своего прошлого, но те строки говорят за него! Усвой уже: нельзя достичь чего-то, не выходя из убежища!

Последняя фраза явно призывала прячущегося к действиям. Но сколько бы демон ни кричал, сколько бы ни повторял одни и те же слова, за дверью никто так и не отозвался. Сянцзян многое хотел высказать, поскольку давно приметил неравнодушный взгляд наследника, с которым он смотрит на этого беспечного наставника. Но в данный момент это было так оскорбительно и унизительно для Сянцзяна – говорить с тем, кто его абсолютно не хотел слушать, – что он, обратившись во мглу, в густой черный туман, медленно расползающийся по крыльцу, пропал.

Как и предполагал демон, Го Бохай все это время стоял за дверью. Как же было страшно и невыносимо познать истину! Он чувствовал себя жалким кусочком льда, сорвавшимся с крыши наземь и готовым принять участь от жара беспощадного солнца. Он пошел бы на все – лишь бы вернуться в былое неведение и позабыть открытие сегодняшнего дня: спасенная им душа почившего демона начала пробуждаться в наследнике, переплетая былое со своим новым сознанием – У Чаном.

Понимая, какие сильные чувства из первой жизни могут захлестнуть воспитанника, Го Бохай застыл, вцепившись в дверь.

Он не питал надежд вернуть былого хозяина души и даже не предполагал, что его пребывание в мире людей увенчается успехом. Прожив столько лет в скитаниях и поисках созвездия Гоу, указывающего ему на перерожденную душу, которая в конце концов оказалась У Чаном, он просто подчинился воле судьбы, и, как даос, идущий по долгому пути познания истинного предназначения своей судьбы, Го Бохай шел к своей цели – вознесению северного бога У Тяньбао. Он истинно полагал, что лишь это подарит перерожденному У Чану защиту, укроет истину – чистокровного демона, заточенного в теле смертного, – от недоброжелателей. Но Го Бохай не задумывался, что будет, если к наследнику клана вернется память Мокуана. Что тогда сделают пробудившиеся гнев и ненависть к богам, которые его в прошлом казнили? Не учинит ли бывший демон самосуд в небесном чертоге, окропив Поднебесную кровью бессмертных?

«Получается – начал осознавать Го Бохай – то болезненное рвение юноши к демонам и их истории, описанной на страницах произведений Поднебесной, – не обычное совпадение: У Чан бессознательно тянулся к своим истокам, к первой жизни, когда его знали как демона. А туманный желтый отблеск в глазах, что наставник видел пару раз, лишь свидетельствовал о преобладании над рассудком У Чана перерожденной души Мокуана, собранной воедино».

Несмотря на боязнь возможного исхода, Го Бохай надеялся на лучшее и желал, чтобы У Чан не вспомнил ничего из прошлой жизни. Растерянный, он вновь взглянул на листок:

Безмолвна морская волна, небо над головой освещает мой путь.

В даль я ушел, на время покинув тебя, как же хочется все вернуть.

Зыбь морская[53] больше не слышит мой смех, вдруг тоскливо и ей?

Тысячу ли я должен пройти, чтобы узнать на это ответ.

Взор Го Бохая медленно прошелся по строкам и остановился на последней. Именно это наставник прочел впервые после того, как госпожа У бросила смятую бумагу ему в лицо. Сердце дрогнуло и замерло, да так больно, что дышать стало невыносимо.

Учитель, лунный свет над горой так прекрасен.

Глава 15

Часть 1

Один день в храме Вечной памяти

Будущие боги наконец пересекли границу Юго-Запада. Лишь только они добрались до владений семейства Ба, как их настигла суровая зима. Дорога была долгая и тяжелая, но это все равно показалось странным У Чану, который привык думать, что Север – самый холодный регион Поднебесной. Но он не учел, что, хотя мороз сам по себе был не таким злым, как на его родине, южные ветра – что-то по-настоящему страшное и невыносимое.

Пока избранные господа скрывались от порывистых ветров в имениях главенствующего клана и участвовали в уже опостылевших церемониях, устроенных владыкой Юга-Запада Ба Юншэном, У Чан обратил внимание на разницу между двумя народами.

Однажды, наблюдая за Ба Вэньлинь и Циншаном, Шао Жоу и Фань Мулань, У Чан отметил: эти уважаемые не так высоки ростом. И с того самого момента он стал изучать южных господ. К тому же на то у него была личная причина – Го Бохай, южанин.

Когда он сравнивал себя с южными будущими богами, при этом не забывая учитывать их возраст и то, что они все еще молоды, у него складывалось ощущение, что среди избранных только одна дылда – он. Благодаря такому простому наблюдению он пришел к довольно странному выводу: его наставник в разы выше своих земляков. Как раз на фоне Го Бохая У Чан считал свой рост обычным. Мужчина высок, тонок и гибок, он мог с легкостью достать до нижних ветвей рослых деревьев, что было довольно трудно сделать господам с Юга. Коренастые местные ни капли не были похожи на наставника с горы Хэншань. И, размышляя об этом, У Чан постепенно пришел к выводу, что Го Бохай с его нетипичными для уроженцев Юга ростом и внешностью больше похож на уроженца Востока. Хотя и это вводило ученика в ступор. Как же все те истории о южанах и их традициях? И рассказы о самом экзотическом фрукте, который был для Го Бохая обычным плодом персикового дерева? Неужели это все была неправда?

У Чан вновь и вновь возвращался к этим мыслям, сидя в экипаже, который только что пересек границу Юго-Запада на пути к сердцу Востока. Вдруг он бросил взгляд на маленький столик с лежащим на нем белоснежным мечом. На белоснежных ножнах виднелась гравировка: «Сяньбай»[54]. Название меча буквально ассоциировалось у У Чана с его наставником: Го Бохая по-другому было просто не назвать, особенно зная его добрый нрав. А когда он облачался в такие же белоснежные одеяния, клинок становился его металлической копией: длинный, изящный и ослепительно красивый.

Наставник, подаривший его воспитаннику, при вручении уточнил: «Можешь звать его просто Байшан[55]. Этому мечу так больше нравится…» И У Чан удивился бы этому – клинок, который выбирает, что ему нравится больше, – если бы не его познания об озере Поянху́[56], где наставник получил этот цзянь от хозяйки металлических вод. Местные много странностей приписывали этому большому озеру, и одной из них была сошедшая с Небес богиня Лункэ[57] – покровительница драконов и создательница всего металлического. Сойдя в Поднебесную, она отказалась от всего Небесного, чтобы быть ближе к людям и к их любви. Обосновавшись на озере в образе водяного желтоглазого змея, бессмертная изготавливала и дарила каждому проявившему смелость духовное оружие. Принято считать, что когда вода на озере Поянху становится невыносимо ледяной, словно холодная сталь, то Лункэ производит на свет новый клинок. Потому ее и прозвали хозяйкой металлических вод. Только никто из смертных в лицо ее так и не видел, да и рассказы о ней тянутся чуть ли не с зарождения Поднебесной, поэтому история происхождения белоснежного клинка звучала как вымысел. Несмотря на это, люди, перебираясь через озеро Поянху, все равно молятся водяному змею и задабривают его подношениями, дабы не гневить.

Под белоснежными, украшенными рисунками волн ножнами меча находился небольшой конверт, запечатанный и перевязанный красной лентой. По словам слуги, идущего за экипажем хозяина, этот конверт попросил вручить молодому господину его наставник как подарок к пятнадцатилетию. Но день рождения этого самого господина уже двадцать лун как прошел, а письмо так и не было прочтено. Причины этому – сомнения: вдруг там то, что подтверждает демоническое происхождение наставника, в которое У Чан, сам не понимая как, поверил после роковой встречи с Кукловодом? Или, может, признание в нечестности со своим учеником, что только подтвердит недавние выводы У Чана.

С того происшествия на горе Хэншань наследник напрягался каждый раз, когда господин Го начинал с ним о чем-либо говорить. У Чан очень боялся, что наставник продолжит тот неприятный разговор, примется объяснять, почему демон, звавший себя Ми, общался с учителем так, словно они были давние знакомые. Да еще и эти слова Кукловода: «достаточно дурить всех вокруг», «явите свой облик»… Юноша не разрешал себе даже в мыслях отнести нечестивое слово «демон» к этому достопочтенному, а тут для Го Бохая выпала такая благоприятная возможность рассказать воспитаннику все в письме, что, кстати, тоже показалось юноше необычным. У Чан знал много особенностей своего наставника, и одна из них была в том, что достопочтенный всегда заставлял ученика изводить кипу бумаги на переписывание выученного, но сам не писал никогда. Даже письма за него писал У Чан. Почему тогда он решил сделать именно такой подарок?

У Чан, погружаясь в новые размышления, долго откладывал открытие тайны написанного. Когда все же неуверенно потянулся за конвертом, его повозка остановилась и снаружи заголосили люди. Он приоткрыл дверь и, выглянув, спросил:

– Что случилось? Почему остановились?

Из-за плеча слуги выглянул уже знакомый своей улыбкой Мэн Чао. Он воскликнул:

– У Чан… – но тут же взглянул на слугу наследника Севера и поправил себя: – Кхм, У Тяньбао, мы остановились у храма Вечной памяти! Пройдемте, увидите красоту Востока!

– Храм Вечной памяти? – переспросил У Чан, выходя из повозки. – Но он же находится…

Не успев договорить, молодой господин У застыл. Перед столпившимися на высокой утесной местности открылся вид на внушительных размеров храм, состоявший из ровных двух а то и трехэтажных зданий с красной крышей. Вокруг витали густые облака, а под ними – скалистый обрыв. Единственный путь до храма проходил по пришпиленному столбиками к земле хиленькому мостику, который то и дело покачивался от порывов ветра.

Бань Лоу, не испытывая восторга ни от высоты, на которой они находились, ни от огромного обрыва, разделяющего их и храм, подошел к краю, и земля под его ногами начала сыпаться вниз. Юноша отскочил назад и возмутился:

– Зачем вообще мы тут остановились? Наш путь не проходит через храм Вечной памяти!

Остальные с интересом взглянули вниз и поняли, из-за чего Бань Лоу отпрыгнул. Даже опустив голову, невозможно было оценить, насколько далека от них земля: виднелись лишь желтизна крон деревьев, прикрытая снегом, и клубы облаков, витающие над извилистыми линиями рек. Все переглянулись, и за их спинами толпа старейшин загудела.

– Будущим служителям Небес необходимо посетить это святое место и увидеть каждого изображенного бога! – отчеканил один из летописцев.

– Неужели нет другого пути? – поинтересовался Цюань Миншэн.

Кто-то из летописцев обронил тяжелый вздох от услышанного вопроса:

– Нет, уважаемый господин. Точнее, он есть, но если мы поедем по нему, то потратим несколько десятков лун только для того, чтобы обогнуть скалу и добраться во-о-он туда, – толпа юных господ прищурилась, смотря вдаль, когда рука старика указала на еле виднеющийся подъем внизу.

Мэн Чао, охваченный вдохновением, воскликнул:

– Уважаемые, вы только взгляните! – избранные повернулись к нему. – Тут так красиво! Вид горы и эти облака! Вы разве когда-нибудь видели так близко облака? Посмотрите, да до них словно дотронуться можно! А если вас пугает путь, то я уверяю, этот храм поддерживается местными монахами. Ни одна веревка моста не оборвется, ни одна дощечка не упадет! А уж когда мы зайдем в глубь храма, вы пожалеете, что сомневались!

Около вдохновленного юноши стояли У Чан и Луань Ай. Наследница – при всей уверенности молодого человека, которая должна была передаться и его товарищам, – не смогла сдержать испуг и, аккуратно взявшись за его одеяния, промолвила:

– Уважаемый Мэн Чао, я не смогу…

– Что? Почему? – удивился он.

– Я… Я очень боюсь высоты.

Кто-то из толпы будущих богов, услышав ее слова, аж хрюкнул от несдержанного смеха, а женские голоса засплетничали:

– Смешно!

– Богиня, что боится высоты!

Но ни Мэн Чао, ни Луань Ай не увидели лиц говорящих и, не тратя время на обсуждение едких высказываний, вернулись к разговору.

– Не переживайте, мы с молодым господином У рядом, все будет в порядке. Я лично ходил по этому мостику неоднократно, – добавил Мэн Чао, постучав по столбику висячего моста. Однако не успел он полностью развеять переживания встревоженной девушки, как их поторопили старейшины, заталкивая сомневающуюся толпу на мостик.

– Господа, позвольте вам помочь! Давайте-давайте, мы останемся на ночь в этом храме, там успеете поволноваться вдоволь.

Толпа разделилась на группки, но, к сожалению, не так, как задумал Мэн Чао: первыми пошли южане, за ними – растерянная Луань Ай, У Тяньбао и он, а в самом конце – северная парочка господ, Бань Лоу и Цюань Миншэн, с остальными.

Как только их ноги ступили на первую обвязанную веревками доску, мост захрустел, а под весом людей еще сильнее прогнулся. Поначалу даже шедшие первыми, услышав этот характерный звук натянутых канатов и посвистывающего ветра, испугались, и им пришлось, запрещая себе смотреть вниз, шагать аккуратно и медленно. Южане же уже добрались до середины пути, как из-за их спин донеслись крики возмущения.

– Что это?

– Кот?!

– Что вы несете, откуда здесь кот?

Четверо южан даже не успели обдумать эти, казалось бы, абсурдные слова, как между их ног сломя голову и правда промчалось черное животное.

– Откуда тут кот?! – выкрикнула Ба Вэньлинь, обернувшись к идущим позади.

Все лишь покачали головами, а Бань Лоу, который только ступил на мостик, добавил:

– Не знаю, но вы там поторопитесь, пожалуйста! Вы нас задерживаете.

В самой середине толпы стояла гробовая тишина.

– Что такое? Почему снова встали? – раздался позади идущих голос Цюань Миншэна.

Но ответа не последовало. Люди принялись выглядывать причину их остановки: оказалось, Луань Ай при виде кота отдернула ногу, из-за чего мостик только сильнее пошатнулся. И это настолько напугало девушку, что она не придумала ничего лучше, чем вцепиться руками в канат, за который держались все идущие, и закрыть глаза.

– Я не смогу! – звонко воскликнула она, стискивая тонкие пальцы на веревках.

У Чан, стоя позади, принялся ее успокаивать, но сколько бы он ни уговаривал юную Луань Ай пройти вперед, та не слушала и продолжала мотать головой.

– Не смогу! Не смогу! Нет!

На ее плаксивый писк, как на плач ребенка, отреагировал Мэн Чао. Как бы он сейчас ни хотел протиснуться к ней и помочь, не выходило: мост был таким узким, что места хватало для прохода только одному человеку. Он выкрикнул из-за плеча У Чана:

– Юная Луань, все в порядке, шагните вперед и…

Наследница, перебив его, продолжала упираться:

– Нет-нет! А что, если ветер вновь подует и я упаду?

Уговорам Мэн Чао и сомнениям Луань Ай не было конца. Казалось, это может длиться бесконечно. У Чан прикрыл глаза от недовольства и мысленно начал корить старейшин: «Вот стоило вам нас торопить, теперь я словно нахожусь в покоях молодоженов!»

К обсуждению проблемы и поискам ее решения присоединился Ба Циншан. С конца моста раздался его голос:

– Юная Луань Ай, все хорошо? Могу я вам помочь?

За вопросом тут же последовало недовольство из толпы. Мэн Чао принялся выкрикивать над ухом У Чана, раздражая того только сильнее:

– Да чем вы поможете! Сами доберитесь для начала!

Мэн Чао посмурнел от одного только взгляда в сторону южных господ и, не прекращая наваливаться на стоявшего впереди приятеля, продолжил успокаивать наследницу.

«Смешно! Скинуть меня готов ради нее?!» – вскипел У Чан и зыркнул на потеснившего его. От бурлящего возмущения он уже намеревался высказать свое недовольство, как заметил оживление впереди: будущие боги, уже достигшие земли, о чем-то спорили, Ба Вэньлинь была явно недовольна этим обсуждением, а Ба Циншан ни с того ни с сего развернулся и направился обратно к мостику. У Чан негодовал. Не желая больше мириться с Мэн Чао, толкающим его сзади, и с молодой Луань, не слушающей никого, он принялся отпихивать обоих от себя. А когда господин Ба ступил на мост, У Чан топнул ногой. Мостик закачался из стороны в сторону, как от резкого порыва ветра. Наследница запищала от страха, а Ба Циншан замедлил шаг. Луань Ай выкрикнула:

– Не смогу! Не пойду! Позвольте мне вернуться! Прошу…

Но вдруг за ее спиной послышалось:

– Не переживайте, я рядом…

Уже привычный ей уверенный и спокойный голос Мэн Чао удивил девушку, и она, не открывая глаз, спросила:

– А где… где господин У Тяньбао?

– Он за мной. Не переживайте.

Следом раздался еще один голос, хозяин которого стоял прямо перед Луань Ай:

– Молодая госпожа, вам помочь? – эти слова принадлежали Ба Циншану, который моментально оказался перед будущей богиней и протягивал ей руку. Но наследница осталась стоять с зажмуренными глазами и даже не подумала о том, как он так быстро оказался перед ней.

Минутой ранее У Чан, когда пребывал на пике своего недовольства, заметил за Ба Циншаном странность: тот не шел, не бежал к ним на помощь, а лишь немного согнул колени, словно намеревался сделать большой прыжок. Увидев это, стоявший позади Мэн Чао будто озверел, поэтому-то, не дожидаясь того, что эти два будущих бога по разные стороны моста могут выкинуть, У Чан и топнул ногой. Пока отвлеченная Луань Ай дрожала от страха, он схватил напарника за плечи и повернулся вместе с ним, поместив его на свое место. У Чан посчитал, что теперь наконец облегченно вздохнет, но пока это происходило, Ба Циншан сделал то, что задумал: оттолкнувшись от края земли, он оказался прямо в середине моста. Не обращая внимания на вылупившихся на него двух господ за спиной наследницы, южанин настойчиво продолжал протягивать руку и мягко добавил:

– Госпожа Луань, пойдемте!

Девушка приподняла голову на голос и, не сумев заставить себя открыть глаза, спросила:

– Я не могу перестать бояться, ч-что мне делать?

Будущие боги по обе стороны от нее взглянули друг на друга и в голос воскликнули:

– Просто возьмите меня за руку!

В эту же секунду между Ба Циншаном и Мэн Чао словно молния сверкнула. Представляя, как стоящего напротив сейчас прошибает разряд, они молча сверлили друг друга взглядом и протягивали руки Луань Ай. Не проронив больше ни слова и позабыв, что на мосту они не одни, юноши смиренно принялись ждать, когда же наследница сделает выбор.

У Чан продолжал бухтеть про себя: «Если вы сейчас же не разберетесь с этим сами, я вас лично троих скину вниз!» Стоящие позади присоединились к его внутреннему возмущению:

– Ну что там происходит?

– Неужели и правда все из-за юной госпожи Луань?

Услышав это, наследница более не смогла злоупотреблять их добродушием и наконец сделала первый шаг. Ее маленькая кисть содрогнулась и, наткнувшись на чью-то руку, вцепилась в нее мертвой хваткой.

– Ну что ж… – за сухой фразой последовал новый толчок моста, и Ба Циншан вновь взмыл в воздух. Приземлившись на землю, он приковал к себе всеобщее внимание: многие восторженно охали и ахали, удивляясь его технике Легкого шага, а сестрица, Ба Вэньлинь, иронично похлопала в ладоши.

Луань Ай, вкладывая весь страх в большую и крепкую руку Мэн Чао, поинтересовалась:

– Что… что произошло? Почему мостик снова зашатался?

– Потому что нам пора идти! – ответил У Чан за Мэн Чао, который застыл, как статуя.

Придя в себя, Мэн Чао добавил:

– Юная Луань, вы можете не открывать глаза, если вам страшно, просто держите меня за руку и шагайте вперед, я вас не отпущу, я буду рядом.

После его слов процессия из стоящих позади наконец выдохнула и с облегчением начала движение.

Ступив на территорию храма, многие избранные облепили Ба Циншана, осыпая того похвалой:

– Уважаемый господин, когда вы успели познать эту технику, ведь она требует много духовных сил?

– Это было великолепно! Вы, словно птица, парили в воздухе!

– Верно говорят: рожденный на Юге – с первых дней самородок!

– Ох, ну прямо божественный ребенок Юань Цзя[58], – прозвучал позади всех голос Бань Лоу.

По-видимому, не все были так впечатлены. Ба Вэньлинь также была раздражена подобным жестом брата. Закатив глаза, она ушла в глубь храма. Мэн Чао, расплываясь в улыбке, принимал благодарности от восторгавшейся им молодой Луань, а У Чан, не желая присоединяться ни к кому из присутствующих, остался наблюдать за всем со стороны. Он уже хотел отлучиться вслед за Ба Вэньлинь, но три хлопка в ладони за спиной привлекли его внимание. Оказавшись рядом с избранными юношами и девушками, четверо старейшин сложили руки в молитвенный жест, выдали поклон, и, смекнув, У Чан повернулся в сторону, куда были обращены их лица.

То были три статуи, которые стояли во внутреннем дворике храма. Вокруг центральных неподвижных фигур все говорило о времени старения: внушительных размеров столбы, некогда окрашенные в красный и поддерживавшие крыши зданий, облезли и покрылись трещинами, выросшие до верхов построек деревья выглядели уже довольно дряхлыми и, не в силах держать вес своих толстых веток, согнулись над крышами зданий. Единственное, что осталось более или менее живым, так это тропинки, выложенные из больших камней, но и те позеленели и проросли мелкой травой. И облик храма, и жизнь в нем заметно увяли.

Сама святыня не имела ограждений или стен, их роли играли маленькие разноразмерные домики, идущие друг за другом в форме полумесяца и окружавшие три центральные каменные фигуры. Ликами они были обращены к маленькому озерцу у ног будущих небожителей и словно приветствовали гостей улыбками – точнее, могли бы, если бы на тех местах, где должны быть лица, что-либо осталось. У первой статуи сохранилась правая рука, в которой лежал полуразрушенный шар, что был символом солнца. Второй, центральный исполин, остался с конечностями, но все его тело, словно могущественное дерево, изгрыз паразит-время, оставив впадины и дырки на камне. Этот бог тоже когда-то держал что-то в своей руке, возможно, обычную веточку, сорванную на территории па́годы[59], – оберег в представлении смертных. Третья фигура, былая красавица, сохранившейся правой кистью изображала жест «просветление»: это можно было понять по слегка сомкнутым указательному и большому пальцам. Ее ноги когда-то были обвиты чем-то вроде змея, от которого остались лишь пара когтистых лап и кусочки тела.

Внушительные размеры статуй захватывали дух, но чем дольше будущие боги смотрели на них, высоко подняв головы и затаив дыхание, тем тяжелее становилось на их душах. Никто из присутствующих, даже местные монахи, не смог бы точно сказать, кто именно был выделан из камня, и это пугало. Хоть жители этого храма старались всячески поддерживать жизнь и память о выдающихся трех богах, время неумолимо поглощало их образы. И каждый из будущих небожителей, смотря на забытых всеми исполинов, задался вопросом: «Забудут ли и меня когда-нибудь, как их?»

Глава 16

Часть 2

Один день в храме Вечной памяти

Один из старейшин за спинами будущих богов сказал:

– Всем нам следует пройти в сердце храма.

Многие удивленно обернулись, и кто-то из толпы поинтересовался:

– Но разве мы сейчас не в центре?

Четверо мужчин покачали головами, а Мэн Чао добавил:

– Истинное великолепие кроется в стенах центрального здания!

Старейшины прошли сквозь толпу господ, и за ними неторопливо побрели остальные. Шао Жоу и Фань Мулань аккуратно поинтересовались:

– А разве нам не следует дождаться хозяев храма – местных монахов?

Не останавливаясь, один из мужчин ответил:

– Здешний храм принадлежит всем смертным, тут нет такого понятия, как хозяин, да и монахи заняты своими делами, незачем их беспокоить.

После этих слов будущие небожители поочередно ступили на лесенку посередине, которая страдальчески проскрипела, словно моля идущих дарить ей лишь мягкие шаги. Войдя внутрь, все застыли. Боковые дома, объединенные стенами с центральным, образовывали длинные коридоры, на стенах которых красовалось более пяти десятков изображений богов.

Порядок расположения картин никак не поддавался логике. Вперемешку вдоль длинного коридора друг за другом висели изображения небожителей разных времен и народов, а перед ними стоял маленький алтарь с парой фруктов и одним еще не дотлевшим благовонием.

Когда все вошли, их встретил первый силуэт: изящная девушка словно замерла в танце, ее одеяния парили вокруг нее, а сама она мило улыбалась, прикрыв глаза и приподняв руки. Это была западная богиня благополучия, принесшая любовь и процветание людям.

За ней висела более старая работа: краски уже начали выцветать, а грозное мужское лицо, нарисованное тушью, побледнело. Возможно, это был бог войны, вознесшийся почти сразу после возведения небесного чертога.

Далее следовал лик южной богини ветров: даже несмотря на то, что картина была довольно старой, все присутствующие избранные господа сразу узнали ее. В книжках, распространенных в мире смертных, она изображается всегда с некоторыми особенностями: статная дева прикрывает половину лица одним веером, а вторым, сложенным, указывает на небо. Каждый, продвигаясь вдоль павильона и рассматривая запечатленных, складывал ладони в молитве и молча склонял голову для приветствия.

Кто-то, дойдя до четвертой картины, воскликнул: «О, покровитель Запада!» – и на это замечание все столпились около него. Юные господа замерли. Изображенным был бог войны, что вознесся немного раньше деления Поднебесной на три территории и был родом с Запада, о чем свидетельствовала в том числе и его внешность: высокий, широкоплечий господин с темными, будто бы слегка лазурнымии глазами, что считались отличительной чертой западного народа еще до его объединения с Югом. Название картины было известно многим: «Всесовершенный, выдающийся господин в крови врагов смертных». Именно поэтому, наверное, его зовут Фа, что переводится с западного диалекта как «образцовый». Этого небожителя все знали как ярого противника нижнего мира, без исключений он всегда изображался в малахитово-зеленых одеяниях, пропитанных кровью демонов, и смертные, которые слышали о его многочисленных победах над этими нижайшими существами, прославляли его за самоотверженность. Его портрет внушал скорее страх, нежели тепло, как предыдущие, несмотря на то что бог войны Лян Фа был изображен как защитник и прообраз выдающегося воина для людей. В отличие от алтаря южной богини ветров, на алтаре всесовершенного господина Лян Фа все благовония сгорали почти моментально. Судя по бронзовой тарелке с пеплом, можно было подумать, будто этот великолепно написанный достопочтенный одним своим вздохом забирал все силы у этих бамбуковых палочек себе, из-за чего они тлели сразу до основания.

Гуляющие, рассматривая изображения богов и продолжая хлопать ладонями в молитве перед всяким последующим алтарем, медленно направились дальше по коридору. У Чан замешкал, остановившись напротив панно бога войны – Лян Фа. Он посмотрел на мужчину, и что-то внутри его всколыхнулось при виде его лица с высоко поднятым подбородком, отведенным от зрителя взглядом, и рук, в одной из которых красовался меч, а другая, сложенная в локте, изображала жест «бесстрашие». Бесстрастное лицо бога настолько захватило внимание наследника, что он не заметил, как из-за его спины вышел Мэн Чао. Восточного господина, который не раз бывал здесь, уже не так волновали изображенные боги. Держа руки за спиной и пытаясь скрыть довольную улыбку, он спросил:

– Восхищает, правда?

Не разобравшись, что именно он ощущал, изучая изображение бога, У Чан коротко согласился и медленно направился за остальными.

– Постой-постой! – остановил его Мэн Чао. – Я хотел узнать: вот если бы ты предстал перед богом войны, Лян Фа, а тот, в свою очередь, выбрал тебя своим небесным последователем, дабы обучить тому, что он знает, ты бы согласился?

У Чан приподнял брови и подметил:

– Довольно странная форма для вопроса «Ты бы хотел стать его последователем?». Почему господин Мэн напрямую не спросит?

– Потому что я хотел тебе показать кое-что, но прежде ты должен ответить! – с хитрой ухмылкой ответил Мэн Чао.

У Чан раздраженно провел пальцами по слегка напряженным бровям:

– Ну, предположим. Если небесные чиновники решат так, сделав меня богом войны, я последую их воле…

Мэн Чао рассмеялся:

– Ты сейчас выглядел столь же удрученно, как покровитель Запада Лян Фа! Он бы точно, увидев твое лицо, принял тебя в воспитанники!

– Смотри как бы не стать последователем вечно веселящейся богини благополучия, будут тебе потом одни женщины поклоняться!

– Ну и пусть, я не гордый! Может, научусь облачаться в образ неописуемо красивой женщины и стану могущественнее некоторых! – Мэн Чао с ухмылкой кивнул в сторону алтаря, и У Чан понял, о чем он говорит.

По сказанию, изначально изображенная на картине прекрасная богиня была мужчиной. Вознесясь, но не расположив должным образом к себе смертных, он пошел на небольшую хитрость: юный бог благополучия не сыскал большой любви народа, поэтому однажды нарядился румяной девицей и решил в новом необычном образе выступить в маленькой пьесе[60] перед людьми, чтобы они уверовали в него. Он пел о том, какой юный Ли Чанми мужественный и целеустремленный, однако люди запомнили лишь его или скорее ее образ и пение. Поэтому незнакомку прозвали Чанчан[61], умоляя исполнить ее еще одну песню. Весь его путь к сердцам смертных в итоге превратился в неразбериху: вспоминая красивый голос, многие начали молиться именно Ли Чанчан как богине благополучия с Запада, а из-за поступающих молитв многие служители верхнего мира долго не могли разобраться, кто такая Чанчан и как она появилась в сердцах людей, не пройдя процесс вознесения. Тогда шельмецу пришлось признаться остальным небожителям в своем поступке, и на Верховном совете было принято решение переписать всю историю шутника, превратив его в настоящую Ли Чанчан, богиню благополучия. Счастлив ли он был такому? Никто не знает, но через некоторое время Небеса заметили еще одну странность: женщины Поднебесной стали молиться богине благополучия усерднее, чем мужчины. Ходя к источникам за водой и помня об обещанном даровании процветания молящимся, женщины усердно молились Ли Чанчан о богатом женихе, что выйдет на их деревню по течению реки. Сам же бог, впоследствии ставший богиней, не мог исполнить эту просьбу, но за счет молитв, дарованных ему женщинами, в облике девы на Небесах во многом преуспел.

У Чан оценил красоту изображенной девы и ребячество товарища. Повернувшись лицом к Мэн Чао, У Чан ответил:

– Если ты и правда не гордый, будь по-твоему…

– Ха! Ты точно понравился бы Лян Фа! Такой серьезный и важный, словно его живое воплощение!

Наследник хотел уже ответить в том же ключе, но его внимание привлек сидящий рядом кот. Животное будто из-под земли появилось, недовольно смотрело в их сторону и все виляло хвостом.

«Это же тот самый кот с моста!» – подумал про себя У Чан и заметил, как два желтых глаза злобно протирают дыру в панно западного бога войны.

Мэн Чао помахал перед мордой животного рукой, пытаясь привлечь его внимание.

– Что с этим котом?

У Чан отвел товарища в сторону. Немного пройдя, Мэн Чао остановился у полотна с изображением благородного цветка хризантемы, выбранного Востоком своим символом – символом зрелой красоты, целомудрия и вечной жизни. Рассмотрев картину, У Чан уже открыл рот, дабы поинтересоваться: «И это ты желал мне показать?» – как Мэн Чао вновь махнул рукой и прошептал:

– Сейчас-сейчас, все увидишь…

Юноша уже потянулся к полотну, как к ним подбежал тот самый желтоглазый кот и вцепился в ногу У Чана. Мэн Чао бросился на помощь, схватил кота за холку и, оторвав от ноги, легонько откинул в сторону.

– Я говорю, с ним что-то не так! – увидев, как животное идет обратно к ним, Мэн Чао топнул перед его мордой ногой.

– Наверное, – хватаясь за ноющую от царапин ногу, ответил У Чан, – это из-за меня. Не могу объяснить… Просто коты меня с детства не любят.

– Настолько! – немного помешкав, Мэн Чао добавил: – Пойдем.

Он подошел к широкой ткани с изображением символа Востока и приподнял ее, обнажив дверной проем. Затем Мэн Чао окинул взглядом коридор и только после пригласил войти в странное помещение. Опустив тяжелую завесу, за которой оказался тусклый павильон, Мэн Чао обернулся и, не успев воскликнуть: «Смотри! Какая красота!» – замер. Проводя У Чана, он и предположить не мог, что тот в восхищении застынет перед первым же изображением.

– Да ты прям, как тот кот, сверлишь взглядом панно божества! – подметил Мэн Чао.

После он повернулся к довольно старому, но еще не выцветшему от лучей солнца изображению и аккуратно спросил:

– Красиво, не правда ли?

У Чан никак не отреагировал на его слова. Он был в неописуемом изумлении от работы, написанной в черных и белых тонах с вкраплением красных оттенков, и пришел в себя, только опустив глаза к алтарю с одиноким подсохшим фруктом.

– Почему портрет этого бога висит тут один?

– Ну как же один, ты если голову повернешь, то увидишь еще нескольких…

Разглядеть все вокруг из-за тусклого света было довольно сложно, заметить сразу, войдя из хорошо освещенного коридора, – еще сложнее. У Чан повертел головой по сторонам, осмотрев небольшое помещение, и переспросил:

– Почему все эти боги тут?

– Все очень просто. Тот, – Мэн Чао указал рукой в плохо освещенный угол, – некогда считался богом огня, но люди в нем разочаровались и давно отказались прославлять его. Этот, – юноша повернул голову в обратную сторону, – был богом западных морей, но также стал нелюбим народом. А этот бог, – вернув взгляд на панно перед У Чаном, – звался богом дождей и гроз. Он так разочаровал свой народ, что его прозвали люди богом непогод, а после стерли из своих сердец.

– Почему так случилось?

– Причина тому – происхождение этого бога и решение Юго-Запада скрыть от лиц смертных их позор. Прошло очень и очень много лет с того момента, когда его изображения на юге, а после и на западе уничтожили, а возведенные алтари и храмы разрушили. Однако он еще не пропал со страниц «Сборника небожителей», неужели ты его не узнал?

– Нет, я не так давно изучал страницы, но его вижу впервые…

– Зовут этого повелителя белых туч, что плачут над Поднебесной, Го Бай.

У Чан перевел взгляд от алтаря на панно и, словно вновь впервые видя изображение бога, принялся его рассматривать: восточной внешности мужчина, с тонкими чертами лица и прикрытыми длинными ресницами глазами будто парил над землей, касаясь ее лишь кончиком носка сапога. Его длинные темные волосы, нарисованные черной тушью, как и штрихи ясного лица, казались живыми: каждая прядь витала в воздухе и обрамляла лик бессмертного тонкой волной. Лицо божества по задумке художника ничего не должно было выражать, быть ровным, как гладь озерца, без доли эмоций, но внутренний уголок брови, видимо, от дрогнувшей руки мастера, был слегка приподнят вверх, и это придавало Го Баю мученический вид. Несмотря на то что небожителей обычно изображали безэмоциональными, бог непогод, или бог дождей и гроз, будто всем сердцем переживал за судьбу каждого смертного. Его белые одеяния парили вокруг него, как облачко, кружащее рядом с его телом. На поясе среди развевающихся тканей просматривалось оружие, а вот что находилось в ладони небожителя, неизвестно, так как рисунок был достаточно старым. Поэтому можно было лишь предположить, что это цветущая веточка фотинии, которая издревле считалась символом священного, чистого и нетронутого. Ныне богов изображают величественно, со сложенными в специальных жестах пальцами, и поэтому на фоне забытой традиции вручения смертным растения, произрастающего в пагодах, изображенный мужчина с расцветающей веточкой в руках казался особенным, исключительным. Как одна из древних статуй во дворе храма Вечной памяти – такой же забытый и загадочный.

Это сравнение заставило сердце У Чана сжаться. Юноша жалел этого бога и скорбел вместе с ним, на его лице даже отразились переживания Го Бая за смертных: бессознательно он приподнял внутренний уголок брови и сложил губы в полуулыбке, которая выражала то ли спокойствие и умиротворение, то ли горечь и боль, – точь-в-точь как бог непогод на портрете.

У Чан почтительно поклонился, открыл глаза и, немного собравшись с мыслями, поинтересовался:

– Раз южане решили скрыть этого бога ото всех, почему его изображение все еще висит здесь, в храме?

– А вот тут, как я уже тебе рассказывал, корни ведут прямиком к нашей вере: на Востоке никогда не забывают богов. Ни одного. Даже если история небожителя, его имя и наследие затеряются, при виде любого изваяния или изображения мы поклонимся ему, несмотря на мнение других, – Мэн Чао хлопнул по плечу стоявшего перед ним и воскликнул в свойственной ему манере:

– Посмотри! Разве хотя бы один из этих богов достоин того, чтобы его забыли? Разве не ради людей они отказались от своей земной жизни и поднялись в небесный чертог? Так почему смертные вдруг решили, что могут взять в свои беспомощные руки власть над своими же покровителями? Восток такое не одобряет. Мы спасли этих богов, даруя им свою веру и продлевая этим их бессмертное могущество… – Мэн Чао вновь заглянул в лицо У Чана и увидел на нем тень недовольства. Видимо, подумал он, от хлопка по плечу. – А теперь, когда ты увидел Го Бая, скажи… Если бы Лян Фа предложил тебе стать его преемником, ты бы все еще согласился? – У Чан уже намеревался ответить на довольно сложный для него вопрос, как Мэн Чао погрозил ему указательным пальцем и добавил: – А-па-па! Зная при этом, что служение под крылом повелителя белых туч будет нелегким из-за его славы! Он же чуть не потопил всю Поднебесную!

Бровь на лице У Чана поднялась:

– Из твоих уст это звучит так, словно я боюсь трудностей!

– Нет-нет, что ты, но… этот юный господин, который сейчас стоит передо мной, явно пытается скрыть от меня свою нелюбовь к лишним обязанностям. И это я заметил сразу, как только мы впервые увиделись!

«Такое невозможно определить при первой встрече!» – плюнул про себя У Чан и своим молчанием лишь согласился с замечанием.

Мэн Чао улыбнулся во весь рот, наслаждаясь своей проницательностью:

– Ну так и?

– Не знаю! Как я могу дать ответ, стоя рядом со старым изображением божества!

– Ха, значит, если бы описанная мною ситуация произошла при жизни, ты бы задумался? Ты ведь явно уже не так решителен, как минуту назад!

– Не знаю! – вновь воскликнул У Чан и, поймав себя на мысли, что он начинает по-настоящему раздражаться, вышел обратно в коридор.

Направившись за ним, разрывающийся от смеха Мэн Чао остановился, как и его напарник, перед котом, что, видно, все это время ожидал их.

– Снова этот кот? Если не сойдешь с пути, то я сам лично спущу тебя со скалы, сняв три шкуры! – серьезно заявил Мэн Чао, и животное словно его поняло.

Кот направился вон, но перед тем, как покинуть двух юношей, фыркнул и, надменно задрав голову, скрылся во дворе храма.

* * *

Абсолютная тишина глубокой ночью этого же дня была нарушена скрипом половиц храма Вечной памяти. Раздался звук открывающейся двери комнаты объятых сном юношей. Широкие доски кряхтели под тяжестью маленьких ножек, и, не останавливаясь, тихо, словно ветерок, тень прошла к дальней стене.

В этом большом помещении, явно не предназначенном для сна, монахи разместили прибывших господ, точнее лишь пятерых юношей: Бань Лоу, Цюань Миншэна, Ба Циншана, Мэн Чао и У Тяньбао. Перед тем как выказать поклон и пожелать добрых снов, каждому из господ служители храма вручили по бамбуковой циновке и по одному тонкому одеялу. И как бы некоторые из избранных ни хотели возмутиться, узнав о такой «приятной» новости, они промолчали. Под пристальными взглядами летописцев будущим богам пришлось принять этот добрый жест и смиренно улечься на бамбуковый мат. Это было словно испытанием, проверкой избалованных господских тел. И У Чан ощутил всю боль подобного сна, как только улегся, по сути, на голый пол. Прикрываясь тонким одеялом, не спасающим от холода ночи, он долго ворочался, перед тем как провалиться в мир грез.

Силуэт прошел мимо каждого сопящего господина, заглянул каждому в лицо и, лишь дойдя до двух юношей, спящих у дальней стены, остановился. Из тени медленно протянулась рука и, легонько коснувшись одного из спящих, начала толкать его. На удачу или на несчастье скрывающегося во тьме, первым, кого коснулся силуэт, оказался У Чан. Наследник клана У, славящийся своим крепким, почти непробиваемым сном, никак не отреагировал, а вот человек, лежащий рядом, сразу заметил крадущуюся опасность. Мэн Чао дождался удобного момента, а когда увидел тонкую кисть, резко схватил ее, вскочив на колени. За грубым натиском юноши, потянувшего на себя негодяя, раздался писк:

– Ай!

Мэн Чао склонился над спящим приятелем, подобравшись поближе к тени, и шепотом поинтересовался:

– Молодая госпожа Луань?

Силуэт кивнул, и Мэн Чао, поморгав и свыкнувшись с темнотой, наконец разглядел виновницу его пробуждения. Опасение мигом пропало, он отпустил запястье девушки и прошептал:

– Что же вы здесь делаете?

– Хотела вас попросить…

– О чем? Давайте отложим это до утра?

Наследница помотала головой и, шурша одеяниями, придвинулась ближе.

– В женских покоях завелся кот…

Мэн Чао замедлил с вопросом «И что?», застыв прямо перед слабым очертанием лика девушки.

Она продолжила:

– Он не дает мне спокойно спать, бегает под крышей из стороны в сторону по балкам, свалился на меня…

– Но сейчас же он убежал?

– Нет… И стало только хуже… – Луань Ай замерла, почувствовав, как между ними заворочалось укрытое с головой тело. – Кот забрался обратно под крышу и носится сейчас там, словно его сами демоны хотят поймать.

– Но как я могу вам помочь? В ваших покоях спят девушки, зайдя туда, я их оскорблю…

У Чан вновь заворочался. И, выждав момент, когда он вернется ко сну, Луань Ай прошептала:

– Не знаю, но мне боязно, и за кота тоже, господин Мэн Чао…

Он промолчал.

– Вы же сами говорили, что будете мне помогать… – продолжила она.

– Знаю, но…

С каждым словом ее голос звучал звонче, как скрипучая песня надоедливой цикады, которая созывает собратьев.

– Молю… Я не смогу спать в страхе… А вдруг…

Она бы продолжила уговаривать Мэн Чао всю ночь, но вдруг прямо перед их головами У Чан словно восстал из мертвых. Он резко сел на своей циновке с полузакрытыми глазами, не взглянув на скрипучую причину своего пробуждения, подскочил на ноги и направился в сторону выхода.

Луань Ай и Мэн Чао переглянулись и, проводя его покидающий комнату силуэт взглядами, принялись слушать. Из небольшого коридора напротив покоев мужей раздался скрип двери, а за ним – удаляющиеся тяжелые шаги. Вдруг шаги остановились. Глухой удар. Еще один удар, но уже потише, словно что-то свалилось с потолка, и резкий крик женских голосов. Луань Ай и Мэн Чао узнали знакомый командный тон Ба Вэньлинь:

– Что тут происходит?!

Далее подключились и остальные:

– Кто такой?!

– Пошел вон!

– Негодяй, извращенец!

По всей видимости, гул возмущений был обрушен на У Чана, нарушившего их покой. Но его голоса среди создавшейся шумихи из женских визгов и падающих на пол вещей не было слышно. Под громогласное возмущение У Чан вышел из покоев и откинул в сторону мягкий мешок, который, только приземлившись, тут же вскочил и скрылся в неизвестность.

В наследника Севера летели книги, расчески, обувь и, естественно, нелестные слова. Но его реакции не последовало. Вместо этого он возвратился в свои покои, не обращая внимания на вскочивших от переполоха мужей. Дойдя до циновки и ничего не разъяснив, он рухнул на жесткий мат, впечатавшись лицом в пол, и вновь засопел.

Сказать, что все окружение было в огромном потрясении от произошедшего, – ничего не сказать. Наутро У Чан в недоумении глядел на разгневанных дев, которые бранились и кричали на него. Из ночного переполоха, о котором все ему рассказывали, он единственный ничего не помнил.

Глава 17

Часть 1

Божественный путь

Кортеж юных господ почти достиг финальной точки. Им оставалось только пересечь дивную необъятную горную долину Шуйлун[62], и они окажутся в самом сердце Востока – у врат столицы Лунъюань[63]. Интересна история возникновения двух этих названий – Шуйлун и Лунъюань. У жителей Востока по сей день бродит легенда о водяном драконе, имя которого – Юань[64] – и стало основой для наименования главного города живописного региона. Сам же змей считался несравненным укротителем вод, хозяином и привратником долины на пути к столице. Местный народ верил, что он обитает в этих местах и является главной причиной разлива некогда мощной реки. Водные каналы ущелья с высоты птичьего полета напоминали очень длинного и толстого змея с блестящей чешуей цвета бирюзы, что пробирается средь скал и зелени деревьев. Потому-то горная долина и река носили одинаковое название – Шуйлун.

Со временем река обмелела, местами пересохла, а в центре долины появился желоб, по которому будущие боги в своих повозках и добирались до столицы Востока. От величавого потока остались лишь два ключика, что вяло тянулись вдоль пути, сопровождая своим тихим журчанием кортеж господ. Восток издревле славился своей удивительно богатой природой, как и ущелье. Тут и там попадались каскады больших водопадов, которые поражали мощью тех, кто видел их. Осенью и весной они шумят и клокочут, летом, в самое жаркое время, бегут тонкими струйками, а зимой превращаются в одну большую ледяную стену. И чем ближе повозки приближались к сердцу Востока, тем бурнее лились горные воды, наполняя своей энергией два скромных ручейка. Избранные господа пресытились долгим путешествием и живописными видами и уже после отъезда из очередного храма, название которого – Прибежище душ, перестали останавливаться у необыкновенных мест, а позже и выглядывать из своих повозок. Им, можно сказать, вся эта необыкновенная красота наскучила, потому как в последнее время они только и делали, что приезжали в какой-нибудь обозначенный летописцами город, выжидали процессию Посвящения, местами ввязываясь в светские беседы с достопочтенными господами, а затем вновь продолжали путь по долинам, красоты которых им уже опостылели.

Вместо бесконечного созерцания пейзажей из резных окошек юные господа разбились по группам, кто в чьей повозке, чтобы утолить тоску играми и разговорами. Так и наследника клана У молодой господин Мэн Чао хитростью смог склонить к игре в цепочку чэнъюй[65]. Он и Луань Ай на прошлой остановке навестили У Тяньбао и так у него и остались. В такой компании Мэн Чао счел игру весьма хорошей затеей, поскольку юной госпоже с ее плохим понимаем северного диалекта подобная забава могла бы пойти на пользу. Однако как только У Чан произнес первый чэнъюй, началась полная неразбериха.

Мэн Чао, сдерживая смех, в очередной раз поправил Луань Ай:

– Нет-нет, вслушайтесь… Огненные деревья и серебряный цветок[66] раскрасили ночную столицу Лунъюань…

Наследница должна была уловить тон последнего слова, чтобы подобрать следующий чэнъюй и передать ход У Чану. Но то ли от грубоватого северного диалекта, на котором выражались оба юноши, то ли от шума водопадов, мимо которых они держали путь, ей разобраться с интонацией произнесенного было сложно. Луань Ай попыталась довериться своей интуиции:

– Н-нарисовать?[67] – но тут же замолчала.

– Эх… – разочарованно вздохнул Мэн Чао и поспешил успокоить ее, – ничего, у нас еще много времени, чтобы научить вас понимать северян.

К разговору присоединился У Чан, что ожидал своей очереди.

– Отчего же, совсем неплохо… Вероятнее всего, госпожа Луань хотела намекнуть Мэн Чао, что он излишне старается, дорисовывая змее ноги[68]. Какая разница, какой там тон…

Мэн Чао улыбнулся:

– Ох, ох. Вот только… Лучше быть головой курицы, чем хвостом феникса.

– И что это значит? – У Чан нахмурился, услышав незнакомое выражение.

– То, что вы, уважаемый господин У, явно до этой игры уже занимались поэзией и много литературы изучили, я бы даже сказал, у вас хороший наставник, что складно говорит. А молодая дева Луань Ай только учится, и для нее было бы важнее научиться улавливать интонацию, нежели складно, как вы, лепетать.

Это пояснение чем-то рассмешило У Чана, и он, не скрывая интереса, уточнил:

– И что же, получается, что хвост феникса – это я?

В ответ Мэн Чао лишь улыбнулся, так как подобной реакции от У Чана он и ожидал. За время, проведенное вместе, Мэн Чао неоднократно замечал: наследник клана никогда не лезет в споры, которые оказались частым явлением для кучки богатых господ. У Чан старался не комментировать что-либо или кого-либо, удерживая собственное суждение всегда при себе.

Мэн Чао часто спрашивал его мнение, местами подшучивал над слишком суровым выражением лица наследника и тем самым выводил его на чистую воду, получив желаемое. Наконец, когда они почти приехали к городу Лунъюань, У Чан, сам того не замечая, уже открыто общался со своими двумя спутниками. Он было решил, что их троица – самая тихая и спокойная по сравнению с остальными, но, как оказалось, в их компании есть тот, кому есть что сказать по любому поводу: Мэн Чао то и дело вел разговоры о культуре Востока и беспрестанно всем восхищался.

У Чан удивлялся познаниям всегда энергичного юноши и неоднократно сам задавался вопросом: не слишком ли много столь молодой господин знает о древности? Ведь по словам, что без затишья лились из его уст, и по манере речи можно было легко понять, что Мэн Чао выходец из простого люда, хотя и рос и воспитывался в именитом семействе. Но уточнять У Чан не решался. К тому же с этой задачей вполне удачно справлялись другие избранные господа. Они нередко заостряли внимание на его происхождении. И по тому, как Мэн Чао не замечал шуток в свою сторону – или делал вид, – суждение У Чана о статусе товарища крепло.

На фоне остальных наследников богатых домов и влиятельных кланов Мэн Чао, хотя и образованный, все же выделялся. Он выглядел как курица-несушка, кудахчущая над всеми, как над цыплятами. Именно из-за этой черты над ним смеялись, называя его «просвещенным голяком».

Образование и бедность, как известно, не могут ужиться вместе. Родиться бедным в Поднебесной – равно что родиться под несчастливой звездой. Детям из таких семей приходится обходиться лишь крупицами знаний, многие даже не знают, как правильно написать свое имя. В то время как появиться на свет наследником чьего-то богатого дома значит буквально утопать в реках высокой литературы, позволяющей получить сакральные знания и постичь истину. Что бы там ни говорили, как бы складно ни рассуждали об общечеловеческих ценностях и доступности знаний для истинно желающих их получить, реальная плата за просвещение – деньги.

И потому-то у многих возникали сомнения: неужели молодой господин Мэн самостоятельно познал то, о чем теперь ведет разговоры? Если это так, то ему нет цены и его выдающимся качествам можно только позавидовать. Но окружающие в это не верили и продолжали потешаться.

Луань Ай тоже была не без загадок. Наследница влиятельнейшего клана, что долгие годы контролирует Восток, не получила должного образования? Слабо верится. У многих из избранных господ наставники были удивительно начитанными и образованными, а у некоторых будущих богов их было сразу несколько. И сложно представить, что у семейства Луань не хватало денег, чтобы пригласить хотя бы одного учителя для дочери. Еще до отбытия с горы Хэншань У Чан постарался найти информацию о многих избранных. Он выяснил, что Луань Ай – единственная наследница клана. Возможно, заключил юноша про себя, чрезмерная любовь родителей стала причиной ее скудных знаний.

У Чан обращал внимание и на других: брат и сестра из семейства Ба оказались довольно самоуверенными, с ними просто невозможно было расслабленно общаться, а Шао Жоу и Фань Мулань – полные противоположности друг друга: одна была душой компании, а вторая словно боялась проронить и слово лишнее, но, несмотря на это, они на удивление были дружны.

Так как троица сейчас направлялась к городу Лунъюань в повозке У Тяньбао, письмо от учителя, которое он так и не раскрывал, не осталось незамеченным. Поначалу Мэн Чао обратил внимание лишь на цзянь с гравировкой «Сяньбай».

– Уважаемый У Тяньбао только начал путь, а уже обзавелся духовным оружием с озера Поянху? Похвально! – восхитился он и перевел взгляд на лежащий под ним конверт, перевязанный красной лентой. По взгляду было ясно, что письмо его заинтересовало, однако У Чан убрал его до возможных вопросов товарища.

– Это меч моего учителя, – скомканно произнес У Чан.

Не прошло и минуты неловкого молчания, как Мэн Чао снова завел разговор. На этот раз он решил поделиться своими знаниями об упомянутом озере:

– Та богиня из мифов селян, живущих рядом с металлическими водами Поянху, на самом деле уже давно не относится к небесному чертогу. И все потому, что она сотворила немыслимое. В свое время, когда ее еще знали как покровительницу драконов и создательницу всего металлического на свете, она несла бремя ответственности за чистилище душ – встречала умерших на входе и не давала им заплутать. Но ей хотелось быть ближе к своему народу. В один из дней Небеса узнали о страшном поступке и наказали ее. Дело в том, что она создала двух призрачных стражей: взяла умершее в мире людей дитя и дала ему вторую жизнь, затем разделила его сущность пополам и сделала двойника.

Тут Луань Ай побледнела, а ее глаза покраснели.

– Ужас, не правда ли? – добавил Мэн Чао мягким голосом. – Поэтому она и была наказана. Если небожители примутся распоряжаться жизнями, особенно таким жутким способом, то на Небесах, как и под ними, начнется хаос. Причина ее деяний крылась все в той же любви к людям. Она хотела оставить свое творение у входа в чистилище как стражей, а сама отправиться в Поднебесную. В итоге ее наказанием стало изгнание. Ее лишили божественных сил и скинули в воды озера Поянху, где она обратилась в огромного водяного змея и даже была рада такому стечению обстоятельств. Она полагала, что этим наказание ограничилось, но, как оказалось, оно заключалось в другом. За проявленные жестокость и безрассудство как в отношении смертного, так и душ усопших, что она поместила в тела стражей, Небеса ее прокляли. Верховный совет сказал: «Пусть твой народ увидит истинное лицо своей покровительницы!» И смысл этой фразы стал понятен ей, только когда люди, что с ней сталкивались, падали замертво. Поэтому считается, что обычный человек ее никогда не увидит, а вот тот, кто познал бессмертие, столкнувшись с ней, не умрет, но…

Мэн Чао сделал небольшую паузу, чтобы насладиться предвкушающими взглядами слушателей: У Чан и Луань Ай ловили каждое его слово.

– С бывшей богиней Лункэ нужно быть аккуратнее. Она не только дарует духовное оружие за проявленную храбрость встретиться с ней лицом к лицу, но и устраивает испытания каждому, кто к ней заявится. Видимо, оттого, что в глубинах ее души кроется обида на Небеса, к будущим богам она негостеприимна, и они вынуждены проходить ее бессчетные испытания, если хотят получить что-то из ее арсенала. – Мэн Чао обратился к приятелю: – Каждое орудие, сотворенное хозяйкой металлических вод, особенное. Знаешь почему?

У Чан помотал головой, а говорящий указал на меч:

– Все потому, что в клинке – душа. Только не смертного, а священного существа. Что за дух находится в цзяне твоего учителя, я не скажу, но, возможно, знает он. И… лучше бы этот белоснежный клинок одобрил тебя как нового хозяина. Ведь изначально не мы выбираем духовное оружие, а оно нас.

Мэн Чао приметил неуверенность во взгляде приятеля:

– Ничего, он же с тобой. Ты им уже управлял в бою, а значит, он тебя принял.

– В бою? – удивилась Луань Ай.

– Многие наслышаны о подвиге наследника клана У на горе Хэншань. Я имел в виду тот день, когда он одолел демона…

У Чан же подумал: «Но это был не я вовсе». И этой мыслью только усилил поток переживаний: этот меч он еще ни разу не доставал из ножен, а значит, реакция Байшана на нового хозяина пока никому не известна.

Сама Луань Ай очень долгое время, пока пребывала на горе Хэншань, восхищалась подвигом наследника и сейчас возжелала вновь выказать свое уважение, но внезапно оба юноши напряглись и застыли, из-за чего девушка тоже насторожилась.

В конце кортежа повозок будущих богов разросся гомон среди слуг, да такой, что многим господам пришлось выйти наружу, дабы разобраться в этом деле. У Чан и Мэн Чао переглянулись и уже потянулись к двери. Волна возмущения быстро приближалась к их повозке, и недовольных становились все четче и четче слышно.

– Ч-что… что вы делаете?!

От слуха У Чана и Мэн Чао не ускользнул ни один звук происходящего за тонкими стенами, отделяющими их от нарастающего хаоса: кто-то бранился благим матом, кто-то толкался и кричал, а кто-то даже успел огорченно воскликнуть: «Мое оружие!»

Юноши взглянули на испуганную Луань Ай. За дверью послышались тяжелые шаги. У Чан прижал наследницу к стене и прикрыл ее своим телом, а Мэн Чао сел по другую сторону дверного проема.

Без предупреждения некто потянул дверь на себя, и та отворилась.

– Здесь никого!

Последовал второй голос:

– Не может быть! Ну-ка, загляни внутрь!

Неизвестный встал на маленькую ступеньку повозки, отчего та накренилась, и вытаращил глаза. Увидев двух юношей, он не успел и рта открыть, как сразу получил увесистый удар по лицу. Мэн Чао надеялся все же увидеть кого-нибудь из избранных господ или их слуг, но, только заметив рожу мужика, отвесил незваному гостю ногой.

Мужчина вывалился на дорогу и принялся кричать, указывая пальцем:

– Они там! Они там! Будущие боги там!

Мэн Чао уже приготовился принять второго гостя, но несколько пар рук ловко выловили его, вытащили на улицу и бросили на землю. У Чан ринулся за ним, оставив Луань Ай в повозке с надеждой, что ее не заметят. Но как только юноша показал нос, те же руки выволокли наружу и его.

Перед У Чаном в ряд выстроились три здоровых амбала, как на подбор: с серыми, пропитыми лицами, прическами, напоминавшими пучки сена, и кривыми зубами, похожими на прогнивший, покосившийся забор. По поношенной одежде незнакомцев Мэн Чао сразу понял, кто это:

– Разбойники!

Тот, что держался за разбитый нос, приготовился пнуть парня в отместку, но его остановили.

– Проверь оружие! – приказал мужчина покрупнее.

Уже почти всех избранных господ повытаскивали из повозок, и рядом с каждым стояла пара амбалов. Не оставалось сомнений, что перехват движущегося через ущелье кортежа не был случайностью. Местность позволяла устроить хорошую засаду: узкая дорога, по сторонам которой еще осталось что-то от реки Шуйлун, не давала пойманным ринуться в разные стороны; шумные воды водопадов, впадающие в ту же реку, помогли разбойникам тихо подобраться поближе и остаться незамеченными, а скалистые горы ущелья предоставили хорошие места для укрытия. Даже не имея познаний о стратегиях захвата, У Чан и Мэн Чао сразу сообразили, откуда пришли разбойники, и предположили, что в горах для поддержки могли скрываться лучники. Однако если бы лучники были, то только в банде наемников, как-никак знающих военное дело, а эти походили на деревенских бандитов.

Их вид не внушал особого страха, и, когда мужчина с разбитым носом развернулся к повозке, юноши решили действовать. Мэн Чао схватился за живот и стал кататься из стороны в сторону, не жалея свое церемониальное одеяние.

– Я умру! Точно умру! Мне кажется, у меня что-то сломано!

И этот концерт действительно привлек внимание разбойников. Поначалу они потешались над молодым господином и его плохой игрой, но когда к нему присоединился У Чан со словами: «О нет! Не умирай! Как же после мне твоим родителям на глаза показаться?!» – троица занервничала. Мужичье тыкало пальцами друг в друга и кричало:

– Это ты его достопочтенность будущего бога толкнул!

– Нечего тут вину перекладывать! Ты с ним был необходительным!

– Эй! Ты что удумал?

Представление продлилось недолго. Разбойники стали толкаться и браниться. Несложно понять, что мозгов у них было столько же, сколько целых, здоровых зубов. У Чан и Мэн Чао подгадали нужный момент и, вскочив на ноги, ринулись к повозке, но, как оказалось, так просто бандитов было не пронять. Одной рукой крепкого амбала У Чан и Мэн Чао были отброшены в сторону, как котята. А упав на каменистую дорогу, еще и получили порцию пинков и лестных фраз:

– Совсем за кретинов нас принимаете?!

– Вот сучье неблагодарное, а мы вас еще жалели!

Все тренировки У Чана словно канули в небытие, и неприятной новостью для него оказалось, что он не так уж и смышлен. Валяясь, как немощный, он даже предположил, что, будь сейчас рядом учитель, его отвращение к себе стало бы в сотни раз больше, ведь как после такого смотреть в глаза наставника, который им гордился?

Пока оба получали плату за плохо отыгранное представление, из повозки раздался ошеломляющий женский визг. Натиск сапог не остановил Мэн Чао, и, только услышав тонкий голосок молодой госпожи, он схватил камень с дороги и зарядил им по кривой физиономии разбойника. Юноша подскочил на ноги и бросился к мужику, который держал Луань Ай.

– Убери от нее свои вонючие лапы, скот! – воскликнул он, но его быстро усмирили ударом ноги в живот и, скрутив руки за спиной, лицом ткнули прямо в землю. С У Чаном один из амбалов тоже не стал церемониться, навалившись на него всем своим бычьим весом.

– Да тут не только божественное оружие скрывалось! – Мужик с кровоточащим носом вывел девушку наружу, держа в другой руке белоснежный цзянь наследника Севера. Он толкнул Луань Ай к остальным и принялся восторгаться клинком:

– Смотрите, мужики, какая цацка. Ай-я, да она небось денег стоит немерено! К тому же оружие будущего небожителя, на выручку за него, наверное, можно купить целое поле водяных каштанов, не меньше! А… что это с ним?

Он попытался достать клинок из ножен, но рукоять меча не сдвинулась ни на цунь. Оборванец, что навалился на прыткого Мэн Чао, сдерживая его потуги вырваться, недовольно предложил:

– Потом с ним разберешься, мы не для этого здесь! – а после, оглядевшись, громко скомандовал: – Давайте всех в сбор, в одно место! А то эти щенки уже нам неприятностей натворили!

Всех девятерых избранных господ, как и их слуг и четырех стариков, согнали в круг, заранее связав всем руки. По грязной одежде и ссадинам на лицах у некоторых юношей становилось ясно, что У Чан и Мэн Чао не единственные, кто предпринял попытку сопротивления.

«И что, ни один ничего не смог сделать?» – эта мысль да и ситуация в целом показались У Чану столь забавными, что он усмехнулся.

На фоне молчаливой и взволнованной толпы он выделился своим смешком, и один из верзил, что стаскивал в кучу найденное в повозках, недовольно поинтересовался:

– И что же вас, господин, так рассмешило? Или вас сильно ударили по голове, раз вы считаете ситуацию веселой?

У Чан, не скрывая улыбки, ответил:

– Будущие боги не смогли дать отпор какой-то кучке олухов, возомнивших себя разбойниками!

На его слова отреагировала Ба Вэньлинь, сидевшая плечом к плечу с ним. Она пихнула его и прошипела:

– Молчи! Чего вдруг языком зачесал!

Верзила сбросил найденный скарб на землю и подошел к кругу связанных:

– Избалованному сынку отец и мать не рассказывали, что иногда стоит помалкивать? Прислушайся к мудрым словам девки, если до самого не доходит. Не то отправим тебя мертвым грузом по реке.

Он достал короткий рыбачий нож из-за пояса и, красуясь, выставил его прямо перед лицом У Чана. Но страха в глазах наследника мужик не увидел, и это разозлило его. Мэн Чао вскочил на ноги до того, как острие ножа коснулось щеки У Чана.

– Смелости у тебя хоть отбавляй! Угрожаешь безоружному человеку!

Пара слуг ринулись его отговаривать:

– Господин, вернитесь на место!

Однако Мэн Чао даже слушать их не стал:

– Да и что ты получишь, если покалечишь его? Воспользуйся своей единственной извилиной!

К ним подошел еще один разбойник. Судя по тому, как десяток оборванцев и верзил направили взгляды на него, он был главным в их шайке. Главарь был более ухоженным, его кожаные одежды выглядели новыми, а речь была хорошо поставлена. Он перебил Мэн Чао, усадив его на место.

– Вам двоим действительно нужно задуматься, прежде чем лезть на рожон, – и какими бы спокойными ни казались его слова, главарь разбойников был не самым приятным собеседником. – Ха! Неужели вы еще не поняли? Все же просто: мы вас разделим и отправим на черный рынок.

В конце фразы он так холодно улыбнулся, что, казалось, говорить подобное для него было не впервой. Ба Вэньлинь, видимо, не ожидая подобного исхода, воскликнула:

– Вы хоть знаете, кто мы?! Знаете, что с вами сделают за подобное?!

– Знаем, – продолжил главарь, – и никто ничего нам не сделает. Когда ваши дома спохватятся, господ, как и будущих богов, не станет: вас всех продадут и вы превратитесь в рабов. А повозки мы утопим, из-за чего вас будут очень долго искать.

Шао Жоу присоединилась к тихому недовольству двух летописцев:

– Мы же будущие боги, ваши покровители! Вы этим поступком идете против Небес!

Но глава разбойников не обратил внимания на ее слова и махнул рукой мужичку рядом. Тот убрал рыбацкий нож и подхватил под руку Ба Вэньлинь. Увидев это, южане и не только всполошились: многие кричали и требовали отпустить молодую госпожу, а Бань Лоу подскочил на ноги и набросился на мужика. И даже то, что у будущего бога были связаны руки, не помешало ему сбить разбойника с ног, повалить на землю и ударить со всей мощи головой об его лоб. От этого удара мужчина тут же потерял сознание.

Бесстрашный поступок Бань Лоу разжег боевой дух в толпе господ, и остальные юноши тут же повставали, заслоняя собой слабый пол. Взбунтовавшихся окружили разбойники, и главарь, войдя в центр круга, восхитился:

– Как самоотверженно… Это заслуживает похвалы. Только вот что такой малец может еще сделать? Вы еще дети, что только покинули свой дом. Птенчики, что попробовали взлететь. Вы же понимаете, что не в силах что-либо предпринять? Это ваш финал на пути становления богами – примите это и смиритесь. – Главарь откинул Бань Лоу к остальным. – Давайте сделаем вот как: я вновь проявлю снисходительность и закрою глаза на ваше поведение, а вы больше не будете препятствовать и злить моих людей почем зря. Ведь без синяков и ссадин вы будете стоить в разы дороже.

Он уже развернулся и замахнулся, чтобы скомандовать, как кто-то из толпы выкрикнул:

– Зачем вам все это? Слабо верится, что мы случайно оказались на вашем пути!

Вопрос очень порадовал главаря. Казалось, мужчина нарочно тянул время в ожидании его. Он развернулся к господам и распорядился разделить юношей и девушек на две группы. Как бы плененные ни пытались сопротивляться, барахтаться и выбиваться, им так и не удалось вырваться.

– Успокойтесь, – Ба Вэньлинь потребовала от избранных смирения. Возможно, она думала, так будет безопаснее для них самих, но они не разделяли ее спокойствия. Наконец, когда всех силой поделили на две группы и разместили друг напротив друга на расстоянии двух чжанов, главарь вышел в середину. Поставив ногу на кучу вещей, найденных в повозках, он явно восхищался собой:

– Уважаемые господа… К вашему разочарованию, не каждый смертный видит в вас своих благодетелей. Оно и понятно: разве могут такие избалованные властью и деньгами дети знать, что нужно их народу? Поэтому не серчайте на меня, я лишь рука этого народа и в какой-то степени тоже играю роль благодетеля. – Главарь рассмеялся. – Мы с вами даже чем-то похожи…

– Чушь! От таких слов захотелось плюнуть тебе в лицо! Раз уж вы нас пленили и мы уже ничего не можем с этим поделать, так хоть скажи правду! Чего воду мутишь?! Тьфу! – Ба Вэньлинь действительно плюнула, вот только себе под ноги. – Трепло, да и только! Говори, кто вас нанял?

