Мария Турчанинофф

Наондель

Посвящается моей подруге Ханне

Maria Turtschaninoff

NAONDEL

Copyright © Maria Turtschaninoff, 2016

Original edition published by Förlaget, 2016

Russian edition published by agreement with Maria Turtschaninoff and Elina Ahlback Literary Agency, Helsinki, Finland.

© Колесова Ю.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Эти записки – часть самого секретного архива Красного Аббатства. В них содержится рассказ о «Наондели» и долгом путешествии первых сестер к острову Менос. Нашем путешествии. Все это записано нами собственноручно. Часть мы записали до того, как добрались до Меноса, часть – после основания Аббатства. Многое из того, о чем мы здесь повествуем, не предназначено для распространения за стенами Аббатства. Слишком опасны знания, содержащиеся в нашем рассказе. Однако мы хотим, чтобы хроники избежали забвения. Аббатство не должно забывать, через что нам пришлось пройти, чтобы создать островок свободы для наших последовательниц, место, где женщины смогут работать и учиться вместе. И пусть память о нас живет, пока стоят эти здания.

Кабира, первая Мать, Клара́с, руководившая бегством, жрица Гараи, Эстеги – служанка и вторая Мать, Орсеола, ткущая сны, отважная Сулани, Даэра – первая Роза, и Иона, которую мы потеряли.

Кабира

Немногих мне выпало любить за свою долгую-долгую жизнь. Двоих я предала. Одного убила. Один отверг меня. А другой держал в руках мою смерть. В моем прошлом нет ничего красивого. Ничего хорошего. Однако я заставляю себя оглянуться назад, вспомнить Охаддин, вспомнить дворец и все, что там происходило.

* * *

Никакого дворца в Охаддине не было. По крайней мере поначалу. Только дом моего отца.

Семья наша была состоятельная. У нас было старинное родовое хозяйство, мы владели рощами пряностей, несколькими садами и бескрайними полями с окарой, пшеницей и маком. Сам дом красиво располагался у подножия холма, отбрасывавшего тень в самые жаркие летние дни и защищавшего от суровых штормов зимой. Толстые стены дома были сложены когда-то из камней и глины, а с террасы на крыше открывался великолепный вид на наши угодья и владения соседей: отсюда виднелись несколько дворов, рощи пряностей и река Сакануи, петлявшая по пути к морю. На востоке тянулись ввысь дымки Ареко, столицы страны Каренокои. Город правителя. В ясные дни на юго-западе можно было разглядеть море – словно серебристый мираж у самого горизонта.

* * *

В тот год, когда мне исполнилось девятнадцать, я познакомилась на ярмарке пряностей с Исканом. Нам, девушкам из богатой семьи, таким как я и мои сестры Агин и Лехан, не положено было продавать на рынке урожай корицы, бао и этсе. Этим занимались управляющий нашего хозяйства и десяток работников под присмотром отца и моего брата Тихе. Помню процессию из повозок, доверху груженных мешками с корицей, связками бао и блестящими красными кучками семян этсе – как она выезжала со двора в тот момент, когда над Ареко вставало солнце. Отец и Тихе ехали впереди на породистых лошадях, а у каждой телеги с двух сторон от лошади шли по двое работников – и чтобы показать власть отца, и чтобы отпугнуть воров. Мать, мои сестры и я ехали в последней повозке, под зеленым шелковым балдахином, призванным защитить нас от зноя. Вышитая золотом ткань пропускала приятный приглушенный свет, мы катили вперед по неровной дороге, беседуя между собой. Лехан впервые поехала с нами на ярмарку пряностей, ее мучило любопытство, она все время задавала вопросы.

Когда мы проехали полпути до города, мать достала сваренные на пару ушки из мягкого теста с начинкой из свинины со сладковатыми приправами, свежие финики и охлажденную воду с добавленными в нее дольками апельсина. Когда повозка проезжала рытвину на дороге, Лехан закапала свиным жиром свою новую желтую шелковую куртку, и Агин рассердилась на сестру. Это Агин вышила цветы апельсина вокруг рукавов и ворота. Но мать, глядевшая на поля окары, охваченные цветением, не вмешивалась в ссору дочерей. Вместо этого она обратилась ко мне:

– Я повстречала твоего отца, когда цвела окара. При нашей второй встрече он подарил мне пучок белых цветов, и я подумала, что он бедный юноша. Другие юноши дарили девушкам, за которыми ухаживали, орхидеи, дорогие ткани или украшения из серебра и золотого камня. А он сказал мне, что я похожа на шелковистый лепесток цветка окары. Разве дозволительно мужчине говорить такое юной девушке?

Мать засмеялась. Я откусила сочный финик и улыбнулась. Историю о том, как она познакомилась с отцом, мать рассказывала множество раз. Мы обожали слушать этот рассказ. Они встретились у ручья, куда мать ходила за водой, когда отец проезжал мимо, возвращаясь из Ареко, куда ездил за инструментами для своего двора. Он был единственным сыном и наследником своего отца, но он и мать сообщили друг другу свои имена только при третьей встрече.

– Я уже потеряла свое сердце, – продолжала мать и вздохнула. – Уже привыкала к мысли, что свяжу свою жизнь с человеком, не имеющим состояния, и готова была стать женой поэта. Но в результате мне достались…

И тут все мы, три сестры, сказали хором:

– …и поэзия, и деньги!

Мать ударила по коленям крышкой сундучка с провизией.

– Ах вы нахальные дикие гусыни!

Но при этом она улыбалась, по-прежнему погруженная в свои мечты.

Вероятно, эти разговоры настроили меня на определенный лад, потому что я заметила Искана, едва мы приехали в сад правителя. Каждый раз во время ярмарки пряностей правитель открывал ворота своего несравненного сада для жен и дочерей из знатных семей. Мужчины, сыновья и работники выполняли тяжелую работу, продавая свои партии пряностей с аукциона возле порта. Купцы из дальних и ближних стран приплывали на своих кораблях и платили правителю немалую дань, чтобы купить часть знаменитого урожая пряностей Каренокои. В далеких странах за наши пряности давали головокружительную цену – чем дальше увозили их купцы, тем больше стоили пряности. То была основа процветания страны и правителя.

Когда мы подошли к Воротам шепотков – тому, что ведет в сад правителя, – нам пришлось подождать, пока другие выберутся из своих повозок. Лехан с любопытством высунулась наружу, разглядывая других женщин, но Агин тут же втянула ее обратно.

– Девочкам из приличной семьи так вести себя не полагается!

Лехан откинулась назад в повозке, скрестив руки на груди и нахмурив брови, отчего мать тут же заявила:

– Если будешь дуться, это испортит твою красоту.

Так она говорила с того момента, как родилась Лехан – самая красивая из нас. Кожа у нее походила на лепестки розы, даже когда она весь день проводила на солнце без широкополой соломенной шляпы, даже когда долго плакала из-за чего-то, в чем ей отказали мать и отец. Волосы у нее были густые и черные, как сажа, и красиво обрамляли лицо в форме сердечка с большими карими глазами, и мои редкие волосы не шли ни в какое сравнение с ее.

У Агин было самое суровое лицо из нас троих, а также большие руки и ноги. Иногда отец шутил, что она – его второй сын. Знаю, он не хотел сказать этим ничего плохого, но его слова больно ранили Агин. Из нас троих она была самая добрая. Заботилась и обо мне, хотя я старше, и о Лехан, и о Тихе. Она приносила жертву духам предков, хотя это надлежало делать мне как старшей дочери в семье. Я все время забывала об этом, и тогда Агин совершала скучный поход на холмы и жгла там табак и фимиам, чтобы ублажить духов предков. Единственная обязанность, которую я выполняла как положено, – забота об источнике. Я поддерживала его в чистоте, подметала вокруг него, вылавливала сачком листья и дохлых насекомых. Но лишь потому, что мои брат и сестры не знали тайны источника.

Со своего места в повозке я многое могла разглядеть, хотя и не высовывалась наружу, как Лехан. Женщины и девочки, одетые в дорогие шелковые куртки цвета драгоценных камней спускались с повозок, гордо подняв головы, отягощенные украшениями из серебристых цепочек и монет. Несколько красивых молодых мужчин из княжеского двора с ухоженными бородками и в голубых рубашках поверх просторных белых брюк помогали дамам, в то время как девочки – вероятно, дочери наложниц правителя – в качестве приветствия надевали им на шею венки из цветов.

Один из молодых мужчин был на голову выше других. Судя по серебристым стежкам на его воротнике, он занимал высокое положение при дворе – приближенный самого правителя. Волосы он носил очень коротко остриженными, а глаза у него были необычно темные. Когда наша повозка подкатила к воротам, именно этот молодой человек подскочил, протянул руку матери и помог ей сойти на землю. Мать с достоинством склонила голову, принимая от девочек цветочный венок, а юноша поклонился и снова повернулся к повозке. Ко мне. Я протянула руку, и он взял мою ладонь. Рука у него была сухая, теплая и очень мягкая. Он улыбнулся мне, и я заметила, что у него большой рот и полные румяные губы.

– Добро пожаловать, Кабира ак Малик-чо.

Похоже, он неплохо осведомлен. Впрочем, нетрудно вычислить, что после матери из повозки сойдет старшая дочь в семье. А девять серебристых цепочек в волосах матери явно показывали, что мы из благородного рода чо. Я осторожно сошла с повозки, не ответив на его улыбку, – это было бы неуместно. Он продолжал держать мою руку в своей.

– Мое имя Искан ак Хонта-че, к вашим услугам. У пруда стоят столы с угощением. Должно быть, после долгой поездки вы испытываете жажду.

Я поклонилась, и он выпустил мою руку. Помог выйти Агин, не заговорив с ней, но когда из повозки выходила Лехан, я увидела, как его взгляд задержался на ее щеках, ее волосах, ее глазах.

– Пойдем, Лехан, – я потянула ее за руку. – К пруду, туда.

Не желая показаться невежливой, я еще раз поклонилась Искану.

– Че.

Он по-прежнему улыбался, словно бы видел меня насквозь.

Я потянула за собой Агин и Лехан. Лехан буквально ела глазами все, что видела. Красиво одетых женщин. Дорожки в саду, усыпанные колотыми ракушками. Огромные цветочные клумбы с чудесно пахнущими цветами, между которыми парили бабочки размером с ладонь. Везде журчали источники с кристально чистой водой, а над нами простирали свои тенистые ветви гигантские зонтичные деревья. Мать провела нас сквозь сад, с достоинством кивая другим матронам харика, которые вели по дорожкам своих дочерей, и я подумала, что мы все тоже похожи на бабочек в наших красочных шелковых куртках.

Потом парк отступил назад, и перед нами вырос дворец с большим жемчужным прудом перед ним. Лехан остановилась, широко распахнув глаза.

– А я и не думала, что он такой огромный, – с восторгом прошептала она.

Дворец правителя – самое большое здание в Каренокои. Невозможно представить себе ничего великолепнее. Он состоял из двух этажей и занимал всю северную часть сада. Отделанный красным мрамором из глубинных районов Каренокои, дворец имел неповторимый цвет – ни одно другое здание в стране не могло сравниться с ним. Крыша была покрыта черной черепицей, а широкое крыльцо, ведущее из сада, было украшено аркой с великолепной золотой филигранью. Во дворце жили сам правитель, его жены, его наложницы, вся его сотня детей и двор, который тоже насчитывал около ста человек. Из города дворец был не виден, поэтому мало кто знал, как он выглядит на самом деле.

Дворец стоит и сегодня, как я слышала. Само собой, им больше не пользуются.

Вокруг пруда стояло несколько длинных столов, покрытых дамастом с золотым узором, а на них высились блюда с охлажденными фруктами, кувшины с ледяным зеленым чаем, засахаренные цветы и блестящие от меда пироги. Лехан не сводила глаз с дворца и прекрасного парка, так что ей кусок в рот не лез, а мы с Агин подкрепились. Мать повстречала нескольких подруг и сидела, беседуя с ними, на скамье под жакарандой, а маленькие девочки подносили им бокалы с прохладительными напитками. Внезапно я заметила, как бело-синяя фигура приближается к Лехан, которая все еще стояла и любовалась дворцом. Он указал ей на что-то, и она радостно засмеялась. Мать нахмурила брови, и мы с Агин дружно вздохнули.

– Я возьму это на себя, – проговорила я и поспешила к Лехан.

– Смотри, Кабира, это этаж жены правителя! – воскликнула Лехан, когда я подошла к ней. – Искан живет во дворце и почти каждый день видит правителя!

Искан улыбнулся ее радостному возбуждению. Интересно, этот человек всегда улыбается?

– Могу я показать вам дворец? К сожалению, на второй этаж никому нет доступа, кроме правителя и его семьи, но и на первом есть немало красивых комнат.

– Кабира, дорогая, давай пойдем? – От восторга Лехан буквально прыгала на месте.

Я положила руку ей на плечо, напомнив тем самым, как должна вести себя настоящая харика. Она успокоилась и опустила глаза в землю.

– Очень мило с вашей стороны, че. Но две незамужние девушки…

Я не закончила фразу. Не мне напоминать ему о правилах приличия.

Округлив свои большие карие глаза, он с испугом взглянул на меня.

– О, мне бы и в голову не пришло повести вас туда одному! Разумеется, с нами пойдет моя кормилица.

Лехан бросила на меня взгляд из-под густых ресниц. Поджав губы, я посмотрела на Искана. В его глазах промелькнула искорка. Он смеетя надо мной!

– Ну хорошо. Пойдем, Лехан.

Я двинулась в сторону лестницы, ведущей к золотому крыльцу. Лехан, издав полный восторга писк, устремилась за мной. Некоторое время мы ждали в тени красного шелкового балдахина, натянутого над дверью, и вскоре появился Искан в сопровождении старой женщины в белом, опиравшейся на его руку. Она мрачно кивнула нам, но Искан не представил ее. Вместо этого он открыл одну половину двойной двери и величественным жестом указал нам, что мы можем пройти внутрь.

– Как будто дворец принадлежит ему, – шепнула я Лехан, но она уже полностью была поглощена созерцанием мраморного пола в зале и роскошных ширм с росписью, украшавших стены.

Кормилица, переводя дух, уселась на пуфик в углу, а Искан улыбнулся мне.

– Как видите, чо, все очень благопристойно.

Я фыркнула, не зная, что ответить. Он подошел к Лехан, которая остановилась перед ширмой, изображающей корабль, попавший в шторм рядом с зеленым островом.

– Это произведение мастера Лиау ак Тиве-чи.

Глаза Лехан округлились.

– Но тогда ему более четырехсот лет!

– В собраниях правителя есть и более древние сокровища, – мягко проговорил Искан, и Лехан покраснела. Она поспешила к следующей ширме.

– Ваша сестра очень интересуется искусством, – произнес Искан, подойдя ко мне.

Я стояла, сложив руки на груди, втянув ладони в рукава. Мать пришла бы в ужас, если бы увидела это, и я заметила, как старая кормилица нахмурилась.

– Вовсе нет. Ее интересует все красивое, золотое или драгоценное, – проговорила я, но потом смягчилась. – Впрочем, наш отец позаботился о том, чтобы дать всем своим детям классическое образование.

– Ваш отец – Малик ак Сангуй-чо. Ваши владения лежат к северо-западу, в сторону Халимских гор?

Я кивнула, чтобы скрыть, какое впечатление на меня произвели его познания.

– Хотя не у самых гор. Между нами и горами еще несколько владений. – Я покосилась на серебряную вышивку у него на воротнике. – А каково ваше положение при дворе?

– Я сын нашего уважаемого визиря, Хонта ак Лиен-че.

Я уже пошла было вдоль южной стены, украшенной ширмами, но споткнулась и остановилась. Сын визиря! Его я поучала, на него шипела! Достав руки из рукавов, я глубоко склонилась перед ним.

– Ваше превосходительство. Мои извинения. Я…

Он отмахнулся от моих слов.

– Я предпочитаю не сразу рассказывать о своем происхождении. Так я узнаю, что люди на самом деле думают обо мне.

Я быстро подняла глаза и снова заметила лукавую искорку у него в глазах. Я поджала губы.

– Или же вы узнаете, кто настолько несведущ, что не сразу понимает, кто вы.

Я сердилась, что он выставил меня в таком свете. Но его, похоже, очень забавляла ситуация, и во время нашей прогулки по парадным залам с их художественными сокровищами он уделял поровну своего внимания мне и Лехан. Казалось, он – неиссякаемый источник знаний о прекрасных картинах и скульптурах, о церемониальной мебели и предметах, окружавших нас. В отличие от сестры, я действительно увлекалась историей искусств и невольно слушала его с большим интересом. Он рассказывал естественно, с большим чувством, и единственное, что меня раздражало – он говорил обо всем так, словно все принадлежало ему. Но когда он, обернувшись ко мне, ярко описывал какую-нибудь подробность истории нефритовой статуи, ставшей драгоценным военным трофеем, все его внимание полностью обращалось на меня. Словно я представляла собой ценность. Словно ему важно было поделиться со мной. Трудно было отвести взгляд от его карих глаз.

Когда под конец он вывел нас на солнце и придержал золотую дверцу, его рука случайно соприкоснулась с моей.

Прошло немало времени, прежде чем мое сердце перестало биться учащенно.

* * *

Домой мы отправились в сумерках. Тихе сопровождал нас, отец остался еще на день, чтобы закончить последние торговые сделки. Тихе скакал впереди, за ним ехали в повозках работники, а за нашей повозкой следовали двое стражей. Насколько разговорчивы мы были по пути туда, настолько же молчаливы по пути обратно. Едва мы выехали за стены города, как Лехан заснула, положив голову на колени матери, а мы с Агин сидели, завернувшись в покрывала молчания. О чем она думала, мне неведомо – вероятно, о рулонах шелка, трясущихся в повозке перед нами. Моя же голова была переполнена классическими картинами, о которых я читала, но которых никогда не видела собственными глазами, в ней еще звучало эхо от наших шагов в огромных залах с позолоченными потолками и тронном зале Высшего Мира с его трехсотлетней торжественностью. Но в каждом моем воспоминании присутствовали внимательные карие глаза и ослепительная улыбка. Откинувшись на подушки, я вглядывалась в темноту, укутывающую ландшафт.

С этого дня Искан не покидал моих мыслей ни на минуту.

* * *

На следующий день домой вернулся отец – довольный, переполненный историями с ярмарки пряностей, рассказами о купцах, с которыми там повстречался, с полными кошельками монет. Когда мы сидели за вечерней трапезой, которую накрыла мать во дворе под тенью балдахина, он облизал жир с пальцев, откинулся назад на подушки, разложенные слугами на земле, и отпил глоток вина из кубка.

– А мои маленькие девочки? Вы хорошо провели день?

Я предоставила Лехан рассказать отцу о саде, дворце и приятном юноше, который показал его нам. Сама я сидела молча. Отец пристально смотрел на Лехан, пока она говорила. Когда же она наконец исчерпалась, он задумчиво посмотрел в свой кубок.

– Перед тем как отправиться домой, я повстречался с юношей. Он просил разрешения приехать сюда и встретиться с моими дочерьми, с которыми приятно провел время, обходя дворец.

Я быстро подняла глаза. Отец встретился со мной взглядом.

– Он так и сказал – с моими дочерьми. Кому-нибудь из вас он приглянулся?

Лехан покраснела и опустила глаза.

– Отец, я…

– Ясное дело, он имеет в виду Лехан, – негромко ответила я. – Он сказал так из вежливости.

– Не уверен, что в его словах сквозит такая большая вежливость, – ответил отец. – По традиции мужчина должен четко дать понять, за какой из дочерей в семье он ухаживает.

– Честно говоря, я больше думала о дворце, – призналась Лехан. – Но он очень приятный юноша.

– Лехан очень юна, супруг мой, – проговорила мать, наливая еще вина в кубок отца. – Ей всего четырнадцать.

– И что ты ему ответил? – спросила я таким тоном, словно меня не очень интересовал ответ.

– Что мы всегда ему рады, – когда мать бросила на него строгий взгляд, он пожал плечами. – Это сын визиря. Мое положение не позволяет в чем-то ему отказывать.

– Мне кажется, – сердито проговорила я, – что Искан не привык, когда ему возражают. Привык получать желаемое.

Склонившись вперед, я взяла финик, желая скрыть, что щеки у меня пылают. Наблюдательная Агин посмотрела на меня. Я избегала встречаться с ней глазами. Она обратилась к отцу.

– Отец, не могу дождаться, когда уже можно будет всадить иглу в шафраново-желтый шелк. Как ты сказал, откуда он?

– Из Херака. Знай, дочь, многие завидовали этой моей сделке! Но я уже несколько лет делаю дела с этим торговцем. Он покупает немалую часть нашего урожая по очень выгодной цене. А в обмен я покупаю у него херакский шелк. Он пользуется большим спросом, а продают его за пределами страны только маленькими партиями. Сама правительница позавидовала бы тебе, Агин, ибо ей не дано воткнуть иглу в такую роскошную ткань, как у тебя!

Агин рассмеялась.

– Словно бы правительница станет шить сама, отец! Иногда ты говоришь смешные вещи.

Втайне я послала ей благодарную улыбку. Теперь все заговорили о ткани, и никто больше не вспоминал Искана.

* * *

В последующие недели меня особенно интересовали два сердца: мое и Лехан. Мое собственное совершенно сбило меня с толку. Я встретила молодого человека, переполненного сознанием собственной значимости, который раздражал меня и к тому же проявлял интерес к моей сестре. Почему я не могу перестать думать о нем? Почему днем мне являются в мечтах его глаза и улыбка, а ночью – его губы и руки? Никогда ранее я не была влюблена. Агин и я иногда хихикали по поводу соседских мальчиков, но это была лишь игра. Все равно что делать в детстве пирожки из песка, прежде чем начнешь печь настоящие пироги из муки, меда и корицы.

Как бы я ни старалась этого отрицать, в конце концов мне пришлось признать – теперь на моих пальцах мед и корица.

Труднее было понять, что происходит с Лехан. Она не говорила об Искане – впрочем, и я о нем не упоминала. Один раз она заговорила о нашем визите во дворец, но в тот раз она говорила о нефритовом троне, а не о человеке, который нам его показал. Я была почти уверена, что ее сердце по-прежнему занято пирожками из песка. Но это меня не сильно успокаивало. Такой человек, как Искан, получит то, что захочет, а моя сестра – самая красивая девушка во всей провинции Ренка.

* * *

Однажды вечером в разгар самого жаркого летнего месяца он неожиданно прискакал на своем коне. Мать и отец приветствовали его как старого друга. Словно посещение нашего дома сыном визиря было делом обычным. Слуги бегали туда-сюда, нося серебряные блюда с финиками, засахаренным миндалем, сладкими рисовыми пирожками, опрысканными розовой водой, холодным чаем и маринованными сливами по рецепту бабушки.