Главарь, обратившись лицом к будущей богине, широко улыбнулся:

– А с чего благородная дева взяла, что нас кто-то об этом попросил? Или вам не верится, что у вашего народа есть свой голос и свое мнение?

– Не считайте нас кучкой глупых наследничков… Никому не был известен наш путь через ущелье. И даже если, как ты говоришь, «на то воля народа», то при всем желании этот самый народ не мог знать о точном нашем местонахождении. Так что говори как есть! Кто твой хозяин? Чья ты подстилка?

Улыбка главаря застыла на лице. Он убрал ногу с кучи вещей и выпрямился.

– А вы не так глупы, как может показаться, да и разговариваете нормально, не как другие треклятые богачи. Откуда же вы родом? Судя по грубоватой интонации… Госпожа с Юга. Дерзкая и, что немаловажно, смышленая. Не могу не похвалить – у вас талант подмечать неочевидное. Возможно, мне стоит отправить вас не на черный рынок, а в мой лагерь? Там вы сможете принести большую пользу. – Он сделал пару шагов, сблизившись с толпой девушек, и с неизменной ухмылкой коснулся лица Ба Вэньлинь. – А вы как считаете, кто мой хозяин?

Глава 18

Часть 2

Божественный путь

Толпу девушек захлестнула паника, когда главарь приблизился и остановился прямо перед Ба Вэньлинь. По другую сторону юноши дернулись было вперед, но путь им перекрыли разбойники. Будущие боги пылали ненавистью от своей беспомощности, в то время как Ба Циншан пребывал в полном спокойствии.

Разве он, как брат молодой госпожи Ба Вэньлинь, не должен больше всех беспокоиться? Но нет, он будто был рад наблюдать за всем со стороны. Да и сама южанка не казалась испуганной. Словно та гордыня, которую она постоянно выставляла напоказ, взяла верх над страхом и здравым смыслом. Удивляясь выходцам из клана Ба, Мэн Чао и У Чана одновременно пронзило странное предчувствие, что здесь что-то не так.

Когда главарь повторил свой вопрос, Ба Вэньлинь ответила, иронично улыбаясь:

– Ох, откуда же мне точно знать? Но это явно не народ, о котором ты только что упомянул. Слабо верится, что мои люди настолько скупы, что наняли лишь кучку нищих оборванцев. Нет качественного оружия, снаряжения… только лохмотья и загорелые лица! Если бы южане решились покуситься на меня, то они привели бы целую армию. Это были бы величественные, мужественные воины с красивыми лицами и телами, с благородным видом и холодным взглядом, от которого стынет кровь, а сердце бьется быстрее. И еще…

– Ха-ха-ха, хорошо-хорошо! Видимо, я не соответствую этому образу…

– Верно подмечено – не соответствуешь. Знаешь, что ты еще упустил? Главное, на что стоило обратить внимание.

Главарь приподнял бровь и приблизился к южанке. Та с явным наслаждением прошипела:

– От тебя несет демонической скверной, как от шлюхи вином…

Никто, кроме него, этого не расслышал, зато все увидели, как мужчина замялся. Он уже хотел было что-то выкрикнуть, набрал побольше воздуха в легкие и открыл рот, но по ущелью пролетел не его голос:

– Эй ты, грязная туша! Отошел от будущих богов Поднебесной!

На противоположной стороне реки появился незнакомец. Шум падающих водных каскадов заставил его голос звучать прерывисто, но он так громко выкрикнул, что его слова все еще разносились гулким эхом.

Все до единого обернулись. Не успев разглядеть незнакомца, бандиты одарили его возгласами недоумения:

– Ты еще кто такой?!

Человек стоял прямо на водной глади речушки Шуйлун, крепко и уверенно удерживаясь на ее поверхности, как на земле. Его темный силуэт из-за безудержных брызг водопада и крохотных солнечных зайчиков, что то и дело переливались бликами, предстал для зрителей пугающей загадкой.

Обомлев, бандиты начали перешептываться.

– Это… бессмертный дух? Кто-то из богов? Ох, тогда нам конец!

– Что ты мелешь! Какой бог спустится к обычным смертным, да еще и…

– Мы в ущелье Шуйлун, болван! А пленные в наших руках – последователи Небес!

– Вот же ж! Это ведь второе святое место после дороги к Небесным вратам!

Неведомый никому рассмеялся, но шум водопада за его спиной поглотил голос:

– Вот дурачье! Не только небожители могут заявляться сюда…

Он грациозно откинул свои длинные, черные, как смоль, волосы с плеча, шагнул вперед и указал рукой в сторону главаря шайки:

– Я лично награжу тебя небесной карой, если сейчас же не отпустишь юных господ! Будешь мне ботинки выцеловывать! И…

Однако не успел он договорить, как его накрыло водным гейзером и резко затянуло на дно, будто бы в огромную пасть змея. От силуэта человека в черном не осталось и следа – только бурлящие брызги воды.

«Это… это что было? Неужели та самая небесная кара?» – задался вопросом каждый стоящий на берегу. Не сделав и вдоха после увиденного, зрители содрогнулись: воды реки вновь взорвались мощным потоком, и из них вылетел и взмыл в воздух ворон. Ущелье наполнилось женскими голосами:

– Не вертись, птичка А-Цзян! Мне сложно по тебе попасть!

– Он миновал мою водную ловушку, сестра! Мне его было не удержать!

– Что ж, теперь я!

И после уверенного «я» земля задрожала, а из скал прямиком в ворона вылетели острые, как лезвия, камни.

В воздухе раздался командный голос:

– Хватит летать туда-сюда! Ты мне уже надоел – ведешь себя как трус!

Птица лишь успевала лавировать и падать в попытках увернуться от камней, которые словно по чьему-то желанию стремились попасть по ней.

– А-Лин, подключайся, чего стоишь без дела!

В небе показалась полупрозрачная фигура хрупкой девушки в золотистом одеянии, которая мелькнула и пропала, а из воды вылетело что-то наподобие веревок. Ворон увернулся от одного, второго водного каната и усмехнулся:

– Слабоваты вы еще для меня! Может, как-нибудь в другой раз? На нас все-таки смотрят!

– Смеяться надо мной вздумал?

– Сестра, прошу, аккуратнее!

По двум женским голосам, что отличались характером и пылкостью и все время раздавались то тут, то там, можно было предположить – то были две богини, повелительницы стихий воды и земли. Их облик был скрыт. Силуэты изредка появлялись в небе лишь перед новым ударом. Немного понаблюдав за происходящим, толпа пришла к выводу: это трое небесных духов выбрали ущелье Шуйлун, чтобы испытать свои силы.

Главарь обернулся к шайке своих подопечных и плюнул:

– Ну? Чего рты поразевали?! Всего лишь боги резвятся друг с другом! Быстро пакуем и… – но договорить он не успел: обмяк и плашмя рухнул на землю. На месте, где мгновение назад был головорез, оказались три девичьи фигуры. По центру стояла причина его внезапного незапланированного ретирования. Ба Вэньлинь опустила высвобожденную от веревок руку и обратилась к толпе юношей:

– Это последователи культа! А-Шан, быстро мое оружие!

Разбойники поспешили скрутить Шао Жоу и Фань Мулань, что стояли за спиной Ба Вэньлинь, как взмахом ее ноги один тут же был отброшен в сторону разбушевавшейся реки Шуйлун. Девушки развернулись и повторили за ней: пара ударов – и два огромных тела пали. Обе красавицы обернулись друг к другу, взялись за ладони и воскликнули:

– Молодец! Как наставник учил!

– Ты тоже не промах!

– Не отвлекайтесь, еще подступают! – крикнула Ба Вэньлинь.

Пока три девушки, двигаясь в боевом танце, вытворяли нечто доселе невиданное большинством слуг и бандитов, Ба Циншан миновал двух мужиков, увернувшись от их ударов, и подбежал к сваленному в кучу оружию. С криком «сестра!» он подтолкнул к ней гуаньда́о[69].

Многие господа похватали свое оружие, и воцарилась неразбериха: все высвободившиеся из пут ловко, как хорьки, зашмыгали тут и там, помогая друг другу, а разбойники вдруг бросились врассыпную. На реке тоже разразилась настоящая битва.

Воспользовавшись появлением незнакомца в черном, избранные быстро перетянули удачу на свою сторону и, получив преимущество перед врагом, уже разобрались почти со всеми бандитами. Мэн Чао и У Чан замешкались, и путь к оружию им перегородили два головореза – как раз та парочка здоровяков, с которых и началось их знакомство с шайкой. У Чан юркнул под рукой мужика, бросившись к своему мечу, но тот схватил юношу за ворот одеяний и откинул назад. Луань Ай беспомощно наблюдала за этим. Однако, увидев, как Мэн Чао и У Чана окружают, она, не раздумывая, ринулась к куче вещей на берегу. Заприметив знакомый цзянь в белоснежных ножнах, она крикнула: «Молодой господин У!» – и бросила клинок в его сторону.

Следом она нашла оружие Мэн Чао, но не успела обрадоваться, как услышала:

– Госпожа, осторожно!

Водяная стрела, сотворенная невидимой богиней, не попала по ворону и теперь случайно летела в сторону наследницы. Луань Ай только и успела что повернуться лицом к неизбежному. Взрывная волна от стрелы разбросала оружие и вещи по округе. Пронзительный крик Мэн Чао невольно заставил замереть всех, даже беглецов. Воцарилась мертвая тишина, которую внезапно нарушил мужской голос:

– Не стыдно тебе, Лун Сяолин?

Кто-то над головами застывших издал «ой!», и все воды, которые только что подчинялись чьей-то воле, шквалом рухнули обратно в речушку. Люди на берегу ошеломленно смотрели на Луань Ай и на силуэт, спасший ее от опасности.

Водяная стрела застыла перед лицом наследницы, мощь от удара стерла камни у ее ног в пыль. Рука появившегося из ниоткуда незнакомца в черном перехватила стрелу и прикрыла девушку от ветра. Вокруг них разлетелись перья.

От испуга Луань Ай даже не успела прикрыть глаза. Спина неизвестного ей бога казалась скалой. Стоя в его тени, она заметила, как рука мужчины, что продолжала удерживать рвущуюся вперед водяную стрелу, дрогнула и покрылась кровью. Багровые капли падали прямо на его черный сапог. Буря охвативших ее эмоций заставила наследницу вцепиться в рукав незнакомца.

– С-спасибо!

Почти встретившись со смертью, она, конечно, захотела отблагодарить спасителя, кем бы он ни был, но его это словно оскорбило. Обернувшись к девушке, он наконец явил свое бледное лицо, и оно оказалось не самым доброжелательным: на нем проступила гримаса отвращения. Но Луань Ай не обратила внимание на это, посчитав виновником тяжелого взгляда стрелу.

– Спасибо! Спасибо! – продолжила щебетать она.

И с каждым упавшим тихим и нежным словом неизвестное Луань Ай лицо искажалось все сильнее. Если бы только она знала, что незнакомец перед ней – демон Тьмы, то не была бы так рада его присутствию.

Сянцзян цыкнул и растворился в воздухе, а укрощенная его рукой стрела водой рухнула к ногам девушки.

– А-Шан! Лови того! – прозвучала команда Ба Вэньлинь.

Один из разбойников, что решил бросить своих, помчался вдоль реки. Заметив, как брат теряет время на поиски оружия, Ба Вэньлинь повернулась к Фань Мулань и Шао Жоу.

– Вы обе – за ним!

Кивнув в ответ, будущие богини бросились вдогонку. В руках они держали довольно необычное для столь утонченных красавиц оружие: шэнбя́о[70] и люсинчу́й[71]. Молодая госпожа Фань первая ступила на воду, но, не рассчитав глубину, тут же провалилась в реку. Не сдаваясь на полпути, она попыталась остановить разбойника, выпустив острие шэнбяо в его сторону, однако длины веревки оказалось недостаточно, чтобы удержать беглеца: острый дротик на конце лишь царапнул его.

Шао Жоу ринулась в погоню, перепрыгивая с камня на камень. Как только головорез увидел, что девушка уже совсем близко, тут же сменил траекторию и кинулся в середину реки. Расстояние между ними было не менее четырех чжанов, и с каждой секундой оно только увеличивалось. Шао остановилась на одном большом камне, замахнулась тонкой цепью и отпустила ее в сторону убегавшего. Люсинчуй оказался довольно хитрым приспособлением. Настигнув свою цель, цепь обвила тело разбойника, как змея кролика. Мужчина плюхнулся лицом в воду, но, на удивление многих, не пошел ко дну, как Фань Мулань, а остался лежать на поверхности реки.

Радость Шао Жоу от поимки продлилась недолго: только она услышала похвалу Фань Мулань позади, как бандит с легкостью высвободился и помчался дальше. Рядом с ней раздались звуки шлепающих по воде ног и голос:

– Сестрица, благодарю! Дальше я сам! – Ба Циншан пробежал мимо, оставляя за собой легкие круги на водной глади.

В несколько прыжков ее настигла и Фань Мулань.

– Ты понимаешь, что происходит, Сяо-Жоу?![72]

– Наш молодой господин Ба уже познал божественные силы? Получается, тот прыжок на мосту… Восхитительно!

Ба Циншан оказался быстрее выпущенной стрелы и за несколько секунд догнал беглеца, сбив его с ног. Мужчина упал на спину и принялся перекатываться из стороны в сторону, уворачиваясь от ударов. Промедли он чуток, и оружие в руках прыткого южанина, названное цинлунцзи́[73] из-за своего острого наконечника, станет его погибелью. Ба Циншан перекинул копье в другую руку и уже прицелился, как вдруг поваленный бандит плеснул ему в лицо водой, чем вывел юношу из равновесия. Получив преимущество, он накинулся на Ба Циншана и начал душить того его же орудием, приставив древко копья к горлу.

Пока остальные встревоженно смотрели с берега, южанин ударил нападающего под дых и оттолкнул от себя. А вскочив на ноги, отбросил копье в сторону и повалил головореза… прикосновением ладони. Со стороны это больше походило на легкий толчок, даже нет – на нежное касание. Но когда разбойник замер на месте и после, кряхтя, пал на колени, из ладони Ба Циншана вылетел мощный поток воздуха, который рассек воды речушки до самого берега.

На этом проблемы будущих богов не закончились. Мэн Чао и У Чан все еще отважно сражались с двумя исполинами. Против мечей юнцов два разбойника подоставали свои небольшие кинжалы, больше похожие на рыбацкие ножи. И надо отдать должное – они довольно ловко ими управляли: перекидывали клинок из руки в руку, подкидывали его в воздух и вытворяли восхитительные трюки. Так они отвлекали внимание противников, а затем наносили пару ударов кулаками, по твердости сравнимыми с камнями.

У Чан и Мэн Чао не поспевали за ними. У юных будущих богов не выходило даже правильно парировать удары, а о том, чтобы принять соответствующую стойку для нападения, и речи не шло. В какой-то момент оба ощутили, как выдыхаются. Они бросили взгляд друг на друга и, в самый удачный момент увернувшись, поменялись местами, допустив при этом грубейшую ошибку: теперь они и вовсе не могли справиться с противником.

Как раз в этот момент со стороны реки вихрем налетела волна воздуха. Всех четверых отбросило назад. Растерявшись, Мэн Чао и У Чан не заметили, как бугаи быстро пришли в себя и ринулись на них. Оба юноши лишь инстинктивно выставили перед собой мечи.

Несколько избранных господ, что только что подоспели им на помощь, разинули рты. Никто не мог объяснить происходящее, которое действительно не поддавалось никакой логике: два бугая, вместо того чтоб нанести удар, вдруг насадились грудью на клинки будущих богов Севера и Востока. Кряхтя и давясь кровью, они продвинулись вперед, загнав острые лезвия глубже в плоть. Что за сумасшествие? Мэн Чао и У Чан хотели сделать шаг назад, но увиденное повергло их в такой глубокий шок, что они остолбенели.

Это было не победой, а скорее удачным стечением обстоятельств. Со стороны все выглядело так, будто разбойники попросту споткнулись, когда с ревом накинулись на двух господ, однако для юношей, что увидели неподдельный страх в глазах головорезов, все это было чистой воды безумством. Но разве может безумие одновременно охватить разум пары людей, которые, не сговариваясь, ринулись в холодные лапы смерти?

Тела разбойников обмякли и сползли с окровавленных клинков. Волна сумасшествия этих двоих, как зараза, распространилась на остальных. Тех, кого связали, будь они без сознания или в бодрствовании, начало лихорадить и трясти. А те, кто не был скован в движениях, катались в агонии по земле, выкрикивая мольбы и расцарапывая свои лица и шеи. Все до единого бандиты неистово завывали, а их кожа покрывалась красными пятнами и волдырями, как от ожогов.

Юноши и девушки заволновались, увидев такое. Многие отошли подальше, даже не пытаясь узнать, в чем дело, или как-то помочь страдающим. Глядя на мучеников, складывалось ощущение, что их заживо варят. Варят изнутри!

Спокойно лежали только трупы двоих самоубившихся. Видно, каждый из шайки, вплоть до исходящего кровавой пеной главаря, был осведомлен о своем конце в случае поражения. Эти двое, что поначалу показались сумасшедшими, оказались не такими глупцами, посчитав смерть от клинка лучшим выходом, чем такие муки.

Ба Вэньлинь вдруг всполошилась, бегая между извивающимися от агонии телами:

– Быстро! Мэн Чао, У Тяньбао, гляньте на руки тех двоих!

Но оба юноши застыли перед лужей крови, растекающейся в их ногах. Тогда южанка обернулась к Луань Ай и скомандовала ей:

– Дева Луань! Возьмите меч у господ и отрубите руку одному из разбойников! Срочно!

Но и та не захотела выполнять требование. Услышав такую жуткую просьбу, она замотала головой.

– Да что ж вы такие мягкотелые! – Ба Вэньлинь выругалась, ногой поддела с земли свой гуаньдао и, подбежав к застывшим господам, пнула валяющееся в крови тело. Высвободив руку одного из разбойников, в следующий миг широким лезвием она отсекла конечность. У всех округлились глаза, а Мэн Чао и У Чан, затаив дыхание, сделали еще по одному шагу назад.

Бань Лоу подбежал и возмутился:

– Вы что творите?! Это уже слишком!

Но не успела Ба Вэньлинь ответить, как вмешался ее брат:

– Сестра, что происходит?!

Тело разбойника с реки также покрылось раздувающимися ожогами, и пока Ба Циншан наблюдал за происходящим, плоть мужчины превратилась в подобие изношенной ткани: из-под лопнувших волдырей сначала показались оголенные мышцы, а следом – кости. После тело бандита ушло на дно.

Осмотрев лица и руки двух мертвецов, Ба Вэньлинь пробурчала:

– Так я и думала…

То, что произошло с каждым из шайки разбойников, было платой. И она настигла их молниеносно! Ба Вэньлинь заметила на тыльной стороне руки и запястьях налетчиков небольшой одинаковый узор: татуировку последователей культа демонов. И когда главарь стоял рядом с ней, наслаждаясь своим мимолетным триумфом, ей удалось детально разглядеть рисунок глаза без зрачка с солнечными лучами вокруг.

В повозке, которую первой остановили и начисто вынесли, ехали двое наследных южан. Ба Вэньлинь и ее брат сразу ощутили присутствие темной энергии среди бандитов. Но она казалась столь слабой, что сказать было сложно, кто эти головорезы – последователи культа демонов или любители запретных заклинаний. Поэтому оба решили с самого начала понаблюдать за новыми знакомыми прежде, чем дать им отпор.

Вдобавок, когда Ба Вэньлинь находилась рядом с братом, ей было сложнее всего понять, что к чему: бурлящая сила Ба Циншана мешала ей с тех самых пор, как они оба открыли в себе духовную энергию. Две столкнувшиеся противоположные энергии, избранных Небесами и разбойников, были как тепло и холод, которые при слиянии рождали нечто опасное. Поэтому первым делом девушка попросила брата как можно дольше не вмешиваться в происходящее, чтобы ни случилось.

Ба Вэньлинь насадила отрубленную кисть на лезвие и выставила ее перед лицом возмущенного Бань Лоу:

– Тело головореза сгниет от проклятия, возникшего от сделки с демоном, однако его рука не сварится до костей. Понимаешь почему?

Бань Лоу было не до разговоров, пока перед его лицом, как игрушкой, размахивали отрубленной конечностью с капающей кровью. За него ответил Мэн Чао, который более или менее пришел в себя:

– Думаю, все дело в том, чем вы отсекли ее… Не так ли? Отрубив руку духовным оружием, вы остановили распространение скверны.

– Верно. Значит, ты понимаешь, с какой целью я так сделала?

Мэн Чао покачал головой.

– Ответ кроется в метке: она доказывает, что эти бандиты не обычные разбойники, хотя и являются дилетантами…

Ба Вэньлинь не успела закончить мысль, как Цюань Миншэн ворвался с вопросом:

– Что именно она означает?

– Клейма демонов, которыми они отмечают своих подчиненных, как свиней, чтобы те не разбежались далеко. – Она пренебрежительно пнула труп одного из разбойников и с презрением улыбнулась: – Эти двое оказались самыми умными. Когда А-Шан справился с последним беглецом, они выбрали собственную смерть, а не подготовленную хозяином агонию в случае их поражения. Вот только кто их отправил к нам?

К этому моменту уже почти все столпились вокруг Ба Вэньлинь. Она протянула брату свой гуаньдао с насаженной на него помеченной кистью.

– Это мы привезем в столицу Лунъюань, – не отводя взгляда от Мэн Чао, произнесла она. – Рука неразложится, как тела разбойников, а лишь начнет гнить со временем, и до этого момента я лично хочу получить объяснения от владыки, в чьих землях мы находимся!

Ее высказывание возмутило некоторых господ.

– Как это понимать? – процедил Мэн Чао.

– Почему молодая госпожа говорит так, словно в произошедшем виновато семейство Луань?! – аккуратно уточнила Фань Мулань из-за ее спины.

– Как невежественно с вашей стороны! Вы оба из семейства Ба с самого начала водили нас за нос, зная, что разбойники – последователи демонического культа, а теперь пытаетесь выставить виноватым в произошедшем Восток? – присоединился Цюань Миншэн.

Бань Лоу, важничая, заметил:

– Не кажется ли вам странным совпадением? Наследники с Юго-Запада, в теле которых присутствует божественная сила, прибывают на церемонию Посвящения, и тут – раз, такая удача испытать себя и покичиться своим могуществом!

Ба Циншан попытался вразумить господ, но его сестра не растерялась:

– Чего же вы раскудахтались, как курицы! Позвольте уточнить: кто еще мог знать о нашем пути через ущелье Шуйлун, кроме владыки Луань? Остальные, осведомленные об этом, присутствуют здесь, среди нас, и что-то я не заметила, чтобы разбойники к кому-то снисходительно относились. Если только какая-то нечисть не охотится на кого-то из вас! – южанка указала рукой в сторону представителей Севера и Востока и добавила: – Быстро признавайтесь! Я все равно рано или поздно узнаю!

Лица Бань Лоу и Цюань Миншэна потемнели, а Луань Ай, услышав обвинения, стала бледнее прежнего.

– Чего молчите, господа? Вы что-то об этом знаете?

Мэн Чао ворвался в спор, но из-за предвзятого отношения к южанам только подлил масла в огонь: Ба Вэньлинь переключилась на него, а после и два северных бога, уловив логику в ее словах, приняли ее сторону.

Каждый из девятерых ступивших на божественный путь был прекрасно осведомлен о взаимной неприязни Востока и Юга. С того момента, как восточная часть Поднебесной со всем своим наследием чуть не сгинула от рук беспощадных южан, обиды так и не были прощены. Конечно, легко предположить, что это нападение могла организовать одна из трех сторон, чтобы предоставить возможность будущему богу или богине проявить себя. Но еще легче было указать на Восток и Юг, которые оборвали друг с другом все деловые и торговые отношения и наверняка желали ужалить друг друга, да побольнее.

Спорить с Мэн Чао было чем-то непостижимым. Казалось, он готов до следующего зимнего солнцестояния ругаться с южанкой, но только не уступить ей. Когда многим это надоело, господам вспомнился юноша-затворник, который всегда вызывал меньше всех подозрений, и они переключились на него. Ба Вэньлинь оттолкнула Мэн Чао, за которым все время стоял столбом У Чан, и удивилась. Избранные так увлеклись собственным лаем, что не заметили, как наследник Севера уже покинул их общество. Сейчас он стоял рядом с Луань Ай на берегу и, склонившись над рекой, омывал клинок от крови.

Девушка подошла к нему и вытянула руки:

– М-молодой господин У, помогите мне…

У Чан поднялся и взглянул на ее нежные запястья: кожа раскраснелась от грубых, колючих веревок, а тонкие косточки покрылись синяками. Обреченный взгляд наследника поднялся к ее лицу, на котором была все та же легкая улыбка. Он подумал про себя: «Как вы можете продолжать улыбаться после всего?» – и после мягко обронил:

– Извините, что мы с самого начала вам не помогли… – Он провел лезвием между связанными руками девушки.

Веревки, как масло под раскаленным ножом, поддались и упали на землю. Вид истерзанных ими изящных ручек оказался более ужасающим: кожа под веревками была стерта в кровь.

– Господин У, не переживайте! – воскликнула Луань Ай, заметив расстроенный взгляд юноши. – От меня мало проку, поэтому, высвободив меня чуть раньше, вы только зря потратили бы время…

У Чан протянул ей Сяньбай:

– Прошу, подержите его, пока я смываю кровь.

И на этой фразе она невольно взглянула на его рукава. Увидев, как от кисти до локтя по одежде расползаются брызги чужой крови, она молча кивнула и застыла с мечом в руках.

Еще некоторое время У Чан постоял на месте, рассматривая разбросанные по берегу черные перья. Запустив руки по локоть в воду, он встретил в ней отражение лица человека, растерявшего все свое мужество. Он ненадолго застыл, стиснул зубы и окунулся с головой. В водах реки было куда спокойнее, чем за ее пределами: прохлада божественным образом забрала все внутреннее волнение наследника, даруя его мыслям умиротворение. Пробыв всего пару секунд под водой, он поднял голову, выдохнул и вновь взглянул на свое отражение.

«Да что с тобой? Где вся твоя отвага? Ты отвратителен!»

Но отражение под маленькими волнами лишь скорчилось, подчеркнув неуверенность хозяина. Его собственное лицо невольно скривилось от гнева, и он ударил кулаком по водной глади.

«Это позор, который ты никогда не смоешь, трус!»

Как он не смог понять свою робость, проявленную в драке с бандитами, так и никто из окружающих не мог это сделать. В этот день каждый, столкнувшись с реальностью, осознал, что он еще совсем юнец, а не будущий бог Поднебесной. Но никто так близко не принимал это к сердцу, как У Чан.

Даже Ба Циншан, владевший силой, неподвластной смертным, оказался не таким превосходным в бою, подставив себя под удар. Но для У Чана вся ситуация представлялась крахом. В его голове не укладывалось, как он, тот, что бесстрашно шел на верную смерть, защищая учителя на горе Хэншань, повел себя в ущелье, как испуганный щенок, которого только и кидали из стороны в сторону. И тот факт, что разбойник самолично убился о его клинок, никак не успокаивал встревоженное сердце. Его разрывало между «Это я должен был его убить!» и «Я стал его смертью?». С одной стороны, он, будучи наследником клана У и будущим богом, должен был проявить всю свою силу и волю, как наказывал отец, а с другой – оставаясь воспитанником добрейшего господина, должен был спасти жизнь человеку. У Чан знал, как бережно наставник относится к каждой живой душе, знал и то, что Го Бохай на его месте наверняка не позволил бы разбойнику закончить подобным образом: увернулся, парировал или просто откинул бы свой цзянь в сторону, но не лишил жизни. А его ученик, как трус, увидев опасность, только помог самоубийце, выставив острие клинка перед ним.

С этими мыслями У Чан продолжал смотреть на собственное отражение, подавляя бурлящее внутри негодование. Воды реки очищали не только кровавые рукава, но и разум юноши, словно пытаясь забрать его переживания и унести их как можно дальше.

Вдруг в мутновато-красной глади мелькнуло что-то, похожее на солнечного зайчика. Тусклый желтый свет из глубин словно манил У Чана. Водная рябь успокоилась, и наследник обомлел: большое, размером с ладонь, око смотрело прямо на него, иногда опуская и поднимая веко. У Чан вскочил на ноги и отскочил.

Луань Ай поспешно протянула ему меч. Но не успел он схватить его, как воды Шуйлун неистовым гейзером ударили со дна, и перед молодыми людьми объявился толстый и огромный – десять, а то и пятнадцать чи в высоту – змей.

У Чан поторопился выхватить цзянь из рук девушки, но, как только он дернулся, все его тело заблокировал мощный хвост монстра. Он лишь вздохнул и в тот же миг полностью погрузился в воду.

Все глубже затягивал его за собой громадный змей, все холоднее и темнее становилось вокруг. Казалось, откуда такая глубина в обмельчавшей реке? Однако змей утягивал У Чана не на дно, а в лабиринт подводных пещер, напоминающих колодец.

Вырваться было невозможно: руки наследника плотно прижало к телу толстым хвостом, и все, что у него оставалось на уме, – это как можно дольше продержаться, не глотнуть воды и не захлебнуться, пока не придет помощь сверху. Но легкие все же не выдержали и выпустили большие пузыри воздуха, отчего змей неожиданно остановился. Желтоглазый монстр притянул к себе юношу, и тот вдруг услышал в голове чужой голос:

– Господин, я помогу.

От неожиданности У Чан потерял контроль над собой. Чувство, как вода со страшной мощью наполнила горло, захватило его мысли. Теперь в неконтролируемой попытке высвободиться и вздохнуть он лишь делал хуже, глотая воду. Вдруг в реку что-то упало, и раздался глухой всплеск: это был окутанный тенью человек, что старался изо всех сил спасти юношу. Силуэт быстро оказался рядом, жестикулируя руками и что-то показывая У Чану, но тот дальше носа уже ничего не видел. Чужие черные волосы коснулись лица наследника, и он ощутил, как змеиная хватка ослабла, а человек схватил его за лицо.

Глава 19

Часть 1

Ворошить забытое

Северная часть Поднебесной все еще была окутана снежной пеленой. Суровая зима постепенно отступала. Мороз перестал пощипывать открытые лица и руки господ.

Го Бохай любил такое время года, тихое и спокойное, когда, стоя на горе, он мог издалека увидеть приглушенные огни зимней столицы Тяньцзинь. Жизнь на городских улочках утихла, но люди то и дело, как пчелы в улье, носились туда-сюда. Ранее он постоянно со стороны наблюдал за жизнью других, но сейчас это его утомляло: глядя на людей, он лишь глубже проникался своим одиночеством, с которым еще не успел свыкнуться.

Когда рядом вечно крутится причина беспокойства, а по пятам бредет ядовитый болтун, сложно даже помыслить о беззаботном существовании. Го Бохай настолько привык, что уже не представлял своей жизни без этого. И чтобы не докучать окружающим своей чрезмерной заботой, которую теперь некуда было девать, он обзавелся похожей компанией – сворой таких же вечно преследующих его, но уже не людей, а горных псов. Самый большой и гордый член стаи по кличке Вожак напоминал ему Сянцзяна: он так же сидел поодаль ото всех и так же выказывал всем своим видом, что одиночество – это дар, а не проклятие. Три только недавно окрепших щеночка, которые не походили характером на своего отца, Вожака, все время прибивались к ногам сидящего в беседке Го Бохая. Веселый и игривый, тихий и стеснительный, прыткий и требовательный – каждый из них напоминал ему определенную черту характера У Чана и каждый, играючи, дрался с другим за внимание мужчины. Правда, у тихони, как у самого робкого, не выходило соперничать с братьями. Его словно не интересовало состязание, но, как оказалось, тихоня был довольно хитер: пока братья, увлеченные друг другом, катались в снегу, он пользовался моментом, подбегал к ногам, укрытым зимней меховой накидкой, и утыкался в них носиком. Го Бохай вновь и вновь протягивал руку и почесывал его за ухом. И видя, как мужчина склонился над их собратом, два других неслись к нему. Тот, что был самым прытким, подбегал, заглядывал прямо в глубь серых глаз Го Бохая, как бы говоря: «Гладить тут нужно только меня!» – а после в нетерпении топал лапкой. Тот, что был игривым, тридцать три раза падал, спотыкаясь, набрасывался на руку и начинал с нежностью покусывать тонкие пальцы.

Был и четвертый северный пес, что расхаживал за Го Бохаем повсюду, – Юэ. Но она сидела в стороне, рядом с Вожаком.

Волчата вновь начали борьбу друг с другом, и, наблюдая за ними, отец семейства громко рыкнул. Все трое сразу подскочили на четвереньки и, утихомирившись, сели у ног наставника. Го Бохай оценил силу влияния Вожака и необъятное уважение щенков к своему отцу, но все же посчитал этот жест со стороны предводителя стаи лишним.

– Отчего же вы гневаетесь на них, это всего лишь детская игра, дорогой Вожак. Они ни капли не мешают мне, пусть резвятся, пока малы…

Но тот и глазом не повел, лишь гордо задрал нос. Го Бохай продолжил:

– Но тогда почему к одним своим детям вы строги, а к другим снисходительны?

Вожак лишь вильнул хвостом в ответ. Задав вопрос именно так, Го Бохай имел в виду отношение Вожака к тройняшкам и к своему воспитаннику. Ведь именно его, У Чана, как собственное дитя, с момента его рождения опекал отец волчьей стаи. Своему человеческому, хоть и приемному ребенку гордый северный пес позволял многое: есть, что пожелает, лазать, где вздумается, дергать главу волчьего семейства за все, что подвернется, и вести себя, как захочется сердцу, но вот к другим своим детям из потомства такого снисхождения не проявлял. Все волчата и волки неукоризненно слушались его и без одобрительного фырка Вожака даже не думали что-либо предпринимать. Примером его жестокого и бездушного воспитания была Юэ. Хоть ее, выхоженную человеком, и приняли обратно в стаю, она все еще была той, кого собственное семейство выбросило на улицу, ни капли не задумываясь о ее судьбе.

«Возможно, – пришел к мысли Го Бохай, – Вожак правильно делал, стоя на своем и держа всех в ежовых рукавицах, ведь если его вдруг перестанут слушать, он потеряет всякий авторитет как в собственной стае, так и в глазах своего хозяина, достопочтенного главы клана У».

Стойкий и иногда жестокий Вожак был полной противоположностью мягкого и уступчивого наставника. Наверное, Го Бохаю тоже стоит чему-то поучиться у волка, например вести себя с учеником построже. Только что-то внутри подсказало – такому не бывать. Он даже попытался представить момент, когда будет вынужден накричать на У Чана, возможно, даже одарить его отрезвляющей пощечиной, но Го Бохай так и не смог придумать, какой поступок должен совершить воспитанник, чтобы он так разозлился.

Сдавшись, Го Бохай выдохнул и с улыбкой вновь обратился к Вожаку:

– Извините… но я так не смогу…

Волк словно понял, что именно сейчас пытался сказать мужчина, и недовольный его слабостью отвернулся.

Го Бохай склонился к щенкам, отдав им свои руки на растерзание, и услышал поблизости шорох крыльев прилетевшей птицы. Она села на крыше беседки, отчего огромная шапка снега свалилась на землю, и каждый, кто был в зимнем саду, занятый и не очень, направил взор на ворона.

Стряхнув с крыльев белый пушок, Сянцзян усмехнулся:

– Так вот сколько времени нужно Го Бохаю, чтобы одичать и начать разговаривать с четвероногими!

Го Бохай вздохнул, выпустив горячие клубы пара изо рта.

– И правда, с тобой не только одичаешь…

Ворон спустился к земле и, коснувшись снега, принял человеческий облик. К удивлению наставника, свора псов, что так пристально провожала взглядами демона Тьмы с верхушки здания до центра садика, не набросилась на него, как только тот сравнялся с ними, а наоборот – принялась радостно встречать. Со стороны это выглядело как воссоединение семьи, где каждый был рад возвращению блудного собрата. К Сянцзяну сбежались все, и даже Вожак повел себя с ним менее презренно: просто никак не отреагировал на его появление. Увидев в глазах отца разрешение, щенята рванули к демону, оставив тихоню одного. Как этого будущего обольстителя не интересовали глупые состязания и бесконечные игры, так же его не интересовало воссоединение с черноволосым демоном. Го Бохай взял его на руки, посадил на колени и начал гладить, проводя пальцем от носика до макушки.

Он вновь посмотрел на виляющих хвостами псов. До этого всё внимание наставника было приковано к их радостным мордочкам, сейчас переключилось на нечестивца, эмоции которого казались ненаигранными. С момента их первой встречи, когда владыка царства демонов небрежно указал на Сянцзяна рукой и объявил: «В Поднебесной объявляться будете вместе, он – твоя защита и мои глаза…» – Го Бохай знал лишь два расположения духа Сянцзяна: пассивное недовольство – это когда он закатывал глаза или медленно выдыхал, и безучастное пренебрежение – когда умывал руки ото всех дел и их последствий. Язвительных комментариев и попыток Сянцзяна быть смешным Го Бохай не понимал, как и не знал никого из всех трех миров, кто смеялся бы над его шутками. И поэтому зачастую потуги демона проявить свое остроумие не вовремя Го Бохай принимал за должное. Он настолько привык, что рот этого смутьяна извергает ненужный никому бред, что, когда демон молчал и не бросался колкостями, наставник с горы Хэншань невольно поворачивался к нему и дивился, что тот мог поддерживать тишину. А сейчас, когда каждый из псов лез к сидящему на заснеженной земле, Го Бохай узрел, как Сянцзян слегка улыбался им, и эта улыбка не источала яд и не отравляла собой все вокруг.

Немного поразмыслив, наставник произнес:

– Твоя способность принимать облик всего живого неплохо помогла тебе сдружиться с северными волками клана У… Если бы не она, я бы подумал, что ты ранее был неплохим другом и хозяином.

И на удивление Сянцзян ничего не ответил. Го Бохай не смог ничего поделать со своим интересом и уточнил:

– Когда?

Демон отвел взгляд и скривил лицо, будто ему было противно само осознание, что его только что прочли как книгу. Немного помешкав, Сянцзян без эмоций выдавил:

– Давно… При жизни…

Го Бохаю стало неловко от скомканного, но довольно емкого ответа демона. Он сразу догадался, что в этих двух фразах кроется. Первая, хоть и была произнесена безучастно, звучала так, словно Сянцзян в глубине души все еще не отпустил то, что случилось с ним когда-то, а вот вторая была гораздо понятнее Го Бохаю. В царстве демонов, если забыть о мелких порождениях тьмы – злых духах и монстрах, – существует две категории: те, что были рождены в чертогах кромешного ада, и те, кто по собственной воле ушел во мглу и осквернил себя навсегда. «При жизни» означало только одно: когда-то Сянцзян носил имя смертного и был живым, благоухающим господином. Причин, почему его душа не нашла успокоения в мире людей, Го Бохай не знал. Как и не знал, как тот умер.

Неловкость за то, что, как показалось Го Бохаю, он не должен был спрашивать, а уж тем более знать, не проходила. Продолжая думать, как он может сгладить неприятное молчание, он вдруг вспомнил:

– Почему ты здесь? Ты должен быть с У Чаном!

Сянцзян зыркнул на мужчину своими черными глазами, на лице его появилась гримаса отвращения:

– Не стоит переживать…

– Что ты имеешь в виду?

Демон будто бы старался увернуться от беседы, разговаривая надменно:

– Как ты ранее говорил о двух южных богинях из семейства Лун, если они ходят в тандеме, значит, найдут любого демона… На подходе кортежа будущих богов к восточным границам они меня выследили. Я был вынужден на время покинуть мальчишку, иначе они заподозрили бы, что я приглядываю именно за ним.

Го Бохай разгоряченно произнес:

– Если что-то произойдет, богини останутся безучастны! Небесным служителям запрещено вмешиваться в жизни смертных. Ты должен был остаться…

– Поверь – он в порядке. В любом случае я ничего не смог поделать. Ты бы сам как поступил? Не просто же так вы, уважаемый, использовали отговорку «наставники не сопровождают будущих богов на церемонии Посвящения»? Сам же прекрасно знаешь, что, если бы отправился с ним, ничего страшного с репутацией мальчишки не произошло бы. Ты просто сам не желал попасть в подобную ситуацию, так что не перекладывай на меня всю ответственность!

И вновь Сянцзян был прав, а Го Бохаю нечего было ответить. Он ущипнул мягкую щечку тихони, что уже успел пригреться на коленях и уснуть, и, не поднимая головы, сказал:

– Значит, раз ты здесь, а У Чан далеко и не помешает нам, поможешь с одним делом. Нас ждет долгая дорога.

* * *

Некогда бог дождей и гроз, покровитель южных земель Го Бай почитался разными народами. Поднебесная была застроена храмами Тяньтань в его честь. Их количеством и размахом он спокойно мог утереть нос какому-нибудь обленившемуся богу войны, конечно, если бы среди бессмертных была допустима подобная конкуренция. Однако всеобщая любовь к Го Баю быстро погасла, как одна из тысяч звезд в ночном небе: Поднебесную заливало весенними дождями, доходило до такого, что вышедшие из берегов реки разрушали и смывали на своем пути целые города и храмы других богов. Люди молились о смягчении гнева, небожители призывали к благоразумию, покуда они еще могли сдерживать свою злость, но тогда Го Бай, виновник происходящего, был глух к мольбам. Лишь взглянув на масштабы бедствия, он осознал, что за свой поступок более не имеет права находиться среди бессмертных. В мире людей храмы Тяньтань сносили, на их месте строили другие, а самого бога дождей и гроз прозвали богом непогод. И Го Бай этому нисколько не препятствовал. Признавая свою вину, он сам разрушил большинство своих северных и восточных храмов, в то время как южные уже давно были преданы огню бывшими последователями.

Когда Го Бохай обратился с просьбой к Сянцзяну, то пояснил: на северных землях осталась еще парочка храмов Тяньтань, и один из них как раз находился поблизости со столицей в хребте Тяньшань[74]. Этот храм он также однажды попытался уничтожить самолично, обвалив на него часть скалы, но тогда дело не было доведено до конца. С тех дней храм никто уже не посещает, а на алтарь не выкладывают подношений и не ставят благовоний, и все же Го Бохай пожелал закончить начатое.

Небожитель без святилищ и последователей равно что беспомощный человек, вот только который не стареет. Но странным образом Го Бохай все еще был сильным по меркам небесного служителя. Это и толкало его отправиться на Тяньшань, чтобы выяснить, что происходит, казалось бы, с заброшенным источником сил.

Невозможно точно сказать, да и сам Го Бохай не может ответить на вопрос, кем по факту он является – богом или демоном? Был богом, да спустился с Небес, но сил своих лишен так и не был. Все в столице бессмертных стали звать его демоном, но Го Бай никогда не прибегал к темной силе. На нем был лишь ее отпечаток – из-за заклинания Сянцзяна, что укрывало сбежавшего бога от взора Небес. И с того времени, как бог непогод не вернулся на Небеса, проживая год за годом в Поднебесной, он так и не решил для себя, кем является: куда ветер судьбы подует, в ту сторону и отправится. Но когда-то сделать выбор все же придется. И он, и небожители об этом знали. Оставалось только ждать.

Поначалу все в небесном чертоге были шокированы отказом бога дождей и гроз вернуться обратно, почти каждый из небожителей хоть раз да спускался к сбившемуся с пути, чтобы отговорить его, но получал отказ. После Верховный совет подумал: а не вычеркнуть ли нам этого упертого и лишенного разума бога из истории, припугнув его этим и своей карой? Но и это не сыскало удачи. Тогда Го Бохай через нескольких небесных чиновников отправил совету такой отказ, что все уважаемые и достопочтенные, состоявшие в нем, попадали со своих пьедесталов. Этот ответ в виде не очень-то мягкого «нет» придал им пущей решительности: с того дня боги указали силой его лишить божественного дара и поставить на колени перед Верховным советом. Даже три драгоценных императора, что обеляли его, возмутились и не смогли более быть на его стороне.

Из-за своевольного поступка Го Бохая – нежелания вернуться к своим бессмертным обязанностям – его жизнь, и без того не самая выдающаяся, стала полным кошмаром. Он и демон Тьмы, плетущийся за ним по пятам, были вынуждены скрывать свое присутствие в Поднебесной, за день они могли оказаться в трех разных городах, находящихся в разных сторонах света.

Скрываться в царстве демонов, как предлагал Сянцзян, Го Бохай не желал: созвездие Гоу, за которым он все время шел, было видно лишь ночью и лишь в Поднебесной. Любой знак в небе, указывающий на перерождение души Мокуана, мог ускользнуть из внимания, и поэтому бог непогод отказывался покидать мир смертных.

Небожители, тоже не сдаваясь, все время находили их, и Поднебесная страдала при каждой стычке Сянцзяна с ними.

Наконец, когда Верховный совет устал от этой беготни, начали поговаривать, что решением всех проблем станет вечное заточение сбежавшего бога. Все сидящие в небесном чертоге единогласно поддержали новый закон: небожитель, что спустился, а после отказался вернуться и при этом постоянно находится в компании приспешника владыки демонов, наконец сам становится одним из нечестивцев. Поэтому все наверху и начали звать Го Бая, бога дождей и гроз, темным богом.

Сянцзян догадывался, зачем Го Бохай решил уничтожить храм Тяньтань, но все же не удержался от уточнения: почему именно сейчас и зачем ему для этого нужен помощник? Ведь до этого Го Бохай прекрасно справлялся в одиночку – жег и сравнивал с землей то, что строили для него люди…

Объяснения он получил. Во-первых, когда рядом У Чан, у наставника не получилось бы так надолго пропасть из виду. Кроме наследника, мало кто еще в поместье интересовался его жизнью. Во-вторых, Сянцзян, каким бы смешным это ему ни показалось, по словам Го Бохая, будет его защитой. Ведь если наставник отправится на хребет Тяньшань в одиночку и в этой долгой дороге что-то случится, ему придется прибегнуть к своей силе, а значит, вновь подвергнуть обоих опасности.

Оба ответа вполне устроили Сянцзяна, хоть и принял он второй не так одухотворенно, как рассчитывал Го Бохай. Позже демон заявил, что их дорога не должна быть долгой, так как сам он пешком, как привык передвигаться сбежавший бог, идти не собирается.

Сянцзян подошел к узкому пролету между домами и махнул рукой перед собой. Появившийся из его рукава черный туман словно обрел жизнь и, медленно сгущаясь в пустом пространстве, образовал беспросветный коридор – заклятие, позволяющее демону Тьмы пересекать тысячи ли за пару шагов. Го Бохай с презрением взглянул вглубь и решительно шагнул в сторону:

– Я туда не пойду!

Но Сянцзян даже не дал ему все как следует обдумать: он подхватил Го Бохая столь внезапно, что ничего не подозревающий наставник потерял равновесие и вцепился в темные одеяния демона.

– Опусти меня на землю! – Го Бохай в гневе пнул его свисающей ногой.

Однако Сянцзяну это показалось забывным. Оба были примерно одинакового роста, но тело Го Бохая было суше и худее, а потому оказалось таким легким. К тому же он знал, как наставник бережет личное пространство – это и подстегнуло Сянцзяна нарушить его. Го Бохай, не успокаиваясь, вырывался и бился, как рыба, в его руках, а демон тем временем подошел к своему заклинанию и произнес:

– Будешь так болтаться – упадешь. Не злись потом, если потеряешься в моих владениях.

И на фразе «Ах да, советую задержать дыхание, если не хочешь попасть под влияние темной энергии» он шагнул. Мгла, в мгновение поглотив их, осела на земле и рассеялась.

Внутри коридора Го Бохай не разглядел ровным счетом ничего. И как только поместье клана позади них пропало из виду, он закрыл обеими руками нос и рот в попытке не дышать. Осталось лишь ощущение того, как две холодные руки несут его вперед, а их хозяин словно парит в воздухе, шагая медленно и непринужденно.

Наконец тьма, окружающая их, начала потихоньку отступать, и свет, пробивающийся через черную пелену, стал таким ярким и невыносимым, что Го Бохаю пришлось зажмуриться. Сянцзян остановился.

– Мы на хребте Тяньшань… – после этой фразы демона что-то рассмешило, и он добавил: – Ха, ты и вправду задержал дыхание?!

Го Бохай открыл глаза и, соскочив с рук спутника, возмутился:

– Ты сам сказал, чтобы я так сделал!

– Ха-ха-ха, да я подшутил над тобой, поверить не могу, что ты, бог, в это поверил! Неужели каких-то двести лет отступничества сказались на твоих познаниях?

Го Бохай отвернулся от заливавшегося смехом демона, чтобы не тешить того своим недовольным выражением лица, и узрел северную столицу Тяньцзинь далеко внизу. Он обернулся:

– Нам не сюда нужно было!

Веселье Сянцзяна мигом стерлось.

– Как не сюда? В хребте же, у города!

– Вход должен быть не здесь. Я специально отрезал смертным проход к храму. Получается, нам нужно на противоположную сторону.

Го Бохай указал рукой на скалистую возвышенность и, не дожидаясь реакции спутника, торопливо зашагал в ту сторону.

Длинный скалистый хребет, который по-разному назывался у разных народов, тянулся через все земли Поднебесной, образуя полумесяц. С ним было связано множество легенд. Одна самая любимая на Севере была о том, что Тяньшань – это остатки могущественного прародителя энергии инь и ян, Тяньлуна[75], небесного дракона, умершего и окаменевшего в мире людей. В других народных легендах он носил имена Чилун[76] – демон-дракон, которому принадлежали все горы Поднебесной, а также Паньлун[77] – змей, который не желал возвращаться на Небеса. Сейчас Го Бохай и Сянцзян ступали именно по той части хребта, которая называлась Небесным богом. Этот пик считался самой высокой точкой хребта и в представлении смертных был головой покоящегося дракона, а остальные горы – его телом.

И насколько прекрасной на вид была горная гряда Тяньшань, настолько она была смертельно опасна. Все было покрыто снегом, и до конца неясно – какой именно глубины эти сугробы? Го Бохай все время проваливался, а оказавшись в снегу по пояс, ногами и руками ощущал, как натыкается на острые камни. Смотря на бредущего мученика, Сянцзяну стало ясно, почему Го Бохай сказал «долгая дорога». Если бы он отправился сюда, действительно не прибегая к чьей-либо помощи, он бы и за пару дней не добрался до верха.

Но упорство наставника поражало – сколько бы тот ни оступался, ни падал, он продолжал вставать, стряхивать с себя снег и карабкаться дальше. Чтобы оказаться по другую сторону, ему нужно было обогнуть «голову» почившего Небесного бога, а для этого изрядно попотеть. Сянцзян даже было сжалился над Го Бохаем. Он предложил превратиться во что-нибудь более внушительное, чем ворона, чтобы донести несчастного до нужного места. Но Го Бохай лишь недовольно охнул, видимо, от нехватки сил вести разговоры.

В отличие от страдальца, облаченного в зимний плотный плащ, этому ворону выдержки не хватало. Даже если ему сильно понадобится так же ползти и мучиться, через небольшой промежуток времени ему это надоест, и он примет облик животного, чтобы быстро преодолеть любые преграды. Наверняка так сделал бы любой, будь у него такая же сила, как у Сянцзяна.

Наконец, Го Бохай добрался до верха хребта, не раз побывав по пояс в снегу. Достигнув верхушки, он попытался аккуратно спуститься на другую, затененную сторону, но неожиданно вступил в сугроб. Снежная шапка вместе с наставником начала сползать вниз, прямиком к острому камню. Осознав это, Го Бохай вовремя отпрыгнул в сторону. Сугроб ударился о камень и обвалился за выступ. Тут же в округе пронеслось клокочущее эхо, словно гром среди ясного неба. Встав во весь рост, он уже хотел обратиться к Сянцзяну, как ворон над головой крикнул: «Аккуратно!» – и толкнул Го Бохая в сторону припорошенной свежим снегом расщелины.

Го Бохай юркнул в пустое пространство, но после последовало довольно долгое падение и неописуемо неприятный удар о каменистый пол грота. И как только его тело, как мокрый мешок клубней, ударилось о ледяную поверхность, единственный путь обратно засыпало.

Глава 20

Часть 2

Ворошить забытое

Расщелину завалило! С единственным выходом из глубокой пещеры пропал и источник света. Окутанный беспросветной тьмой Го Бохай неподвижно лежал на камнях. Неожиданно сверху послышались звуки, которые становись все четче и четче: кто-то, усердно копая, прорывался сквозь толщу снега. Наконец через маленькую щель влетел ворон. Он закружил над телом:

– Го Бохай? Го Бохай! Ты в порядке?

– Ау! – вскрикнул наставник, когда ворон клюнул его в лоб.

Птица принялась назойливо каркать и прыгать вокруг головы лежащего:

– У тебя за столько лет на севере мозги отморозило? Встал прямо под лавину!

Натирая место, куда пришелся клевок неугомонной птицы, Го Бохай пробубнил:

– Да все, все, ворчишь, как баба старая… Лучше подумай, как нам отсюда выбраться?

Сянцзян осмотрелся по сторонам и понял, что никакого обратного пути наружу нет. Расщелину наверху, в которую провалился Го Бохай, а точнее тот маленький проход, который демон смог расчистить, уже начало засыпать снегом. Побродив недолго, Сянцзян обнаружил коридор в узком скалистом чертоге. Вот только куда он ведет, да и приведет ли куда-то вообще, было непонятно.

Скалистые пещеры были последним местом, где Сянцзян хотел бы оказаться. И Го Бохай знал причины этого. Небожителям редко удавалось полностью избавить Поднебесную от демонов. Были и победы, и поражения в этой борьбе. Чтобы с концами уничтожить демона, а душа его не нашла путь к перерождению, нужно было знать как минимум его смертное имя, дарованное родителями, и семью, к которой он принадлежал. Вести подобного рода расследования – слишком накладное дело. Потребуется помощь не одного, а сразу нескольких богов, чтобы такие данные выведать, а после подтвердить. И самое главное – прежде всего надо лишить демона сил. Как любят поговаривать мудрецы, живущие высоко в горах, «нечестивым словом одного можно спустить с Небес, другого – порадовать». Начни люди сквернословить на небожителя, ругать его за безучастность и хладное сердце, в один из дней он, лишенный сил, падет. А вот темного бога так просто не пронять. Демоны не зависят от людской веры, брань смертных их только рассмешит, а местами даже потешит самолюбие. Поэтому зачастую небесные служители избавляются от нечестивцев самым легким и в то же время мучительным способом: навеки погребают в глубоких пещерах и скалах, оставляя их наедине с собой и своими мыслями. Иногда благодаря этому демон приходит к смирению и гармонии, и, избавившись от страданий, его душа находит успокоение – отпустив гнев и злобу, дух покидает этот мир. А иногда – наоборот: темный бог настолько поглощен желанием нанести непоправимый вред обидчикам, что этот метод заточения лишь подпитывает жгучее чувство ненависти и несправедливости. Это порождает свирепого духа, готового зубами выгрызать в камне путь к свободе. Но вся эта борьба бессмысленна, поскольку в заточении и заключается хитрость небожителей: попав раз в скалистую ловушку, из нее уже не выбраться. Поэтому всякий демон не осмеливается заходить в пещеры просто так.

Из-за этого у смертных тоже есть страх. Люди боятся оставаться на ночь рядом с расщелинами или глубокими пещерами, поскольку в них они точно сыщут свою погибель от рук разъяренного и попрощавшегося с рассудком демона или мелкой нечисти, которая, привлеченная нескончаемыми страданиями темных богов, проникает сюда.

Го Бохай понимал, что здесь, в горном массиве, они могут наткнуться на большие проблемы. Однако, поразмыслив и вспомнив, что в хребте Тяньшань не заточали ни одного демона, он успокоил себя.

Сянцзян же считал, что опасность есть. Как минимум в таком месте он не знал, чего ожидать от бывшего небожителя, которого сопровождал. Выбраться на поверхность все еще можно было с помощью заклинания демона Тьмы. Однако когда Го Бохай поднялся на ноги, то был убежден: они могут спокойно пойти скалистыми коридорами и рано или поздно точно достигнут погребенного храма Тяньтань.

Сянцзян, в свою очередь, предложил:

– Тогда нам нужен огонь, чтобы хоть что-то видеть на своем пути…

Го Бохай молча застыл на месте: он вспомнил, что не взял с собой ни факела, ни масла, ни розжига. Сянцзян не сдержался:

– Как ты собирался вообще идти сюда, если ничего с собой не взял? Если память мне не изменяет, ты не повелитель огня и не можешь сотворять пламя, а я не заклинатель! Скажи, что заготовил хоть что-то, хоть один амулет, что облегчил бы нам путь?

На лице Го Бохая мелькнула неестественная улыбка.

– Не верится! – возмутился Сянцзян и в облике птицы юркнул куда-то в темень.

Он быстро вернулся обратно, бросив Го Бохаю под ноги пару облепленных снегом веток, и принял человеческий облик. Затем начал ходить по пещере, что-то выискивая.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Го Бохай.

Без капли энтузиазма в голосе Сянцзян пробурчал:

– Ищу камень, от которого можно получить искру, и, если я найду камень огня, можешь считать, что твои молитвы были услышаны.

Го Бохай слегка усмехнулся: это ж сколько уже лет ворчуну, что он все еще продолжает звать кремень камнем огня? Он поинтересовался:

– А ты разве не можешь принять облик животного, что сможет дать нам этот огонь?

Сянцзян вздохнул:

– Смотрю, за двести лет наших общих скитаний ты действительно растерял свои бессмертные знания и тронулся умом. Я могу лишь принимать облик. От того, что я приму облик маленького дракончика, извергать пламя не стану!

– Так, значит, ты притворщик…

Видимо, Сянцзян не раз сам себя так называл, раз никакой реакции не последовало. Он подошел к Го Бохаю, подкидывая в руках камушек:

– Уважаемый, смотрите-ка! – он поднял две обледеневшие палки с земли и начал бить ими о стену, чтобы избавиться от остатков снега. – Не помолитесь ли вы еще, чтобы эти два сучка быстрее высохли?

Но, как всегда, шутки этого демона были смешны только ему. Го Бохай лишь приподнял бровь и молча посмотрел на него. Вдруг Сянцзян опустился на одно колено, откинул меховой плащ наставника в сторону и со словами «вам, милый друг, снежок с сапог да одежды стряхнуть бы, того и глядите закоченеете» оторвал с подола узкий лоскут ткани. Го Бохай аж отскочил в сторону:

– Ты что творишь?!

Но демон лишь спокойно обмотал ветку тканью. За последний десяток лет довольно размеренной жизни в роли наставника Го Бохай как-то быстро отвык от выходок этого демона. Сянцзян словно не знал о существовании культурного общения, как не знал и того, что перед тем, как что-либо предпринять, желательно бы предупредить об этом человека. Демон Тьмы порой являл миру такие выходки, что забыть их было просто невозможно. Так, однажды на рынке Сянцзян чуть не вступил в драку с мимо проходящей женщиной. И только потому, что той не понравилось украшение на его лбу в виде красной печати. Эта женщина, к слову, тоже была не голубых кровей и бранилась, как блудницы из домов развлечений. И все же Сянцзяну стоило просто проигнорировать ее пустые нападки. В подобных ситуациях он становился похожим на кипящее масло, в которое плеснули воды. В тот же вечер произошло удивительное совпадение: в город пришли несколько монахинь, которые силой забрали женщину-срамословницу к себе в монастырь. Не стоило и гадать, чьих рук это было дело, поскольку этот демон лично пришел поглумиться над бедняжкой.

Был еще случай. Когда Сянцзян и его спутник скрывались от небожителей в западных землях Поднебесной, им перешел дорогу один продавец. Мужчина указал черноволосому и вечно бледному демону на его скупость. После пары неприятных слов Сянцзян, не сдерживая себя, перевернул его маленькую лавочку. Но на этом его гнев не угас: той же ночью Сянцзян приклеил на порог дома продавца красный листочек с перевернутым словом «неудача»[78], отпугивая тем самым всю удачу в семье и работе мужчины. Из-за таких казусов Го Бохаю приходилось ходить на расстоянии от демона, чтобы быть подальше от разбирательств. Однако это совершенно никак не мешало Сянцзяну раз за разом втягивать своего спутника в различные неприятности.

Наконец демон закончил обматывать ветки тканью, превращая их в подобие факелов, и стал чиркать маленьким камушком об огниво, непонятно откуда появившееся в его руке. Го Бохай, наблюдая за действом, понимал, что промерзшую ветку, как и промокшую ткань, не заставить загореться без масла.

– Ты, смотрю, не теряешь надежды, – произнес он после, наверное, уже десятого удара. – Попробуй еще разок, – добавил Го Бохай со смешком после еще пяти попыток.

Он так и продолжил бы потешаться над Сянцзяном, что уже трясся от злости, если бы не внезапное появление яркого-зеленого света, мелькнувшего за поворотом каменного коридора.

Свет двигался, волновался, словно от чьего-то дыхания, и потихоньку приближался, но теней на стенах пещеры видно не было. Го Бохай сразу догадался, что хозяин, источающий зеленые волнующиеся блики, – неупокоенный дух, поэтому, дабы не столкнуться с ним лицом к лицу, надо затаиться. Свет за углом еще некоторое время был виден, а после, застыв на мгновение, резко пропал. Пещера вновь погрузилась во мрак.

Го Бохай и Сянцзян заторопились. Оба знали, что идти им придется именно по тому пути, откуда только что лилось свечение. Не в силах сдержаться Го Бохай опустился на колени и тихо прошептал на ухо демону:

– Мы тут не одни…

– Да ладно! Именно поэтому нам нужен огонь! Если дух несильный и не осквернен темной энергией, огонь его отпугнет.

«А если обратное?» – про себя задался вопросом Го Бохай.

Куда опаснее встретиться с заточенной душой свирепого демона. Вот тогда-то им придется несладко. Увидев подобный огонек, нужно серьезно задуматься: мало ли кого небожители за двести лет отсутствия бога непогод в небесном чертоге могли заточить в хребте Тяньшань. Если это произошло и они действительно встретятся с неупокоенной душой демона, на страдания которого сползлась всякого рода нечисть, то никакими силами и даже заклинаниями они не вразумят его. Го Бохай даже засомневался: а идти ли дальше?

Однако, когда его нерешительность почти взяла над ним верх, у Сянцзяна непонятно каким образом получилось поджечь один из факелов. Огонь был таким хиленьким, что вторую ветвь, обмотанную тканью, зажег не сразу, но все же зажег.

Го Бохай не разделил идею тратить оба факела зараз и попытался тут же потушить один из них, но Сянцзян его остановил:

– Ты мыслишь плоско. Если вдруг мы по каким-то причинам разделимся, кто-то останется без света. Не волнуйся, если эти факелы закончатся, мы быстро сделаем еще из твоего длинного подола.

На самом деле Сянцзян размышлял правильно. Где еще тут, в темных коридорах пещеры, им найти огонь?

Го Бохай стряхнул остатки снега со своих одеяний, взял факел и пошел первым, правда, довольно неуверенно. Спутники шагали рядом, выставляя факелы впереди, и наставнику все время что-то попадало под ноги: он то запинался о камни, то наступал на них и терял равновесие, а Сянцзян все время ворчал, потому что Го Бохай хватался за него.

– Мы так точно живыми не доберемся до твоего храма! Ты можешь смотреть под ноги?

Сянцзян поменялся с ним местами и не обнаружил ни одного препятствия, в то время как его спутник все продолжал нелепо ковылять. Наконец, наступив на очередной камень, Го Бохай не удержался и ахнул от боли. Сянцзян опустил факел к земле. Как только свет пал на землю, мелкие камни под ногами странным образом дрогнули, а демон увидел кровавый след, который тянулся за Го Бохаем. По-видимому, когда он упрямо карабкался на другую сторону хребта или когда упал в расщелину, повредил ногу острым камнем.

Сянцзян бросил взор на Го Бохая, будто бы тот специально молчал, передал ему свой факел и силой стянул с него сапог. Рана была значительная. Не потратив и секунды на размышления, демон принялся отрывать новый лоскут ткани от подола синего одеяния Го Бохая. Слушая приглушенный недовольный бубнеж, Сянцзян перевязал ступню спутника и вернул ее обратно в сапог. Лишь закончив, он нарушил свое молчание:

– Будешь должен… Твоя рана может принести много неудобств нам обоим, а кровь – привлечь незваных гостей. Здесь нельзя надолго оставаться.

Го Бохай прекрасно это понимал.

Они продолжили идти, и наконец длинный коридор вывел их в лабиринтную часть грота. К удивлению обоих, те камни, что будто специально попадались Го Бохаю на его пути, резко перестали портить ему жизнь. И от этого в его сердце закралось нехорошее предчувствие. Все выглядело так, словно кто-то умышленно подкидывал их под ноги раненому.

Го Бохай и Сянцзян остановились у развилки – впереди было четыре одинаковых на вид пути. И оба тут же принялись спорить. Если, вступая в словесную перепалку со своим воспитанником, Го Бохай умилялся простоте доброй души и озорству ученика, превращая спор с ним в легкие дебаты, то с Сянцзяном поиски общего решения всегда приводили лишь к скандалу. Вот и сейчас они стояли и спорили, куда пойти, как два поседевших соседа, ругающихся изо дня в день через общий забор. Было непонятно, по какому из четырех совершенно одинаковых темных и холодных путей нужно следовать. Но Сянцзян почему-то решил, что тот путь, который предлагает Го Бохай, более опасный.

– Ты что, не мог двести лет назад поместить тут табличку, указывающую дорогу? Сначала завалил камнями собственный храм, а теперь ведешь меня на верную гибель!

В этот раз Го Бохай отнесся к его словам с пониманием. Все же не надо забывать, что Сянцзян – демон и подобные места его сильно тревожат. Наставник уже хотел согласиться с паникующим и пойти туда, куда он укажет, но тот вдруг поменял свое решение.

– Пойдем сюда! – Сянцзян указал на самый ближний к себе путь и стал пристально следить за реакцией Го Бохая.

– Тогда туда, какая разница – все одинаковое!

Сянцзян поменял свое мнение вновь. Но только он показал рукой, куда идти, как над их головами эхом пролетел женский смешок:

– Хи-хи-хи…

Морозящий холод прошиб обоих. Не то чтобы эти двое были из пугливых, но до этой самой секунды они до последнего верили, что находятся в пещере одни. Не двигаясь с места, Го Бохай перевел взгляд на застывшего Сянцзяна и рассмеялся:

– Не иначе как тебе страшно?

В ответ темная фигура, освещенная тусклым светом факела, проговорила:

– Что за чушь! Сам-то в это веришь?

– Все-таки тебе страшно… В-вон как трясешься!

– Можешь долго меня убеждать в чем угодно и как угодно, но ты ничего этим не добьешься. Я не боюсь, я просто не могу бояться, а вот ты чего вдруг начал заикаться? Все! Пойдем вот этим путем, мне кажется, голос донесся оттуда!

Решение было довольно опрометчивым. Лабиринт коридоров внутри горы мог оказаться очень петлистым, дороги сходятся и расходятся, а значит, этот смех мог звучать из любого тоннеля. Или вовсе все четыре прохода могли вести в одно место, где сейчас, возможно, и стоит, ожидая гостей, веселая барышня. Так что как поспешное решение Сянцзяна, так и уверенность Го Бохая, вероятно, были ошибочными.

Го Бохай махнул рукой:

– Вот и иди тогда первый, раз так считаешь.

И ни капли не сомневаясь в себе, Сянцзян пошел. Как только его нога ступила в пещеру, в ее конце все загудело, задрожало, и из нее вырвался сильный поток воздуха. Сянцзян сдал назад, и от порыва ветра его факел вмиг потух.

– Вот видишь, – произнес Го Бохай, поджигая его факел своим, – не все так просто. По-видимому, мы должны пойти тем путем, каким хочет хозяйка этого места. Увы, от нас уже ничего не зависит.

– Еще чего! – возмутился Сянцзян, как только Го Бохай отошел.

Однако ветер из пещеры подул вновь, потушив факел второй раз и взъерошив волосы демона так, что его прическа стала походить на стог сена. Теперь Сянцзян сам подошел к Го Бохаю и, подпитав огнем его факела свой, спросил:

– Хорошо, и куда?

– Не знаю. Куда идти, пока не пойму…

– Ты уверен, что это не ловушка? Мало свирепых духов будут добренькими по отношению к демону и беглецу с Небес! Может, все-таки портал, а?

Но Го Бохай лишь покачал головой и принялся выхаживать у трех других входов в неизвестность. Два первых, что он осветил факелом, таким же образом отреагировали на его попытки пройти, и, подойдя к последнему, он горестно вздохнул:

– Видимо, нам сюда.

В подтверждение его слов, когда оба вступили в пещеру, ожидаемого шквала ветра, как и игривого смешка, не последовало. Го Бохай и Сянцзян прошли вперед в полной тишине.

Пещера, ничем не отличавшаяся от других, вела их большим коридором и все время петляла то влево, то вправо. Иногда им даже приходилось спускаться на уровень ниже, ползти и карабкаться, чтобы наконец, к удивлению обоих, оказаться в нужном месте. Сянцзян все это время полагал, что храм Тяньтань находился у подножия или, возможно, чуть выше уровня земли, но, по его примерным подсчетам, полуразрушенное здание, освещенное тонкими лучами света, пробивающимися из мелких расщелин, оказалось где-то в середине головы Небесного бога.

Славой и великолепием от этого храма, расположенного в большом пустом гроте, более не веяло. Вокруг плохо сохранившегося здания были разбросаны куски его былой мощи. Повсюду валялись щепки, половинки черепиц, остатки ранее красивых узорчатых перил, что мигом разлетелись, когда на них обрушились столбы, некогда поддерживавшие крышу. У ног путников лежали покосившиеся ворота из красного дуба, почерневшие со временем из-за сильной влажности и холода. Возможно, будь сейчас рядом с Го Бохаем не демон, а небожитель, тот бы упал на колени в ужасе от увиденного: как бог непогод мог сам сотворить такое со своим источником сил – храмом? Для каждого из живущих наверху подобный способ избавления от всего нажитого воспринимается как самоубийство, но только не мгновенное, а медленное и невыносимое – словно отрезать от себя по кусочку, пока не закончишься. Но для Го Бохая, что никак не отреагировал на увиденное и лишь перешагнул через лежавшие развалины, это казалось спасением: стерев таким образом остатки воспоминаний о прошлом и начав новую жизнь, он наконец принадлежал только себе.

Подойдя к полуразрушенной лестнице, Го Бохай по старой привычке поднял голову и взглянул на почерневшую, как и ворота, надпись. На деревянной табличке, висевшей над входом в храм, некогда золотым цветом было написано: «Тяньтань – храм бога дождей и гроз». А чуть ниже – напутственное слово самого бога: «Каждая душа сыщет прощения. Но не каждая это понимает».

Он вошел в храм, а немного погодя к нему присоединился Сянцзян. Пространство было довольно большое, почти все из чистого дерева. Это говорило о том, что храм возведен в честь покровителя стихийных сил, каким и был Го Бохай. Если бы храм принадлежал покровителю физических сил, к примеру богу войны, здание было бы построено из камня, что указывало бы на твердость и непоколебимость; если богам, занимающимся процветанием Поднебесной, – помещение было бы искусно расписано древними поэмами и украшено изящными живописными картинами, что подчеркивало бы труды богов литературы и богов благополучия; если бы то был храм неповторимых бессмертных Сынов Неба, то состоял бы он из чистого нефрита, золота и яшмы.

В мире людей даже появилась особая должность – «Рука божьей воли». Ее занимали высокооплачиваемые и премногоуважаемые мастера, что во славу богов, по заказам богатых сановников и генералов, которые желали выслужиться перед жителями небесной столицы, производили на свет исключительные по своей изящности плоды художественного промысла: статуи, которые, казалось, вот-вот оживут, удивительно выразительные панно с портретами богов, замысловатые росписи стен или лирические поэмы, высеченные на камнях. Прибывший на гору Хэншань мастер Ли, воссоздавший тяньцзиньскую статую будущего бога У Тяньбао, как раз занимал эту должность.

Хотя храм Тяньтань ныне совсем пришел в негодность, по остаткам прежней роскоши было ясно, что выглядел он в свое время изумительно и утонченно. Взглянув на уже покосившиеся и почерневшие стены и царящую кругом разруху, можно было с легкостью представить масштаб величия бога дождей и гроз в прежние времена.

Казалось, мастер, создавший все это великолепие, самолично общался с богом или видел его во снах. Сейчас все окошки были поломаны, но на них еще проглядывался чудом сохранившийся рисунок веточки фотинии; у алтаря стояло много когда-то наполненных водой емкостей; с потолка свисали уже изъеденные насекомыми ленты разных цветов, а на полу красовались выструганные узоры в виде цветков лотоса, символичные для южного народа. Именно по узорам на половицах можно было сделать вывод о мастерстве человека, занимавшегося украшением храма. По задумке мастера, вошедшего в храм должна встретить лишь позолоченная бронзовая статуя небожителя во весь рост, однако когда человек подойдет к алтарю, воздаст молитву и развернется к выходу, его взору откроются эти растения, вырезанные на половицах, пропитанных дегтем.

Когда Го Бай решил уничтожить этот храм, он не пожалел ни труда мастера, ни своих сил и призвал хороший грозовой разряд, который повалил его статую, установленную в центре. Затем на нее налетел огромный валун, но отлитая фигура никак не деформировалась под натиском куска скалы, а даже наоборот, словно в противостояние желанию бога, отказалась уйти в небытие и сама покарала своим бронзовым телом камень, хоть и осталась погребена под ним.

Помимо этого еще виднелись следы панно с изображением бога дождей и гроз, которое когда-то висело в алтарной части храма и уже давно было кем-то сорвано. Самим Го Баем, подумалось Сянцзяну, но спросить об этом напрямую демон не посчитал нужным.

– Нас ждали… – произнес Сянцзян, выходя из-за спины спутника и указывая ему на зажженные у алтаря благовония и стоящий по центру храма подготовленный к чайной церемонии столик. Странности в нахождении здесь столика Го Бохай не увидел, так как послушники его храма ранее часто принимали приезжую знать подобным образом. Смущало то, что палочка благовония еще не догорела, а глиняный чаху – исинский чайник – наполнен кипятком, парящим из горлышка. Предположив, что это мог быть кто-то из бывших прихожан или послушников, Го Бохай громко обратился:

– Кто ты? И зачем ждешь нас именно в этом храме? Бог непогод когда-то сделал тебе что-то плохое?

В ответ послышалось лишь тихое, почти невесомое «н-нет». По храму быстро расплылся туман. Из серого, светящегося зеленым цветом сгустка показалась женская рука и жестом указала на стол.

Сянцзян возмутился:

– Вот еще! Не собираюсь я с тобой беседы вести! Мы просто уничтожим алтарь и уйдем! Давай же, Го Бохай…

Но его слова не обрадовали духа, преградившего им путь к алтарю. По всей видимости, это была та самая смеявшаяся ранее женщина. Она махнула теперь уже обеими руками и грозно приказала:

– К столу!

Го Бохай и сам не хотел оставаться здесь дольше нужного, но этот тон кого-то ему напомнил. Только он призадумался, как ветер, влетевший в храм через главный вход и разрушенные стены, потушил факелы, подхватил их и усадил на пыльные подушки. У демона Тьмы от такого пропал дар речи. Он про себя заметил: «Этот дух довольно могущественный, если даже после смерти владеет духовной силой… Справится ли с ним Го Бохай?» Зеленый туман неторопливо подлетел к столику.

– Кто ты?! – воскликнул Сянцзян и хлопнул рукой по столу.

Он знал: общение с мертвыми должно проходить по правилам живых. Непочившей душе нельзя позволять брать верх над смертным во время разговора, иначе может случиться непоправимое – дух почувствует их страхи и воспользуется ими. Значит, нужно начать разговор с легкого раздражения, чтобы встряхнуться и перекрыть негативными эмоциями все, что хотелось бы скрыть.

В ответ дух женщины приподнял глиняный чайничек и игриво спросил:

– А как считаете вы сами, господа? Впервые за много лет я увидела перед собой живую душу… Еще и не одну… Мне было бы любопытно, какой вы меня представляете? Прошу, я даже могу поотвечать на ваши вопросы!

Сянцзян уже выбрал тактику защиты. Он отлично осознавал, что все эти легкомысленные разговоры духу нужны, лишь чтобы запутать гостей и расположить их к себе. Дай слабину – и она сразу же увидит, что оба прячут в закромах своих сердец. Поэтому он проигнорировал предложение женщины. Но не Го Бохай. С того момента, как наставник уселся за стол, он ни разу не обронил ни слова и молча продолжал смотреть на сгусток, прямо туда, где время от времени появлялись очертания женского лица. Неожиданно для самого себя – и тем более для Сянцзяна – он пошел навстречу легкомысленным разговорам:

– Не нужно никаких ответов и вопросов. Я понял, кто вы…

Дух хмыкнул и показал, что готов слушать.

– Игривый смех, ветер, что подчиняется вашей воле, пустые разговоры ни о чем… Вы любите показывать себя покладистой и легкой персоной, госпожа, но вас настоящую я хорошо знаю. Вот только одно – скажите мне, прежде чем я отвечу: те камешки – ваших рук дело?

Дух холодно произнес:

– Да.

– Мне уже приходилось слышать этот голос, к тому же не единожды. Лун Мэйфэн, повелитель и богиня ветров из южного храма Наньюэ[79], – сказал Го Бохай решительно и без заминки.

На этих словах туман, кружащий перед гостями, рассеялся, и их взору предстала фигура статной женщины. Ее волосы медленно плавали в воздухе, словно ветви ивы в потоке воды, а с пояса синего цвета, украшенного узорами, свисали два веера, что подтверждали слова Го Бохая. Это действительно была Лун Мэйфэн, которую смертные обычно изображают указывающей одной рукой на Небеса. Лицо женщины улыбнулось. Она мягко подметила:

– А ты, Го Бай, как я посмотрю, все еще проницателен и во всем доверяешь своим глазам и сердцу.

Го Бохай уже хотел ответить, но его опередил Сянцзян:

– Значит, никакой не дух неусопшего, богиня, да? Славно… Хотя нет, это совсем не славно!

И после этих слов в воздухе повисла напряженная пауза. Реакция Го Бохая на отведенный сожалеющий взгляд женщины была непредсказуема. Сянцзян вздрогнул, когда тот подскочил на ноги с криком:

– Неправда! Скажите, что это не так и вы все еще живы!

Но уважаемая Лун Мэйфэн на это лишь пододвинула чаши к господам и, достав веер, умиротворенно махнула им:

– О мой птенчик, не стоит так переживать – я прожила достаточно долго. Главное, что мы встретились. Я желала этого всем сердцем…

Глубокая скорбь оставила отпечаток на лице Го Бохая. Прошло несколько мучительных минут, прежде чем он в полной мере осознал, что перед ним не совсем та богиня ветров, которую он знал. Более не живая, не мертвая, а застрявшая в мире людей душа. Осознание пришло внезапно и так же внезапно прибило его обратно к подушке.

Сянцзян не понимал причин такой реакции, но видел, что с ними двумя – душой богини и Го Бохаем – что-то не так. Демон взял пиалу чая:

– А кем приходилась Го Бохаю эта Лун Мэйфэн?

– Кому? Какому такому Бохаю? – богине не удалось скрыть удивления и горечи. Переведя взгляд на Го Бохая, что боролся с душевными терзаниями, она охнула:

– О моя невольная пташка, ты и от имени своего отказался?

Он в ответ помотал головой и коротко, почти неслышно ответил:

– Лишь для прикрытия…

Душа Лун Мэйфэн продолжила, обращаясь к демону:

– Человек из семейства Го, добрый и чуткий, ранее был моим небесным последователем. Когда он вознесся, я стала ему сердцем и умом. Какое-то время он и еще несколько юных богов относились к моему храму Наньюэ, но лишь до тех пор, пока они не обзавелись собственными. – Она положила ладонь на руку воспитанника. – Мое сокровище, прошу, не слушай никого, особенно бессмертных чиновников. Многие тебя проклинают, многие презирают, многим там нельзя больше доверять… Ты для них крайний во всех небесных бедах. Как бы я тебя ни учила, как бы ни наставляла на добродетель, пока что я вижу только один выход для тебя – бегство… Ни за что не возвращайся.

Го Бохай побледнел. Эта самая женщина, ставшая ему второй матерью, которая всегда твердила, что в каждом можно отыскать добро, сейчас толковала о недоверии к самим богам и словно не предупреждала воспитанника об опасности, а предсказывала падение Небес.

Глава 21

Часть 3

Ворошить забытое

– Не знаю точно, что именно в ваших небесных чертогах творится, – с долей издевки начал Сянцзян, – но ваш божественный «улей», возведенный на чужих страданиях, давно надо было разворошить. Нечего плакаться или искать единственного виновного, богам стоило помнить, что зло всегда возвращается.

Слова демона до глубины души поразили Го Бохая, да так, что он не мог и слова вымолвить. Когда-то во времена небесной службы Лун Мэйфэн не стерпела бы подобного – все знали это на личном опыте, но сейчас она, напротив, с нескрываемым интересом уточнила:

– И что же бессмертные такого сделали, что демон Тьмы их проклинает?

Проскрипев зубами в натянутой улыбке, Сянцзян поставил пустую пиалу на стол.

– Ох, не стоит делать вид, что мы друг друга не понимаем. Лун Мэйфэн, богиня ветров, вознеслась по меньшей мере восемь сотен лет назад. Вас отделяет от основателей небесного чертога лишь три поколения старых богов, так что вы видели почти все и знаете истинные причины каждого происшествия. Распад государства Агатового императорского величества, раздел территорий Поднебесной, смерти невинных и войны народов четырех правящих семейств. И все это только из-за вас! – Он указал на богиню, подразумевая и ее причастность, и продолжил: – Пренебрегая жизнями людей, находясь в своих небесных храмах и дворцах, вы видели, как все они понапрасну гибнут. Но почему же ничего не предприняли, не подали хоть какого-то знака? А я знаю причину – вера. Вас не интересуют смертные, безмятежно живущие под вами. Какой прок от малых молитв в спокойное время, когда твоя сила и мощь напрямую зависит от молитв людей? Вы выдумали закон, запрещающий вам вмешиваться в жизни и судьбы смертных, и даже больше сделали – некоторые лично разжигали эти войны! А сейчас, когда верующий, истязающий себя десятками лет народ начал обращать внимание, насколько слепы и немы могут быть Небеса по отношению к ним, начал вас сгонять с насиженных постаментов, лишая тем самым сил, вы запереживали.

Прозвучавшие обвинения демона вряд ли можно было чем-то подтвердить. Кто бы что ни делал, всегда найдется недовольный. Даже его величество Агатовый император, некогда преследовавший благородную цель – прекращение раздоров среди народов, объединение всех в одно государство, – был обвинен в невинных смертях немалым количеством людей. А после его кончины так и вовсе каждый пятый осуждал действия Сына Неба, попирая все его старания. В мире людей так было всегда. Небожители, ранее жившие земной жизнью, мало чем от них отличаются.

Сейчас в разрушенном храме перед Сянцзяном сидели два бывших небожителя, которых уже мало интересовали прошлые и нынешние дела. Но будь тут кто-то иной из небесных чиновников, то он наверняка разразился бы праведным гневом за оскорбленную честь.

Богиня хотела что-то сказать, но Сянцзяну так понравилась своя речь, что он, расправив плечи, продолжил:

– Я знаю, о чем говорю. Я своими глазами видел, на какие бесчинства готовы идти боги и каково быть в вашей тени. Поэтому, не скрывая, буду всегда желать вам всем в скорейшем времени сгинуть!

На последней фразе уже даже мертвые не выдержали. Богиня махнула своим веером, и из-под него сильным потоком вырвался воздух, призванный остудить пыл говорящего. Следом она сдержанно заявила:

– Если бы демон Тьмы не был настолько поглощен собственными страданиями и глядел дальше своего короткого носа, он бы довольно сильно удивился. Вижу, что вы затаили обиду, но вот вам прекрасный пример благого прощения и отпущения собственных душевных ран, – она указала веером на Го Бохая, пока лицо Сянцзяна от недовольства темнело. – По одну сторону с вами сидит дитя многолетней войны…

Вознесшийся в раннем возрасте молодой господин по имени Бай предстал у Небесных врат в довольно неприметном виде. Он сильно проигрывал другим молодым богам, которые были преисполнены божественной аурой и мощью. Вдобавок, как на зло, не нашлось ни одного бога, кто пожелал бы взять такого молодого в свои последователи – ему на вид было двадцать, а то и все девятнадцать лет. Как вообще так вышло, что он в таком юном возрасте вознесся? Этот вопрос занимал многих.

На пути совершенствования не обойтись без наставника. И тем не менее, если вознесенный не сыщет особого интереса у нынешних богов по каким-либо причинам, всегда есть надежда на родственные связи. Однако и в этом случае прибывшему по имени Бай не свезло: в небесном чертоге он был первым из семейства Го. Даже дальних предков не нашлось.

Можно сказать, встретили молодого бога без распростертых объятий, и немногих интересовали причины, почему о нем так мало знают в мире смертных. А когда из записей летописцев еще и выяснилось, что юноша этот – круглая сирота, все члены семьи которого были убиты во время раздела Поднебесной, многие в опасении перенять его неудачу твердо отказались стать ему наставниками. Но не богиня ветров. При выборе последователей Лун Мэйфэн не руководствовалась критериями, по которым судили остальные, – власть и известность. Ее интересовали лишь прощение, помощь нуждающимся и просветление, хотя сама она была довольно черствой.

Облаченный в неброские одеяния Го Бай не соответствовал образу вознесенного. Он больше походил на послушника какого-нибудь крохотного, малоизвестного храма. И все же, когда к богине ветров привели молодого бога, у которого был лишь духовный меч с гравировкой «Сяньбай», она сразу поняла, что он будет ее последователем и точно преуспеет. Так и получилось: из недавно вознесенных он быстрее всех обзавелся почетом среди небожителей и людей и стал первым, кому в таком молодом возрасте возвели храм. Было понятно, что это благодаря госпоже Лун Мэйфэн, с твердостью характера и решительностью которой был знаком каждый в небесном чертоге. И Го Бай не преуспел бы так сильно, если бы не прислушивался ко всему, что говорил наставник.

Шло время, многие уже позабыли образ неудачливого молодого бога и теперь старались снискать его расположения. Но бог дождей и гроз, проникшийся учением Лун Мэйфэн, не желал заниматься ничем, кроме помощи смертным. Как не ему знать горе и чувство утраты близких.

– Когда Го Баю было всего десять лет, – заговорила Лун Мэйфэн, – его семейство, пользовавшееся почетом и уважением на востоке Поднебесной, вмешалось в назревающий конфликт, из-за чего и было уничтожено. – Она с тяжелым взглядом обратилась к Сянцзяну: – И что же вы хотите сказать, есть ли что-то хуже потери самых близких людей?

Заручившись поддержкой двух могущественных кланов – Луань и Лун, – семейство Го выступило против раздела территорий бывшего правителя. Союз трех кланов оказался невероятно мощным, под их покровительством была одна четвертая земель павшего государства Агатового императора. Другие же, кто не разделял их взгляды, хотели бы пойти против, но никак не могли договориться между собой, наступая друг другу на горло. Поэтому какое-то время Поднебесная была поглощена мелкими раздорами. После произошло нечто необъяснимое: стороны, которые желали разделить земли Поднебесной между собой, все же объединились, собрали немалое войско, подняли флаги и в глазах окружающих быстро стали настоящим стихийным бедствием – все, кто вставал на их пути, были растоптаны. Наступило время горящих стрел и завывающего от смертоносных клинков ледяного ветра. Союз трех могущественных кланов начал ослабевать, их защита значительно проигрывала отрядам противников, которым, казалось, не нужно ни есть, ни спать. Вдобавок враг действовал с исключительной хитростью. В одну из ночей клан Луань остался без союзников: семейства Го и Лун были уничтожены. Поднебесная окончательно разделилась. Все, что оставалось главенствующим из Луань, – объявить территорию Востока своей. Только тогда нападки возглавляющих смертоносное шествие южан малость поутихли.

Глаза богини наполнились болью. Спустя недолгое молчание она продолжила:

– Все, кто видел кровопролитие, учиненное южанами над членами семей Го и Лун, сгинули вместе с ними за одну ночь. Не осталось никакого опознавательного знака, кому ранее эти земли принадлежали, даже их фамильные гербы, которые войска Луань обнаружили сорванными у ворот поместий, были втоптаны в грязь и залиты кровью.

Враг, как пожирающая все на своем пути саранча, уничтожил десятки городов и деревень, прежде чем добраться до своей цели. И даже оказавшись на пороге дома Го и Лун, они не остановились. На рассвете завершившаяся бойня выглядела пугающе. Все говорило о том, что врагу в действительности нужна была не территория этих двух семей, а смерть всех, кто может на нее претендовать. Тем не менее нашелся тот, кто пережил эту страшную ночь, – Го Бай.

Пятнадцатилетний юноша чудом выжил и был незамедлительно отправлен в столицу Лунъюань, которая являлась сердцем Востока. Подле главенствующих Луань он прожил еще какое-то время, прежде чем смог принять выдвинутое ему условие: наследник дома Го должен был отречься от разрушительных мыслей и сделать то, чего желали его почившие родители, – стать небожителем, так как было предрешено.

– Несмотря ни на что, переживший войну Го Бай действительно стремился оправдать надежды родителей. Наверное, самым тяжелым оказалось примирение с явным: среди десятка избранных господ были сыновья и дочери, чьи отцы продолжали бесчинства, – раздел земель все еще велся, хоть и не был уже таким ожесточенным. Вдобавок рядом с такими громогласными родовыми именами, как Ба и Чжао, не особо получалось расположить к себе верующих. Всего два года на пути становления, и знавших великие дома Го и Лун нигде, кроме как на Востоке, почти не осталось. Еще столько же времени, и вот, представляясь людям, Го Бай уже от каждого второго слышал вопрос: «Какую роль семейство Го играет на Юге и Западе? Вы не здешний? Простите, но в столь опасное время вам лучше не говорить, откуда вы родом, а мне не показываться рядом с вами».

Лун Мэйфэн отметила главное: по сути, для многих избранных уже все было предопределено – кто будет процветать, а кто останется в тени. Плоды войны повлияли на людей настолько, что те попросту начали бояться показаться двум сильнейшим кланам неучтивыми. Однако не успели молодые боги вознестись, как семейства Ба и Чжао прямо на глазах всего мира развязали новую войну – только уже между собой. Правящие Югом и Западом владыки некогда придерживались одинаковых взглядов, но все же семейство Ба имело другие цели. Когда бесконтрольных территорий почти не осталось, они развернули войска против своего же союзника без явных на то причин. Так клану Ба стала принадлежать одна треть Поднебесной.

После вознесения Го Бай не в силах был вступить на территорию Востока, чтобы снискать любви своего народа: путь туда всем – смертным и не только – преграждало могущественное древнее заклинание, и даже богам не было доподлинно известно, о чем их молят. Помимо того его наставником стала почитаемая людьми и богами госпожа Лун Мэйфэн, что была родом с Юга, поэтому в очень скором времени многие небожители стали считать Го Бая южанином.

Служба молодого божества, к которой он подходил с идейностью, вызывала любопытство у многих. Так, в один из дней она привлекла внимание и старых богов. Долгое время они вместе с Лун Мэйфэн с интересом наблюдали и обсуждали, почему если Го Бай и спускается в Поднебесную, то именно в облике смертного, а не священного духа, как это было принято.

«Проживший такую сложную земную жизнь, он не может просто так отпустить мирское…» – вслух предположил один из них, и всех смотрящих озарило. Что, если для Го Бая возвести такой храм, который своим названием будет напоминать ему о его статусе бога? Так храмы бога дождей и гроз и обрели название Тяньтань. Однако попытка привязать молодого небожителя к местным устоям не увенчалась успехом – тот все так же в облике обыкновенного юноши продолжал спускаться в мир людей.

Вскоре интерес старых богов к юному бессмертному поутих, но стоило им отвернуться, как по небесной столице пронесся громогласный скандал: добродетель Го Бай – изменник! Слух о том, с кем именно общается бог дождей и гроз, дошел до Верховного совета, и рты чиновников стало не закрыть. Неожиданно обвиняемому припомнили его происхождение и то, с какой легкостью он отказался от своих корней, чтобы стать богом Юга. Богиня вспоминала те дни с болью:

– Никакая мольба Го Бая не могла переубедить бессмертных, даже мое слово оказалось бессильно перед обвинением: бог дождей и гроз храма Тяньтань связался с главным отродьем мира демонов – демоном Душ! Этот позорный инцидент не смог вынести и личный последователь Го Бая…

Услышав, Сянцзян не устоял и поинтересовался:

– У Го Бохая был небесный последователь? Так, значит, тебе уже не впервой быть чьим-то наставником? – на слове «наставник» улыбка нечестивца ядовито исказилась.

Однако ответ духа богини не очень-то порадовал демона Тьмы.

– У бога дождей и гроз был последователь, но продлились их отношения ученика и наставника недолго. Когда настал черед Го Бая принимать вознесенного и становиться его сердцем и умом, он сделал это быстро, без каких-либо душевных сомнений. Его последователем стал новоиспеченный бог, который прибыл к Небесным вратам не в лучшем расположении духа: его будто бы не радовал тот факт, что из числа немногих он успешно прошел вознесение. Тем не менее Го Бай разглядел в нем нечто родственное: за вспыльчивым характером и грубым отношением к товарищам скрывался такой же покалеченный войной ребенок. Ни его печаль, ни злоба, которой тот старался прикрыть незажившую рану из земной жизни, не ускользнули от чуткого взора лучезарного бога дождей и гроз. Все знают его как Лян Фа – бога войны западных земель, но он так и не стал полноценным последователем Го Бая. В сущности, наставник и ученик провели вместе всего несколько месяцев, когда господин Лян изъявил желание уйти на службу в храм Вэньу[80] к своим предкам. Вдобавок этот молодой бог войны руководствовался грубыми методами, фактически делил всех на сильных и слабых, тогда как Го Бай придерживался учения всепрощения и равенства. Остаться хорошими приятелями в делах Небесных стало лучшим решением для обоих. Но только до появления острого вопроса: что делать с рыбой, которая портит весь котел супа?[81]

Когда в небесном чертоге прознали об истинных причинах частых путешествий Го Бая в Поднебесную, все небожители и их последователи побледнели, а кто-то из старых богов, некогда восхищавшихся его трудами, вообще свалился со своего пьедестала. Гонцом, принесшим весть, что Го Бай не просто столкнулся с демоном Душ – Мокуаном – в мире людей, а того и гляди попал под его демоническое влияние, оказался сам Лян Фа.

Недолго размышляя и не предупреждая никого, кроме узкого круга богов, Верховный совет принял незамедлительное решение – казнить демона при первой же возможности. И такая возможность благодаря хорошей осведомленности Лян Фа о своем бывшем наставнике быстро нашлась. Вот только итог получился неожиданным для всех.

Лян Фа был поражен даже не столько единогласным «да», которое он сам лично поддержал в кругу бессмертных, сколько отсутствием радости на лице Го Бая. Если демон действительно отравлял чьи-то желания и разум, то сразу после рассеивания его души попавшая под влияние темных сил жертва приходила в чувства и благодарила богов за избавление от дурманящих пут, но Го Бай… не бросился выражать свою признательность. Наоборот: казалось, смерть Мокуана сильно ослабила его волю и разум.

С первых дней Го Бай всегда представал перед бессмертными исключительно сияющим радостью и одухотворенным собственными трудами. Мягкое выражение и невесомая улыбка никогда не покидали его светлого лица. А тут она померкла вместе с цветом кожи. Побледневший от известия Го Бай выглядел так печально, словно эта жизнь ему больше была не мила. Он стал похож на белую умирающую птицу, что неимоверно напугало Лун Мэйфэн. Богиня ветров была единственной, кто остался на его стороне.

Когда Лян Фа пришел навестить своего бывшего наставника, никто не знает, что именно произошло между ними, но успешного в службе западного бога войны храма Вэньу неистовым штормом выкинуло из стен храма Тяньтань, да так, что была реальная угроза низвергнуться в мир людей. В тот же момент и на небесную столицу обрушились самые ожесточенные воплощения стихий: ураган, торнадо и смерч разом! Каждому пришлось столкнуться с понятием «божественная кара» и спасаться такими же жестокими мерами: уличив Го Бая в безумии, небожители заточили его в собственном храме. Но все же надежду никто не отменял, и все считали, что, поразмыслив, безумец придет в себя. Однако и этого не произошло.

– От вида чахнущего на глазах Го Бая, заточенного в стенах своего же храма, я не могла сдержать слез, – даже сейчас, в момент, когда она вскользь вспоминала эти дни, казалось, на ресницах духа богини блестела влага.

Все же когда за чужими страданиями наблюдаешь сверху, они не кажутся такими важными. Каково это – видеть горе вблизи – Лун Мэйфэн поняла, когда в один из дней Го Бай перестал реагировать на все, происходившее вокруг него, и даже на ее слова и уговоры. Она потребовала от Верховного совета очистить имя последователя, во всяком случае не было никаких веских доказательств, что Го Бай вступил в умышленный сговор с демоном Душ. Но выполнить ее просьбу смогли лишь частично: бессмертные, состоявшие в Верховном совете, действительно все обдумали и разрешили богу дождей и гроз покидать собственный храм, но очистить имя отказались.

Через много десятилетий Го Бай благодаря огромным трудам богини ветров Лун Мэйфэн вернулся к прежней жизни и даже не отказался от пути небожителя, хотя в мире людей его уже начали звать иначе – богом непогод – за то, что Поднебесная тонула в его печали, пока он был в заточении.

Как всем казалось, проблема была улажена, но из-за кончины владыки царства демонов среди всевозможной нечисти вспыхнул разлад. Многие хлынули в мир смертных, неся за собой бесчинства. Поднебесная погрязла в страшных страданиях, куда хуже, чем во времена кровопролитных войн прошлого. Если сражавшимся людям еще доставало человечности на полях брани со своим врагом, то некоторые демоны не были с ней даже знакомы. Бросившиеся на помощь небожители были готовы ко всему, однако все же нашлось одно событие, которое никто не мог предвидеть: Го Бай примкнул к миру демонов и после внезапно пропал.

Сянцзян некоторое время молчал, словно не мог подобрать слов. Стоило ему поднять взор на Го Бохая, как он засмеялся:

– А я все гадал, чего Лян Фа увязался за тобой, как голодная и бездомная собака? Бегал по Поднебесной, все время мельтешил под ногами! Ты не мог просто попросить его не мешаться, раз вы были с ним так близки?

Сянцзян произнес это с настоящей яростью. Было заметно: бог войны, покровитель западных земель Лян Фа, ему надоел, что от одного упоминания его имени у демона Тьмы все вены на шее вздувались.

Го Бохай, допив остывший чай, без эмоций сказал:

– Не мог… Я никак на него не мог повлиять, сколько бы ни просил, – он слишком своенравный.

Сянцзян нашел в этом что-то забавное:

– Ха, конечно! Даже дня последователю такого упертого божества хватит, чтобы перенять эту отвратительную черту характера! У всех твоих воспитанников скверный характер, Го Бохай, у всех. Неудивительно, что он такой.

Го Бохай переспросил с долей злобы:

– Какой это – такой? Ты знаешь Лян Фа от силы-то день, если принять во внимание все наши встречи с ним в Поднебесной. Так какой же он?

Сянцзян вмиг ощетинился. Лун Мэйфэн звонко стукнула сложенным веером по столу, перетянув внимание на себя:

– Проблема разве в том, как кто кого воспринимает? Все это я вам рассказывала не для того, чтобы вы вновь вернулись к своим спорам, – с полной серьезностью богиня обратилась к Го Бохаю: – Для меня важно, чтобы ты, птенчик, запомнил одно: даже Лян Фа, которого ты так защищаешь, может оказаться твоею погибелью.

«Защищает?» – подумал Сянцзян.

Услышав ее слова, Го Бохай вопросил:

– Я? Защищаю?!

Лун Мэйфэн продолжила:

– Пойми, золотко, ты ни в чем не виноват, не нужно взваливать на себя ношу ответственности за чужие деяния. Ты волен делать выбор, каким бы он оскорбительным для Небес ни был…

Го Бохай с того момента, как дух показал свой истинный облик, мучил себя лишь одним вопросом и, выждав, когда богиня перестала окунаться в пучину прошлого, спросил:

– Дорогая Лун Мэйфэн, ответьте, что с вами произошло?

– Я не помню многого, что происходило в небесных чертогах после твоего исчезновения, лишь… то, как твое имя с каждым днем становилось громким проклятием для небожителей. Воспоминания после будто бы у меня отняли. Возможно, таково мое наказание от Верховного совета за то, что я до последнего защищала тебя, а возможно, это лишь чья-то месть. Ведь многие боги еще не простили тебя за тот смерч, который ты призвал. Перед смертью я лишь увидела землю…

Слова богини были пропитаны неуверенностью, а сама она из-за беспамятства добавить ничего, кроме догадок, не могла. Возможно, ее смерть и правда стала следствием чьей-то ненависти, ведь, если бы такой жестокой каре поспособствовал сам совет, богиню пригласили бы на встречу и зачитали список ее проступков, как бывшего наставника Го Бая. Сложно поверить в то, что такой момент она могла бы забыть. А вот ее упоминание о том, что перед смертью она увидела приближающийся мир людей, подтверждало лишь одно: падая с Небес, она уже была мертва, ведь небожители, сорвавшись с небесного чертога, лишь громко ударятся о землю, встанут, отряхнутся и вернутся обратно. От этого осознания Го Бохаю стало горестно: Лун Мэйфэн, не помня ничего, не найдя покоя, ожидала его столько лет в одном из знакомых храмов. А он, как нарочно, пришел так поздно… И главное – успокоится ли ее душа, что так долго его ждала? Размышляя об этом, Го Бохай обронил:

– Мне очень жаль, что так случилось… это моя вина.

Сянцзян никогда не переживал за свои деяния, а уж тем более не брал ответственности за чужие, поэтому спросил:

– С чего это почившей богине вздумалось, что Го Бохай несет чужую ношу?

Не обращая внимания на демона, дух Лун Мэйфэн неожиданно поднялся на ноги и резко переменился в настрое:

– Го Бай, ответь честно: какая истинная причина твоего скитания в мире людей?

Го Бохай склонил голову и промолчал. Богиня продолжила:

– Неужели ты думаешь, что скроешь это от меня? От той, что относилась к тебе как к родному сыну? Ты здесь не только для того, чтобы спасти душу того демона! Так ведь? Ты здесь пытаешься смыть грехи Небес! Очистить деяния богов и своего бывшего небесного последователя – Лян Фа. Ты всегда был таким!

– Нет, – робко прозвучало со стороны Го Бохая.

– В каждой душе можно сыскать добро! – грозно произнесла Лун Мэйфэн, и вмиг Го Бохай изменился в лице. – Такому я учила, верно? Но я учила и еще одному завету, – немного погодя, ожидая реакции, она продолжила: – Если ты действительно сейчас честен со мной, то почему обманываешь сам себя? Зачем ведешь свое сердце по ложному пути?

Богиня указала рукой на Сянцзяна.

– Эй! – воскликнул тот с неприязнью и сразу понял: все эти душещипательные рассказы о прошлом были лишь прикрытием. Она специально оттягивала время и, пробираясь по воспоминаниям своего последователя, добралась до его переживаний, но только… Сянцзян перевел взгляд на поникшего Го Бохая, и тот на мысленный вопрос демона «для чего ей это?» положил руку на заднюю часть шеи, прикрытую короткими волосами.

Сянцзян подскочил на ноги.

– Вас это не касается! Он сам изъявил желание жить в забвении и не переживать о прошлом!

– Пусть будет так! – продолжила богиня. – Но бегством от собственного «я» не спасти несчастную душу и уж тем более кого-то еще! Го Бай, что ты пытаешься скрыть? Что за той печатью на твоей шее ты пытаешься утаить от самого себя? За ней скрыт страх, что Лян Фа никогда не был тебе предан? Или опасения, что действия твоего бывшего последователя были заранее губительными для тебя? Ты таишь за той печатью на шее эти опасения, верно?

Без промедлений Сянцзян решил заставить ее замолчать, потому как видел, что от каждого изреченного слова богини Го Бохаю становится хуже: наставник настолько противился ее предположениям, что начал съеживаться, уходя в пучину переживай. Это поведение и было результатом неправильного общения с духами: каким бы близким живому дух ни был, контроль над чувствами и переживаниями терять никак нельзя. И хотя богиня, заметив на теле Го Бохая заклинание в виде печати Забвения, сделала верный вывод, и тот действительно таким способом бежал от самого себя, все же действия Лун Мэйфэн имели разрушительную для последователя силу. Усопшая могла даже не осознавать, как глубоко она копнет. Поэтому Сянцзян принял решение вмешаться как можно скорее. Для демона единственным способом заставить замолчать небожителя было уничтожение его души.

Лун Мэйфэн поняла, что тот задумал, но ничего радикального не предпринимала, лишь начала отстраняться от стола:

– Бежать можно от других, но не от себя! Какое ты можешь нести спасение, если сам слеп? Го Бай, откажись от саморазрушения, ведь та печать Забвения уже дала трещину! Ты же прекрасно это понимаешь по эмоциям, которые вырываются из тебя на ровном месте!

Сянцзян продолжал приближаться к богине. Его ноги словно увязли по колено в воде, каждый шаг казался тяжелым и грузным. Но демон не сдавался.

Услышав лишь начало фразы богини: «Пойми же, Лян Фа…» – Го Бохай наконец решил высказаться. Он поднял голову, выставив перед собой руку, будто бы хотел произнести самую главную речь в своей жизни, но проговорил вяло:

– Вообще-то… ик! – Он осекся и икнул, чем молниеносно приковал к себе внимание обоих. – Вообще-то, каждая д-душа – ик! – с-сыщет прощения… – немного покачнувшись, он, как после двух чарок крепкого, обжигающего гортань вина, замертво бахнулся головой на маленький столик.

Впервые в жизни Сянцзян ощутил, каково это, когда сердце уходит в пятки, но не из-за «опьяневшего» Го Бохая, а от осознания своей оплошности. Он обернулся к Лун Мэйфэн:

– Ах ты старая карга! Что ты ему подмешала?!

Она ничего не ответила, лишь опустила руку с веером, и ее мелкие морщинки разгладились. Грусть, отразившаяся на ее лице, и ее томное молчание подсказали Сянцзяну, что и он попался на ее уловку, когда выпил из пиалы…

Но ведь этот напиток был просто крепко заваренным чаем, никакого лишнего привкуса демон в нем не почувствовал, зато в какой-то момент демон четко осознал: та ощутимая в каждом шаге тяжесть была делом не ее рук. Это было не заклинание – причины крылись в выпитом!

Недолго думая, он ринулся к телу у столика, но резко почувствовал, как все вокруг поплыло. Предметы стали менять форму, он ощутил непривычную легкость в ногах. Чуть поодаль стоял высокий шандал с давно потухшими свечами, и, ухватившись за него, Сянцзян стал бороться с наплывающей на глаза дымкой. Демон оказался более стойким, чем Го Бохай, хотя оба выпили ровно по одной пиале. Может, из-за того что Сянцзян был демоном, в отличие от Го Бая, а может, потому что бывший последователь богини был более эмоционален.

Немного поразмыслив, что же могло быть намешано в их пиалах, Сянцзян через силу произнес:

– Дурман-чай!

Ему стоило промолчать, так как на эти два слова он потратил весь остаток сил. Он упал и за собой потащил старый шандал, который со звоном ударился о пол забытого смертными храма. Оказавшись у маленького столика по другую сторону от Го Бохая, Сянцзян попытался встать, но тело совсем отказывалось подчиняться приказам окутанного туманом мозга.

Дурман-чай, или по-другому чай, раскрывающий взор, притуплял ощущения, а после вводил выпившего в сон, в котором каждый вынужден столкнуться со своим «я». Кто-то даже считает, что, выпив такой напиток, можно увидеть будущее или истину бытия. Однако на востоке Поднебесной его часто приравнивают к алкоголю, не более.

Сянцзян сейчас размышлял не об этом, а о том, зачем богиня это сделала с ними: Лун Мэйфэн возжелала столкнуть своего последователя лицом к лицу с его страхами и разрушить тем самым наложенную на него печать Забвения? Сянцзян перевел глаза на медленно приближающуюся размытую фигуру:

– Это не тебе… решать…

– Птенчик пытается очистить имя своего бывшего последователя – бога войны Лян Фа, смыть с его рук кровь владыки демонов. Для этого он должен перестать прятаться, особенно за печатью Забвения… Иначе он вовремя не сможет осознать, кто есть кто. – Она слегка наклонилась над ликом демона и произнесла последнее, что тот запомнил: – В каждой душе можно сыскать добро, но не каждому дано воззвать к ее добру.

* * *

Го Бохай, недолго находясь в лапах сна, очнулся в неизвестном ему месте. Когда он раскрыл глаза, то увидел необъятное, можно сказать, нескончаемое пространство. Проглядывалась только линия горизонта, четко разделяющая землю и небо и бесконечно тянущаяся вширь. Над головой как-то слишком уж ярко светило солнце, энергия ян заполняла все пространство.

Го Бохай поднялся на ноги и ощутил, как его тело стало на несколько десятков лет моложе. Немного осмотревшись, он понял: это все еще сон, возможно, какая-то его часть, лишь остатки. Го Бохай перевел взор на необъятные врата, которые непоколебимо стояли в пустом пространстве и отбрасывали тень. Больше ничего вокруг не было, только врата и большая круглая печать на них. Вдруг она издала щелчок, словно массивный кусок льда треснул от резких перепад температур. И в то же мгновение на печати появились ломаные линии. Трещины разрастались. Чем больше и глубже они становились, тем ощутимее от печати исходила темная энергия.

Го Бохаю не понадобились долгие размышления, чтобы понять: так в чертогах его разума выглядит та самая печать Забвения, которую на него наложил Сянцзян.

Сама печать не прятала воспоминания или лица людей из прошлого, она лишь помогала человеку справиться с непережитыми эмоциями. За ней можно было скрыть только то, что сердце человека не могло более вынести. Сянцзяну, когда он согласился выполнить просьбу Го Бохая, не было известно, от чего тот бежал. Го Бохай мог обратиться к любому хорошему заклинателю Поднебесной, но, побоявшись раскрыть свое прошлое и происхождение, он доверил это дело единственному, кто про него хоть что-то знал.

Суть печати была простой и состояла в том, чтобы человек, на которого ее наложили, перестал страдать. Сила ее охлаждает пыл, сдерживает чувства и эмоции, отделяя непережитую тревогу хозяина горюющего сердца. И такое «бегство» было подобно отлыниваю от жизненно важных дел: если с чем-то не разобраться вовремя, последствия могут быть ужасны. Со временем печать становится для «беглеца» большим валуном, который катится на него на всей скорости, а тот, не желая быть раздавленным собственными переживаниями, бежит вперед и вскоре выдыхается. Рано или поздно громада настигает его, и человек жалеет, что сам не выбросил тот маленький камешек, из которого вырос валун. Благодаря стараниям Лун Мэйфэн, что подала своему последователю дурман-чай, этот самый валун уже касался пят Го Бохая.

Сянцзян предупреждал о многих последствиях. В первую очередь, когда двери откроются, Го Бохаю нужно будет в них войти, иначе он может завязнуть в чертогах своего разума. Поначалу ему будет казаться, что ничего не изменилось: он проснется и вернется к своей наставнической жизни, но когда начнет терять бдительность, тогда-то обратная сторона забвения и даст о себе знать. Он будет застревать в собственных снах, пока не прочувствует то, что чувствовать не хотел, а возможно, и того хуже – забытое начнет посещать «беглеца» во время его бодрствования. Будет испытывать все как наяву, его прошлое, нарочно спрятанное им в черный ящик, начнет обрастать деталями, а чувства станут так сильны и необузданны, что превратят его жизнь в каждодневное испытание. И даже пробуждение ото сна не станет для него спасением.

Го Бохай умел внимательно слушать, но все же он был достаточно упертым. Тогда его не остановило ничего, даже развеянные демоном надежды: снова спрятаться от воспоминаний прошлого не выйдет, иначе, попытавшись, можно покалечить собственные душу и тело. Однако теперь, стоя у врат, Го Бохай поистине колебался.

Вдруг массивная, словно сделанная из твердой породы камня печать треснула пополам и с грохотом рухнула на землю. Врата, поскрипывая, медленно отворились. Как только они остановились, изнутри, как казалось, пустоты ударил ослепительно белый свет, а после возникла знакомая картина прошлого: несколько господ, чьи силуэты сейчас медленно проявлялись, в разных нарядах толпились у большого стола и спорили. Их лиц видно не было, но голоса различались четко.

Один господин прокричал:

– Вы что, свои головы в ульи засунули?! Я говорю вам, что он никак не причастен к этому!

Второй достопочтенный раздраженно хлопнул ладонью по столу:

– Вы своими глазами видели, что непричастен? – тон его голоса был значительно злее, чем у первого говорящего. – Или, может, вы хотите поспорить с советом и все свои божественные пожитки поставить на это? Помнится, не так давно вы лично просили нас присмотреться к поведению бога дождей и гроз. А теперь что?

Третий господин резво вступил в спор:

– Как бы для вас это ни выглядело, в действительности он защищал чудовище из мира демонов, что уже говорит о его причастности… Тот огромный монстр разрушил часть города, и ни одна невинная душа не волновала Го Бая. Даже когда мы прибыли, бог дождей и гроз все равно оберегал демона, а не людей. Вы же сами были там и все видели. Лучше ответьте, почему ваш бывший наставник пошел против вас, зная, что вы не убьете его, когда потребуется?

– Да вы умом тронулись! Хотите сказать… я с ним в сговоре? – прокричал первый.

– Ваша стрела Света всегда попадает в цель, а о вас говорят: на сто выстрелов – сто попаданий. Этим вы и прославились среди других богов войны. А то, что я увидел, выглядит точно как заговор! Когда всем отдали приказ, вы уверены, что были на стороне Небес? Стрела Света со свистом пролетела прямо над его ухом!

– Я и сам не могу этого объяснить! Но если вам достаточно лишь увидеть, чтобы обвинить кого угодно, то подвергните каре и меня!

– Лян Фа, будьте аккуратнее в своих высказываниях… – заговорил четвертый господин в зале бессмертных. – Вы уже лишены права являться на заседание Верховного совета из-за подобных выходок. Вы некогда послужили хорошим примером беспристрастия, выдав владыку демонов, так продолжайте в том же духе. Все находящиеся здесь относятся к вам с уважением, но, вновь ворвавшись сюда, в зал, вы только ухудшаете свое положение. Многим может показаться, что вы и правда причастны ко всему этому. Чудовище убивало невинных людей, губило души, учиняло бесчинства, вы это прекрасно видели, как и все мы. И после этого вы утверждаете, что вмешательство бога дождей и гроз – чистая случайность, которую мы детально не расследовали? Прошу, покиньте зал и более не являйтесь на заседания без приглашения.

Глава 22

Северный убийца демонов

– Доктор! Скажите, как он? Ему лучше? Он пришел в себя?

– Сложно сказать, стало ли лучше молодому господину У, но вы, господин Мэн, можете посетить его – он как раз пришел в себя, – порадовал юношу пожилой мужчина, облаченный во все белое.

– Это отличная новость!

Лекарь отошел от двери, освобождая путь Мэн Чао.

– Но, прошу вас, не нагружайте его сильно, он пока что ничего не помнит из произошедшего. Также прошу, проследите, чтобы молодой господин У не пил на сегодняшнем приеме с владыкой Луань. Кому, как не вам, уважаемый, знать, как сильно наш владыка любит приемы и вино.

– Я вас понял.

Но ответ юноши не устроил лекаря. По-видимому, мужчина действительно тревожился о больном, поэтому перед уходом решил уточнить:

– Любой. Любой алкоголь противопоказан молодому господину.

Мэн Чао проводил лекаря взглядом и тут же услышал из-за угла:

– Доктор ушел? – неподалеку показалась молодая Луань. – Ушел? Можно к нему?

Мэн Чао махнул рукой, подозвав Луань Ай, и отпер дверь. Перед ними появился письменный столик с курильницей и парой стульев. Оглядевшись, они приметили вдали, слева у стены, кровать с открытым пологом, застеленную белыми простынями. Лежащий в постели привстал и без сил произнес:

– Дева Луань, Мэн Чао? Что вы…

Оба встревоженно подбежали. Мэн Чао уложил У Чана обратно:

– Лежи-лежи… У тебя есть еще пара часов отдыха.

– О чем ты? – спросил У Чан, держась за голову. – Что произошло? Лекарь толком так ничего и не пояснил.

– Ну-у-у… это сложно объяснить… – затянул с ответом Мэн Чао.

Луань Ай тихо охнула и продолжила:

– Молодой господин У, это и правда сложно объяснить. Для вас дорога вышла тяжелой. Сейчас вы находитесь в западных спальнях поместья моей семьи, в столице Лунъюань.

– Мы уже прибыли?!

– Да, – заверил Мэн Чао. – Ты правда ничего не помнишь? Даже как Ба Циншан вытащил тебя из воды? Ты был вполне в сознании, вот только… ступив на сушу, сразу его потерял. Может, вспомнишь, что произошло под водой в реке Шуйлун, когда на тебя напал тот демон-змей? В его плену ты пробыл всего ничего – пару минут.

– Н-нет…

– Ох, а как вы себя чувствуете? – встревожилась наследница.

Но вместо У Чана ответил Мэн Чао с блеском в глазах:

– Не стоит и спрашивать. Он же северянин – даже если будет умирать от боли, то никому об этом не скажет!

У Чан смотрел на них, и максимум, что всплывало в его памяти, – это пара желтых змеиных глаз и человек, схвативший его за лицо. Но что именно происходило в тот момент, вспомнить так и не получилось. С каждой попыткой пробудить воспоминания его голова начинала трещать, как ломающийся бамбук.

– Господин, – обратилась Луань Ай, – не переживайте, не стоит пытаться вспомнить, если не выходит. Наверняка это тяжело после двух дней сна.

– Скольких? – У Чан нашел в себе силы, чтобы привстать.

– Ты спал, как медведь, два дня! – Мэн Чао похлопал его по плечу. – Тебя ни одним лекарством в чувство привести не могли. Доктор держал тебя на каких-то пилюлях, чтобы ты не умер от обезвоживания и недостатка сил. Если посчитать дни в дороге, так ты без сознания провел ровно четыре!

– Мэн Чао, Луань Ай! Обо всем, что произошло в ущелье Шуйлун, не должны узнать мои учитель и отец! Не то что уж мой народ… Я с позором еле выстоял.

– Но… – кротко заговорила Луань Ай, – гонец с вестями уже два дня как в пути. Разве это ужасно, если они узнают о Северном убийце?

– О ком?!

У Чан подскочил на кровати с одеялом в руках. Услышав «убийца», он представил, как гонец, не объясняя деталей произошедшего, рассказывает известие всем на горе Хэншань и как наставник теряет дар речи, узнав, что его прекраснейший ученик – душегуб.

– Смотрю, пилюли доктора прямо волшебные! – рассмеялся Мэн Чао. – Вон как энергия плещет из тебя!

– Какой еще убийца! Я же…

– В смысле какой? Убийца демонов, конечно же… – спрятавшись за плечом Мэн Чао, прошептала Луань Ай.

– Демонов?

– Ну что ты весь из себя такой скромник! Вечно у тебя проблемы с принятием своих заслуг. Северный убийца демонов – неужели плохое прозвище? Я лично для тебя выдумал это, когда разъяснял перед владыкой Луань случившееся.

– Мэн Чао, тебе что, десять лет? Зачем это было делать? Звучит смехотворно. Когда это я стал убийцей демонов?

– Э-э-э… Когда водного демона-змея победил.

– Что? Разве не ты говорил, что из воды меня вытащил Ба Циншан?

– Да… Но он его не видел, только тебя. И не отпирайся – это уже второй демон на твоем счету. – Мэн Чао помахал рукой, подзывая У Чана придвинуться поближе, и прошептал: – Скажи мне спасибо: сейчас каждый о тебе только и говорит.

Луань Ай дополнила:

– Как бы там ни было, прозвище Северный убийца демонов уже прижилось. Теперь вас так даже старейшины называют. Первый побежденный демон на Севере, второй – на подъезде к сердцу Востока. Я бы даже сказала… вас многие начали побаиваться.

– Но почему?

Мэн Чао надменно хихикнул:

– А кто знает, чего от тебя ожидать, когда ты получишь божественные силы? Благодаря моему докладу перед владыкой теперь все считают тебя на ступень выше наследников Юго-Запада. Хы-хы, позже отблагодаришь меня!

И тут же получил подзатыльник крепкой ладонью товарища.

– Кто тебя просил?

Не сбавляя озорства, Мэн Чао щелкнул по носу У Чана.

– Да что ты можешь понимать? Ба Вэньлинь тебя с потрохами съесть хотела, когда мы добрались! Она обвинила тебя в косвенной связи с теми бандитами!

– Что за чушь?!

– Вот-вот, и все потому, что от тебя единственного веяло темной энергией, так же как от разбойников. Это мы с девой Луань знаем тебя и понимаем, что Ба Вэньлинь не взяла в расчет твою недавнюю стычку с демоном на горе Хэншань и обвинения выдвинула поспешно. Поэтому ты должен быть мне благодарен! Как только мы приехали, я сразу же пояснил владыке, кто ты и что уже сделал для Поднебесной. Из-за этого теперь тебя и зовут Северным убийцей демонов. А люди тебя боятся, потому что думают… ха-ха! Потому что думают, что демоны ходят за тобой по пятам! О такой легенде и мечтать нельзя! – Мэн Чао хлопнул его по плечу. – Неблагодарный!

– Ладно, ладно… В твоих словах и правда есть логика… Только…

У Чан ненадолго задумался, всматриваясь в удивленные лица двоих. «Темная энергия? Эта дева Ба действительно выдающаяся, такое обнаружить… Только почему она заметила ее следы на мне? Неужели… неужели из-за учителя?»

– Ну? Только что? – переспросил Мэн Чао.

– А? Вы ранее упомянули про пару часов. Что вы имели в виду?

– О приеме, – пояснила Луань Ай. – Мой отец больше не мог откладывать прием прибывших господ и назначил дату и время. Как раз через два часа он начнется в главном зале. Надеюсь, у вас получится присоединиться.

– Конечно получится, куда мы без нашего Северного убийцы демонов!

У Чан бахнулся обратно в кровать, проворчав:

– Небеса, столько всего…

Мэн Чао потянул на себя одеяло.

– Ну же! Вставай! Не можешь же ты проваляться всю жизнь в кровати! И так проспал достаточно. А уж если проснулся, то будь добр – возвращайся к делам! Из-за твоего медвежьего сна мы даже в город не сходили! – У Чан усердно упирался, держась за край одеяла. Мэн Чао это только раззадорило, и он дернул сильнее. – Ты хоть понимаешь, сколько всего я хотел тебе показать?.. У нас остался один день, а после все отправятся на свои родные земли!

У Чан соскочил с кровати и резко выпустил одеяло из рук, отчего Мэн Чао бухнулся на пол.

– Ну хорошо! Ты самого мертвого из мертвых подымешь!

Молодая Луань пискнула и выбежала из спальни, прикрыв ладонями красное лицо. Лишь спустя минуту оба юноши, опустив глаза на исподние штаны и голый торс У Чана, переглянулись и рассмеялись.

По пути в большой, наполненный шумом зал Мэн Чао изводил товарища своими излюбленными рассказами:

– Да ты только глянь! Невероятная реликвия Востока! А ты и глазом не повел…

У Чан уже не в первый раз остановился, чтобы посмотреть на очередной шедевр.

– Это всего-то медное блюдо, тарелка какая-то… – произнес наследник Севера, не понимая, чему тут восторгаться. – Мэн Чао, тебя только половица здесь не восхищает. Может, это тебе стоит сходить на прием к лекарю? Я начинаю волноваться за тебя.

– Вот ты недалекий! – Мэн Чао усмехнулся и обвил рукой шею приятеля так, что У Чан не мог и вздохнуть. – И нечего такое лицо строить. Вы все на Севере такие сухие и скептичные? Перед тобой блюдо самого Жемчужного императора Ху Юаньсиня! Считается, что именно в него он выкладывал свою самую большую драгоценность – перо феникса – и в отражении видел лица своих недоброжелателей. Он посмертно вознесся, а земной дар оставил людям. Полагаю, что только благодаря этой самой медной тарелке он и прожил так долго, обрубая все козни на корню.

Не счесть, сколько веков назад правил Ху Юаньсинь. Из всех знаковых правителей, что были до последнего, Агатового императора, который желал сплотить народы и воссоздать одно большое государство, выделялись трое: Яшмовый император научил людей рыболовству, охоте и разведению скота; Нефритовый объединил восточные племена в один народ, а после отправился на север, чтобы наделить местных знанием о землевладении; Жемчужный же стал отцом человеческой культуры. И хотя Ху Юаньсинь властвовал на юге, он внес в мир людей во всей Поднебесной множество наук и культур: письменность, создание колес и телег, музыка, медицина. Он был ближе всех к смертным, оттого, наверное, и прожил дольше остальных правителей. Почил Жемчужный император собственной смертью, однако, как было принято считать (особенно на Востоке), такие выдающиеся Сыны Неба тут же возносятся. Правда это или нет, знают только небожители.

У Чан перевел взгляд на выставленное боком блюдо. Оно было настолько старым, что уже потеряло блеск и не отражало ничего, да еще и позеленело.

– Что бы ты ни говорил, сейчас это изъеденная временем тарелка. И перо феникса? Ты действительно веришь в подобную чушь?

Мэн Чао удрученно выдохнул и, перед тем как войти в двери главного зала, обронил:

– Тебе еще многое предстоит узнать. Поучишься с мое и не в то поверишь.

Как только массивные двери открылись, из зала донесся шум: тоскливые песни об Агатовом императоре и галдеж собравшихся господ. Луань Ай поприветствовала вошедших, и стоящий рядом с ней окруженный толпой величавый мужчина громко выкрикнул:

– Господин У, господин Мэн! Наконец-то все в сборе. Прошу к столу! – Это и был владыка Востока. Только он успел пригласить юношей, как его отвлекли другие гости, и он, громко смеясь, утонул в разговорах.

У Чан побрел было за Мэн Чао, но тот его остановил и тихо пояснил:

– Тебе за стол к северным господам. Но не переживай, в покое я тебя не оставлю, вскоре переберусь поближе.

Представители Севера, Юго-Запада и Востока сидели отдельно, друг напротив друга. Северяне были размещены будто бы на переговорах между двумя врагами – семейством Луань и Ба. Подобного ребячества У Чану в жизни не приходилось видеть. Не лучше ли, наоборот, усадить всех поближе, чтобы сгладить углы?

В итоге столы образовывали ровный квадрат с недостающей четвертой гранью: Юго-Запад со своими пестрыми красными и желтыми одеяниями, Восток с золотыми и синими одеждами и Север, который выглядел лишним: все трое избранных были одеты кто во что горазд, даже без намека на единый стиль. Взглянув на свои, а после на одеяния Бань Лоу и Цюань Миншэна, У Чан невольно подумал о птицах его величества, о которых сейчас пели две тонкоголосые барышни: церемониальные облачения как раз были похожи на оперение императорских павлинов – один был в черных одеждах, другой в нефритовых, а третий в ярко-синих.

– Пестрые птички величаво танцуют. Яркое перышко упало к ногам его величества. Кому же удача на этот раз улыбнется?

И хотя песня рассказывала о добром жесте Агатового императора, который подарил по перу каждому значимому семейству Поднебесной в знак примирения, У Чан счел выбор подобных мотивов для торжества довольно странным. Словно этим владыка Луань пытался что-то сказать присутствующим.

У Чан перевел взгляд на охваченный весельем столик справа, за которым как раз расположилось семейство Луань, и заметил, как его все поприветствовали поднятой пиалой. Внезапно в огромном помещении потемнело, а звуки затихли. Словно Небеса рухнули и погребли все под собой. В кромешной тьме и тишине, периодически прерываемой легким шушуканьем и шуршаньем, У Чан почувствовал, как его слегка толкнули.

– Давайте-давайте, господин Цюань, тут места предостаточно, подвиньтесь чуток…

И в момент, когда человек со знакомым голосом плюхнулся рядом, чему У Чан совершенно не удивился, сцена в центре зала озарилась светом.

– Видишь, говорил же, что не брошу тебя одного, – прошептал Мэн Чао и обнял У Чана за плечо. – Сидишь с кислой миной. Чего вечно такой серьезный? Я бы предложил господину У винца для хорошего настроения, но лекарь мне запретил. Так что уж извини.

У Чан присмотрелся к расплывающейся улыбке Мэн Чао и скривился:

– Ты что, уже пьян? От тебя разит алкоголем! Когда ты только успел?

– Ой, да не ворчи! – Мэн Чао притянул приятеля поближе. – Я всего лишь выказал уважение владыке, ни чаркой больше. Этот достопочтенный хотел выпить с тобой, и я взял эту ношу на себя…

Пока они болтали, на маленькой сцене ряженые люди начали выстраиваться в ряд. Каждому гостю поднесли сладкие и острые закуски. Склонив головы, служанки наполнили пиалы чаем и придвинули их господам. Перед уходом одна девушка украдкой взглянула на двоих обнимающихся будущих богов и хихикнула. Мэн Чао прижался щекой к щеке У Чана и пропел:

– Ах ты сердцеед! Не успел поправиться, а уже наших восточных красавиц одним только взглядом соблазняешь! – Он на секунду затих и прильнул к приятелю сильнее. – О Небеса, Чан-Чан[82], ты такой прохладный… Здесь душно, просто ужас!

– Отодвинься, пьянь! Тебе и жарко потому, что ты напился! Веди себя прилично, не то владыка Луань не так о тебе подумает.

– Да все нормально… Я ему как сын родной, вон, глянь, – Мэн Чао показал в сторону стола с представителями Востока, и глава семейства Луань радушно им кивнул. Подняв пиалу чая в ответ, Мэн Чао отпил из нее и добавил: – Видишь, все в порядке.

В размеренный галдеж резко ворвался протяженный женский крик, отчего каждый подпрыгнул, а после послышался звук семиструнного циня[83]. Одна из барышень на сцене, размахивая рукавами в разные стороны, начала тоненько запевать. И хоть ее песня была довольно милой, от того, как она периодически повизгивала, в ушах у многих гостей зазвенело.

У Чан поинтересовался у Мэн Чао:

– Почему мы вообще сидим тут, а не общаемся с владыкой? Я думал, все будет проходить так же, как на встрече с господином Ба Юншэном, когда мы посетили Юг, – тихо и мирно.

– Глупышка Чан-Чан… Тебе бы получше узнать Восток. Сейчас ты, по сути, и общаешься с нашим владыкой. Он приготовил это представление для нас, чтобы через танцы и песни выказать уважение и рассказать о своей стране. Достопочтенный господин Луань – прекрасный человек, он был так обеспокоен нашим визитом, что решил в такой форме поведать историю становления Востока. И если Чан-Чан не будет таким строгим к нашим традициям, то он обязательно проникнется духом этого края.

У Чан пихнул Мэн Чао локтем в бок:

– Во-первых, не зови меня так, меня даже родные так не зовут!

– Но как же… Чан-Чан, ты мне как брат!

У Чан отпрянул от опьяневшего и добавил:

– А во-вторых, как мне понять по танцу и пению, что именно владыка Луань хотел сказать? Я мало что смыслю в ваших песнопениях…

Мэн Чао отпил из пиалы и горделиво заявил:

– Так потому-то я здесь. Я, как старший, ответственен за тебя и поясню смысл каждого представления.

У Чан аж подавился чаем, услышав его слова.

– Старше?! И на сколько же, позвольте узнать?

Мэн Чао принялся считать на пальцах и под влиянием выпитого сам запутался в ответе.

– Одиннадцать! – выдал У Чан. – Всего лишь одиннадцать месяцев. Даже не год. Напился, что посчитать не можешь. Судя по твоей довольной физиономии, это мне придется брать за тебя ответственность…

Мэн Чао расплылся в улыбке и прижался к приятелю вновь.

– Чан-Чан, а ты, оказывается, никакой не равнодушный, а очень даже заботливый брат…

– Отстань!

Песнопение громкоголосой барышни закончилось, и она скрылась за ширмой. На маленькую сценку вышла небольшая группа красавиц со скрытыми лицами. Они выстроились в ряд и, повторяя друг за другом, принялись вытанцовывать под глухие удары тангу́[84]. Два молодца, стоявшие по краям импровизированной сцены, ударяли тонкими палками по барабанам, и под каждый новый оглушительный «тун-н!» танцовщицы меняли позы. Выглядело все так, будто они были в трансе.

Немного погодя к звукам тангу присоединились быстрые, резвые нотки струнного инструмента, скрытого от зрителей ширмой. Силуэт девушки, державшей его в руках, подсветился, и тайна открылась – она играла на пи́пе[85], что, не умолкая под тонкими пальчиками, зазывала присутствующих обратить внимание на нее.

Как только пипа подключилась к представлению, танец девушек стал в разы оживленнее, а движения плавнее. И с очередным барабанным «тун-н!» танцовщицы ускорялись.

У Чан подозвал Мэн Чао поближе и прошептал:

– Ничего не понимаю в танце, и большая странность для меня – маски на лицах.

Мэн Чао взглянул на белые фарфоровые лисьи мордочки барышень и ответил:

– Ну, тут все просто: они сейчас танцуют приветственный танец богам «Лик бессмертного». Раньше у людей считалось хорошим тоном скрывать свое лицо под маской животного при встрече с небожителем. Как раз сейчас он выйдет, и ты все поймешь.

«Он?» – повторил про себя У Чан и продолжил наблюдать.

Барышни с рукавами до пола кружились и извивались: то в одну сторону вскинут руки, то в другую, склонив голову на плечо. Жар от их энергичных движений расползался по всему залу. Прогремел последний удар тангу, и все на сцене упали будто замертво. Пипа замолкла, и большое помещение заполнилось голосами зрителей. У Чан осмотрелся и заметил, что почти каждый находящийся в зале с предвкушением ждал чего-то или кого-то. Возможно, именно того, о ком упомянул Мэн Чао. Танцующие плавно встали, протягивая руки к небу, и в уважительном поклоне встретили высокого узкоплечего господина. Под щелкающие звуки гуцинь все расступились. Вошедший в центр сцены мужчина, как волнорез, поделил толпу девушек и остановился. В руках он держал обычную на вид веточку гибискуса. Заиграла легкая мелодия, от которой у каждого слушателя в голове предстал образ яшмового дерева, колышущегося на ветру[86].

– Мэн Чао, я же правильно понял, это мелодия «Сойти в суетной мир»?

– Да, а это первый из богов, спустившийся к смертным. Он был так вдохновлен танцем красавицы, что в один из дней не сдержался и, сойдя вниз, сорвал веточку во внутреннем дворе пагоды, чтобы подарить ее девушке. Поэтому самые древние боги изображаются с ветвью, символизирующей единение смертных со священными храмами Поднебесной и их богами.

Высокий мужчина на сцене был облачен в широкие золотистые одеяния. Заведя руку за спину и склонившись в ответном поклоне перед одной лисьей мордочкой, он протянул свой дар. У Чан вспомнил одну из трех старых статуй в том храме на границе с Востоком: актер повторил ее позу точь-в-точь.

У Чан начал примерно понимать, что хотел этим представлением сказать владыка Востока. Господин Луань всем сердцем желал осветить юные умы будущих богов, ознакомив их с историей края, чуть ли не со становления четырех столбов, поддерживающих Небеса и пантеон бессмертных. И для этого он выбрал довольно хороший способ, отдав предпочтение представлениям с музыкой и танцами, а не нудным лекциям. Такой добрый жест пришелся У Чану по вкусу, и с момента, когда одна из барышень приняла дар небожителя, он стал с увлечением следить за действом.

Чего только не происходило на сцене, какие только танцы и песни не исполняли! Но особое внимание привлекли люди с фарфоровыми шарами. Артисты встали в ряд и передавали их друг другу по цепочке, в конце которой стояли несколько безымянных божеств. Они добродушно принимали эти шары, формируя из них в своих ладонях горки, и когда места для новых и новых подношений уже не хватало, сыпали их прямо на пол. Шары символизировали просьбы и молитвы людей, а само немое представление называлось «День вознесения» – день зарождения священного пути. Когда смертные увидели всесильных, что погрязли в своих божественных делах и обязанностях, их сердца стали обливаться кровью от переживаний. И хотя ни один из живущих наверху не сетовал, некоторые неравнодушные Поднебесной отправились странствовать и помогать всем нуждающимся. На своем пути странники преодолели много преград и – особенно – разочарований. Мало кто понимал и принимал их идеологию «боги – те же люди», но все же им удалось снискать народную любовь. О громких заслугах странников, которыми восхищался простой люд, прознали и Небеса. Живущие наверху долго наблюдали за деяниями сердобольных, и в одну из ночей смертным было даровано видение: на самой высокой горе, пик которой касался облаков, появился крутой и протяженный путь, что впоследствии все начали называть дорогой к Небесным вратам. Проявив немыслимую выдержку, странники достигли ступеней в горах, которые тянулись к облакам. Однако только половина господ вознеслась и присоединилась к бессмертным. Вторая часть странников все же решила остаться в мире людей. Так зародилась профессия небесного летописца. Бессмертные одаривали их долголетием.