В детстве я обожала эти сливы. Бабушка успела научить меня, как их мариновать. Почти спелые сливы нужно положить в смесь уксуса с сахаром и множеством приправ. Их едят в самую жару, поскольку уксус, по старинным приметам, охлаждает тело. Мы всегда пользовались самыми свежими приправами: корица прямо с дерева, семена этсе, еще влажные от мякоти фрукта. Когда ешь эти сливы, слезы выступают на глазах, от острого уксуса, сладость щекочет язык, а насыщенность приправ ласкает небо.

Давно я не пробовала этих слив.

Нас, дочерей, не позвали в тенистую комнату, где отец, мать и Тихе развлекали нашего гостя. Тенистая комната устроена в северной части дома, где холм, расположенный позади, дарит часть своей тени. В жаркие месяцы лета это самое прохладное место. Лехан, Агин и я сидели за шитьем, стараясь не умереть от любопытства. Мы не слышали, о чем они говорят, но иногда во внутренний двор, где мы сидели, доносился звонкий смех отца. Когда стала спускаться тьма, отец позвал своих музыкантов, и скоро над двором зазвучали звуки нежных струн цинны и высокие звуки тилана. Я улыбнулась, склонившись над вышивкой. Не все харики могут похвастаться собственными музыкантами. Мы не ударим в грязь лицом даже перед сыном визиря.

Вечер уже стал темным, как бархат, а воздух заполнился воркованием ночной голубки и серенадами цикад, когда любимый слуга отца Айкон позвал нас. Отложив наше шитье и отставив масляные лампы, мы встали, и я поправила воротничок Лехан, а Агин расправила прядь волос у меня на виске.

– Я рада, что ты выбрала голубую куртку, Кабира. В ней ты похожа на цветок.

Я легонько подтолкнула впереди себя Лехан.

– Какое это имеет значение, – пробормотала я, радуясь, что тьма скрывает мой румянец.

Мать, отец, Тихе и Искан сидели в тенистой комнате вокруг низкого столика розового дерева, окруженные зажженными лампами. Окна и двери стояли нараспашку, чтобы впустить свежий ночной ветерок. Пахло ламповым маслом и едой, хотя со стола было убрано, на нем стояли только несколько кубков с ледяным чаем. Мы, дочери, опустились на колени на шерстяной ковер на почтительном расстоянии.

– Ты ведь знаком с моими дочерьми, дорогой гость, – отец стал указывать на нас по очереди. – Кабира, моя старшая, Агин, моя помощница, и Лехан, моя младшая.

Опустив голову, я подглядывала сквозь ресницы. Искан скользнул взглядом по всем нам, задержавшись на Лехан. Хотя в этом не было ничего удивительного, я судорожно сглотнула. Рядом со мной едва слышно вздохнула Агин.

– Девочки, вечер поздний, и наш гость уже не сможет вернуться сегодня в столицу. Он останется ночевать у нас. Кабира.

Я подняла глаза. Отец почесал у себя в бороде.

– У нас с Тихе утром назначена встреча с нашими северными соседями. Ты составишь компанию матери, когда она будет показывать Искану-че наши владения до нашего возвращения.

– Да, отец, – ответила я и поклонилась.

Искан рассматривал меня, и я снова заметила ту насмешливую улыбку. Выпрямив спину, я смело встретила его взгляд. Он никогда не узнает, как действует на меня.

На следующее утро Агин отказалась отрываться от шитья.

– Я единственная из вас ничего не жду от этой встречи, – лукаво проговорила она. – Вы с Лехан прекрасно справитесь, развлекая нашего высокого гостя.

Так и не придумав никакого ответа, я фыркнула и потащила за собой Лехан вниз по лестнице. Мать и Искан уже стояли во внутреннем дворе, неспешно беседуя.

– Дорогие дамы. – Искан поклонился, когда мы приблизились, а потом выпрямился и снова ослепительно улыбнулся. Сегодня он был одет в темно-синюю куртку и белые шелковые брюки. – Я едва мог заснуть сегодня, с таким нетерпением ждал нашего маленького путешествия.

Я тут же покраснела и закусила щеку. Неужели он настолько видит меня насквозь? Я всю ночь не могла сомкнуть глаз. Мысль о том, что мы с ним находимся под одной крышей, заставляла мое сердце учащенно биться.

– Мой господин. – Я поклонилась, и Лехан сделала то же самое. В это утро мы обе были в зеленом – она в светло-зеленом, как молодая трава, я в глубоком болотно-зеленом. Утром я очень тщательно уложила ее волосы. Агин так же тщательно уложила мои.

– Для меня большая честь показать наш скромный двор, – проговорила мать, выступая впереди.

Мы вышли через ворота к невысокой каменной стене, окружавшей двор с севера. На земле еще не высохла роса, воздух был прохладен и напоен запахами. Искан пошел рядом со мной, а Лехан оказалась чуть позади нас.

Мы чудесно провели утро. Искан был внимателен и задавал умные вопросы о нашем дворе и обо всем, что выращивал отец, о количестве работников и слуг, о наших предках и традициях. Нечасто я видела нашу мать такой разговорчивой и оживленной – рядом с отцом она обычно предоставляла говорить ему, а общаясь с нами, детьми, ограничивалась наставлениями и советами. Но сейчас она показала, что знает множество всего и о хозяйстве, и о цветах. Искан похвалил огород матери и ее цветы в горшках, чем привел ее в прекрасное настроение, а когда он пообещал привезти рассаду из сада правителя, она буквально не нашла слов, чтобы выразить свою благодарность.

Искан вежливо слушал все, что рассказывала мать. Ко мне он иной раз обращался с вопросами, развлекая меня маленькими побочными замечаниями. Но смотрел в основном на Лехан. И я осознала, что и во время визита во дворец происходило то же самое. Лехан было всего четырнадцать лет, она мало что могла сказать. Я интереснее умела вести разговор, но она была гораздо красивее меня. Сердце мое разрывалось, но я уже начала привыкать к сердечной боли. Я не первая девушка, попавшая в такую ситуацию. Это пройдет, и однажды на наш двор приедет другой молодой человек ради меня – возможно, он не заставит меня ощущать запах корицы и меда, но я научусь с этим жить.

Когда вернулись отец и Тихе, нас, девочек, отослали к нашим занятиям, и Искан пообедал с мужчинами, прежде чем уехать обратно в Ареко. Тихе нашел нас, когда мы сидели во дворе под балдахином, упражняясь в каллиграфии.

– Прекрасный человек этот Искан ак Хонта-че, – сказал он, садясь у ног Агин. Словно случайно, он толкнул ее под руку, так что штрих ее кисти лег неровно. Она вздохнула, а он ухмыльнулся.

– А вы знаете, что он уже участвовал в боях? Сопровождал старшего сына правителя при подавлении мятежа в Нернаи. Благодаря стратегии Искана та битва была выиграна.

– Могу себе представить, – насмешливо проговорила я и поспешно положила кисть, пока Тихе не успел испортить и мой свиток. Он любил дразнить нас, сестер, но всегда заступался за нас перед посторонними.

– Что ты хочешь сказать?

Тихе расправил свое долговязое тело на подушках и прищурился на светлое летнее небо. В последний год он сильно вырос и стал теперь выше отца. Он был на год моложе меня и преисполнен собой не меньше, чем Искан.

– Я только хотела сказать, что Искан тоже из тех мужчин, которые считают, что все успехи – их заслуга, а все неудачи – вина кого-то другого.

Агин засмеялась, а Тихе кинул в меня подушкой, и я порадовалась, что отложила кисть.

– Девушки ничего в этом не понимают, – с насмешкой заявил он. – Искана с самого детства учили повелевать. Он правая рука своего отца, ничто не совершается во дворце так, чтобы он о том не знал или не участвовал в игре. Он всегда там, где что-то происходит. А не сидит на пыльном дворе, как я. В следующий раз, когда будет война, я тоже пойду!

– Ты правда думаешь, что Искан побывал в настоящем бою? Наверняка они с сыном правителя сидели в шатре далеко от поля битвы, попивая вино и играя в почаси.

Агин с улыбкой бросила на меня взгляд.

– Не очень-то ты восхваляешь его.

– С чего бы мне его восхвалять? Самонадеянный молодой человек похож на любого другого, будь он сын визиря или торговца пряностями. – Я поднялась. – Мне надоело писать. Может быть, начнем рисовать наши новые куртки? Я тоже хочу себе такую из шафраново-желтого шелка.

Едва речь зашла об одежде и шитье, как Тихе покинул нас, и больше в тот день никто не произносил имя Искана. Однако оно все время звучало у меня в ушах. С каждым ударом моего сердца внутри все пело. Искан. Искан.

Искан.

После этого Искан стал навещать нас регулярно, и вскоре визиты приняли хорошо знакомую форму. Он приезжал верхом вечером, когда заканчивались его обязанности во дворце, и проводил вечер с отцом, матерью и Тихе. На следующий день, когда отец и Тихе были заняты делами, гостя развлекали мать и мы, девочки. Иногда мы прогуливались вокруг двора или в ближайшей роще пряностей. Если было слишком жарко, мы сидели в доме, и Искан беседовал с нами, глядя, как мы шьем или предаемся другим подобающим занятиям, или же нам играли музыканты отца. Боль моего сердца стала привычным и постоянным фоном этих визитов. Я училась жить с ней. Агин перестала подтрунивать надо мной. Она тоже замечала, как Искан смотрит на нашу младшую сестру. Единственная, кто не замечал этого или не обращал внимания, была сама Лехан. Ясное дело, она ценила внимание, но, как мне казалось, воспринимала Искана примерно как Тихе – с сестринской преданностью. А его, несмотря на его тщеславие – или же именно из-за этого качества, – такое положение дел не устаивало, и потому он продолжал навещать нас, не делая решающего шага и не прося отца о руке Лехан.

– Он как боязливый торговец, который щупает мешки и нюхает корицу, но не можеть решиться на сделку, – сказал отец как-то вечером, когда Искан ускакал обратно в столицу. Ему нравился Искан, он ждал его прихода, но одновременно раздражался, что тот не может сказать обо всем прямо.

Мы сидели в тенистой комнате и беседовали, пока мотыльки разных размеров танцевали вокруг масляных ламп, обжигая себе крылышки. Покраснев, Лехан ушла в дальний угол комнаты, чтобы подлить масла в лампы, стоявшие там. Она понимала, что отец намекает на нее, но ее всегда смущало, когда другие обсуждали ее будущее.

– Ты знаешь, чем обычно заканчивают такие дельцы, – ответила мать, отрезая нитку в своем шитье. – Они упускают самые лучшие сделки.

Отец раскурил трубку и задумчиво выпустил облачко дыма.

– В этом ты права, Эсико. Но другие купцы пока что не появлялись.

– Нет, но она еще так юна. Мне кажется, многие из наших друзей не позволили бы своим сыновьям ухаживать за младшей дочерью в семье, когда две старшие сестры пока в родительском доме.

Мы с Агин переглянулись. Что тут можно сказать? Агин всего лишь шестнадцать, она едва достигла брачного возраста, но мне-то уже почти двадцать. Пока никто не просил у отца моей руки.

– Полагаю, спешки нет. У Лехан есть возможность подрасти. Пожалуй, во мне говорит торговец пряностями, желающий завершить сделку как можно скорее.

Не раз и не два мать и отец пытались спросить у Лехан, как она относится к Искану, но единственное, чего они смогли от нее добиться, что он «славный». Они не хотели выдавать ее замуж против ее воли, однако она вроде бы и не возражала. Так что они оставили все как есть. Я же решила, что должна вылечить свое сердце от безумия.

Десять дней спустя Искан вновь нанес нам визит. Однако он приехал почти в пустой дом. Отец и Тихе уехали на восток, чтобы закупить саженцы бао, поскольку все наши растения бао погибли от засухи. Однако самый страшный зной вроде бы уже начал спадать – еще половина лунного месяца, и начнутся осенние дожди. Это лучшее время для обновления запасов разводимых растений. Агин уехала к нашей тете со стороны матери, чтобы помочь ей сшить подвенечный наряд для старшей дочери, нашей двоюродной сестры Нейки. Едва закончатся осенние дожди, состоится ее свадьба. Между тем Лехан подхватила летнюю простуду и лежала в постели, в то время как все служанки наперебой бегали вокруг нее, поднося холодные и горячие напитки, меняя повязку на лбу и делая отвары из лекарственных трав. В тот вечер мы с матерью сидели одни в солнечной комнате. Мать вышивала воротник для Лехан (он тоже казался мне подвенечным нарядом, и я ничего не могла поделать с этим чувством), а я читала ей вслух из учения Хаонга ак Сише-чу. Среди девяти мастеров он всегда был моим самым любимым, поскольку объединял философию с историей. Мы дошли до третьего свитка, когда Айкон открыл дверь и провел в комнату Искана. Я свернула свиток, но Искан жестом остановил меня.

– О, пожалуйста, я не хотел бы прерывать ваши занятия.

Он улыбался. Мать поклонилась, не отрываясь от шитья, а я застыла со свитком в руке. Казалось, он, как обычно, подтрунивает надо мной, но решился бы он поступать со мной так в присутствии матери? Усевшись на своей обычной подушке и сложив ноги, он выжидающе посмотрел на меня. Сердце мое дрогнуло, я нахмурилась, развернула свиток Хаонга и стала читать дальше.

Искан внимательно выслушал весь третий свиток и половину четвертого, прежде чем воспользовался паузой, пока я отпила глоток ледяного чая, и осведомился, где остальные члены семьи. Я предоставила ответить матери. Когда она рассказывала, что Лехан болеет и лежит в постели, я внимательно следила за выражением лица Искана. Он вежливо спросил о ее самочувствии и уточнил, может ли что-нибудь сделать, но ни в его лице, ни в глазах я не заметила и намека на тревогу. Мое сердце позволило себе подпрыгнуть в груди. Впрочем, летняя простуда – не такая болезнь, из-за которой стоило бы беспокоиться.

После этого Искан повернулся ко мне.

– Стало быть, завтра утром нам придется развлекаться вдвоем, Кабира-чо. Что бы нам такое придумать?

Я опустила голову, сделав вид, что занята сворачиванием свитков.

– Кабира, ты можешь показать Искану-че источник, – проговорила мать, отложив шитье.

– Источник? Об этом вы мне не рассказывали, чо!

Я никогда не показывала Искану источник. Он не «уаки» (запретный), но считается святым. Все провинции Каренокои основаны вокруг святых мест: горы, реки, озера или, как Ренка, вокруг источника.

– Наша семья – хранители священного источника Ренки. Он называется Анджи, – нехотя ответила я. Как я и ожидала, Искан засмеялся, услышав эти слова.

– Про Анджи я слышал. В сказках кормилицы, когда был совсем маленьким мальчиком.

– Источник существует на самом деле, – обиженно ответила я.

– Ничуть не сомневаюсь. – Искан откинулся назад. Моя реакция его явно позабавила. – Однако мало кто стал бы сегодня называть его священным.

– Почти во всем Каренокои древние верования исчезли, – ответила мать. – Но в некоторых местах эти традиции сохранились. Моя свекровь любовно ухаживала за источником и выказывала уважение, как делали испокон веку в роду моего мужа. И она обучила мою старшую дочь соблюдать традиции.

Мне показалось странным, что мать обсуждает это с посторонним, и я заерзала на месте. Однако источник не тайный, и то, что я его хранительница, тоже не является скрытым знанием. Но чему именно научила меня мать моего отца – об этом никто, кроме меня, не знал. Поэтому все так легко относились к значению Анджи. Особенно мать, которая всегда считала, что мать моего отца застряла в прошлом, и слегка раздражалась, когда та занимала так много моего времени своими учениями и водила меня к источнику даже по ночам. Это неуместно. Источник – всего лишь старое суеверие. Мать была женщиной практического склада. Она понимала то, что видела и к чему могла прикоснуться, остальное было лишено в ее глазах какой-либо ценности.

Она и не догадывалась, что многое из того, что она видит и к чему может прикоснуться в нашем доме, существует благодаря Анджи. Она не знала, что источник влияет на наши урожаи, наше благосостояние, здоровье и счастье.

– Для меня было бы большой честью увидеть ваше священное место, – произнес Искан, чуть заметно поклонившись мне. – Завтра утром, на рассвете?

Он знал, что я рано встаю по утрам. Я задумалась. Растущая луна, до полнолуния оставалось всего несколько ночей. Анджи был силен и добр. Почему бы нет? Может быть, мне удастся преподать этому самонадеянному мужчине урок смирения. Ему придется проглотить свое пренебрежение и недоверие!

Я захлопнула крышку шкатулки, в которой хранились свитки.

– Как вам будет угодно, че.

Я мило улыбнулась ему, и, когда его брови поднялись вверх, я осознала, что он, вероятно, впервые увидел мою улыбку.

* * *

На следующее утро мы встретились у тропинки, ведущей к источнику. Я взяла с собой метлу, сосуд, маленький глиняный кувшин с водой и Айкона, верного слугу моего отца, поскольку не могла пойти одна с мужчиной, не принадлежавшим к семье. Искан стоял, глядя в сторону Ареко, видневшегося в утреннем тумане, словно мираж из блестящих крыш и плюмажей дымков. Наверняка он испытывает нетерпение. Теряет время тут со мной, старой девой, когда мог бы вернуться во дворец и… короче, чем он там занимается. Очаровывает прекрасных девушек или чистит ботинки правителя. Он никогда не рассказывал, каковы его функции при дворе, охотно намекая, что занят важными делами и его заслуги высоко оценены. Я проплыла мимо него.

– Следуйте за мной, – проговорила я вместо приветствия. Это было более чем невежливо, особенно в отношении такого высокого гостя, но было в Искане нечто такое, от чего мне всегда хотелось выпустить когти.

Он поспешил вслед за мной по тропинке, петлявшей вверх по холму позади нашего двора. Стояло позднее лето, трава высохла. Холм лежал перед нами, коричневый и мертвый, и от каждого нашего шага вздымалось облачко пыли. Самые знойные дни миновали, скоро начнутся осенние дожди. Я поймала себя на том, что надеюсь – они настанут не сейчас. Сперва я должна поставить Искана на место.

Мы пришли к изгибу, где тропинка сворачивает влево и поднимается вверх к надгробию на вершине холма. Там я свернула вправо на едва заметный след, ведущий вокруг холма по хрустящей под ногами сухой траве. Мои ботинки потемнели от росы.

– Так быстро, чо, – проговорил Искан, запыхавшись.

Я вдруг осознала, что он не такой, как молодые мужчины из окрестных дворов, привыкшие к долгим переходам и тяжелой работе. Дворцовая собачка, вот кто он такой. Привыкший к тому, что его гладят по шерстке и угощают вкусными кусочками, и ничего более. Я знала это. Почему же сердце мое трепещет при звуке его голоса у меня за спиной? Почему осознание того, что в это единственное утро я имею его в полном своем распоряжении так восхитительно, что мои ноги летят вперед, как ласточки?

Когда мы обогнули холм и почти подошли к ущелью, я обернулась.

– Айкон, подожди здесь.

Айкон нахмурил испещеренный морщинами лоб, но ничего не сказал. Я улыбнулась, чтобы успокоить его.

– Мы только осмотрим источник. Я позову тебя, если ты мне понадобишься.

Искан раскинул руки.

– Чо, умоляю! Ничего не бойтесь в моем сопровождении.

Я поджала губы и бросила на него многозначительный взгляд. Он широко улыбнулся.

– Это священное место. Немного уважения, че.

Он придал своему лицу выражение смирения и кивнул. Последний отрезок пути мы прошли вместе в полном молчании. Ущелье трудно увидеть, прежде чем оказываешься прямо над ним. Не слышно никакого журчания, ущелье словно темная неприметная щель на восточном склоне холма. Я прошла вперед к устью, а Искан, сын визиря, шел за мной по пятам.

Когда прохладный воздух ущелья и запах воды из источника коснулись моего лица, я совершенно успокоилась. Все раздражение, весь сердечный трепет мигом испарились. Что бы там ни говорила мать, это священное место. Древнее место восхваления божественного – равновесия в природе. Каждый раз, приходя к источнику, я ощущала это, и мне трудно было представить себе, что остальные не испытывают того же. Сделав глубокий вдох, я дождалась, пока покой разольется по всему моему телу. Потом шагнула внутрь.

Анджи находился внутри ущелья. Здесь скала была обнажена, ничто не росло в сумерках – ничто, кроме мягкого, как бархат, мха, зеленого и свежего даже сейчас, после длительной засухи. Вода источника образовала рядом с каменной стеной небольшое зеркало – не больше чем две шали, разложенные на просушку. Его обрамляли белые камни, которыми кто-то выложил его много поколений назад. На камни занесло несколько мертвых сухих листьев, и я тщательно смела их принесенной с собой метлой. Один лист лежал в темной воде, и я пробормотала слова, которым меня обучила мать моего отца, прежде чем достать его. Мертвое не должно загрязнять священную воду. Как обычно, меня поразило, насколько холодна вода, когда я коснулась ее пальцами. Склонившись вперед, я увидела, как на неподвижной поверхности отражается мое собственное лицо. Иногда в источнике можно увидеть и кое-что другое. Будущее. События из прошлого.

Рядом с моим лицом появилось другое, и я вздрогнула, поймав себя на том, что на некоторое время забыла о присутствии Искана.

– Очень красиво. Милое прохладное местечко.

Я выпрямилась. Щеки у меня пылали.

– Анджи может больше, чем подарить прохладу.

Я достала глиняный кувшин и показала ему.

– Это обычная вода из колодца на нашем дворе. – Я вытащила пробку и отпила глоток. – Как видите, я не добавляла туда яду.

Искан приподнял брови, но ничего не сказал. Склонившись вперед, я произнесла шепотом благодарность Анджи и наполнила сосуд его холодной водой. Потом подошла к входу в ущелье. Взгляд мой упал на два чертополоха, стоявших у самого входа, – засохших и мертвых. Подняв сосуд так, чтобы Искан видел, что я делаю, я медленно вылила воду из источника под то растение, что стояло ближе к западу, медленно и старательно, чтобы земля успела впитать в себя каждую каплю. Затем таким же образом вылила воду из глиняного кувшина под растение, стоявшее ближе к востоку. Искан прислонился спиной к скале, сложив руки на груди.

– Вот так. Встретимся через три ночи, в полнолуние.