На сцену вышла одна из богинь и в танце «Перерождение» пояснила встревоженным – она за них в ответе и не оставит их в беде. На шелковом платье богини в ногах был изображен дракон с когтистыми лапами и длинным телом. Она покружилась перед глазеющей толпой, и дракон на ее платье словно ожил и стал танцевать вместе с ней. На заднике сцены тенью мелькнул змей, и богиня неожиданно исчезла.

– Ты понял? Ты понял, кто это был? – Мэн Чао встряхнул приятеля за плечи, а следом захлопал в ладоши.

– Предполагаю, богиня Лункэ?

– Верно… Кстати, – подозвал Мэн Чао его поближе, – ходят слухи среди юных господ, видевших вблизи того демона-змея в ущелье Шуйлун, что это была именно она. – И после небольшой паузы громко заголосил: – Не, ну ты представляешь? Да она же лишена статуса божества и прозвана Небесами нечестивицей, то есть демоницей, но людям только дай шанс притянуть за уши богов. И вот многие уже считают, что на твою душу позарилась сама Лункэ – хозяйка металлических вод!

Как раз в этот момент представление снова резко изменило вектор. Выступающие начали ахать и охать при виде вышедшего в центр мальчика и шагающей за ним женщины. Казалось, каждый так и норовил толкнуть или ударить ее, но в действительности все только отмахивались от двух бедолаг. Ребенок лет шести злился и проклинал толпу невежд, не подпуская их к бедной женщине, что приходилась ему, видимо, мамой. Наконец она не выдержала гнева людей и, разбитая горем, упала на колени, с мольбой протянув руки к Небесам. С появлением мужского силуэта в толпе в облачении обычного крестьянина пипа вновь тоненько заиграла, дав знать зрителям, что перед ними бог в облике смертного. Когда мужчина подошел к ребенку и матери, между ними вдруг вспыхнул огонь. Красные ленты, символизирующие пламя, от порыва воздуха взмыли вверх, и вся сцена покрылась алыми лоскутами.

Свет погас и, вернувшись через мгновение, озарил двух господ, стоящих друг напротив друга. Судя по всему, рослый юноша, за спиной которого не было никого, и был тем самым оскорбленным всеми мальчиком. И так как он был один, можно было лишь предположить – его матери не стало. А вот мужчина напротив него уже облачился в золотые одежды небожителя, того самого, который первым сошел в мир смертных. Он протянул одинокому юноше руку, но тот на нее даже не взглянул. Не принимая отказа, небожитель выдал легкий поклон и указал на Небеса.

После небольшого разъяснения рядом сидящего У Чан узнал, кто эти господа и что именно сейчас происходит. Разобиженный на Небеса юноша был не кем иным, как сыном небожителя. Любовь первого спустившегося в мир людей бога и смертной девушки породили новую жизнь. Юноша отказался от помощи стоявшего напротив него бессмертного из-за обиды – тот бросил их с матерью. Но отец не мог поступить иначе, поскольку боги не могут взять с собой в небесную столицу кого захотят, кем бы этот смертный им ни приходился. Поэтому небожитель предложил своему сыну пройти обряд вознесения и примкнуть к его храму, чтобы избавиться от страданий жизни под Небесами. Но юноша с дарованной ему божественной силой не желал воссоединения с семьей, а даже наоборот – жаждал уничтожить все, что объединяло его с богами. Он загорелся безудержным желанием открыть глаза людям на их же покровителей. В тот день в мире демонов и появился владыка, пропитанный ненавистью к богам. Сторонники отступника титуловали его и стали называть демоном Душ. Столетие сменялось столетием, теперь каждый нечестивец знал своего владыку. Все, что мог сделать опечаленный отец, – это смотреть, как люди адресуют все больше молитв его сыну – демону Душ. Но в итоге печаль и ненависть самого могущественного демона съела его, и он умер, оставив после себя одно лишь черное сердце. Даже лежа на смертном одре, он продолжал убеждать самого себя в ненависти к Небесам. Когда его тело превратилось в прах, из его сердца пророс таинственный цветок, тянущийся черными лепестками к небу.

Девушки за столом южных и восточных господ, увидев на сцене одинокий чернолистник, сделанный из бумаги, кинулись плакать, а после к ним присоединились все барышни зала. Только мужскую половину присутствующих, которая была увлечена исключительно закусками, и Ба Вэньлинь, надменно потягивающую чай, не растрогало представление. Однако южанка, в отличие от пирствующих мужчин, следила за всем внимательно. Единственной эмоцией, которую выражало ее лицо, была надменность.

Выступающие решили сбросить напряжение и вставить перед историей о правлении непревзойденного Агатового императора небольшую сценку. Она рассказывала о жадном купце, что пытался найти себе неповторимую красавицу, чтоб взять ее в жены. И был он настолько скуп, что не хотел и медной монеты потратить ради улыбки повстречавшейся барышни. Перебирая, купец в результате остался один. Он стоял в центре, а девицы в танце бегали вокруг него и хихикали. Они настолько закружились в плясе, что у У Чана все поплыло в глазах. Допив остатки остывшего чая, он почувствовал облегчение.

Мэн Чао рассмеялся:

– Не, ну ты глянь! Вот балбес – не знает, кого выбрать. Да там любая девушка ему в подметки не годится! – и после обратил внимание на поникшего приятеля: – Ты чего? Чая перепил?

– Чая? – У Чан усмехнулся, когда это услышал.

– Да. Ты вроде не выглядишь хилым, так что можешь спокойно пить. Чего раскис?

– Не знаю, все стало каким-то резким и ярким… Разве чай на такое способен?

– Ну, такого эффекта от нашего традиционного дурман-чая я еще не чувствовал, для нас он как расслабляющий напиток. Я бы даже сказал: он должен восстанавливать гармонию тела и духа, но никак не наоборот. Вон, глянь на Луань Ай, к ее столу уже второй чайничек принесли.

У Чан никак не ответил и уж тем более не мог понять, что происходит. Он продолжил смотреть представление. Девушки в этот раз вышли без масок, но они так быстро меняли позы, что их движения и лица расплывались в глазах наследника. Вскоре и энергичная музыка пипы стала резкой и неприятной, настолько, что все звуки смешались в единый неистовый гул. Мэн Чао, аплодируя красавицам, болтал без умолку, но все его слова доносились до У Чана бульканьем, поэтому одурманенный попытался сосредоточиться на сцене, стараясь не отвлекаться на тошнотворные ощущения.

Девушки махнули длинными рукавами, и за их спинами появился мужчина. Непохоже, что он был актером. Все танцевали, а он вальяжно развалился на полу, положив голову на одну руку. Своими черными, как вороново крыло, одеяниями он совсем не подходил к яркому представлению. В руке, упирающейся в колено, он держал половинку фарфоровой маски лисы, которая скрывала лишь верхнюю часть его лица. Странно, но для У Чана он был единственной четкой фигурой на сцене.

Предельно сосредоточившись на нем, У Чан поинтересовался:

– Мэн Чао, а кто тот господин?

– В центре? Купец.

– Нет, другой. Тот, что сидит на полу позади танцующих.

Мэн Чао слегка привстал:

– Ну ты и шутник, такого там нет! Зачем дурачишь меня?

У Чан отмахнулся и, облокотившись на стол, собрался с силами. Он поморгал, но мужчина из его поля зрения так и не пропал, даже стал более четким, словно наваждение какое-то. Распущенные черные волосы чуть ниже плеча, украшенное мелкими узорами одеяние, кожаные сапоги, которыми он притопывал в такт мелодии, и не сходящая с лица ухмылка – все это У Чан видел так, если бы в действительности стоял перед лежавшим на сцене человеком. В его белой маске были прорези для глаз, но свет так неудачно падал, что было неясно, на что именно смотрит этот господин.

У Чана словно чем-то тяжелым огрели, он начал ощущать жутчайшую боль, будто бы кто-то продел через его голову нить. Наследник уже было хотел сдаться и оторваться от рассматривания восседающего на полу, как мужчина вдруг повернул голову к нему и медленно опустил маску. Внутри У Чана все сжалось от желания разглядеть неизвестного как можно лучше. Однако рассмотреть его лицо все-таки не вышло: девушка на сцене проскользнула между ними, и, когда ткань ее одеяний пролетела перед взором юноши, мужчина исчез.

У Чан подскочил, не веря своим глазам, и тут же зашатался, как изрядно выпивший.

– Ой-ой, ты куда? Вот, садись обратно, – запереживал Мэн Чао. – Что с тобой сегодня? Погоди-ка… – он поднял пиалу У Чана, принюхался и сказал: – Это и правда чай, алкоголем и не пахнет. Давай, может, я тебя отведу в твои покои?

Но У Чан похлопал его по плечу, усадив на место, и успокоил:

– Все нормально, не переживай. Я помню дорогу.

Он тихо удалился из зала, и Мэн Чао увидел, как Луань Ай машет ему. Она приложила руку ко рту и что-то произнесла. Из-за расстояния между их столами и шума ее слова никогда бы не долетели до него, но он разобрал ее вопрос по губам: «Что это с У Тяньбао?» – и в ответ лишь пожал плечами.

Глава 23

Перо феникса и блюдо его величества

Остаток ночи У Чан провел в агонии. Наверное, впервые он осознал, каково живется его наставнику с плохим сном. Го Бохай не жаловался воспитаннику на недостаток сна, но по его ночному ворочанию можно было только предположить, что за ужасы творятся в его сновидениях. Бывали дни, когда У Чан, наказанный, засиживался в его покоях допоздна и, переписывая книги, становился свидетелем того, как спит учитель. Во сне Го Бохай и ворочался, и бубнил, и даже протяжно стонал, словно от нестерпимой раны, одним словом – все, только не спокойно почивал. И выглядело это всегда печально.

Этой ночью У Чану казалось, что он вот-вот уснет, уже начинает видеть сон, но какой-то шорох или скрип будто резким ударом в гонг каждый раз пробуждали его, заставляя все внутри сжиматься. Спустя пару часов ворочания, как заведенная юла, он немного свыкся с необъяснимым чувством тревоги, постоянно застающим его врасплох, и, уже путая, где сон, а где явь, наконец опустил веки и уснул.

Было душно, одеяло, обвившее все его тело, во сне представлялось ему толстым хвостом змеи из ущелья Шуйлун, а шорохи в комнате – перешептываниями избранных господ. Эти ощущения с каждой минутой усугублялись и становились настырнее. И постепенно к ним присоединилось шарканье, будто кто-то в нетерпении ходит туда-сюда по комнате, не отрывая ног от пола.

Духота стала невыносимой, сравнимой с жаром солнца, от которого никуда не скрыться. Это чем-то напоминало тренировочную площадку на горе Хэншань, когда летнее пекло было настолько нещадным, что, казалось, можно было услышать, как влага покидает землю. Под влиянием невольно появившихся воспоминаний У Чан провалился в сон о былых днях. Но только оказавшись там, на высушенной и истоптанной земле, он пал наземь и ощутил, как что-то похожее на невидимый валун придавило его. Глотая воздух, У Чан попытался спихнуть с себя невидимый груз, но тело отказывалось ему подчиняться: он был не в силах даже завести перед собой руку, не то что столкнуть это нечто. В попытках спастись он начал оглядываться по сторонам. У Чан повернул голову налево, и прямо на его глазах появился силуэт мужчины. Это был учитель! Го Бохай сидел на земле в той же бирманской позе, как обычно, удерживая на коленях белоснежный меч. Облокотившись на него, он размеренно читал какую-то книгу. Однако было в нем кое-что незнакомое: легкий ветерок играл с его волосами цвета спелого каштана, которые были на порядок длиннее обычного.

У Чан вдохнул что было сил и окликнул его. Но наставник и бровью не повел. Да и собственный голос показался У Чану каплей в море, которая не в силах нарушить спокойствие. Сколько бы он ни пытался звать Го Бохая, все его слова расщеплялись в воздухе, не долетая до учителя. В итоге У Чан смирился, поскольку, даже оказавшись в ловушке собственного сна, он был не один, и это его утешало.

«Пока вы рядом, со всем можно смириться, как бы ни было тяжело. Не так ли»

Распластавшись на земле, У Чан свыкся с тяжестью на груди так же, как свыкся со звуками в своих покоях, и немного погодя почувствовал, как невидимый валун то ли двинули, то ли слегка приподняли и вновь на него взвалили. Не совсем ясно. Да и как можно определить, что именно происходит в этом сне, когда нет возможности разглядеть неподъемный груз? Но неприятные ощущения в груди, сравнимые с точными ударами палкой, продолжались.

Следующий удар отозвался жгучей болью. У Чан уже был не в состоянии мириться с происходящим. Он стиснул зубы, сморщился и, открыв глаза на следующем ударе, оторопел: оказывается, все это время на его груди прыгал здоровый пес с лапами, как у самого крупного волка.

Собака перестала скакать на нем и замерла. Внешность животного была запоминающейся: белоснежный окрас шерсти, длинный пушистый хвост, которым он вилял, как кот, когда был недоволен, и вытянутая мордочка с черными хитрыми глазами. У Чан подскочил как ошпаренный и прижался ко внутренней стене арки над кроватью: перед ним на постели стоял и внимательно вглядывался в его лицо демонический лис. Возможно, с «демоническим» он погорячился, но такого здорового лиса ни в одном месте Поднебесной еще никто, пожалуй, не встречал.

Животное спрыгнуло на пол, и оказалось, что в покоях оно было не одно: рядом сидел еще один четвероногий. Разница между этими двумя поражала: второй был с темно-серым окрасом и желтыми глазами и по внешнему виду походил на волка – тут У Чан не мог ошибиться. А вот белый остался для него загадкой. Длинная шерсть в совокупности с вытянутым носом и хитрым взглядом явно указывала на принадлежность к лисам. Но разве они могут быть такими большущими?

Волк привстал и направился к выходу, оставив лиса и наследника наедине. И самому лису, по-видимому, это явно пришлось не по душе: он в нетерпении стал шаркать хвостом по деревянному полу.

У Чан тут же вспомнил этот звук: это же те самые шаги, что ему слышались, пока он спал! Лис двинулся вперед, а после, передумав подходить, развернулся и пошел за серым приятелем. Дверь покоев была закрыта, и, видимо, намекая на то, что У Чану следует открыть ее, волк принялся шкрябать лапами.

Наследник насторожился: если дверь была закрыта наглухо, как эти двое попали внутрь? Убедившись, что лис и волк хотят одного и того же, он отпер им дверь и, уже прикрывая ее, увидел, как животные странно смотрят на него.

– Что вам еще нужно? Идите себе спокойно и благодарите, что шум не поднял, – он взглянул на волка. – А тебе, братец, советую обратить внимание на своего друга. Не выглядит он добродушным…

Но на попытку закрыть дверь волк вдруг зарычал. Лис тоже фыркнул, но развернулся и пошел по коридору. Судя по поведению волка, который разрывался между выбором остаться у дверей или последовать за напарником, он хотел, чтобы юноша пошел за ними. У Чан этого делать не собирался, но, выглянув из-за двери в ту сторону, куда удалился лис, понял, что они его в покое не оставят.

Наследник перешагнул через порог, и двери за его спиной резко захлопнулись. Он дернул ручку, но внутренняя щеколда покоев от сильного хлопка упала, закрывшись наглухо.

У Чан перевел взгляд на двух шерстяных и выругался:

– И что вы в свое оправдание мне скажете? Чистое совпадение?

Плетясь на безопасном расстоянии, У Чан мусолил в голове одну и ту же мысль: лисы издревле были предвестниками плохого. А это белоснежное громадное животное только усиливало опасения. Поэтому он начал вспоминать, какие истории, связанные с лисами, ему вообще попадались. Первое, что пришло на ум, – легенда об оборотне. Зачастую то была какая-нибудь мелкая демоница, не имеющая возможности нанести вред человеку и питающаяся жизненной энергией смертных. Если это одна из них, то совсем не страшно. Максимум, что она может сделать, – это взять себе каплю энергии юноши.

У Чан стал перебирать другие варианты происхождения странных гостей и задержался на мысли о том, что за обликом лиса может скрываться опасный дух или демон. Во многих книгах, которые он успел прочесть, не раз рассказывалось, что это один из их любимых приемов сокрытия своего истинного лица в Поднебесной. Вот только У Чан не вспомнил ни одного демона-лиса такого белого, привлекающего внимание окраса. Спроси он у Мэн Чао, тот точно нашел бы ответ… И уж если второе его предположение верно, то возникает вопрос: он пришел за У Чаном из-за его нового прозвища – Северный убийца демонов? Неужели У Чан действительно поразил того подводного змея и многие демоны обозлились на него за это? Но если сравнить его с непревзойденной молодой госпожой Ба Вэньлинь, с ее силой и навыками… Она больше подошла бы этому лису для позднего ужина. И единственное, что не сходилось в этой теории: белоснежный гость ничего плохого У Чану не сделал, лишь оставил неприятные ощущения в груди от своих больших лап.

Знакомый коридор, по которому они брели, стал каким-то слишком уж длинным. Этим вечером ему хватило два раза пройтись по нему туда и обратно, чтобы запомнить: западное крыло поместья Луань довольно небольшое, да и к тому же со множеством поворотов, которых сейчас не было. Он обернулся назад и в конце пути увидел медленно надвигающийся туман, который застилал пройденный путь. У Чан сделал еще пару шагов вперед, разглядывая туман позади, как под его ногами что-то хрустнуло. Он опустил глаза вниз и заметил черные перья, которые застилали пол плотной дорожкой, тянущейся куда-то в глубь коридора.

Грубые стержни перьев проникали прямо под кожу ступней, принося неприятные ощущения, поэтому У Чан принялся перед каждым новым шагом расчищать себе путь. Легкий ветерок от настигающего тумана появился как раз вовремя и помог наследнику.

Пока У Чан был занят разглядыванием усыпанного перьями пола, его сопровождающие пропали из виду, а вместо ожидаемого поворота или тупика на пути появился постамент высотой в пять-семь чи, на котором стояло медное блюдо. То самое, которое еще этим вечером У Чан небрежно назвал «тарелкой». Реликвия Жемчужного императора была начищена до зеркального блеска. У Чану оставалось сделать пару шагов до постамента, как внезапно в пустом коридоре эхом раздался шелест крыльев. Под потолком мелькнул силуэт, и на пьедестал с блюдом уселся ворон. Птица не издала ни звука, но, судя по ее поведению, она не желала подпускать наследника ближе ни на шаг. Ворон затряс крыльями и клацнул клювом, все так же беззвучно. Внимание У Чана необъяснимым образом притягивало медное блюдо, которое ворон частично прикрыл крылом. Он спугнул пернатого и увидел свое отражение.

У Чан с иронией подумал: «Чем я вообще занимаюсь?» Все, что творилось вокруг, уже давно потеряло какой-то смысл.

Юноша, можно сказать, расстроился, увидев перед собой лишь медную тарелку и свое отражение. С легкостью на душе он посчитал происходящее продолжением его сна. Странный лис объясняется сегодняшним представлением, где красавицы-танцовщицы были в лисьих масках, а медное блюдо в необъятном коридоре – восхищением Мэн Чао, который этим вечером много говорил о реликвии. Но, когда ворон вернулся, а его перо едва коснулось отражения блюда, все обрело какую-то необъяснимую странность. Отражение У Чана в красно-золотой поверхности реликвии пропало, и из ее центра начал исходить легкий пар, в точности такой, как на горячих источниках в холодное время года. Смахнув его, У Чан заметил появившуюся водную рябь. Сложно было разобрать, что за ней скрывается, и пока она не успокоилась, наследник нервно поглядывал то на нее, то на птицу. Ситуация не предвещала ничего хорошего, и когда воды блюда императора Ху Юаньсиня успокоились, на их поверхности стали проступать видения.

Вначале появилась тьма, а после – тусклые, словно написанные тушью, змеиные глаза. Не успели они полностью проявиться, как любопытный ворон, также заглядывающий в тарелку, распереживался. Угрожая, птица клацнула клювом перед лицом У Чана, но тот словно погрузился в транс: дышал, моргал и щурился в попытках разглядеть детали.

В итоге ворон сдался и пропал в тумане. Оставшись один, У Чан продолжал всматриваться в блюдо, и все, что он смог разобрать из мутных изображений, – это силуэты людей. За глазами змеи последовал облик высокого мужчины, окруженного мраком, которому все прислуживали. Неизвестный пропал среди вороха перьев, и после его исчезновения появилось новое видение. Трое мужчин были настроены враждебно. Они негодовали и возмущались, угрожая четвертому, стоящему напротив. Сложно было назвать их встречу дракой или битвой, так как единственный силуэт, окруженный другими, почти не оказывал им сопротивления. Как только конфликт подошел к завершению, вернулся ворон. Он перешел от запугивания к действиям и, подлетев, вцепился в пепельные волосы зачарованного блюдом зрителя. Этой выходкой он вывел У Чана из транса. Но блюдо, которое словно давно ожидало будущего бога, оказалось настырнее птицы. Видения стали ярче, будто на них пролила свой свет луна, томящаяся где-то на глубине вод, и начали быстро сменяться, создавая безумную цепочку событий, где каждая следующая картинка была продолжением предыдущей.

В восточной части Поднебесной обсуждения реликвий, оставленных Жемчужным императором, достигали самых низов общества. Спроси у любого местного, и он не только перечислит, но и с трепетом расскажет о каждой памятной вещице. Если верить словам Мэн Чао о необычайных свойствах медного блюда – предсказывать неприятелей господина, заглянувшего в него, – то за У Чаном тянется целая паутина из загадочных личностей. Зараз он увидел десяток неизвестных ему людей.

У Чан кое-как отбился от взъерошенной птицы и, когда вновь взглянул в блюдо, понял, что все важное пропустил. В этот момент металл реликвии вернул свой первоначальный зеркальный блеск и показывал лишь его – растрепанного и покрытого испариной сребровласого юношу. Его лик, отраженный в красно-золотом блюде, был образцовым примером внешности высоких и суровых господ Севера, но У Чан не признал самого себя. Было что-то не то: лицо искажалось и странным образом менялось. И когда из-за новой иллюзии проявился другой человек, У Чан понял, что это не он, а лишь новое видение.

В отличие от предыдущих быстро меняющихся обезличенных силуэтов, лицо появившегося неизвестного господина блюдо почему-то явило четко: черные волосы чуть ниже плеча, богатые, расшитые одеяния и нестираемая ухмылка. От нее не веяло опасностью, даже наоборот: благодаря ей он казался легкомысленным молодым человеком лет двадцати восьми – двадцати девяти. Когда уголки его губ приподнялись, а хитрый прищур раскосых глаз феникса[87] смягчился, создалось ощущение, что он смотрит на что-то невероятно красивое и нежное.

Отражение У Чана вовсе пропало, и улыбчивый господин по другую сторону вдруг ожил: его простота и теплота стерлись. Идеально гладкий лоб нахмурился, хитреца вернулась во взгляд, а выражение приобрело какую-то враждебность.

В душе у наследника зародилось нехорошее предчувствие. Нутро напряглось от того, как этот господин посмотрел на него. И как только в его голове всплыл образ подозрительного человека, сидящего этим вечером прямо на сцене, черноволосый незнакомец надел на глаза половинку лисьей фарфоровой маски.

У Чан воскликнул: «Ты!» – и за усмешкой потустороннего господина разразился металлический гром: блюдо с грохотом повалилось на пол, а из-за него, выпуская когтистые лапы, выпорхнул ворон. У Чан только успел проследить за заостренными крючковатыми когтями и мигом проснулся.

Он вскочил на своей кровати, покрытый ледяной испариной. На груди все еще было ощущение тяжести лисьих лап, а лицо горело, как от пары хороших пощечин. У Чан глубоко вдохнул, закрыл глаза, попробовав вернуть спокойствие, и тут же услышал:

– Проснулся?

Рука упала ему на плечо, и от неожиданности У Чан громко закричал. Он дернулся и инстинктивно прижался к стенке кровати.

Мэн Чао похлопал его по ладони:

– Тихо, тихо, это я. Чего голосишь на все западное крыло? Всех уже разбудил…

– Ч-что ты здесь…

– Как что? – Мэн Чао присел у кровати, заглянув в бледное лицо приятеля. – Я, наверное, позову лекаря. Ты неважно выглядишь.

– Н-не надо, все… Думаю, все хорошо. Это просто сон…

– У Чан, ты… – Мэн Чао немного замялся и вкрадчиво, но твердо произнес: – Ты же совсем не спал…

По круглым, непонимающим глазам У Чана было очевидно, что такого ответа ему недостаточно, поэтому Мэн Чао добавил:

– Ты бродил по коридорам туда-сюда в полном здравии. Я наткнулся на тебя, когда ты бредил у блюда Ху Юаньсиня. Подошел к тебе, а ты вдруг стал таким громкоголосым и неуловимым, что мне пришлось силой привести тебя в покои. Только упав на кровать, ты вроде как уснул…

У Чан сглотнул. Немного погодя он схватил Мэн Чао за рукав белой рубашки.

– Расскажи, что ты знаешь о белом лисе и сером волке, таскающемся с ним.

Капли холодного пота образовывали ручьи и стекали по его лицу. Только по обреченному и пристальному взгляду можно было судить, насколько сейчас важна для У Чана эта информация. Мэн Чао еще некоторое время рассматривал бледного от испуга приятеля и после, выдрав из его закоченевшей хватки рукав, призадумался.

– Если честно, с ходу так и не сказать. Перво-наперво я подумал бы об оборотне или демоне, но с учетом того, что ты упомянул именно пару, лиса и волка, я не припомню… – Вдруг Мэн Чао аккуратно спросил: – Скажи, я же правильно понимаю, тебе их явила реликвия его Жемчужного величества?

– Нет, та медная тарелка мне показала другое… – сжимая одеяло, произнес У Чан.

– Что?! – Мэн Чао заскочил с ногами на кровать. – Ты! Ты не врешь? У Чан, ты везучий сукин сын! О-ой, извини за это, это явно было лишним. – Он прикрыл свой рот рукой и шепотом продолжил: – Ты хоть понимаешь, насколько тебе благоволит удача? Я бы сказал, это чистой монеты небесное благословение! Никому из смертных блюдо еще не предсказывало! А тебе в первый же день пребывания на Востоке! – Он принялся трясти У Чана: – Да ты понимаешь, сколько людей хотели бы оказаться на твоем месте?! Представь, сколько столетий мудрецы Востока пытались разгадать… нет! Лучше расскажи мне, что оно тебе показало. Ты просто обязан поведать мне все в мельчайших подробностях: от того, как это выглядело, до своих ощущений. Я должен прочувствовать это на себе! Да ты… да я… Ха-ха-ха, представь лица остальных будущих богов, когда они об этом узнают!

– Мэн Чао, а вот тут я тебя попрошу сбавить обороты. Что-то мне подсказывает, что им не следует этого знать.

У Чан с опаской оценил взбудораженное состояние Мэн Чао, но все же доверил ему свои видения. Как бы то ни было, за время их знакомства молодой господин Мэн показал себя хорошим человеком, на которого можно положиться, хоть и был помешан на всем божественном. Не упуская деталей, У Чан рассказал все, что вспомнил, и, как он предчувствовал, то, что с ним начало твориться с момента приезда на земли Востока, никак не вязалось с «удачей» или «небесным благословением». Даже Мэн Чао в какой-то момент захотел забрать свои слова назад. Его улыбка потихоньку сползла, а брови полезли на лоб.

– Чан-Чан, ты… ты самый неудачливый на свете.

У Чан нахмурился, как бы говоря: «Да ладно?!»

– Если я все правильно понял, а тут я ошибаться никак не могу, ты… тебе… – Мэн Чао вздохнул и вывалил: – Эх, в общем, в императорском блюде ты видел двух всемогущих темных богов. И я не оговорился. Сила каждого из них сравнима с мощью самых выдающихся небожителей. По поводу одного у меня сомнений не появилось, когда ты упомянул про тьму и ворона, а вот второй под вопросом. Если бы я только видел его… А! Постой, я сейчас!

Не объясняя ничего, Мэн Чао выбежал в коридор. Не прошло много времени, как он вернулся и бросил в ноги лежащего небольшую книгу.

– «Сборник темных богов»? – только заметив корешок, произнес У Чан.

– Да, вот, – Мэн Чао раскрыл томик на середине и ткнул пальцем на одну черную фигуру, – приглядись хорошенько, это может быть он?

– Сложно так сказать, изображение довольно старое и нарисованное по представлениям людей. Но… – У Чан быстро пролистал книгу и замер. – Мэн Чао, это довольно странно. У меня на горе Хэншань в точности такой же сборник, из того же тиража и в таком же переплете! Этот – точная копия того, что есть у меня…

– И?.. – задержав дыхание, уточнил Мэн Чао.

– Эту страницу я вижу впервые…

Внезапно в двери покоев тихо постучали, из-за чего юноши подскочили на кровати и напряженно сглотнули. Дверь заскрипела, медленно отворилась, и из проема выглянул господин с распущенными волосами.

– Господин Мэн! В такое-то время даже петухи спят, почему вы бодрствуете?! – Мужчина перевел взгляд и, поубавив свой гнев, добавил: – Господин У, доброй ночи. Рад видеть, что вам лучше… Скажите, он вас донимает?

– Все не так, учитель! – заголосил Мэн Чао.

– Верно, тут больше я ему мешаю спать, чем он мне, – присоединился к оправданиям У Чан.

– Хорошо, но в любом случае расходитесь. Будете наутро выглядеть, как замученные вечным скитанием духи с синяками под глазами. Молодым господам не подобает выглядеть подобным образом…

Не успел он договорить, как Мэн Чао взвыл:

– Учитель, только от ваших мудрых полуночных высказываний я уже начинаю засыпать. Не переживайте так, мы уже расходимся.

Мужчина тихо вздохнул, покинул покои, а за ним следом отправился Мэн Чао. У Чан схватил его за руку.

– Подожди, мы же…

– Чан-Чан, уж тут извини. Мой старик хоть и выглядит мягким и высоконравственным господином, но за каждую минуту непослушания он заставит меня стоять в неподвижной стойке. За проступки мне приходится расплачиваться. Так что это может и до утра подождать, верно?

– Думаю, да.

– Оставь себе этот сборник. Может, через время ты кого и узнаешь в нем, – в спешке добавил Мэн Чао и стрелой вылетел из покоев.

У Чан откинулся на подушку и раскрыл книгу на середине, на неизвестной ему странице. На развороте слева был изображен худощавый и бледный нечестивец. Под изображением была подпись: «Демон Тьмы». Именно на него Мэн Чао указал, повторяя: «Явно он, явно! Он был окружен мраком? А вот ворон лишь тому подтверждение. Его черта – страсть ко всему черному, это касается и его обликов: ворон, пес, черный геккон или любая другая живность подходящего оттенка!»

У Чан задумался, и в его голове возникла цифра четыре. Именно столько раз ему на пути попадалось подобное зверье: ворон из деревеньки Та, кот в храме Вечной памяти, странный незнакомец, появившийся из ниоткуда в водах реки Шуйлун и облачившийся в птицу, а также пернатый из его ночных видений. И это он еще не считал, сколько раз на горе Хэншань сталкивался с подобной живностью.

Перевернув страницу, он пробежался глазами по другой надписи внизу: «Демон Душ». Лицо нечестивца действительно было чем-то схоже с неизвестным человеком из видений наследника: хитрый прищур, довольно обаятельная улыбка и темные волосы чуть ниже плеча. Но на последнее нельзя полагаться: если полистать сборник от начала до конца, то многие тут нарисованы лишь тушью, хотя в действительности, судя по письменному описанию, темноволосыми не были. Так что каждый портрет в сборнике, думалось У Чану, был написан крайне неправдоподобно. Местами даже можно заметить, как художник нервничал, создавая лик демона. А все из-за страха смертных перед Небесами, которые могли разгневаться из-за слишком красивого, притягательного изображения нечестивцев. С описательной частью дела обстояли куда лучше. Здесь люди постарались на славу. Боги – светлые духи-покровители, о которых смертные думают только хорошо, как бы там на самом деле ни было. Демоны – скверные существа, грязь к которым так и липнет, так что можно приписать им пару мерзких поступков, от них ведь не убудет, верно?

У Чан трезво осознавал, что эта подпись – «Демон Душ» – ничего хорошего ему не сулит. В третьем томе «Демонов и тьмы» о нем было написано много. Он ужасал всех не столько своими деяниями, сколько вопиющей загадочностью, неизвестностью, которая сочилась даже из его внешнего образа: никто не знал, что за тварь скрывается за маской демона Душ. Когда первого нечестивца, прозванного так, не стало, никто – ни небожители, ни смертные, ни даже многие из живущих во тьме – так и не увидел истинного лица следующего всемогущего владыки царства демонов. Следующий демон Душ словно растворился в тени и отдавал обезличенные приказы через своих доверенных. Темный владыка – самый богатый по количеству душ. И если многие из нечестивцев повышают свое могущество путем поглощения заблудших призраков или отнятых человеческих жизней, то он с этим не спешит. Невозможно представить, что за сила течет в его венах, ведь только по слухам его накопленный и припрятанный «душевный капитал» равен количеству людей, проживающих на Востоке или Севере. Видимо, поэтому он скрывает свою личность ото всех.

Тайна, повисшая над демоном Душ, пугала не только молодого наследника клана У и других смертных, но и всех небожителей. Для последних существовали три непостижимых вопроса: как можно найти того, кого не существует, откуда ждать удар и почему демон Душ бездействует? Над последней загадкой мучились как живущие под облаками, так и обитатели небесной столицы. Со временем все пришли к консенсусу, который вполне всех устраивал: этот демон – не более чем призрак, который сгинул и превратился в сказание.

И если этот не известный никому казался сейчас лишь страшным мифом, то предыдущий, демон Тьмы, был реальным ужасом, ведь он неоднократно давал о себе знать У Чану.

Глава 24

Часть 1

Господин Черный Феникс

Утром У Чана разбудил влетевший в его покои Мэн Чао. Ночь Северного убийцы демонов и так прошла мерзопакостно – ему пришлось обернуться вокруг своей оси восемьсот раз, прежде чем наконец уснуть и позабыть о лежащем на подушке сборнике, а сейчас головная боль снова вернулась. Как тут трезво думать, когда над ухом горланят?

Мэн Чао не унимался даже после утренней встречи с владыкой Луань, во время которой голова болела и у всех присутствующих. Когда юноши вошли в зал, Ба Вэньлинь, восседая напротив владыки и заручившись поддержкой других господ с Юго-Запада, требовала от достопочтенного объяснений по поводу случившегося в ущелье Шуйлун. Именуемый Луань Фэнхуа оказался человеком терпеливым и добродушным: он вежливо слушал все предвзятые обвинения наследницы Юга, не возмутившись ее словам. Лицо покорного господина лишь слегка заалело в смущении.

Легкая, несколько неловкая улыбка подчеркнула его сходство с единственной дочерью Ай: они были настолько похожи в своем поведении, что, казалось, от горячих выражений южанки он вот-вот начнет бледнеть и прикрывать лицо рукавом. И видя свое преимущество перед робким владыкой, юная госпожа продолжала на него налегать, пока не появился Мэн Чао. Войдя в зал, он тут же вмешался в разговор:

– Дева Ба, может, достаточно? Вы не успели приехать, а уже обвинили всех на своем пути. Затронули и Север, и Восток. Не кажется ли вам это лишним?

По своей глупости Цюань Миншэн вздумал уточнить:

– Разве будущая богиня обвиняла Север? Она лишь указала на причастность господина У к тем головорезам.

От раскатистого голоса Мэн Чао у многих зазвенело в ушах:

– Молодой господин У – будущий покровитель Севера. Обвинив его, госпожа очерняет весь его народ и вас, молодой господин Цюань, тоже. Мы уже прояснили этот момент, пока были в дороге к столице: из всех присутствующих У Тяньбао единственный уничтожил двоих демонов. Как можно продолжать твердить о его причастности, зная это? Скажите, и я замолкну!

Главный зал погрузился в тишину: никто из присутствующих не нашел, что добавить, кроме Ба Вэньлинь:

– Ваша преданность У Тяньбао трогательна, господин Мэн. Но вы упустили суть нашего разговора с владыкой. Причастность наследника Севера меня больше не волнует, мне нужны ответы на это! – Она со стуком положила на стол мешок. Из него пахну́ло чем-то едким, от чего все присутствующие невольно отшатнулись.

Развернув его, Ба Вэньлинь продолжила:

– Посмотрите хорошенько, раз считаете, что все это не настолько серьезно! – Буря эмоций захлестнула ее, и она встала из-за стола. – Если учителя с вами плохо занимались и вовремя не разъяснили, кто такие последователи культа демонов, то я сделаю это за них. Владельца этой руки даже нельзя назвать человеком, хотя внешне он им и был. Такой падали нужно гнить в каменных тюрьмах для нечестивцев вместе со своими хозяевами! – Ее презрительный взгляд пробежался по серым лицам господ. – Неужели вы не понимаете? Собака прислуживает тому, кто ее кормит, и пробил час, когда ее хозяин не вы! Будете и дальше так беспечны, вас загрызут среди ночи! Вскроют каждому глотку, пока вы спите в своих мягких господских постелях! И даже пискнуть не успеете, если такова будет их воля!

– Сестра! – встрял Ба Циншан.

Но это не остановило девушку.

– Последователи культов – это вам не доблестные воины, не высоконравственные заклинатели Поднебесной, не ваши слуги, готовые отдать свои жизни за вас. Это воры, убийцы, подлецы, насильники и мародеры. Нужно предпринимать хоть какие-то действия, а не сидеть в ожидании церемонии Посвящения!

Ба Циншан не сдержался и дернул ее за рукав.

– Прошу прощения, моя сестра не хотела никого обидеть, просто…

– Просто юная госпожа Ба ответственно подошла к данному вопросу, – обронил владыка Луань. Он тяжело вздохнул: – Прошу, не нужно извиняться за правду. Что есть, то есть. Давайте-давайте, присядьте и успокойтесь. Мы все прекрасно знаем, что культы демонов – порождение нашего неспокойного общества. На самом деле я был шокирован и предположить не мог, что настанет день, когда потребуется оберегать шествие будущих богов. Такое случилось впервые…

– Достопочтенный Луань, – обратился Ба Циншан, – последователи культов уже давно не скопище простолюдинов, поклоняющихся демонам. Мы изучили символ на руке – он самый настоящий. Сестра и я, мы уверены, что произошедшее в ущелье Шуйлун далеко не неудачная попытка навредить избранным. Тот, кто стоит за этим, преследовал какую-то иную цель, оттого и подослал к нам слабого противника. Поэтому настоятельно прошу прислушаться к нашим подозрениям и быть готовым ко всему.

Серьезный тон южанина насторожил владыку Луань:

– У вас есть мысли, кто это может быть?

– Нет, но говорю я так из собственного опыта. Юго-Запад уже давно считает, что демоны к чему-то готовятся, ведь…

Не успел Ба Циншан закончить мысль, как сестра пихнула его в бок. Они принялись о чем-то спорить, и, вернувшись к своему монологу, он добавил:

– Видите ли, владения семейства Ба уже давно страдают от нападок демонов и их последователей. Мы боремся с ними, уничтожаем их общины, но они словно из-под земли появляются вновь и вновь. Именно поэтому будущие боги с Юга-Запада по велению моего отца выдвинулись на церемонию Посвящения, уже готовые ко всему. Прошу прощения, что утаили это ото всех.

Владыка Луань пару раз кивнул и уточнил:

– Молодой господин, раз все так плохо, почему вы не обратились за помощью к соседствующим кланам? Мой дом всегда готов помочь, да и Север вам не откажет.

Ба Вэньлинь заметно помрачнела и издала несдержанный смешок, а Ба Циншан покачал головой.

– Благодарю. Мы справляемся. Нет нужды тревожить остальных, в особенности ваше семейство. В прошлом клан Луань достаточно пострадал, наш глава считает важным предупредить вас о настигающей опасности. – Южанин указал на мешок и добавил: – Это лишний раз доказывает. Настало время, когда всем нам следует быть бдительными, а еще лучше подумать о воле Агатового императора и жить в единстве и гармонии.

Многие в зале со стороны Востока с опаской восприняли его слова. Слуги зашептались, прикрывая ладонями рты, а господин Луань Фэнхуа затих, сбросив с лица непринужденную улыбку. Юг был корнем всех былых проблем, именно его бывший правитель много лет назад не удержался от соблазна и нарушил мирный договор между народами, предав огню войны дарованное его императорским величеством перо павлина. Тогда пострадало не только семейство Луань: войска южан уничтожили древние восточные кланы Го и Лун, а также западных Чжао. Никто не ожидал услышать об объединении трех сторон Поднебесной, особенно от Ба Циншана – кровного наследника бывшего тирана.

Владыка Востока вздохнул с сожалением и, отпив чаю, обратился:

– Простите, что вот так приходится менять тему, но вы отказываетесь от помощи, и я теперь не могу не поинтересоваться. Есть две новости, которые не так давно дошли до нас. Первая – известие о недавнем покушении на младшего господина Ба, брата вашего отца. Вторая – что богиня ветра из храма Наньюэ больше вам не благоволит. Так ли это?

Луань Ай, в недоумении хлопая глазами, перевела взгляд на стол Юго-Запада и увидела, как солнце на их стороне зашло: четверка будущих богов вместе со слугами за их спинами померкли.

– Мой ответ что-то изменит? – поинтересовался Ба Циншан.

Владыка покачал головой:

– Ох-хо-хо, ну что вы, что вы, юноша. Я лишь хотел узнать, как вы справились с этим, не более.

– Тогда… некоторые слухи правдивы. На дядю действительно было совершено покушение. К сожалению, перед нашим отъездом из столицы Наньчэн[88] он скончался. Ветра на Юге стали чуть более суровее, под стать нашему характеру. Не думаю, что подобное можно считать отказом Небес. Все наши земли застроены храмами (Наньюэ) в честь повелителя и богини ветров Лун Мэйфэн. Мы считаем, что у нее, как у небесного служителя, сейчас есть более важные дела.

Все уловили, как Ба Циншану было трудно говорить об этом, поэтому, когда он закончил, владыка Луань махнул рукой.

– Думаю, этого достаточно. Я вполне удовлетворен вашим ответом. Пожалуйста, примите наши искренние соболезнования и не подумайте ничего плохого… – Он не сдержался, мягко провел рукой по волосам дочери и растрогался: – Не могу вас не понять… Потому и беспокоился.

Из всех присутствующих только У Чан не понял, что именно этим хотел сказать Луань Фэнхуа, так как ранее не интересовался этой семьей. Мэн Чао показался ему не менее встревоженным, чем владыка. Поэтому, когда они покинули зал, У Чан расспросил товарища. Из разъяснений Мэн Чао он узнал, что госпожа Луань, супруга владыки и мать кроткой наследницы Востока, уже долгое время прикована к кровати. Странный мор сразил цветущую хризантему столичного сада Лунъюань. Ранее эта женщина считалась непревзойденным воином и властительницей стены Цветущего барьера, в свое время талантливая барышня затмила и покорила сердца многих. Земная бессмертная – так ее называл народ. Теперь же она доживает свои дни, изучая узор потолка своих покоев, не имея возможности говорить и даже пошевелиться.

Стоило попросить Мэн Чао рассказать, и его уже было не остановить. Только благодаря этой женщине Восток при разломе Поднебесной спасся от южных захватчиков. Луань Цзюйхуа, будучи еще ребенком, не побоялась ужасов войны и вышла на границу враждующих территорий. Люди смотрели на нее и видели еще совсем юный цветок, но уже такой колкий и не отступающий ни перед чем, словно неописуемо яркий бутон хризантемы. Оказавшись в безвыходной ситуации, видя гибнущий народ, она воздвигла вокруг территории Востока преграду. В одно мгновение до облаков проросла стена из лозы и множества других растений, что бесконечно вились и тянулись к небу, пока полностью не обогнули все восточные земли. Сколько бы ни старались захватчики пробиться, им это не удавалось – на месте, где, как казалось, вот-вот преграда падет, вырастали новые растения, а слишком усердные солдаты южных войск становились вечными пленниками неприступной стены. Люди, что оказались отрезаны от внешнего мира, молили юную Цзюйхуа отказаться от таких решительных мер, все переживали, что ее поступок станет гибелью целого народа, но все же неприступная хризантема из столичного сада смогла добиться всеобщего понимания и вернуть людям спокойствие.

Долгое время никто не мог переступить Цветущий барьер, чтобы попасть в сердце Востока – столицу Лунъюань, ровным счетом как и покинуть его. Все деловые и политические отношения с соседними территориями были в одночасье разорваны. Несчастным, что оказались в тот момент за пределами стены, до конца своих дней только и оставалось, что тешить себя болезненными воспоминаниями об отчем доме. Повзрослев, Луань Цзюйхуа разрушила заслон и продолжила род своего клана, но от черствости так и не избавилась. «Солнце восходит на востоке и садится на западе, реки текут неизменно сверху вниз, так пусть все так и остается» – такие слова слышали правители соседних земель на всякое предложение изменить сложившийся уклад.

Луань Цзюйхуа оставалась непреклонной даже перед супругом, и он понимал причины. Ни одна душа, что в свои юные годы спасает народ и принимает бразды правления кланом, более не сможет быть мягкой. Владыка часто слышал от своей госпожи: «Возможно, если бы я была помладше, а мои решения не были бы такими правильными, я бы и согласилась вернуть все обратно. Но западных Чжао нет, а значит, уже ничего не вернуть…»

Потому, когда владыка услышал об объединении, он предпочел оставить этот разговор, мягко улыбнувшись наследникам клана Ба. Во взгляде мужчины томилось желание выслушать Ба Циншана, но Луань Фэнхуа так ничего и не ответил, а это означало лишь одно – столь нелегкие решения принимать не ему.

Мэн Чао и У Чан вели беседу, покуда чужой голос не прервал их. Оба обомлели, только услышав, кто именно вышел из главного зала и заговорил.

– Ты белены объелась? – голос принадлежал Ба Циншану. – Что это было?! Мы просили о встрече с владыкой не для того, чтобы ссориться с семейством Луань, а теперь из-за твоих обвинений он и слушать нас не станет! В их семействе беда, а ты… Ты как отец – вечно несешь всякий вздор, не отделяя белого от черного!

– Все беды везде одинаковые! – прервала его Ба Вэньлинь. Ее слова грохотали, как молнии, среди стен коридоров. – Не будь таким беспечным, как наш дядюшка. Или случившееся с ним тебя ничему не научило?

Отойдя подальше, Мэн Чао произнес:

– Не стоит слушать как первых, так и вторых. Не наша война, не наше поле. – Он стукнул У Чана по спине и ускорился. – Будущим богам нужно думать не о политике, а о народе. Поэтому сегодня я тебя познакомлю со столицей!

Он словно как можно скорее хотел покинуть поместье, наполненное чужими разговорами, но замечание приятеля вынудило его остановиться.

– То-то, я смотрю, ты так тепло относишься к южанам, – обратился У Чан. – Неужели на самом деле господин Мэн желает объединения Поднебесной?

Уголки губ Мэн Чао нервно дрогнули. Наследник клана У продолжил:

– Будешь ли ты так же благосклонно относиться к семейству Ба, если их глава станет его величеством Сыном Неба? Дай подумать, как бы ты к нему обращался… Государь? Мое величество? Или, может, всемогущий владыка четырех народов?

– Что?! Нет, – Мэн Чао улыбнулся, но его улыбка сильно отличалась от обычной. – Лично отсеки мне правую руку, которой я пишу, если я когда-нибудь в жизни так обращусь к главе клана Ба! Поскорее бы вознестись и не видеть ничего подобного.

Из поместья с извилистыми коридорами молодые люди вышли не через южные парадные двери, как все, а с противоположной стороны – через выход для слуг и простого люда. Это могло бы показаться У Чану странным, если бы он не знал своего приятеля так хорошо. Мэн Чао же поступил так нарочно, чтоб затеряться среди толпы, отбиться от сопровождавших их слуг и лично провести Северного убийцу демонов по живописным просторам Лунъюань.

Когда они зашли за угол поместья, там их уже ждала тоненькая девчушка в синеватых одеяниях, которую невозможно было не узнать – Луань Ай.

На больших центральных улицах столицы было довольно шумно: зазывалы чайных, трактиров и местных павильонов отдыха голосили без остановки в попытке завлечь побольше приезжих. Если в Тяньцзинь – столицу Севера – ехали ради красавиц и металлов, то в сердце Востока – ради шелков, здешних красот, местной музыки и уникальной живописи. Каждый приезжий желал хоть одним глазком взглянуть на какую-нибудь знаменитую работу местных художников, чтобы сделать свою жизнь более значимой, или попытать удачу и устроиться в чей-то богатый дом, чтобы остепениться в Лунъюане.

У каждой лавки подмастерья без стеснения выставляли напоказ новые работы, было ли то блюдо или скульптура, изделие из дерева или фарфора. Всё здесь непременно украшалось вьющимся узором, напоминающим облака. В тени крыш на стенах висели недавно законченные художниками горные пейзажи, которыми местные очень гордились. Судя по обсуждениям людей, собравшихся вокруг одной картины и восхвалявших тонкую и точную работу мастера, каждый второй знал изображенное место. Казалось, все без исключения жители столицы от мала до велика смыслят в живописи.

– Вы только взгляните: тридцать три тысячи елей на горном мысе Юэхай![89] В прошлом этой красотой мог наслаждаться только клан…

– Ай-я, стоит ли средь бела дня вспоминать почивших? – прервал разговор мужчины покупатель рядом.

– Но как похоже на то место, да и каждое деревце словно живое!

Тут же в паре шагов звонкоголосый мальчишка приглашал прохожих испробовать чай в компании милейших красавиц и насладиться их танцами. Через дорогу другой юноша подбегал к людям и предлагал провести досуг в тишине и спокойствии среди редких работ, которые заведению подарили именитые мастера в знак признания и любви.

Мэн Чао без умолку рассказывал о происхождении идеально ровных улочек, жилых домов, которые все до единого были вымощены белым камнем, и о людях, что, только увидев сребровласого господина, бьют ему поклоны.

Естественно, интерес У Чана рос с каждой минутой и в итоге заставил молчаливого наследника сказать несколько фраз, прервав бурлящий поток слов товарища:

– Почему прохожие так странно себя ведут? Такое чувство, что я не покидал своих владений. Отчего они мне кланяются?

– Все очень просто, – Мэн Чао подвел У Чана к бронзовому зеркалу, выставленному на продажу. – Посмотри. Что ты видишь в его отражении?

С ночного инцидента не прошло и дня, поэтому У Чан немного побаивался встретиться со своим отражением. Он посмотрел украдкой и, отвернувшись, цыкнул:

– Тебя и себя.

– Странно… А мне видится хмурый молодой человек. Да и еще – ой, как неожиданно! – на его голове серебряные волосы! Вот уж незадача, добавь бороду – и из него выйдет самый настоящий горный дух, – смеясь, он повернулся к другу, но улыбка быстро сползла с его лица, как только он словил на себе хмурый взгляд У Чана. – Ч-что? Нечего на меня так смотреть… Не я же виноват, что ты родился с такой выдающейся внешностью. Неужели ты меня не слушаешь? Я неоднократно тебе рассказывал о народе Востока. Не исключено, что люди принимают тебя за потомка какого-нибудь старца… – Тут Мэн Чао поменялся в лице. Он обернулся вокруг своей оси и выдал: – Где… где дева Луань?!

Оба бросились обратно по дороге, которой шли. Смотря по сторонам, так сразу и не поймешь, которая из девушек могла быть Луань Ай: ярко-синий цвет платьица наследницы оказался излюбленным у восточных барышень. Да и к тому же почти каждая была схожа с ее ростом.

Запыхавшись, Мэн Чао остановился и принялся клясть собственное колено, обвиняя родителей в уродившемся в семье неудачливом сыне. Было жалко глядеть, как он сам себя проклинает, поэтому У Чан заверил:

– Молодая Луань, верно, вернулась в поместье.

Однако, как после выяснилось из рассказа Мэн Чао, с юных лет Луань Ай была привязана к родному дому, она не знала ничего за его пределами и была окружена заботой придворных дам. Из-за чахлой матери наследница отказалась от возможности иметь хоть какую-то личную жизнь и все свои пятнадцать лет посвятила ей. Услышав подобное, уже становится не по себе, а стоит представить маленькую девчушку, пытающуюся изо дня в день заговорить с прикованным к кровати родным человеком, так и вовсе сердце обливается кровью. Единственная дорога, которой Луань Ай доводилось ходить в одиночестве, состояла из ста пятидесяти семи шагов от северных до южных покоев. В остальном молодую госпожу всегда сопровождало скопище слуг. И Мэн Чао был об этом хорошо осведомлен, потому что сам проживал в поместье Луань. До самого отъезда на Север он и наследница практически не виделись, им случалось встретиться лишь несколько раз, да и то случайно. Луань Ай была отдалена от политических вопросов, Мэн Чао, напротив, каждую минуту проводил подле владыки, которого окружали советники и генералы. Поэтому, если их пути и пересекались, он отвешивал ей уверенный поклон, а она ему кротко улыбалась.

У Чан не в силах был примерить ее судьбу на себя: сколько он себя помнил, в его семье у всех со здоровьем был порядок. Если не считать нервных срывов матери, конечно. Вот кому, по его мнению, действительно нужен был лекарь. И даже в самые суровые зимы никто в поместье У не болел. Поэтому он и представить себе не мог, каково на самом деле часами сидеть у постели больного родственника.

В конце рассказа Мэн Чао добавил:

– Владыка больше всего боится, что юная Луань повторит судьбу своей матери, поскольку в венах обеих течет кровь первой главенствующей госпожи, которая основала древний клан. Мало кто знает: хворь, сгубившая госпожу, – это сила, передающаяся из поколения в поколение в клане Луань.

У Чан не удержался от уточнения:

– Откуда человек, носящий фамилию Мэн, знает даже такие подробности? Подобное в библиотеках не хранится, а если это слухи, то уж слишком странные. Никто из сплетников не выдумал бы такое для потехи. Людей не интересует чужое горе, им подавай веселье и грязь, перемешанные в одной чаше для питья…

Оказалось, владыка Востока во многом доверяет Мэн Чао, прямо как родному сыну. Пока оба юноши шли обратной дорогой, Мэн Чао продолжал просвещать приятеля. Семейство Мэн, а точнее, предок молодого Чао – прапрадед Мэн Цзюнь – был главным полководцем в войске Агатового императора. Заслуг того мужчины во времена объединения Поднебесной было не счесть, но в один из дней, когда всё в одночасье рухнуло и карта территорий его величества надорвалась вместе с его смертью, кланы начали делить земли между собой. В этот раз власть Сына Неба не передалась кому-то достойному по праву, а ушла в загробный мир вместе с правителем. Военачальник Мэн оказался доблестным и благородным, он не отвернулся от народа и не забыл волю своего почившего правителя, который желал единения и гармонии в Поднебесной.

Но как бы Мэн Цзюнь ни старался, сколько бы кланов к нему ни примыкало, то, что должно было сгинуть, находило новые пути к разрушению. В итоге в его командовании осталась малая доля войска, силы которой постоянно убывали, как вода из треснувшего сосуда.

За ним стояли двое сыновей: старший, почти достигший девятнадцатилетия, и младший, лет семи. И если за первого беспокоиться не стоило, так как он везде следовал за своим отцом – и в огонь и в воду, – то за второго его сердце болело. Военачальник был здравомыслящим человеком, четко осознающим, что станет с его родом, если он не бросит остаток сил на защиту границ хотя бы одной части Поднебесной, поэтому в один из дней он и следовавшая за ним армия явились к семейству Луань.

Он был наслышан о доброй воле местного главы, сжалившегося над одним сиротой из семейства Го, чьи родители преследовали ту же благородную цель, что и военачальник Мэн. Зная это, он рискнул всем, что у него было, и, несмотря на свою гордыню и амбиции человека, что ранее жил в трех шагах от Сына Неба, все же преклонил колено перед кланом. Их силы объединились, а главы Луань не подвели бывшего императорского военачальника и воспитали его младшего наследника как собственного сына. Мэн Цзюнь и его старший сын так и не вернулись с поля битвы, раскинувшегося на границе территорий Юга и Востока. Из плохо сохранившейся книги по истории, которую Мэн Чао отыскал среди вороха других в библиотеке клана Луань, он узнал, что его прапрадед вместе со своим сыном и остатком императорской воли сгинули под нескончаемым столбом огня, простирающимся до небес.

Впредь с того злосчастного дня по указанию главенствующих Луань все из семейства Мэн стали считаться близкими родственниками клана. Но, даже несмотря на это, Мэн Чао жил отдельно со своими родителями. Жизнь их была довольно скромной, чуть лучше, чем у чиновника низшего сословия: одежд не штопали, но и изысканных шелков не носили. И когда положение его семьи совсем ухудшилось, владыка Востока решил поступить так же, как когда-то поступили предки его безгранично любимой супруги: помог им в трудную минуту. Луань Фэнхуа забрал юного Мэн Чао с собой, благодаря чему сейчас тот может гордо стоять рядом с Северным убийцей демонов, называя себя будущим благодетелем, а к У Чану обращаться на «ты». Последние десять лет он жил в поместье восточных правителей, изучая различную литературу и рассуждая на политические темы с достопочтенным владыкой. Как раз он и посвятил будущего бога в историю жизни наследницы и поведал о своих переживаниях.

Когда Мэн Чао наконец закончил рассказ, У Чан пихнул его и мотнул головой в сторону. Юноша обернулся туда, куда указал приятель, и увидел среди толпы тоненькую фигурку в темно-голубом одеянии. Он ринулся к девушке со слезами на глазах.

– Прекраснейшая, милейшая Луань, зачем вы так со мной? Вы хотите, чтобы этот несчастный скончался от тревоги?

Девушка обернулась и низким, басовитым голосом ответила:

– Господин, вы совсем совесть потеряли? Пристаете средь бела дня!

У Чан, стоявший за спиной несчастного товарища, закатился в смехе, да так громко, что несколько человек, толпящихся у лавок со всякой всячиной, повернулись посмотреть, что же там происходит.

– Мэн Чао, и правда, что это ты удумал? Я был о тебе лучшего мнения, а ты, оказывается, тот еще развратник и плут!

Подняв глаза на девушку, Мэн Чао чуть не опустился на колени с извинениями, но У Чан подхватил его под руку и отвел в сторону.

– Чан-Чан! Как подло! Я, между прочим, искренне всплакнул, а из-за тебя воссоединение превратилось в обман и домогательство!

– Ничего-ничего, тебе иногда полезно, не все же время меня доставать. Вот, можешь поплакать во второй раз, от тебя не убудет, – У Чан вывел его за руку из толпы и вновь кивнул в сторону.

– Что за шутки, откуда в тебе столько коварства?

У Чан отпустил его:

– Ох, просто присмотрись хорошенько.

Другая девушка в схожем одеянии на вид ничем не отличалась от предыдущей, но вот ее поведение и голосок оказались до боли знакомыми. Она робко подпрыгивала в попытке выглянуть из-за спин людей и махала рукой, тихо щебеча:

– Г-господин! Г-господин лавочник!

За ее спиной раздалось «кхм-кхм», и, обернувшись, она узрела две фигуры, что тенью нависли над ней. Мэн Чао взмолился:

– Госпожа! Мое сердце перестало биться, когда вы пропали! Вы хотите, чтобы я скончался прямо на улицах Лунъюань? Более ужасной смерти и придумать нельзя! За что вы так со мной?!

Закончив, он пихнул приятеля локтем и взглядом намекнул: «Скажи и ты». Кашлянув в руку, У Чан слегка замялся и лишь добавил:

– Д-да…

Потрясенный этим, Мэн Чао поднял одну бровь и заглянул в лицо товарища с выражением: «Д-да?»

– Д-да… Вам, госпожа, следовало нас… кхм, следовало Мэн Чао предупредить, если вы хотели заглянуть в одну из лавок, – закончил мысль У Чан.

Луань Ай удивленно похлопала глазами:

– Но… Я же вас предупредила. Вы разве не стояли все это время рядом со мной?

Оба юноши переглянулись и принялись пихать друг друга.

– Это ты виноват…

– Чего это? Это из-за твоей глупой болтовни о красотах столицы я не услышал, поэтому не перекладывай с больной головы на здоровую!

– Ты выше меня, так что…

– Чего-чего? Когда это от роста стал зависеть слух?

– Значит, признаешь, что виноват?!

Не разбираясь в их перешептываниях, наследница протянула им маленький серебряный слиток.

– Скажите, этого будет достаточно?

– Для чего? – с улыбкой уточнил Мэн Чао и наступил на ногу приятелю.

Луань Ай указала рукой на прилавок, вокруг которого столпились покупатели и на котором лежали сладости. Мэн Чао протиснулся через зевак и, увидев водяные каштаны в сиропе, издал вздох разочарования.

– Дева Луань, вы действительно хотите их? Жаркое солнце их нагрело, а тень сделала тверже камня. Боюсь, этот каштан даже клинком не разрубишь.

Наследница покачала головой:

– Н-но мой народ их так любит, здесь целая очередь… Я обязана узнать, что в них такого!

Особенным в этих сладостях был лишь сахар, что являлся редким ингредиентом на Востоке. Торговцы везли его с самого Юга, только в столице-то его и встретишь. Весь ажиотаж и яйца выеденного не стоил. Мэн Чао понимал это, но ничего не мог с собой поделать.

– Боюсь, и на вкус они могут показаться вам отвратительными… – произнес себе под нос он, расплачиваясь с продавцом.

Он взял одну палочку с насаженными на нее пятью каштанами и, обернувшись, увидел то же непонимание, что испытал сам несколько секунд назад, в глазах приятеля. У Чан скорчился, подумав: «Что это?» На вид лакомство больше напоминало ожерелье из янтарных круглых камней, переливающихся в лучах света, нежели что-то съедобное.

– Вы… вы зачем это купили? – поспешил с вопросом У Чан.

Мэн Чао только тяжело вздохнул и передал сладкое угощение наследнице. Когда Луань Ай взяла его, то сразу поняла, что в руках все еще держит слиток серебра.

– А… мы что, не расплатились?

– Расплатились, – Мэн Чао опустил руку Луань Ай, в которой она сжимала слиток. – Но стоимость подобных угощений даже монеты серебра не стоит. Не переживайте о таком, лучше попробуйте.

Она кивнула, прикрыла рукавом половину лица и откусила. Из ее маленького ротика тут же вылетело: «Ой!»

– Что такое?

– Не вкусно?

Луань Ай покачала головой и, прижав ладонь ко рту, протянула юношам практически нетронутое угощение. От укуса на верхнем слое сладости из застывшего сахара не осталось и следа, а гладкая поверхность продолжила игриво бликовать на солнце.

– Я так и думал… – проговорил Мэн Чао и предложил: – Пойдемте вон в ту чайную, там вы каштаны и съедите.

Зайдя в прохладное помещение, наполненное цветочными ароматами, троица наткнулась на пожилого хозяина павильона и его помощника лет десяти. Мужчина плавно махнул рукавом, указав на дивное местечко, рассчитанное на четверых, и усадил пришедших, заранее уточнив:

– Милые гости, чего бы вы изволили? Только скажите – для вас все бесплатно! – Хозяин чайной быстро смекнул, кто перед ним стоит. – Сегодня для нас необычный день, три будущих бога Поднебесной выбрали именно мою чайную, теперь он будет записан и вывешен! – Мужчина указал рукой наверх.

Над головами посетителей не было пустого места: под потолком висели белые, красиво расписанные бумаги. Мэн Чао прищурился и прочитал:

– «Чайный росток тянется к солнцу – солнце тянется к чайному павильону Нуаньгуан»?[90] Звучит, как…

– Предсказание, молодой господин! – прервал его звонкий голос юного помощника чайной.

Хозяин заведения хотел было отвесить мальчику затрещину за то, что тот перебивал господ, но не успел. Услышав это, Луань Ай засветилась, как солнце, и мягко повторила:

– Предсказание?

– Да, госпожа, – заговорил хозяин с улыбкой. – На втором этаже павильона Нуаньгуан вы можете попытать удачу, встретившись с Му Юйбао[91], матерью предсказаний. Желаете?

Наследница с горящими глазами обернулась к Мэн Чао и, молча похлопав ресницами, услышала:

– Конечно, сходите, если желаете.

Юный помощник сопроводил ее наверх, а хозяин вновь поинтересовался:

– Господа, чего этому скромному вам подать?

– Подайте два чайника: фирменный и жасминовый, – и после небольшой паузы Мэн Чао добавил: – Ох, и еще. Хозяин, дайте нам, пожалуйста, небольшой нож и блюдце.

– Х-хорошо.

Мужчина удалился, и У Чан спросил:

– Почему не заказал один чайник?

– Потому что второй раз пробовать дурман-чай я тебе не позволю. Он вон что с тобой сотворил – бродил полночи по западному крылу поместья… – не успел он договорить, как самый маленький кухонный ножик уже лежал на их столе.

Легким движением Мэн Чао снял один водяной каштан с палочки и положил на блюдце. Раздался треск, и засахарившееся угощение раскололось пополам.

– Этот каштан может стать неплохим орудием убийства, – проворчал он, раскалывая остальные засахаренные плоды. – А его еще и за три бронзовые монеты продают! Немыслимо!

Смотря на все это, У Чан умилился:

– Заботишься о молодой Луань, как о младшей сестре. Разве такому, как ты, хлопотному и внимательному, нужен еще и младший брат, которого ты зовешь Чан-Чан?

– Конечно, еще как нужен!

«Ну-ну!» – подумал про себя У Чан.

– Ты просто ничего не смыслишь в отношениях брата с сестрой и брата с братом, – продолжил Мэн Чао. – Это как два разных пути просветления: одна дорога усыпана лепестками заботы и беспокойства, другая пропитана духом товарищества.

– Ох, как поэтично. Сразу на двух лодках пытаетесь устоять[92], господин Мэн.

Мэн Чао усмехнулся:

– Перестань. Вновь играть с тобой в идиомы я не собираюсь. Ты все превращаешь в соревнование на мечах: каждое мое предложение будет поражено лезвием твоего острого ума!

Глава 25

Часть 2

Господин Черный Феникс

Наконец чай был подан. После первого глотка Мэн Чао украдкой взглянул на У Чана и вкрадчиво произнес:

– Я непременно хочу познакомиться с твоим учителем. Интересно посмотреть на этого достопочтенного, что вырастил такого холодного юношу, настоящую ледышку.

– Ледышку?

– Да ты посмотри на себя, даже в таком тихом и умиротворенном месте сидишь, как на похоронах. – Мэн Чао привстал и ткнул У Чана в точку между бровями. – Да расслабь ты уже лоб! Не то морщины появятся, и никто в тебя не влюбится.

У Чан потер лоб и выплюнул:

– Если ты судишь людей по количеству морщин на их лице, то это тебе любовь не светит. Кому нужен такой придира!

– Эх, Чан-Чан, я забочусь о тебе. Если бы я не был к тебе так добр, стал бы рисковать ночью, чтобы пробраться в библиотеку поместья Луань?

Отставив чайник, У Чан принялся заинтересованно слушать.

– Значится, вот как. С демоном Тьмы прошлой ночью мы разобрались, а вот со вторым нечестивцем, что тебе привиделся, все оказалось сложнее. Как тебе, должно быть, известно, о демоне Душ нет достоверных записей: никто не знает, как он выглядит, есть ли у него особые знаки или приметы. Но на одной из пыльных полок библиотеки я нашел любопытную книгу с мифами, дошедшими до нас с Запада. Есть поверье о духе Тяньгоу[93]. В самом начале я не понимал, почему Тяньгоу приписывают два лика – черной собаки и белой лисы. В легендах говорится, что дух собаки – злой. Он желал всеми возможными способами заполучить солнце и его силу. И пара записей летописцев о странных явлениях, что повторялись неоднократно, тому подтверждение: средь бела дня землю застилала кромешная тьма. По легенде, у злого духа Тяньгоу был противник – молодой господин с луком и стрелами, он-то и прервал череду пожирания демоном солнца, заставив поначалу пса выплюнуть его, а после объявив ему войну и покончив тем самым с затмением. Все это лишь миф, напоминающий мне ваши северные астрологические записи. Созвездие из семи ярких звезд имеет то же название, и его обнаружили как раз ночью после очередного затмения, поэтому рассказ о духе можно воспринять лишь как вымысел.

На лице У Чана мелькнула тень досады.

– Столько слов из тебя сейчас вылетело, а толку!

– Да ты подожди… О белом лисе Тяньгоу я же еще не поведал! В записях и книгах библиотеки Луань было мало что сказано, но вот о молодом господине, что сразился с духом черного пса, есть кое-что интересное. Есть одна легенда, где говорится, что вначале он повстречал черного, как ночь, пса, а потом его младший брат странным образом зачах, исхудал и в скором времени умер. Когда он пришел навестить брата, то увидел, что рядом с хладным телом мальчика сидит больших размеров лис с белоснежной головой. По-видимому, то и был демон Тяньгоу, поскольку, когда на крик юноши сбежалась толпа слуг и охрана, лис вдруг раз – и предстал перед ними в облике той самой черной собаки. В конце этой истории говорится, что юный господин пустил стрелу в исчезающего в ночной мгле демона. Думаю, стрела настигла непрошеного гостя, ведь более в округе дети не болели. А когда об этом прознали другие семьи, так его ознаменовали как будущего хранителя маленьких сыновей. И все это я к чему: этот молодой человек вел записи перед вознесением, и в них он поклялся, что расквитается с демоном, забравшим душу его брата, которого зовут Мокуан!

Когда Мэн Чао сделал паузу, чтобы подогреть интерес собеседника, У Чан цыкнул:

– И? Что мне до этого Тяньгоу или Мокуана? Я так понимаю, тебя уже унесло далеко от темы демона Душ?

– Видишь ли, Чан-Чан, я не уверен насчет изображения демона Душ в «Сборнике темных богов», но… Прошлой ночью в библиотеке я понял, что шел не по тому пути. – Мэн Чао аккуратно вытащил из рукава сложенный листок. – Нужно было искать лиса с белоснежной головой, а не демона Душ!

На вырванной из какой-то книги странице был изображен мужчина лет двадцати восьми с детально прорисованными чертами лица. Только взглянув на него, У Чан подскочил, не выпуская бумаги из рук, и воскликнул: «Он!»

– Он, так он, сядь! – Мэн Чао несколько раз ткнул пальцем в изображение и продолжил: – И вот тут все становится еще запутаннее. Неизвестно, кто написал этот портрет, но прозвище изображенного – Мокуан. Я копался в сохранившихся бумагах и книгах с Запада и узнал, что он и есть белый лис Тяньгоу и…

– И?

– Кхм, он и есть демон Душ.

Взгляд У Чана затуманился, глаза словно застилала пелена воспоминаний о прошедшей ночи. Он отпил жасминового чая и услышал:

– Но с ним все очень и очень странно. Мокуан не числится в списке имен, которые принадлежали владельцам титула демона Душ. Этот список с момента основания всех трех миров был покрыт мраком. Однако есть несколько записей о правлении духа Тяньгоу, получается, он все же занимал место владыки царства демонов. Ниточка обрывается именно на нем, поэтому я могу лишь предполагать, что Мокуан и есть демон Душ. Тогда получается, что он к тебе прошлой ночью со своим приспешником, правой рукой, и приходил.

– Правой рукой?

– Именно. Тот ворон из твоего сна и человек, погруженный во мглу, из видений – демон Тьмы. Он один из сильнейших темных богов, и он же является самым близким к владыке царства демонов. Не знаю уж, что ты… – не договорив, Мэн Чао сначала замолк, а затем проскрипел: – А он что здесь делает?

У Чан украдкой глянул за спину и увидел Ба Циншана, вошедшего в павильон. Мэн Чао поторопил:

– Быстро убери это!

И листок с изображенным демоном скрылся в рукаве У Чана. Ба Циншан зачем-то махнул рукой в их сторону во время разговора с хозяином чайной и спустя минуту уселся за их стол.

Мэн Чао и У Чан, сидя друг напротив друга, молча переглядывались, пока пожаловавший сам не завязал разговор:

– Извините, я не желал мешать вашей компании. Но, выйдя в город, я осознал, что плохо понимаю местный диалект, поэтому, заметив вас в толпе, я…

Его речь прервала Луань Ай, упавшая на стул рядом. Мэн Чао взглянул на нее и взволновался:

– Что-то не так? Вы не выглядите счастливой после посещения предсказательницы. Она вас чем-то расстроила?

– Н-нет… – надув губы, прошептала она. – Я думала услышать о моих будущих достижениях, о том, каким человеком я стану, как сильно буду помогать своему народу…

– А что в итоге? – У Чан нахмурил брови.

– В итоге она увидела церемонию принятия власти и свадьбу! Я не желаю вступать в брак! Все эти годы я читала о подвигах матушки и желала быть, как она!

– Дева Луань, – обратился к ней южанин, – но разве предсказание такое плохое? Для подвигов нет ограничений, вы можете их творить как до, так и после замужества.

– Не хочу! – воскликнула наследница, облокотившись на стол и закрыв лицо ладонями, а после пробубнила: – Вам-то она точно не свадьбу предскажет…

По чайному залу вихрем пронеслось громогласное тройное: «Нам?»

– Да… Она сказала, что ждет вас наверху… Северного, южного и восточного господинов.

Юноши переглянулись, и Ба Циншан предположил:

– Думаю, стоит к ней заглянуть. Разве могла она знать обо мне?

Мэн Чао отреагировал на его слова с долей иронии:

– А я не думаю, что это хорошая идея – идти к женщине, имя которой созвучно с Му Юйбао – Мать Предсказаний. Звучит как выдуманное прозвище. Слишком храбро себя так называть! Пожалуй, я откажусь, – уверенно закончил он и пододвинул маленькое блюдцо к поглощенной печалью наследнице.

Луань Ай принялась пробовать засахаренные каштаны, поглядывая большими глазами то на одного, то на другого.

– А что, если гадалка и у тебя увидит брак? – У Чан взял товарища за плечо. – Не сходишь – не узнаешь. А откажешься, я ни слова тебе не расскажу о том, что она мне предсказала.

У Чан сжал его плечо посильнее, мотнув головой в сторону двоих, сидящих напротив него, то ли указав на Луань Ай, то ли намекнув, что не желает идти без него в компании Ба Циншана. Мэн Чао и пары секунд не дали на раздумья: оба наследника быстро подняли его под руки и повели наверх.

Только они ступили на лестницу, как их окутал цветочный аромат, легкий, но довольно навязчивый. И чем выше они поднимались, тем больше нотки стали вытесняться дурманящим душком. Ба Циншан замедлился и проронил:

– Двухсотлетняя хризантема?

Двое за ним тоже остановились, и Мэн Чао уточнил:

– О чем это ты?

И лишь когда запах настиг наконец и его, он понял, что речь идет о знаменитом виде алкоголя.

Жители Востока ассоциировали главенствующую госпожу Луань с благородным цветком хризантемы, выросшим когда-то из маленького бутона. Даже на гербе семейства красовалось желтое многостеблевое растение. Люди столь сильно восхищались им и его свойствами, что из цветков хризантемы начали производить все возможное: масла, лекарства, чаи, вино.

Мэн Чао, лишь учуяв первые нотки аромата, сразу смекнул, о какой именно двухсотлетней хризантеме идет речь, ведь возраст госпожи Луань как раз перевалил за две сотни, а если точнее, ей было уже двести сорок четыре года. На свой возраст госпожа ни капли не выглядела. С виду ей можно было бы дать тридцать, а то и все двадцать восемь лет. Причина ее вечной молодости кроется в застоявшейся в жилах духовной энергии. С раннего возраста, когда в ней пробудились силы, ее заклинательный дар расцвел. Но лишь до момента рождения юной наследницы – Луань Ай. Чуть меньше пятнадцати лет назад недуг госпожи повлек за собой необратимые последствия, и ее энергия застыла в меридианах ее тела, превратив хозяйку в неувядающий внешне цветок. Все вокруг нее взрослели и старели, а хворь заставила ее молча за этим наблюдать.

Люди, прознав об этом, поступили хитро: вино, что производили из хризантем, начали звать двухсотлетним, желая тем самым намекнуть судьбе, что госпоже Луань не более чем две сотни лет, а после и возраст женщины перестали считать, обращаясь к ней только – Двухсотлетняя Хризантема.

Подобные прозвища нередко носили благородные господа и дамы Востока: Рукописный Жрец из семейства Лю, Красный владыка, то же самое, что и Агатовый император, Белый господин из семейства Го, Речная Красавица из семейства Лун и многие другие.

Когда юноши открыли двери в большой зал, из которого распространялся пьянящий аромат, вопросов ни у кого не осталось, почему запах такой сильный: все помещение было утыкано тлеющими палочками, слева и справа от входа стояли пустые емкости из-под вина, а в центре на столе красовалась большая курильница, из которой валил густой дым. Дышать становилось все труднее, и все трое принялись махать руками, чтоб хотя бы немного развеять нависающее над ними дурманящее облако.

– Ой-ой, молодые господа! – раздался голос из-за стола в центре комнаты. – Прикройте дверь, не то выпустите весь этот дивный аромат, а вместе с ним и мои мысли!

Мэн Чао, борясь с першением в горле, поинтересовался:

– Тетушка, как вы можете здесь находиться? Так можно и сознание потерять!

Но фигура, что уже стояла в паре шагов от них, лишь помотала головой, махнула рукой и вновь потребовала:

– Дверь! Дверь!

У Чан был ближе всех к выходу. Он нащупал ручку и закрыл дверь.

– Ах, присаживайтесь, давайте-давайте! – поторопила предсказательница.

По тому, как она подгоняла юношей, создавалось впечатление, что ей было невтерпеж взглянуть на будущих богов. Вот только гости ее рвения не разделяли: попав в столь прокуренное помещение, они только и думали, как бы быстрее покинуть комнату.

Все трое плюхнулись на мягкие подушки перед столом. В облике пожилой дамы не было ничего примечательного: черные, аккуратно уложенные волосы с парой седых ниточек, довольно старомодный макияж и устаревший фасон белого одеяния. Зато от нее невероятным образом разило алкоголем. Женщина улыбнулась, а когда заговорила – глаза юношей так и ударили ручьем слез.

– О-о-о-ох, мне сами Небеса благоволят. Три будущих бога с трех территорий! А внешне-то как вышли! Удача улыбается вам, вы только гляньте на себя, один краше другого. – Она склонилась над столом и принялась разглядывать их лица. – Ох, мужественный лик северян, стальной взгляд южан и складные черты восточных господ, хорошо-хорошо…

Она отстранилась и села на место, тем самым позволив гостям выдохнуть. Мэн Чао посмотрел на остальных так, что его невозможно было не понять. Глазами он пытался намекнуть: «Давайте уйдем…» Но не успели Ба Циншан и У Чан кивнуть в ответ, как на столе возникли резные дощечки для гадания.

– Каждый из вас должен отрезать маленькую прядку своих волос и положить в красный мешочек.

Предсказательница протянула морщинистую руку с мешочками, на которых было вышито: «Мэн Фэн», «У Чан» и «Ба Цыцзы»[94].

Мэн Чао уже хотел возмутиться на просьбу гадалки, но, украдкой глянув на тканевые мешочки, загоготал:

– Уважаемый Ба Циншан! Тебя в быту зовут Цыцзы? А-ха-ха, не думал, что такой гордый и сановитый господин Ба назовет своего наследника просто вторым сыном! Ба Цыцзы, что такого ты сделал своему отцу, что он дал тебе не имя, а прозвище?! А-ха-ха!

Ба Циншан поджал губы в попытке сдержать рев гордыни:

– Родился вторым сыном, что ж тут непонятного…

Улыбка Мэн Чао неловко сползла:

– Постой, но разве ты не единственный сын в главенствующем семействе Ба?

– Теперь уже да.

Между ними повисла неприятная тишина. У Чан повертел свой мешочек, на обороте которого помимо имени была вышита пестрая утка-мандаринка, и спросил:

– Зачем нам это делать? Довольно необычный способ расплаты. Думаю, пары серебряных монет за предсказание будет более чем достаточно…

Но стоило ему потянуться к поясу, чтобы достать мешочек с монетами, женщина его остановила. Она взяла У Чана за ладонь и мягко похлопала по ней второй рукой.

– Мои гадания бесценны, они не стоят смертных денег. Куда бы я ни пришла, мне всё дают бесплатно, поэтому Му Юйбао ни в чем не нуждается. А вот то, что останется после вас, когда вы вознесетесь, будет дорого стоить.

Женщина улыбнулась, не отводя свой пристальный взгляд от У Чана. Морщинистые губы пожилой дамы, из-за которых виднелось отсутствие передних зубов, в совокупности с диким блеском в глазах нагоняли жути.

У Чан поинтересовался:

– Но тогда как с вами расплачиваются те, кто не собирается стать богами?

– Оставляют что-то ценное для них, – женщина выпустила ладонь наследника из рук и пояснила: – Сейчас я вижу, что у вас нет при себе ничего, что бы меня заинтересовало, поэтому вы можете расплатиться лишь частичкой себя. После того как вы вознесетесь, я помещу ваши локоны на алтарь и буду вам молиться – так вы точно услышите мои просьбы.

У Чан недовольно поморщился, и она вновь заговорила:

– Если молодой господин задумался о важных вещах, которые он может мне принести, то не спешите. Я сама за вас отвечу, – она показала два морщинистых пальца. – Сейчас у вас с собой два дорогих вам дара: меч и письмо. Вы действительно хотите что-либо из этого мне преподнести?

Мэн Чао и Ба Циншан взглянули на У Чана, который застыл в удивлении.

– Н-нет, – ответил он и в тот же миг отрезал серебристый локон ножницами со стола.

Другие последовали его примеру и тоже отрезали от своих волос по пряди. Мэн Чао уточнил:

– А что оставила вам дева Луань?

– Как и вы, локон, – женщина довольно потрясла мешочком с надписью «Луань Чуньхуа» и, хихикая, спрятала все мешочки под столом. – Ну, начнем! Перед вами, молодые люди, дощечки из черепашьего панциря. Каждый должен выбрать по одной, а после положить вот в эти бронзовые чаши, чтобы они прогорели, – договорив, женщина поставила на стол все необходимое. Юноши заглянули в емкости, на дне которых, потрескивая, тлели угли.

У Чан уточнил:

– Но тогда дощечки полностью сгорят.

– Нет-нет. – Женщина пододвинула наполненные жаром чаши ближе к будущим богам. – Кладете и ждете. Когда на панцире начнут появляться трещины, я их выну и загляну в судьбу каждого.

Все трое, сомневаясь, проделали то, о чем попросила гадалка. У Чан последним бросил в угли дощечку, но внезапно, как только черепаший панцирь вспыхнул ярким пламенем, его охватила паника. Тетушка потянулась к его чаше, и мысль о том, что она может узнать лишнего, взяла верх над наследником. У Чан аккуратно накрыл емкость перед собой ладонью, пододвинул к себе и произнес:

– Тетушка Му, еще рано, давайте… давайте я буду последним?

Пока она будет предсказывать будущее другим, думалось У Чану, выбранная им дощечка дотлеет. Тогда, если повезет, предсказательница не увидит самого важного – происхождения Го Бохая. Если кто-то узнает, что наставник наследника как-то связан с демонами или сам является таковым, на этом не то что прервется начавшийся путь будущего бога – весь клан У и даже весь Север ждет несмываемый позор. В его голове воцарился хаос: а что станет с самим Го Бохаем, когда скопище солдат и заклинателей Поднебесной окружат его? Получается, не желая того сам, ученик станет виновником бед, которые свалятся на голову учителю, даже если тот и не окажется нечестивцем…

Но тетушка Му не стала и слушать: лишь шлепнула У Чана по руке, из-за чего он обжегся.

– Не нужно стесняться, господин, – произнесла она. – Я уверена, вас ждет светлое будущее.

Мэн Чао ткнул его локтем и прошептал:

– Ты чего творишь? Сам же настаивал…

– Н-не знаю…

Женщина цыкнула на них, заставив замолчать, и начала спорить сама с собой:

– Очень странно… Ого! Быть такого не может!

У Чан всем телом напрягся, а за ним, осознавая, что они следующие, запаниковали Мэн Чао и Ба Циншан.

Невозможно было понять, что именно делает и видит гадалка: постоянно крутя в руках дощечку, она задумчиво охала, а пару секунд спустя положила все еще потрескивающий от жара панцирь на стол, потянулась к своему вину.

Цин-н-нь! – Она поставила пустую чашу и, бубня что-то себе под нос, стала рыскать в книгах.

Увидев, что гадалка не может справиться с собственной работой и обращается к справочнику прямо перед клиентами, Мэн Чао и Ба Циншан спокойно вздохнули. Если так подумать, то брак – это же самое первое, что в подобных справочниках рекомендуют говорить барышням.

Пока гадалка читала, водя одной рукой по строкам книжицы, второй она умудрялась наполнять чашу вином.

– Ай-я, – женщина издала звук, полный досады, и вновь одним махом опустошила бокал. – Мне понадобятся лист и тушь?

После ее риторического вопроса и У Чан обрел некое спокойствие. Ведь, если бы она увидела что-то, связанное с демонами, она бы не погрузилась в макулатуру, а заголосила, указывая пальцем на него. Но радоваться было рано, и, как оказалось, что-то серьезное она все же рассмотрела.

Тетушка Му достала лист, тушечницу и кисть и быстрыми круговыми мазками начала переносить рисунок из книги. Спустя несколько секунд она показала свое творение:

– Прошу!

На желтой бумаге был нарисован круг, в котором томилось подобие двух рыб, плывущих друг за другом. Мэн Чао прищурился и промолвил:

– Символ гармонии?

Она шлепнула любопытного кистью по лбу и возразила:

– Балда, в предсказаниях этот символ значит роковая судьба, то, что непостижимо для простых смертных!

– И что же для господина У это значит? – поинтересовался Мэн Чао, заранее прикрывая лоб от второго удара. – Он достигнет высот? Или сделает то, чего никому не удавалось?

– Этого я не знаю… Предсказательница Му ничего больше сказать не может, поскольку трещины на дощечке будущего бога Севера пересекаются множество раз, – она отдала лист У Чану и потянулась за остывшей дощечкой Ба Циншана. – О-о-о, молодой господин, вас ждет большое разочарование, которое вы предугадать заранее не сможете, – поймете, только столкнувшись с ним.

Услышав ее слова, Мэн Чао не смог удержаться – он отвернулся и хрюкнул со смеху. По его красному лицу так и читалось: «Поверить не могу, хоть где-то великолепные Ба потерпят неудачу!» Он тут же услышал:

– Так-так, и тут все не просто. Вы очень необычная троица! За редким случаем я сталкиваюсь с исключительными людьми и их судьбами, а тут у каждого такой сложный путь.

Посмотрев на трещинки на дощечке Мэн Чао, она также принялась что-то рисовать на бумаге, из-за чего последний, оставшийся без предсказания, занервничал. Заглянув к ней в листок, он увидел огромный птичий коготь и перо.

Мэн Чао вырвал из рук бумагу, прошипев:

– Это все?

– Да, это знак, обозначающий долгожданную встречу. Вам, молодой господин, следует быть осторожнее и тщательно подготовиться к ней.

Он пару раз пробежался глазами по рисунку, а после, смяв лист, цыкнул:

– Хорошо, мы уходим.

Троица встала, намереваясь уйти, но женщина вдруг подскочила к У Чану и схватила его за рукав.

– Господин, вы уж извините Му Юйбао за то, что она не в силах предсказать более. Ваш символ слишком двояк, разгадать его значение не в силах даже я. Вероятно, при следующей встрече мы что-нибудь придумаем.

В своих мыслях У Чан уже пришел к некоему заключению касаемо этого символа. Он предположил, что одна его часть – это демоны, ходящие по пятам, а вторая – он сам. Но озвучить соображение ему показалось неуместным, поэтому он оставил его при себе.

Наследник взял тетушку за плечи, кивнул и успокоил:

– Не переживайте, я найду ответы.

Все трое спустились вниз к скучающей Луань Ай, что, раздумывая над словами предсказательницы, самозабвенно жевала сладости. Только она увидела хмурые лица молодых людей, поняла, что и они остались в замешательстве после визита.

Вообще-то, наследница Востока была человеком чистейшей души, и злорадство не было ей присуще, но сейчас даже она не смогла сдержать улыбки от осознания, что не только ей предсказали такую напасть, как брак. Подумав, что они вчетвером – товарищи по несчастью, Луань Ай пододвинула к каждому по пиале с чаем и поинтересовалась:

– Неужели и вас она расстроила предсказаниями о женитьбе?

Юноши залпом выпили чай, а после, не сговариваясь, хором ответили:

– Если бы…

Естественно, после такого ее интерес возрос многократно. По кроткой Луань Ай было заметно, как ей хочется разузнать подробности: она смотрела на всех поочередно, скромно улыбалась и хлопала своими длинными ресничками, как перышками. Выйдя на свежий воздух, каждый из юношей – кто кратко, кто в подробностях – поведал наследнице о визите. Они шли по мощеным улочкам и говорили, пока не заметили фруктовую лавку. Луань Ай сразу же нависла над прилавком, восхищенная аппетитными плодами. Все принялись рассуждать, кто что себе возьмет, и не успели юноши толком что-то выбрать, как за их спинами раздался знакомый надменный голос.

Глава 26

Часть 3

Господин Черный Феникс

– Итак, что здесь происходит?

Юноши обернулись на голос и, ощутив неприязнь со стороны говорившего, инстинктивно прикрыли собой Луань Ай. Мэн Чао, узнав незваного гостя, постарался отвлечь ее:

– Выберите пару сладких плодов и для меня, пожалуйста.

Его нежность испарилась, как только наследница отвернулась обратно к лавке. Зная стоявших перед ним юных господ, Мэн Чао без сомнений понял, что их визит не ограничится приветственными фразами.

Ба Циншан, следуя его примеру, устремил на говорившего тяжелый взгляд. Никакие надменные речи не могли взволновать такого, как он, несравнимо спокойного со вспыльчивым Мэн Чао.

Сдерживая в себе бурю негодования, которую он уже всегда испытывает при виде этой парочки, У Чан проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Какие дела у Бань Лоу к нам? Неужели ты и твой приятель устали от азартных утех столицы Лунъюань?

Цюань Миншэн, воодушевленный многолетней дружбой или, вернее, слепым служением Бань Лоу, уже готов был оскалиться в ответ и как следует рявкнуть, но две барышни, которые их сопровождали, опередили его. Одна, что буквально повисла на руке у Бань Лоу, с презрением махнула длинным рукавом в сторону троицы и топнула ногой.

– Да как смеет простолюдин так разговаривать с будущим богом?! То, что ты находишься в компании уважаемого господина Мэна, не дает тебе права разевать рот и уличать бессмертного покровителя Севера в азартной страсти! – Она прильнула к плечу Бань Лоу, подчеркивая, что речь шла именно о нем.

Брови Ба Циншана прыгнули вверх от удивления, и в следующую же секунду его громовой смех разнесся по округе.

– Ха-ха-ха, кого-кого? Извините, но ему до бессмертного покровительства столько же, сколько до Небесных врат пешком! Не рановато ли говорить о подобном?

Довольно остроумно вышло: врата эти находятся отнюдь не в мире людей, достигнуть их возможно лишь вознесясь, но поняли ли это девушки?

Из-за звонкого смеха южанина у Мэн Чао и У Чана задергались уголки губ, предательски выдавая желание обоих присоединиться к веселью. Раскрасневшийся от гнева Цюань Миншэн собрался с новыми силами, чтобы ответить на этот раз, как вторая барышня, обвивающая его руку, перехватила инициативу:

– Намекаешь, что будущим северным богам что-то не под силу? Им-то? Да за такие слова тебе следует укоротить язык! Господин Мэн – свидетель твоих гнусных речей, он не стерпит подобного! Верно я все говорю?

Когда она обратилась к стоявшему в центре Мэн Чао, ему стало неловко. С виду милые барышни были теми еще змеями, что нашли себе легкую и доступную добычу. Но они не догадывались, что в данном случае настоящими хладнокровными пресмыкающимися оказались их спутники, источавшие враждебную ауру.

Мэн Чао воспитывался как благородный муж, которому было воспрещено вести себя грубо и невежливо с любым смертным, вне зависимости от его положения в обществе. И поэтому, чтобы не смущать барышень, он решил аккуратно намекнуть им, кем в действительности являются его спутники. Он сложил ладонь в кулак, слегка кашлянул и обратился:

– Прелестные девы, прошу, не стоит так горячиться. Мы же все люди и должны относиться друг к другу уважительно. Зачем же вы так…

Одна из девушек возразила, не дав Мэн Чао договорить:

– Молодые господа с Севера заранее предупредили нас о коварстве одного вашего спутника. Человек, стоящий рядом с вами, недостоин нашего снисхождения, он неоднократно пытался подорвать репутацию господина Баня в родных краях. Разве мы можем на это просто закрыть глаза?

Мэн Чао сразу догадался, кого она имела в виду – У Чана. Но даже понимая это, он не стал злиться: она всего лишь повторяла чужие слова. Но вот тот, кто нашептал ей немыслимых гадостей, умышленно убедив ее в сказанном и тем сам поставив в неловкое положение, был настоящим подлецом!

Заметив довольные лица двух северян, Мэн Чао закипел. Он стал размышлять, как лучше поступить в данной ситуации, чтобы барышни не ударили в грязь лицом, а истинные негодяи сами признались в содеянном. «Все-таки, – думалось ему, – девушки не виноваты в том, что их спутники решили вести холодную войну чужими руками или, точнее, речами». Но не успел он ничего предпринять, как Ба Циншан произнес:

– Вы так прелестны и нежны, ответьте: что эти два господина вам еще говорили? Может быть, они что-то и про господина Мэна знают? Не могли же они просто так сказать про одного и не проронить ни слова про другого?

Вторая девушка охотно поддалась чарам южанина и немного раскраснелась, то ли от одного взгляда на его теплую улыбку, то ли от того, что знала. Она робко взглянула на центральную фигуру, опустилась в поклоне и промолвила:

– Господин, эта смертная не в силах врать вам в лицо, что не знает, но и слова эти принадлежат не ей. Поговаривают… поговаривают, что ваше образование довольно поверхностное. Что у вас нет никаких знаний, кроме как о культуре Востока, что болтаете вы на пустом месте и… – она с тревогой посмотрела на окружающих и, когда Мэн Чао ее заверил, что злиться на услышанное не станет, продолжила: – И что вы плохи в письме…

– В письме?! – эхом прозвучали слова из уст Ба Циншана. – Ха-ха-ха, какой вздор! Господин Мэн – начитанный человек. Он наверняка великолепен в каллиграфии, иначе его знания не имели бы такой глубины!

Пока он смеялся, не заметил, как У Чан окинул взглядом приятеля. Тот, кого наследник Севера считал самым уверенным в себе человеком под небесами, сейчас стоял в полной растерянности и смятении. Мэн Чао не то что ничего не ответил, более того, непонятно было, как он отреагировал на услышанное.

Этот юноша действительно любит поболтать то о родной культуре, то о богах, но разве в этом было что-то грешное? Как считал У Чан: в самый раз для примерного господина, избранного Небесами. Мэн Чао с первой встречи казался старательным молодым человеком, если такой за что-то берется, то отдается этому полностью. В голове будущего бога с Востока целый кладезь знаний: он помнил все даты, имена и фамилии, каждое событие, произошедшее задолго до его рождения. Поэтому последние слова барышни шли вразрез с представлением У Чана о товарище.

Несмотря на то что он уже понял замысел Мэн Чао – сгладить назревающий конфликт и сделать все, чтоб девушки после не краснели от стыда, – он все же решил поступить по-своему. У Чан обернулся:

– Ох, госпожа! Не желаете ли поприветствовать двух избранных с Севера? Они как раз нас посетили!

Луань Ай сделала шаг вперед, и две барышни наперебой заголосили:

– Молодая госпожа!

– Доброго здравия вам и процветания!

Однако не успели они обрадоваться тому, что встретили саму наследницу клана на улицах столицы, выражения их лиц изменились: Луань Ай, державшая фрукты в руках, стала раздавать их своим спутникам, попутно обращаясь к каждому. Неудивительно, что барышни не узнали избранных Небесами юношей в лицо, поскольку церемония Посвящения в Лунъюань еще не была проведена. Стоило прозвучать фамилиям У и Ба, как девушки поняли, что произошло, и мгновенно побледнели. Еще немного, и они с извинениями скрылись из виду.

Ба Циншан, единственный, кого не успели обсудить, сиял. Про себя он отметил, что хоть у Бань Лоу и Цюань Миншэна и хватило мозгов так бессовестно поступить с двумя молодыми особами, все же храбрости им было не занимать: они продолжали стоять как ни в чем не бывало. Южанин показал на себя:

– А что господа считают на мой счет? Может, я тоже в чем-то плох? Не стесняйтесь! Разве могу я упустить такой шанс услышать правду и о себе? Как будущий бог, я обязан прислушиваться к окружающим.

Бань Лоу закатил глаза:

– Не знаю, о чем именно вы говорите. То, что сейчас городили эти сумасшедшие, к нам никакого отношения не имеет. У народа ведь тоже есть свое мнение, разве можем мы его за это порицать?

У Чан был спокоен, но все равно не удержался. Стоя рядом с человеком, который долгое время относился к нему с добротой, он вдруг понял, что не может бездействовать. Мэн Чао все еще был сам не свой: молчал словно язык проглотил. У Чан было шагнул вперед и направил указательный палец в сторону Бань Лоу, как вдруг услышал тонкий голос: «Ой!» Круглый фрукт нежно-розового цвета ударился о его сапог и поскакал вперед – как раз в сторону двух господ. Инстинктивно наследник потянулся за персиком, догадываясь, что Луань Ай будет переживать о потере, но не успел. Бань Лоу остановил ногой катящийся плод и прижал его сапогом к земле: раздался мягкий щелчок, и под подошвой юноши фрукт превратился в кашу. Довольный собой, он хмыкнул и проронил:

– Господин У, смотрю, вы взяли себе в привычку возиться с никчемными фруктами и преклоняться ради них перед каждым встречным. Боюсь, если вы так часто будете опускаться к земле, того и глядите – пропустите все, что наверху!

– Не могу не согласиться. – Все до единого неподдельно удивились, когда услышали голос Мэн Чао. Луань Ай, хлопая глазами, подняла взор на него. – Двум лягушатам, живущим и барахтающимся на дне колодца, куда виднее.

Бань Лоу сильнее нажал сапогом на фрукт и не оставил тому и шанса на спасение: от нежно-розового шарика остались лишь размазанная мякоть и косточка.

– Не зайдите случайно на территорию этого колодца, а то местные обитатели могут испортить вам жизнь, – договорил он, шаркнул подошвой о землю, вытирая свой сапог, и вместе со своим сторожевым псом скрылся.

Луань Ай слегка растерялась и икнула. Над ее ухом раздался мягкий голос:

– Дева Луань, вы так заботливы, – произнес Мэн Чао. – Спасибо за сладкую сливу, что вы мне купили. Она как раз пришлась мне по вкусу.

Обернувшись, наследница увидела, как вся троица улыбается ей. Не нужно было и уточнять, как каждый из них сейчас желал покинуть это место. Однако У Чан пока отказался возвращаться в поместье, сославшись на очень важное дело. Он проводил спутников взглядом, опустил глаза на лужицу нектара и мякоти и, обернувшись к лавке, спросил:

– Уважаемый! Срочно скажите, что это за сорт?

Мужичок почесал затылок, выглянул из-за прилавка и уточнил:

– Хм, господин говорит о плодах персикового дерева?

– Да! Ответьте – это привезенные или выращенные на Востоке?

– Выращенные на территории Востока, в городке Юэхуа[95], что на границе с южными землями. Что-то не так, господин? Довольно многие считают этот сорт императором среди всех персиков…

У Чан достал все сбережения, что при себе сейчас имел, и выложил их на прилавок.

– Уважаемый, у меня есть к вам просьба, и вы не можете мне отказать!

* * *

Когда У Чан наконец дошел до своих покоев и измотанный плюхнулся за освещенный мягким светом свечей письменный стол, на улице уже давно было темно. Все же, как оказалось, отстать от своей группы и задержаться на центральной улочке незнакомого города в полном одиночестве было не лучшим решением. Вдобавок он плохо понимал здешний диалект, больше похожий на мягкую и складную поэму, поэтому был вынужден на пальцах объяснять прохожим, куда именно пытается попасть.

Ноги гудели от многочасовых блужданий, а желудок сводило от голода. И даже два листка бумаги, что он выложил перед собой, вынув из рукава, не могли заставить его двигаться. Положив голову на стол, он только блуждал взглядом по загадочным изображениям.

У Чан прикоснулся к странице, что вырвал Мэн Чао из какой-то книги, и задумчиво постучал пальцем по изображению.

«Мокуан… Мокуан… Что же вам всем надо от меня?» – подумал У Чан.

Он вяло передвинул руку на другой лист и начал шкрябать по рисунку ногтем, повторяя нарисованный круг.

«Тетушка Му правильно все предсказала. Если предположить, что светлая сторона символа – я, то… то под темной кроются демоны. Значит, Мокуан со своей сворой нечестивцев действительно идут по моим следам… и Ба Вэньлинь была права?»

У Чан приподнялся, подпер щеку рукой. В рисунке предсказательницы он заметил довольно необычную деталь: на обеих сторонах символа были точки, каждая противоположного цвета. Если принять изображенное за две плывущие друг за другом рыбки, то у каждой из них был глаз: у белой – черный, а у черной – белый. Такую странность можно было бы списать на то, что женщина рисовала второпях, и поэтому на темной стороне осталась пустота, но зачем тогда она поставила кляксу на противоположной – прямо в том же месте, что и у темной рыбки?

У Чан немного нахмурился, предположив, что эти две точки на самом деле означают, и его взгляд снова метнулся на листок с портретом.

«Тогда… Получается… – он придвинул страницы поближе друг к другу. – Это ты! Та белая точка на темной стороне! А значит… Напротив тебя я? Н-но в таком случае, что нужно демону Душ от такого, как я?»

Естественно, ответа в его голове не нашлось. Размышлять можно часами и днями, а к разгадке так и не подобраться. Удрученный, он отодвинул страницу подальше, а сам уткнулся лбом в стол, бормоча себе под нос:

– Что за глупости? Как смертный я ничего не стою, как избранный без божественных сил – тем более! Все, что у меня есть, и то не мое. – У Чан повернул голову в противоположную от листков сторону, и его взгляд замер на единственном белоснежном предмете в комнате.

То был Сяньбай, что стоял у изголовья кровати и переливался золотыми бликами от множества свечей. Возможно, демону с прозвищем Мокуан понадобился истинный хозяин оружия, ведь, если так подумать, демоны стали преследовать У Чана, когда цзянь учителя оказался в его руках. Деревенька Та, храм Вечной памяти, ущелье Шуйлун, столица Лунъюань – в каждом из этих мест он либо встречал нечестивца в зверином облике, либо становился его добычей. Теперь догадка понемногу начинает обретать смысл и… довольно пугающий. Из-за этого предположения назревал другой, более серьезный вопрос: что Мокуану нужно от наставника?

Слова Кукловода волной прокатились по памяти У Чана: «Ваш учитель никакой не человек!»

В ту самую ночь, когда нечестивец был повержен необъяснимой силой Го Бохая, наставник несколько раз пытался что-то рассказать ученику. Но что? У Чан догадывался, что именно, но, стань он хранителем этой тайны, что бы изменилось?

Прокрутив все это в голове, У Чан мысленно нарисовал картину происходящего, несмотря на то что многие вопросы все же остались без ответов. Для него все выглядело так, будто учитель перешел дорогу владыке царства демонов, и теперь тот всеми силами старается добраться до него. Возможно, все нападения, которые не нанесли серьезных увечий и Го Бохаю, и У Чану, доказывают, что Мокуан желает заполучить наставника живым.

«Никогда! И ни за что!» – подойдя к мечу, сказал У Чан про себя.

– Никогда и ни за что! Чего бы мне этого ни стоило! Даже если я перестану дышать, а тело мое утратит силы, он не подберется к учителю! – почти прокричал он уже вслух, глядя на клинок.

У Чана охватила жгучая ярость, как при первой встрече с Кукловодом: скулы сводило судорогой, перед глазами появлялась пелена, а скрип зубов заглушал даже внутренний голос. Одна только мысль о том, как демон, портрет которого он успел пристально рассмотреть, пытается пленить учителя, сводила с ума.

Наставник всегда был добр ко всем, милосерден и рассудителен, разве достоин такой человек, как он, стать чей-то безвольной пешкой? Даже если в действительности получилось так, что он когда-то подчинялся демону Душ и вышел из его темной игры, это еще не дает право владыке царства демонов вести себя как заблагорассудится прямо на глазах всего небесного пантеона. Воспитанник неплохо знал нрав своего наставника: если бы тот желал, уже давно вернулся бы в подчинение Мокуана. Но что… что, если учитель и вовсе не знает о планах темного владыки? Что, если Го Бохай отрекся от своего прошлого и сейчас, найдя подходящее по душе место, просто решил жить мирной наставнической жизнью? Этот господин каждый день озаряет всех своей теплой улыбкой, а значит, ему нравится жить на горе Хэншань и быть рядом с…

Когда эти мысли добрались до У Чана, он решительно поклялся не отступать ни перед чем. Стать глубоким и неприступным рвом, выкопанным вокруг обороняющейся крепости, в которой он спрячет то, что нужно было Мокуану. Пусть ров будет наполнен водой, которая для демона покажется кислотой! Или же будет утыкан острыми пиками, похожими на бамбуковый лес, а на дне будет бурлить лава, вступив в которую, даже небожитель испытает агонию! Каждый крик, вырвавшийся из его уст, каждую рану, нанесенную Мокуану, У Чан будет бережно хранить в памяти.

Такой жестокости по отношению к кому-то он еще не испытывал. Даже Бань Лоу, что уже много лет в попытках ужалить наследника изводится, как змея в плетеной корзине, не вызывал в нем такой ярости.

Поразмыслив над этим, У Чан почувствовал, что ему срочно нужно остыть и проветрить голову. За письменным столом стояла большая ширма, расписанная изображениями гор и рек, а за ней скрывались две двери, ведущие во внутренний сад. Подойдя к ним, будущий бог уже предвкушал, как легкий ветерок коснется лица и побеспокоит его одеяния и волосы. Конечно, лучше бы там сейчас был ураган – только он смог бы усмирить бешеный поток мыслей. Но за дверьми было тихо, а значит, со своими мыслями нужно справиться самому.

Во дворике и правда было спокойно – как-никак все в поместье уже спали. Но вдруг страдальчески скрипнула половица. Звук донесся снаружи, откуда-то сбоку, словно кто-то прогуливался вокруг, огибая покои Северного убийцы демонов. У Чан без долгих раздумий бросился к мечу. Только ощутив обжигающий холод ледяного металла в руках, он вернулся обратно и резко толкнул дверь, которая с грохотом ударилась о стену здания. Шаги прекратились. У Чан набрал побольше воздуха в грудь и перешагнул порог, после чего устремил взор в загадочную мглу. Неизвестный, что стоял за поворотом, словно и не дышал: казалось, он затаился в ожидании чего-то.

– Достаточно играть в кошки-мышки! Выйди из тени и покажи свое лицо, раз уж пришел! – мягко, но довольно уверенно произнес У Чан.

Создалось ощущение, что он понемногу теряет рассудок. Ведь если сейчас из тьмы никто не выйдет, а за углом никого не окажется, это только подтвердит, что с прошлой ночи он стал путать сон с реальностью. Что, если все это очередная игра подсознания?!

У Чан медленно сглотнул и повернулся в сторону, откуда недавно слышались шаги, намереваясь удостовериться, что там никого нет, как половица вновь заскрипела.

Сначала из-за угла показался сапог, затем второй. Незнакомец зашагал навстречу У Чану и вскоре остановился, оставшись по пояс в тени крыши. Ни лица, ни каких-либо деталей разглядеть на таком большом расстоянии было невозможно.

– Я сказал выйти из тени и показать лицо! – с внезапно появившейся хрипотцой в голосе повторил У Чан.

Этот кто-то сделал еще несколько шагов, и, когда остановился, свет луны коснулся его фарфоровой мертвенно-синей кожи. У Чан моментально сообразил по мгле, которая окутывала этот черный силуэт: перед ним стоял демон Тьмы.

Наследник хотел было шагнуть вперед, но вдруг ни с того ни с сего попятился назад. И хотя луна освещала лишь половину лица незваного гостя, этого хватило, чтоб заметить, как его безжизненный взгляд скользнул сверху вниз по застывшей фигуре У Чана.

– Мой вид пугает? – заговорил демон. – Я вроде непохож на образину. Почему же маленький господин отступает?

В его голосе не было ничего особенного, он звучал не высоко и не низко, совершенно безэмоционально. Демон Тьмы сделал еще один шаг. Теперь светом озарились все его лицо и часть туловища. Казалось, он сам решает, насколько его облик будет виден собеседнику, насколько мгла отступит и позволит рассмотреть черты лица своего хозяина.

В «Сборнике темных богов» все портреты довольно скупы на детали. Но только взглянув в пустые глаза, не выражающие ничего, У Чан лишился всех сомнений. Это был именно демон Тьмы. И, как оказалось, стоять на расстоянии в пару чжанов от него довольно тяжело. Ни его прямые брови, ни глаза, ни выступающий кадык и пара четко очерченных яремных вен на шее не выказывали ни единого намека на эмоции. Его лицо было застывшей маской, которая не реагировала вообще ни на что. Казалось, он даже не дышит.

– Маленького господина мучают вопросы, раз он осмелился выйти ко мне. Только почему он молчит и бездействует? Неужели я и правда так страшен, что каждый впадает в оцепенение?

У Чан громко сглотнул и прижал меч поближе.

– Т-ты демон Тьмы? – глядя исподлобья на нечестивца, поинтересовался он.

– Да.

Сянцзян уже обрадовался, заметив на себе дерзкий, стальной взгляд наследника, но не успел он вдоволь насладиться им, как У Чан сорвался с места. Юноша, не раздумывая, побежал в противоположную сторону – в глубь сада. Сянцзян раздраженно цыкнул и испарился.

У Чан успел сделать лишь два шага, как перед ним появилось черное и беспросветное облако. Проехавшись по дорожке из мелкой гальки, он рухнул в ноги демону, который уже стоял перед ним. Молниеносно У Чан вскочил и побежал в другую часть сада. Но и тут появилась странная мгла, а после и темный силуэт:

– Ты думаешь, я с тобой в догонялки играть стану? – Сянцзян махнул рукавом.

На этот раз У Чан был готов к подобному трюку и успел остановиться, уже не падая. Он вскинул руку, достал Сяньбай из ножен и выставил его перед собой.

– Что тебе надо?! Знай, я буду биться до последнего вздоха!

Сянцзян издал смешок, но после снова надел привычную маску отрешенности.

– Разве ты вышел ко мне не для того, чтобы задать вопросы? Не думал, что при первой же встрече ты поднимешь на меня меч.

– Ты сильно ошибался: действительно считаешь, что будущий бог захочет с таким, как ты, вести беседы?

– Ха, беседы, да я и сам не умею их вести, но, признаюсь, размышлял о том дне, когда ты попросишься ко мне в ученики.

У Чан растерялся.

– Ч-чего?! У тебя, видно, с головой плохо! Я скорее отрежу себе язык, чем обращусь к тебе с подобным!

– А жаль, – Сянцзян щелкнул пальцем по острию меча. – Я мог бы многому тебя научить. Маленький господин может успокоиться – мне не нужен такой упрямый и избалованный ребенок в учениках. Это была всего лишь безобидная шутка. – Его взгляд стал холоднее, чем прежде. – Го Бохай тебе слишком многое позволяет. Ты даже не поздоровался со мной при встрече.

– Не смей и имени учителя произносить! И никто в этом и в двух других мирах не приветствует подобную грязь!

Наконец на каменном лице демона блеснула настоящая, живая эмоция – удивление: брови Сянцзяна взметнулись вверх, и он улыбнулся. Но от подобной щедрости нельзя было ждать чего-то хорошего. Неясно было даже, то было презрение или демону понравилось сравнение с грязью.

Ему было воспрещено близко подходить к У Чану, а уж тем более показываться на глаза в истинном обличье и вступать с ним в диалог. Если бы сейчас Го Бохай присутствовал при этом всем, то без промедлений прошиб Сянцзяна одной из своих молний. И нечестивец это прекрасно знал.

Наставник наследника никогда не мог понять истинной сущности демона Тьмы, как не мог за пару столетий узнать, что творится у него в голове. Известно лишь, что этот нечестивец действует согласно приказу владыки царства демонов – всеми силами защищать Го Бохая от небесных служителей. И все это только со слов самого же Сянцзяна. Никто, кроме него и его хозяина, толком не ведает, что именно правая рука темного владыки должен делать: следить, защищать или при определенных условиях устранить. Оттого Го Бохай столь усердно опекает и старается уберечь воспитанника от блуждающего вокруг демона Тьмы. Но неужели за почти двести лет совместного скитания он ослабил хватку? Это же надо додуматься – отправить Сянцзяна следить за безопасностью молодого господина! Он не давал обещаний наставнику сохранить его дорогое сокровище в целости. Го Бохай и до этого ошибался и оступался, но таким образом – впервые. Оттого Сянцзян пребывал сейчас в неописуемом восторге. По своей натуре этот демон был старьевщиком, но собирал не вещи, а информацию. Только одной гадкой тайны в его арсенале хватит, чтобы получить любую драгоценность из мира людей или заставить его императорское величество покинуть свой престол и освободить власть для нужного человека.

Заведя руки за спину, будто ни разговоров, ни беготни сейчас и не было, Сянцзян повернулся и принялся вышагивать вокруг У Чана. Как он и думал, наследник даже не шелохнулся.

– Маленький господин будет задавать вопросы или так и простоит всю ночь в моем обществе?

У Чан обернулся на голос и указал пальцем в сторону демона:

– А разве ты мне дашь на них ответы? Да и насколько они будут правдивы? У тебя ведь все на лице написано! Небось по крупицам придется отсеивать правду ото лжи!

– Если маленький господин попытается…

– Хватит ко мне так обращаться! Вот тебе первый вопрос: как давно ты следишь за мной?!

Глава 27

Часть 4

Господин Черный Феникс

Сянцзян выпрямился, выгнул бровь и прыснул:

– Ха, а у этого мальца еще и раздутое самомнение! Ты уж извини, что расстраиваю этим известием, но я за тобой не слежу. Можно сказать, я приглядываю, но все же не по собственной воле. – Он наклонил голову и сладким голоском прошептал: – Только по воле твоего любимого наставника…

Взгляд У Чана вперился в бледное лицо в попытке найти хоть один признак лжи. Но его не было, и наследник лишь пробурчал:

– Лжец!

– Отчего же? Ты можешь сам убедиться в этом, уточнив у него, когда вернешься. Вот только не страшно ли тебе будет услышать это из его уст? Насколько я знаю, ты даже не стал расспрашивать его, кем он на самом деле является. Хватит ли у тебя мужества спросить и об этом?

В груди У Чана все сжалось.

– Довольно! Перестань играть со мной! Ходить вокруг да около я и сам могу.

Сянцзян наклонил голову еще ближе, так, что клинок коснулся кожи на его шее. Довольный собой, он вслух предположил:

– Предлагаю тогда поразмышлять вместе. Я – демон, он…

– Замолчи! Не лезь куда не просят! Если… если я не спрашиваю у учителя, значит, у меня есть на то причины. Такому отродью воспрещено вмешиваться! Утверждаешь, что об этом тебя попросил сам учитель, тогда ответь вот на что, – У Чан опустил меч: – Ты – демон Тьмы, правая рука владыки демонов. Думал, я не доберусь до истины? Мокуану нужен мой учитель!

С того момента, как Сянцзян пришел в себя в заброшенном храме Тяньтань и отнес погруженного в глубокий сон Го Бохая обратно в поместье на горе, он упустил многое, что происходило вокруг наследника. Вдобавок в ущелье Шуйлун два бессмертных повелителя стихий добавили ему уйму проблем, из-за чего он достиг столицы Востока лишь день назад. Сестры Лун, Сяомин и Сяолин, с начала церемонии Посвящения избранных господ на центральной площади Тяньцзиня преследовали его повсюду.

Было опасно приближаться к наследнику, особенно когда тот был в небольшой компании или отделялся ото всех. В противном случае довольно смышленые богини уже смогли бы догадаться, кто именно цель Сянцзяна, а после им было бы несложно найти самого демона Непогод, проследовав по следам будущего бога У. Поэтому Сянцзян и не знал, что У Чан успел выведать за последнее время.

Когда прозвучало прозвище Мокуан, демон Тьмы ударился в смех: он надеялся услышать что-то несуразное, но и предположить не мог, что из уст маленького господина вылетит именно это.

– Ха-ха-ха, кого-кого?

Не то демон не умел по-настоящему смеяться, не то делал это нарочито неестественно – его смех звучал мрачно и далеко не весело. Увидев такую реакцию, У Чан впал в ступор: «Получается, Мокуан не демон Душ?»

– Он твой хозяин… Не устраивай тут цирк!

Сянцзян махнул рукой в сторону наследника так, как отмахиваются от назойливых людей:

– Вот уж не думал услышать об этом демоне еще когда-либо, в особенности от тебя. Ха, маленький господин, а ты умеешь развлечь. Понимал бы ты сейчас всю ироничность ситуации, рассмеялся бы со мной!

Острие Сяньбая плотно прижалось к шее демона. Посмеявшись от души и смахнув слезы, Сянцзян вернул привычное выражение лица, произнеся ответ на этот раз низким, но звонким голосом, отчего касающийся кожи клинок завибрировал.

– Демон Душ действительно мой господин, но он точно не Мокуан. И ему не нужен твой учитель… И ты ему не нужен…

Его ответ прозвучал довольно убедительно, так же как и до этого, без малейших колебаний. Но разве мог У Чан безоговорочно поверить всему сказанному, в особенности зная, кто стоит перед ним!

– Имя. Назови имя демона Душ.

– Не могу.

– Почему?!

Сянцзян развел руками:

– В действительности я его имени не знаю.

Такого ответа У Чан и предположить не мог. Как так: служить кому-то долгое время и не знать, кому именно?! Вздор!

Кто же тогда этот Мокуан? Зачем в ночном видении в бронзовом блюде императорского величества он являл себя? И что из себя представляет демон Тьмы? Вопросы так и роились в голове У Чана.

– Тогда что тебе нужно? – обратился он. – Почему ты таскаешься за мной? Могу поклясться, что много раз видел, как ты шныряешь вокруг!

Разговор начал надоедать Сянцзяну: наследник много спрашивал, когда ответы были полными и понятными. Он раздраженно цыкнул:

– Ты меня утомил. Я не стану отвечать на одни и те же вопросы. Если ты не можешь в своей маленькой голове сложить одно с другим, то ни одно из моих слов не даст тебе того, что ты ищешь.

Сянцзян ударил ладонью по лезвию и прогулочным шагом направился куда-то в глубь сада. Пройдя мимо наследника, он услышал разъяренный голос:

– Отвечай! Немедленно!

В голове демона мелькнуло: «Ого, поглядите-ка, истинный сын госпожи У. Характер матери так из тебя и рвется… Ну что ж»

Сянцзян не остановился, но бросил вслед:

– Не стану.

И реакция не заставила себя долго ждать: У Чан сорвался с места, нарисовав клинком в воздухе линию как раз там, где только что стоял нечестивец. Однако Сянцзян пропал и сразу же оказался за его спиной.

– Маленький господин хочет потягаться со мной? А его учитель не будет возражать?

Когда У Чан обернулся на его слова, он успел увидеть только пропадающую в невесомости дымку. С противоположной части сада вновь раздался низкий голос, в котором на этот раз искрился интерес.

– Хах, на самом деле сегодня ваш день, маленький господин, потому что я не против воочию увидеть, чем же наделил Го Бохай своего воспитанника. Для начала хочу узнать, насколько такой сорванец готов к моему появлению!

За словами последовали шаги. У Чан выставил меч перед собой в направлении, откуда исходил шум, и едва успел отпрыгнуть в сторону, как из тени выскочил здоровый черный волк. На размышления не было и секунды, а зверь уже скрылся. У Чан приготовился, встал в твердую стойку и принялся ждать. Не прошло и секунды, как сбоку в кустах мелкая галька под лапами увесистой туши зашуршала и выдала демона.

Наследник затаил дыхание. Судя по всему, нечестивец вновь собрался атаковать, заранее скрывшись в зарослях сада. У Чан приготовился к любой подлости. Все произошло, как и предполагалось: волк выскочил из-за кустов и понесся прямо на него. У Чан выставил вперед правую ногу, чтобы выдержать удар, и направил острие меча прямо в открытую пасть. Но не успел он совершить опережающий удар, как зверь, прыгнув на него, растворился в воздухе. Из черного тумана, что остался витать вокруг, вылетел уже знакомый ворон, который быстро выпустил когти.

Юноша прикрыл лицо клинком. Но и теперь враг пропал. Способности демона Тьмы запросто менять свою личину и также запросто исчезать усложнили задачу У Чану. По сути, тот может и змеей обратиться ради того, чтобы подобраться незаметно.

Поняв это, У Чан вспылил:

– Притворщик – он и в Поднебесной, и в мире демонов притворщик! Хватит игр. Неужели страшишься маленького господина, не открывшего еще в себе божественные силы?! В моих руках только меч и знания, в твоих…

Из тени одного деревца вышел маленький силуэт: вначале показалась вытянутая мордашка, а после и весь черный лис ростом не более двух-трех чи. Оружие наследника и то было длиннее.

У Чан подметил с нескрываемой иронией в голосе:

– Вы что, все на одно лицо?

Четвероногое, задрав нос, стало расхаживать туда-сюда. Описав вокруг юноши полный круг, оно уселось в плохо освещенном месте. Больше демон и слова не обронил. Атаковать темный зверь также не желал. У Чану это показалось довольно странным: столько слов, что он желает его проверить, а тут вдруг уселся и принялся молчаливо мотать хвостом.

– Рассказывай, что ты в действительности делаешь тут? Чего вынюхиваешь?

Но лис так и продолжал размеренно подметать хвостом землю. Вел он себя довольно неестественно: не было заметно, чтобы он дышал или моргал, а все его тело, кроме виляющего хвоста, замерло. У Чан почувствовал неладное. Он стал внимательно смотреть вокруг демона и увидел нечто похожее на тонкую тень. Та, будто черной веревкой, тянулась ровной дугой по земле прямо за спину наследника. У Чан провел взглядом вдоль тонкой тени и, услышав позади шум, без раздумий завел меч.

Времени на разворот и точный удар по демону совсем не оставалось: шаги за спиной были такими отчетливыми и близкими, что показалось, будто высокая фигура уже нависла над юношей. У Чан одним движением развернул острие меча и направил в свою сторону.

Меч действительно во что-то уперся, но дальше продвинуться не желал, как бы владелец на него ни давил. Складывалось впечатление, что демон схватил клинок. Позади послышалось еле ощутимое дыхание, а после и слишком сухие для данной ситуации слова:

– Действительно умеешь играть в подобные игры…

У Чан дернул меч обратно, и в воздухе раздался звук рвущихся тканей. Обернувшись к демону, юноша замер. Сянцзян стоял, как деревянный истукан, на том же месте, где его настиг цзянь. Рана на его груди сочилась алыми каплями, окрашивая мелкую гальку. Значит, У Чан принял верное решение стоять и выжидать появления нечестивца, вот только он и предположить не мог, что тот подставится под удар. Он считал, что демон отскочит и выкинет новый трюк, а не примет холодное оружие своей грудью. Зачем вообще так, будто намеренно, подставляться? Это попытка запугать наследника, показав на себе, что никакие увечья ему не страшны? Да и тот черный лис, сидевший в кустах, – разве это был не демон Тьмы в зверином обличье?

У Чан повернул голову в сторону животного, но оно, словно на потеху, дождавшись, когда на него взглянут, растворилось в темной дымке. Выходит, на этом облике и строилась уловка притворщика. Он создал иллюзию, которой отдал приказ сидеть и привлекать внимание, а сам поджидал момент, чтобы приблизиться к юноше.

Трюк нечестивца не мог не удивить. Даже больше – от раскрытия коварного замысла кровь в жилах У Чана закипала, а сам он почувствовал прилив сил. Многие господа из высших сословий на Севере называли наследника «горячей головой». Да и сам он после злополучной ночи на горе Хэншань начал так подумывать – именно тогда, когда вдруг ощутил в себе бешеную ярость. Но сейчас назвать его так было бы неправильно: У Чан почувствовал некое преимущество перед демоном, вот только действовать безрассудно, бросившись с мечом наперевес на противника, как это сделал бы он чуть менее года назад, теперь не желал. Для начала было неясно, почему нечестивец, будучи раненым, ничего не предпринимает. Кем бы он в итоге ни являлся – демоном, небожителем, духом, смертным или, на худой конец, арха́том[96], – получив рану, он должен был хоть что-то сделать: прикрыть, прижать ее, обмотать или использовать свои силы для исцеления. Но демон Тьмы бездействовал. Первым существом, которому У Чан нанес рану, стал Кукловод. И тот из-за маленькой царапинки был вне себя от ярости. Он вопил на весь лес, хватался за лицо, прикрывая руками порез. Любой на его месте так бы и поступил, хотя бы инстинктивно схватился бы за место, которое болит.

У Чан думал: для чего все это представление? Ведь сразу было понятно, что демон хочет лишь устроить проверку. О настоящем состязании с выяснением, кто сильнее, и речи не шло. Без сомнений, будь у демона злой умысел, он уже давно отцапал бы юноше руку или всадил ему его же клинок прямо в горло.

Но больше всего не давала У Чану покоя чудаковатость нечестивца. Слишком уж тот спокойный ко всему, холодный и безэмоциональный. Будто все, что сейчас видит У Чан, является очередной маской демона – пустышкой. Пронизывающие темноту своим сиянием, словно из черного жемчуга, волосы, ровное, без единой морщинки лицо, напоминающее безупречно отшлифованный мрамор скульптуры, губы, складывающиеся в улыбку, и прямые брови – все застыло. Все, что служит для выражения эмоций, в его теле словно одеревенело.

– Э-эй, притворщик! – обратился У Чан. – У тебя кровь, не хочешь что-то с этим сделать? Рана непохожа на обычный порез.

Сянцзян моргнул и монотонно ответил:

– Мне не больно. И не жалко. Пусть течет.

И наконец услышав это от самого нечестивца, ответ на вопрос о его чудаковатости возник в голове сам: раз ему не больно, значит, и его одеревеневшие мышцы лица не знают, как реагировать на подобное.

– А нападать? Нападать больше не хочешь? Раз так, значит, отвечай на вопросы.

Сянцзян сдержанно вздохнул.

– За сегодня ты меня успел и утомить, и удивить. Я отвечу на твои вопросы, но только на что-то новое. Уж постарайся – не в моем характере повторять дважды.

– Зачем ты за мной следишь?

Ответа не последовало.

– Хорошо, вот тебе другой вопрос: что тебя связывает с моим учителем?

– Служба.

– Что в эту службу входит?

– Его защита.

– Ты защищаешь моего учителя? – У Чан не больше минуты думал над следующим вопросом: – От кого? От кого ты его должен защищать?

– От всех неприятелей.

– Небеса! Бой с тобой был в разы интереснее, чем разговор… Ты и правда не умеешь вести хоть какие-то беседы!

У Чан в задумчивости воткнул меч в землю и следом же вздрогнул от старой привычки. С клинком отца он обращался без капли уважения, стараясь всеми силами вынудить родных лишить его этого дара. Но оружие, которое сейчас было с ним, слишком дорого его сердцу. Тем более что Сяньбай не отвернулся от нового хозяина в трудную минуту. У Чан резко вынул цзянь из земли и вернул его в белоснежные ножны.

Выглядело это со стороны так, будто ребенок тешится со своей новой игрушкой, сдувая с нее пылинки, что даже позабавило Сянцзяна. Он качнул головой, одернул одеяния на груди, прикрыв рану, и выдал:

– Знаешь, мне однажды сказали, что неприятель, интересующийся жизнью человека слишком долго, в конце концов станет доброжелателем…

У Чан отвлекся от меча и устремил взор на демона, будто признал хозяина данного выражения.

– Тебе не следует рассказывать Го Бохаю о нашем знакомстве, не стоит упоминать, чем мы с тобой занимались и о чем говорили. Если бы я желал зла твоему учителю, то с тобой с первым уже что-то случилось бы. Не советую рассказывать ему и о том, что произошло по дороге в Лунъюань. Го Бохай – человек впечатлительный, и, узнав, что ты мог пострадать, он будет сильно переживать. Погляжу, ты здоров как бык. Поэтому если не хочешь его волновать лишний раз, то воздержись от этого. Лучше поведай ему, как тебе понравилось быть в роли будущего бога. Этому он точно будет рад.

Бровь на лице У Чана вопросительно задралась.

– Откуда такому, как ты, это знать? И почему… – его осенило: – Хочешь, чтобы я утаил от своего учителя подобное – в этом твой замысел, верно? Считаешь, я стану ему врать, если он спросит?! – У Чан вспомнил про два листка, которые сейчас лежали на письменном столе, и уточнил: – Не знаю, правду ли ты мне сказал о демоне Душ, но покрывать выродка Мокуана, такого же, как и ты, я не стану! Предсказательница Му четко увидела, что вашему отродью из мира демонов что-то нужно от учителя.

Сянцзян почувствовал, как его голова начинает потихоньку пухнуть от громкоголосого наследника. Он прервал его вопросом: «Что?» – а после добавил:

– Хоть ты и не мой ученик, все же совет я тебе дам: последние, кому можно верить в этой жизни, – предсказательницы и тайновидцы. А еще гадалки, что пророчат тебе хорошую жизнь.

– Эта женщина увидела символ гармонии. Если бы не он, я бы еще долго ходил вокруг да около и не знал о тебе.

– Ох, да у тебя совсем ветер голове! При чем тут я? – Сянцзян сделал паузу, посмотрев на непонимающее лицо У Чана, и добавил: – К подобному пустозвонству можно притянуть что угодно. Подумай о Го Бохае, что изо дня в день заботится о таком тугодуме, как ты. Мне продолжать? Озвучить свои предположения, вокруг кого он днями и ночами крутится? В символе же две стороны, а значит, должно быть две противоположности.

У Чана позабавили его слова. Однако, когда Сянцзян замолчал, ему на мгновение показалось, будто бы он сам вот-вот станет истуканом, которому нечего ответить.

– Про Мокуана я все…

– Про Мокуана в особенности ничего не говори Го Бохаю. Не вороши прошлое человека, если он сам о нем не хочет вспоминать.

Сянцзян был предельно серьезен, что никакие сомнения на этот раз в голову У Чана не закрались. Однако это известие слега подкосило его. Поразмыслив немного, он произнес:

– Я не доверяю тебе. Но если ты столь уверенно заявляешь о подобном, тогда должен знать почему. Что… – У Чан уже шагнул вперед, чтобы выказать свою решимость, как вдруг яркая вспышка в небе заставила его замолчать.

За высокими стенами ночного сада что-то невиданных размеров ринулось к облакам. Выглядело это как огромный столб света красно-оранжевого оттенка, прорастающий из земли. Это нечто недолго бороздило небо, и, когда начало спадать, рассеиваться и клубиться, оба, У Чан и Сянцзян, в голос воскликнули:

– Огонь?!

Это необузданное пламя, разносящее свой жар по округе, было ни с чем не спутать. Уже через мгновение ночную прохладу окутало теплом.

Нечто похожее на взрыв находилось в тридцати минутах быстрого хода, как раз за большими и средними воротами поместья Луань – на окраине городской площади. И пока стоявшие в садике разглядывали разрастающийся огромный язык пламени, прогремели еще два удара. Новые взрывы были менее масштабными, но все же задели несколько строений. Спокойный город вмиг погрузился в кошмар, наполняясь криками и тревожным звоном колоколов.

Свержение правящего клана? Народный мятеж? Или же новая многолетняя война, что развернулась на фоне появления новых будущих небожителей? У Чан не мог понять, что происходит. Неожиданно Сянцзян подошел ближе и выдернул наследника из размышлений:

– Последователи культа демонов!

Он шагнул вперед, сделал прыжок в сторону стены, за которой прогремел первый взрыв, и его окутала беспросветная тьма. Клубы тумана на глазах разрослись до невиданных размеров, и из них вылетел змей длиной в три чжана, не меньше. В отличие от обычного пресмыкающегося, у него было мощное черное тело с густой гривой на спине, двумя парами лап со стальными когтями, с мощным хвостом и клыкастой пастью, над которой виднелась пара тонких усиков. Этот образ не умещался в голове оцепеневшего У Чана – разве подобное не только на картинках можно повстречать?

Он выкрикнул:

– Притворщик, ты куда?!

Услышав голос позади и быстро приближающиеся шаги У Чана, змей вцепился когтями в черепицу стены сада и мотнул хвостом в сторону наследника, свалив его с ног.

– Сиди здесь и не высовывайся! Если с тобой что-то произойдет, Го Бохай оторвет мне голову!

Изогнувшись своей длинной спиной, змей бросил презрительный взгляд на упавшего У Чана и взмыл в воздух.

– В смысле сиди здесь? В смысле?! Как я могу? Ты… – У Чан собрался с силами и прокричал: – Ты сам туда ринулся, а мне запрещаешь?

Он схватил меч, что успел выронить, и рванул в глубь поместья. Носиться по неизвестным коридорам долго не пришлось: все уже покинули свои покои и рабочие комнаты и сейчас, так же как будущий бог, бежали к главным воротам, чтобы лично посмотреть на происходящее. Пока У Чан был в толпе неизвестных, за стенами здания раздался гонг, звон которого не унимался и разгонял тревогу по жилам людей. Большинство, кто бежал рядом с У Чаном, были облачены с головы до ног в доспехи и вразнобой горланили.

– Нападение? Но это не может быть Юго-Запад!

– Это вы так думаете!

Один из солдат не выдержал:

– Ни к чему спорить, я уже знаю – это последователи демонических культов! Парочка была обнаружена в северном крыле поместья, они что-то выискивали и называли друг друга последователями Хоцзучжоу[97].

– Впервые слышу!

– Я тоже!

Один из говоривших остановился и дернул У Чана за руку.

– Господин! Это слишком опасно! Зачем вы идете с нами? Лучше останьтесь внутри, тут мы хотя бы сможем вас защитить.

У Чан возмутился:

– Послушай себя, что ты говоришь! Как я, будущий бог, могу стоять в стороне сложа руки, когда Востоку грозит опасность?! К тому же от самих демонов!

Другой человек, облаченный в легкие доспехи, поспешил:

– Но господин, если вы пострадаете, как нам объясняться перед Небесами и вашими родными за случившееся? Вы еще не вознеслись и на данный момент являетесь близким и дорогим гостем нашего владыки!

У Чан ускорил шаг и холодно отчеканил:

– Вот и подумайте над этим сами!

Два солдата переглянулись и догнали остальных.

На улицу к главным воротам выбежал почти каждый житель поместья: слуги, господа, придворные дамы, кое-кто из будущих богов и солдаты. Казалось, наружу высыпало население маленького городка – У Чан и подумать не мог, что в этих стенах живет столько людей.

Кто-то в толпе выкрикнул командным голосом: «За мной!» – и бóльшая часть людей без промедления вышла за ворота. Все разбрелись в разные стороны. Во дворе остались только старики и женщины.

У Чан решил действовать как можно быстрее и ринулся за остальными. Но он знал лишь один путь – к городской площади Лунъюаня с внутренним рынком. Без долгих обдумываний он также вышел за ворота и, не выпуская из рук Сяньбай, за небольшое время оказался в центре столицы.

Видимых разрушений на площади не было, но испуганные люди бежали прочь, как мыши, толкаясь и визжа. Дети голосили и плакали навзрыд. Взрослые в одежде, в которой спали, несли их на руках или тащили за собой и сами еле сдерживали слезы. Паника нарастала быстро, как и огонь, что уже начал перекидываться на некоторые здешние строения. Люди падали, расшибая колени и руки в кровь.