Я с силой заткнула глиняный кувшин пробкой, повернулась и обогнула холм, не дожидаясь реакции Искана. Айкон с серьезным выражением лица поджидал меня у развилки. Руки у меня вспотели, мне было трудно дышать. Что я только что натворила? Я споткнулась о камень, и Айкону пришлось поддержать меня, чтобы я не упала. Я пригласила мужчину – мужчину, которого мои родители воспринимали как жениха моей сестры, – встретиться со мной ночью. Наедине. Ибо я знала, что никого не возьму с собой. Я знала, что встречусь с Исканом наедине, и щеки мои пылали от стыда. Но я ни в чем не раскаивалась.

В последующие три дня я вела себя как образцовая дочь и сестра. Я заботилась о Лехан, у которой уже спал жар, но она по-прежнему была слабенькая и вялая. Помогала матери во всех ее делах. Приносила жертвы духам предков на вершине погребального холма. Подавала еду отцу и Тихе, когда они вернулись домой, уставшие после долгой дороги и встревоженные высокими ценами на рассаду бао. Все это для того, чтобы не думать о том, что я сделала и намеревалась совершить.

Ночь полнолуния выдалась ясная, без единого облака. Сидя в своей комнате, я ждала, пока весь двор забудется глубоким сном. Только после полуночи я решилась шмыгнуть за дверь.

Загадочные птицы пели в кустах вокруг, когда я шла знакомой тропинкой у подножия холма. Краски, запахи, звуки – все было непривычно. Я не узнавала сама себя. В ту ночь я стала другим человеком. Женщиной, которая выскальзывает из дому, чтобы встретиться с мужчиной, которого любит, забыв обо всем: о приличиях, о семье, о последствиях. Мой стыд, все мои сомнения – все я оставила позади. В ту минуту я чувствовала себя совершенно свободной. Свободнее, чем когда-либо потом. Та моя прогулка по холму часто является мне во сне. В моих снах она продолжается бесконечно долго. Временами я парю над землей. Вокруг синеют тени, луна огромна, прохладный воздух охлаждает мое разгоряченное лицо. Пахнет росой, землей и этсе. Во сне все кажется реальным и четким. От чувства свободы и счастья грудь буквально разрывается.

Сон всегда кончается одинаково. Во сне я понимаю, что ко мне что-то приближается. Нечто большое и черное, закрывающее собой луну и звезды. Нечто, стремящееся поглотить все. Я пытаюсь закричать. И тут просыпаюсь в своей постели, вижу за окном ночное небо. Сердце мое отчаянно бьется, и я знаю, что кричать поздно.

Слишком поздно.

Когда я пришла на место, Искан уже ждал меня. Он сидел, прислонившись спиной ко входу в ущелье. Рядом с ним виднелись два мертвых чертополоха. Восточный, который я полила водой из колодца, выглядел так же, как и три дня назад. А вот западный, которому я даровала воду Анджи, пустил из корня новый побег размером с ладонь.

– Наверное, это случайное совпадение, – раздался из тени голос Искана. – Или ты специально приходила сюда каждый день и поливала его с тех пор, как мы расстались.

Но я слышала сомнения в его голосе. Подойдя к нему, я села на землю рядом с ним. В темноте я не видела его лица.

– Анджи может подарить жизнь и благосостояние, если взять его воду в нужный момент времени. А может принести смерть и разрушение, если взять воду не в то время. Сила источника очень древняя. Мать моего отца говорила мне, что все священные места в разных регионах когда-то обладали огромной силой, но многие из них истощились из-за человеческой жадности или же попросту забыты.

Когда я повернула голову к Искану, серебряные цепочки у меня в волосах тихо звякнули.

– Этот источник – основа благосостояния нашей семьи. За ним ухаживали, берегли и использовали его старшие дочери в семье много поколений.

Мать моего отца не позволила бы мне рассказывать тайну Анджи постороннему, но все мои сомнения были смыты ночью и светом луны. Я не чувствовала ни малейших угрызений совести. Я сидела здесь, рядом с Исканом, и готова была сказать все что угодно, лишь бы он поверил мне, увидел меня.

– Стало быть, никто, кроме тебя, не знает об этом? – проговорил он с насмешкой и сарказмом.

Я взяла его руку, словно это было самое естественное действие на свете. Словно я имела право прикасаться к нему подобным образом. Ладонь у него была горячая и мягкая.

– Пойдем, – сказала я и потянула его за руку, заставляя встать.

Не выпуская его руки, повела его в ущелье. Сердце билось где-то у самой шеи, во рту пересохло. Но голова у меня была ясная, а мысли словно рыбки в воде. В ущелье было темно, но я прекрасно знала дорогу и привела Искана прямо к источнику, сиявшему, как серебро, в свете луны.

– Взгляни в воду, – прошептала я. – Что ты видишь?

Он наклонился вперед – лениво, небрежно.

– Я вижу себя. Луну. Она светит. Она…

Он осекся и замолчал. Леность испарилась, все его тело напряглось. Я не смотрела на воду. По-прежнему не выпуская его руки, я не сводила глаз с него.

Внезапно он обернулся ко мне, притянул меня к себе.

– Что это? – чуть слышно прошептал он. – Что я сейчас вижу?

– Анджи показывает то, что уже случилось, и то, что может произойти в будущем. Иногда он показывает то, чего мы желаем больше всего на свете.

Он стоял неподвижно. Положил руки мне на плечи, сжал так, что мне стало больно.

– Почему ты сама не смотришь?

– Я знаю, что произошло. Знаю, каким будет мое будущее. И знаю, чего желаю больше всего на свете.

Последнее я произнесла чуть слышно. Сама не верила, что выговорила эти слова. Лицо Искана придвинулось совсем близко к моему. На его лице, освещенном лунным светом, глаза казались особенно большими и темными. Никогда ранее я не оказывалась так близко к нему. От него пахло дорогими запахами – миндальным маслом в волосах, фимиамом во дворце, конем, на котором он приехал сюда.

Дрожь пробежала по всему его телу. Что-то изменилось, я почувствовала это по его рукам, лежавшим у меня на плечах. Жесткое напряжение пропало, он улыбнулся мне, медленно и мягко.

– Ты ведь знаешь, Кабира, зачем я приезжал сюда все лето?

Он подался вперед, и я ощутила на щеке его дыхание. Оно было сладким от вина.

– Только ради тебя.

И он поцеловал меня – в его поцелуе был вкус меда и корицы.

После той ночи я пропала. В моем теле пылал огонь, огонь безумия и безрассудства. Я готова была на все, чтобы побыть рядом с Исканом. И все это я совершала. Все то, что, как я слышала, совершали другие девушки ради любви, над чем я раньше только смеялась. Теперь же я тайно ускользала по ночам из дома, встречаясь тайком с любимым. Искан продолжал навещать нашу семью, как прежде, но в те ночи, когда он оставался ночевать в одной из гостевых комнат, мы обязательно встречались у источника. Иногда он приезжал только на ночь, ради встречи со мной. Мы сидели у источника и беседовали. Я расспрашивала его о его жизни во дворце, и он охотно рассказывал мне. Но он был не из тех мужчин, кто хочет говорить только о себе. Рано или поздно он переводил разговор на меня, и я рассказывала ему о том, что вызывало у него наибольшее любопытство: об источнике и его силах. Я передала ему то, чему научила меня мать моего отца, и то, что поняла сама из опыта или следуя интуиции. Если брать воду из источника на растущей луне, она хорошая и дарит силу и здоровье, в то время как вода, взятая на убывающей луне, несет с собой гниение, болезни и смерть. Но не в этом главная сила Анджи. Для моего рода на многие поколения назад Анджи был источником знаний.

– Моя мать не верит во власть Анджи, но мой отец знает, – сказала я Искану как-то ночью. Уже начались осенние дожди, но именно в ту ночь с неба не упало ни капли. Клочья облаков неслись вперед мимо убывающей луны, и мы спрятались от ветра в ущелье. Искан расстелил на мокрой земле одеяло, но сырость пробиралась сквозь ткань, и я дрожала от холода.

– Мы никогда об этом не говорим, но он прислушивается к советам, которые я даю ему. Я предупреждаю его о засухе, о наводнениях и нашествии вредителей. Посетив Анджи, я говорю ему, когда сеять и когда собирать урожай. А он несет эти знания нашим соседям. Мудрые среди них научились его слушать, их хозяйство процветает, их богатства растут, как и наши.

– Но ведь и вас этим летом задела засуха? – спросил Искан.

За несколько встреч до этой он принес с собой лампу, которую в промежутках между нашими встречами прятал в ущелье. Ее теплый свет освещал его высокие скулы и миндалевидные глаза. Он был такой красивый, что просто больно смотреть.

– Да, и Анджи это предсказал. Но что можно сделать с засухой, если вода в каналах закончилась? Отец подготовился, припася серебра, чтобы заменить погибшие растения новыми.

– Как ты это видишь? Как отчетливые картины, показывающие тебе будущее?

Я покачала головой.

– Это, скорее, чувства, пронизывающие меня, образы у меня в голове и отражения в воде, все вместе. И не всегда так легко истолковать их, даже для меня, хотя у меня за спиной годы упражнений. Иногда источник показывает то, что уже случилось.

– А какая от этого польза?

Искан растянулся на одеяле во весь рост, заложив руки под голову. Казалось, его нисколько не волновали холод и сырость.

– Анджи существует не для пользы. Источник – древняя сила, свободная и независимая. Что мы, смертные, сделаем с тем, что увидим в нем, решать нам.

– Вы могли бы не предупреждать соседей, – медленно проговорил Искан. – Скоро ваш двор стал бы самым богатым во всей Ренке.

– Недопустимо.

Я начертила на груди пальцами круг.

– Так можно нарушить равновесие. Кто знает, как это повлияло бы на нас. И на Анджи.

– Я должен был догадаться, что ты слишком прямодушна для этого, – проговорил Искан.

Я выпрямилась. Он посмотрел на меня и заметил, что я обиделась. Не говоря ни слова, он протянул руку и притянул меня к себе. Его губы усмирили огонь, пылавший в моем теле, и я больше не ощущала ни сырости, ни холода.

* * *

Теперь источник стал для меня еще важнее, чем раньше. Он стал местом наших встреч. Я часто отправлялась туда и днем, чтобы убрать мертвые листья и сорняки, подлить масла в лампы или просто сидеть, мечтая об Искане. Теперь он уже не так часто приезжал, чтобы навестить всю семью, и раздражение моего отца нарастало. Он по-прежнему не дал ясно понять, что приезжает ради меня, а продолжал быть любезен и внимателен ко всем нам, девочкам. Но все чаще он появлялся по ночам, по нескольку раз за лунный месяц. Каждый раз, когда мы встречались, он говорил мне, когда ждать его снова.

Поэтому я очень удивилась, когда однажды увидела следы в глине вокруг источника. Искана я не видела пять дней – неужели он побывал здесь? Он ждал меня? Я неверно поняла его? Или же к источнику приходил кто-то другой? Я проверила масло в лампе, и она была полна – как когда я пополнила ее несколькими днями раньше. Стало быть, это все же был не Искан, а кто-то другой.

В последующие дни я едва могла спать. По несколько раз за ночь я вставала и смотрела в сторону ущелья, хотя его и не видно из нашего дома. А что, если он побывал у источника и теперь сердится на меня? А вдруг он больше не придет? От этих мыслей я не находила себе места. Когда наконец настала ночь, когда я должна была ждать Искана, мне стало жарко, как в горячке. Дрожащими руками я надела свою самую красивую куртку, подрисовала глаза сажей и побрызгала волосы маслом с запахом жасмина. Серебряные цепочки в волосы я надеть не решилась, их звяканье могло меня выдать. Босиком я выскользнула во внутренний двор и надела обувь только тогда, когда закрыла за собой калитку. Всю дорогу до ущелья я шла как на иголках. Возле ущелья никого не было, и сердце мое упало. Наощупь я пробралась в темное отверстие, мои ноги не находили дорогу в темноте, как обычно. Я ничего не слышала, кроме биения своего сердца.

Кто-то стоял, склонившись над источником. Я узнала широкую спину и темные волосы. Облегчение мое было столь велико, что я всхлипнула, и Искан обернулся.

– Сегодня полнолуние, – проговорил он. И затем: – Что с тобой?

– Я думала, ты приходил сюда, – проговорила я, стараясь, чтобы голос мой звучал твердо. – Я видела следы вокруг источника. Боялась, что перепутала, в какую ночь мы условились о встрече.

– Нет, я сюда не приходил, – ответил он легким тоном. – Иди сюда, я привез тебе пирожные, испеченные личным поваром правителя.

Он подошел к одеялу, уже разложенному на обычном месте, и зажег лампу. В ее мягком свете я увидела серебряное блюдо с коричневыми пирожными, два бокала и кувшин с вином. Сердце радостно подпрыгнуло. Он ждал меня!

Мы сидели и разговаривали, как обычно, и он рассказал мне о походе, который совершил с правителем и своим отцом визирем в регион Амдураби к востоку от Ренки, где наместник устроил большой праздник с фейерверками в честь правителя. Я впитывала каждое слово. Искан снова здесь, со мной. Эти наши совместные ночи я носила с собой как тайные бриллианты, которые никто не мог увидеть.

– Кстати, насчет Амдураби, – проговорил Искан, подкладывая мне в рот очередное пирожное. – Ты когда-нибудь видела в источнике, что происходит в других провинциях?

Я стряхнула крошки с губ и проглотила лакомство.

– Нет. Анджи – источник провинции Ренка. Он черпает свои силы из этой земли и этих холмов. То, что происходит далеко, дело других. В Амдураби есть свое священное место, кажется, гора Харах.

– Поэтому Анджи показывает тебе, что произойдет в твоей семье?

– Не знаю. Думаю, чем ближе что-то находится, тем отчетливее оно ощущается в воде Анджи. Но я вижу то, что касается меня и моих близких. Ты ведь сам заглядывал в источник во время полнолуния и наверняка увидел что-то другое.

Искан так и не рассказал мне, что именно он увидел тогда в воде. Он задумчиво кивнул.

– Я не умею истолковывать образы так же хорошо, как ты. Какие-то обрывки, которые трудно понять. Но я буду упражняться.

Он подскочил и потянул меня за руку, чтобы я тоже встала.

– Пошли!

Схватив два кубка, он вылил из них остатки вина.

– Давай наполним наши кубки водой полнолуния!

Наполнив оба кубка водой Анджи, он протянул один мне, а второй поднял к небу.

– За нас, за будущее!

Я тоже подняла свой кубок и выпила холодной воды, думая об Искане и о нашем будущем, – все мое тело пело от радости.

Этими словами Искан поселил во мне надежду, что скоро он попросит у отца моей руки. Но вот наступила зима с ее сухими и холодными северо-западными ветрами, и визиты Искана в нашу семью стали все более редкими. Мы продолжали встречаться у источника, но и это происходило все реже. Искан оправдывался тем, что отец не отпускает его.

– Я необходим отцу в его службе, – говорил он, когда мы сидели, скрючившись под одеялом, и зубы у меня стучали от холода. – Без меня он бы не справился, он повторяет мне это каждый день. Отец мой стар и не может следить за всеми интригами двора так, как я. А визирю исключительно важно знать все, что происходит при дворе его правителя. Во многих отношениях я самый главный человек для правителя. По крайней мере, я важнее, чем его бледные сынки, – он ухмыльнулся. – Знаешь, правитель подарил им всем семерым новых коней. Великолепные лошади, из западного Элиана. Он осыпает этих пустоголовых дурней подарками, а пользу ему приношу только я!

– Но ведь и ты получил этой осенью новый меч из рук правителя, – осторожно напомнила я ему. – Таким мало кто может похвастаться. Он считает тебя своей правой рукой, своим мечом.

Искан жевал внутреннюю часть щеки. Грозовая туча прошла, его лицо просветлело.

– Само собой, так и есть. Он был бы сумасшедшим, если бы не понимал этого.

Я сглотнула. Правитель был для меня свят. Мне казалось опасным так говорить о нем. Все равно что совершить святотатство. Но Искан часто так выражался, и я подумала, что при дворе говорят по-другому, а не так, как принято у нас, простых людей.

– Понимаешь, Кабира, это означает, что теперь я долго не смогу к тебе приезжать. Может быть, весной, когда станет теплее.

Он плотнее завернулся в одеяло.

– От этого холода я оттаиваю только на следующий день у себя во дворце.

Он поцеловал меня в лоб и поднялся.

– Вставай, давай выпьем за весну и теплые ветра!

Он потянул меня за собой к источнику. Ему всегда хотелось выпить из него на новолуние. Вода была такая холодная, что ее больно было глотать. Искан вытер губы тыльной стороной ладони.

– Я просто чувствую, как это дает мне силы. И телу, и душе.

Он взял глиняный кувшин и наполнил его водой из источника.

– На этом я продержусь до нашей следующей встречи. Тогда я пошлю за тобой, Кабира.

Наклонившись вперед, он легко поцеловал меня в губы.

– До весны, моя птичка!

Я осталась стоять у входа в ущелье, глядя ему вслед, когда он спускался по склону к рощице, где обычно оставлял своего коня. Холодный ветер обжигал мне щеки, но я его почти не чувствовала. На сердце у меня было еще холоднее.

* * *

Наступила долгая и тоскливая зима. Ничто не приносило мне радости, а мое обычно прекрасное настроение улетучилось. Единственным человеком, подозревавшим о причинах перемены во мне, была Агин. То и дело я замечала, как она смотрит на меня, нахмурившись. Это еще больше сердило меня и выводило из равновесия, так что я стала избегать обеих сестер, проводя много времени в одиночестве. Мать тревожилась за меня. Думала, что я изнываю от скуки, поскольку зима – такое время, когда ничего не происходит. Подозреваю также, что она считала – мне нужен муж. Но все молодые мужчины, которых знакомили со мной, были ничтожны по сравнению с Исканом. Они не умели вести себя с тем же достоинством. Не могли рассказать таких интересных историй, как Искан, о жизни при дворе. Губы у них были не такие румяные, а смех не столь заразителен. Они не смотрели на меня загадочными карими глазами. И от них по коже моей не пробегал огонь, как от одного присутствия Искана. Боюсь, я встречала всех этих честных и работящих молодых людей, живущих по соседству, с равнодушным высокомерием. Что они могли мне предложить, чего в сыне визиря не было бы в десятки раз больше?

Я устыдилась бы при мысли о том, как вела себя тогда, если бы по-прежнему могла испытывать стыд. Моя репутация пострадала, и, когда мать отчаялась и перестала водить меня во все знакомые семьи, наверное, не осталось ни одной матери, желавшей женить своего сына на высокомерной дочери Малик-чо.

Единственное, что я делала по собственному почину, – навещала источник. Туда я отправлялась каждый день, иногда по нескольку раз за день. Очищала землю вокруг него так тщательно, что там не было ни листка, ни травинки. Украшала Анджи красивыми белыми камнями. В зимней куртке, обмотавшись несколькими шалями, я часто сидела на краю источника, глядя в прозрачную воду, размышляя об Искане, перебирая в памяти каждую нашу встречу. Иногда я видела, как у моего отражения щеки становились пунцовыми, когда я вспоминала его поцелуи. Он целовал меня. Называл меня своей. Говорил, что вернется.

Источник изменился. Между мной и Анджи всегда были особые отношения. Мать посмеялась бы надо мной, если бы узнала, что я так думаю, но это правда. Матери моего отца куда сложнее было понимать источник, истолковывать его видения, чем мне. Но теперь источник словно бы отвернулся от меня. Сидя на краю, я никак не могла нащупать эту связь взаимопонимания. Он больше не интересовался мной. Я сидела, опустив руку в ледяную воду, но Анджи не отвечал мне. Казалось, и Искан, и Анджи бросили меня, и от этого я впадала в отчаяние. Я не переживу, если потеряю их обоих.

К следующему полнолунию я была готова. Я должна заглянуть в воду, чтобы понять, почему Анджи отвернулся от меня. Может быть, он покажет мне Искана – когда он вернется, какое будущее нас ждет. Самые суровые зимние ветра улеглись, тепло начало потихоньку возвращаться. Скоро настанет весна. Он обещал, что пошлет мне весточку.

Я сидела, полностью одетая, в ожидании, пока весь двор заснет, как в те ночи, когда поднималась на холм ради встречи с Исканом. Но теперь мои мысли были заняты Анджи. Полная луна, большая и белая, висела над моей головой, когда я шла по тропинке вокруг холма, и каждая травинка отбрасывала в лунном свете острую тень. Когда я приблизилась к ущелью, воздух сгустился от силы Анджи. Источник проснулся, он силен! Я заспешила, почти пробежав последние шаги, влетела в ущелье, чтобы поскорее встретиться с источником, и застыла на месте. Кто-то стоял у воды. Должно быть, я издала какой-то звук, потому что человек обернулся и поднял что-то мне навстречу, блеснувшее при свете луны. Меч.

– Кто идет?

Я чуть не упала на землю от счастья и облегчения. Это был Искан.

– Кабира, – выдавила я из себя. – Ты вернулся, че!

Он подошел ко мне, не выпуская из рук меч.

– Что ты здесь делаешь?

Он склонился надо мной, его лицо скрывалось во мраке, голос звучал сурово:

– Отвечай мне!

– Я хотела посетить Анджи. – Я протянула к нему руку, словно умоляя о пощаде. – Искан, дорогой, почему ты сердишься?

– Ты собиралась встретиться с другим мужчиной? Ты обманываешь меня?

Схватив меня за запястье, он повернул его, сделав мне больно.

– Нет! – выкрикнула я и судорожно сглотнула, пытаясь вспомнить, как я обычно разговаривала с ним, когда он становился таким. – Какие еще мужчины в мире могут сравниться с тобой, Искан ак Хонта-че, сын визиря, самый блестящий бриллиант правителя? Для меня больше никого не существует.

Он отпустил меня и откинулся назад. Свет луны упал на острие меча.

– Ты скучала по мне? Думала обо мне?

– Каждый день, че! Каждую минуту! Ты заставил меня ждать так долго!

– Я тоже думал о тебе, Кабира, одинокими ночами во дворце.

Отбросив меч на землю, он подошел ближе.

– Ты моя, Кабира? Только моя?

– Да, Искан, сейчас и всегда я только твоя.

Он склонился ко мне, почти касаясь губами моего уха.

– Ты готова доказать мне это? Сейчас, моя Кабира.

Я кивнула, понимая, что он почувствует это движение на своей груди.

– Ответь мне, Кабира. Скажи, что хочешь меня.

– Я хочу тебя, Искан, дорогой мой.

Много раз, когда мы целовались, я думала об этом – когда он прижимал меня к себе, когда притрагивался ко мне. Я оказалась совершенно не готова к той телесной жажде, которую пробудили во мне его руки. Моя мать никогда не говорила со мной ни о чем таком. Телесная жажда, пылавшая во мне, была сильнее рассудка. Я хотела его. Давно хотела соединиться с ним. Но не здесь. Не так. Однако я испугалась. Его внезапного гнева. Его непредсказуемости.