Глава 28

Часть 5

Господин Черный Феникс

У Чан с трудом прорвался через поток людей, который, как волна океана, выбрасывающая рыбешку на сушу, толкала его не в ту сторону. Оказался он на знакомых улочках, на тех самых, где прогуливался днем ранее с Мэн Чао и Луань Ай. Здесь людей видно не было, за исключением парочки отставших от толпы. Но тем не требовалась чья-либо помощь: пожары, как и последователи культов, до этого района еще не дошли. Поэтому на безжизненной улице остался только У Чан, окруженный гулом разных звуков. Справа были слышны плач ребенка и громкие команды солдат, слева – такой грохот, словно целое здание обвалилось, а позади – топот тяжелых сапог. Это была группа солдат, которые пронеслись по площади. Некоторые из них взглянули на бездействующего юношу, видимо, чтобы убедиться, что тот в порядке.

У Чан уже было ринулся за ними, но кто-то силой схватил его за плечо и рванул назад. Он обернулся, и тревога быстро угасла при виде знакомого лица.

– Мэн Чао! Что ты тут делаешь?! – спросил он, быстро оглядев товарища на наличие ран.

– Я-то понятно что! А вот ты что здесь забыл?! Ты наш гость и не можешь себя подвергать опасности.

– Да что вы все заладили! Ладно солдаты, ты-то почему взялся?

Мэн Чао был явно недоволен услышанным. У Чан сразу заметил это, но быстро отвлекся от кислой мины приятеля, опустив взор на слегка изогнутый клинок – дао[98] – в его руках. На таком же изогнутом футляре красовалась выкованная из черного металла пара крыльев. Эфес оружия был оплетен шелковым шнуром со свисающей алой кисточкой, что сразу бросилось в глаза. До этого У Чану не приходилось видеть так близко меч Мэн Чао, только во время схватки с бандитами у реки Шуйлун. Но и тогда ему было не до рассматриваний. У Чан уже было потянулся к оружию, но сразу передумал. На этот раз Мэн Чао был мрачен и встревожен, каким никогда не представал перед У Чаном. Поэтому наследник, не желая портить настроение товарищу еще больше, положил руку на его плечо и успокоил.

Они сделали пару шагов, как из переулка до их слуха донесся пронзительный крик. Оба будущих бога без раздумий ринулись туда. Переулок был утыкан прилавками и вывесками, рядом с одной из которых стояла тоненькая женская фигурка. Юноши подошли к девушке и принялись ее успокаивать.

Мэн Чао потребовал:

– Не стоит здесь находиться. Скорее бегите к северной границе города, сейчас всех горожан собирают там. Барышня!

Впрочем никаких действий это не возымело: девушка только и могла что рыдать да вздрагивать от любого звука.

У Чан осмотрел ее пышное и длинное одеяние и предположил, что она, возможно, наследница чьего-то богатого дома и отбилась от своих слуг. Он мягко проговорил:

– Ваши родные, вероятно, уже там. Я уверен, они переживают за вас. Если вы останетесь здесь, неизвестно, что может произойти…

Но перепуганная лишь помотала головой. На маленькую площадь, придерживая полы синего одеяния, вбежала еще одна девушка и тут же их окликнула:

– Мэн Чао! У Чан! Вы здесь! Слава Небесам, вы в порядке!

Узнав приятный голосок маленькой птички, Мэн Чао обрадовался и одновременно с товарищем произнес: «Луань Ай!»

– Осторожно! – Она резко ринулась к ним навстречу.

За их спинами прозвучал шорох пышных тканей, по земле стремительно распростерлась тень, а в темноте за одним из прилавков что-то скользнуло, перевернуло торговые ряды и молниеносно придавило юношей к земле чешуйчатой тушей. Обездвиженные, они могли только немного шевелить ногами. Хвоста длиной в десять чи было не сдвинуть. Наверное, и взвод широкоплечих солдат не подняли бы его. Из-за толстого навалившегося на них склизкого змеиного тела оба будущих бога не в силах были разглядеть, что происходит вокруг. Поэтому, догадавшись, кто хозяин этого хвоста, не придумали ничего лучше, чем кричать изо всех сил.

Мэн Чао приказал:

– Дева Луань, бегите! Это оборотень! Вы с ним не справитесь!

У Чан тоже не остался безучастен:

– Луань Ай, не вздумайте здесь оставаться – это опасно, просто позовите на помощь других!

Но сколько бы приказаний они ни раздавали, та так ничего и не ответила.

Мэн Чао тихо порадовался:

– Молодец, сразу убежала, – и рукой попытался добраться до оружия на поясе.

Голоса Луань Ай действительно не было слышно, но зато на маленькой рыночной площади раздался другой голос – явно взрослой женщины. Ее говор был грубоват и местами старомоден.

– Какая добыча! Небеса благоволят мне. Будущие боги, маленькие, еще не вылупившиеся небожители сами бегут ко мне в объятия. Раз… два… три! Три из девяти! Удачно все сложилось!

Мэн Чао нахмурился и пробубнил: «Три?» – и, чуть помедлив, все понял.

– Отпусти деву Луань! Немедленно!

Следом же оба заголосили одновременно:

– Луань Ай!

– Отпусти ее!

Демоница не выдержала их криков:

– Цыц! Мелочь пузатая, не спугните мой маленький нефритик!

Оборотень, что оказался далеко не перепуганной девушкой, а лишь принял красивый облик для приманки, подтянул свой хвост поближе и принялся разглядывать тот самый «нефрит».

– Дорогуша! Да за твои глазки, ротик и щечки я получу больше, чем за тех двух жалких!

Снизу вновь раздался напористый голос:

– Если… если ты ей навредишь… я выпущу тебе кишки!

Мэн Чао был в таком бешенстве, что, казалось, его негодование материализовалось во что-то осязаемое. В ушах У Чана зазвенело от необузданного рыка приятеля.

Демоница навалилась всем своим весом, отчего обоим стало тяжело вздохнуть.

– Ну-ну, поросеночек, не стоит так шуметь. Попробуешь тут выкинуть трюк, используя вашу сучью духовную энергию, я выдавлю из маленькой принцесски все ее соки. Запомни, ее жизнь только в твоих руках!

И после ее небольшого надменного смешка подступающая боль к вискам У Чана затихла. «Духовная энергия? Мэн Чао уже получил божественные силы?» – подумал он, бросив взгляд на красное лицо товарища.

Поначалу ему казалось, что те неприятные ощущения, из-за которых голова гудела, вызваны громким голосом Мэн Чао. Но если это его духовная энергия, то что же за сила у него такая, что У Чан умудрился почувствовать ее давление, будучи еще невосприимчивым к ней? Ни духовную энергию, присущую заклинателям, духам и небожителям, ни темную, которой владели нечестивцы, оборотни, монстры и озлобленные духи, он еще не мог вот так просто определять. Покуда сосуд сам не наполнится, замечать присутствие подобного по чистой случайности он не может.

Когда Мэн Чао сбавил обороты и немного успокоился, барахтающаяся Луань Ай укусила хвост демоницы и смогла избавиться от одного его витка, закрывавшего ей рот.

Дамочка визгнула:

– Дрянная девчонка! Я хотела поступить с тобой по-хорошему! – Демоница сдавила тело девушки посильнее, так что Луань Ай запищала от боли. Встряхнув наследницу, как тушку пойманного животного, она продолжила: – Хотела подарить тебя нашему господину, думала, ты будешь послушным подарочком и станешь его наложницей! Он бы заботился о такой восточной красавице с особой любовью, выбив все твои никчемные мысли о небесном господстве! Но теперь… Отдав тебя ему, я попрошу его владычество быть менее снисходительным и сделать из тебя подстилку для своих верных подданных!

Змеиный хвост притянул Луань Ай поближе, и наследница увидела лик хозяйки грязных слов. Когда-то это лицо можно было назвать красивым, но сейчас оно утеряло всю прелесть: за губами демоницы крылись острые клыки, а рот был так широк и огромен, что, казалось, она запросто сможет заглотить голову взрослого человека; тонкие короткие брови взмывали в разные стороны; прищуренные неморгающие глаза с желтыми зрачками обрамляли длинные ресницы.

Луань Ай побледнела.

– Ха-ха-ха, будешь местной подстилкой! Поняла?

Наследница что-то про себя прошептала, еле шевеля губами, поэтому змеюка издала звук «м-м-м?» и приблизилась к ее личику.

– Разве тебе давали слово? Неужели тебе что-то не понравилось в моих словах? Ну же! Говори громче, раз разинула свой рот!

– Я говорю… говорю… – Луань Ай собрала все силы, что у нее были, ее взгляд на мгновении задержался на плененных юношах, и она прокричала демонице: – Скорее небесный нефритовый столб свалится тебе на голову, обрушив на людей столицу бессмертных, прежде чем я позволю подобному произойти! Я в силах постоять за себя и за тех, кто мне дорог!

Мэн Чао быстро сообразил, что сейчас маленькую птичку Луань или задавят, или того хуже – обезглавят. Поэтому он уже приготовился всеми силами вырваться из-под змеиной туши и броситься в бой. Но не успел У Чан скорчиться от нового неприятного и мучительного чувства в висках из-за бушующей энергии товарища, как раздался пронзительный визг, а следом хлюпающий звук, словно кто-то жадно пытается набить рот едой, не прожевывая ее как следует. Услышав это, Мэн Чао впал в ярость. Его лицо раскраснелось, как закаленная сталь, вены на висках вздулись, а из уголков глаз проступили слезы.

Он с душераздирающим криком начал выкарабкиваться из-под тяжелого хвоста. У Чан приготовился к очередной волне оглушающей боли, но… туша сама сползла с них!

Змеюка начала извиваться и истошно орать, а нечто маленькое свалилось прямо на них с неба. Мэн Чао вскочил и, выставив руки, в воздухе поймал Луань Ай.

– Г-госпожа!

Поставив на ноги наследницу, Мэн Чао со всей теплотой, которая у него только была, обнял ее.

– Ты… вы в порядке! – Он отстранил девушку на миг, не веря своим глазам – она и правда была цела! – и вновь прижал к себе. – Слава Небесам, слава Нефритовому императору – он услышал ваши слова!

У Чан же впал в замешательство:

– Подожди, – он поднялся, – это разве не ты только что спихнул демоницу и устроил ей взбучку?! Могу поклясться, что ты сейчас использовал свои силы – я чуть не умер от головной боли.

Увидев в растерянном лице Мэн Чао непонимание, он бросил взгляд на ревущую змею. Та металась из стороны в сторону, снося маленькие прилавки. За свой длинный хвост она не хваталась, но извивалась так, словно ее заживо жарят в раскаленном чане. В конце концов, когда она завалилась на спину, крутя туловищем в разные стороны, они увидели, что демоница держится за свое горло.

– Мэн Чао!

Тот посмотрел, куда указывал У Чан, и увидел в маленькой ладошке Луань Ай окровавленный сложенный веер. Сама девушка тихо завывала в грудь Мэн Чао. Он поднял ее лицо и был оглушен визгливым ревом.

Мэн Чао осмотрел руку наследницы и убедился – то была не ее кровь. А присмотревшись, обнаружил, что все ее синее платьице забрызгано красными каплями. Веер в руках Луань Ай оказался не так прост: в нем скрывался механизм с выдвигающимися острыми лезвиями, который срабатывал при резком открывании веера. Мэн Чао пробил холодный пот: это же веер самого владыки Востока! Он не мог ошибиться, поскольку много времени провел подле этого достопочтенного.

Получается, подгадав момент, Луань Ай без лишних размышлений раскрыла хитрое оружие отца и одним движением отрезала демонице шанс сказать еще хоть что-то своей пастью. Теперь, даже если рана заживет, нечестивица сможет только хрипеть.

Мэн Чао передал плачущую в руки приятеля, вынул оружие и ринулся вперед. Он подбежал к змее, но та быстро смекнула, что замышляет разъяренный юноша, поэтому взмыла вверх и уселась на свой толстый хвост. Держась за горло, она что-то хрипела, но Мэн Чао мало интересовали ее слова. Он не стал тратить силы на попытки отсечь ее голову, а вместо этого решил покромсать тело с конца. Ринувшись к хвосту, он завел изогнутый клинок над головой и одним движением перерубил плоть. Демоница лишь на секунду ослабила самоконтроль и вновь свалилась на землю от жгучей боли. И это стало ее фатальной ошибкой.

Мэн Чао наступил ей на горло сапогом:

– Скажи спасибо, что заживо не выпустил кишки! – и тут же вонзил клинок в ее разинутый рот, из которого вырвался последний хриплый вопль.

Подобную жестокость У Чан предвидел, поэтому взглянуть Луань Ай не позволил.

Когда оборотень закончил кряхтеть, мышцы его обмякли, а глаза потускнели, вторая половина человеческого обличья покрылась змеиной кожей, лицо вытянулось, и демоница вернулась к своему первородному облику большой змеи.

Луань Ай без остановки рыдала, и это уже выходило за рамки понимания У Чана: что же она льет слезы, когда сама никак не пострадала и даже больше – нанесла удар врагу?

Мэн Чао выхватил ревущую навзрыд, прижал к себе и принялся успокаивать. Из ее прерывистых речей стало понятно, почему она оказалась на площади и что, а точнее кого, тут искала.

Когда тревожный звук предупредительных гонгов настиг ее, она в главном зале ожидала своего отца. Но вместо него к ней прибежала пара слуг: оказалось, владыка уже давно вышел в город и еще не возвращался. После поднятия тревоги во всем поместье она решилась найти главу и взяла его боевой веер. Оказавшись у главных ворот, Луань Ай заметила удаляющуюся фигуру У Чана, за которой и последовала.

Луань Фэнхуа никто не видел. Это осознание сейчас и нахлынуло на наследницу, так что она не в силах была сдержать слезы. Когда она наконец успокоилась, Мэн Чао заверил: что бы ни случилось, они найдут владыку.

Неподалеку вновь прогремел взрыв. Троица побежала в эпицентр событий и оказалась на безлюдной площади с водоемом по центру. По-видимому, удар пришелся на это место чисто случайно, так как ни людей, ни солдат, ни даже последователей культов здесь не было. И все по указанию Луань Ай побежали дальше, туда, где мог сейчас находиться глава.

Как раз на выходе с большой площади У Чан услышал среди треска огня странный топот, словно к ним несется стадо лошадей. Но он ошибся – на площадь ворвалась свора псов. Один, три, девять! Их невозможно было сосчитать, так как каждая псина начала кружить вокруг У Чана, как вокруг добычи. Он вскинул руку, прогоняя Мэн Чао и Луань Ай, которые оказались за пределами круга, и, достав меч, даже не засомневался, что Мэн Чао его ослушается, но все же решил воззвать к благоразумию товарища:

– Уводи ее! Слышишь? Или ты хочешь, чтобы она пострадала?!

В ответ Мэн Чао кивнул, и оба сразу же скрылись.

«Ох, как глупо… – подумал теперь У Чан, трезво оценив ситуацию. – Наверняка за такую храбрость если не вы убьете меня, то точно прибьет учитель!»

Но тут же вспомнил слова Сянцзяна: «Откажись от идеи рассказывать ему о своих приключениях…»

Наследник бросил взгляд на мелькнувший в ночном небе длинный силуэт, что был не кем иным, как демоном Тьмы, и уже решился позвать «притворщика» на помощь, но его отвлек чей-то высокий голос:

– Стой на месте!

У Чан закатил глаза.

– Да как вы мне надоели! Почему сразу не показываетесь? У вас, нечестивцев, явно есть общие пристрастия. Покажись!

С крыши спрыгнула хрупкая девушка. В свете луны и огней пожаров ее силуэт тронул бы сердце любого мужчины. Она выглядела одновременно прелестно и опасно.

– А ну! Кто это тут нечестивец? Зови темных богов по крайней мере демонами! Тц-ц, никакого уважения, – в ее голосе звучали нотки юношеской дерзости и надменности.

– А ты тогда кто будешь, раз защищаешь нечестивцев так, словно к ним причастна?

– Я – человек!

Глава 29

Часть 6

Господин Черный Феникс

Мэн Чао с Луань Ай неслись по переулкам столицы в надежде избежать встречи с врагом и уже спустя пару минут оказались в более или менее безопасном месте – в северной части города. Как раз здесь, на окраине, по указу главнокомандующих отряд легковооруженных солдат должен был собрать всех жителей. Между тем у Мэн Чао и наследницы уже появилась трудность – развилка дороги. Та ее часть, что уходила влево, вела в сторону высокого холма, за которым был городок размерами чуть меньше столицы. Та, что вела направо, в скором времени привела бы путников за границы Лунъюань. Как раз этот маршрут и был нужен. Однако, отправившись по нему, то есть по улицам, охваченным звуками битвы, Мэн Чао и Луань Ай могли подставить себя под удар.

До границы города оставалось всего ничего – несколько ли, но Мэн Чао долго не решался свернуть в нужную сторону. Они застряли на распутье среди зданий, и это сыграло им на руку: как раз сейчас в соседнем переулке мелькнула пара темных фигур. Следом кто-то пронесся по крыше. Удача да и только, что первым их заметил Мэн Чао. Он прислонился к стене низенького дома, спрятав под тенью выступающей кровли Луань Ай, и приказал ей молчать.

Черепица на соседнем здании цокнула, и на ней остановился высокий, явно мужской, силуэт, обрамленный лунным светом. Рядом с ним быстро появилась вторая фигура.

– Старший последователь культа Хоцзучжоу, – говорящий преклонил колено, – наши люди доложили: его обнаружили в восточном районе Лунъюань.

– Что с ним сейчас?

– Мертв, Старший последователь. Его тело охраняют…

– А что с Двухсотлетней Хризантемой?

– Извините, но ее мы так и не обнаружили…

Услышав их диалог, Луань Ай содрогнулась. Мужчина обернулся к говорящему, и в воздухе раздался удар, после которого фигура рядом рухнула. Для безопасности Мэн Чао прикрыл рот наследницы, чтобы она от испуга не издавала звуков.

– Бесполезный мусор! – прокричал мужчина. – Первый отряд уже выполнил поручение хозяина, а вы тут бродите кругами по столице уже час и ничего не сделали! Как ты еще осмеливаешься заявляться ко мне с такими новостями?!

Свалившийся на колени умоляюще застонал:

– Простите, Старший последователь, мы все исправим!

– Поторопись!

Закончив короткий диалог, оба разошлись в разные стороны. Судя по всему, главный, кого назвали Старшим последователем, направился в восточную часть города. Не выдержав, Луань Ай отпряла от Мэн Чао и заговорила:

– Они ищут Двухсотлетнюю Хризантему? Зачем им моя матушка?

Он и сам понятия не имел, потому ответил честно:

– Не знаю…

– А что, если они сейчас говорили о моем отце?! Он как раз отправился в восточную часть столицы. Мы должны их догнать!

Луань Ай дернулась, но Мэн Чао ее остановил. Впервые он решился и взял наследницу за руку. Если сейчас она так безрассудно поступит, то они вновь вернутся туда, откуда бежали, туда, где только недавно оставили товарища, пожертвовавшего собой.

– Дева Луань, постойте, что вы сможете сделать? – Но Луань Ай не поддалась на уговоры и выдернула руку. – Что мы можем сделать, когда вам явно грозит опасность?

Мэн Чао ринулся вслед и перед тем, как развернуться, заметил, как на холме слева, за которым находился город, две фигуры, освещенные искрами, гнались за кем-то. Возможно, этот несчастный сейчас нуждался в чьей-либо помощи. Возможно, Мэн Чао был единственным свидетелем происходящего. Однако, бросив взор на удаляющуюся Луань Ай, поделать с собой ничего не смог. Нырнув обратно в улочку, он мысленно извинился перед человеком, скрывающимся от погони.

* * *

Мэн Чао не показалось: там, на возвышенности, сейчас разгорелась нешуточная битва – двое пытались настигнуть третьего. Только вот помощь ни нападающим, ни защищающемуся нужна не была. Вышло так, что атакующими были южане из семейства Ба – Циншан и Вэньлинь. В попытке нагнать одного из последователей они лишь слегка отставали от него. И враг оказался не из пугливых: каждый раз во время отступления он ловко исполнял всякого рода трюки, изворачивался, как мышь, и выпускал дождь из игл. Брат и сестра отбивали их, и именно в тот момент, когда выпущенные со свистом маленькие шпили соприкасались с оружием будущих богов, металл издавал громкий лязг, а от силы отраженного удара летели яркие искры.

Ба Вэньлинь отдала команду:

– А-Шан.

И тот без промедления понял и воткнул свое копье в землю. Ба Вэньлинь оттолкнулась от его оружия и в один прыжок оказалась перед лицом врага. Взмах оружия – и враг, как сбежавший из стойла баран, метнулся в противоположную сторону, бездумно бросился вниз, где его путь уже преградил Ба Циншан.

В ближнем бою враг двигался куда быстрее, чем ожидал южанин. Вдобавок откуда ни возьмись в руках последователя возник кинжал, который пролетел в двух цунях от лица будущего бога. Ба Циншан лишь успевал уворачиваться от новых нападений. Однако и врагу судьба нанесла удар – после своего неудачного выпада тот свалился на землю. Тут же его прижала пара ног: левое запястье придавила Ба Вэньлинь, правое – Ба Циншан. Оба склонились, и их орудия скрестились на горле пойманного.

– Что за культ Хоцзучжоу? – раздался голос наследной южанки. – Кто твой господин, которого вы называете хозяином?

В ответ облаченный с головы до ног в серое тряпье лишь нахмурился. Лицо мужчины было скрыто, виднелись только глаза, в которых читались отвращение и гнев. Он попытался оттолкнуться от земли, но острие гуаньдао с легкостью вонзилось в его правую ногу. Невзирая на оглушающие вопли, Ба Вэньлинь повторила:

– Кто… твой… хозяин?!

В ответ – ни слова, даже бранного. Только вопль. Изнывающий от боли последователь потерял возможность выразить свое презрение к двум будущим богам с помощью физической силы. Но что мешает ему сделать это при помощи голоса? Разве не грязная брань в подобной ситуации должна вылетать из него? Тем не менее последователь продолжал лишь стонать. И это насторожило молодых людей.

Ба Вэньлинь склонилась над последователем и сорвала ткани, скрывавшие его лицо. За ними оказался обычный на вид мужчина средних лет, не потерявший человеческого обличья. Следовательно, он не так давно попал под влияние своего хозяина. Иначе его глаза, кожа и даже волосы уже растеряли бы свой первозданный вид: демоны нередко наделяют своих приспешников силой, зачастую непомерной для смертного, поэтому, соприкоснувшись с темной энергией, те мгновенно лишаются человеческого облика. Однако была на этом лице, сочившемся презрением и отвращением, одна особенность: Ба Циншан указал на рот вопящего, а точнее, на отсутствие языка во рту.

– Видимо, его хозяин лишил его возможности говорить… – предположил он. – Но зачем? Разве все они не заодно?

Ба Вэньлинь недолго размышляла:

– Для точного ответа нужно понимать внутреннюю иерархию их культа. Вероятно, ему вырвали язык за неумение молчать, а может, выполняя поручения своего хозяина, он и не должен был иметь возможность говорить.

Ба Циншан бросил сожалеющий взгляд на бедолагу и уточнил:

– Если бы я знал, что мне вырвут язык, я бы никогда не согласился вступить в подобное сообщество, будь оно хоть в самом небесном чертоге!

– В том-то и смысл, братец. Разве у них есть выбор? Задолжав нечестивцу, он обязан расплатиться любыми способами, иначе – смерть. И это не та кончина, после которой душа отправится прямиком в чистилище. По-видимому, для него было лучше лишиться дара речи, чем прервать свою череду перерождения, став пищей для своего хозяина.

По лицу мужчины катились слезы от пронизывающей боли в ноге, он замычал и кивнул. Ба Вэньлинь подметила:

– Неужели ты хочешь этим сказать, что готов к переговорам, отброс?

– Сестра! – одернул ее брат.

Культист повторил движение, а потрясенный проницательностью сестры Ба Циншан произнес:

– Но что тогда у него спросить? Он может кивками ответить лишь «да» или «нет». У нас нет времени на поиски верного вопроса.

– И правда! Что же такого можно спросить у него?

Слова принадлежали не Ба Вэньлинь – голос раздался откуда-то сверху. Оба разом подняли головы и увидели на верхушке холма мужчину.

В одно мгновение количество вопросов у обоих возросло. Со стороны и вовсе могло показаться, что Ба Циншан и Ба Вэньлинь только от одного взгляда наверх застыли в ужасе: их тела оцепенели, а рты онемели.

Прикованного к земле также поразило появление незнакомца: его бросило в дрожь. По-видимому, мужчину на холме и правда привели нечистые силы, раз поверженный последователь, только услышав его голос, поддался настолько сильному страху.

– Не кажется ли тебе, что ты задержался в этом мире? – донеслось с верхушки холма. Тело у ног будущих богов судорожно затряслось. Рот несчастного наполнился пузырящейся пеной, а глаза закатились в агонии.

Ба Циншан от ужаса вскрикнул:

– Перестань, ты его убиваешь!

– Убиваю? Впервые оскорблен таким обвинением. Разве можно кого-то судить за казнь подобного нелюдя, когда он сам так решил? Вы должны отметить его храбрость, а он, в свою очередь, – отблагодарить вас перед смертью.

Брови Ба Циншана опустились.

– За что? Мы же ничего ему не сделали!

– Не будь вас на моем пути, он сейчас умер бы, как и полагается никчемной и бесполезной свинье, – голос с вершины холма разносился эхом. – Тогда его долг предо мной был бы выплачен… А так, получается, он взял, что хотел, от нашей договоренности, а со своей задачей не справился.

Ба Циншан взглянул на обмякшее тело у ног и содрогнулся: лицо и руки последователя покрывали кровавые язвы, а кожа начала вздуваться, из-за чего могло показаться, будто бы человек в этот самый момент варится в кипящем масле. До боли знакомая картина подтолкнула южанина к мысли: «То же, что и в ущелье Шуйлун…»

– Хотя кто знает, какой расклад его ждет, – продолжил незнакомец. – При жизни он был настолько ужасным сыном, мужем и отцом, что, возможно, его душа попросту не найдет успокоения!

Ба Циншана разгневали эти слова:

– Ты настолько жесток, что тебя боятся собственные последователи!

С последним вздохом культиста брат с сестрой наконец основательно пришли в чувство. Ба Вэньлинь вскинула свое окровавленное оружие в направлении неизвестного и приказала:

– Значит, это ты раздаешь всем приказы?! Назовись.

Мужчина хмыкнул:

– Пошел вот уже третий час, как я на землях Востока, а вы все еще не поняли?

В его руке вспыхнуло пламя, ярко-красное, как закат, и послушное, как прирученный зверь. Огонь то рос, то утихал, устраиваясь, подобно змее, в ладони хозяина, и пульсировал, разнося по округе тепло. Увидев подобное, можно было предположить, что перед будущими богами заклинатель, который овладел заклятием сдержанного пламени, либо бог огня, постигший страшную стихию, либо сильнейший из небожителей – тот, что состоит в Верховном совете и подчиняет не только духовную энергию, но и природную. Только вот стал бы хоть один из них возглавлять демонический культ? Оставался последний вариант – темный бог, пару сотен лет назад поглотивший огненную звезду.

Вдруг демон повернулся спиной и вскоре пропал за верхушкой холма. Ба Циншан уже решился кинуться за ним, как Ба Вэньлинь озарило:

– Хоцзучжоу! Я вспомнила, как именно это пишется. На западном диалекте «огненное проклятие» – это не совсем название культа.

Ба Циншан нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Хоцзучжоу – это имя одного демона! Вспомни сам, он находится на таком низком уровне в списках темных богов, что его описание мы встречали всего пару раз в архивах семейной библиотеки!

Юноша быстро осознал, о ком именно шла речь: единственный демон, владеющий огнем, к тому же самый жалкий из себе подобных и неспособный ни на что. Записи гласят, что некогда он служил одному из бывших владык царства демонов, вот только тот был столь добросердечным ко всему, что это и уничтожило никчемную судьбу Хоцзучжоу. Этот заклинатель огня – самое настоящее посмешище, и был таким как при жизни своего господина, так и после. Ни небожители, ни люди не боялись его, даже демоны попирали его ногами.

Ба Циншана это насторожило:

– Но тогда он никак не мог организовать подобное! Разве что…

– Разве что он думает, будто может прыгнуть выше головы.

Последняя мысль, которую не успел озвучить Ба Циншан, разнилась с заявлением сестры: она, ничего не обдумав, бросилась вперед.

– Я хотел сказать: разве что ему кто-то помогает! – И это предположение южанина действительно могло быть правдой. Что, если Ба Вэньлинь сильно ошибается насчет Хоцзучжоу и тот всего лишь очередная приманка для двух будущих богов? Но наследнику ничего не оставалось, как последовать за сестрой.

Когда они поднялись, то поняли: заклинатель огня ждал их. И, к удивлению Ба Циншана, демон был один: без подмоги, без пособников, на расстоянии нескольких шагов, как беспечный гусь в поле зрения голодного тигра. Хотя даже так наследники южного клана не подняли оружие на врага – оказавшись на верхушке холма, их взор упал туда, где еще тремя днями ранее стоял непомерно большой город, приветствовавший кортеж будущих богов. Туда, где умиротворенно проживали сотни невинных душ. Туда, где сейчас стояла лишь выжженная до основания равнина…

– Вы уж простите моих людей, – заговорил заклинатель, поглядывая на поглощенную огнем столицу, – некоторые из них дилетанты. Отправляя своих подчиненных в ущелье Шуйлун, я и подумать не мог, что вы, детишки, окажете им такой горячий прием. – Он сложил ладони и наигранно добавил: – Да простят меня Нефритовое, Жемчужное и Агатовое величества, но живущие под их присмотром люди невероятно никчемные – соглашаются на все, дабы избежать моего гнева. Плюют на алтари своих богов, приводят женщин и детей и даже воспользовались моим скромным подарком, что сварил их изнутри.

Ба Циншан не сдержался:

– В тебе нет ни капли чести, пользуешься людским страхом! Они были готовы принять всякого рода отраву, лишь бы не возвращаться к своему хозяину ни с чем.

– Отнюдь. Как раз свою задачу они выполнили превосходно. Разве вы не насладились вкусом победы? – Заклинатель сделал паузу, рассматривая смятение двух будущих богов. – Бандиты устроили неповторимое представление, да и этот последователь привел вас, куда было велено. Разве что вы его чуть раньше схватили.

Ба Циншан отступил:

– Сестра, возвращаемся в город! Мы нужны там!

Выходит, Ба Вэньлинь была права, когда день назад в главном зале клана Луань предупреждала владыку об опасности. Беда была только в том, что она делала это, не контролируя свои эмоции. Кто всерьез воспринял бы угрозы, когда речи ее были столь грубы? Вдобавок никто не понимал, какие намерения были у нападавших в ущелье Шуйлун. Получается, изначально план заклинателя огня состоял не в том, чтобы одолеть будущих богов на подъезде к границам Лунъюань. Все это было не более чем пыль в глаза. Демон преследовал иную цель, ради которой задержал приближавшийся кортеж. Ба Циншан схватил сестру за руку, однако та не сдвинулась с места.

– А-Линь, не стоит…

По характеру старшая в семействе Ба во многом напоминала своего отца. Поспешность в выводах и скупость на чувства – обе эти черты Циншан видел в отце и сестре, стоило только посягнуть на принижение их достоинства. И сейчас, вместо того чтобы поступить благоразумно, она вскинула гуаньдао в сторону демона.

– Сдавайся!

– Ха-ха-ха! Девчонка, а ты забавная! Поговаривают, все избранные Небесами господа с самого своего рождения те еще самородки, но я и подумать не мог, что в ваших молодых жилах течет такая горячая кровь. – Хоцзучжоу потушил огонь в ладони и предложил: – Может, вместо битвы мы заключим обоюдное соглашение? Вы не вмешиваетесь в мои дела в Лунъюань, а я взамен сохраняю ваши жизни? Вы только вслушайтесь, как складно выходит, вам даже ничего делать не понадобится. Когда все закончится, вернетесь целыми в свои края и продолжите путь к вознесению…

– И как это ты себе представляешь? – крикнул Ба Циншан, вынуждая сестру опустить оружие. – Будущий бог, что должен вершить благие дела в Поднебесной, вдруг взял да отошел в сторону, закрывая глаза на людские беды? Неужели ты считаешь, что небесные служители настолько глупы, что не разузнают об истинных мотивах такого поступка?

Хоцзучжоу покачал головой и, цокая, уточнил:

– А ты думаешь, все небожители настолько чисты, что не смогли хотя бы раз в жизни пройти мимо страданий и несправедливости? Жизненные истории и подвиги вознесшихся не такие уж и правдивые… Тем более что без войн не было бы богов. Вы, под фамилией Ба, должны знать это, как никто другой!

Ба Вэньлинь оскалилась, да так, что подобную улыбку тяжело было описать дружелюбной или непонимающей.

– Что ты мелешь! – произнесла она.

Хоцзучжоу пояснил:

– Божий взор можно привлечь лишь кровопролитием. Южное семейство Ба всегда прибегало к нечестным и грязным приемам. Неужели предки не оставили вам и слова о своих кровавых подвигах? – Загибая пальцы, он продолжил: – Будучи маленьким кланом, захватили большую часть Юга, вцепились когтями в чужие границы, заняли треть Поднебесной, намеревались учинить земное господство! Вы всегда прокладывали себе путь к вознесению бесчисленными войнами! Уже и не счесть, сколько вас там наверху. Десяток, а то и более южан стали богами именно таким путем. И вы же не думаете, что подобного рода смуту можно устроить лишь за счет одной веры в себя? Это именно мы подарили вам ваше наследие!

Сорвавшееся с уст «мы» не звучало как «мы, славные воины и генералы, что бились два столетия назад при разделе Поднебесной!» Речь явно шла о немалом вкладе демонов в судьбу семейства Ба.

Ба Вэньлинь, наполненная отвращением, плюнула:

– Ах ты падаль! Да как у тебя только язык…

Не успела наследница договорить, как огненный шар полетел прямо на нее. Брат и сестра отпрыгнули, и выпушенное заклинание демона ударилось невыносимым жаром о землю. Ба Циншан был вынужден снова и снова отступать от бушующего голодного пламени до того момента, пока наконец не остановился и не увидел над кострищем силуэт сестры. Твердая и невозмутимая южанка разрубила последние языки пламени на своем пути, коснулась почвы и ответила: массивный клинок гуаньдао пронесся со свистом, достиг тела демона, рубанул от шеи вниз и… И ничего! Неужели, действуя так уверенно, она промахнулась? Однако это было не так. Со стороны Ба Циншан видел, что именно произошло: удар гуаньдао пришелся прямо по демону, оплошности в движениях наследницы не было, но Хоцзучжоу все-таки остался нетронутым.

Ба Вэньлинь вновь замахнулась – теперь удар чуть медленнее прошелся снизу вверх. И вновь ничего не произошло – она лишь убедилась в отсутствии своей оплошности. Тело демона было словно огненным сосудом, подчиняющимся лишь законам природы: сколько ни маши клинком перед очагом, его пламя не потушить, даже наоборот – можно сделать только хуже. Раны на его теле от гуаньдао горели и тут же затягивались.

– А-а-а-а-а! – разнесся по холму крик Ба Вэньлинь.

Раскаленной ладонью Хоцзучжоу схватил южанку за руку, выкрутил бедняжке кисть так, что ее оружие рухнуло на землю, а сама она следом за ним пала на колени. В другой его ладони разгорелось послушное пламя, и демон лишь предупредительно направил его на Ба Циншана.

Все было ясно без лишних слов: это требование опустить оружие. Сердце будущего бога полыхало, как огонь у его ног; разрывалось на части от одного лишь вида упавшей лицом в землю и изнывающей от страданий сестры. Каждый ее возглас был наполнен не только болью, но и отвращением.

– Мразь! Я отрублю тебе все конечности! А-Шан, убей его, не смей идти у него на поводу!

Руку Ба Вэньлинь заломили сильнее, из-за чего она зарычала, как обезумевший зверь. Однако Хоцзучжоу показалось, что этого недостаточно: он поставил ногу на плечо девушки и как следует надавил. Раздался хруст.

– А-а-а!

– Вот так открытие – будущие боги, умело выполняющие трюки своих учителей, не могут мне противостоять. – Он злобно взглянул исподлобья на Ба Циншана. – Однако не думаю, что ты сильно этим удивлен… Твоя сестра одарена множеством талантов, и один из них – дар проницательности, но ты куда умнее и уже сообразил: противиться мне не стоит. Разве на Небесах нужны однорукие? – Хоцзучжоу усмехнулся: – Это даже смешно! Какие последователи будут молиться такому богу? Разве что немощные да старики, но и те наверняка постесняются просить помощи у такой же калеки, как и они! Как думаете, молодой господин, не проверить ли нам это?

– Стой! – Ба Циншан бросил оружие в сторону.

Будущего бога более не мучил вопрос, почему демон не лишил их жизни, – главное, чтобы сестра сейчас не пострадала. Он знал, как она будет гневаться на него, но все же принял поражение с гордо поднятой головой, не поддаваясь внутренним разногласиям. Хоцзучжоу сразу отпустил Ба Вэньлинь.

– Глупец… – первое, что услышал Ба Циншан, когда подбежал к сестре. – Какая же ты… тряпка! – И она ударил его по лицу.

На тренировочном поле, да и на показательных боях, Ба Вэньлинь казалась брату подобной пламени от свечи, которое тянется ввысь. Даже постыдно падая на колени перед учителем, она гордо держалась, вытирала потеки крови, вставала, пока были силы, продолжала биться и никогда не позволяла своему внутреннему огню захватить разум. Но сейчас она вспыхнула, словно пожар на сухом поле.

– Трус! Какой же ты никчемный, отпусти!

Осознание надломленности гордыни сестры стало непостижимым для Ба Циншана. Сквозь слезы и боль, с повисшей рукой Ба Вэньлинь все же нашла в себе силы встать на ноги самостоятельно, а после, развернувшись к демону, плюнуть ему в ноги. Шок прошиб обоих, лицезреющих пренебрежительный поступок. Воздух вдруг стал невыносимо сухим, обжигающим кожу; лицо демона потемнело. Казалось, что вот-вот произойдет что-то страшное, да таких размеров, что спасения не найти нигде и никому. Потому Ба Циншан закрыл своим телом сестру, когда заклинатель вскинул руку. Будущий бог почувствовал спиной жар огнища. В глазах все потемнело, и даже звуки внешнего мира умолкли.

– Ты… ты что творишь?!

Под непонятное возмущение брат с сестрой обернулись и поначалу ничего не увидели, даже самого заклинателя, чей голос сейчас раздался, – вокруг была чернота да и только. Однако, окинув взором непроглядную темноту высотой не меньше пяти чжанов, а длиной – десять, они разглядели нечто огромное, похожее на змея. Нет! На черного, как сажа, дракона! Когтистая лапа животного придавила к земле бурлящую энергию пламени. И, видимо, поэтому холм не вспыхнул – огонь был пленен, словно мелкая добыча. С запада подул ветер, очаг растворился в странной мгле вместе с существом. Ба Циншан с сестрой снова встретились лицом к лицу с противником. Боги лично вмешались в судьбу своих последователей? Каждый так размышлял. Однако не успели трое что-либо предпринять, как темный туман резко сгустился и из него появился мужчина. В точности как тогда, в ущелье Шуйлун, из ниоткуда. Неизвестный в черных одеяниях обернулся:

– Скрылись оба с моих глаз. Немедленно.

Веселое расположение духа заклинателя огня мигом испарилось.

– Ты… ты их защищаешь? Да эти дети – будущее небесное отродье!

В ответ последовала неожиданная для Хоцзучжоу реакция:

– Без тебя знаю.

– Так не пойдет… – Отойдя в сторону, демон вскинул руку над головой. Земля под ногами будущих богов раскраснелась, как металл в печи, и словно начала закипать. Заклинание моментально разрасталось, отрезая пути к отступлению. В конце концов из-под ног наследников вырвался горячий пар с характерным свистом. Требовалось действовать немедленно. Ба Циншан подхватил сестру, бросился вниз, в сторону столицы, но внезапно почувствовал мощный толчок сзади. Твердая почва, буквально как брызги бурлящего масла от капли воды, разлетелась в стороны. Оба были отброшены в сторону мощным порывом горячего воздуха от возникшего столба огня.

* * *

Диалог У Чана и незнакомки на городской площади прервался из-за внезапной вспышки на высоком холме неподалеку.

– Зачем они продолжают жечь все вокруг? – проговорил он.

Приказав своре собак окружить будущего бога плотным кольцом, незнакомка выкрикнула:

– Эй! Прояви хоть каплю уважения к своему противнику! У нас тут как-никак прелюдия перед началом битвы, а ты отвлекаешься!

– Чушь! К чему мне эти разговоры, если я не в силах понять, зачем тебе все это? Сама сказала, что смертная…

Девушка игриво отбросила свисающую косу назад, и У Чан приметил на руке незнакомки дивный браслет с дюжиной маленьких колокольчиков. Все ее одежды были серых цветов – от верхнего одеяния длиной до колена до широких в бедрах штанов. Даже прозрачная вуаль, прикрывающая нижнюю часть лица, ничем не выделялась, а вот украшение на ручке очень даже. Браслет, пожалуй, весил пять, а то и все десять лян[99], поскольку был увесистым и из золота.

«Чей-то щедрый подарок?» – Мысль молниеносно пронеслась в голове наследника и тут же улетучилась. Его интересовала отнюдь не красота изделия, а тот факт, что звук колокольчиков, который он до этого слышал, не появлялся, как бы девушка ни трясла рукой.

Наконец барышня произнесла:

– Раз я смертная, мне обязательно нужны причины, чтобы встать у тебя на пути?

– Без ветра не бывает волны. Даже муравей, что тянет непомерный вес, имеет их.

– Странно… Разве он не делает это только потому, что того требует общество? В нем заложено стараться ради общего блага, вот он и не думает ни о чем другом.

У Чан усмехнулся:

– И вот ты стоишь передо мной в качестве недоброжелателя. Значит, у муравья все же есть причины?

Девушка ненадолго задумалась, скорчив глупое выражение лица и хлопая большими глазами, а после воскликнула:

– Не переиначивай мои слова. – Она обошла стороной У Чана и возмущенно продолжила: – Ах! Ты хочешь сказать, что я тот самый муравей? По-твоему, я настолько глупа, чтобы не понять твоих речей? Кто ты? Ты довольно юн для рядового и слишком богато разодет для простого люда. Я не местная, однако, увидев, как вы лихо разобрались с вертихвосткой Суин[100], могу точно предположить, что вы трое – избранные Небесами.

– Кто такая Суин?

Девушка хихикнула, и ее личико приобрело несвойственное ее красоте подлое выражение:

– Та самая змеюка с образиной вместо лица. Ух и мерзкая же бабища, все норовила наши с господином дела выведать – вот ее чрезмерное любопытство и погубило! А ее, между прочим, здесь совсем не должно было быть. Впрочем, это уже не так важно. Ответь лучше, понимаешь ли ты, почему я остановила именно тебя, а не кого-то другого из вашей компании?

Недолго размышляя, У Чан предположил:

– Думаю потому, что для тебя я самый легкий противник.

– Не совсем, однако тоже верно. От тебя странным образом исходит темная энергия. Пока я за вашей троицей наблюдала, все никак не могла понять, почему твои напарники этого не замечают? С Суин так жестоко обошлись, а с тобой панибратствуют. Вот я и схватила тебя, чтобы узнать твою истинную сущность!

– Бред. Если бы та демоница не стремилась откусить нам головы, то осталась бы цела.

– Тц-ц, да много ты знаешь, пацан! Вы, смертные, прямо бредите идеей истребить демонов…

Услышав неприязнь в девичьем голосе, У Чан выпалил:

– Да много знаешь ты! За весь наш разговор ты так и не ответила ни на один вопрос. Что вас привело в Лунъюань? Зачем ты прислуживаешь демонам? Хотя ты и этого наверняка не знаешь, потому что ты – ведомая безделушка, которой легко запудрить мозги.

– Замолчи! Замолчи! – Девушка впала в истерику. Не желая более слушать, она с остервенением топнула ногой. – Да как у тебя язык только повернулся оскорблять меня? Господин Хоцзучжоу – самый честный, он бы никогда не стал меня обманывать! И этому подтверждение я! – Она горделиво указала рукой на себя и пояснила: – Мне уже позволили выбрать имя, которым меня в царстве демонов все называют, – Ланьли![101] Знал бы ты, что именно это значит, молчал бы! Господин Хоцзучжоу без ума влюблен в меня!

Имя Ланьли мало соответствовало характеру девушки: нежностью и утонченностью орхидеи она не обладала. У Чан прыснул:

– Так вот в чем причина – ты любовная утеха!

На надутом от обиды личике появились морщинки, а после гнев блеснул в глазах Ланьли.

– Такому юнцу, как ты, не понять подобных чувств! Да и с учетом того, что передо мной будущий бог, можно предположить, что ты никогда не поверишь в подлинность истинной любви между смертным и демоном!

Намерения У Чана изначально были простыми: потянуть как можно дольше время и дождаться помощи. И мысли не было вступать в бой, тем более с девушкой. Однако сказанное Ланьли резко переменило настроение наследника. С ощутимой болью у него в груди все сжалось, с лица спала несколько надменная ухмылка, и У Чан холодно произнес:

– Наша беседа затянулась…

Как по команде, услышав тонкий звон колокольчиков на руке хозяйки, один из псов ринулся в атаку. Крохотный, но все же опыт, что успел извлечь У Чан во время махания мечом с демоном Тьмы, дал о себе знать. Легким движением он увернулся от первой опасности. Шайка хвостатых насторожилась, однако снова раздался знакомый звон. Второй цепной пес сорвался с места. Острие клинка полетело точно ему в голову, но все же не повергло животное. Четвероногий трусливо прошмыгнул под клинком, едва увернувшись от сокрушительного удара, и кинулся вновь, лишь когда бренчание браслета усилилось.

У Чан и подумать не мог, что струсивший пес вдруг наберется храбрости, поэтому только успел выставить перед его пастью ножны. Животное вцепилось клыками в белоснежную сталь и принялось трепать его из стороны в сторону, издавая истошный рык.

Сердце У Чана наполнилось странной болью. Непостижимое чувство того, что он похож на этих послушных псов, вдруг охватило его целиком, и, не получая команды, рука с клинком дернулась автоматически. Сяньбай с пугающей легкостью вошел промеж глаз животного, будто бы нож в тофу. Четвероногий был повержен! Однако то чувство, что заставило вскипеть кровь наследника, не утихло, а даже наоборот – стало более навязчивым. У Чан ощутил манящий азарт – враг уже не представлял для него опасности. Но, взглянув на сотворенное, он малость впал в ступор – поверженное им существо состояло не из плоти и крови…

Лишь вынув клинок и освободив ножны из клыков, У Чан убедился – это просто иллюзия. Пес, как мираж на горизонте путника, бесследно исчез. Вот так уловка! У Чан обернулся к Ланьли, но девушка опередила его и заголосила:

– Пацан, твои глаза! В твоих жилах течет чужая сила?

Что именно это значило, было не совсем понятно. Но, судя по выражению лица последовательницы демонов, это серьезно ее встревожило. У Чан поднял клинок и посмотрел на свое отражение. На гладкой поверхности белоснежной стали он увидел свой хмурый взгляд. Ничего необычного. И это только сильнее разгневало его. У Чан опустил оружие, в глубине его темных зрачков на самом деле сверкнуло что-то зловещее.

Ланьли вновь увидела в его глазах нечто и воскликнула:

– Хоцзучжоу! Мне нужно срочно рассказать господину об этом!

Она махнула рукой, и колокольчики на браслете издали звук тысячи падающих монет – псы исчезли. Ланьли в один прыжок оказалась на крыше соседнего здания и понеслась в сторону горы – туда, откуда недавно слышались взрывы.

Глава 30

Часть 7

Господин Черный Феникс

Не тратя времени, У Чан бросился вдогонку Мэн Чао и Луань Ай. Однако, прибыв к северным границам столицы, куда те держали путь, был поражен известием. Парочка солдат, из стоявших на защите населения, встретила его и донесла: ни один из будущих богов так и не объявлялся здесь, в том числе молодые Мэн и Луань.

– Господин, прошу, не стоит возвращаться обратно! Десятки отрядов солдат заняты поиском владыки и юной наследницы. Предоставьте эту работу им.

– Да-да, не поступайте опрометчиво, не создавайте больших неприятностей.

Солдаты отошли за водой, и ни один из них не мог предположить, что наследник не внемлет их речам. Вернувшись спустя минуту, они обнаружили, что он пропал.

У Чан неоднократно представлял, как бы сильно негодовал учитель, если бы узнал о столь рискованном поступке своего ученика. Наконец он вновь оказался в центре города: все вокруг пылало, от копоти небо стало непроглядно черным, дивный, некогда знакомый ему квартал за несколько часов превратился в обугленные развалины – лишь каменные стены домов остались стоять. Из-за этого У Чан уже не понимал, в какую сторону ему дальше держать путь, поэтому принялся слоняться по округе и спустя некоторое время вышел к догорающим воротам восточной границы Лунъюань. Здесь он и заметил Мэн Чао и Луань Ай. На первый взгляд они не были в опасности, но все же У Чан не осмеливался подойти к ним. Присмотревшись, он увидел, как оба склонились над телом мужчины, а если быть точнее – над телом Луань Фэнхуа!

Площадь была усыпана павшими солдатами. Мэн Чао всеми силами пытался унять наследницу, но та вырывалась и вновь льнула к лежавшему на земле.

– Отец! Отец, не-е-е-ет!

Стенания девушки долетели до стоящего сзади У Чана. Прочувствовать всю глубину горя, не познав самого чувства утраты, не так легко, но вообразить страдания товарищей вполне возможно. Идеальный мир темпераментного Мэн Чао под крылом семейства Луань окутало мраком. Теперь лишь один человек может удержать его от исступления. У Чан понимал, что это точно не он, поэтому не подходил. Возможно, и еще по одной причине – страх взглянуть смерти в глаза.

Мэн Чао силой оттащил Луань Ай от тела владыки.

– Мы… мы найдем их… накажем за это! Прошу, остановитесь, не плачьте… – не успел он договорить, как сам не удержался и заплакал.

Луань Ай взвыла от этого еще сильнее, и ее плач разнесся тягучим эхом по площади. Сквозь зубы, не выпуская ее из рук, Мэн Чао повторял:

– Чтоб мне провалиться… Я избавлю Поднебесную ото всей скверны, слышите? – однако Луань Ай не внимала его словам, а лишь надрывалась в страданиях. Вытирая льющиеся без остановки горячие слезы с нежного лица, он не прекращал: – М-молодая госпожа, прошу… Я обещаю, ни один причастный к этому не останется в живых. Но пока я вижу ваши слезы, ничего не могу поделать со своими! Не плачьте, молю.

Разве можно просить о таком? От этого бедняжке Луань стало только хуже. Казалось, от горя она вот-вот потеряет рассудок. Мэн Чао стиснул зубы и, не обращая внимания на попытки наследницы вырваться, крепко обвил ее руками.

– Клянусь, слышите?

Но не только у этих двоих сердца разрывались от боли – У Чан тоже не мог найти себе места. В его голове не укладывалось, как такое ужасное происшествие вообще допустили.

Долго наблюдать из тени не вышло. Не так далеко, прямо из-за охваченных огнем восточных ворот, показались фигуры людей. Это были отнюдь не солдаты столицы Лунъюань. Заметить их было не так уж сложно, да они особо и не скрывались. Забавляя друг друга, кто драматичнее выкрикнет слова наследницы «Отец! Отец!», неизвестные окружили Мэн Чао и Луань Ай. Это были последователи культа Хоцзучжоу. Внезапный удар они навряд ли могли нанести, так как остановились в стороне, и все же ситуация побуждала У Чана к действиям. В воздухе раздался голос Мэн Чао:

– Хосунъя![102]

Он встал с колен и что-то в небе отреагировало на его зов. Черные от копоти светила вспыхнули кровавым заревом, как от пожара, воздух стал сухим, и нечто пылающее понеслось прямо на Мэн Чао. Неужели враг нанес свой удар первым? У Чан бросился на помощь.

Нечто действительно попало в Мэн Чао. Его правое предплечье буквально пылало, огонь разъедал одежды и пробирался по коже вверх. Не успев ничего обдумать, У Чан схватился за руку товарища, чтобы потушить, но тут же с криком ее отпустил. Жар был словно от раскаленного металла. Обожженные ладони У Чана молниеносно покрылись волдырями. А вот Мэн Чао пламя совершенно не доставляло никакой боли.

В суматохе У Чан не заметил, как у приятеля появился длинный лук. Изогнутое оружие было охвачено огнем, как и рука хозяина.

Мэн Чао скомандовал:

– Защищай главенствующую госпожу!

Но с чего вдруг она – главенствующая? Размышлять долго не пришлось. Плачущая над хладным телом отца Луань Ай более не наследница. С того момента, как сердце ее отца перестало биться, она вынужденно взяла на себя роль главенствующей. Старшая госпожа, чей титул в свое время перешел мужу – владыке Востока, а теперь был передан дочери, не в состоянии хоть чем-то помочь ни своему народу, ни своим родным. Прикованная к кровати, она мало чем отличается от погибшего Луань Фэнхуа. Различие было лишь одно – у первой на лице запечатлелось многолетнее умиротворение, у второго – застывший ошеломленный взгляд страдальца.

– Старший последователь, каков будет ваш приказ? Хозяин не давал четких указаний, что делать с наследницей Востока.

Один из толпы последователей вышел в центр и без доли сомнения произнес:

– Мы не можем вернуться, не выполнив задания. Раз не нашли Двухсотлетнюю Хризантему, то сорвем этот юный цветок!

Услышав эти слова, У Чан заслонил собой девушку. Ему пришлось перешагнуть через тело усопшего владыки, и только тогда Луань Ай, подняв мокрое от слез лицо с выражением полной растерянности, заметила его. Изящный облик дивной восточной красавицы исчез вместе с некогда нежным персиковым цветом кожи и беспечным блеском в ее светлых глазах. Теперь ее лицо выглядело неприметно, даже болезненно: от сильных чувств его покрывали мелкие борозды, вдобавок оно все было перепачкано грязью и чужой кровью. Заприметив такую среди большой толпы – охваченную трагедией и громким безразборным плачем, – с ходу и не поймешь, что это та самая кроткая птичка Луань Ай. У Чан не мог более смотреть на нее и опустил взгляд.

Наследница, не выпуская руки отца, подползла и схватила У Чана за подол, но так ничего внятно и не произнесла. Горечь умоляющего взора подсказала У Чану, чего именно она желала: бедняжка была охвачена мыслью, что отцу еще можно было помочь, и спасение и впрямь прибыло. Однако любой тут был бы беспомощен: тело погибшего уже стало иссиня-бледным, а большое количество крови на земле свидетельствовало о том, что мучительная смерть произошла довольно давно. Оттого лицо У Чана наполнилось сожалением, и Луань Ай сильнее расплакалась, свесив голову. Вдруг среди ее всхлипов послышались слова:

– Он ценил свой народ… больше собственной жизни. Восхищался умом и великолепием своей супруги… сильнее, чем прирученная человеком птица свободным полетом. Лелеял дочь, – тон голоса Луань Ай с каждым словом становился громче. – Лишь по ее глупой просьбе мог влезть на стену, спасая выпавшего из гнезда птенца… Лишь по ее пустым переживаниям мог поломать копья голыми руками, защищая невинного… Лишь по одному ее рассказу мог не побояться поранить пальцы, вышивая сложное соцветие, что той приснилось в детстве! – в конце концов она прокричала: – Разве такой благодетельный и преданный человек, как мой отец, достоин такой участи? Почему вы не хотите ему помочь?!

– Не говорите так, – слыша ее слова, Мэн Чао всеми силами старался совладать со своими чувствами. Он выставил полыхающий лук, натянул тетиву и резко отпустил ее, целясь в небо. В толпе последователей культа Хоцзучжоу сначала проскочил смешок, а затем самозабвенный гогот заполнил пространство – Мэн Чао не вложил стрелу в тетиву и, как казалось хохочущему сброду, стрелял воздухом.

– Ай-я-я, растяпа…

– Мы здесь, перед тобой, ха-ха…

– Небеса-то тебе что сделали, что ты стреляешь в них?

Но не успели они успокоиться от смеха, как схватились за головы, закрывая уши. Грузные свинцовые облака над головами разразились нестерпимым писком или, как заключил У Чан, криком недовольной птицы. Небо затянуло алым сиянием, как перед бурей. Вдруг из него бушующим градом полился поток горящих стрел!

Мэн Чао вновь выкрикнул:

– Хосунъя!

И одна из сотен падающих стрел поменяла траекторию. Со свистом она направилась в его сторону и, соприкоснувшись с луком, снарядила оружие. Птичий крик утих, и Мэн Чао вновь натянул и отпустил тетиву. Стрела насквозь прошла через грудь Старшего из последователей культа и, вылетев из его спины, взмыла в небо. На лице мужчины застыл испуг, и он замертво упал на землю с видимой дырой в теле. Никто рядом с ним не успел и вскрикнуть от ужаса – град стрел в тот же миг обрушился на остальных. Парочка выживших бросилась на Мэн Чао с разных сторон, рассчитывая поставить его в тупик. Ведь не сможет же лучник поразить две мишени сразу?

У Чан уже намеревался встретить одного из последователей, вынув из ножен Сяньбай, однако, не успел он что-либо предпринять, как правая рука стоявшего впереди Мэн Чао вдруг запылала пуще прежнего. Языки пламени поутихли, и теперь он держал изогнутый клинок, красный блеск которого ослеплял глаза. Бросив взор на оголенное оружие, У Чан узнал – это же сабля с красной кисточкой на рукоятке, что висела на поясе Мэн Чао сегодня ночью.

Одним взмахом руки Мэн Чао очертил перед собой полукруг, и волна пламени пронеслась по земле. Даже те, что не планировали приближаться, оказались под ударом. Все до единого упали на землю и завопили от боли, хватаясь за угольки, ранее называемые ступнями.

У Луань Ай и У Чана пересохло в горле. Страшно и представить, что было бы, если бы пламя коснулось их. Но судя по виду Мэн Чао, он все контролировал. Из чуть менее десятка последователей осталось двое, их юноша настиг и поочередно насадил их на острие своего оружия.

Когда, казалось бы, опасность была устранена, Мэн Чао вдруг ни с того ни с сего остановился и взглянул на беспорядочные вспышки на холме. По-видимому, там на возвышенности развернулась очередная битва. Как некстати высокая растительность заслоняла обзор стоявшим внизу. У Чан вложил меч в ножны и тоже обратил внимание, предполагая, что именно туда направилась Ланьли после фразы: «Мне нужно срочно рассказать господину об этом!» А значит, там был самый главный враг.

У Чан сразу понял по устремленному взгляду Мэн Чао, что тот задумал: идя на поводу эмоций и преисполнившись силой, он решил ринуться в бой, который для него может стать последним. У Чан не мог допустить этого, он уже окликнул товарища, готовясь схватить его за руку, но тот лишь взглянул на него, словно в последний раз, и произнес загробным голосом:

– Защищай ее… Защищай, как я…

* * *

На вершине холма, откуда исходили огненные вспышки, Хоцзучжоу, довольствуясь тем, как ловко он гоняет своими заклинаниями из стороны в сторону демона Тьмы, лепетал:

– Что же случилось с нашим непревзойденным повелителем тьмы? Отчего у меня складывается ощущение, что не я с ним играю, а он со мной? Если уж демон Тьмы взялся защищать детишек Небес, то уж пускай бьется в полную силу! – Он прервал череду ударов и, окинув взором пустой прожженный холм, выкрикнул: – С последней нашей встречи я во многом преуспел! Так что будьте добры, воспринимайте меня как равного!

Ощущение заклинателя огня действительно не подводило его. Сянцзян и капли своих сил не проронил, каждый раз уходя от красных вспышек.

Появившись из тьмы, Сянцзян прыснул:

– Как равного?

Хоцзучжоу опустил руку после последнего удара и иронично ответил:

– Демона Тьмы давненько не было в родных краях, немудрено, что он утратил страх перед многими. Видите ли, я подрос и уже не такой хилый и никчемный, каким вы меня могли запомнить. – Не получив реакции от Сянцзяна, он рассвирепел: – Раз не помните меня, то хотя бы вспомните других, кого вы предали! Мы равнялись на вас, следили за каждым шагом и внимали любому слову, восхищаясь вашим успехом.

Сянцзян вздохнул и уточнил:

– Хоть лбом о землю бейся – не вспомню. Да и звучит так, словно я вел армию, которую предал. Все знают, что я сам по себе и…

– В том-то и дело! За вас держалось все царство демонов после гибели подлинного владыки! Вы получили всю его власть, но стоило наступить вам на горло, и вы без боя бросили всех и отдали место другому! Мой господин доверял вам, как собственному брату, он погиб, а вы – отряхнулись и пошли дальше! – Спустя пару секунд после своей пламенной речи Хоцзучжоу уже спокойным, но ядовитым голосом спросил: – Скажите, каково это – упасть лицом в грязь, преклоняясь самозванцу при своих же подчиненных, откровенно плюющих вам в спину? Каково стоять напротив одного из них, осознавая, насколько ты низко пал?

– Низко пал? – наклонив голову набок и указав пальцем на себя, переспросил Сянцзян. – Так ты для этого заявился сюда с кучкой своих последователей? Чтобы лично мне на это указать?

– О, нет-нет, – покачал головой Хоцзучжоу. – К чему что-то доказывать такому же безвольному прислужнику, как и я. Простое совпадение, кстати, о котором госпожа Лю предупреждала меня.

Сянцзян удивился вслух:

– Госпожа Лю? Ей то…

А после про себя добавил: «Так, значит, это все ее лап дело… Вот же семиногая дрянь!»

До упоминания заклинателем так называемой госпожи Лю Сянцзян не мог понять причин происходящего. Точнее, у него была парочка мыслей на этот счет, но что-то все равно не сходилось.

Ранее этот самый заклинатель огня Хоцзучжоу и правда был никем – лишь подбиралой в мире демонов. По смутным воспоминаниям Сянцзяна, стоявшему перед ним сил не хватало даже свечу зажечь, не то что костер. Потому тот занимался делами, какими занимаются слуги в мире людей.

Госпожа Лю в те времена также недалеко ушла: все делала по указу более сильных демонов и пинала себе подобных, чтобы хоть как-то закрепиться в жизни. Теперь же оба находятся на хорошем счету у нового владыки царства демонов и даже собственными приспешниками обзавелись.

Эта госпожа Лю – та самая семиногая паучиха, с которой у Сянцзяна не так давно сложился неприятный диалог. Тогда она лишь хихикала, упомянув наследника клана У в своем разговоре, но демон Тьмы и подумать не мог, что она всерьез захочет уколоть его, отправив Хоцзучжоу за душой У Чана.

И все же, к чему тогда все эти немыслимые жертвы? Когда эта женщина хочет что-либо заполучить, она действует в соответствии со своим характером – хитро и подло, а здесь словно ураган пронесся.

Пока Сянцзян был погружен в размышления, Хоцзучжоу сбросил все недовольство и внезапно уважительным тоном обратился к нему:

– Просто объясните, что здесь происходит. Почему госпожа Лю передает мне указ владыки избавиться от двух главенствующих на Востоке, а демон Тьмы вдруг объявляется тут и спасает пару отпрысков, которые без пяти минут наши враги?

От впервые правильно поставленного вопроса Сянцзяну хотелось смеяться. И правда, как такое могло случиться? Но он без тени эмоций лишь выплюнул:

– Откуда такая смелость задавать мне вопросы? Еще недавно ты жил среди безобидной нечисти, а сегодня решил помериться со мной остротой ума?

До этого момента Хоцзучжоу, как и Сянцзян, желал разобраться в происходящем, о чем свидетельствовало выражение его лица, но стоило прозвучать отказу, заклинатель выпрямился, словно говоря своей горделивой позой: «Что ж, как пожелаете».

Он сорвался с места и, как только оказался рядом с Сянцзяном, взмахнул рукой. Казалось, сейчас произойдет очередной взрыв, в эпицентре которого он сам не боится стоять, но как только заклинатель замахнулся, его ладонь зависла в воздухе, а огонь в ногах издал жалобное шипение.

Одним движением Сянцзян остановил рвущегося в бой, отмахнулся от него, как от никчемной мошки:

– Что же с вами случилось? – в словах заклинателя была слышна горечь, дни минувшего обуревали его, он, как огонь, то вспыхивал, то успокаивался. – Как вообще наш господин Хэйфэн[103] умудрился так низко пасть? Вы же истинный демон Душ, вам была передана власть владыки царства демонов! Так почему сейчас сами барахтаетесь в грязи, как некогда ваши подданные?!

* * *

Эти слова окунули Сянцзяна в воспоминания. Но не в те, где он якобы являлся владыкой царства демонов, а намного-намного раньше. Хоцзучжоу не для хорошего словца упомянул былое, ведь кто поверит, что такое бывает?

Сянцзяна в мир демонов привела такая же коварная судьба, как и заклинателя огня Хоцзучжоу, – проще говоря, он был еще сильно юн, чтобы успеть хоть где-то в жизни оступиться и стать нечестивым.

Ему вспомнился день, когда он, уже ступив на темный путь, прятался от жары на крыше большого здания. Верхушку дома заслоняла густая ветвь дерева. Вальяжно валяясь, молодой демон поглядывал за окружением у своих ног, зная, что никто не увидит его в тени.

В какой-то момент его тоску разбавила необычная парочка, что вышла из ворот рынка: молодой мужчина и его слуга, который, неумело перебирая ногами, спешил позади. Оба выделились из серой толпы тем, что несли музыкальные инструменты, и довольно много: у слуги было пять-шесть, а у господина два. Паренек все время переживал, что что-то выпадет из рук, поэтому периодически останавливался, поправлял вещи и из-за этого сильно отставал от идущего впереди. И вот, как раз когда эта пара проходила мимо зоркого взгляда Сянцзяна, у слуги все попадало на землю. Улица наполнилась гомоном и бряньканьем разбивающихся гучжэна, эрху[104] и пары сяо[105]. Гул от порвавшихся струн был невыносимым, лица мимо проходящих перекосило. Однако, кроме Сянцзяна и мужчины, державшего маленькую флейту и пипу под мышкой, никого из окружения это не взвол- новало.

Господин со свободно струящимися волосами чуть ниже плеча обернулся на звук, крепко взялся за флейту, словно за бамбуковую палку для наказаний, и уже почти рассердился, как хрюкающий смех с крыши высокого здания его опередил:

– Лопух и растяпа!

Сянцзяну казалось, что сказанное было слышно только ему, по крайней мере еще никто не замечал озорника над головой, однако мужчина внизу был наделен острым слухом. Он указал флейтой прямо в гущу ветвей и грозно спросил:

– Это что за беспризорник средь бела дня тут шатается?

С непривычки Сянцзян оробел, но, придя в чувство, почти сразу выкрикнул:

– За так называемого беспризорника мои слуги тебе язык отрежут, а за тыканье в мою сторону неугодным мне предметом – руку! Так что, будь добр, поклонись мне в ноги, да чтобы лоб коснулся земли!

Ненароком в больших городах можно наткнуться на сына какого-нибудь знатного сановника, который сбежал с нудных каждодневных учений. Новых занятий среди городских толп они также не находили, поэтому слонялись тут и там, наводя страх на простой люд. Тем, кому не посчастливилось встретиться с ними, в действительности могли отсечь часть тела за подобные выражения. Поэтому Сянцзян часто пользовался этим, стращая сильно неугодных на своем пути. Люди и правда боялись. Тем более что времена тогда были тяжелые: на территории бывшего Запада, где сейчас пребывал юный демон, сплошь и рядом жили приезжие с Юга. Под конец войны хозяйский нрав южан еще не утих, а отношение к завоеванным было нечеловеческое: людей разного возраста, от малого до большого, могли только за косой взгляд протащить за волосы по площади, а после высечь до потери сознания. Из-за этого местным дела не было, кто этот юный на их пути, – кланялись в страхе в пол и сбегали.

В случае оплошности Сянцзян понимал: кому бы он ни нагрубил, им никогда не поймать демона. Потому, нисколько не боясь, он раздвинул гущу ветвей и сквозь листву довольно посмотрел на стоящих внизу. К его удивлению, картина не изменилась: ни господин, ни его слуга не пали на землю. Вдобавок взгляд мужчины исподлобья, словно негодующего старшего брата, вызвал у Сянцзяна опасение. Только он спрятался обратно за ветвь, обдумывая происходящее, как голос внизу раздался вновь:

– Спуститесь ко мне, юноша, и тогда я подумаю над своим поведением.

Сказанное встревожило рядом стоявшего слугу:

– Господин! Что же вы такое говорите? Давайте просто прилюдно его выпорем, кем бы он там ни был, и дело с концом! Даже разбираться не придется.

Хотел было Сянцзян поразвлечься, да, видно, попал на крупную рыбу, которую было не так просто запугать. Этот человек явно был не из местных, возможно, южанином, поскольку ростом не удался, как и манерой речи.

Только Сянцзян подумал скрыться с крыши, как мужчина внизу тоже что-то решил: он скомандовал слуге «держи», протянув ему флейту и пипу. Из рук паренька все вновь с грохотом попадало на землю. Под оглушающий лязг бьющихся инструментов Сянцзян вскочил, и неожиданным стало то, что мужчина, находящийся внизу, уже стоял ногами на крыше. Он так быстро переместился, что, казалось, ветер и тот медленнее дует! Но наверху он уже никого не увидел, кроме ворона.

Не проронив ни слова, он схватил птицу за шею и шагнул вниз, вновь резко переместившись к своему слуге. От такого у Сянцзяна все в глазах поплыло, и он уже ничего не успел сделать. С улыбкой на лице и пугающей кровожадностью в глазах господин протянул птицу слуге:

– Хоцзучжоу, давай проверим, что ты уже умеешь. Хочу сегодня на ужин жареного говорящего вороненка!

Паренек перепугался, услышав подобное.

– Г-господин, это немного… нет, это невероятно кровожадно по отношению к безобидной птице! Необычно слышать такое от вас.

Слуга тут же получил легкий подзатыльник:

– Я же сказал «говорящего». Ты очень медленно учишься и схватываешь.

Почесав затылок, Хоцзучжоу неукоснительно протянул ладонь. Она была настолько горячей, что походила на разгоряченную печь. Вдруг господин остановил его:

– Подожди, может быть, наша птичка все же хочет нам что-то рассказать? – Он слегка встряхнул ворона и прислонил его к уху, чтобы послушать. – Я ведь не глупый и знаю, что это ты на крыше только что каркал, стращая меня своими слугами. Скажи мне, кто ты?

Обстановка развернулась не в пользу Сянцзяна: вырваться совсем не выходило. Но все же, думалось юному демону, эти двое обычные заклинатели, поэтому, барахтаясь в плену, он без страха произнес:

– Тот, кто твоей матушке по ночам снится!

Глаза Хоцзучжоу стали похожи на два блюдца, а мужчина вдруг рассмеялся:

– Смело, смело. А зовут тебя как?

– А тебя это не должно волновать, – кряхтя, птица извернулась и вцепилась когтями в руку мужчины. – Волнуйся, чтобы твои предки не прознали, с кем твоя мату… – мужчина сдавил шею птице, перекрыв ей возможность говорить. Затем он ослабил хватку:

– Все же мне интересно.

Давясь словами, Сянцзян все равно озвучивал то, что думал:

– Да что ж… ты такой… приставучий! Впервые… такого встречаю… Оставь меня… в покое… нежеланная ошибка какого-то мужика! – Лицо Хоцзучжоу почернело, как ночь. – Наверняка… он даже не знает, что у него… есть такой негодный сын!

Уже синея от злобы, Хоцзучжоу не выдержал, и на его ладони вспыхнул огонь. Правда, выглядело это не больше чем фокус уличного циркача: огонек жалобно зашипел и тут же погас. Увидев это, Сянцзян и господин залились смехом.

– Что такое? Кажешься ты куда способнее обезьяны! – сказал юный демон.

– Господин! – Хоцзучжоу слезно обратился, и тот в ответ молча положил руку на его плечо. Тут же потухший на ладони огонь слуги взмыл вверх новым пламенем, Сянцзян даже не успел спрятать свой пернатый зад.

– Умру молодым, но ваших матерей не забуду!

Тогда он еще мало знал о ругательствах, но уже успел усвоить – нет ничего оскорбительнее, чем затронуть честь чьей-либо семьи. Увидев одну сцену ночью в переулке, где два пьяных солдата с южной и западной границ словесно поливали матерей, младших сестер и кузин друг друга, Сянцзян хорошенько запомнил эту технику оскорбления.

Через минуту мужчина убрал руку с плеча слуги, и огонь в ладони Хоцзучжоу резко потух с жалобным шипением. От удивления оба ахнули.

– Похвально!

– Как так, господин?

Вжавшись в рукав мужчины, ворон и пера не подпалил от магического пламени. Даже наоборот – казалось, его перья стали более черными и блестящими, а сам он слегка увеличился в размерах. Осознав, что он все еще жив, Сянцзян рассмеялся:

– Ха-ха! Недотепа, тебе даже помощь господина не помогла. Ничего-то вы мне не сделаете! Лопух и растяпа!

Не в силах мириться с данным раскладом, Хоцзучжоу схватил самую длинную флейту с земли и воскликнул:

– Возвращаю свои слова обратно – нет ничего кровожадного по отношению к этой птице! Раз мы ничего не можем ему сделать, позвольте этот инструмент затолкать ему в глотку!

– Ну раз он рассказывать ничего не хочет, то пожалуйста.

Мужчина ослабил хватку, и неожиданно для обоих перед ними появился истинный Сянцзян в человеческом облике, который ловко вырвался из плена. Юноша лет десяти, с еще совсем детскими чертами лица встал на ноги, выпятил грудь и следом со всей силы зарядил слуге прямо промеж ног.

– Себе засунь сам знаешь куда!

В ту же секунду Хоцзучжоу упал на колени, корчась в слезах от боли. Малец уже было собрался бежать, перепрыгнув тело у ног, но его вдруг потянуло назад: господин схватил его за длинные, несобранные волосы.

– Ты довольно молод для демона, необычный образец. Назову тебя Хэйфэн! Будешь служить мне верой и правдой.

– Вот еще чего! – Сянцзян замахнулся рукой, но промазал. – Иди ты, дедуля!

Господин, державший мальца за клок волос, словно пойманного за шкуру зайца, совсем не походил на «дедулю». Этот молодой человек лет двадцати шести, может, слегка больше, был обладателем неземной красоты и совершенства: четкие линии лица, лисий взгляд, распахнутый широко, ровные брови, выражающие спокойствие, и губы, как два лепестка. После ширины мужских плеч это те черты, на которые в первую очередь обращают внимание барышни. Для остальной половины Поднебесной он был красавцем в ином смысле, а именно – воинском[106]. Тот, за кем бурлит желание пойти на смертный бой.

– Хэйфэн, а что ты еще умеешь? Покажешь мне? – с интересом спросил мужчина, повернув Сянцзяна к себе лицом.

– Какой я тебе Хэйфэн, смертный? Если сейчас же меня не отпустишь, я подниму крик! – никакой реакции не последовало, поэтому Сянцзян вскинул руки и начал мотылять ими. – Помогите, люди! Позовите стражу! Этот озабоченный старикан и его подручный пытаются увести меня силой! Забрать в рабство! Потом они и за вашими детьми придут! Эй…

Люди до этого-то не обращали внимания на странную перепалку двух взрослых и мальца, а сейчас и вовсе прикрыли ладонью глаза, обходя их стороной. Каждый из них боялся нарваться на людей с Юга. Увидев такое равнодушие, тотчас разочаруешься в людях, что и произошло с Сянцзяном. Он резко перестал кричать и уже спокойно произнес:

– Знаешь, на каком месте видал я всех твоих предков?! Не пойду я с тобой никуда, кем бы ты там ни был!

Валяющийся в ногах среди музыкальных инструментов Хоцзучжоу более или менее отошел от пульсирующей внизу живота боли. Он встал, опираясь на эрху, словно на трость, и обратился:

– Господин… где это видано? Он уже не единожды оскорбил владыку. Как сын, вы обязаны устроить ему то же, чем он вас пугал. Отрежьте ему язык, сломайте обе руки в трех местах, а после заставьте ответить всю его семью.

– Успокойся, нет у него никого, разве ты этого не видишь? – Оба, Сянцзян и слуга, взглянули на мужчину с удивлением, однако вызвано оно было разными причинами. – Будь у него хоть кто-то в живых, он бы не огрызался, как бешеный пес. Ему нечего терять. Он даже в городе ни с кем не знаком, чтобы нормально позвать на помощь, – наконец он отпустил Сянцзяна и переменился в лице. – Пойдем со мной?

– Нет! – на этот раз Сянцзян уже никуда не бежал и отвечал, глядя прямо в глаза мужчины цвета глубокой ночи.

– Почему нет? Я сделаю тебя своим преемником. Будешь на хорошем счету у владыки.

Сянцзян указал на слугу рукой, так что его указательный палец чуть не попал парню в глаз.

– Я не слуга, чтобы вот так просто взять меня с собой куда-то, как вещь, и помыкать мной! Знаешь ли, я из богатой семьи! И даже то, что этого у меня больше нет, не означает, что я собираюсь прислуживать тебе! Никому прислуживать не собираюсь – я сам по себе!

– Нет-нет, ты, видно, все не так понял – к тебе будет хорошее отношение, как к члену семьи. Ты будешь преемником сына самого владыки царства демонов – демона Душ! – молодой мужчина гордо расставил руки и слегка приподнял голову. Он был полон серьезности, когда это произнес, из-за чего казалось, что разница в возрасте с юным Сянцзяном у него, несмотря на его взрослый вид, была не такая уж и большая.

Сянцзян понятия не имел, о ком тот говорит.

– Кусай локти! Мне плевать, будь ты хоть сыном Агатового императора!

Мужчина тяжко вздохнул:

– Ну что за непослушный демоненок?

С момента, как его настрой переменился, в голосе то и дело слышалось умиление, будто бы любое препирательство Сянцзяна вызывало у него теплые братские чувства. Оттого Сянцзяну, как и слуге рядом, стало жутко. Глядя на это, Хоцзучжоу неугомонно восклицал:

– Господин, сирый запятнал честь владыки и вашей драгоценной матушки, а вы ему спустите это с рук лишь потому, что он по-детски мил и не робкого десятка? За этим личиком нет ничего чистого и невинного, он даже не слабого ума ребенок, из-за чего можно было бы спокойно закрыть глаза на его неуважение! Не понимаю, как ты еще жив? – обратился он к Сянцзяну. – Попадись ты заклинателю, а не моему господину, то в этот же вечер по твою душу прибыл бы целый орден бессмертных. Жаль, что судьба так и не столкнула вас!

Сянцзян цыкнул, а после вынул из-за пояса вещицу, напоминающую деталь поясной подвески. Он швырнул ее в слугу со словами:

– А ты наивная обезьянка!

Тот с пронизывающим визгом вскинул руки и оттолкнул ногой вещицу подальше:

– Серебряная подвеска с Туманного хребта! Это из монастыря опустивших головы?

Сына владыки демонов картина развеселила, и он подхватил Сянцзяна на руки. Подняв его над собой, он восторженно воскликнул:

– И правда необычный образец! Как же ты, Хоцзучжоу, не разглядел, ведь его пояс весь увешан трофеями невезучих заклинателей. Он же драгоценный нефрит среди слитков золота![107] Безоговорочно решено – Хэйфэн, ты пойдешь со мной!

– Не зови меня Хэйфэн, убогий! Меня не так зовут!

– Как же тогда? – опустив мальца на уровень глаз, удивился господин.

Даже будучи юным, Сянцзян знал, что не стоит разглашать свое настоящее имя. Поэтому он бросил взгляд на самое черное украшение на своем поясе и не раздумывая воскликнул:

– Сянцзян![108] Зови меня так, назойливый!

Хоцзучжоу от негодования зашелся кашлем.

– Как-как? Сянцзян? А «цзян» случайно пишется не как несговорчивый и упрямый? Ай! – вскрикнул он, получив ногой демоненка.

Сянцзян тщеславно заявил:

– Как полководец!

– Даже так? – с ухмылкой произнес сын владыки. – Наверное, кто-то в твоей семье, отец или старшие братья, занимались военным делом, поэтому ты… тебе дали такое имя?

Ответа не последовало. При этом Сянцзян и Хоцзучжоу быстро смекнули, почему говорящий осекся. Мужчина только что хотел сказать: «Поэтому ты придумал такое имя?» Однако в последний момент решил отыграть легковерного, отчего слушателям стало немного неловко. Даже слуга, который медленно схватывал учения, и то сразу же догадался на этот счет, но поправить господина не мог. Хотел было Хоцзучжоу выплеснуть весь гнев на Сянцзяна, как господин подхватил юнца одной рукой, словно котомку вещей, и куда-то направился.

– Все же мне нравится имя, которое я тебе дал. Восставший Хэйфэн – прекрасно звучит. Подумай только: когда все тебя будут знать как Хэйфэна, которого к тому же привел сын самого владыки мира демонов, сколько внимания ты привлечешь. Разве мое предложение такое плохое? Я мог бы многому тебя научить! Неужели лучше таскаться по городской площади и пугать челядь? Вдобавок ты всегда можешь сбежать… – Мужчина бросил взор на хмурое лицо Сянцзяна и заметил проблеск интереса в его глазах. – Направь свои умения в нужную сторону, и, кроме людей на площади, тебя еще и небожители начнут бояться. Если ты будешь моим преемником, то для тебя откроются большие возможности, а когда я и сам стану владыкой, переняв титул демона Душ, так и вовсе никакие запреты нам будут неведомы.

* * *

Грезы прошедших дней поставили Сянцзяна в ступор. Ведь называл его Хэйфэном не кто иной, как сам Мокуан. Прошло так много лет подле него и еще больше с момента, когда его уста более не могли произнести: «О! Друг мой Хэйфэн!» Каждый раз, когда Сянцзян слышал фамильярное обращение этого демона, его пробирала нервная дрожь, однако сейчас он неожиданно почувствовал непривычную для себя скорбь.

Хоцзучжоу, как и Сянцзян, помнил, как все начиналось и чем все закончилось: Мокуан так и не стал владыкой царства демонов, печально погибнув от рук небожителей. Спасая ситуацию, владыкой пришлось стать Сянцзяну. Ему никто не дал выбора, как и в случае, когда он становился демоном, поэтому, только он взял ответственность за целый мир, сразу передал титул демона Душ другому.

Сянцзян усмехнулся. Наконец за долгое время своего безразличия он неподдельно рассмеялся: вот только причиной такой реакции оказался не Хоцзучжоу, который с надеждой на него смотрел, а Го Бохай, в шкуре которого демон сейчас себя ощутил.

Наставник с горы Хэншань избегал части своих воспоминаний не только из-за гонений Небес, но и из-за демона Мокуана. И сейчас Сянцзян смеялся над собой и иронично гоготал над тем, с каким непониманием он ранее относился к Го Баю. Кто бы мог подумать: стоило кому-то упомянуть его былое прозвище – Хэйфэн, как он ударится в воспоминания.

Хоцзучжоу застыл, выпучив глаза, – сумасшествие на лице Сянцзяна настораживало его. Внезапно на холме появилась девушка в сером мужском одеянии и с длинной тонкой косой на плече. Она была взволнована и напугана.

– Господин! Там… там пацан… Я его встретила… возможно…

Хоцзучжоу сорвался с места и со всей нежностью залепетал:

– Милая Ланьли, скажи спокойно, что случилось?

Они стояли неподалеку, поэтому Сянцзян слышал каждое слово, как бы тихо Ланьли ни говорила.

– Там, на площади, был юноша… лет пятнадцати-шестнадцати… Судя по всему, он один из будущих богов.

Хоцзучжоу никак не мог понять, к чему она клонит, и все поправлял ее взъерошенные пряди волос:

– И? Что с ним? Ты его убила?

Ланьли покачала головой, а после прижалась к его груди. Переведя дух, она подняла голову и пролепетала:

– Хоцзучжоу, я… мы… нашли его! Тот сребровласый юноша – наш перерожденный господин! Понимаете?! Наш господин Мокуан!

Сянцзян сразу обратил внимание на говорившую: Ланьли была обычной смертной, и от этого ему захотелось плюнуть ядом в их сторону. Пару минут назад Хоцзучжоу был взбешен поведением Сянцзяна, когда тот вдруг явился защитить брата и сестру из семейства Ба, а теперь сам стоит в компании смертной и окружает ее заботой.

Сянцзян обернулся и, не скрывая усмешки, сказал:

– Мокуан? Даже не буду выяснять, как ты это поняла. Будь это так, мальчишку уже настигла бы небесная кара.

Ланьли фыркнула, но отрицать его слов не стала:

– Ты верно подметил, незнакомец. Однако, раз ты понимаешь, о ком я говорю, то почему бы и не допустить такой шанс. Наш господин Мокуан должен был переродиться. Как раз, по слухам из мира демонов, он…

– Перестань! – громко возразил Сянцзян, и возглас его эхом разнесся по округе. – Твои бредни даже меня спокойным оставить не могут. Ушел в небытие, пусть там и остается – нечего тревожить пустой гроб!

После кончины Мокуана ни души, ни тела многие из его последователей так и не обнаружили, поэтому выражение «пустой гроб» для заклинателя огня прозвучало оскорбительным. Его лицо потемнело.

– Да как у тебя только язык повернулся такое сказать?! Разве не ты в первую очередь должен быть этому рад…

– Просто уходите отсюда, – перебив его, Сянцзян закрыл глаза на секунду, – уходите туда, откуда пришли. Меня не волнует, что вы здесь по поручению этой семиногой дряни должны были сделать или кого успели найти. Убирайтесь!

Хоцзучжоу вышел вперед и зажег в своей руке огонь. Сянцзян ожидал подобного, потому, цокнув, испарился. По холму разнесся его ровный голос, из-за чего казалось, сам ветер пронес слова над головами:

– Решил поворошить прошлым… – Ветер поменял направление, а призрачный голос продолжил: – А знаешь ли ты, что я, как бывший демон Душ, сохранил за собой?

– Господин!

Хоцзучжоу обернулся и увидел Ланьли, над который повисла тень. Сянцзян склонился над ее ухом и что-то ей прошептал. На лице девушки отразилось удивление, и через секунду она упала на колени, характерно хрипя. Когда же ее невысокий силуэт свалился замертво, Хоцзучжоу увидел, как в руке демона Тьмы кротко томится живая душа, извивающаяся еще теплым огоньком.

Сянцзян перешагнул через тело, словно то было упавшее от старости дерево, сблизился с заклинателем и протянул руку.

– Вы для меня не более чем песчинки среди горы живых и мертвых, – его голос звучал так глубоко и холодно, что казалось, сам воздух вокруг становится тяжелым и морозным. Сянцзян сжал ладонь, сдерживая вырывающуюся на свободу душу Ланьли, и добавил: – Ты так и не уяснил. Этот мир не терпит слабых, а ты все также продолжаешь привязываться к прошлому.

Вместо желтого вспыхнул зеленый свет, и из руки демона вылетело несколько призрачных огоньков[109], которые тут же подхватил ветер. Глаза Хоцзучжоу округлились, и он бросился их ловить.

– Ланьли-и-и-и! Ланьли, стой!

По холму пронесся еще один голос, который прозвучал, как рык разъяренного тигра:

– Хэйфэн!

Сянцзян обернулся на зов и вдали увидел фигуру юноши – Мэн Чао. Еле стоя на ногах и задыхаясь, он вскинул перед собой лук и снарядил его стрелой. Раздался свистящий звук, а после возглас пикирующей птицы.

Недолго думая, демон Тьмы схватил Хоцзучжоу за плечо и поставил его перед собой. Стрела попала прямо в заклинателя, и оттого Мэн Чао рассвирепел сильнее. Он выставил лук вновь и скомандовал:

– Хосунъя… обратно!

Однако оружие ослушалось хозяина, и стрела замертво встала посреди груди демона.

Возможно, это произошло потому, что Мэн Чао выпустил стрелу навскидку, а возможно потому, что… ее кто-то удерживал!

Хоцзучжоу опустил глаза, и перед ним открылась пугающая картина: длинная стрела в его груди была как живая, своей мощью она вырывалась вперед, при этом разрывая грудную клетку, как дикий зверь. Но ей все равно что-то мешало двинуться дальше.

За спиной Хоцзучжоу проскрипел холодный голос:

– Мокуан был бы счастлив, узнав, как его возвращения многие ждут… Но мы же ему об этом не расскажем, верно? Не переживай, я не оставлю тебя в беде.

Последняя фраза не звучала как желание спасти бывшего товарища. Сделав шаг назад, Сянцзян выдернул стрелу, которую все это время удерживал, после чего отпустил ее, и та, словно птица в свободном полете, взмыла обратно к хозяину. Он вновь обратился к Хоцзучжоу:

– Нравится мое проклятие? К сожалению, оно очень губительно…

Тело заклинателя прошиб леденящий холод, который заглушил всю боль от раны. Каждой мышцей он ощущал, как что-то проникает в глубь грудной клетки. Демон застыл на месте, не в силах даже пошевелить губами, а после его, как и Ланьли, заволокла тьма. Спустя секунду в сжатой руке Сянцзяна вновь оказались призрачные огоньки, которые медленно ускользали сквозь холодные пальцы.

Мэн Чао поспешно зарядил лук. Натянутая тетива от предвкушения выпустить свирепую стрелу задрожала, издавая глухой звон над ухом лучника. Он прищурился, чтобы на этот раз одним выстрелом сразить врага, но был поражен услышанным: небеса наполнились гулким хрустом, как от треснувшей пополам глыбы льда.

Вмиг вокруг столицы образовалась невиданных размеров стена, которая не прекращала тянуться ввысь. На ней виднелись узоры прорастающей вверх лозы. Поднимаясь, трескаясь тут и там, она росла и в мгновение ока завернулась в центре, теперь походя на невиданных размеров колпак от посуды. «Колпак», который вот-вот накроет всю столицу разом!

Купол почти захлопнулся. Лоза пробиралась все выше, стебли переплетались, как жизни и судьбы смертных, разрастались, а после покрывались пестрыми желтыми цветами хризантем. Когда первые лепестки коснулись земли, Мэн Чао прошептал:

– Двухсотлетняя…

Взор Сянцзяна был прикован к другому: что-то вырвалось из-под земли и обвивало тела Хоцзучжоу и Ланьли, ломало их кости и разрывало ткани. Растения пробивались вновь и вновь, будто по чьей-то воле. Корни начали цепляться и за сапог Сянцзяна. Он вырвал ногу из окрепших стеблей, напоминающих цепкие лапы, и принял личину ворона. Птица взмыла к верхушке купола, и юноша внизу закопошился.

Мэн Чао пришел в себя и вновь натянул тетиву. Струна лука загудела от легкой дрожи в его руке. С каждой секундой цель все отдалялась, а взор затуманивали опавшие лепестки.

Наконец орудие не выдержало больше, и, когда стрела взмыла в небо, раздался крик недовольной сойки. Свист оружия по щелчку пальца приблизился к птице, и все, что Сянцзян успел, это отклониться в сторону. Стрела пролетела мимо, однако все же зацепила крыло. Не достигнув верхушки купола, он врезался в куст лозы и пробил ее своим телом насквозь. Из того места, где сейчас пропал ворон, посыпались цветы с поломанными ветками.

Не веря собственным глазам, Мэн Чао застыл. Он тихо проговорил «Хосунъя», и его лук вернулся на пояс в виде меча дао. Ошибочно полагая, что Хоцзучжоу и Хэйфэн – это один и тот же демон, Мэн Чао подбежал к телу заклинателя огня. Перевернув его лицом к себе, юноша принялся кричать:

– Вставай… Ты… Ты же, мать его, восставший Хэйфэн! Так почему умер и не забрал свое проклятие вместе с собой?! – Чуть ли не плюясь кровью от злобы, Мэн Чао пару раз встряхнул обмякшее тело за грудки. – Ты перечеркнул жизнь всему семейному древу Мэн! Сжег дотла границы Юга и Востока, а теперь еще и клан Луань решил уничтожить?! – Ударив пару раз головой мертвеца о землю, он склонился: – Я свою жизнь поставил на кон, чтобы встретиться с тобой… Жизнь! Слышишь? А ты, дрянь нечестивая, решил отделаться легкой смертью?! Вставай… Вставай сейчас же… и… верни все как было… верни…

Обессилив, Мэн Чао поднял голову к небу и взмолился:

– Госпожа! Прошу, остановитесь! Хватит… Если и вы покинете нас, уйдя из жизни с главой, то как быть нам? Как быть молодой госпоже? Вы же… для Ай… единственный смысл жизни…

Глава 31

Часть 1

Скрытая печаль имеет облик

Не хватало всего пары часов до рассвета, чтобы наконец проводить ужасную и бессонную ночь за ворота, а за ней встретить новый день. День, когда каждая живая душа сможет спокойно присесть, вздохнуть и уже после, осознав все произошедшее сполна, удариться в скорбь. Но свет от первых лучей солнца еще не пролился, а люди уже горестно плакали, перекрикивая друг друга. Эта ночь траурным покрывалом опустилась на головы всех жителей Востока.

Многие комнаты западной части поместья Луань превратились в склеп. Запах смерти и крови пропитал эти стены. Какой-то забредший туда человек мог спокойно потерять сознание от увиденного: целый погост уложенных рядами мертвых мужей.

Когда генералы несли холодное тело владыки, каждый из них не стесняясь рыдал и приносил искренние извинения, проклиная себя за то, что они не отдали свою жизнь взамен его. Но в момент, когда они оказались внутри главных покоев, их плач утих, а собственные тела чуть не рассыпались прахом, узрев, что и тело госпожи завяло после того, как испустило дух.

Она все еще была прекрасной барышней и, казалось, попросту крепко спала. Ее бледное лицо и стан сохранили былую красоту и молодость, запечатленную в чертах дочери. Но застывшая на безжизненных ресницах одинокая слеза сковала сердца вошедших. Каждый из генералов, взглянув на эту картину, принялся бороться с неумолимым желанием обессиленно пасть у ее кровати.

С возвращением жителей поместья клана Луань должно было возвратиться и хоть какое-нибудь ощущение спокойствия, но все было иначе. Люди выглядели хуже усопших: бледные, как листы рисовой бумаги, с красными от слез глазами и сухими, потрескавшимися и искусанными от печали губами – и это придавало поместью еще более мрачный вид. Слух о кончине двух главенствующих быстро распространился; столицу охватило отчаяние.

Несколько военных доставили молодую госпожу Луань домой, но когда та достигла своих покоев, то заперлась в них. Во всем крыле воцарилась мертвая тишина. Каждый – от слуг до служивых – в страхе, что госпожа того и гляди скончается от горя, ходил у ее дверей и молча вслушивался в надежде уловить хотя бы малейший шорох или всхлип. Но за массивными дверьми существовала одна лишь тишина, всепоглощающая и неумолимая.

Толпа у дверей все скапливалась и скапливалась.

– Что же с нашей молодой госпожой теперь будет?

– Бедняжка. Ее горе не сравнится с сотней наших. С самого рождения она не знала голоса матери, а теперь…

Одна девушка со слезами на глазах проронила:

– Горе горем, но лучший способ сейчас спасти Восток – передать власть молодой госпоже. Если промедлить… – служанка не успела договорить, как от ее слов люди пришли в ярость.

– Ты что, совсем бессердечная?

– Да как у тебя только духу хватило такое произнести? Да в такую минуту!

– Тупая ты баба! Тебя точно волнует состояние молодой госпожи или ты можешь думать только о своей никчемной судьбе?

Их можно было понять: каждый боролся с гневом на тех, кто отобрал у них прекраснейших правителей, сопереживал наследнице, что лишилась разом обоих родителей, и давился собственным страхом – страхом за собственную судьбу.

Но, в отличие от девушки, что одной фразой взбаламутила целое войско людей, эта самая кучка лицемеров просто побаивалась о таком заговорить. Каждый из них прокручивал в голове вопрос, кто же будет дальше за них переживать и страдать, и он был первостепенным. Глупость служанки, которой пришлось узнать много нелестного о себе, заключалась не в сути сказанных слов, а в том, что она решилась заговорить на эту тему, да еще и стоя прямо у покоев молодой госпожи.

По ту сторону дверей было тихо, и каждое их слово, несмотря на то что они говорили шепотом, проникало внутрь комнаты и долетало до молодой Луань. Когда перемывание костей служанки достигло апогея и галдеж превратился в общий шум, двери резко отворились.

Толпа замерла. Из помещения вышел молодой господин, держа руку на рукояти меча. Он перешагнул порог, прикрыл двери и, не оборачиваясь к ним, сквозь зубы прошипел:

– Вижу, сегодня вы все мало настрадались… Неужели мне следует напомнить о ваших обязанностях?

Присутствующие словно воды в рот набрали, когда увидели юношу, а уж после его слов и вовсе забыли, как дышать. Никто не осмелился и слова проронить и тем более уточнять у появившегося перед ними Мэн Чао, как он оказался внутри покоев наследницы. Поэтому уже через секунду все разбежались в разные стороны. И ни одна живая душа перед своим уходом так и не поинтересовалась, как себя чувствует молодая госпожа, это только подлило масла в огонь негодования Мэн Чао.

Он тяжелым взглядом проводил убегавших слуг и направился в главный зал – туда, где еще прошлым утром Луань Фэнхуа уворачивался от требований наследной южанки. Сейчас там собрались все избранные господа, будущие боги, а также десяток генералов и советников дома Луань. Зайдя внутрь, Мэн Чао и здесь застал галдеж. Все спорили о чем-то, не слушая как следует друг друга, и их перепалка больше напоминала разъяренные торги покупателей у лавки, чем взвешенный спор.

Ба Вэньлинь, как обычно, содрогая стол ударом кулака, громко восклицала:

– Хоцзучжоу – виновник всего! Вы должны собрать все войска и призвать ордены заклинателей с ваших земель для его поимки!

Несколько генералов и советников стояли в стороне и разговаривали между собой, покачивая головами. Ба Циншан сидел рядом с сестрой и тихо приговаривал:

– Мы лишь гости здесь. Прошу, воздержись от командного тона…

Один из советников обратил свою речь к ней:

– Сегодня погибло достаточно, а вы призываете пролить новую кровь, точно сторонний зритель! Да еще и пойти против демона, о котором мы толком ничего не знаем! Разве вы сами не пострадали? Так что смертный ему сделает?

Лица присутствующих были наполнены отчаянием и, услышав советника, мало как изменились. Кто-то из присутствующих продолжил:

– Кто же этот Хоцзучжоу? Нам ли на Востоке не знать всех нечестивцев поименно, но об этом демоне слышим впервые!

– Верно говорите, советник Мао.

– Неужели этот демон столь молод, но уже так коварен? Не мыслю, зачем он напал на столицу?

Лицо Ба Вэньлинь выражало явное недовольство. Выпрямившись, она озвучила свое мнение и сделала это нарочито громко:

– Скопище толстопузов! На Юге с такими «инициативными», как вы, не стали бы даже церемониться – быстро выставили бы вас на площадь на всеобщее обозрение!

Присутствующие были наслышаны, каких именно людей на землях клана Ба принято выводить на главную площадь, за какие деяния и с какой целью – показать лицо изменников клана перед казнью. Один из генералов, наперевес с «дивным» прессом, что можно только описать как холм, заслоняющий солнце, взбаламутился:

– К-к-к чему это госпожа клонит?

Она, недолго размышляя, без страха в глазах пояснила:

– К тому, о чем вы и подумали, генерал. Ваше поведение – одно сплошное неуважение к почившим! Стоят передо мной с виду доблестные мужи, одетые в доспехи, на поясах красуются длинные мечи лучшей ковки, а в лицах я вижу лишь одно – страх самому умереть! Видимо, при господине и госпоже Луань вы так привыкли к своей хорошей и беспечной жизни, что сейчас для вас проявить инициативу и броситься вслед врагам – что перед женщиной в первую брачную ночь обнажиться. Ищете отговорки и мнетесь, как юнцы! Что отличает вас от людей с оковами на руках? – Уголки ее губ искривились от презрения. – Признайтесь, что вы уже утратили те доблестные сказания о сильных и непоколебимых мужах Востока, и я – женщина, – так и быть, снижу свои требования к вам!

Рядом с ее столом стоял человек в пестром одеянии. С виду он так же, как и возмущенный генерал, был еще тем любителем полакомиться изысканными блюдами. Он посмеялся, заметив, как мужчина краснеет от головы до ног, и обратился к будущей богине:

– Молодая госпожа, поумерьте свой пыл. Ведь сейчас в этом зале нет никого, кто бы остудил негодование генерала Вана, если вы сильно заденете его гордыню. А уж ваши высказывания… Подчиненные генерала могут сильно оскорбиться подобным неуважением и призвать вас к ответственности. Признайте сами, в данную минуту вами управляет гнев из-за травмы… Всем нам очень жаль за…

– В жерло вулкана засуньте свои жалости! – подскочила Ба Вэньлинь. Она подхватила чайник и бросила его под ноги говорящему. Люди отскочили подальше. – Все вы виноваты в произошедшем! – Она стала показывать пальцем на каждого. – Одни должны были подобное предвидеть, другие – предотвратить! Ваши господин и госпожа погибли именно из-за вашей беспечности! Многие гости поместья пострадали! Почему ни один защитный пост и ни одна смотровая башня не заметили врага?! Как вы вообще допустили подобное? Раз многие здесь сидят и отмалчиваются, тогда я скажу, чем вы были заняты.

Ба Циншан прикрыл лицо ладонью, предчувствуя, какие именно слова сестра сейчас произнесет.

– Вместо того чтоб выполнять свои обязанности, вы сидели и набивали брюхо в связи с празднованием церемонии Посвящения будущих богов!

От ее слов толпа вновь оживилась. Все принялись спорить, кричать и бросаться обвинениями друг в друга. Мужской голос возразил, чем запустил череду возмущений:

– Попрошу! Совершенствуйте сами себя в нравственном отношении[110]. Поскольку ринувшиеся в бой не плачут об утрате!

– Вы сами изъявили желание покинуть поместье этой злополучной ночью!

– Вот уж точно! Многие вас отговаривали, но вы решили проявить упрямство и никому не нужную самоотверженность! Так чего вы сейчас от нас хотите?

– Извольте не перекладывать ответственность за собственное безрассудство на нас!

В этот самый момент в зал вошли Бань Лоу и Цюань Миншэн. Присутствующие внутри помещения генералы и советники были поглощены спорами и негодованием, поэтому им не было дела до каждого входящего, однако прогремевший эхом стук дверей на этот раз все же отвлек их. Один за другим они обернулись, и их взгляды устремились на фигуру человека, который все это время стоял у стены в тени.

Этим человеком оказался Мэн Чао. Узнав его в застывшей у входа фигуре, все генералы и советники затихли в ожидании. Перебранка в главном зале наконец прекратилась.

По-видимому, Мэн Чао не имеел и капли желания присоединяться к пылким обсуждениям, которые выеденного яйца не стоили. Но теперь, невольно приковав к себе все взгляды, он шагнул к большому сандаловому столу и объявил:

– Не нужно среди присутствующих искать виновных, а уж тем более бросаться вдогонку за явной смертью, – его взор задержался на забинтованной руке Ба Вэньлинь. Она тотчас повернулась боком, укрыв травму от глаз.

Пара советников обратились к Мэн Чао:

– Г-господин, поймите, отчасти мы согласны с госпожой, она верно подметила: стоит объявить награду за поимку виновника.

– Тем более что стало известно имя демона – Хоцзучжоу.

– Быстро кучка толстопузов переобулась! – плюнула Ба Вэньлинь. – Секунду назад вас и угрозами было не запугать.

Выдержав паузу, Мэн Чао посмотрел на всех пустым взглядом:

– Хоцзучжоу – демон-заклинатель огня, ранее считался мелочью даже для начинающего последователя ордена заклинателей. Оказалось же, он не только достаточно силен, чтобы уничтожить большой город, но и был способен разрушить столицу. – Все зашептались, уже зная об участи выжженного города за холмом, но повторяли только одно: «Был?» Мэн Чао продолжил: – Также он имел в своем подчинении несколько десятков последователей, которые и напали на нас в ущелье Шуйлун. Теперь я понимаю, что все его предпринятые шаги действительно были продуманным планом, Хоцзучжоу отвлекал нас от самого важного – столица уже находилась под его контролем. Как мы такое допустили?

Генерал, к которому ранее все обращались по фамилии Ван, уточнил:

– Господин Мэн, сегодняшнее происшествие изложено в рапорте на вашем столе. Только, прежде чем вдаваться в эти подробности, ответьте нам – почему вы говорите «был» и «имел»? В чем кроется смысл говорить об этом демоне в прошедшем времени?

Все замолкли в ожидании ответа.

– Все потому, что демона Хоцзучжоу для всех трех миров более не существует.

Присутствующие хором издали «ох!». Даже Ба Вэньлинь не сдержала удивления и повернулась к говорящему. Спустя секунду, встретившись взглядом с Мэн Чао, который смотрел на нее с сочувствием, она приподняла одну бровь и ухмыльнулась:

– Полный вздор! Он демон, а вы еще даже не открыли в себе божественную силу. Откуда такая уверенность?

– Его убила моя стрела, выпущенная точно в грудь. Даже если у него были шансы выжить, его тело уничтожило заклинание Двухсотлетней Хризантемы…

Ответ потряс всех. Десятки людей снова удивленно вскрикнули, а после склонили головы: никто так и не свыкся с мыслью, что главенствующая Луань Цзюйхуа покинула этот мир вместе с владыкой.

Было не совсем ясно, чему именно все так удивились: юному возрасту убийцы демона или его спокойному и даже холодному тону. Из уст Мэн Чао это и правда прозвучало весьма небрежно, как обыденность, будто он объявил не о смерти врага Востока, а о вырванных на заднем дворе сорняках. От этого у окружающих создалось ощущение, что за столь мужественный поступок Мэн Чао не желает получать никакой похвалы. Но толпы вояк и советников все же посчитали, что негоже стоять в обществе такого выдающегося человека, а уж тем более будущего небожителя, не выказав ему должного уважения. Однако как только несколько генералов принялись восхвалять Мэн Чао, предрекая ему величие в роли вознесенного покровителя, его лицо заметно потемнело. Он и так не выглядел дружелюбным, когда присоединился ко всем, но теперь его силуэт словно источал демоническую злобу. Взгляд стал настолько жестоким, что, казалось, юноша сейчас одной рукой отбросит большой стол и набросится на воздыхателей.

Никто еще не видел Мэн Чао в таком расположении духа. Генералы и советники в предчувствии беды притихли и, не издавая лишних звуков, принялись переглядываться. Они пытались понять, кто что не так сделал или сказал. В царившей тишине слышны были лишь звуки потрескивания воска горящих свечей, неловкое шарканье сапог и шуршание одежд присутствующих, и это ощущалось как затишье перед бурей. Когда, наконец, кто-то из толпы, боясь даже вздохнуть, от напряжения не сдержался и сглотнул, Мэн Чао, сверля взглядом служителей поместья, звонко шлепнул рукой об стол. По спинам присутствующих прошла дрожь.

– Прошу всех покинуть главный зал… – Глаза людей округлились. – Остаться должны только господин У и господин Ба.

Казалось бы, Мэн Чао не имел привилегий, чтобы раздавать команды или распоряжаться каким-либо образом генералами или советниками дома Луань. И даже то, что Луань Фэнхуа неоднократно называл его приемным сыном и близкой родней семейства Луань, это не закрепляло за ним такого права. Но сейчас он говорил с большой уверенностью, чем вызвал недоумение у гостей – будущих богов.

К их удивлению, все служащие дома беспрекословно собрались и, отдав поклон, удалились. Узрев такое повиновение, и они заторопились покинуть главный зал. Лишь Ба Вэньлинь не сдержала свой нрав. Перед уходом она явно дала знать, цыкнув, что не приемлет подобного, за что ее брату пришлось извиниться. Ба Циншан привстал и произнес:

– Моя старшая сестра может быть вспыльчивой и неприятной в речах, но все же злого умысла в ее действиях нет. Со дня прибытия в столицу сестра показывала себя не с лучшей стороны, она всегда гневается, если ее не слушают, да и дорога испортила ей настроение. Я заранее приношу извинения от всего семейства Ба…

Когда наконец слуги тихо прикрыли дверь, Мэн Чао ответил с уже более спокойным и дружелюбным выражением лица:

– Не стоит переживать, я вас не по этому поводу попросил остаться.

Южанин не смог скрыть своего удивления.

– Но тогда для чего?

– Наступило опасное время для любого влиятельного дома, в котором не осталось правящей руки.

Ба Циншан аккуратно уточнил:

– Если честно, я все еще не понимаю, о чем вы…

– Вас двоих я попросил остаться по нескольким причинам. Первая – травма вашей сестры, господин Ба, – впервые разговаривая с представителем Юга, Мэн Чао делал это без капли презрения в тоне, однако его лицо все же выдавало неприязнь. – Вы пострадали из-за нашей неосторожности. Мы благодарны вам за помощь в ту трудную минуту, потому от всего дома Луань приношу свои глубочайшие извинения. Подобное нельзя оценивать в денежном отношении, но… если клану Ба понадобится наша помощь, мы поддержим.

В этот момент оба, Ба Циншан и У Чан, склонились ближе к говорящему, и в голове каждого напрашивался вопрос: почему он произносит речь от лица семейства Луань? Но уточнять это они не стали, так как Мэн Чао продолжал:

– Вторая причина – проблема дома Луань, о которой я секунду назад объявил. – Он обратился лицом к южанину: – Вы же не понаслышке знаете, как поступает захваченный и лишенный правителя народ? – Ба Циншан в ответ нетвердо кивнул. – Можете рассказать, как именно повел себя народ Запада, когда войска правящего дома Ба зашли на их земли, а семейство Чжао пало?

Ба Циншан немного замялся, прежде чем начать свой рассказ:

– Для начала я хотел бы уточнить: война не знает благородства, снисходительности и понимания, что есть хорошо, а что плохо. Раздел власти после распада государства Агатового императора был вполне предсказуемым. Дом Чжао завладел небольшим клочком западной части Поднебесной. Южные земли стал контролировать клан Ба. Правящее семейство Чжао не справлялось с волнениями своего народа, люди требовали усиления границ для защиты от войск других народов. Вдобавок их волновала власть Юга, которая крепла и расширялась. Появились повстанческие группы, многие отказались признавать местных правителей. Поэтому семейство Чжао обратилось к клану Ба с предложением закрепить их мирные отношения браком. Союз состоялся, но западный народ подобный жест не устроил. Покушение на жизнь владыки Юга запустило между ними вражду. А где война, там и желание показать противнику свою силу и этой самой силой заставить его опуститься на колени. – Ба Циншан охнул. – Я понял, для чего вы спросили об этом именно у меня. И мой ответ таков: когда в правящем доме Чжао не осталось тех, кто еще мог отдавать приказы, все – от главнокомандующих, генералов и солдат до простого люда – преклонили колени перед новым правителем. А те, кто не был согласен с подобной участью, бежали и взяли свою судьбу в свои руки…

Договорив, Ба Циншан слегка склонил голову набок в немом ожидании реакции собеседника.

Мэн Чао потер лицо ладонями, вздохнул и пояснил:

– Вот в этом и проблема правящего дома Луань. Ваша сестра правильно подметила безынициативность служащих дома – люди не знают, что им делать и как быть. С одной стороны, у них еще есть надежда – молодая госпожа Луань, ее возраст позволяет возложить правление на себя, но решения ей принимать будет очень сложно. Владыка оберегал ее от мук правления очень долго. С другой – страх, что столь юная наследница не справится с новыми обязанностями и тогда народные волнения могут захлестнуть и уничтожить наследие Востока. Поэтому генералы и советники сейчас пребывают в смятении, ожидая того, кто решит их судьбу. Все они всего лишь инструменты в руках своих правителей. – Мэн Чао тяжело вздохнул. – Вдобавок не стоит забывать, что Луань Ай избранная Небесами. Это также может встревожить народ. Но на этот счет глава уже дал мне указания.

Последние слова привлекли внимание У Чана, и он уже не смог остаться безучастным:

– О чем это ты?

– Семейство Мэн – давние соратники клана Луань. Много лет назад взамен на помощь мой прапрадед поклялся защищать эту семью. Проще говоря, если наследнику или наследнице Луань когда-нибудь будет угрожать опасность, самый старший из дома Мэн должен стать личным советником, чтобы обеспечить защиту и поддержку.

Ба Циншан вмешался:

– Звучит обнадеживающе. Многие наслышаны, как семья Мэн была верна правящему дому Луань после распада государства Агатового величества. Если за кланом будет стоять достойный человек, ближайший к наследнице, не имеющий корысти и не ищущий выгоды, это как минимум отметет народное волнение по поводу смены власти.

Вновь приложив ладони к лицу, Мэн Чао посмотрел на него через пальцы и пробурчал:

– В том-то и проблема… В семействе Мэн я единственный старший…

Глаза обоих слушателей округлились, и они моментально, не сговариваясь, произнесли:

– Что значит старший?

И судя по тому, как Мэн Чао оттягивал с ответом, ответ этот был тяжелым. Спустя минуту он все же пояснил:

– У меня нет братьев и сестер. Моя мама давно умерла, да и отец… скончался… Покойный глава Луань не знал о последнем, а забрал меня в поместье, когда мне было всего пять лет. Вот и выходит, что я самый старший…

Теперь было неясно, кому из этих двоих придется тяжелее. И молодая Луань, и господин Мэн лишились беспечного юношества. Не каждый взрослый готов испробовать глоток подобной жизни, какая предстоит им, не говоря уже о двух совсем юных и еще не смыслящих ничего в правлении.

Ба Циншан почесал затылок, не зная, что и добавить. По-видимому, все служащие дома уже были оповещены о воле покойного господина Луань и именно по этой причине, беспрекословно повинуясь Мэн Чао, вышли за дверь.

Тому доказательством и их уважительное обращение к Мэн Чао. Генералы и советники следили за каждой его реакцией и содрогались, чувствуя любое изменение в его настроении… Будто перед ними сидел сам глава! И если внимать воле господина Луань Фэнхуа, так оно и было: покуда не будет проведена церемония посвящения юной наследницы в правительницы, каждое слово старшего из дома Мэн равно слову владыки Востока.

У обоих слушателей остался единственный и главный вопрос. По их лицам можно было понять, о чем они думали. Решившись первым, У Чан проронил:

– Как там Луань Ай?

Молниеносная реакция Мэн Чао повергла обоих в легких шок. Тот поднял взор к потолку, пару раз моргнул и ответил:

– Плохо, очень плохо…

Взгляд его был наполнен отчаянием. Не опуская головы, он тихо вздохнул, да так сдержанно, что двум присутствующим в зале стало неловко: они знали – Мэн Чао вступил в немую борьбу с рвущимися наружу чувствами.

Ни Ба Циншан, ни У Чан не представляли, что можно сделать или сказать в сложившейся ситуации. Потому оба сделали вид, что не заметили блеска в печальных глазах Мэн Чао.

Еще пару минут они просидели в полной тишине, но вдруг Мэн Чао продолжил:

– Плохо… Луань Ай отказывается разговаривать даже со мной, и я вижу, что она к церемонии принятия власти совсем не готова… Но пока не об этом, это не то, ради чего я попросил вас остаться. Есть вопрос, на который вы должны ответить честно. Подробности можно опустить, я понимаю – это личное, поэтому будет достаточно простого «да» или «нет».

Ба Циншан и У Чан повернулись к нему, готовые услышать что угодно.

– Предсказание гадалки из чайного павильона… Частично оно сбылось для молодой госпожи, и меня интересует, что стало с вашими предсказаниями – стали ли они явью?

Наследники переглянулись. Ба Циншан ответил, как его и попросили, – честно, но все же в детали вдаваться не стал:

– Невозможно здесь обойтись лишь «да» или «нет»… Мое предсказание достаточно расплывчатое. «Вас ждет неприятное открытие» – подобные слова можно притянуть за уши к любой ситуации…

– У меня также все не совсем ясно… – сказал У Чан. – Тот символ, что предсказательница Му мне вручила, можно приплести к чему угодно, а что именно он означает, можно лишь гадать.

Ба Циншан обратился к Мэн Чао:

– Кхм, советник, а что насчет вашего предсказания? Вы же не просто так решили об этом уточнить?

– Верно, – кивнул он. – Мое стало явью, и очень странно, что так скоро. Поскольку…

– Постойте! – резко встрял Ба Циншан. – Дело в том, что я все-таки должен кое в чем вам признаться, прежде чем мы продолжим разговор.

Он мягко задвинул свои густые, как ночное небо, волосы за правое ухо, демонстрируя серьгу, что доселе скрывалась в локонах. На мочке качалась красная пушистая кисточка примерно длиной с указательный палец. Украшение вызвало удивление у Мэн Чао и У Чана; прежде они пренебрегали внимательностью к наряду Ба Циншана. Да оно и неудивительно: южане облачались в неординарные, сложные одежды, состоящие из красочных многослойных тканей, и выглядели словно экзотические птицы. Все эти многочисленные оттенки сливались и трудно было среди всего заменить детали – уникальные вышивки или украшения на руках и в волосах. Ба Циншан легким жестом направил свою серьгу в сторону зрителей и продолжил:

– Вы, наверное, удивлены, но в тот день, когда мы трое поднялись на второй этаж чайного павильона и узнали цену предсказания, я решил схитрить. Вместо локона волос я остриг часть своей серьги. Соответственно, гадание изначально не могло быть точным… Но, даже с учетом моей уловки, пророчество предсказательницы Му частично для меня сбылось, – Ба Циншан умолчал, в чем именно оно сбылось. Осознание своей слабости перед Хоцзучжоу стало для него поучительным открытием. – Вспомните тот день хорошо: женщина, не зная о моем присутствии в павильоне, все же пригласила нас троих, что подтверждает силу ее непревзойденного искусства.

На это у Мэн Чао уже был понятный и логичный ответ: Му Юйбао безусловно была в сговоре с хозяином чайной. Возможно, он и его помощник снабжали ее информацией о всех гостях. Поэтому данная деталь не сильно настораживала молодого советника. Однако то, что предсказание Ба Циншана начинало осуществляться, заставляло Мэн Чао чувствовать внутреннее напряжение.

После того как Ба Циншан поделился этим, у У Чана появилось ощущение, что и его предсказание – не обычный символ. Появление демона Тьмы в тот же вечер стирало все сомнения по поводу способностей предсказательницы.

Мэн Чао кивнул:

– Мне что-то подсказывает, что я должен повторно наведаться в чайную к этой тетушке Му. Будучи советником, я просто обязан разузнать у нее о судьбе молодой госпожи. Если господин У и господин Ба пойдут со мной, я буду ощущать себя более спокойным. Но вы вправе отказаться, боюсь, этот визит может быть опасен для вас.

Несмотря на предостережение, оба поддержали Мэн Чао, и уже совсем скоро все трое стояли перед вывеской того самого чайного павильона.

Центральные улицы столицы были пусты. Большинство горожан если не прятались по домам, то точно собрались на южной площади.

Не будь у них важной цели, троица вовсе не дошла бы до нужного места: на улочках столицы, некогда тронутых огнем, творился настоящий ад. Погибших в районе, по которому нанесли удар, укладывали вдоль дороги, будто вещи на рынке, чтобы родные могли их опознать, а после второпях уносили.

Самым неприятным во всей этой картине были выкрики. Добровольцы, что вызвались помочь побыстрее отыскать семью погибшего, подходили к каждому встречному и ровным тоном спрашивали:

– Господин, госпожа, посмотрите, пожалуйста, на этого человека… Вы не узнаете в его лице отца, брата или соседа?

И будет хорошо, если мертвых с улиц уберут до рассвета, ведь когда солнце взойдет, на место правящего главы и госпожи взойдет юная и единственная наследница – Луань Ай.

Глава 32

Часть 2

Скрытая печаль имеет облик

Стоя прямо под вывеской чайной, перед тем как толкнуть дверь и перешагнуть маленький порог, Мэн Чао сделал глубокий вдох, словно предстоящий разговор его крайне тревожил. Юноши вошли в главный зал павильона, и на душе у них стало тяжелее, чем было минуту назад на улице. Внутри никого не оказалось, столы были пустыми, стулья убраны, в воздухе витало тревожное спокойствие: ни аромата заваренного чая, ни ноток «Двухсотлетней хризантемы». Все выглядело так, будто за стенами этого места ничего ужасного и вовсе не происходило. Будто хозяин этого павильона закончил свою смену, посчитал выручку и ушел домой, а его сподручный паренек, уходя, просто забыл закрыть вход на засов.

Сердца трех будущих богов наполнились грустью: они увидели за прилавком кувшин с желтыми цветами. Хризантемы выглядели настолько свежо, что у Ба Циншана появилось желание проверить, не искусственные ли они. Он коснулся растения:

– Настоящие… не бумажные…

Подгадав момент, У Чан подозвал Мэн Чао и тихо спросил:

– И что же советник планирует делать дальше, после разговора с предсказательницей? Наутро Луань Ай в любом случае должна занять место правящей госпожи…

Растерянный взгляд Мэн Чао скользнул по лицу приятеля. У Чан продолжил:

– Но тогда что будет с тобой? Да и с девой Луань? Как после церемонии принятия власти вы продолжите путь к вознесению?

Мэн Чао вновь посмотрел на У Чана, и тот услышал:

– Не знаю я… Все, что я знаю, это то, что теперь я – советник молодой госпожи и поутру склонюсь перед ней. Моя судьба в ее руках…

Не успел он закончить, как Ба Циншан вдруг заголосил во все горло:

– Эй, тут есть кто?! Хозяин, у вас гости!

Оба за его спиной всполошились:

– Ты что творишь? Ночь на улице!

– От твоего крика волосы дыбом встали!

Ба Циншан вздернул бровь и уточнил:

– Мы же пришли сюда не стоять и шушукаться в полной тишине. Если здесь никого нет, то просто уйдем, если есть – узнаем все, что нужно. Да и чего вы перепугались? Днем назад в столице и не такие крики стояли…

Местная тишина и вид нетронутой страшными событиями чайной поначалу привели Мэн Чао и У Чана в смятение, но спустя пару минут пребывания тут они поймали себя на мысли, что это нарочитое спокойствие – лишь обманчивый образ. В этот момент из соседнего помещения послышался шум.

Дверь из кладовой тихо отворилась, из-за нее выглянул хозяин с перепуганным лицом. Увидев троих гостей, он, казалось, набрался уверенности и залепетал:

– Господин Мэн, господа будущие боги, вы к нам заглянули… Н-не переживайте, хоть мое заведение и не принимает посетителей, для вас я сделаю все, что вы попросите…

Мужчина уже заглянул было обратно за дверь, приготовившись что-то выкрикнуть подручному, как Мэн Чао шагнул вперед и прервал его:

– Мы пришли сюда не за чаем, нам бы как можно скорее встретиться с тетушкой Му Юйбао…

Хозяин чайной полностью вышел из кладовой, сделал странное выражение лица, довольно низко опустив бровь.

– Му Юйбао? Господин, этот скромный не понимает, о ком вы говорите. Может быть, вы подробнее расскажете, кого именно ищите, и, возможно, тогда я вспомню кого-то из посетителей с таким именем?

Когда мужчина закончил говорить, его лицо приобрело еще более странный, непонимающий вид как бы в подтверждение его слов. Троица застыла в напряжении. Первым подал голос У Чан:

– Подождите, но вы же сами нам рассказывали о предсказательнице… – Он поднял руку к потолку, где на стене висели бумаги, и указал на ту, что гласила: «Чайный росток тянется к солнцу, солнце тянется к чайному павильону Нуаньгуан». – Разве это предсказание не она вам сделала?

Хозяин почесала затылок.

– Господин, это, так сказать, наша крылатая фраза… К нам заходят много романтичных личностей, многие из них желают оставить свой след в моей чайной, вот и эту фразу в один из солнечных дней нам подарил писатель. Кто вам мог сказать подобное, введя тем самым в заблуждение?

Потихоньку понимая, к чему все идет, Мэн Чао ровным тоном произнес:

– Ваш подручный мальчишка нам так сказал.

Мужчина резко ринулся за дверь кладовой и так же резко вернулся. Только теперь он был не один и в другом расположении духа. Ворча и ругаясь, он вывел за руку десятилетнего мальчонку, не понимающего ничего, что хозяин ему говорит.

– Признавайся! Зачем ты обманул господ? Быстро объясняй, кто такая Му Юйбао?

Паренек моргнул пару раз большими, перепуганными глазами и забормотал:

– Я… я не понимаю, о чем вы…

Заметив грозный взгляд хозяина лавки, он буквально грохнулся на колени перед тремя господами и взмолился:

– Прошу, скажите моему дяде, что все это неправда… Я не мог, никак не мог ничего подобного вам сказать, ведь я в жизни никому не врал… – подняв голову, он проскулил: – Дядя с меня три шкуры сдерет…

Этот самый дядя, хозяин чайной, одним движением оттащил мальчика от ног господ, за шиворот подняв его с колен.

– Да как у тебя совести хватает просить уважаемого господина Мэна о подобном?! Думаешь, ему это надо – наговаривать на такого никчемного, как ты? Быстро объяснись, а то и правда выпорю тебя так, что собственная мать не узнает!

Мужчина трепал мальчика из стороны в сторону, как здорового мужика, пока на его плечо не легла рука. Он отшатнулся, поймав на себе ледяной взгляд Мэн Чао. Тот уже обратился к перепуганному пареньку:

– Му Юйбао – предсказательница, остановившаяся на втором этаже вашего павильона…

Мальчик весь сжался и отрицательно покачал головой.

– Днем ты проводил молодую госпожу Луань к ней! – Он не заметил, как начал кричать на помощника чайной. – Неужели ты даже этого не запомнил?!

Паренек пискнул «нет» и с нескрываемым страхом взглянул на реакцию Мэн Чао. Тот же замер, вперившись взглядом куда-то в пустоту и мысленно ища ответы на свои вопросы. Вдруг лицо его просияло, и он выкрикнул:

– Наверх!

Трое взбежали по лестнице на второй этаж и замерли у тех самых дверей, откуда ранее нестерпимо разило вином и благовониями. Сейчас в коридоре не пахло ничем.

Внизу послышались аккуратные шаги, и лестница, по которой они только что поднимались, заскрипела. Ба Циншан командным тоном выкрикнул:

– Стойте внизу, здесь может быть опасно! – Он быстро сообразил, что хозяин павильона из интереса желал подняться.

Звуки внизу прекратились.

Мэн Чао потянул руку к поясу. Не нащупав меча, опустил голову и убедился – его там нет. Он повернулся к товарищам, те медленно кивнули в ответ, будто заранее отвечали на его вопрос, – они также не взяли с собой оружия. Мэн Чао аккуратно толкнул дверь.

Под ее тяжестью петли заскрипели, заполнив тишину жутким звуком. Не успели юноши рассмотреть темное помещение, как в носы им ударил едкий запах.

– Что за…

– Это… я сейчас…

– Закрой! Закрой быстрее!

Сдерживая дыхание сколько было силы, Мэн Чао захлопнул дверь, прижимая рукав к лицу.

– Что за ужасный смрад?!

Ба Циншан отскочил назад, всеми силами прикрывая лицо воротом. Он уже хотел было что-то сказать, но оказался беспомощен перед дурманом и потому только покачал головой.

Сквозь нахлынувшие от запаха слезы У Чан пробормотал:

– Земляная скверна…

Мэн Чао в ответ прокашлял:

– Что… что это значит?

А означать эта фраза могла лишь одно: многие достопочтенные господа из богатых домов, не желая свыкаться с мыслью об утрате близкого, обзаводятся семейными склепами. Тела усопших запечатывают в каменном гробу и погружают в специальную выкопанную пещеру. Перед тем как накрыть крышкой мертвеца, на гроб накладывают печать «вечной жизни», что, собрав в себя магические силы, долгое время защищает тело погребенного от разложения. Внутреннее убранство склепов чуть менее бедное, чем покои императорского величества, и во многих таких усыпальницах частенько покоится целая семейная династия. За всем этим стоит больная надежда, что душа умершего услышит молитвы родных и вернется обратно в свою сохранившуюся оболочку.

Для подобной процедуры требуется немало сил и вложений, поэтому зачастую семьи со средним достатком приглашают совсем юных заклинателей, только что ступивших на путь совершенствования. Те, в силу своих слабых познаний, частенько неправильно накладывают печати, и выходит так, что если кто-то и возрождается, то так под крышкой своей «вечной жизни» и остается заживо гнить.

Когда юноши вновь отворили двери и вошли, всем в нос ударил яркий затхлый запах сырой земли, который всегда царит в склепах. Усыпальницы обычно находятся на глубине пяти, а то и десяти чи; пол засыпают углем, что собирает в себя излишки влаги, а из-за необработанных земляных стен стоит аналогичный запах затхлой почвы. Но было одно «но»: если гробы усопших были неправильно запечатаны, то вдобавок ко всему в округе разило гнилой плотью. У Чан сделал верное замечание, произнеся «земляная скверна». Энергия смерти просачивалась из гробов, отчего усыпальницы наполнялись ей и становились опасными для обычного смертного.

После сделанного вслух предположения У Чан поспешно сказал: «Я, конечно, могу ошибаться», но из-за его спины раздался тонкий голосок:

– То верно… Когда я присутствовал на погребении дяди, в склепе клана стоял похожий смрад.

У Чан и Мэн Чао обернулись на голос и увидели зеленого, будто листва дуба, Ба Циншана. Казалось, он вот-вот испустит дух. Мэн Чао растрогал его вид:

– Наверняка так оно и есть. Я читал о подобном способе захоронения… Но нам все равно придется пройти в глубь комнаты, поэтому, господин Ба, прошу, держитесь…

В ответ тот, скривив лицо, кивнул и подошел ближе. Вязкой волной хлынул на них запах разложения, будущим богам казалось, будто они стоят среди болота, усыпанного гниющими телами. Комната была той же, что и днем: у входа стояли опустошенные кувшины из-под вина «Двухсотлетняя хризантема», на столе – та же круглая и большая курильница, только уже давно потухшая, на полу рассыпан пепел от сожженных благовоний, который ворвавшийся сквозняк разнес по углам. Но вот самой предсказательницы не было видно, как и любой другой живой души.

Ба Циншан сделал вдох, чтобы прийти в себя, но все же, не выдержав страшного смрада, согнулся в три погибели, схватился за живот и не в силах идти дальше уселся у выхода.

Мэн Чао обошел всю комнату по периметру, но никаких свидетельств присутствия предсказательницы не нашел: ни книги, что она доставала перед лицами юнош, ни именных мешочков. Он уже зашагал к выходу, как ногой задел единственный в комнате столик. Из-под него выглянул лоскут белой ткани и что-то, слабо напоминающее ступню. Сапогом он поддел край стола и откинул его в сторону, а присмотревшись, чуть не стал похож на зеленеющего у входа Ба Циншана.

Мэн Чао словно ошпаренный отпрыгнул и врезался в спину приятеля. У Чан обернулся и, не сдержавшись, издал звук, который издает кошка, когда ее рвет комком шерсти.

На полу у их ног лежал наполовину разложившийся мертвец: даже кожных покровов на нем почти не осталось – кости да мясо. К тому же в глаза бросалась странная поза – тело было неестественно сложено втрое, словно его, как лист бумаги, несколько раз свернули, чтобы полностью вместить под маленький чайный столик!

Со стороны входа послышалось страдальческое «извините!», а затем топот: Ба Циншан, увидев тело, вдруг понял, что не будет более его желудок ему подчиняться, выбежал в коридор и устремился вниз по лестнице.

От того, что он так шустро выскочил, оставив Мэн Чао и У Чана с разлагающимся телом, никому легче не стало. Даже наоборот: оба начали переживать еще и за здоровье наследного южанина, попутно думая, что им теперь делать с ужасающей находкой. Оставаться здесь им не хотелось – это было бы, наверное, самым худшим испытанием в их жизни, – но и просто уйти они не могли. Стоило точно выяснить, чье это тело.

Если это действительно была предсказательница Му Юйбао, то что с ней случилось после того, как юноши вышли из этой комнаты днем? Или вопрос надо поставить иначе: что с ней могло случиться до того, как господа будущие боги ее посетили? Днем она выглядела ничем не хуже обычной старой женщины, лишь время от времени морщилась и старалась не улыбаться во все свои плохо сохранившиеся зубы. Сомнений, что каким-то непонятным образом она во время аудиенции с молодыми господами была уже мертва, у разглядывающих останки бренного тела не оставалось. Поскольку, умри она не так давно, ее тело не сгнило бы до состояния тухлого помидора. Значит, кто-то извлек ее из гроба и временно наделил возможностью двигаться и говорить. Оттого и запах скверны был повсюду.

Касаться ее тела, чтобы разглядеть поближе, ни у кого желания не нашлось. Но все же Мэн Чао присел над ней, пригляделся и молча указал на шею и руки. У Чан медленно склонился и с трудом рассмотрел, что тот показал: на запястьях и искареженном предплечье тела были странные отметины, похожие на следы от длинных, но невероятно сильных пальцев. Его моментально поразило осознание – кукла из мертвого человека! А там, где есть кукла, должен быть и Кукловод!

В этот же миг что-то внутри заставило У Чана поднять взор. Он пихнул Мэн Чао рукой в бок и застыл вместе с ним. Весь потолок комнаты был исцарапан, будто обезумевшее животное пыталось проделать себе ход на крышу. Множественные отметины, следы передвижения этого нечто, скапливались над их головами – именно над столом!

«Неужели в ту злополучную ночь на вершине горы Хэншань демон, представившийся именем Ми, выжил?» У Чан поднялся на ноги, однако эту догадку он быстро отбросил. Кукловод управлял чем-то очень схожим на металлические нити, которые надолго оставили тонкие и глубокие порезы на шее и пальцах наследника. Здесь же все иначе – на том, что осталось от Му Юйбао, нет подобных отметин, лишь следы, напоминающие глубокие отпечатки пальцев.

Спустя несколько мучительно тянувшихся для Ба Циншана минут Мэн Чао и У Чан наконец спустились на первый этаж. Не успел он обрадоваться их появлению, как Мэн Чао принялся браниться:

– Вот же! Нечестивцы все заранее продумали. Как я мог быть таким слепым? Будь я менее безрассудным, то понял бы – последователи Хоцзучжоу уже давно начали осуществлять свой план!

Разгоряченную речь прервал вопрос У Чана:

– Что ты имеешь в виду?

– Последователи Хоцзучжоу еще тогда днем были перед нами! Теперь я все понимаю. Какой стыд. – Мэн Чао схватился за голову и добавил: – Му Юйбао никогда не существовало! Потому эти люди и не помнят ничего о ней, кто-то из нечестивцев внушил им это, – он указал рукой на две тени у кладовой – хозяина чайной и его подручного. – Ох, Небеса, да это что ни на есть злая шутка судьбы. Тварь, что управляла телом женщины, все время маскировала свое присутствие, а чтобы скрыть смрад земляной скверны, использовала сотни благовоний. И по этой же причине от предсказательницы разило алкоголем!

Ба Циншан опешил и, все еще держась за свой слабый живот, отказался от идеи вмешиваться. У Чан поспешил с вопросом:

– Даже если это так, почему они не напали на нас еще днем?

– Не знаю! Я, видимо, ничего не знаю!

– И даже если все так, как ты говоришь, зачем ей было брать плату за свои услуги?

Мэн Чао покачал головой.

– Твои слова лишь частично верны, – произнес У Чан. – Да, она была мертва, иначе не объяснишь ее разложенное тело. – Услышав «мертва» и «тело», хозяин чайной и помощник за их спинами прижались к стене. – Тут правда что-то нечисто, но подумай сам: если бы помыслы этого демона совпадали с последователями культа Хоцзучжоу, был бы он милосерден, когда Луань Ай оказалась практически в его руках?

С его доводами невозможно было поспорить, любой из советников и генералов, присутствуя при разговоре, закивал бы в ответ, вот только реакция Мэн Чао оказалась обратной – он неожиданно прокричал:

– Я лично разрешил деве Луань одной подняться туда! – и сразу выбежал на улицу.

У Чан ринулся за ним, оставив объяснения с хозяином чайной Ба Циншану. Только он отворил дверь, как поток слов вновь хлынул на него. Теперь Мэн Чао было не перебить вопросами или убеждениями – все они пролетали мимо его ушей.

– Я ужасен! Ужасен! Покойный Луань Фэнхуа, я никчемен! Мне… мне доверить перо-то нельзя… не то что жизнь молодой госпожи! Я ее погублю, погублю все, что вы создавали, все, чего добились! Двухсотлетняя… Ай! Ай!