– Тогда ты получишь то, чего жаждешь, – прошептал он, целуя меня в шею. – Я подарю тебе это. Прямо сейчас.

И так Искан ак Хонта-че взял мою невинность в ущелье Анджи, на голой земле, и все вышло не так, как мне мечталось, но я обнимала его за плечи и думала: это означает, что он мой, на самом деле мой. Он хочет меня. Сын визиря, который может получить любую, хочет именно меня, Кабиру.

И только позднее, когда я дома в своей комнате пыталась отмыть в тазу пятна грязи со своих брюк, мне вспомнилось, что я так и не спросила Искана, что он делал там, у источника, в полнолуние. Что он увидел в воде Анджи.

После этого мы продолжали встречаться. Но теперь Искан больше не приезжал на наш двор. Он встречался со мной только у Анджи по ночам. Подозреваю, что он приезжал туда и в другие ночи, когда мы не встречались. Как в тот раз, когда я застала его у источника в полнолуние. Но я не решалась ни проверить, ни спросить его. Боялась вновь пробудить в нем этот холодный гнев. Эта сторона в характере Искана пугала меня, и я делала все, чтобы поддерживать его в хорошем настроении. Расспрашивала его о жизни во дворце. Восхваляла его за те услуги, которые он оказывал отцу или правителю. Сочувствовала ему, когда он считал, что с ним поступили несправедливо, – а такое случалось частенько. Почти в каждом действии других Искан видел несправедливость и унижение. Теперь, когда мы стали возлюбленными, он все больше показывал мне эту свою сторону. Иногда его внешнее спокойствие как бы отодвигалось, обнажая всю его неуверенность, я и я воспринимала это как знак любви ко мне. Он был готов пустить меня в потаенные уголки своей души. Каждое откровение я хранила на груди как сокровище.

Искан был невероятно завистлив по отношению почти ко всем при дворе, хотя сам занимал одно из самых высоких положений. Но его угнетало, что он получил его на правах сына визиря. Ему хотелось положения по своим достоинствам.

– При дворе нет никого с таким острым умом, как у меня! Они идут по жизни слепые, как кроты в подземелье.

Сидя на краю Анджи, Искан одной рукой рисовал в воде узоры. Казалось, он обращается к источнику не меньше, чем ко мне.

– Правитель должен был бы это заметить! Но он отдает все самые важные посты своим сыновьям. Они избалованные неженки. Старший, Орлан, интересуется только охотой. Остальные только гуляют, заводят себе бесчисленное количество наложниц, они вялые и ленивые. Мужчина не должен допускать, чтобы его страсти ослабляли душу и тело. Он не должен заводить столько наложниц, чтобы это отвлекало его от важных дел.

Подняв руку, он дал каплям стекать с его ладони обратно в источник, провожая каждую из них глазами, как следит возлюбленный за своей возлюбленной.

– Твое время придет, – проговорила я, чтобы напомнить ему о своем присутствии. Я сидела у его ног, не сводя глаз с его лица. – Я это знаю.

– Да, – он улыбнулся, по-прежнему Анджи, а не мне. – Ведь я знаю такое, чего они не знают, не так ли?

Голос его смягчился.

– И все время узнаю что-то новое. У меня хватит терпения. Я дождусь своего часа. А когда он придет, ты скажешь мне об этом, не так ли?

– Источник многое рассказывает тебе? – спросила я слабым голосом. Скоро Искан научится истолковывать образы Анджи так же хорошо, как я. Тогда я стану ему не нужна.

– Он показывает мне кое-что, – медленно ответил он. – Не все, что я хочу знать. Но он указывает мне путь. Скоро я пойму, как вытянуть из него все.

Стряхнув с ладони последние капли, он обернулся ко мне, словно пробудившись от сна.

– Кабира!

Он поднялся и снял с себя меч.

– Теперь твой черед.

Каждый раз, когда мы встречались, он брал меня. Сперва выпивал воды из Анджи, или играл с водой, или заглядывал в источник. Тут ему нельзя было мешать. Когда же он заканчивал с этим, наставал мой черед. И все получалось лучше, чем в первый раз. Он целовал меня и ласкал меня, и иногда ему удавалось зажечь в моем теле огонь страсти. Так что я желала его. Желала ощущать его в себе. И в такие минуты Искан принадлежал только мне. Он был занят только мной, и никто не мог со мной сравниться, даже Анджи.

А дальше произошло то, чего я боялась и на что втайне надеялась. Когда весна вовсю вступила в свои права, мое кровотечение не пришло. Я ждала ребенка и не знала, как рассказать эту новость Искану. Боялась, что он рассердится. Но теперь ему придется поговорить с отцом. Попросить моей руки. И тогда больше не нужно будет встречаться вот так – втайне, под покровом ночи.

В ту ночь Искан был в отличном расположении духа. Он привез с собой толстое одеяло для нас, и подушки, и рисовые пирожные, и сладкое вино. Мы сидели возле ущелья, ели и негромко разговаривали. Вернее, говорил Искан, а я слушала. Правитель похвалил его за совет, который Искан дал ему по поводу других придворных, застигнутых за тем, что они брали дополнительные взносы с иностранных купцов, а потом предоставляли им лучшие места на ярмарке пряностей. Все взносы за торговлю пряностями принадлежали правителю.

– Я сказал правителю, что надо хорошенько всех напугать, чтобы никто не осмелился последовать их примеру. Все должны уважать нашего правителя, прародителя прародителей. Правитель не пожелал выполнять грязную работу сам и поручил ее моему отцу. А тот велел мне привести в исполнение все приказы. Я отдал приказ кастрировать их, убить их детей, жен и внуков. Их род умер вместе с ними, и никого не останется, чтобы воздать честь их духам, когда сами они умрут. Остаток своей жалкой жизни они проживут с осознанием этого.

Увидев выражение моего лица, он потряс головой.

– Это нужно было сделать, Кабира. Моя задача – охранять правителя.

Я хотела сказать, что, наверное, достаточно было лишить их всего имущества и изгнать из страны. Но я не решалась спорить с Исканом. Особенно сейчас, когда мне предстояло рассказать ему важную новость.

– Искан-че…

Мой голос изменил мне, потому что Искан наклонился вперед и погладил меня по щеке.

– Что такое, моя маленькая птичка?

– Я жду ребенка.

Искан откинулся на локти, внимательно изучая меня. Затаив дыхания, я ожидала его гнева.

Он улыбнулся.

– А я надеялся на это.

Я не знала, что ответить. Сердце мое порхало от радости, впервые за долгое время я снова ощутила на губах вкус корицы и меда. Он любит меня! Он хочет меня и ребенка у меня во чреве! Нашего ребенка.

Внезапно он поднялся и потянул меня за руку.

– Вставай!

Я пошла за ним ко входу в ущелье. К Анджи. Источник лежал, темный и молчаливый, в слабом отсвете убывающей луны. Наклонившись, Искан поднял кубок, который всегда держал у края источника, и наполнил его водой.

– Пей!

– Но луна убывает! Вода Анджи плохая, уаки!

– Вот именно.

Он улыбнулся так, что белые зубы блеснули в полумраке.

– Теперь мне удастся опробовать то, над чем я давно ломал голову. Пей!

Я не могла пошевелиться. Стояла, как ледяной столб, уставившись на кубок в руке Искана. Издав нетерпеливый звук, он обхватил мою голову своей большой рукой. Запрокинув ее, прижал кубок к моим губам. Жидкость плеснула мне на зубы, потекла в рот. Потекла мне в горло. Я сдалась. Не стала сопротивляться. Выпила.

Никогда раньше мне не доводилось пробовать плохую воду Анджи. Она показалась мне прохладной и нежной. Возможно, все не так и опасно. О том, что она несет разрушение и смерть, я знала только со слов матери моего отца. Я сглотнула. Искан не сводил с меня глаз.

– Ты что-нибудь чувствуешь?

Я медленно покачала головой. В ушах у меня звенело – такой странный звук. Как кровь в жилах, но громче, сильнее. Гудение реки, водопад. Анджи во мне. Я пила воду источника всю свою жизнь, его сила жила в моем теле. Она смешалась с моей кровью, стала частью меня, стала мною. Силуэт Искана передо мной в темноте стал расплывчатым. Я видела того Искана, который стоял передо мной, но и всех возможных Исканов, которые могли бы существовать, – и тех, которые уже безвозвратно потеряны. Я увидела его стариком. Увидела его смерть. Если бы я захотела, я могла бы прикоснуться к ней. Передвинуть ее. Придвинуть ближе. Прямо сюда.

Я протянула руку. Она дрожала. Искан смотрел на меня, ни на мгновение не отрывая глаз от моего лица. Я провела пальцами по его смерти, легко, словно играя на цинне. Он резко вздохнул.

Рука моя опустилась. Я взглянула ему прямо в глаза. Он понял – в ту минуту он понял, какой властью над ним я обладаю, что я могла бы сделать. Что именно в тот момент решила не делать.

– Я ухожу домой, – сказала я, и мой голос прозвучал так мощно, что Искан попятился. Повернувшись, я пошла прочь.

* * *

В течение трех последующих дней ребенок покинул мое тело. То время я помню смутно. Горячка свирепствовала в моем теле, сжигая остатки моей любви. Помню кровь, много крови. Помню отчаяние матери. Помню шепот голосов, помню холодную воду с мятой, помню теплые повязки с золотым корнем, помню поспешные шаги.

На четвертый день горячка отступила. Я лежала в постели на новых чистых перинах. Агин сидела в ногах кровати, глядя на свои руки.

– Я боялась, что ты умрешь. Что ты сотворила?

Я отвернулась.

– Мать знает?

– Она родила четверых детей. Как ты думаешь?

Голос Агин звучал сурово.

– Ты презираешь меня?

Я не могла заставить себя взглянуть на нее.

Она вздохнула.

– Нет, сестра моя. Но я сердита на тебя. Почему ты ничего не сказала? Ты не должна была так поступать с собой! Ты должна была поговорить с отцом. Он мог бы заставить его жениться на тебе.

Но по ее голосу я слышала, что она сама не верит в свои слова.

– Никто не может заставить этого человека. Он не женится на мне. Никогда. Теперь я это знаю. Я свободна от него. Больше никогда не стану встречаться с ним. Клянусь.

Она провела рукой по моему одеялу.

– Я рада это слышать. Он приходил сюда.

Словно бы весь воздух вышел из моих легких. Я не могла выдавить из себя ни звука.

– У него хватило наглости приехать сюда и сидеть с отцом и матерью. Его очень волновало твое состояние. Он спрашивал. Желал знать. Отец ни о чем не подозревает, так что он принимал его вместе с Тихе как дорогого гостя. Мать не могла оставаться с ним в одной комнате, так что мне пришлось подавать им еду. Он посмотрел на меня…

Она поежилась.

– Раньше я никогда этого не замечала. Казалось, он видит меня насквозь. Может сделать со мной что-то одним взглядом.

Она покачала головой.

– Я так рада, что ты теперь свободна от него. Из этого не могло получиться ничего хорошего. Я это видела с самого начала.

Внезапно она поднялась и подошла к изголовью кровати. Наклонилась и обняла меня. Даже не помню, обнимались ли мы с ней с тех пор, как были совсем маленькими девочками и спали в одной кровати. Тогда мы часто лежали, обнявшись, защищая друг друга от страхов ночи. Теперь она приложила губы к моим волосам, потускневшим от жира и пота.

– Жизнь идет вперед, вот увидишь. Пройдет время, и однажды ты снова будешь счастлива.

Когда она встала, собираясь уходить, я посмотрела на нее.

– Это сделала не я, – я обвела единым жестом себя, кровать – все, что произошло со мной. – Это он.

Агин поежилась.

– Тогда тебе повезло, что ты дешево отделалась.

Я проводила ее глазами, когда она вышла из моей комнаты. Меня охватило горе, но оно было смешано с облегчением. Дешево отделалась. Я свободна.

Так я думала тогда.

* * *

На следующий день я проснулась, ощущая шум во всем теле. В доме было тихо, хотя солнце стояло уже высоко на небе. Весна уже сменилась летом, даже через опущенные шторы я ощущала, что за окном жаркий день.

Я села в постели. Тело казалось слабым, трудно было собрать достаточно сил, чтобы подняться. Наконец я встала, держась за стену. От шума во всем теле я буквально оглохла и не понимала, действительно ли в доме тихо, или же у меня что-то со слухом. Все дрожало и вибрировало, словно я по-прежнему могла видеть все, что было, и разные варианты будущего, которое еще не настало. Стены казались прозрачными. За ними я видела другие стены – они принадлежали другому зданию, куда больше и роскошнее, чем наш дом. Среди них двигались люди в дорогих одеждах, их полупрозрачные образы проплывали мимо, сияя красными, золотыми и синими тканями. Все это были женщины. Когда я протянула руку к одной из них, молодой женщине с черными, как воронье крыло, волосами, прихваченными двумя гребнями, мои пальцы прошли через ее руку. На мгновение мне показалось, что она смотрит прямо на меня. Потом она исчезла, растаяли и все остальные видения. Вокруг меня снова был мой дом. Дыхание трудно вырывалось из груди, по спине стекал липкий пот.

– Агин! – осторожно позвала я, и мой голос отдался гулом у меня в ушах. – Мать?

Ответа не последовало. Дождавшись, пока дыхание мое стало более ровным, я медленно пошла к двери, изо всех сил стараясь удержаться на ногах.

Терраса на втором этаже была пуста. Дверь в спальню матери и отца стояла нараспашку. Опираясь о стену, я подошла к ней.

На краю постели спиной ко мне сидела Лехан. Ее блестящие волосы свободными локонами падали на ее тоненькую спину. Постель, на которой она сидела, была не застелена, сестра держала что-то в руках. Шторы по-прежнему были задернуты, в комнате царил мрак.

Я сделала несколько неуверенных шагов вглубь комнаты. Лехан не могла не услышать мои шаги, но не обернулась.

– Надо впустить хоть немного света, – проговорила я. В горле у меня пересохло, голос прозвучал хрипло.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я поняла, что держит в руках Лехан. Руку. Узенькую руку, которую я слишком хорошо знала. Руку матери. И тут я заметила: кровать не просто не застелена, в ней кто-то лежит. Мать и отец. Бок о бок. Воздух задрожал, я увидела последнее видение в воде Анджи – мать-старушка и отец-старик, в окружении внуков, на склоне лет, на пороге смерти. Но эту смерть у них отняли. Ее приблизили чьи-то ловкие пальцы. Переместили в сегодняшний день. Потом видение исчезло.

– Они умерли ночью. Все.

Слабый голос Лехан показался мне чужим. Он доносился из какого-то далекого места, где она никогда раньше не бывала. До сегодняшнего дня.

Я почувствовала, как все рухнуло. Смысл ее слов сразу дошел до меня. Я все поняла. Тем не менее я услышала свой голос, спрашивающий:

– Все?

– Тихе и Агин лежат мертвые в своих постелях. Большинство наших слуг тоже. Те, кто не умер, спешно бежали из этого дома смерти.

В ее голосе не было ни малейшего чувства. Он был холоден и тверд, как сталь.

Я не ответила ей. Поспешила в комнату Агин так быстро, как могла. Нашла ее там – она лежала, закрыв глаза, сжав руки на одеяле. Выглядело все так, будто она спит. Я опустилась на кровать рядом с ней. Легла вплотную к ней, обняла ее одной рукой.

Агин, сестра моя. Всегда заботившаяся обо мне и Лехан. Всегда думавшая о других. Тихе, наш прекрасный гордый брат. Отец и мать. Мертвые. Это я привела смерть в наш дом. По моей вине оборвалась их жизнь. Я раскрыла Искану тайну Анджи. Показала ему, как можно использовать уаки, запретную воду. Я не понимала, почему я все еще жива. Он решил, что я все равно умру, когда я лежала, больная и ослабленная?

Я пожалела, что не умерла с ребенком, покинувшим мое тело.

И сожалею об этом уже сорок лет.

Нас нашли соседи. Бежавшие в панике слуги разнесли новость о доме смерти, и старейшие друзья моих родителей осмелились прийти, чтобы посмотреть, не остался ли в доме кто-нибудь живой после такой страшной болезни. Они забрали нас к себе, позаботились о нас, помогли нам похоронить мертвых. Приехала наша тетушка, и после того, как мать, отца, Тихе и Агин похоронили на вершине холма, она забрала нас к себе в дом. Мы с Лехан были не в состоянии делать что бы то ни было. Даже почти не разговаривали друг с другом. Утром мы одевались, ели то, что перед нами ставили, отвечали, когда к нам обращались, а с наступлением тьмы ложились в одну постель, но Лехан стала мне как чужая. Не знаю, почему мы не могли найти утешение друг в друге. Вероятно, моя вина была слишком тяжела. Ее горе слишком огромно. Наша тетушка и наши двоюродные братья и сестры обращались с нами осторожно и уважительно, но в непроглядном тумане горя и тоски я понимала, что мы не можем остаться у них в доме насовсем. Однако я не понимала, куда нам податься.

Однажды утром мы с Лехан, наша тетушка и наша двоюродная сестра Эхке сидели в тенистой комнате и вышивали, когда вошел один из слуг тетушки.

– Искан ак Хонта-че, – объявил он и придержал дверь.

Экхе с любопытством подняла голову, а Лехан отложила свое вышивание. Тетушка поднялась, чтобы встретить гостя, многократно поклонилась ему, велела слугам принести ледяной чай и пирожные. Я продолжала шить, не решаясь поднять глаз. Он пришел, чтобы убить меня. Он мог это сделать без особого труда. Без угрызений совести. Сердце мое билось так часто, что руки тряслись. Я слышала, как он своим мягким голосом выражает соболезнования. Может быть, все быстро закончится? И потом мне не придется больше страдать. Оплакивать родных. Нести всю свою безграничную вину. Я подняла глаза.

Он стоял перед Лехан, склонив голову, словно от горя, а моя сестра смотрела на него блестящими глазами.

– Твои мать и отец, Лехан-чо, были лучшими людьми, с которыми я когда-либо встречался. Они были мне так же дороги, как и мои собственные родители. Я надеялся, что со временем они станут и моими родителями тоже. – Он заговорил громче, словно желая охватить всех присутствующих, и взял руку Лехан. – Я мечтал жениться на их младшей дочери Лехан. Но после той ужасной трагедии, которая постигла семью, я больше не могу думать об этом.

Мой двоюродная сестра Экхе испуганно охнула, а тетушка поспешно поднялась.

– Позвольте мне позвать моего мужа. Глава семьи должен присутствовать.

Искан кивнул, не выпуская руки Лехан. В эту минуту он посмотрел на меня, прямо мне в глаза. В его взгляде читалось предупреждение. Угроза.

Вернулась тетушка со своим мужем Нетомо. Они уселись вокруг низенького стола, на который слуги поставили еду и напитки. Я не смогла подняться с места, Искан тоже не стал садиться, а остался стоять, держа руку Лехан в своей. Я не могла отвести от него глаз. Как воробушек, знающий, что ястреб в любой момент может напасть на него.

– Между мной и Маликом ак Сангуй-чо не был заключен никакой договор, как и между моим отцом и отцом Лехан. Но мои намерения были очевидны в течение всего прошедшего года. Я ждал лишь момента, когда займу такое положение при дворе правителя, что смогу взять жену. Но теперь я чувствую, что моими поступками должен управлять долг, который превыше моих чувств.

Нежно посмотрев на Лехан, он улыбнулся ей грустной улыбкой.

– Две девушки одни пережили страшную болезнь, покосившую всех обитателей их хозяйства. Я чувствую на себе обязанность позаботиться о них обеих таким образом, чтобы их жизнь и привычки пострадали как можно меньше.

Он выпустил руку Лехан и повернулся ко мне. Я не могла даже моргнуть. Его взгляд буравил меня, преисполненный невысказанного. Он сделал шаг ко мне, и я вцепилась в свое вышивание. Только бы он не взял меня за руку. Если он прикоснется ко мне, я не выдержу.

– Кабира ак Малик-чо. Ты единственная наследница своего отца, так как у него нет братьев и других родственников мужского пола. Выходи за меня замуж, и я позабочусь о твоей любимой сестре Лехан. Через этот брак она станет и моей сестрой. Мы сможем жить в доме вашего отца, я буду вести его хозяйство, ваша жизнь сможет продолжаться, как раньше. Вам не придется расставаться – думаю, вы обе это оцените. Я позабочусь о том, чтобы вы ни в чем не испытывали нужды и чтобы с вами не случилось ничего плохого. Ни с одной из вас.

Произнося последние слова, он вперил в меня взгляд. Глаза его были полны гнева. Поскольку он стоял спиной ко всем остальным, они не видели выражения его лица. Но я видела. И я все поняла.

Если я не сделаю так, как он сказал, умру не только я. Он убьет и Лехан. Все это он сделал ради источника. Ради того, чтобы добраться до воды Анджи. И он готов на все, чтобы присвоить себе источник.

Я не могла выдавить из себя ни звука. Умом я понимала, что именно должна ответить, но не могла заставить свои губы выговорить эти слова. Нетомо, муж моей тетушки, подошел и встал рядом с Исканом. Он потирал руки. Породниться с сыном визиря! Такую возможность он точно не собирался упускать.

– Это последовало так неожиданно. Прости смущение нашей юной родственницы. Но я знаю, что она понимает всю щедрость этого предложения, и не может быть никаких сомнений в том, что она ответит. Не так ли, Кабира?

Я опустила голову в знак повиновения. Все восприняли это как согласие, Нетомо похлопал Искана по плечу и поздравил, а тетушка велела принести вина и кубки. Вскоре мы уже стояли в круг и поднимали тост за счастье и процветание молодых. Глядя на меня, Искан поднял свой алый кубок, а потом наклонился ко мне, чтобы что-то шепнуть мне на ухо. Все захихикали и заулыбались, словно это самая естественная вещь на свете – молодой мужчина шепчет тайны на ушко своей избраннице.

– Тебе не следует меня опасаться, Кабира. Если ты будешь делать все в точности, как я скажу, вам с твоей прекрасной сестрой ничто не грозит. Ты поняла?

Я кивнула.

– Отлично. Первое, что я требую, – чтобы ты больше никогда не говорила об источнике и его силе ни с кем. Ты больше никогда не пойдешь к нему. Я увижу, если ты нарушишь мой запрет, Кабира. Анджи теперь принадлежит мне.

Голос его звучал нежно и задушевно – как и положено для тайных бесед двух возлюбленных. Никто не заподозрил, что его слова полны яда и угроз. Он обернулся к Нетомо.

– Я желаю, чтобы свадьба состоялась как можно скорее – так, чтобы обе девушки смогли вернуться в свой дом.

– Разумеется! – закивал моя дядя. – До следующего полнолуния. У меня есть ключи от двора моего покойного свояка. Ты наверняка захочешь привести тем временем в порядок свой новый дом.