В какой-то момент ему пришлось остановиться из-за У Чана, которому надоело поведение товарища. Наставник с горы Хэншань старался воспитывать в наследнике клана У трезвый, ничем не отравленный ум: что бы ни случалось, он просил собирать все мысли в кучу и уже после как следует разбираться, какие из них верные, а какие – навязаны мимолетной эмоцией. Вот только данное учение местами не срабатывало с характером, как у его воспитанника, – упертым и горячим. Но сейчас как раз пришлось: чтобы остудить пыл товарища, У Чан со всей силы схватил его за ухо и ущипнул.

– Ай… Ай! – теперь Мэн Чао со слезами на глазах думал лишь о возникшей боли.

Он во многом отличался от У Чана. Не так-то просто сразу представить ситуацию, в которой Мэн Чао впадает в неконтролируемую панику или агрессию. Поэтому, только увидев, как он ругает себя на чем свет стоит, У Чан принялся действовать. Все еще не отпуская уха товарища, он сказал:

– Возьми себя в руки, в конце концов! Ты не бессмертный небожитель и даже не его последователь, да что уж там – даже боги не в силах все контролировать! Как ты, будучи смертным, мог подобное предвидеть? Еще начни себя винить в гибели господина и госпожи Луань! – У Чан притянул его за ухо поближе и увидел виноватый взгляд. – Ты… ты и в этом себя винишь?

Как удачно подоспел Ба Циншан: он вышел из чайной, подарив Мэн Чао возможность увильнуть от ответа. Наследный южанин вздохнул полной грудью и, выругавшись, плюнул: «Фу!»

У Чан уточнил:

– Что-то не так?

– Моя одежда… Она вся насквозь провоняла! Я впервые не рад, что она пахнет не цветами и мылом. – Он схватился вновь за живот и провыл: – Прошу, давайте отложим все нерешенные вопросы и вернемся – мне срочно нужно смыть с себя этот трупный смрад!

У Чан снова взглянул на Мэн Чао и удивился. По правде говоря, он думал, что тот продолжит вопить, какой он беспечный и никчемный служитель клана Луань, но оказалось, что тому хватило небольшой трепки, чтобы прийти в чувство.

Мэн Чао произнес уже более спокойно и сдержанно:

– Думаю, здесь больше не с чем разбираться, все ясно…

Ба Циншан добавил:

– Если я все правильно понял, то уже на рассвете пройдет церемония принятия власти наследницей. Довольно неуместно, если от советника молодой правительницы во время процессии будет разить мертвечиной. Поэтому советую вам сделать то же… и… вам, господин У. – Он все еще боролся с неприятным ощущением в животе. – От нас троих несет так, что мне кажется, как только мы вернемся, все поместье разбежится на окраины столицы.

С его предложением невозможно было поспорить. А зайдя в ворота поместья, они убедились в этом сами: служащие правящего дома сторонились юношей, как можно дальше. Ба Циншан не выдержал непонимающих взглядов прохожих, извинился перед остальными и пропал в западном крыле поместья. У Чан поспешил за ним, но вдруг услышал:

– Кхм, У Чан, не пройдешь со мной? Мне нужно тебе кое-что показать.

Мысленно уже нежившийся в теплой воде У Чан уточнил:

– Что именно ты хочешь мне показать?

– Мне хочется быть честным с тобой, Чан-Чан! К чему эти лишние вопросы? – вздохнул Мэн Чао. – Мы быстро с тобой поладили, а раз так, я должен быть с тобой открытым. Пройдем, и увидишь.

Спустя какое-то время Мэн Чао привел его к своим покоям. Думая, сколько потрясений свалилось только на одну его голову, размышлять о чем-то серьезном у У Чана просто не осталось сил, потому, зная, что Мэн Чао далеко не испорченный человек, он в шутку произнес:

– Надеюсь, после того как ты мне это покажешь, ты не попросишь меня еще пройти с тобой в купальню и потереть тебе спинку…

Только сказав это вслух, У Чан понял, как глупо и нетактично пошутил – словно кто-то за язык дернул, но Мэн Чао был в таком же потрясенном состоянии, поэтому, услышав его слова, он нервно усмехнулся и зашел в комнату.

Помещение за дверьми не походило на покои будущего небожителя: все выглядело сдержанно и аскетично, будто бы в монастыре. Не было картин, ваз, статуэток, ковров или шелков. Из мебели – лишь кровать, письменный стол да пара книжных шкафов. Покои ни капли не соответствовали положению Мэн Чао, а уж тем более положению советника молодой госпожи. Зато в них чувствовался характер хозяина. Взглянув по сторонам, можно без сомнений предположить: «Этот господин – педант!» И то была истина: все блестело от чистоты; предметы на столе находились на одинаковом расстоянии друг от друга, аккуратно разложены – кисть к кисти, книга к книге; бережно скрученные в трубочку длинные письмена торчали из специального сосуда у стола, который также стоял на идеальном расстоянии, чтобы было удобно дотянуться или ненароком не задеть, когда проходишь мимо; тома на полках расставлены согласно разным эпохам; на стене висела запись «Сердце наполняется теплом утренней зари – тело жизненной энергией. Мы следуем естественному порядку дня. Когда мир погружается в тихий сон, наступает покой ночной энергии» – по-видимому, Мэн Чао настолько следил за распорядком дня и ночи, что даже повесил наставление своего учителя прямо напротив кровати, на которой, кстати, не было видно ни единой складки. Такое чувство, что здесь обитает один из местных генералов, а не юноша пятнадцати-шестнадцати лет, приближенный к правящему клану. От увиденного У Чану стало неловко тут находиться. Наверняка у Мэн Чао была бы похожая реакция, если бы он посетил покои наследника северного дома У: вещи того не то что не знали своего места, они, как песчинки в пустыне, все время мигрировали из одного угла в другой.

Мэн Чао прикрыл дверь и, пройдя к деревянной стойке, на которой висели подготовленные церемониальные одеяния, фыркнул:

– Ты ущипнул меня за ухо, и теперь оно неистово горит! Можно было и помягче… Кто вообще сказал тебе, что можно так с людьми обращаться?

Разглядывая одну из полок книжного шкафа, У Чан пробормотал: «Учитель…»

– Твой наставник? Я-то думал, он самый добрый из добрых… Да даже мой старик подобным образом меня не наказывал.

У Чан подумал: «Разве можно считать это наказанием? Всего-то потрепал тебя за ухо…» Он уже намеревался развеять неправильно сложившееся мнение приятеля, добавив: «Мой учитель никогда меня не наказывал!» – но вместо этого замер на месте с открытым ртом, разглядывая полуголый силуэт в паре шагов от него.

Справившись с замешательством, У Чан притронулся ладонью ко лбу и холодно произнес:

– Ты что удумал? – чем сильно позабавил Мэн Чао. Последний рассмеялся, поставил рядом со столом стул и, усевшись на него, сложил руки на груди.

– Показываю. Мы же для этого сюда пришли!

– И чем ты меня решил удивить? – склонил голову У Чан. – Своим обнаженным торсом? Если ты вдруг забыл, я мужчина такого же возраста, как и ты. Так что это можно было и не показывать!

Мэн Чао саркастично фыркнул, хлопнул глазами, а после, положив правую руку на стол, озвучил:

– Смотри на руку, а не на мое восхитительное и рельефное тело!

Он перевел взгляд на свою кисть, слегка напряг ее, и в считаные секунды все вены, тянущиеся от запястья до шеи, принялись алеть. Как только странный витиеватый рисунок проступил через кожу, Мэн Чао разжал кулак и спросил:

– Видишь?

Подобное невозможно было не увидеть! Под белой кожей заалевшие нити выглядели как разгоряченный металл, который тут же почему-то начал остывать. У Чан шагнул ближе, и не успел он в полной мере удивиться странному фокусу, как опешил: рисунок растворился на бледно-розовой руке Мэн Чао.

– Ч-что это?

Мэн Чао напряг кисть, заставляя красные нити показаться вновь:

– Проклятие дома Мэн.

– Проклятие? Я не слышал ни о чем подобном…

– Я вот тоже не знал, что людей можно за уши хватать, – ответил Мэн Чао и взглянул на приятеля.

У Чан закатил глаза:

– Будешь умничать – повторю!

Только еще недавно воспрявший духом вновь наполнился печалью. Мэн Чао некоторое время молчал, а после произнес:

– Я сиплый конь, что скачет за своим стадом и задерживает его. Куда бы я ни шел, я везде за собой веду смерть…

Глава 33

Часть 3

Скрытая печаль имеет облик

В пятилетнем возрасте Мэн Фэн сжег фамильное поместье и все, что его праотцы успели нажить. Большой дом, несколько оружейных и конюшен – ничего не осталось. Что уж там до сохранности семейных ценностей. Огонь так разошелся, что мог перекинуться на другие строения – всю ночь горожане его тушили и выносили из горящих построек поместья людей. Но пожар все же забрал несколько жизней, в том числе и госпожи – мамы Мэн Чао. Тогда, невзирая на страх и опасность, женщина вынесла сына на улицу и, обнимая его обожженными руками, передала слугам. Однако от полученных увечий она мучительно скончалась прямо на его глазах.

Все о Мэн Фэне отзывались лестно: тихий, спокойный ребенок, в меру шебутной, в меру игривый. Никто не стал бы и думать, что тот решит играть с огнем. Но всё же его обвинила в произошедшем одна из пострадавших служанок. Прямо над телом усопшей матери ребенка она выкрикнула свой приговор, навсегда отпечатавшийся виной в памяти Мэн Фэна.

На рассвете, когда все закончилось, среди выжженных развалин не осталось ничего. Не имея более финансов и других возможностей, отец Мэн Фэна продал земли и купил на вырученные деньги маленькую хибару на окраине. Впредь жили они очень бедно и плохо.

Несколько старых слуг перебрались вместе с ними, но и они вскоре покинули их: Мэн Фэн сильно изменился, и его поведение пугало помощниц по дому. Мальчик замкнулся в себе, не улыбался, не разговаривал, а от пары зажженных в комнате свечей забивался в угол и кричал: «Мама! Мама!»

Находиться в доме Мэн Фэн мог исключительно в полной темноте – слугам ни еды приготовить, ни жаровню зажечь; засыпал только укрытый весь с головой под одеялом. И каждую ночь ему снился один и тот же кошмар: как холодеют обгоревшие руки матери, как тускнеет ее теплый взгляд и как женщина, повисшая над ними, кричит: «Она больше никогда тебе не ответит, ты не заслуживаешь этого! Я знаю, что ты сделал! Зачем только она кинулась в огонь ради тебя?»

Так прошло мучительных полгода, пока среди множества бессонных ночей, услышав плач, одна из служанок не выдержала – всё же они мирились со скудным положением семьи и состоянием ребенка только потому, что Мэн Фэну было предречено вознесение. Женщина схватила подсвечник и поднесла его к мальчику, чтобы развеять страхи, на примере показать, что опасности нет. Но лишь заметив горящие свечи столь близко, Мэн Фэн начал неразборчиво кричать, отбиваясь от служанки руками и ногами. В конце концов он устроил новый пожар: тонкий полог кровати странным образом за секунды вспыхнул от упавшей рядом свечи. Комнату охватил огонь, конструкция кровати обвалилась на женщину, и она упала без сознания у ног Мэн Фэна, как покойная мать.

Все в одночасье могло повториться, если бы не подоспевший господин Мэн, что вечером возвращался домой и услышал крик сына. К огромному сожалению, женщина погибла: она не перенесла удара по голове. Остальные слуги после этого из страха за собственную жизнь покинули семью, а перед уходом одна из работниц по дому обмолвилась с отцом: «Наверное, господин, вашу семью прокляли. Сяо-Фэн не виноват в том, что случилось прошлым вечером. Однако еще с его рождения многие в старом поместье поговаривали, что с ребенком что-то не так. Я бы не верила этим скверным словам, если бы сама не увидела: оба раза он стоял посреди пожара, а увечий никаких не получил».

На это предостережение господин Мэн лишь молча кивнул. Теперь, пока он был на работе, Мэн Фэн оставался дома совсем один: ребенок не желал выходить на улицу, а дни и ночи проводил в полной темноте.

Отец все больше задерживался. И вот однажды, когда он уже вернулся поздно домой, его застал стук в дверь. На пороге стоял мужчина в дорогих одеждах и с теплой улыбкой – это единственное, что Мэн Фэн разглядел из угла, в котором прятался. Гость обладал мягким голосом и хорошими манерами, однако беседа повернула не туда: оба громко ругались, и в итоге господин Мэн прогнал мужчину, захлопнув за ним дверь.

На следующий вечер все повторилось. Тогда отец быстро собрал сына, укутал его в одеяло и сел вместе с ним в повозку, чтобы куда-то уехать. Дорога оказалась долгой. Мэн Фэн уснул на половине пути, а когда открыл глаза, увидел незнакомые, украшенные золотом покои и толпу людей, которая его окружила.

Вышло так, что, узнав о тяжелом положении их семьи, дом Луань вызвался помочь им: с этих самых дней Мэн Фэн жил под кровом правящего клана по наказанию отца. Дети придворных дам побаивались замкнутого мальчика, поэтому он все время проводил подле владыки, молчаливо слушая его рассказы о юной наследнице, что очень походила на него.

Многие месяцы Мэн Фэн не видел того, о ком Луань Фэнхуа столь трепетно ведет беседы: «Кто же позаботится о моей пташке Сяо-Ай, если меня вдруг не станет? Доченька, как и ты, ни с кем не общается и только плачет по дорогой маме».

Смотря на мужчину, сердце которого было наполнено глубокой печалью, Мэн Фэн так и отсиживался бы в стороне ото всех, поддаваясь отчаянию владыки, но тут перед ним появилась девочка. Казалось, спрятавшись в семейной библиотеке, она плакала весь день – личико было красным и опухшим. Она не сказала ни слова, только тихонько всхлипывала. Оба стояли друг против друга. Среди ровесников Мэн Фэн в жизни не видел настолько печальных – обычно дети улыбались ему или издевались над ним из-за того, какой он плакса. Но в ее невинных глазах он увидел лишь грусть, которую испытывал сам. Столкнувшись впервые с Луань Ай, Мэн Фэн более не мог вести себя подобным образом. Он наконец пошел на поправку и уже вскоре попросил у владыки о личной встрече с отцом.

Тогда ему было уже десять лет, и предстоящий разговор был столь неожиданным, что Мэн Фэн запомнил каждое слово ослабевшего от болезни отца.

Мэн Фэну с рождения была дарована сила. Отец умышленно долгое время не поднимал эту тему, так как знал: подобное знание в раннем возрасте нанесло бы неизгладимую травму сыну. Эта сила течет в каждом мужчине их семейства и передается от отца к сыну, однако ее никто никогда не воспринимал как дар: она – самая что ни на есть кара темных богов. Вышло так, что, когда прапрадед Мэн Фэна во время битвы за восточные земли скончался, его сыновья стали обладателями этого проклятия. Позже много людей погибло из-за их неумения контролировать этот демонический огонь, и много поколений в семействе Мэн скрывали это, чтобы не прогневать окружающих. Чаще всего все случалось, как с Мэн Фэном: неожиданный пожар забирал чужие жизни, однако не проклятых потомков. В ту злополучную ночь госпожа знала, что ее сын не погибнет, но материнское сердце все же не выдержало, и она рискнула собой.

Пять лет – это возраст, в котором проклятие семейства пробудилось в Мэн Фэне. С каждым новым годом оно все сильнее захватывает тело носителя, а с каждым призывом демонического огня медленно его убивает.

Мэн Чао поведал У Чану о смерти своего отца. Среди своих родственников он считался долгожителем: с самого рождения был предостережен отцом о последствиях проклятия и ни разу к силе не прибегал. Оставался год до его тридцатилетия, когда он ушел из жизни, оставив своего десятилетнего сына совсем одного. И хотя в смерти своего отца Мэн Чао был невиновен, он все же считал себя причастным к ней и корил себя изо дня в день. Как он полагал, он мог бы хоть чем-то да помочь отцу, когда разрушительная скверна добралась до того, но Мэн Фэн запоздал, и все, что ему оставалось, – это наблюдать, как последний из близких уходит.

Мэн Чао, сидя напротив приятеля, провел пальцем левой руки от кисти к шее, обогнул грудь, указал на вторую руку, а после оказался у сердца:

– Когда проклятие семейства Мэн захватит все мое тело, дойдет до сердца, я, как отец, умру. Другого исхода и быть не может, – он поднял взгляд на У Чана и продолжил: – Ба Вэньлинь верно заметила сегодня в главном зале: у меня нет божественных сил. Проклятие только выглядит как сила или как небесный дар, но ни первое, ни второе не преследует цель убить своего хозяина, а эта мощь с каждым днем пожирает меня изнутри. Обхитрить судьбу не удастся: пользуйся этой силой – не пользуйся, годам к тридцати моя кровь вскипит. До сегодняшнего дня я грезил возможностью избавиться от этой кары, но, видимо, я многое себе надумал…

У Чан перестал рассматривать алый узор на плече Мэн Чао и уточнил:

– Что еще за возможность?

Вопрос прозвучал с долей пренебрежения, потому что он все еще не мог в своей голове уложить, как все это могло произойти с Мэн Чао. А с учетом того, что тот во многом ищет собственную вину, легче верится, что он и в этот раз что-то себе навыдумывал и заранее расстроился, не проверив теорию как следует. Но оказалось все иначе, чем У Чан смог предположить. Мэн Чао не просто изучил эту возможность, а даже устранил виновника несчастья пару часов назад, вот только тот не снял свой треклятый дар с семейства Мэн, когда умер.

– Проклял нас демон-заклинатель огня Хоцзучжоу. Я не знаю причин, не знаю даже, чем мы его так разгневали, но, когда я его настиг, этот гад вдруг решил умереть от своего же проклятия. Если бы я тогда знал, предположил, что так выйдет, я бы попытался поймать его живьем и выпытать из него все ответы, но теперь такой возможности попросту нет. На самом деле проклятие дома Мэн имеет иное название – проклятие восставшего Хэйфэна. Так, по крайней мере, гласят выдержки из записей о войне на границе юга и востока.

Когда Мэн Чао об этом упомянул, в голове У Чана всплыл их недавний разговор. Тогда приятель сказал, что искал записи о своем прапрадеде – главнокомандующем Мэн Цзюне, а сейчас выходит, что все поиски были нацелены куда глубже. В библиотеке клана Луань Мэн Чао сделал удивительную находку: два выживших генерала после громкого разгрома принялись утверждать, что на стороне южан была не только численность, но и парочка бессмертных воинов. Последние не боялись ничего: ни ран, ни многочисленности армии противника, ни оружия в руках восточного войска. Бессмертные воины, сражавшиеся на стороне южан, буквально смеялись в лицо врагу, пускали реки крови и открыто наслаждались этим. За их безумную жестокость их прозвали демонами во плоти, но никто и подумать не мог, что перед смертными и правда стояли темные боги.

Когда один из разведчиков Востока донес это известие до главнокомандующего и остатка армии, Мэн Цзюнь счел должным призвать к ответу тогдашнего главу клана Ба. Простить кровожадного главу можно было за многое: за то, как он предал волю Агатового величества и, подгадав момент, бросил все силы для сеяния смуты в других главенствующих домах; за то, что поставил семейство Чжао на колени и вынудил всех считать территории Юга и Запада едиными; за то, как обошелся с угнетенным народом, принудив биться за своего же захватчика, и за то, что довел всю Поднебесную до пятилетней войны. Но за то, что он делал все это не собственными силами, а пользовался поддержкой демонов, главнокомандующий Мэн простить его не смог.

Как человек с высокими моральными принципами, он счел себя должным воззвать к совести противника. Когда перед глазами главы Ба со стороны Востока вышло огромное войско под командованием Мэн Цзюня, нечестивцы вдруг всполошились и устроили огненно-кровавую бурю. На месте, где сошлись армии Востока и Юго-Запада, до Небес распростерлась огненная стена, а из нее, словно через столб воды, вылезло целое скопище демонов, которые перерезали и перегрызали глотки людям, позволяя пламени сожрать их тела. Там же погиб прапрадед Мэн Фэна со своим старшим сыном и там же отдал свою жизнь бывший глава Ба.

Можно сказать, для двух домов – Ба и Луань – тогда все вышло крайне удачно: вместо мщения за погибших и отстаивания правды кланы устроили холодную войну и окончательно разорвали все отношения друг с другом.

Тогда же в записях о прошедших кровопролитных днях Мэн Фэн и нашел упоминание о проклятии: нечестивец, вызвавший огненную стену, был заклинателем огня, а его подоспевшие из царства демонов соратники временами в пылу битвы обращались к нему «господин Хэйфэн».

У Чан поймал себя на мысли, что поступил бы так же, как Мэн Чао: ринулся бы навстречу единственному шансу, чтобы снять проклятие.

Мэн Чао встал со стула и размял плечи:

– Когда ты станешь обладателем божественной силы, например, как Ба Циншан и его сестра, ты ощутишь ее мощь и возможности того, на что ты способен, и сможешь по-настоящему понять меня. Имея могущество, я попросту упустил все, – он указал рукой на свой изогнутый клинок в углу комнаты. – Ты видел – одного моего взмаха хватило, чтобы остановить десяток последователей культа Хоцзучжоу… Будь я в нужную минуту рядом с покойным главой Луань Фэнхуа, я смог бы спасти его жизнь.

У Чан принял его слова холодно. Ему думалось: «Как можно продолжать так упрямо настаивать на своей вине? Если размышлять, как Мэн Чао, то тот много еще чего мог предотвратить». Но вместо очередных попыток образумить товарища У Чан задал вопрос, который ему показался самым важным из всех, что кружили сейчас в его голове:

– А как же твоя жизнь? Прибегая к силе своего проклятия, как прошедшей ночью, ты приближаешь смерть.

Не удостоив друга взглядом, Мэн Чао направился к другую сторону комнаты:

– Да будет тебе, нашел о чем переживать!

* * *

Прошло несколько часов с разговора Мэн Чао с У Чаном. Поместье клана Луань ожило. Как гласил народ: день должен сменить ночь, а молодая госпожа – своих родителей. Никто в столице так и не спал, поскольку воспоминания о произошедшем заполняли все мысли: пламя, крики, звуки ожесточенной битвы. Поэтому после известия о церемонии принятия власти все окунулись с головой в приготовления.

Одни люди столпились у ворот поместья клана Луань, другие по обратную сторону готовились к процессии. Подобную суматоху сложно было назвать праздником, а с учетом того, что многие из погибших все еще не были захоронены, этот день злые языки прозвали черным торжеством. Вряд ли кто-то будет ликовать и приходить в восторг от назначения нового правителя в столь тревожное время, без сомнений, многие будут тихо плакать, а тем, кому хватит сил сдерживаться, прикроются маской тяжелой улыбки.

Слуга постучал в дверь скучающего У Чана и объявил:

– Мой господин, вас приглашают.

Услышав эти слова, наследник напрягся. Он был не единственным, кого, как гостя, попросили побыть в стороне во время приготовления церемонии. Однако оповестительного удара в гонг о начале так и не прозвучало, тогда куда его могли пригласить?

Всего около получаса назад Мэн Чао собрал будущих богов и старейшин-летописцев в главном зале, перед которыми объявил, что присягнул на верность дому Луань. Новость весьма ожидаемая. Большинство избранных Небесами были заняты размышлениями: «Что будет дальше? Как все это повлияет на судьбу трети Поднебесной? Да и вообще, как только достигшая совершеннолетия наследница сможет одна править и решать судьбы своего народа?» – поэтому многие даже не обдумывали, что там Мэн Чао сказал, пока тот не произнес следующее:

– Как советник главенствующей госпожи, я должен действовать рассудительно и быть непредвзятым, принимать взвешенные решения и всегда находиться подле клана. Посему мной было принято нелегкое решение сойти с пути вознесения.

В последнем он был еще не уверен, но и в том, что сможет всепоглощающе отдаваться своей цели – восхождению на Небеса, – тоже. Теперь в его приоритете – вопросы Востока и правление Луань Ай. Думы об остальных, живущих в Поднебесной, и их жизнях будут его только отвлекать, а такой бог уже заранее имеет искаженные взгляды. Поэтому он решил заявить об этом официально, чтобы никто из присутствующих не строил догадок на его счет.

Один из старейшин-летописцев с тяжелым выражением лица провел рукой по своей хиленькой бородке и пару раз кивнул, словно говоря: «Юноша, а в ваших словах есть доля разумного». А вот Ба Вэньлинь пришла в бешенство от такого известия: не сдерживая себя, она ринулась порицать Мэн Чао, чем перепугала задумчивого старика.

– Да как в твою голову только могла прийти такая мысль? Извините уж за фамильярность. Ты, верно, сильно глуп, если решил, что вот так просто можешь принимать подобные решения. Откажись сейчас же, пока это не дошло до народа!

Собрание пребывало в полном молчании. Мэн Чао также не проронил ни слова.

– Ты хоть соображаешь, какую смуту создашь? – продолжила Ба Вэньлинь. – Где сойдет один избранный Небесами со своего пути, там возжелает и другой! Ты станешь для всех дурным примером! Что будет думать народ? Что нам все позволено? Захотел – встал на путь, захотел – сошел, а что дальше? Может, еще небожители из прихоти отложат свои обязанности и сойдут с небесного града? Мы ответственны за смертных, люди рассчитывают на тебя, на кого им надеяться? На будущего бога с Севера или, может, с Юго-Запада?

На горячие возражения Ба Вэньлинь собралось немало душ: в зал вошло множество советников и генералов, а слуги, уже давно высунув голову из-за дверей, подслушивали их разговор.

– Почему молчишь? – продолжила она, обратившись лицом к Мэн Чао. – Ты уже прошел немалую часть пути, так откажись от своего решения и найди иной способ, иначе изначально не имел права называть себя будущим богом и присутствовать на церемонии Посвящения!

Мэн Чао был не первым, кто попытался сойти с пути вознесения. Кто-то по собственной воле отказался, кого-то вынудили обстоятельства, но судьба у всех сложилась одинаково неудачно. А люди… люди попросту не желали понимать и принимать данное известие. В головах каждого это был не просто шанс стать кем-то, стоящим на одном уровне с бессмертным императорским величеством, – для них это был небесный дар. Поэтому те единицы, кто отказался вознестись, по сути, отвернулись от своего народа и после несли тяжелую ношу отшельников.

Прибывшие в зал, услышав известие, всполошились. Почти каждый советник и генерал на собрании принялся отговаривать Мэн Чао от подобных мыслей. Перебивая друг друга, парочка людей залепетала:

– Господин Мэн, не стоит торопиться…

– Вы же не единственный советник, мы также будем рядом с госпожой. Не стоит так скоротечно принимать решение, народ может неправильно вас понять!

– Как Востоку быть? Наверху должен находиться тот, кто будет за нами приглядывать! Старые боги уже совсем не те, им нужна помощь. А с вашим отказом им не вернуть былой славы…

Но Мэн Чао лишь качал головой и мягко попросил всех держать при себе желание ему помочь.

* * *

Церемониальная процессия передачи права власти заключалась в том, что новый глава клана выйдет с вереницей слуг и командиров из своего поместья, спустится по главной высокой лестнице под взглядами придворных чиновников и гостей и прошествует до внутренних городских ворот. Далее по столице, уже без главы, неся знамя с изображением пестрого цветка, пройдет шеренга из служащих дома Луань, оповещая людей о знаковом событии.

Столпившиеся вдоль ступеней придворные, в ожидании узреть красоту восходящей правительницы, молчаливо ходили из стороны в сторону. Те, кто не понаслышке знал маленькую пташку Луань Ай, понимали, как ей сейчас тяжело: не успев как следует попрощаться с почившими главой и госпожой, она вступает на сложный путь правления. Также они понимали, как она сейчас слаба, потому многие со страхом смотрели на большие главные врата поместья: что, если сегодня эти двери раскроются, а за ними никого не окажется?

Те, кому представилось познакомиться с ней лично лишь недавно, также не отбрасывали мысли, что молодая госпожа Луань сдастся, даже не попробовав себя в роли правительницы. Возможно, половина, а то и больше господ среди избранных Небесами считали ее самой слабой и кроткой натурой в их кругу и представляли ее как человека, который в самый нужный момент испугается подобной ответственности.

И всему этому было подтверждением выражение лица Мэн Чао, вставшего рядом с северянами. Глядя на его хмурый вид, у многих закрадывалось опасение, что молодой советник что-то знает и не желает делиться этим знанием с окружающими. Будто бы он был извещен, что церемония не состоится.

Находясь рядом с ним, У Чан отметил:

– Отчаяние советника дома Луань скоро меня убьет, а после и до окружающих доберется! – Он легонько толкнул локтем хмурого товарища. – Давай же, сделай лицо чуть посветлее, все же твоя госпожа восходит к правлению!

Мэн Чао как будто вышел из забвения, пару раз моргнул и даже слегка расслабился.

У Чан кивнул и добавил:

– Ну, хотя бы так. Посмотри вокруг: с твоим возвращением народу стало гораздо легче.

Все люди вдоль лестницы, что смотрели на Мэн Чао, воспряли духом и даже стали более оживленными. Придворные чиновники принялись рассуждать и подбадривать друг друга, но все же их лица оставались серыми. Еще недавно все они жили и дня становления столь юного главы клана предположить не могли. С принятием власти Луань Ай они лишатся новой богини на Небесах, а с присягой Мэн Чао умрет надежда и на бога с Востока. Не имеет смысла выяснять, что стало причиной народных опасений – недавние предостережения Ба Вэньлинь или отказ советника продолжать предреченный путь, – люди сами догадывались, что в положении нынешних дел у Мэн Чао и Луань Ай попросту не было иного выхода. Когда еще этим двоим заниматься божественными делами, когда на их молодые головы свалились вопросы своего маленького государства? И как одна надежда угасала, вторая только зарождалась. Многие, хоть и шепотом, обсуждали сейчас Мэн Чао:

– Покойный глава Луань Фэнхуа не просто так выбрал господина Мэна на должность советника: начитанный, обученный, а как за Восток стоял – жизнь свою был готов отдать для защиты госпожи!

– Правду говорите, покойный глава был мудрым человеком, он все заранее продумал, вот только почему господин Мэн? Неужели это означает, что покойный глава никому из круга советников не доверял?

– Ай-я, я думаю, замысел был не в этом! Сами поразмыслите: каково столь юной барышне быть в кругу взрослых мужчин? Наверняка она не смогла бы им и слова сказать. А когда рядом человек, которому глава доверял как сыну, госпожа будет чувствовать себя увереннее!

– Точно, точно. К тому же разве господин Мэн когда-либо подводил главу? Вы только вспомните: когда покойный Луань Фэнхуа принял под свое крыло молодого господина, тот тут же принялся сопровождать главу повсюду и помогать ему. Никогда не забуду его слова: «Потенциал этого юноши удивляет меня!»

– Мне казалось, покойный глава говорил так: «Этот самородок – наше светлое будущее!»

– Не знаю, что именно вы слышали, но лично я был свидетелем таких его слов: «Ты, мой дорогой Мэн Чао, наследник великого человека, в тебе течет его кровь, есть то же рвение и тот же несгибаемый дух, как в твоем прапрадеде. Ты был рожден стать словом народа, они были рождены слушать тебя». Тогда я еще этого не понимал, но сейчас, вы только поразмыслите, господин Мэн – советник, это же настоящий подарок судьбы, что он сейчас с нами, с госпожой! С ним мы не пропадем!

– Судьба благоволит нам!

На мгновение лицо Мэн Чао просияло, он даже слегка улыбнулся, но тут большой гонг у массивных дверей оповестил ожидающих о приближении новой главенствующей госпожи. Резкий звук оборвал все разговоры. Улыбки сошли с лиц присутствующих. Сердца всех охватило волнение.

Главные двери поместья раскрылись, и из-за них показалась небольшая делегация из служанок. Держа в руках сосуды, девушки вышли, низко склонились перед выходящей из тени госпожой и запустили руки в емкости. Не успела долгожданная Луань Ай показаться, как в воздух взлетели ярко-желтые лепестки, а люди, выстроенные рядами вдоль лестницы, приветственно поклонились.

Из-за спины Мэн Чао донеслось: «Советник, пора». Наверху застыл силуэт в золотистом шелковом одеянии. Фигура не дрогнула, когда взгляд юноши медленно достиг белоснежного лица. Мэн Чао надеялся увидеть знакомое лучезарное выражение лица Луань Ай, но та, не замечая ничего вокруг, лишь похлопала длинными ресницами и продолжила пристально смотреть вперед.

Новоиспеченная госпожа была загадкой, неотразимой и непостижимой. Лишь советнику Мэну выпала честь первому поднять взор на нее: локоны, мягко струящиеся по плечам, взгляд, окутанный тенью ресниц, щеки, нежно-розовые, как персиковый цвет на фоне напудренной белизны ее кожи, и губы, как два лепестка багряного бутона.

Мэн Чао стоял на ступень ниже, не произнося слов, пока остальные с замиранием сердца ждали его объявления. Его глаза не отрывались от круглого веера в изящных пальцах. Он видел то, что оставалось невидимым для остальных. Сердце колотилось от вины и надежды углядеть в выражении лица нового главы прежнюю Луань Ай, чья улыбка согревала сердца всех окружающих.

Время тянулось, но ничего не происходило. Человек за его спиной поторопил:

– Советник, все ждут только вас…

Мэн Чао окинул взглядом окружающих. Лепестки, брошенные служанками, танцевали в воздухе, пока все люди покорно склонили головы. Мэн Чао и предположить не мог, что этот момент будет для него самым тяжелым за все его шестнадцать лет. Возможно ли, что улыбка Луань Ай уже никогда не появится на ее лице? Неужели до конца своих дней советник будет видеть, как она старательно вынуждает себя быть другим человеком – человеком, каким хочет видеть ее народ, человеком, который уже сейчас прилагает все усилия подавить настоящего себя.

В голове Мэн Чао вихрем крутились вопросы. Он надеялся, что все силы вселенной услышат его мольбы и Луань Ай повернется к нему и, роняя слезы, даст ответ.

«Подскажите мне, что можно сделать? Я слишком глуп, чтобы понять это сам. Я готов на все, лишь бы увидеть вас вновь счастливой и беспечной! Если вы попросите, пожелаете сейчас, чтобы ваш советник испортил церемонию, оттянул этот момент… Только повернитесь ко мне, и я исполню эту просьбу!»

Мягкие лучи солнца коснулись ее лица. Прошло не более двух минут всеобщего молчания, но Мэн Чао они казались вечностью. Наконец генерал, который все это время поторапливал молодого советника, выпрямился и глубоко вздохнул. По-видимому, он собирался сам объявить госпожу, но не успел он поднять взора на Луань Ай, как Мэн Чао опередил его:

– Главенствующая госпожа! – Он низко поклонился и отчеканил каждое следующее слово: – Процветания нашей госпоже! Небеса улыбаются ей! Мы во всем доверяемся вам и вашему правлению! Наше уважение не знает границ! Поприветствуем главенствующую госпожу Луань!

Когда он закончил, присутствующие подняли головы и, словно небесные сферы повернулись к восходящей звезде. Луань Ай шагнула вперед, Мэн Чао встал позади. Из-за этого взор его мог увидеть только макушку госпожи и то, как люди вдоль лестницы приветствуют ее. Внизу стояли приближенные к дому городские чиновники и служащие. Сравнявшись с Луань Ай, они принялись хором повторять прозвучавшие слова советника:

– Процветания нашей госпоже!

– Позаботьтесь о нас!

– Наша любовь к вам не знает границ!

Один из генералов скомандовал солдатам у главных ворот, и те выстроились в две шеренги, а после отворили двери в город и строем направились вперед. Не успело шествие выйти, как горожане, что все это время ожидали за воротами, хлынули им навстречу. Люди навалились на солдат, начали от радости махать, прыгать и выкраивать:

– Госпожа, госпожа, счастья вам!

– Госпожа! Посмотрите, посмотрите на меня! Подарите мне песчинку своей любви!

– Все семейство Ху из северного района желает вам процветания!

Ряды солдат огородили подступ к главенствующей госпоже и принялись медленно продвигаться вперед через толпу людей, будто волнорез. Несмотря на то что пришлось расступиться, все без остановки продолжали повторять пожелания и ликовать при виде невысокого силуэта Луань Ай. Позади нее стояла уже целая вереница из советников, генералов и чинов. И когда они прошли вперед, люди увидели среди шедших еще и будущих богов. Мужи и женщины, дети и старики наперебой принялись кричать:

– Господин… Молодой господин! Позаботьтесь о нашей госпоже!

– Молодая госпожа, будьте к нам благосклонны!

Люди обращались с просьбами то в сторону Бань Лоу, то Фань Мулань, а в действительности не знали даже их имен: церемония Посвящения будущих богов так и не состоялась на Востоке на фоне трагичных событий – зрители могли лишь предполагать, что семеро молодых людей, идущих рядом с советником и главой, – те самые избранные Небесами. Наконец, когда и Мэн Чао прошел рядом, народ принялся и его воспевать.

– Молодой господин Мэн! Когда вознесетесь, позаботьтесь о нас! Присмотрите за нашей главенствующей госпожой!

– Мы возведем вам десятки, нет, сотни храмов по всему Востоку!

Услышав обращение, Мэн Чао чуть помрачнел. По-видимому, люди за стенами поместья еще не знали о его решении. Можно только предполагать, что в данную секунду его больше тяготило: переживания за главенствующую госпожу или обманутые надежды народа. Однако Мэн Чао был не единственным, кто шел за Луань Ай с хмурым видом. Оба будущих бога из семейства Ба негодовали от доносящихся из толпы пожеланий – Ба Циншан и Ба Вэньлинь люди будто специально не замечали в толпе избранных. И если южанин был недоволен сестрой и ее колкими фразами, которые она тихо проговаривала себе под нос, то Ба Вэньлинь была прямо оскорблена. За все время шествия никто из горожан ни разу так и не окликнул их и не пожелал им процветания. Зато идущих за ними будущих богинь Фань и Шао, южанок, приняли с теплотой и даже предрекали им великолепное будущее.

Фань Мулань неловко улыбалась людям и по возможности пряталась за идущими рядом, а Шао Жоу, наоборот, была вне себя от восторга. Она уделяла каждому человеку, окликнувшему ее, внимание, старалась всячески показать, что она слышит их просьбы, и даже если кто-то прорывался через строй солдат, не отмахивалась от наглецов, желающих увидеть ее вблизи, а протягивала руки к ним навстречу.

Горожане, наблюдая вначале за одним, вторым, третьим, что прорвались к избранным Небесами и были вознаграждены шансом подержать будущую богиню за руку, хлынули в конец шествия. Создавшаяся давка чуть не отделила идущую впереди Луань Ай от всех остальных. Один из генералов быстро сообразил и скомандовал:

– Строй, еще пять чжанов!

Шеренга солдат отодвинула волну людей дальше, и те перестали так сильно налегать в попытке прорваться вперед.

Ба Вэньлинь сравнялась с двумя южанками и хмыкнула:

– А-Жоу, некрасиво с твоей стороны – отвлекаешь внимание народа от осиротевшей госпожи Луань.

Не успела девушка изумиться услышанному, как Ба Циншан дернул сестру за руку и поставил подле себя:

– Некрасиво с твоей стороны говорить такие слова за спиной госпожи!

Ба Вэньлинь ударилась в смех, глядя на хмурое лицо брата.

– И это ты говоришь мне? У нас нет главенствующей госпожи Ба, умер младший дядюшка чуть более полгода назад, а скоро время и отца подойдет. Так что кому, как не мне, учить Шао Жоу, что ее действия могут оскорбить новую правительницу Востока!

Недовольный взгляд Ба Циншана в секунду переменился злобой, из-за чего южанки позади мигом расхотели радовать публику своими улыбками. Он замедлился и подтянул сестру поближе. Стараясь не повышать тон, юноша промолвил:

– Да что ты такое говоришь? Матушка, наша главенствующая госпожа, ведь…

Ба Вэньлинь выдернула руку, замахнувшись, словно собиралась ударить собственного брата, но вовремя остановилась. Идущие рядом не могли не заметить, что вот-вот разгорится семейный конфликт, но поделать с этим ни избранные, ни советники, ни генералы ничего не могли. Каждый из уважения к церемонии и госпоже Луань предпочел оставаться молчаливым наблюдателем. Спустя мгновение Ба Вэньлинь произнесла:

– Изменники и никчемные не имеют права даже стоять рядом с деревом семейства Ба! Эта женщина – и первое, и второе! Так что в следующий раз прикуси язык, когда возжелаешь при мне назвать ее этим словом!

– Стой! Остановись! Так нельзя, не положено! – грозный выкрик одного из командиров в строю солдат прервал их разговор. Когда все отвлеклись на его грубый бас, то увидели ворвавшегося в центр шествия мальчонку.

– А ну стой!

Дитя прошмыгнуло между солдатами. Не успели они отреагировать, как он уже остановился у ног главенствующей госпожи Луань. Ребенок ни слова не сказал, лишь протянул руки и низко склонился. Вся процессия остановилась. Люди принялись переглядываться и перешептываться, обсуждая, что этим жестом ребенок хочет сказать застывшей на месте госпоже.

– Вот так просто взял да подошел? Немыслимо!

– Кто его родители? Кто воспитал такого наглеца? Быстро найдите его мать!

– Так бесстыже ворваться и прервать церемонию! Раз подошел, хоть бы что промолвил! Сейчас накличет своим молчанием беду!

– Бедный мальчик, он же не ведает, что творит! Ребенок, уйди! Солдаты наверняка тебя накажут!

Один из генералов рванулся вперед, чтобы лично оттащить помеху, но пожилой советник перегородил ему путь и указал на зрителей. Люди только казались теми, кто был против подобного происшествия, но в их ошарашенных глазах горело желание увидеть, что же будет дальше? Любой шаг генерала может быть неверным, а то и последним в его жизни. Стоило ожидать, как Луань Ай на это отреагирует. Будь на ее месте бывший глава, он наверняка с улыбкой подхватил бы мальчонку на руки.

Переживая за ребенка, служанки, что продолжали осыпать цветами землю, притаились и тихо защебетали:

– Ребенок, сойди с пути…

– Ты нарушаешь все возможные дозволения…

– Сойди, пока тебя жестоко не наказали…

Но мальчик лишь покачал головой и еще сильнее подался вперед. Застывший перед ним силуэт нисколько не дрогнул от его настойчивости, и с губ ребенка сорвался тихий писк. Длинная улица затаила дыхание, услышав волнующийся голосок. Кто на обочине, кто в центре, кто наблюдая за происходящим из окон павильонов от страха не услышать, что молвит ребенок, прикрыли друг другу рты, дабы не издать лишний звук.

– М-мой дедушка, он… он был человеком н-не с самым лучшим характером… Все время ворчал, все его что-то не устраивало… Но он всем сердцем любил выращивать эти цветы. Он говорил: «Они поражают своей красотой так же, как и своим характером!» Но когда его не стало, не стало и сада… – Ребенок замялся и зашмыгал, но тем не менее продолжил: – Все без его присмотра проросло сорняками. Но вчера! Н-но вчера, моя госпожа… Лишь за ночь в заросшем саду расцвели цветы. И среди них был он!

Удивление прошло волной по притихшим слушателям, улица наполнилась перешептыванием: «Он? О ком это ребенок?» Люди стали присматриваться, что именно мальчик держал в руках. Не выдержав, Мэн Чао сделал шаг, второй, но на большее не решился: низкая фигура у всех на глазах шевельнулась. Только теперь люди смогли разглядеть взятое маленькими пальчиками главенствующей госпожи растение. То был еще не распустившийся желтовато-зеленый бутон хризантемы.

Зрители плотным кольцом окружили Луань Ай в кругу солдат. Улица вновь заполнилась людскими гомоном и радостью, среди которого ветром пронесся звонкий голос:

– Советник Мэн – сын беззаконника!

Мужчина в дорогих одеждах, что это выкрикнул, держался уверенно. Не страшась многочисленных ошарашенных взоров простого народа и придворных служащих, он вышел из толпы горожан. В ту же секунду горожане разбежались по углам улицы, как мыши перед неминуемой бурей. Солдаты подступили ближе к человеку и преградили ему путь. Из-за их широких спин его лица совсем было не разглядеть. Мужчина с насмешкой произнес:

– Потомок нарушившего закон не может занимать чиновничью должность и находиться столь близко к власти.

И едва он сказал эту фразу, как двое военных тут же подхватили его под руки.

Глоссарий

СЕВЕР:

● У Чан – избранный Небесами будущий бог с Севера, наследник клана У.

Фамилия У [悟] – «понять, осознать».

Имя Чан [猖] – «дерзкий, безрассудный» (левая графема иероглифа содержит ключ «собаки»).

Второе имя Тяньбао: тянь [天] – «небо», бао [保] – «защитник».

● Го Бохай – наставник наследника клана У.

Фамилия Го [圀] – имеет приблизительный смысл как у иероглифа [国] – «княжество».

Имя Бохай: бо [波] – «волна, зыбь», хай [海] – «море, морской».

● Бань Хэн – начальник округа Цзыю.

Фамилия Бань [板] – «бесчувственный».

Имя Хэн [亨] – «свободный».

● Бань Лоу – избранный Небесами будущий бог с Севера, сын начальника округа Цзыю.

Фамилия Бань [板] – «бесчувственный».

Имя Лоу [漏] – в буддизме утрата истинного учения под влиянием соблазнов внешнего мира.

● Цюань Миншэн – избранный Небесами будущий бог с Севера.

Фамилия Цюань [全] – «совершенный».

Имя Миншэн: мин [明] – «светлый, ясный», шэн [生] – «жизнь».

ЮГО-ЗАПАД:

● Ба Юншэн – глава клана, владыка Юго-Запада.

Фамилия Ба [巴] – «боа, огромный змей».

Имя Юншэн: юн [永] – «вечный», шэн [生] – «жизнь».

● Ба Вэньлинь – избранная Небесами, будущая богиня с Юго-Запада, наследница клана Ба.

Фамилия Ба [巴] – «боа, огромный змей».

Имя Вэньлинь: вэнь [稳] – «твердая, прочная», линь [凛] – «холодная, суровая».

● Ба Цыцзы – избранный Небесами будущий бог с Юго-Запада, наследник клана Ба.

Фамилия Ба [巴] – «боа, огромный змей».

Имя Цыцзы [次子] – «второй сын».

Второе имя Циншан: цин [清] – «чистый, светлый», шан [上] – «верхний, поднимать».

● Шао Жоу – избранная Небесами будущая богиня с Юго-Запада.

Фамилия Шао [绍] – «наследовать, преемствовать».

Имя Жоу [柔] – «мягкая, нежная».

● Фань Мулань – избранная Небесами будущая богиня с Юго-Запада.

Фамилия Фань [凡] – «обыкновенная, земная».

Имя Мулань: му [木] – «дерево», лань [兰] – «орхидея».

ВОСТОК:

● Луань Фэнхуа – глава клана, владыка Востока.

Фамилия Луань [鸾] – сказочная птица.

Имя Фэнхуа: фэн [风] – «ветер», хуа [华] – «прекрасный, изящный».

● Луань Цзюйхуа – главенствующая госпожа Востока.

Фамилия Луань [鸾] – сказочная птица.

Имя Цзюйхуа: цзюй [菊] – «хризантема», хуа [花] – «цветок».

Прозвище в народе – Двухсотлетняя Хризантема.

● Луань Чуньхуа – избранная Небесами будущая богиня с Востока, наследница клана Луань.

Фамилия Луань [鸾] – сказочная птица.

Имя Чуньхуа: чунь [春] – «весна», хуа [华] – «прекрасный, изящный».

Второе имя Ай [爱] – «любовь».

● Мэн Фэн – избранный Небесами будущий бог с Востока.

Фамилия Мэн [梦] – «сон, грезы».

Имя Фэн [风] – «ветер».

Второе имя Чао [朝] – «царствование, правление».

НЕБОЖИТЕЛИ:

● Лян Фа – западный бог войны, покровитель Запада.

Фамилия Лян [亮] – «героический, верный».

Имя Фа [法] – «закон, образец».

Храм Вэньу [文武] – храм искусства и военного дела.

● Лун Сяомин – южная богиня земли.

Фамилия Лун [龙] – «дракон».

Имя Сяомин: сяо [小] – «маленькая», мин [明] – «яркая, свет» (как проявление мужской силы природы), в философских учениях природы сила ян.

● Лун Сяолин – южная богиня воды.

Фамилия Лун [龙] – «дракон».

Имя Сяолин: сяо [小] – «маленькая», лин [陵] – «холм, возвышенность, сопка» (холм также можно считать проявлением женской силы природы, силы инь, согласно даосским представлением об инь и ян).

● Ли Чанми – западный бог благополучия.

Фамилия Ли [力] – «мощь, энергия».

Имя Чанми: чан [常] – «обыкновенный», ми [秘] – «секрет, тайна».

Прозвище в народе Чанчан [唱常] – «поющая Чан» или «пой чаще».

● Лун Мэйфэн – южная богиня ветров.

Фамилия Лун [隆] – «возвышенный, в расцвете».

Имя Мэйфэн: мэй [梅] – «дикая слива» фэн; [风] – «ветер».

Храм Наньюэ [南月] – «южная луна».

● Го Бай – южный бог дождей и гроз (в народе – бог непогод).

Фамилия Го [圀] – имеет приблизительный смысл как у иероглифа [国] – «княжество».

Имя Бай [白] – «чистый, светлый».

Храм Тяньтань [天坛] – храм Неба.

ПРИЗРАКИ / ДЕМОНЫ / ДУХИ:

● Сянцзян – демон Тьмы.

Прозвище Сянцзян: сян [] – подвески у пояса, цзян [将] – «полководец, воевода».

Второе прозвище Хэйфэн [黑凤] – «Черный Феникс».

● Ми – демон-Кукловод.

Прозвище Ми [秘] – «тайный, секретный».

● Мокуан – бывший владыка царства демонов.

Прозвище Мокуан: мо [魔] – «злой дух, демон», куан [狂] – «сумасшедший, помешанный» (иероглиф [狂] впервые появился в надписях на костях оракула династии Шан. Первоначальное значение [狂] относится к бешеной собаке или собаке, сходящей с ума, и относится к безумию человека).

● Лункэ – бывшая богиня, созидательница всего металлического и покровительница драконов, хозяйка металлических вод озера Поянху.

Прозвище Лункэ: лун [龙] – «дракон», кэ [渴] – «жаждущий (воды)».

● Хоцзучжоу – демон-заклинатель огня.

Прозвище Хоцзучжоу [火诅咒] – «Огненное Проклятие».

ИМЕНА ДУХОВНОГО ОРУЖИЯ:

● Сяньбай – меч Го Бохая: сянь [先] – первый иероглиф от слова «господин», бай [白] – «белый».

Второе название Байшан: бай [白] – «белый», шан [尚] – «старший, древний».

● Хосунъя – оружие Мэн Чао: [火松鸦] – «огненная сойка».

ЕДИНИЦЫ ИЗМЕРЕНИЙ:

● Ли – единица измерения, равная 500 м.

● Чи – единица измерения расстояния, мера длины, равная 32 см.

● Чжан – мера длины, в современном исчислении 3,2 м.

● Цунь – мера длины, равная около 3,2 см (длина толщины двух пальцев).

● Лян – единица измерения веса, равная 50 г.

Сноски

1

Метафора, описывающая сильного, крупного и здорового мужчину.

2

Созвездие, состоящее из семи звезд, которое в Древнем Китае называлось «Собака».

3

Тяньцзинь [天津] – «небесная переправа».

4

В древние времена инь и ян порой изображались в виде сражающихся тигра, символизирующего темные силы, и дракона – символа светлых. Концепция противоборства сторон является фундаментальной моделью всего сущего и раскрывает два положения, объясняющих природу Дао (Путь): «Всё постоянно меняется», «Одна противоположность не может существовать без второй».

5

Концепция восемнадцати уровней Диюя (царства мертвых), где грешные души чувствуют боль и муки, но «умереть» от мучений, наказаний и пыток не могут.

6

Прозвище Мокуан: мо [魔] – «злой дух, демон»; куан [狂] – «сумасшедший, помешанный».

7

Сын Неба – один из титулов правителей, император.

8

Девиз правления – символическое выражение, обозначающее период правления государя или императора.

9

Ли – единица измерения, равная 500 м.

10

Старая традиция, подсказывающая взрослым то, в чем ребенок преуспеет. В рамках этого обычая малышу в первый год рождения предлагают выбрать одну из вещей, каждая из которых представляет разные профессии и сферы жизни.

11

Праздник весны, который также известен как Новый год, отмечается на второе новолуние после зимнего солнцестояния.

12

Хэншань [衡山] – гора Равновесия (одна из пяти священных гор даосизма).

13

Отсылка к китайской идиоме «взмахом топора поражать ветер», которая подчеркивает выдающиеся способности или умения человека мастерски делать что-либо.

14

Поза с заведенными за спину руками является жестом уважения к собеседнику.

15

Сандаловое дерево имеет насыщенный красный цвет древесины.

16

Матушка государыня [母后] – формальное обращение наследников к главенствующей госпоже или маме.

17

Цзыю [自由] – «свобода, свободный».

18

Клéша – в буддизме обусловливает омрачение сознания, его загрязнение вещами, которые делают людей несчастными (страсть, зависть и т. д.). Обозначает негативное восприятие мира, мешающее ощущать мир таким, какой он есть в действительности.

19

Китайцы любят гадание по внешнему облику, чтобы предопределить будущие качества человека. Глаза, напоминающие глаза тигра, свидетельствуют о бесстрашии, энергичности, благородстве, упрямстве и удачливости человека, который также склонен к бунтарству и является преданным другом. Глаза выглядят как прямоугольные, будто бы обрезанные сверху и снизу, но внешний край у них округлый.

20

В Китае цвет цин ассоциируется с весной и востоком. Оттенки могут варьироваться от синего до зеленого и черного.

21

Юэ [月] – «луна»; «лунный свет».

22

В Древнем Китае в макияжах присутствовало несколько элементов, которые были связаны с легендарными красавицами разных эпох. Цветок на лбу отсылает к истории о неописуемо красивой принцессе Шоуян, к которой прилип лепесток. Бедняжке пришлось так и ходить, однако из-за этого на ее прелестное лицо стали еще больше обращать внимание. Месяц на скулах берет свое начало в сказании о наложнице Сюэ, которая поранилась, и шрам на ее скуле зажил в виде месяца. Несмотря на увечье, император стал любить ее сильнее, а придворные дамы принялись копировать ее особенность, но не оставляя увечий, а нанося соответствующий макияж.

23

Китайская идиома «лягушка на дне колодца» описывает человека, который обладает ограниченными знаниями о мире.

24

Цзянь – китайский прямой меч. В большинстве случаев на эфесе красуется кисть яркого оттенка, предполагается, что ее назначение – отвлекать противника.

25

Чи – мера длины, равная 32 см.

26

Чжан – мера длины, равная в современном исчислении 3,2 м.

27

Гучжэн – традиционный щипковый струнный инструмент.

28

Приветственный вежливый жест [拱手礼], который демонстрирует сложение двух начал – инь и ян. А также сдерживание своего воинственного начала: если мужчина кладет левую ладонь, которая символизирует красоту и добродетель, на правый кулак – это добросердечный жест, если поменять руки местами и возложить сверху правую ладонь, которая обозначает мужество и силу, то этот жест может оскорбить собеседника. У женщин все наоборот.

29

Прозвище Ми [秘] – «тайный, секретный».

30

Ласковое обращение, позволительное в кругу близких людей. Префикс [阿], который звучит как «А», ставят вначале фамилии или имени.

31

Любó – древняя настольная игра для двух игроков. Каждому игроку предоставлялось шесть фишек для маневрирования по игровой доске и шесть палочек, которые использовали как игральные кости для определения хода.

32

В Древнем Китае кот или кошка считаются священными животными и рассматриваются в качестве защитников дома от злых сил.

33

Вэйци́ (второе название го) – настольная стратегическая игра, в которую играют черными и белыми камнями на прямоугольном поле, расчерченном вертикальными и горизонтальными линиями.

34

Образное выражение, которое обозначает что-то совершенное.

35

В буддизме деревья олицетворяют собой связь Земли и Неба, а разноцветные ленты – людские молитвы. Поэтому считается, что, когда ветер колышет ленты на ветвях, молитвы долетают до богов.

36

Цунь – мера длины, равная около 3,2 см (длина толщины двух пальцев).

37

Китайская идиома о мирной и беззаботной жизни.

38

Ба́оцзы – распространенное название паровых булочек в Китае. В отличие от маньтоу, имеет разнообразную начинку.

39

Тяньбао [天保] – «защитник Небес».

40

Второе имя, или имя в быту, дается при достижении совершеннолетия (реже – по знаковому событию) и используется в течение всей жизни. Посторонние люди могут обращаться к человеку только по имени в быту.

41

Пида́нь, или «столетнее яйцо», – закуска китайской кухни. Яйцо выдерживают в специальной смеси, причем процесс происходит в условиях полного отсутствия воздуха.

42

Древняя форма уважительного приветствия [作揖]. Руки должны быть подняты перед грудью, внутренняя сторона ладони смотреть на лицо приветствующего, при этом предплечья расположены параллельно полу: для мужчины – левая рука снаружи, для женщины – правая рука снаружи.

43

Та [䵬] – звук текущей воды.

44

Чжэнши [正是] – «совершенно верно», чжэнши [镇石] – «болван».

45

Солнечная богиня Сихэ – старинный персонаж в китайской мифологии. Согласно мифу, Сихэ была одной из двух супруг государя Цзюня, которая родила десять солнц. Земля страдала от засухи, поэтому девять ярких звезд сбили. Интересная деталь, что в Книге истории «Шуцзин», которая входила в состав конфуцианского «Пятикнижия», упоминается два клана «Си» и «Хэ», что занимались астрономическими наблюдениями.

46

Ингай синьян [应该心恙] – «совершенно верно», ингай синьян [应该信仰] – «необходимо верить».

47

Нинь е чжу ма [您噎住吗] – «вы подавились чем-то?», нинь е чжу ма [您野猪吗] – «вы дикая свинья (кабан)?».

48

Цинóвка – плетеное полотно, которое используется как подстилка для сидений и постели.

49

Афоризм, который означает: «тот, кто выделяется, получает проблемы или сталкивается с критикой».

50

Цзя́ оцзы – пельмешки продолговатой формы, готовятся с разнообразной начинкой.

51

Ма́ньтоу – мягкая паровая булочка без начинки, может быть приготовлена из сладкого теста.

52

Книга с непристойным содержанием: текстами или изображениями (букв. маленькая желтая книга).

53

Это стихотворение – игра слов, скрывающая имя человека, к которому обращаются: бо [波] – «зыбь», хай [海] – «море»; «морской».

54

Сяньбай – «Белый господин».

55

Байшан – «Старший Бай».

56

Поянху́ [鄱阳湖] – озеро, расположенное на юго-востоке Китая. Примечательно, что в названии присутствует иероглиф «ян», который в философских системах миропонимания несет значение положительного (мужского) начала энергии ян.

57

Лун [龙] – «дракон»; кэ [渴] – «жаждущий (воды)».

58

Выражение, которое обычно используется для описания человека, обладающего выдающимися талантами или способностями с рождения. Юань Цзя – мальчик, который жил во времена Южной и Северной династий Китая. За выдающиеся таланты еще в раннем детстве его первого прозвали божественным ребенком.

59

Па́года – сооружение со множеством открытых и закрытых павильонов, в котором хранятся буддийские учения.

60

В некоторые времена женщин не допускали к выступлению на сцене, поэтому их роли играли мужчины.

61

Прозвище Чанчан [唱常] – «поющая Чан» или «пой чаще».

62

Шуйлун [水龙] – «водяной дракон».

63

Лунъюань [龙源] – «драконьи истоки».

64

Юань [源] – «исток (вода)».

65

Игра «цепочка чэнъюй» – чэнъюй цзелун [成语接龙]. Чэнъюй – идиома / крылатое выражение; особенность чэнъюй в том, что они чаще всего состоят из четырех иероглифов и скрывают в себе какую-то историю или аллюзию. Цзелун – составление цепочки (пасьянс). По правилам игры, необходимо на последний иероглиф идиомы собеседника произнести другую идиому, первый иероглиф которой будет аналогичен последнему в идиоме собеседника (можно совмещать с длинными предложениями). Пример цепочки чэнъюй: 龙争虎斗 → 斗酒只鸡 → 鸡飞狗跳.

66

Идиома «огненные деревья и серебряный цветок» [火树银花] описывает ночной вид на город в праздник фонарей: небо украшено огнями фонариков и яркими фейерверками.

67

«Рисовать» [画] и «цветок» [花] созвучны, но имеют разные тона.

68

Идиома «нарисовав змею, пририсовать ей ноги» [画蛇添足] означает «перестараться в каком-то деле».

69

Гуаньда́о – вид китайского холодного оружия на древке, которое нередко ошибочно называют глефой или алебардой. Оно характеризуется длинной рукояткой и широким изогнутым лезвием в качестве боевого элемента. Обычная длина гуаньдао составляет около 2 м, а вес может достигать 5 кг.

70

Шэнбя́о – китайское холодное оружие, металлический ударный груз в виде дротика, закрепленного на длинной веревке. Ближе к дротику обычно привязана яркая ткань или лента, предназначенная для дезориентации противника и повышения управляемости оружием. Веревка, в свою очередь, оканчивается петлей, которая надевается на запястье.

71

Люсинчу́й – китайское оружие, металлический ударный шар, привязанный к веревке или цепи. В некоторых модификациях веревка или цепь может быть оснащена двумя ударными грузами, расположенными на обоих концах.

72

Обращения с добавлением префикса «Сяо» [小] к фамилии или имени используются старшими в адрес младших в близком кругу. Например: если имя человека Фэнцинь [凤琴], то можно обращаться Сяо-Фэнцинь, Сяо-Фэн или Сяо-Цинь.

73

Цинлунцзи́ – китайское холодное оружие, сочетание древка и копья, внешне напоминающего алебарду. Этот тип оружия оснащен наконечником, а также с одной стороны серповидным лезвием и красной лентой, задачей которой является дезориентация противника.

74

Тяньшань [天山] – «небесные горы».

75

Тяньлун [天龙] – «небесный дракон».

76

Чилун [螭龙] – «безрогий демон-дракон».

77

Паньлун [蟠龙] – «свернувшийся дракон».

78

Китайцы очень суеверные. Многие из них даже и в наши дни привлекают удачу, приклеивая на двери своих домов иероглиф «счастье», но вверх ногами. Это объясняется тем, что в китайском языке выражение «вверх ногами» по произношению похоже на «прийти» или «наступить», таким образом, эта комбинация означает «счастье пришло». Сянцзян написал обратное, поэтому его комбинация означает «неудача пришла».

79

Наньюэ [南月] – «южная луна».

80

Храм Вэньу [文武] – храм искусства и военного дела.

81

Китайская метафора – «одна (несвежая) рыба может испортить всю кастрюлю супа». То есть один человек может навредить всем.

82

Удвоение одного из слогов имени является уменьшительно-ласкательной формой обращения в близком кругу.

83

Семиструнный цинь, цисяньци́нь или гуци́нь, а также гучжэ́н – китайский щипковый музыкальный инструмент. Обладает уникальной вытянутой формой, напоминающей деревянный ящик с изящными контурами (размеры варьируются от 100–120 см в длину и около 20 см в ширину). Для изготовления струн различной толщины используется шелк.

84

Тангу́ – традиционный китайский ударный музыкальный инструмент (различных размеров). Используется во время буддийских ритуалов и театральных постановок.

85

Пи́па – китайский четырехструнный щипковый музыкальный инструмент, схожий внешне с лютней.

86

Китайское выражение «яшмовое дерево, колышущееся на ветру» символизирует сразу несколько образов: талантливого молодого человека с яркой внешностью; древо жизни (в мифологии); зачитанные по ветру молитвы, которые в виде лент смертные вывешивают на деревьях (в буддизме).

87

Согласно гаданию по внешнему облику, это длинные глаза со вздернутыми кверху уголками. Люди с глазами феникса обладают авторитетом и являются благородными и добрыми. Они также отличаются наличием невиданных сил и необычайных способностей.

88

Наньчэн [南城] – «южная стена».

89

Юэхай [月海] – «лунное море».

90

Нуаньгуан [暖光] – «мягкий свет».

91

Имя Юйбао: юй [玉] – «нефрит»; бао [宝] – «драгоценность», «самоцвет». Также созвучно со словом «юйбао» – «предсказание».

92

Выражение о человеке, который либо не может решить, что ему важнее, либо хочет получить выгоду сразу с двух сторон (аналогично выражению «сидеть на двух стульях»).

93

Тяньгоу [天狗] – «Небесная собака» (существо древнекитайской мифологии). В качестве благого духа имеет облик белоголовой лисицы. В качестве злого духа имеет облик черной собаки. Также Тяньгоу – это название созвездия, которое состоит из семи звезд и в Древнем Китае называлось Гоу – «Собака».

94

Цыцзы [次子] – «второй сын».

95

Юэхуа [月花] – «лунный цветок».

96

Арха́т – в буддизме человек, который достиг просветления, освободился от темного омраченного сознания, от негативных эмоций (клеш) и вырвался из цикла перерождения и смерти.

97

Хоцзучжоу [火诅咒] – «Огненное Проклятие».

98

Дао – китайское клинковое одноле́звийное оружие (внешне схоже с саблей).

99

Лян – единица измерения веса, равная 50 г.

100

Суин [玊英] – «нефритовый цветок с изъяном».

101

Ланьли [兰丽] – «красота орхидеи».

102

Хосунъя [火松鸦] – «огненная сойка».

103

Хэйфэн [黑凤] – «Черный Феникс».

104

Эрху́ – смычковый музыкальный инструмент с двумя металлическими струнами.

105

Сяо – традиционная продольная бамбуковая флейта с закрытым нижним торцом.

106

Прилагательное [帅] «красивый» ранее в историческом контексте использовалось для обозначения полководца. В китайской культуре часто встречаются истории о храбрых и благородных военачальниках, которые обладали привлекательной внешностью и обаянием. Это создало ассоциацию между образом военного лидера и красивого мужчины.

107

Нефрит издавна была предметом особого почитания. Китайская поговорка гласит: золото имеет свою цену, но нефрит бесценен.

108

Сянцзян: сян [] – «подвески у пояса»; цзян [将] – «полководец», «воевода»

109

В даосизме принято считать, что у человека (как минимум) две души – живая и разумная, земная, и небесная. Земная, или живая, «по», остается рядом с телом, чтобы видеться с родными. Небесная, или разумная, «хунь», отправляется на небо и может переродиться в новом теле.

110

Китайское выражение, имеющее уничижительное значение: позаботься сначала о себе, а уж после, когда станешь достаточно сильным, можешь помогать миру и поучать людей.

Content

Лин Няннян
Небесная собака. Том 1. Спасение души несчастного

Пролог На краю мира демонов

Глава 1 На горе мира смертных

Глава 2 Неприятности от юного господина

Глава 3 Часть 1 Нежеланная встреча

Глава 4 Часть 2 Нежеланная встреча

Глава 5 Юный господин очень рад

Глава 6 «Спасибо, что верите мне…»

Глава 7 Если черный ворон и черный кот – это одно и то же, бегите

Глава 8 Очищенное имя юного господина

Глава 9 Часть 1 Юный будущий небожитель

Глава 10 Часть 2 Юный будущий небожитель

Глава 11 Часть 1 Я буду ждать нашей встречи

Глава 12 Часть 2 Я буду ждать нашей встречи

Глава 13 Нам не понять друг друга

Глава 14 То, что должно быть скрыто

Глава 15 Часть 1 Один день в храме Вечной памяти

Глава 16 Часть 2 Один день в храме Вечной памяти

Глава 17 Часть 1 Божественный путь

Глава 18 Часть 2 Божественный путь

Глава 19 Часть 1 Ворошить забытое

Глава 20 Часть 2 Ворошить забытое

Глава 21 Часть 3 Ворошить забытое

Глава 22 Северный убийца демонов

Глава 23 Перо феникса и блюдо его величества

Глава 24 Часть 1 Господин Черный Феникс

Глава 25 Часть 2 Господин Черный Феникс

Глава 26 Часть 3 Господин Черный Феникс

Глава 27 Часть 4 Господин Черный Феникс

Глава 28 Часть 5 Господин Черный Феникс

Глава 29 Часть 6 Господин Черный Феникс

Глава 30 Часть 7 Господин Черный Феникс

Глава 31 Часть 1 Скрытая печаль имеет облик

Глава 32 Часть 2 Скрытая печаль имеет облик

Глава 33 Часть 3 Скрытая печаль имеет облик

Глоссарий

Сноски