Искан улыбнулся. Он все улыбался и улыбался в тот день – улыбался Лехан и улыбался мне, но только я видела, что скрывается за всеми этими улыбками.

О периоде, предшествовавшем свадьбе, я мало что помню. Наверняка шли обширные приготовления, но мое участие в них не предполагалось. Большую часть времени я проводила в нашей с Лехан комнате, где бродила кругами, как дикий зверь в клетке. Я пыталась сообразить, как мне выбраться из западни, но не находила выхода. Ничто не могло обеспечить Лехан безопасность, защитить ее от зла Искана.

Помню один вечер, когда Лехан пришла в нашу комнату, собираясь ложиться. Сидя перед зеркалом, она расчесывала свои длинные волосы, молча следя за моими нервозными передвижениями по комнате. Наконец она вздохнула и отложила щетку.

– Что с тобой такое? Ты ведешь себя так, словно Нетомо выдает тебя замуж за беззубого плешивого старика, а не за красивого сына визиря, который желает тебе и мне только добра. Если кому-то и следует выкручивать руки от горя, так уж мне.

Я замерла и уставилась на нее. Она покачала головой, на ее идеальной коже выступил легкий румянец.

– Да, ведь на самом деле выйти за него замуж должна была я.

Слова повисли в воздухе между нами, словно острые осколки стекла.

– Но… ведь ты всегда говорила, что он тебе не нравится.

– Да, так и было.

Она посмотрела на свои руки. Красивый румянец по-прежнему играл у нее на щеках.

– Но ведь он – сын визиря. Человек, которому уготовано прекрасное будущее. Это была бы прекрасная партия. И к тому же он так добр к нам. Прекрасный человек.

– Лехан, он само зло!

Упав перед ней на колени, я пыталась подбирать слова, чтобы предупредить ее, не подвергая опасности.

– Не верь ему. Он не собирался жениться на тебе. Отец сам говорил – Искан ни словом не обмолвился об этом. Он задумал зло. О, Лехан, мы должны бежать. Вместе. Может быть, прямо сегодня ночью?

Во мне пробудилась надежда. Бежать – да! Почему я не подумала об этом раньше? Далеко-далеко, где нас не достанут видения Анджи, и Искан нас не найдет.

Сестра побледнела, взглянула на меня с отвращением.

– Он не собирался на мне жениться? Стало быть, он приезжал к нам ради тебя? Вот что ты вбила себе в голову?

– Да, именно так и было, Лехан, но не так, как ты думаешь. Он…

Она прервала меня.

– Никогда не думала, Кабира, что ты падешь так низко.

Голос ее был холоден, она встала и провела руками по своему телу, словно желая счистить с себя мои слова.

– Отец и мать знали это. Все знали это. Сам Искан это говорит. Он хотел жениться на мне. А теперь он хочет позаботиться о нас обеих наилучшим образом. Зачем мне бежать от того, что хочет вернуть мне родительский дом? Я тоскую по нему так, что меня просто разрывает на куски, понимаешь, Кабира? Я хочу ходить по тем комнатам, где ходила мать, и держать в руках предметы, к которым прикасалась Агин. Хочу снова оказать рядом с ними. А ты…

Ее лицо выражало отвращение.

– А ты совсем спятила. Ты не заслуживаешь такого прекрасного мужа. Я попрошу тетушку, чтобы меня положили спать в комнате Экхе. Будущей невесте полезно побыть в одиночестве.

Прежде чем я успела хоть что-нибудь сказать, она вылетела из комнаты, оставив меня одну.

* * *

В полном соответствии с давними традициями наша с Исканом свадьба проходила на погребальном холме в окрестностях Ареко, где были похоронены предки Искана. Мы стояли перед небольшой пагодой, где осуществлялись жертвоприношения духам и обменивались традиционными троекратными подарками между его и моей семьей. Лехан держала корзины с подарками. Достав из корзины бутылку сливового вина в знак счастья, серебряную нить в знак усердия и мешочек семян бао в знак плодородия, я протянула все это Искану. Он принял подарки и передал кому-то из своих двоюродных братьев, а потом поклонился Лехан. Она улыбнулась ему так, что отчетливо проступили ямочки у нее на щеках, и протянула другую корзину. Искан достал из нее серебряную монету в знак богатства, виноградную гроздь в знак изобилия, кору ханамового дерева в знак здоровья, уксус в знак мудрости и стальной гвоздь, чтобы построить нашу жизнь, и протянул все это мне. Я приняла подарки, и тут Лехан протянула последний подарок – пирог из орехов и меда, который мы разломили пополам и съели по половине. Это означало, что теперь мы муж и жена. Однако союз не был провозглашен до конца. Это произошло только после праздника, проходившего в доме нашего отца, ныне принадлежавшего Искану. Немногочисленные гости угощались яствами, приготовленными тетушкой, слушали музыкантов моего отца и танцевали под фонариками, развешанными по всему внутреннему двору. А когда последняя песня была спета и последний глоток вина выпит, Искан привел меня в спальню матери и отца и подвел к брачному ложу. Кровать была новая. Искан велел сжечь всю мебель и все ткани в доме, «чтобы выгнать болезнь, унесшую столько жизней», но это не имело значения. Мне все равно казалось, что это все та же кровать, в которой умерли отец и мать, – мои родители, которых он убил. Я не могла заставить себя даже присесть на край постели, а осталась стоять в дверях.

Искан оглядел комнату и с довольным видом кивнул.

– Смотри-ка, мой отец подарил нам настоящую картину Лиау ак Тиве-чи в качестве свадебного подарка.

Он указал на расписную ширму, стоявшую возле кровати.

– За нее можно купить пять лошадей в полной военной сбруе. Я наполнил дом драгоценными произведениями искусства и изящной мебелью. Теперь это дом, достойный сына визиря.

Он уселся на кровать, закинув одну ногу на другую.

– Но я намерен произвести и другие улучшения, – продолжал он. – Например, вокруг погребального холма будет построена стена. А перед источником – дверь. С замком.

Он улыбнулся.

– И это только начало. Я видел великие дела, Кабира. Потрясающее будущее. Пройдет несколько лет, и ты не узнаешь двор своего отца. Я пью воду Анджи каждую ночь, когда она хороша, и наблюдаю ее видения в каждое полнолуние. С каждым лунным месяцем узор проступает все отчетливее. От меня требуется лишь подтолкнуть кое-где события, дернуть за ниточки – мое блестящее будущее приближается.

Он понизил голос.

– А вот пить черную воду, уаки, эти нечто совсем другое. От нее меня переполняют силы. Власть над жизнью и смертью. Ты и сама знаешь, Кабира, ведь ты пробовала ее. Черная вода Анджи – мое оружие, при помощи которого я создаю самого себя, каким намерен стать, моя птичка.

Он улыбнулся, словно выражая сочувствие, и склонил голову набок.

– Но ты никогда больше не выпьешь из него, жена моя. А теперь настала пора тебе стать женой моей и по плоти.

Ранее он не раз брал меня, но эта ночь была непохожа на все предыдущие. Он откровенно наслаждался возможности унизить меня, причинить мне боль. Он растягивал удовольствие. И утром, когда его родственницы пришли в нашу спальню, чтобы удостовериться в том, что кровь невинности пролилась на наши простыни, они нашли немало свежей крови. Она вылилась из нескольких ран на моем теле.

* * *

Он запретил мне выходить. Запретил разговаривать с кем бы то ни было, кроме него и Лехан, а Лехан со мной больше не разговаривала. Обращаться к слугам мне не разрешалось, а Искану мне нечего было сказать. Так что мой голос ослаб, я замолчала. Тишину моей комнаты нарушал шум, когда рабочие возводили стену вокруг холма и ставили дверь напротив Анджи. Когда все был закончено, он, смеясь, показал мне ключ.

– Теперь источник и вправду принадлежит только мне! Даже сам правитель не сможет добраться до его тайн. Он как красивая женщина, которая открывается только одному мужчине – своему возлюбленному. И хочет только меня. И каждый раз с готовностью показывает мне свою тайну до последней складочки.

Он брал меня каждую ночь.

– Сыновей, Кабира, – сказал он однажды ночью, вытирая со своих пальцев мою кровь. – Власть мужчины измеряется его сыновьями. Никто другой не будет ему истинно предан. Никто не может стать его длинной рукой. На союзы, созданные за счет выдачи замуж дочерей, полагаться нельзя. Я буду брать тебя, пока не посею в твоем чреве будущего сына.

Я перестала думать, перестала надеяться, перестала сопротивляться. Не знаю, сколько прошло времени, – я больше не считала дни и ночи. Я перестала заботиться о чистоте и внешности, но ничто не отвращало его от меня. Мне доставляло определенное удовлетворение видеть на его лице гримасу отвращения. Он перестал улыбаться, но не перестал приходить ко мне. Его высокомерная самоуверенность сменилась гневным упорством. И каждый раз, когда у меня наступало ежемесячное кровотечение, это приводило его в ярость.

– У меня не остается сил на других женщин! – крикнул он мне в одну из ночей. – Думаешь, это для меня удовольствие? Мне нужен сын, ты, трижды проклятая пустыня!

В конце концов я понесла. Я была молода, мое тело не подчинялось моей воле. Он тут же спросил Анджи о поле ребенка. Это оказалась девочка.

Он изгнал ее из моего тела черной водой Анджи.

Девочек он мне не оставлял.

Когда я наконец забеременела сыном, я уже была женой Искана куда больше года. Только когда Анджи сказал ему, что ребенок у меня в животе – тот, кого он так давно ждал, Искан оставил меня в покое. Несколько лунных месяцев я не видела его. Он проводил время во дворце правителя, где старался сделаться необходимым. В начале беременности я плохо себя чувствовала, и меня радовал покой, внезапно спустившийся на дом. По утрам я подолгу лежала в постели, но в середине дня, с трудом проглотив немного еды, спускалась во внутренний двор. Его мне по-прежнему разрешалось посещать. Там я и сидела, наслаждаясь запахами ранней весны, цветами в горшках под сенью ивы и песнями птиц. Впервые за два года я хоть в чем-то находила удовольствие. Сын у меня во чреве снова вернул жизни смысл. Меня не волновало, что это сын Искана. Во мне зародилась новая жизнь – возможность искупить вину за все те жизни, которые были у меня на совести.

Лехан я видела редко. Она была занята хозяйством, которое я запустила в своей апатии, а особенно сейчас, когда тошнота отнимала у меня все силы, делая меня равнодушной. За окнами, открытыми во двор, я слышала ее голос, отдававший приказания слугам, за какую работу им следует взяться. Она переходила из одной комнаты в другую, организуя все, что необходимо было делать, чтобы поддерживать хозяйство такого размера. Я все больше отмечала, сколько всего она делает. Рано утром я слышала, как она задает уроки работникам, отправляющимся на поля и в рощи пряностей. На самом деле это полагалось делать хозяину, но Искан не возвращался. Когда моя младшая сестра всему этому научилась? Никто, похоже, не ставил под сомнение ее авторитет, и везде я видела приметы образцового хозяйства: в комнатах царила идеальная чистота, растения во внутреннем дворе были ухожены, а еда, которую приносили мне в комнату, была вкусная и разнообразная, без всякого намека на расточительство. Я пыталась поговорить со служанками – теперь, когда Искан был в отъезде, я решилась на это, но служанки, обслуживавшие меня, все были мне незнакомы и обменивались со мной лишь поверхностными фразами вежливости.

Однажды во второй половине дня, когда я сидела во дворе, приложив руки к животу, наслаждаясь первыми шевелениями малыша, из дома поспешно выбежала Лехан, неся в руках рулон зеленой шелковой материи. Заметив меня, она остановилась, словно собираясь снова вернуться в дом.

– Лехан, – я протянула к ней руку. – Посиди со мной немного.

Поскольку она не пошевелилась, рука моя упала.

– Мы не можем снова помириться? Я прошу прощения за все, что сказала тогда.

Я чувствовала себя чудовищно одинокой. Беременность была мне в радость, но одновременно и пугала меня. Мне не с кем было поделиться. Не было рядом матери, чтобы спросить совета. От всей семьи осталась только Лехан.

Медленно подойдя к скамейке, на которой я сидела, она опустилась на самый дальний краешек. Ткань она положила себе на колени.

– Что это у тебя? – любезно спросила я. – Ты собираешься сшить себе новую куртку?

Лехан погладила материю пальцами. Поначалу я подумала, что она вовсе не собирается со мной разговаривать. Но потом она набрала в легкие воздуха.

– Брат Искан прислал это из Ареко сегодня утром. Он хочет, чтобы я сшила новые подушки для солнечной комнаты.

Некоторое время я сидела молча, оглушенная этой новостью.

– Очень красивая ткань, – выдавила я из себя наконец. – Необычный цвет.

Лехан кивнула и улыбнулась, глядя на ткань.

– Она прекрасно подойдет к зеленым глазированным вазам, которые мы с ним выбрали. Искан закупил их в пустыне Майко. Их обжигают в пустынном песке.

– Так ты… ты много помогала ему, выбирая обстановку для дома?

Она не поднимала на меня глаза.

– Да. У нас похожие вкусы, – ответила она, словно обороняясь. – И его не смущают расходы. Он говорит, что я все могу обставить, как захочу.

Я не знала, что сказать. Искан обращался с Лехан как со своей женой. А она охотно приняла на себя роль жены. Я же оставалась неизбежным злом. Вместе с тем мне не в чем было обвинить Лехан. Ведь к этой задаче ее и готовили: быть женой и хозяйкой, заботящейся о доме и хозяйстве. Этому нас, девочек, учили еще с детства. Но я с этой ролью не справилась.

Лехан истолковала мое молчание как осуждение. Резко поднявшись, она повернула ко мне раскрасневшееся лицо.

– Посмотри на себя! Когда ты в последний раз мылась? Или меняла одежду? От тебя ужасно пахнет. Ты пятно стыда на нашей семье! Ничего удивительного, что Искан держится от тебя подальше, когда ты наконец-то ждешь его ребенка. В последние разы он едва мог заставить себя зайти к тебе. Заходил ко мне, чтобы собраться с силами. Мне приходилось помогать ему.

Она зажала себе рот рукой, словно не верила, что произнесла эти последние слова вслух. Глаза ее округлились от страха.

– Берегись, сестра моя, – медленно проговорила я. – Ты не знаешь, с чем играешь.

Я не рассердилась. Чувствовала только тоску и горе. И не знала, как вызволить Лехан из когтей Искана.

Повернувшись, она убежала в дом. Я долго сидела, глядя на открытую дверь, словно силой своего взгляда могла заставить ее вернуться. Это я привела ее в дом Искана. По моей вине она теперь в опасности. Уаки из источника Анджи осталась со мной, текла у меня в жилах. В детстве я часто ощущала, как вода источника придавала мне сил, хотя прошло уже много лунных месяцев с тех пор, как я в последний раз пробовала ее. Теперь мне казалось, что я не смогу отмыться от этой грязи, пульсирующей в моих собственных жилах. Я всех утащу за собой в зловонную навозную лужу. Даже моего неродившегося ребенка.

* * *

Меня мало радовала мысль о рождении сына. Но и страх по поводу беременности и родов улетучился. Если я умру, то освобожусь от всей этой вины и боли. Время родов приближалось, а со мной и ребенком все было в порядке. Искан вернулся домой поздним вечером при полнолунии. Думаю, он не мог больше находиться далеко от Анджи. Ему нужны были сила и видения источника. Я слышала, как голос Искана движется по дому, проверяя, все ли в порядке. Везде ему аккомпанировал звонкий голос Лехан, которая рассказывала и поясняла, что она устроила в его отсутствие. Затем в открытое окно моей комнаты полились звуки цинны и тилана. Они сидели, ели и пили в тенистой комнате. Я могла спуститься к ним. Никто не помешал бы мне. Наверняка они ели изысканные сладости, привезенные Исканом из Ареко.

Лежа в постели, я гладила свой натянутый, как барабан, живот, подпевая музыке. Это была старинная мелодия, которую очень любила моя мать. Я не хотела садиться за один стол с ее убийцей.

После полуночи я проснулась от того, что в мою комнату вошел Искан. В руке он держал зажженную лампу, которую поставил на стол рядом с моей кроватью. Я приподнялась на подушках, но он не обратил на меня никакого внимания.

– Вот оно что, – он поморщился. – И запах. Все как сказала Лехан. Ты совсем перестала заботиться о себе? Помни, что ты мать моего будущего сына.

– Ему неважно, как я выгляжу, – ответила я.

Искан фыркнул, но потом подошел к постели. Остановился и стал смотреть на меня своими пристальными темными глазами.

– С ребенком все хорошо?

Я нехотя кивнула.

– Скоро пора ему родиться?

– Думаю, да. Ты не позволяешь мне поговорить с опытной женщиной, у которой я могла бы спросить совета, но явно уже скоро.

– Да-да, тебе нужна повитуха. Это надо устроить.

Он произнес это без всякого интереса, словно упоминая еще одну вещь, о которой надо позаботится ради безопасности наследника. Он потянулся, как кот.

– В моих жилах течет сила Анджи. Как мне не хватало воды источника! Как я скучал по его силе и видениям. Слишком много было всего, о чем следовало подумать в Ареко и при дворе. Анджи пришлось подождать. Но теперь мой час настал, Кабира.

Он улыбнулся и сел на край кровати. Он имел в виду меня? И испуганно обхватила руками живот.

– Теперь у меня много союзников, – продолжал он. – Много тех, в чьих интересах мое возвышение и приход к власти. Пора мне стать визирем.

– А как же твой отец? – спросила я, вспомнив седого доброжелательного мужчину, присутствовавшего на свадьбе.

– Он стар, – Искан широко улыбнулся. – Предполагаю, что его смерть уже близка. Можно даже сказать, что я видел ее.

Он засмеялся своей шутке, а у меня перехватило дыхание. Он говорил о самом страшном уаки – убийстве отца. Заметив, что я все поняла, он кивнул мне, словно мы оба знали какую-то приятную тайну.

– Нужно лишь дождаться, пока уаки Анджи станет сильнее всего. Тогда я напьюсь из источника и навещу своего отца, а на следующий день его найдут мертвым, и никто не подумает ничего другого, кроме как пришел черед старику отправляться на покой.

Он ухмыльнулся.

– Конечно же, я видел его настоящую смерть. Ты себе не представляешь, как далеко в будущем она находится! Этот старик долговечен, как черепаха. Мне придется потрудиться, чтобы приблизить его смерть.

Сложив руки за головой, он лениво прислонился к столбу в изголовье кровати. Свет лампы отражался в его блестящих волосах и начищенных пуговицах. Молодой человек, не знающий забот, привыкший получать все, что пожелает.

– Когда же я стану визирем, начнется моя настоящая работа. Я стану самым могущественным человеком во всей Каренокои. Могущественнее, чем кто-либо может себе представить. Влиятельнее самого правителя.

Только теперь он заметил, что я обхватила живот руками, словно пытаясь защитить его. Заметив мою позу, он состроил недовольную гримасу.

– Не льсти самой себе. Зачем мне возиться с тобой теперь, когда ты выполнила свой долг?

Соскочив с постели, он вышел из комнаты так же неожиданно, как и появился, оставив мне лампу, запах вина и дубленой кожи. Я поспешно погасила лампу, не желая даже видеть то место на постели, где он сидел, смятое им одеяло, ямку, образовавшуюся под его тяжестью. Я спряталась в подушках. Постепенно биение моего сердца успокоилось. Меня больше не волновало, чем он занят, как и то, останусь я в живых или умру. Однако я все равно боялась его. Более того, в глубине души мне было стыдно. Я стыдилась того, что теперь он смотрит на меня с отвращением – тот, чей взгляд заставлял меня почувствовать себя самой красивой девушкой во всей стране Каренокои.

Окно мое стояло нараспашку, через него я могла слышать, как фыркают лошади в конюшне. Среди бархатной ночи квакали лягушки. Где-то стрекотала цикада. Я отдалась этим ночным звукам, несущим покой.

И тут до меня донесся иной звук, слишком хорошо мне знакомый. Звук, который издавал он. Он донесся из соседней комнаты. Из комнаты Лехан. Я рывком села – и вот он зазвучал снова. Глубокий стон наслаждения. Он взял ее! Мою сестру – он изнасиловал ее, в это просто невозможно поверить, это нельзя допустить, я должна что-то сделать, должна спасти ее! Оглядевшись вокруг в поисках оружия и не найдя ничего подходящего, я выскочила из комнаты, с пустыми руками, тяжелевшая от ребенка в животе. Что-то я должна предпринять. Закричать, позвать слуг. Брать сестру своей жены – это уаки, это считается инцестом.

Но у двери в комнату Лехан я услышала новый звук. Стон. Тяжелое дыхание. Ее звуки. Не звуки борьбы или страха. Звуки страсти, каких сама я никогда не издавала. Она наслаждалась. Она хотела этого.

Я прижала к губам кулак, чтобы сдержать рвавшийся наружу крик. Медленно отступила назад в свою комнату, а в ушах у меня все еще звенел стон наслаждения Лехан.

После этого я слышала Лехан и Искана почти каждую ночь. Даже в ту ночь, когда рожала своего первого сына. Утром, когда я промучилась уже много часов, Искан позвал повитуху. Все закончилось только следующей ночью. И вот Корин лежал у моей груди, и среди полного изнеможения я ощущала первое зернышко счастья. Он был весь мой, прекрасный маленький мальчик с длинными темными ресницами и нахмуренными бровками. Несмотря на долгие и тяжелые роды, он был целехонек и здоров. Его маленькие мягкие ручки, его глаза…

Нет, я не могу об этом писать.

Десять дней позволил мне Искан пробыть с Корином. Десять кратких дней я держала его на руках, кормила своим молоком, вдыхала его запах, была для него всем. На десятый день Искан поселил в наш дом свою мать и кормилицу, чтобы заботиться о Корине. Своими руками Искан вырвал у меня из рук мальчика, и об этом я тоже не могу больше писать. Но я никогда не забуду свою первую настоящую встречу с его матерью, Изани – как она взяла моего сына на руки и держала его так, будто он принадлежал ей, будто родился на свет из ее тела, и как она с гордостью заявила сыну: она будет воспитывать внука так, чтобы он стал в точности как его отец. В мою сторону она даже не посмотрела.

Через несколько дней после того, как у меня отняли Корина, ко мне пришла Лехан. Все это время я не покидала своей комнаты: Искан запер дверь за Изани, когда она унесла Корина. Все это время ко мне заходили служанки, опорожняли мой ночной сосуд и приносили мне еду, к которой я не притрагивалась. Остановившись в дверях, сестра долго смотрела на меня. Я сидела, скрючившись, у стены. Большую часть своего времени я проводила там. Постель стала той постелью, где я дала жизнь Корину. В ней я больше не могла лежать. На Лехан я даже не обратила внимания, пока она не заговорила.

– Он позволит тебе встретиться с Корином, если ты возьмешь себя в руки, – сказала она. В ее голосе смешались презрение и сочувствие.

Я подняла глаза, но она отвела взгляд. Пальцами она вертела кольцо на левой руке – большой зеленый камень, обрамленный в золото. Наверняка подарок Искана. До этого момента я испытывала лишь отчаяние и бездонную скорбь, но сейчас во мне вдруг зажглась пылающая ненависть – с такой силой, что меня затрясло. Я многое хотела сказать, но от сильных чувств горло у меня сдавило, все слова застряли в нем.

– Кабира, ты вела себя как сумасшедшая. Ты ведь понимаешь, что он заботится о благе своего сына? Неуравновешенна мать может повредить своему сыну или еще что похуже.

Но она сама не верила своим словам. Иначе она посмотрела бы мне в глаза.

– Ты знаешь, с кем проводишь каждую ночь?

Слова обожгли мне горло, совершенно израненное после долгих ночей, когда я кричала и выла. Не сводя глаз с Лехан, я встала на ноги. Кожа у меня на костяшках пальцев вновь разорвалась, и раны, которые я нанесла себе, когда билась о стену, снова начали кровоточить.

Лехан попятилась и попыталась закрыть за собой дверь, но я оказалась быстрее ее – кинувшись вперед, словно змея, я успела вставить ногу в дверь, прежде чем она успела ее закрыть. В эту минуту я поняла, что она зашла ко мне, никого не предупредив, – снаружи не ждали слуги. Я распахнула дверь, это оказалось легко – я всегда была сильнее, чем Лехан. Маленькая тоненькая Лехан с блестящими волосами и мерцающей кожей.

– Мало того, что ты пускаешь в свою постель мужа своей сестры, что само по себе уже уаки. Ты спишь с убийцей нашей матери. Ты ложишься с палачом, отнявшим жизнь твоего отца, убившим нашего брата и нашу сестру.

Теперь взгляд Лехан устремился на меня, теперь она встретилась со мной глазами – они стали огромными от ужаса. Схватив ее за руку, я втащила ее обратно в комнату и закрыла за нами двери.

Наклонившись вперед, так что мое лицо оказалось совсем рядом с ее лицом, я заговорила:

– А теперь послушай меня, малышка Лехан, слушай внимательно! Искан заставил меня открыть ему тайны Анджи и нашел новое применение его запретной воде. Благодаря ей он может убивать, не оставляя следов.

Я видела, как брызги моей слюны летят ей на лицо, но сестра не делала никаких попыток утереться.

– Ты безумна, – прошептала она, не сводя глаз с моего лица, как полевка, загипнотизированная ядовитой змеей, не способная пошевелиться.

– Правда? Я безумна? А скажи мне, малышка Лехан, любимая игрушка Искана, визирь еще жив? Или же Искан уже выполнил свой план и убил собственного отца? Может быть, визирь уже заснул вечным сном?

Она побледнела.

– Он… вчера ему прислали гонца с известием, что многоуважаемый визирь… – Она сбилась и едва смогла выговорить последние слова. – Что визирь заснул вечным сном. – Она попыталась отступить от меня. – Но он был старенький. Ты просто угадала.

Я не выпускала ее руку.

– Может быть. Но скажи мне, не навещал ли Искан своего отца накануне смерти? И не было ли это на следующий день после полнолуния?

Ее молчание было мне лучшим ответом. Улыбнувшись, я округлила глаза. Должно быть, в этот момент я действительно выглядела безумной.

– Вот именно. Все именно так, малышка Лехан. А теперь вспомни, луна уменьшалась, когда умерла вся наша семья? Вижу по твоим глазам, что ты помнишь – так оно и было. Помнишь, как я лежала больная, Лехан? В тот раз Искан изгнал из моего тела нашего с ним первого ребенка. Ты думаешь, что только тебя он берет со страстью, но до этого он брал меня много-много раз. А затем убил нашего ребенка, нашу семью и всех девочек, которых я носила под сердцем до Корина. И почему же, как ты думаешь, я вела себя как сумасшедшая?

Теперь она рыдала, плач разрывал ее тело, сопли и слезы текли по ее безукоризненному лицу – о, как мне хотелось, чтобы Искан увидел ее такой! Протянув вперед указательный палец, я поймала ее слезу и слизнула ее, настолько за пределами здравого рассудка я находилась в ту минуту.

– Но… но почему ты вышла за него замуж? – спросила она между всхлипами. – Никто тебя не заставлял! Кабира, почему ты попала к нему в ловушку?

Свободной рукой она схватила меня за руку, вцепилась в меня в полном отчаянии.

Я с удовольствием наблюдала, как исказилось ее лицо, как оно опухло и покраснело, став из прекрасного безобразным!

– Все из-за тебя, разве ты еще не поняла?

Я склонила голову набок.

– Он грозился убить тебя. Но если я сделаю, как он сказал, то он обещал сохранить тебе жизнь. Я сделала это ради тебя, маленькая гадина. В благодарность за это ты отвергла меня, помогла ему отнять у меня моего ребенка. Мертвецы бродят по этому дому. Они видят тебя, видят все твои дела. Слышат тебя. Мать и отец, Агин и Тихе. Ты видишь их перед собой? Хорошо. Подумай о том, чем ты почтила их память. Я пыталась предупредить тебя, и не говори мне, что ничего не знала.

Оторвав от себя ее руку, я оттолкнула сестру. Плюнула на пол у ее ног.

– Одно ты точно знала – что он мой супруг. И ничто этого не отменяет.

Я вытолкала ее вон. Она не сопротивлялась. Захлопнув за ней дверь, я рухнула на пол. Силы разом меня оставили. Я заползла обратно в свой угол и села, обхватив голову руками. На краткий миг я испытала чувство удовлетворения, когда весь мир Лехан рухнул у меня на глазах. Месть растекалась по всему телу как сладчайший мед. Теперь она обжигала горечью губы и горло, и ничто, ничто не приносило облегчения.

Ее нашел Искан. Она повесилась на поясе от старой куртки Агин. Он немедленно догадался о причине, послал за мной и заставил меня снять ее тело, обмыть его и одеть для похорон. Никогда не забуду, как она выглядела. Никогда не забуду, кто виновен в ее смерти.

– Разве ты не видишь, что только вредишь самой себе? – спросил Искан и покачал головой. – Теперь у тебя никого не осталось. Ну хватит, Кабира, перестань упрямиться. Если ты будешь послушной женой, которой должна была бы быть с самого начала, я разрешу тебя встречаться с Корином, буду покупать тебе красивые одежды и украшения. Теперь ты жена визиря. Начинает воплощаться мой большой план. Я намерен расширить дом, дел очень много. И мне нужны еще сыновья. Если ты будешь делать так, как я скажу, то сможешь встречаться с ними часто, и они будут называть тебя матерью.

У меня больше ничего не осталось. Бороться было не за что. Так что я стала Кабирой, первой женой визиря, и так продолжалось сорок лет.

Гараи

Другие рабыни, с которыми я ночевала в одном лагере в Харрере, дали мне один-единственный совет: «Если ты начнешь кричать и царапать его, то только сделаешь себе хуже. Притворись, что наслаждаешься, и ты станешь его фавориткой. Может быть, получишь какие-то привилегии. Это единственное, на что такие, как мы, могут надеяться».

Я надеюсь на большее. Но я все же последовала их совету. Он оказался правильным.

Само собой, я испытывала страх. Я боялась с того момента, как меня взяли в плен. Не решалась сопротивляться. Даже тем мужчинам, явившимся среди ночи, которые пленили меня и моих сестер, пока мы спали. Должно быть, они долго следили за нами. Они напали на нас, когда мы на несколько дней отклонились от остального клана, чтобы собрать лекарственные растения к югу от пустыни Мейрем. Никто из оседлых жителей не решается заходить далеко в пустыню. Там мы были бы в безопасности. Но мы не думали об опасности, не ожидали, что нам что-то угрожает, мы не были начеку. Как я проклинаю себя за это! Ведь я старше всех. Мне следовало бы быть внимательнее.

Мужчины боялись нас. Они верили, что мы могущественные жрицы, способные убить их, произнеся лишь несколько слов. Они были из тех, кто боится всего, чего не понимает. Поэтому они завязали нам рты и скрутили руки. Нас спешно везли на юг, строго на юг, обычно под прикрытием ночи. В северных странах работорговля запрещена. В одной деревне нас продали длинноволосым и бородатым работорговцам с юга. Мы попали в одно место – я слышала, что его называют Харрера – вонючую и отвратительную дыру. Меня разлучили с сестрами. Мы не плакали. У нас не осталось слез.

На невольничьем рынке меня привязали к столбу на возвышении вместе с другими женщинами моего возраста. Все мы были из разных стран, я видела это по цвету их кожи и волос. Я оказалась единственной с белыми волосами и серыми глазами. Мужчины, стоявшие вокруг возвышения, разговаривали друг с другом, указывая на меня.

Начался аукцион. Меня оставили напоследок, желая, чтобы все взоры были устремлены на меня. В Харрере солнце немилосердно, никогда раньше я не переживала подобного зноя. Мои губы пересохли и потрескались, юбка прилипла к ногам от пота.

К возвышению подошел какой-то мужчина, одетый в белые и синие одежды. Высокий и стройный, но широкоплечий, с густыми темными волосами. У него были ярко-красные губы. Он единственный заглянул мне в глаза и долго смотрел. Потом он крикнул мужчине, продававшему меня:

– Как вы заботитесь о своих сокровищах? Вы портите ее красоту на этом палящем солнце. – Он достал свой кошелек. – Назови цену. Я плачу.

Когда мужчина начал что-то бормотать про аукцион, он стал проявлять нетерпение.

– Назови цену, говорю тебе, чтобы я мог забрать свое имущество с этого зноя до того, как оно будет вконец испорчено.

Он наполнил их ладони серебром и золотом – я и не подозревала, что на свете существует столько золота и серебра. И это была моя цена. Такой ценной я оказалась. Потом он стал отдавать приказы. Какой-то мужчина взбежал на возвышение и перерезал веревки. Я упала на колени. Красивый мужчина протянул мне кувшин с холодной водой. Я была не в состоянии поднести его к губам, и он сам держал его у моего рта, пока я пила. Потом сам унес меня на руках прочь с рынка. В тень. В конюшню.

Там он позволил мне отдохнуть и напиться воды, кто-то принес мазь для моей обгоревшей кожи. На следующий день он пришел и посмотрел на меня.

– Ну вот, уже гораздо лучше. Теперь я должен проверить, верно ли поступил, столько заплатив за тебя.

Все закончилось очень быстро. Он остался доволен.

– Женщина, которая знает свое место, не сопротивляется и не молчит с отвращением на лице. К тому же самая красивая женщина, какую я видел. Ты станешь сенсацией в Ареко. Да, могу сказать, что я сделал хорошее вложение. Я с удовольствием дал бы тебе помыться, но мы должны поскорее уезжать. Я провернул несколько сделок, после которых оставаться здесь было бы неразумно.

– Да, мой господин, – ответила я.

Я, Гараи из народа кочевников, назвала его так. У нас нет правителей. Мы подчиняемся только самой земле и ее призывам. Поэтому мы постоянно кочуем, воздаем честь святым местам и стараемся держаться подальше от оседлых. Тех, кто придумал дома и монеты, господ и законы. Человеческие законы на нас не распространяются. Силовые линии земли, ее кровеносные сосуды, направляют нас в наших скитаниях. Земля дарит нам пропитание и защиту, в которой мы нуждаемся. Свою историю мы несем с собой в мифах и преданиях. Наши мудрецы заботятся о нашем духе и теле, ведут нас вперед во время песчаной бури. Но теперь у меня появилось новое «я». И это мое новое «я», новая Гараи имела господина, которому кланялась и подчинялась во всем.

В тот же день мы покинули Харреру. Я сидела в конце каравана на осле с поклажей вместе с другими покупками моего хозяина. Он дал мне шаль и накидку, защищающую от солнца, у меня было предостаточно воды, меня кормили утром и когда мы останавливались на ночлег. Я спала со своим господином в его шатре. Он не связывал меня – да и куда бы я могла сбежать в бескрайней пустыне? Я умерла бы еще до того, как скрылась из виду.

Каждую ночь мой господин проводил со мной. Однако я понимала – мое прежнее «я» надо спрятать в самый отдаленный уголок моей души. То, какой я была, больше не должно выйти наружу. Ибо хотя мой господин обращался со мной хорошо, и чем сговорчивей я была, тем лучше, вся правда о нем была мне известна. Я видела ее в глазах тех мужчин, которые похитили меня и моих сестер в ту ночь. Видела ее в глазах мужчин, продавших меня за серебро и золото. Для них я была вещью. Существом, не имеющим чувств и собственных потребностей. Существом, которого можно бояться, на котором можно нажиться или использовать по своей прихоти. Как только я начну доставлять им неудобства, они отделаются от меня. А я хочу жить, этого хочет прежняя Гараи. Она мечтает снова увидеть пустыню Мейрем, услышать пение своей матери в сумерках, держать в руках ладони своих сестер. Новая Гараи не верит, что это возможно. Но прежняя Гараи отказывается сдаваться.

Теперь мы в Ареко. Это столица страны моего господина. Мы приехали вечером, после путешествия, продолжавшегося несколько лунных месяцев. Мне дали возможность искупаться и отвели в маленькую комнатку в доме моего господина. Он рассказал мне, что будет жить здесь временно, пока не построят его новый дворец в Охаддине. Потом он переведет туда весь двор правителя. Но правитель об этом еще не знает. Назавтра мой господин собирается показать меня всем, чтобы все подивились. В мою комнату принесли одежду, незнакомые мне предметы из шелка с яркими вышивками. Гребни, чтобы скрепить ими мои волосы. Кольца на пальцы и браслеты на руки. Красивые вещи, призванные показать всем, насколько я ценна. Здесь они все помешаны на вещах. В клане у нас было только то, что необходимо, что мы можем унести на спине. Ножи, веревки, лекарственные растения, огниво, еда. Может ли кольцо согреть тебя ночью? Можно ли наесться гребнем для волос? Может ли вышитая куртка вылечить гниющую рану?

Из корзин с товарами моего господина я украла бумагу и приспособления для письма. Моя мать знает буквы и умеет писать. Этому она обучила и меня, поскольку готовила меня стать ее преемницей, мудрейшей в клане. Но у меня нечасто были причины упражнять свои умения. Что мне записывать? Все знания матери заключены в ее голове, как семена в семенной коробке. О чем бы я ее ни спросила, она могла извлечь знания из тайников своей памяти и ответить на мои вопросы. Для чего же писать? Она обучила меня этому искусству просто потому, что сама им владела, а ей хотелось, чтобы я научилась всему, что умела она.

И сейчас впервые в жизни у меня появились причины что-то записывать. Дело идет медленно. Моей руке не хватает ловкости, которая дается привычкой. Но я продолжаю бороться. Я нахожусь в чужой стране. Вокруг меня говорят на чужом языке. Кое-что я понимаю. В моем клане мы говорили на сиддхи – одном из языков кочевых народов, но я знаю и множество других языков. Так само собой получается, когда постоянно путешествуешь и встречаешься со множеством людей. Даже не знаю, сколько языков знает мать, – наверняка больше, чем пальцев у нее на руках. Язык, на котором говорят здесь, в Ареко, тот же, который я выучила, когда мы посетили святую гору Омоне. Она находится гораздо дальше к югу, чем мы обычно заходим, а язык, на котором говорили в провинциях вокруг горы, был непохож на все прочие, какие я слышала до того. Мне показалось, что он звучит жестко и сердито, совсем не так, как мягкие певучие наречия возвышенностей. Здесь, в Ареко, говорят на диалекте – произношение немного иное, но многие слова те же. Я очень этому рада. Это сильно облегчает жизнь новой Гараи. Она мало что может сказать, но от нее этого никто и не ожидает. Достаточно того, что она понимает.

Мне спокойнее оттого, что у меня есть мой язык, на котором я могу писать. Никто не сможет прочесть то, что я написала. Записывая, я поддерживаю свой язык живым. Впрочем, слова на бумаге кажутся мне мертвыми. Словно жизнь вытекает из них, когда я ловлю их кончиком пера. Помимо букв, в языке еще так много всего. Интонация, ритм, тон, паузы – все это я не в состоянии запечатлеть. Или же все это невозможно поймать, не убив? Как ялопона – редкую птицу, живущую как раз на склонах Омоне. Говорят, что его песня может исцелить дух, если он заболел, застрял в скорби или страхе. Ялопон берет свои силы у самой Омоне, и если поймать птицу и унести с горы, то она скоро умрет. Возможно, так же обстоит дело и с душой языка. Не знаю, я никогда раньше не писала так много. Но теперь я должна попытаться – боюсь, иначе я забуду, кто я. И в золотой клетке, в которую меня сейчас посадили, я захирею и умру, как ялопон.

Я пишу по ночам, пряча записи в своей комнате. Все, что есть настоящая я, Гараи с горячей кровью, нужно скрывать и прятать.

Я сладкое мясо саламандры.

Я закат над золотыми камнями Мейрем.

Я песня силы в сумерках.

Я босые ступни на просыпающейся по весне земле.

Я острые листья Языка Богини.

Я красные шрамы на светлой коже.

* * *

Сегодня я впервые встретилась с женой моего господина. На меня пришли посмотреть многие, даже сам правитель. У его сыновей были похотливые глаза. Но единственный человек, с которым я встретилась, единственный, кто заговорил со мной, была жена моего господина. Она пришла в мою комнатушку после того, как мой господин показал меня всем. Она высокая и угловатая, в ней совсем нет мягкости и вкрадчивости. Она носит дитя, где-то на полпути, как мне показалось. Выглядит она старой, гораздо старше, чем мой господин. Должно быть, у нее есть какая-то тайна, раз ей удалось женить на себе такого мужчину. Наверное, ее отец был несметно богат.

Я упала на колени и низко поклонилась ей. Эта новая Гараи, покорная слабая девушка, она знает, как всем угодить. Знает, в чьих руках власть, кому следует кланяться и насколько глубоко. Она просто поражает меня своими познаниями. Откуда она их взяла? Но поклоны Гараи не порадовали жену. Она решительно шагнула ко мне и вырвала из моих волос гребни.

– Ты продана в рабство, – прошипела она. – Только жене разрешается носить семь гребней в волосах. Тебе хватит и одного.

Тут я поняла свое положение. В самом низу, продана в рабство. Ниже уже некуда падать. Я продолжала кланяться до пола, пока она подкалывала мои волосы. Мое молчание и покорность успокоили ее. Закончив, она сделала шаг назад.

– Встань.

Я сделала, как она велела. Она внимательно оглядела меня со всех сторон, грубо поворачивая меня.

– Я вижу, что их всех так привлекает. У тебя очень необычные цвета. Но на тебе не та одежда. От желтого цвета твои волосы теряют свой блеск. Тебе больше пошел бы голубой. Пожалуй, с серебряной вышивкой, чтобы подчеркнуть блеск твоих волос и цвет кожи.

Я не сказала, что такую одежду мне дал господин. Я только кивнула.

Она вздохнула.

– Если Искан будет доволен тобой, то, возможно, будет держаться подальше от моей постели. Я восприму это как добрый знак.

Тут черты ее лица смягчились, и увидела, что она совсем не такая старая, как мне поначалу показалось. Похоже, она всего на несколько лет старше меня. Я сделала жест в сторону ее живота.

– Первенец?

Суровое выражение тут же вернулось.

– Нет. Мой третий сын.

Не сказав больше ни слова, она вылетела из комнаты. Но позднее в тот же день вошли служанки, неся с собой красивые куртки бледно-голубого цвета с вышивкой серебряными нитями и жемчугом. Они весили больше, чем все мои пожитки в клане. Каждое утро новая Гараи надевает на себя эту непрактичную одежду. Закалывает свои волосы гребнем. Прячет свои шрамы под длинными рукавами и тяжелыми серебряными браслетами. Но я записываю, чтобы не забыть, и прячу свои страницы под каменной плитой в моей комнате. Вот что мне следует помнить:

Настоящая Гараи носит на своей коже отметины.

Три шрама за кровавое жертвоприношение.

Два шрама за клятвы, которые она принесла.

Один шрам за побежденного врага.

Новая Гараи никогда не забудет воина, знания, силу.

* * *

Вчера я спросила жену господина, можно ли мне выйти в сад. Из своего окна я увидела, что он есть.

– Это сад правителя, – коротко ответила она.

Но чуть позднее она пришла за мной и провела меня к закрытым воротам, ограждающим женскую половину от остального дворца. Там стояли два стража в синих куртках и с саблями на боку.

– Его величество соблаговолил дать нам разрешение погулять сегодня после полудня по его саду, – сказала она.

Один из стражей отпер ворота, и мы вышли через золотую арку. Под присмотром стражей мы спустились по маленькой боковой лестнице. Мне хотелось идти поскорее, мне хотелось побежать, но шаги жены моего господина были тяжелы из-за ребенка, которого она носила в себе, и я обуздала свой пыл. Мы вышли на террасу – перед нами простирался роскошный зеленый сад. Я и сама не понимала, до чего же мне не хватает живых растений, пока снова не оказалась среди них – легкий вздох вырвался наружу, прежде чем новая Гараи успела подавить его. Жена господина бросила на меня проницательный взгляд.

– Я посижу в тени.

Один страж встал позади скамьи, на которую она уселась, а второй пошел за мной, когда я неуверенным шагом двинулась по саду.

Растительность здесь совсем другая, нежели та, что я видела во время своей кочевой жизни. Встречаются растения с толстыми листьями и мясистыми цветами – думаю, они приспособились к местному климату и могут сохранять в себе влагу во время длительной засухи. У других цветы с огромными чашечками – больше моего лица, и они издают восхитительный запах. Думаю, они не пережили бы знойного лета, не поливай их садовник правителя. Я заметила нескольких мужчин, которые поливали и пололи клумбы, но они отворачивались от меня, а страж, кашлянув, направлял меня в другую сторону. Все ясно: мне не разрешено разговаривать с другими мужчинами, помимо моего господина, и даже нежелательно, чтобы они меня видели. Интересно, кастрированы ли стражи. Они стройные и безбородые с гладкой мальчишеской кожей – вполне возможно, что так и есть. Дикий обычай.

Поначалу я была просто потрясена изобилием цветов и подумала, что никогда не найду то, что ищу. Все растения были мне незнакомы, а между цветами, источающими нектар, порхали огромные бабочки – я и представить себе не могла, что такие существуют. Красиво подстриженные деревья дарили тень и защиту от жаркого солнца, я могла бы бродить по саду и удивляться весь день. Но я подозревала, что время мое отмерено, и рано или поздно страж вернет меня на террасу, где ждет жена господина. Так что я сделала глубокий вдох и послала вперед свои чувства – и там, глубоко под поверхностью, ощутила пульсацию силы земли. Здесь она была не такая дикая и суровая, а жирная и плодородная, полная жизни. Остановившись, я закрыла глаза, пропустив эту силу через себя, дав ей заполнить себя. Когда я открыла глаза, взгляд мой упал на каменную стену, окружавшую дворцовый сад и отделявшую его от горы, жизнь и звуки которой я могла слышать, но не видеть. На стену падали послеполуденные лучи солнца, и там, в щелях и просветах между камнями, вилось знакомое ползучее растение с длинными острыми листьями и маленькими невзрачными красными цветочками. Я улыбнулась себе под нос.

Когда страж на несколько мгновений отвлекся, глядя в другую сторону, я сорвала пучок тонких листьев. Их терпкий аромат наполнил меня интенсивным чувством счастья. Так пахло дома. Я засунула букетик в рукав, и острые края листьев царапнули мои шрамы.

Эта боль заставила меня вспомнить. Другие шрамы. В другом месте. Закрыв глаза, я мгновенно перенеслась туда, на окраину пустыни, и мать оказалась рядом со мной.

Мы идем по восточному горному хребту. Раннее утро, первые лучи солнца освещают наши шаги, пока в пустыне еще царит ночь. В руках у нас копья, седые волосы матери блестят в розоватых лучах утреннего света. Скала блестящая от влаги, оставленной облаками, опустившимися сюда ночью, которые солнце снова прогоняет к самым вершинам гор. Мать наклоняется и указывает на что-то.

– Видишь, Гараи? Это невзрачное растение называется Язык Богини. Ему мало нужно, чтобы расти, оно выживает почти везде. Запомни его. Оно может стать лучшим другом женщины.

– Когда? – спросила я, тоже наклоняясь. Тонкие остроконечные листья держались на тонком стебле, который вился по трещинам в скале.

– Когда она хочет сохранить свое ежемесячное кровотечение. Когда не хочет понести.

– Но ведь дети – это дар, – проговорила я, выпрямляясь. – Так ты меня учила.

– Это правда. Сама я никогда не пользовалась Языком Богини. Но есть женщины, жизни которых беременность представляет угрозу. Или мудрые, кто хочет оставить свое ежемесячное кровотечение течь свободно, чтобы поддерживать контакт с изначальной силой.

Мать подняла руки к востоку, приветствуя солнце, и, когда ее рукава соскользнули, я увидела все ее шрамы, переливающиеся при мягком свете. Сколько шрамов! Сколько клятв, жертв и побед. Я пожелала, чтобы и мне однажды довелось носить столько же шрамов.

Оглядевшись, я обнаружила, что я снова на террасе – лежу на прохладном мраморном полу. Жена господина сидела на скамье, глядя на меня.

– Ты лишилась чувств, – коротко пояснила она. – Страж принес тебя сюда.

Я моргнула. Видение было таким сильным. Неужели это всего лишь воспоминание? Память о матери в одном из наших многочисленных восхождений на гору. Я закрыла глаза, скрывая боль. У новой Гараи нет воспоминаний, нет тайн. Глубоко вздохнув, я отпустила силу земли где-то далеко внизу под нами. Медленно села.

– Должно быть, это от зноя. Сейчас я хорошо себя чувствую.

Мы вернулись в дом, в моей комнате меня ждал ужин, когда страж отвел меня туда, я поела в одиночестве, а напоследок съела один из узких листьев. Я не хочу носить его ребенка. И никогда не захочу. Я хочу сохранить мои кровотечения, мой контакт с силой, и не забыть, кто я такая.

Гараи жрица.

Гараи дочь.

Гараи охотница.

Гараи кочевница.

Гараи.

* * *

Мой господин в Охаддине, наблюдает за работами по строительству нового дворца. Многое из того, что он купил во время поездки в Харреру, – материалы для строительства. Перед тем как уехать туда, он рассказал мне, что работы идут уже три года. Мы лежали в его постели, куда он призывает меня всякий раз, когда у него возникает потребность в моих услугах. Комната у него с редкостной обстановкой – на полу дорогие ковры, везде стоят большие глазированные глиняные кувшины, вдоль стен – ширмы с нарисованными на них картинами, а серебряных ламп столько, что мне и не сосчитать. Я не понимаю, зачем столько серебра, золота и картинок. Крышу над головой от дождя и холода – это я понимаю, что оседлые хотят иметь. Они не такие выносливые, как мы, кочевники. Но для чего все остальное? Что еще нужно, кроме окна навстречу небу, ветру и солнцу?

Словно прочтя мои мысли, мой господин презрительно махнул рукой на всю эту роскошь. Он пояснил мне, что новый дворец – это будет нечто совершенно другое. Нечто потрясающее. Он уже послал целый флот купцов закупить бревна в Терасу, поросшем джунглями островном государстве на юге, и бригаду работников на мраморные каменоломни на севере. Лучшие архитекторы, каменщики и плотники Ареко уже заняты строительством.

– Мой дворец станет центром мира! – произнес он и заложил руки за голову.

Я подумала, что он шутит. У мира один центр – бездонное озеро Семаи, оно пупок мира, откуда тянулась пуповина к телу самой Богини, когда она родила Землю в потоке крови и соленой воды. А я-то считала, что это всем известно! Мне захотелось его поправить, но новая Гараи остановила меня. Я провела кончиками пальцев по шраму на внутренней стороне запястья и ничего не сказала.

– Потребуется еще три раза по три года, прежде чем он будет закончен. Но я надеюсь перенести сюда весь двор еще до того, как пройдет такая уйма времени.

– Весь двор, мой господин?

– Да, моя прекрасная дикарка, – он улыбнулся с довольным видом. – Здоровье правителя пошатнулось. Я даю ему укрепляющую воду из особого источника, который находится на моей земле в Охаддине. Она помогает ему. Иногда.

Он засмеялся, словно знал какую-то тайну.

– Но я пояснил ему, что гораздо полезнее для его здоровья было бы жить ближе к источнику. Многие другие, конечно же, хотели бы добраться до сил источника, но я разъяснил правителю, что это достойно лишь монарха.

Он повернулся на бок, глядя на меня. Его кожа блестела в мягком свете ламп. Он не жилистый, как мужчины моего клана. Но сильный и гибкий, как кавол, – гигантский кот, властвующий в горах вокруг пустыни Мейрем.

– Многие завидуют мне. И завидовали с самого рождения. Моя мать с самого начала знала, что я особенный, избранный. Предназначен для больших дел. И теперь я докажу, что она была права. То же самое она видит в моих сыновьях, Корине и Эноне. Я строю империю, а они будут помогать мне ею управлять. Корину всего четыре года, но он уже мастерски умеет стрелять из лука, владеть кистью и скакать на лошади.

– У моего господина есть дочери?

Я редко задаю вопросы. Мой господин и без того любит поговорить. Но тут мною овладело любопытство. У его жены лицо и тело женщины, которая много раз носила в себе дитя.

– Дочери? Зачем они мне? С ними одни расходы на воспитание и приданое. Нет, у меня будут только сыновья. Много. Я это видел.

Новая Гараи запретила мне говорить. Она проглотила все слова, которые пытались сорваться с моих губ.

На некоторое время он предался своим мыслям.

– Сам правитель видит мудрость моих планов. Он дал мне доступ к золотому запасу, но средства уже иссякают. Мне казалось, что он куда богаче. Но, конечно же, есть способы пополнить запас. Повышение налогов. Войны и военные трофеи. И еще я позабочусь о том, чтобы окрестные города поняли: в их интересах поддержать Ареко материально. А иначе…

Он зевнул.

– Далее я еще не решил, как я поступлю. Но когда я закончу, слух о дворце в Охаддине пройдет по всем известным странам.

Он приподнялся.

– Иди сюда.

Я лежала неподвижно, и вскоре он заснул. Я продолжала лежать, пока он не захрапел, потом тихонько проскользнула через проход обратно в свою комнату.

Теперь я сижу и записываю это при свете моей лампы. Я должна выплеснуть все то, что новая Гараи помешала мне сказать: что дочери очень ценны. Моя мать видела огромную ценность в своих четырех дочерях. Она считала, что мы – дары, каждая из нас. Мать рассказывала, что когда-то давным-давно в мире было много мудрых женщин, и все народы следовали по тому пути, по которому идут кочевники. И все знали, что Земля произошла из Богини. Но теперь нас, знающих правду, преследуют. Хотя мы обладаем знаниями, владеем искусством целительства, приносящим пользу людям, нам приходится скрывать нашу веру и наши ритуалы.

Однако мать успела посвятить меня в тайны знания. Успела поделиться со мной самым сокровенным, прежде чем меня похитили и продали в рабство. То же касается и моих сестер. Мне очень хочется знать, где они. Увижу ли я их снова при жизни? Не думаю. Но, может быть, они думают о том же, о чем и я, прямо сейчас, в этот вечер.

Тяжесть копья в руке,

Рев кавола в темноте.

Кровь Богини под поверхностью земли,

Пульсирующая у нас под ногами.

* * *

Мой господин находился в Охаддине, когда настало время его жене родить. Я услышала крики, суматоху. По коридорам забегали служанки. Я могла свободно перемещаться по женской половине за пределами своей комнаты, где обитают жена господина и другие женщины при дворе правителя. У моего господина тоже есть здесь свои покои, но туда можно попасть только по потайному ходу из моей комнаты. Думаю, у других мужчин тоже есть такие ходы к своим женам и наложницам. Но повсюду стоят стражи, следящие за тем, чтобы никто по ошибке не забрел не туда. Мой господин сказал мне, что такое решение никуда не годится и что в его новом дворце все будет по-другому. Я редко выхожу из своей комнаты, так что мне все равно.

После очередного особенно продолжительного вопля, донесшегося из покоев жены, я открыла дверь своей комнаты и выглянула наружу. Мимо пробегала служанка с кувшином и кубком на подносе. Я проскользнула за ней, и страж пропустил меня в покои жены. Передняя была заполнена народом. Несколько старушек в белом сидели и жгли благовония, бормоча молитвы. Народ здесь молится духам умерших и ничего не знает о Богине. Молодые жены высокопоставленных чиновников сидели на шелковых подушках, негромко разговаривая, но каждый раз, когда из покоев доносился крик, они бледнели, и им трудно было снова вернуться к разговору. Служанки бегали взад-вперед с предметами, в которых я не видела никакой пользы.

Я вошла в комнату жены, и никто не остановил меня. Здесь было жарко и тоже курились благовония. Я понюхала воздух, потом высунула язык, попробовав дым на вкус. По большей части состав благовоний был бесполезен и ничем не мог облегчить ее муки, но я почувствовала аулиум. Отлично, это немного ее успокоит. Здесь сидело еще больше мрачных старушек, бормоча молитвы. В большой кровати лежала жена господина – бледная, как снег, обливаясь потом. Рядом стояла высокая тощая служанка в серой куртке, меняя у нее на лбу холодные повязки. Очередная схватка сжала тело роженицы, и она закричала громко и нечленораздельно, широко открыв рот. Ее длинные темные волосы разметались вокруг на подушках, глаза ввалились. Похоже, никто не заботился о самих родах, кроме как молясь и меняя повязки. Я подошла к кровати, стянула с жены господина одеяло и быстро осмотрела ее. Она бросила на меня гневный взгляд, но потом накатила очередная схватка и лишила ее дара речи. Схватки следовали одна за другой, но ее лоно пока недостаточно раскрылось. Ребенок, похоже, лежал в правильном положении.

– Как давно она рожает? – спросила я служанку.

– С ночи, – ответила она. Держалась она спокойно и показалась мне толковой. Я решила, что она и будет мне помогать.

– Выставь за дверь всех этих женщин, – сказала я ей. – Принимать роды будем мы с тобой, но никого другого я здесь видеть не хочу.

Встретившись со мной глазами, она кивнула. Я поспешила назад в свою комнату и принялась рыться в своих запасах. В саду правителя я собрала немало растений и засушила их. Мне даже не приходится скрываться. Никто, кроме служанок, никогда не заходит в мою комнату.

Лучше всего здесь пригодился бы вороний глаз, но так далеко на юге он не растет. В саду правителя в основном росли декоративные растения, так что волчьи ягоды мне тоже не удалось собрать. Однако бао, который здесь используют как пряность, в больших количествах обладает обезболивающим эффектом. А еще у меня был тысячекорень. Сойдет. Я кинулась обратно со своими мешочками и обнаружила, что в передней стало больше старушек в белом. Они зло зыркнули на меня глазом, когда я пролетела мимо них, и забормотали свои молитвы еще громче. Есть время молиться и есть время действовать, как говорила моя мать. Сейчас настало время действовать. Богиню я поблагодарю потом.

Когда я вошла в комнату, в дверях стоял служанка. Роженица лежала на боку в постели, тяжело пыхтя. В комнате осталась еще одна женщина. Это была мать моего господина Изани. В ее седых волосах звенели серебряные цепочки, а куртка была так усыпана жемчужинами и драгоценными камнями, что она едва могла поднять руки. Лицо ее потемнело от гнева.

– Ты! Рабыня! Не твое дело отдавать приказания!

Новая Гараи упала на колени, прижавшись лбом к полу. Я заметила, эта женщина обладает большей властью, чем жена. Последнее слово всегда за ней.

– Прости меня, высокоуважаемая мать моего господина. В тех краях, откуда я родом, принимать младенца считается работой рабыни. Пусть черви съедят мои глаза за ту ошибку, которую я допустила.

– Встань.

Я поднялась, делая вид, что не обращаю внимания на жену, которая кричала от очередной схватки.

– Позволь мне взять на себя всю грязную работу, о правительница, чтобы кровь не забрызгала твои одежды.

Изани бросила взгляд на жену. Я видела, что ей хотелось бы избавить себя от присутствия здесь, но она не могла допустить, чтобы все выглядело так, будто я что-то решила.

– Выгоните прочь рабыню, – прошипела жена, и это заставило Изани решиться.

– Рабыня, ни на шаг не отходи от Кабиры. Когда ребенок родится, немедленно принеси его мне. Если это здоровый сын.

– Да, ваша милость.

Изани вышла из комнаты.

– Она ушла? – выдавила из себя жена между двумя схватками.

– Да, – ответила служанка и повернулась ко мне. – Тебе еще что-нибудь нужно?

Взглянув на нее повнимательнее, я поняла, что она, несмотря на свой рост, всего лишь ребенок. Лет тринадцати, не более. Но держалась она спокойно и собранно, не поддаваясь тревоге.

– Как твое имя? – спросила я.

– Эстеги.

– Эстеги, мне нужна кипящая вода и кубок для питья. И спокойствие. Этот ребенок хочет выйти, но ему нужно немного помочь.

Эстеги кивнула и поспешила прочь из комнаты. Я подошла к постели. Глаза жены господина подернулись поволокой, дышала она неровно. Присев на корточки, я заглянула ей в глаза.

– Я знаю, что ты не испытываешь ко мне любви. Ты ничего обо мне не знаешь, и я не могу рассчитывать, что ты будешь доверять мне. Но здесь нет больше никого, кто знает, как принимать роды. А я знаю. Я приняла десятки родов в своем клане в пустыне Мейрем.

Мне больно было произносить это имя. С тех пор как меня похитили и увели в рабство, я ни разу не произносила вслух названий родных мест. Если бы тогда у меня было мое копье! Я сжала губы, не пуская наружу все остальные имена. Имена моих сестер, моей матери, всех в моем клане, всех в других кочевых народах.

Взгляд ее стал пристальнее, она нахмурилась, вопросительно глядя на меня.

– Я не всегда была рабыней. Ты готова принять мою помощь?

Плюнув в ладонь, я протянула руку. Схватка заставила ее зажмуриться и закричать от боли. Я ждала, стоя с протянутой рукой. Когда схватка закончилась, она продолжала держать глаза закрытыми. Потом неожиданно высвободила руку из-под одеяла, лизнула ее и протянула мне. Я сжала ее в своей.

– Хорошо. Для начала тебе надо сесть.

Она попыталась протестовать, но на это у нее не оставалось сил. Когда я подняла ее, в комнату вошла Эстеги с кувшином горячей воды и несколькими кубками. Жестом я показала ей, чтобы она поставила их на стол и поддержала жену господина, пока я быстро смешала в одном из кубков большую дозу бао и немного тысячекорня, залив это водой.

– А сейчас тебе надо походить, – сказала я, подошла и встала с другой стороны от жены господина. – Обопрись об меня и Эстеги. Когда мой напиток настоится, ты выпьешь его, и он тебе поможет.

– Яд, – прошептала она.

Я фыркнула.

– Зачем бы мне травить тебя? Но я могу сперва отпить, если хочешь.

Потом я много размышляла над тем, что она сказала. Может быть, это был не вопрос, а пожелание?

Когда я подняла жену господина на ноги и успокоила ее дыхание своим отваром, роды пошли быстрее. День клонился к вечеру, когда я смогла приложить к ее груди прекрасного здорового мальчика. Она смотрела на него долго-долго. Потом отвернулась.

– Позовите кормилицу, – вот и все, что она сказала.

Никогда ранее я не видела такой холодности у новоиспеченной матери. Поскольку я не пошевелилась, она повернулась ко мне. Ее лицо было искажено гримасой боли. И в самые тяжелые моменты родов я не видела таких страданий.

– Немедленно! – велела она.

Эстеги поспешила прочь, не дожидаясь моего приказа. Жена тряслась всем телом, от гнева или усталости, не знаю точно. Она взяла ручку сына и поцеловала его тоненькие веки. И прошептала что-то ему на ухо. Потом она посмотрела на меня. Глаза ее показались мне огромными.

– Искан даст ему имя. Пожалуйста, забери его от меня! Не мучай меня больше!

Только тут я поняла, что никогда не видела ее с детьми. Хотя это ее третий сын. Ее лицо не походило на лицо женщины, выбравшей такой жребий: такую жизнь, такое отсутствие любви.

Наклонившись, я взяла младенца. Он был крупный и тяжелый. Лежал он спокойно, но причмокивал губами. Он проголодался. Я вышла с ним в переднюю, где все женщины немедленно разразились радостными возгласами, прослезились и принялись молиться с удвоенным усердием. Изани решительно взяла его у меня из рук и подняла, гордая, словно сама только что исторгла его из своего лона. Мальчик захныкал, расшитые дорогими камнями рукава старой женщины царапали его нежную кожу. Эстеги скоро вернулась с кормилицей, и мать моего господина нехотя отдала внука ее заботам. Я подозвала Эстеги.

– Принеси чего-нибудь поддержать силы Кабиры. Супа, например. И чая из шалфея, чтобы не пошло молоко. Давай ей больше пить. Но главное – позаботься о том, чтобы она могла побыть в покое. Так долго, как захочет. Поняла?

Эстеги кивнула. Я понимала, что возлагаю на плечи такой юной девушки большую ношу, но мне казалось, что она справится. Да и не было никого другого, к кому я могла бы обратиться.

Протолкнувшись через толпу чирикающих женщин, я поспешила в свою комнату, рухнула на постель и проспала целые сутки. Я рада, что моего господина нет сейчас здесь, так что я могу отдохнуть и привести в порядок свои мысли.

Каждый день я принимаю свою дозу Языка Богини. Не желаю понести от мужчины, который не позволит мне оставить себе детей, мою плоть и кровь.

* * *

Здесь у меня нет совсем никаких занятий. Мой господин пользуется моими услугами каждый день, но в промежутках остается еще так много времени. Это время просто утекает в никуда. Я хожу от окна к окну в своей маленькой комнатке и выглядываю наружу. Беру в руки предметы, кладу на место. Никогда раньше я не проводила время в безделье. Мы всегда куда-то двигались. В горы на охоту. Через пустыню на встречу с другим кланом. На юг, чтобы собрать ценные растения вокруг озера Будиен, расположенного в центре пустыни Мейрем, которое клан кочевников может обойти кругом за семь дней. У его западного берега растет Сануэль – древнее дерево, чьи корни уходят в самое сердце Земли. Часто мы отправлялись к святым местам, таким как дерево Сануэль, гора Омоне или бездонное озеро Семаи. Мы шли туда, чтобы мать могла осуществить свои жертвоприношения. Пройдя обряд посвящения, я тоже стала приносить жертвы. Иногда я прикасаюсь к своим шрамам, чтобы напомнить себе об этом. Я посвященная. Я прикасалась к силе Сануэля и отдавала дереву свою кровь.

Кочуя с места на место, мы все время делали что-то руками. Разводили огонь. Чинили одежду или орудия. Когда мать учила меня и моих сестер, мы всегда что-то мастерили руками, слушая ее. Прежняя Гараи прекрасно умела резать по дереву. Когда в руках у меня нож и хороший кусок дерева, я могла вырезать все что угодно: ложку, миску, флейту, пуговицу. Или игрушку для своей самой младшей сестренки, когда она была совсем маленькая.

Она и сейчас еще не большая. Если она жива. Я пытаюсь представить себе, куда ее продали.

Новая Гараи об этом не думает. Все реже она выпускает наружу вопросы и воспоминания прежней Гараи – обычно, когда я сижу и пишу. А писать мне особо не о чем. Новая Гараи не имеет ничего. Все, что она делает, – ждет. Ждет, пока ее заметит господин. Ее руки, как растревоженные птицы, летающие туда-сюда по комнате, без цели и занятия. Она примеряет разные куртки, чтобы понять, какая ей лучше к лицу. Она расчесывает свои волосы. Прислушивается к звукам дворца. Со сменой времен года наблюдает за растительностью у себя под окном. Дождь стучит по-другому по крыше, чем по скале. Иногда у нее возникает мысль выбежать на дождь, почувствовать его своей кожей, ощутить, как ветер развевает ее волосы, словно он может поднять ее и унести прочь. Впрочем, об этом думает не новая Гараи. Это мысли старой, а новая отталкивает ее, отворачиваясь от бури за окном к размалеванным ширмам с картинкам гор и моря.

Новая Гараи предает все то, что было для меня так важно и свято. Она лишена ценности и смысла. Она услаждает своего господина, она склоняет голову, избегает смотреть в глаза стражам. Я ненавижу ее.

Но она умеет одно. Умеет сделать так, чтобы я жила дальше.

* * *

Для того чтобы хоть как-то убить время, я стала собирать растения. Собираю в саду лекарственные растения и засушиваю их на будущее, но начала также делать коллекцию. Я спрашиваю у Кабиры, как называются те или иные растения, и записываю это своим самым красивым почерком. Он значительно улучшился с тех пор, как я стала вести свои тайные записки. Это развлекает меня и дает мне занятие. Я срисовываю растения, а затем засушиваю их. Несколько листков я показала господину, и он снисходительно улыбнулся. Но несколько дней спустя Эстеги, тощая служанка, внесла в мою комнату подарки. Она с трепетом положила их мне на кровать. Это были листы бумаги превосходного качества, чернила трех цветов, несколько перьев, кисточки и краски.

– Это от моего господина? – спросила я. Впрочем, от кого же еще?

Эстеги кивнула.

– Ты умеешь рисовать красками?

– Я учусь. В основном рисую цветы и растения, – ответила я, трогая руками бумагу.

Она попятилась, выходя из комнаты, но потом остановилась в дверях, словно желая что-то сказать.

– Что такое?

– А можно мне… можно мне потом взять на время некоторые картинки?

– Для чего? – спросила я, нахмурившись.

– Для вышивки, – смущенно прошептала она. – Мечтаю научиться вышивать красивые цветы, но это очень трудно. Картинка мне бы очень помогла.

Я положила бумагу.

– Тогда тебе придется делать это здесь, в моей комнате. Я не хочу, чтобы ты уносила отсюда мои картинки.

Эстеги закивала, с удивлением и благодарностью, и закрыла за собой дверь.

Теперь я не так много пишу. Вместо этого я собираю, сушу и зарисовываю. Эстеги сидит в уголке, положив перед собой готовый рисунок, и вышивает шелковыми нитками по тонкой ткани. Думаю, она делает это для жены господина. Иногда к нам заходит Кабира и смотрит на нас своим холодным, высокомерным взглядом. После родов она стала навещать меня. Новая Гараи всякий раз низко кланяется, когда она приходит, предлагает ей лучшую подушку, посылает Эстеги принести зеленый чай со льдом. Кабира обычно отмахивается от наших забот и садится на подушку. Часто проходит немало времени, прежде чем она что-либо произносит. Я возвращаюсь к рисованию, а Эстеги снова берется за иголку и нитку. Из сада доносится пение птиц, со стороны дворца доносятся шаги и голоса людей. Я никогда первой не обращаюсь к жене господина. Новая Гараи знает свое место.

Через некоторое время она разжимает губы. Спрашивает что-нибудь про мою работу или что-то рассказывает о том растении, над которым я работаю. Тогда я могу ее о чем-нибудь спросить. Название растения или как оно применяется. Но многие растения она не знает. Тогда она резко поворачивается к Эстеги и спрашивает, скоро ли будут готовы вышивки.

Вчера, когда мы сидели и работали, она снова появилась в моей комнате – и пришла не с пустыми руками.

– Неприлично, когда наложница такая необразованная, – сказала она, положив на стол несколько свитков.

Эстеги поспешила зажечь лампу и подложить подушку, сделать Кабире удобно. Та позволила служанке повозиться, а потом села и устремила на меня этот свой оценивающий взгляд.

– Ты должна изучить великих поэтов. И историю Ареко. Визирь ожидает, что в его хозяйстве будет только самое лучшее.

Я подумала о том, что мой господин ценит во мне совсем другие умения, что ему гораздо больше нравится слушать собственный голос, нежели мой. Но я промолчала, как научила меня новая Гараи.

– Ты можешь продолжать рисовать, пока слушаешь, – милостиво разрешила мне госпожа и стала читать.

У нее приятный голос. А я люблю поэзию. Таких стихов я никогда раньше не слышала. От истории мне становится скучно, в ней описываются неважные вещи: правители и властители, войны и походы, захваченные и потерянные территории. Ничего о том, что единственное имеет смысл, – о самой стране. Ее силе. Жизни людей в согласии с этой силой.

Однако я запомнила то, что она читала, и, когда она закончила, я отложила кисточку и процитировала Кабире и Эстеги важнейшие места из исторических свитков и строфы из стихотворений. Это произвело на них сильное впечатление, даже госпожа не сумела этого скрыть. Но для меня в этом не было ничего особенного. Так учила наша мать нас, своих дочерей: рассказывая что-то из сокровищницы своей памяти, а потом требуя от нас пересказать ей то, что мы услышали. Не обязательно слово в слово, но чтобы все было верно по сути. Про себя я отметила, что во многом утратила этот навык. Память у меня уже не такая ясная, не настолько готова впитывать новые знания. Я решила, что надо улучшить эти мои умения. Не ради кого-то другого – ради самой себя.

* * *

Так проходят наши дни и вечера. Обычно нам прислуживает Эстеги. Она тихая и быстрая и обладает способностью предугадывать желания Кабиры. Солнце движется по полу, показывая нам, как проходит день. Наступает тьма, Эстеги зажигает наши лампы. Музыкантов, играющих на цинне, отсылают. Начинают петь ночные птицы – поначалу робко, но потом все громче и увереннее. Я говорю мало. Кабира что-то рассказывает. О вещах, в которых нет смысла. Искусство, поэзия. И еще какие-то люди, которых она называет древними философами. Я слушаю и силюсь понять, но у меня не получается. Как могут слова описывать реальность? Все, что я закрепляю на листе, вянет и умирает. Даже если я напишу стихотворение о ящерице в пустыне – как поймать в нем суть ящерицы? И что может сказать стихотворение о солнце или о прохладе ночи?

Ничего.

Но Кабира говорит, а я слушаю. Солнце скользит вперед, наступает ночь, за ней снова приходит день, и единственное наше занятие – ждать.

* * *

В последнее время мой господин много бывал в разъездах. Он приглядывает за строительством дворца в Охаддине, ездит по провинциям, закупая дерево, камни, мрамор. Он словно одержим этим строительством, чего я никак не могу понять. Иногда, возвращаясь из Охаддина, он совсем другой. В нем таится тьма – та, за которой скрывается глубинная сила. В такие ночи он смотрит на меня по-иному. Его взгляд проникает вглубь, нащупывает то, чем я не хочу делиться с ним. Кажется, он видит прежнюю Гараи, но она не пугает его. Он видит и новую Гараи, и ту, которая еще будет. Когда я выхожу от него, я чувствую себя прозрачной, словно с меня сняли кожу. Мне хочется спрятаться, но от этого взгляда никуда не деться. В такие минуты мне хочется, чтобы я могла вернуть прежнюю Гараи. Она была сильная и ничего не боялась. В ее жилах пульсировала сила самой земли, она разговаривала с деревом Сануэль, ее ноги знали каждый камень в пустыне Мейрем, ее руки умели создавать новые формы. Ее шрамы свидетельствовали о том, что…

Мои шрамы. Они побледнели. Я попыталась пересчитать их и далеко не все смогла найти.

* * *

Прошло немало времени. Годы. Я ничего не писала, потому что писать было не о чем.

Скоро дворец в Охаддине будет готов. Строительство продолжалось восемь лет.

Сегодня мой господин позвал меня. Потом он встал у окна, наблюдая, как первые телеги с поклажей отправляются из Ареко в сторону Охаддина. Он потянулся. Тело у него по-прежнему гибкое и крепкое, как когда я увидела его в первый раз, хотя с тех пор прошло несколько лет. Он почти совсем не постарел. Обо мне такого сказать нельзя. Я не могу двигаться столько, сколько захочу, ем слишком много сладких пирожных, охлажденных фруктов в меду и жареную вею, обсыпанную сахаром. Живот у меня обвис, щеки округлились.

Мой господин в восторге потер ладони.

– Наконец-то! Как я трудился ради этого дня! В конце лунного месяца я перевезу туда правителя и его двор. Как раз перед новолунием. И тогда он будет там, где мне нужно. А его упрямые сыновья останутся в Ареко, сами не понимая, что оказывают мне тем самым услугу.

– Каким образом, мой господин?

Я знала, что ему хочется моих вопросов.

– Когда они не рядом с отцом, то не могут и повлиять на него. А когда он их не видит, мне куда легче их услать. Поручить им дела, кажущиеся важными, но которые просто уберут их с моего пути. И тогда я смогу крутить правителем как захочу. Каждое решение, которое он примет, в большом и в малом, будет исходить от меня. А начну я с того, чтобы послать его первенца войной на Херак. Три года подряд они отказываются платить дань. Пора заставить их склониться перед властью Охаддина и Ареко. А эта власть, моя маленькая дикарка, теперь в моих руках. Вся Каренокои будет преклоняться перед правителем и мною.

Он обернулся ко мне и поморщился.

– Ты стала нагуливать жирок. И уже не так молода, как была когда-то.

Я устыдилась. Если я утрачу свою ценность в глазах господина, кто же я тогда? Прикрывшись шкурой, я опустила глаза. В последний раз бросив в окно довольный взгляд, мой господин позвал слугу, чтобы тот помог ему одеться. Я лежала в постели, пока они не ушли. Затем оделась и вышла через потайной ход в большой зал дайрахезина. Там было пусто. Я позвонила в колокольчик, и появилась Эстеги, беззвучно кланяясь. В последние годы она выросла, и теперь на голову выше меня. Ее нос стал еще больше, чем раньше, – ее никак нельзя назвать красавицей, хотя она стройнее меня.

– Принеси мои вещи. Я пойду принимать ванну. Хочу масло арремина и мою собственную смесь миндального масла с розовой водой. Поспеши.

Долго-долго лежала я в ванне. Массировала основание волос ароматическим мылом, стирала пемзой затвердевшие участки кожи. Выщипала брови и усики, которые начали расти на моей верхней губе. Смазывала все тело миндальным маслом, пока кожа не стала мягкой, как у новорожденного младенца.

Что будет, если мой господин заведет себе новую наложницу? Забудет ли он путь в мою кровать, как перестал посещать жену после того, как появилась я? Мои дни станут совсем пустыми. Во мне нет иной ценности, чем та, что придает мне он. Его взгляд ласкает и оценивает. Его руки придают моему телу контуры, которых оно лишено. Иногда он даже доставляет мне удовольствие. Такие моменты я ненавижу. Но обычно он приносит мне удовлетворение совсем иного сорта: на короткий миг я для чего-то ценна. Если это исчезнет, чего мне тогда ждать?

* * *

Когда я дописывала последние строки, вошла Кабира. Дверь моя не была закрыта, на ней нет замка. Я не стала прятать свои бумаги. Кабира уже видела их, но не выдала меня.

Усевшись на подушки, она ждала. Через некоторое время появилась Эстеги, неся поднос с горячим чаем, распространяющим запах мяты и розы, и гору сахарных пирожных. Взяв несколько штук, я тут же положила их в рот. Их сладость немедленно подарила мне чувство удовольствия. Эстеги отошла к двери и села там, ожидая новых указаний.

Я посмотрела на Кабиру. Она сидела, такая спокойная и собранная, попивая свой чай. Ей, как и мне, нечем заполнять свои дни – у нее еще меньше занятий, ведь господин больше не посещает ее постель. Я знаю, что у нее есть обязанности перед Изани, что она вместе с сыновьями участвует в официальных церемониях, но это лишь краткие перерывы в этой нежизни: постоянном ожидании, бездеятельности и скуке.

– Как ты это выдерживаешь, первая жена? – спросила я ее.

Кабира фыркнула. Я не ожидала, что она мне ответит. Она отхлебнула еще чая. Но через некоторое время заговорила:

– Я больше не волнуюсь из-за того, что происходит со мной. Он разрушил все.

Ее голос звучал низко и хрипло. Она сидела, склонившись над своей чашей, пар скрывал ее лицо.

– Каждый день я ношу в себе воспоминания об умерших. Всех тех, кого он отнял у меня. Моих сыновьях, которые стыдятся меня и отшатываются от моих прикосновений. Но он не дает мне умереть.

Долгое время она молчала. Сидела и пила свой чай.

– Он навещал тебя?

Я кивнула. Она поставила свою чашу. Посмотрела в окно.

– Вы разговаривали друг с другом?

Раньше мы никогда не обсуждали моего господина. Но я первой завела этот разговор.

– Да, немного. Он очень доволен дворцом в Охаддине. Гораздо меньше доволен мною.

Я указала на свой живот, на свои толстые ляжки.

Повернув голову, она взглянула на меня. Потом криво улыбнулась. Но в этой улыбке не было злорадства. Только скорбь. Словно она поняла, что я имею в виду. И у меня мелькнула мысль, что она, несмотря на то, что только что сказала, возможно, еще питает к нему какие-то чувства – каких у меня никогда к нему не было.

Стало быть, она порабощена куда более, чем я.

Потом она шепнула что-то Эстеги, которая поспешила выйти из комнаты. Кабира поднялась и вздохнула.

– Ну вот. Пора тебе сложить свои вещи. Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то нашел твои бумаги?

Она поправила свою куртку.

– Искан переезжает в Охаддин вместе с правителем и его хозяйством. Готовься к новому дому.

* * *

Я сложила свои вещи – то, что сочла своим: шаровары и куртки, которые он подарил мне, мои гребни и украшения. Мои засушенные цветы и приспособления для письма и рисования. Лечебные травы в мешочках. Свои тайные записки я спрятала на дне переплета, в котором храню засушенные цветы.

Но все это не мое. Я помню об этом. Все принадлежит ему. В пустыне все было свободным: цветы, растения и животные, никто не владел ими. Мы брали то, что нам было необходимо, а свои инструменты и приспособления носили с собой. И ничего больше. Здесь мой господин владеет всем, что есть вокруг меня. Владеет он и мной тоже.

Я не знаю, когда меня перевезут. Мне он ничего не сообщает. И Кабире тоже. Мы полностью в его руках – предметы, которыми он распоряжается как хочет. Эта непредсказуемость дается мне тяжелее всего. Я никогда не знаю, когда он призовет меня, чтобы воспользоваться моим телом. Не знаю заранее, что будет происходить: оно просто происходит со мной, внезапно и без всяких объяснений. Однажды нам велят сесть в паланкин и отнесут в Охаддин, на новое место, где я еще не была. Новая клетка, в которой я буду бессмысленно ждать.

* * *

В Охаддин мы прибыли сегодня, уже настал вечер и очень поздно. Я безумно устала от долгого пути в душном покачивающемся паланкине, меня укачало, я стала раздражительна, и Эстеги, ехавшая со мной, боялась и под конец уже не решалась ничего мне ответить. Но я должна немедленно все записать – это невероятно, я поняла, зачем живу, наконец-то я все поняла! Все привело меня сюда, мое терпение вознаграждено, я благодарю новую Гараи за то, что она позволила мне остаться в живых, благодарение земле и небу и духам умерших!

Я почувствовала это, еще когда мы приближались к Охаддину. День клонился к вечеру, солнце стояло низко, и навстречу нашему каравану попадались усталые потные работники, возвращавшиеся с полей и из рощ пряностей. За холмом показался дворец, он оказался гораздо больше, чем я могла себе представить; и в ту минуту, когда я увидела его, я ощутила внутри щекотание. Поначалу слабое, как запах на ветру, – аромат чего-то нежного и хрупкого, которому пытаешься подобрать имя, но безуспешно. Эстеги протянула мне кусочек арбуза в меду и немного розовой воды, но я подняла ладонь и велела ей молчать. Сидеть молча и тихо. Караван брел дальше, с каждым шагом носильщики приближали нас ко дворцу, и чувство во мне крепло. Гудение. Гул. Ритм, бьющийся в моем теле. Никогда ранее я не ощущала такой силы – она могучая, сильнее того, что я ощущала у ствола Сануэля. Я едва могла усидеть на месте, было почти невозможно сдержаться, чтобы не выпрыгнуть из паланкина и не помчаться навстречу этой силе, этому призыву.

Нас провели за стену, окружающую Охаддин, когда уже спустились сумерки, и у всех стражей в руках были зажженные факелы. Для женщин здесь был построен отдельный дом, его называют Домом Красоты, с большими комнатами и залами, гигантским бассейном – все это я видела мимоходом, когда меня отнесли в мою спальню. Вокруг золото, разрисованные ширмы, горшки и вазы с цветами, фонтанчики с водой, и везде слышится бормотание, гудение, песня, которая зовет меня. Я лежу среди шелковых подушек, прикрывшись шкурой какого-то полосатого животного, моя комната наполнена запахами фимиама и роз, но заснуть я не могу. Прежняя Гараи, обладавшая знаниями, не может спать. Она проснулась. Ее чувства острее, чем когда бы то ни было. Проводя пальцами по своим шрамам, она стремится наружу, чтобы разыскать то святое место, которое находится где-то неподалеку, она хочет принести ему жертву – и она знает, что это большая жертва, к которой она готовилась всю жизнь.

Пока ей приходится ждать. Но я найду это место. Новая Гараи поможет мне выжить и здесь, в этой огромной клетке, и я найду источник песни, и окажется, что все было не напрасно.

Все.

Прежняя Гараи ждет. О ней я больше не забываю.

Мне хочется нанести себе новые шрамы, резать – так, чтобы кровь сочилась наружу. Но я знаю, что это было бы неправильно. Раны должны что-то означать. Шрамы – доказательства истинных жертвоприношений. Я не могу резать себя только ради того, чтобы испытать облегчение.

* * *

Уже сегодня, в наш первый день в Охаддине, мой господин повел свою мать, меня и жену на прогулку по саду. Разумеется, Изани появилась в сопровождении трех служанок, которые несли зонтик от солнца, подушки и корзину с холодными напитками. Кабира взяла с собой Эстеги, чтобы та смогла осмотреться на новом месте, но велела ей нести зонтик, иначе Изани начала бы жаловаться, что служанке позволено болтаться без дела. За нами следовали два стража с кривыми саблями. Очевидно было, что мой господин хочет показать нам свое творение, посиять в свете нашего восхищения. И у него были на то все основания.

Сад получился изысканный. Мой господин позаботился о том, чтобы закончить работы до того, как впервые привезти сюда правителя, объяснил он нам, так что сад был готов еще раньше всех зданий. Он желал ослепить правителя всем великолепием, каким только можно, чтобы правитель пожелал переехать сюда и тратить золото на строительство собственного дворца. В западной части расположены три здания, где размещается сам хозяин: Дом Покоя, где у него его комнаты, бассейн и библиотека, Дом Силы, где он работает, дает аудиенции и встречается с другими могущественными мужчинами, и Дом Красоты, где живем мы, женщины, вместе с его матерью и служанками. Здесь же находится кухня. Через весь сад, перечеркивая его с северо-востока на юго-запад, бежит искусственно проложенный ручей с маленькими водопадами и мостиками. На востоке, как отражение трех домов, которые господин построил для себя, расположены дома правителя. Но будут построены новые, ибо роскошь правителя должна затмить роскошь визиря.

– Все построено из лучших материалов, какие только можно найти в Каренокои, – произнес мой господин, когда мы стояли перед дворцом правителя, Изани с одной стороны от него, жена – с другой. Я держалась на пару шагов сзади. Стояло раннее утро, но из всех домов уже доносились звуки. Забот было много, ибо целое хозяйство предстояло распаковать и наладить на новом месте. Мебель и слуг послали заранее, теперь предстоит освоиться обитателям.

– А еще я привез экзотические породы дерева с большого южного острова, – продолжал мой господин. – Он называется Терасу. Взгляните на те колонны. Видите, какие они черные? Это исключительно твердая порода дерева, которая не растет в наших краях. Ее не надо красить или обрабатывать, и она почти такая же твердая, как камень.

Он рассмеялся неприятным смешком.

– Но это не единственное, что я привез с собой из экзотических мест. Увидите.

Здания дворца двухэтажные, построенные на платформе, чтобы никто не мог заглянуть в окна с земли. Платформа покрыта красочной плиткой с узором из цветов и листьев – они выглядят такими настоящими, что соревнуются по красоте с остальным садом. Позолоченные крыши ослепительно сияли в лучах утреннего солнца, и Изани поднесла к лицу усыпанную перстнями руку, прикрывая глаза. Заметив это, мой господин улыбнулся.

– Это для того, чтобы все, находящиеся за пределами стены, трепетали при виде этой роскоши. Никто не посмеет усомниться, где собрана вся власть Каренокои. Ни один из мелких правителей не имеет дворца, способного сравниться с этим. Скоро все они склонятся – нет, падут на колени перед властью Охаддина. Моей властью.

– Сын мой, ты действительно создал нечто выдающееся, – произнесла Изани, с гордостью похлопав сына по руке. – Не так ли, Кабира?

Стоило ей обратиться к невестке, как в ее тоне начинали звучать суровые и жесткие нотки.

– Ничего подобного нет во всех известных странах, – проговорила в ответ Кабира. Голос ее звучал монотонно и формально.

– Ты не узнаешь старый двор твоего отца, не так ли?

Изани продолжала смотреть на невестку.

– Нет, его не узнать, чи. Все гораздо красивее и ярче.

Я услышала скорбь, таящуюся за ее словами, но мой господин, казалось, глух к ней. Или же его это не волнует.

Мы пошли дальше под цветущими фруктовыми деревьями. В огромной клетке пели птицы в блестящем красно-синем оперении.

– Я велел привезти сюда всевозможных певчих птиц, – проговорил мой господин, указывая на клетку. – Многие свободно летают по саду, других я держу в клетке. Жена правителя и ее дочери обожают птиц. Мы наняли мальчиков, которые обходят весь сад с пращами и луками, убивая всех хищных птиц. За стенами дворца уже идет оживленная торговля насекомыми и семечками – кормом для птиц.

Сад был полон работников, занятых поливкой, прополкой и уборкой. Все безупречно, на дорожках не валяется ни одного листика. Все мертвое или некрасивое под запретом.

– Ты не мог бы показать нам аптекарский огород, че? – уважительным тоном спросила Кабира своего мужа.

Изани фыркнула, но мой господин кивнул.

– Разумеется, чо.

С преувеличенной заботой он взял под руки жену и мать и повел их по петляющей дорожке между пахучих кустов, усыпанных нежно-розовыми цветами. Когда идущие впереди задевали ветки, с кустов осыпались лепестки, попадая под мои сандалии. Мы перешли ручей по изогнутому мостику с обильно декорированными перилами. В прозрачной воде плавали золотые рыбки. Мой господин указал на пруд, в который вливался ручей. Над неподвижной водой склонилась ива, а лепестки кувшинок лежали, словно украшения, на черной зеркальной поверхности.

– В воду я запустил карпов, чтобы мои сыновья могли удить их в пруду. У пруда есть несколько лодочек – думаю, мои дети будут искать здесь прохлады в знойные летние дни. Здесь мы сможем устраивать концерты для женщин правителя – вон там, на другом берегу, построим платформу, где они будут сидеть, лицом к закату, а музыканты будут плавать по воде в лодках, украшенных фонариками, и развлекать двор. Все это я называю Садом Великого Покоя.

– Великолепно, сын мой, – кивнула Изани. – Думаю, тебе следует пригласить сыновей правителя с их семьями. Увидев такую красоту, такую невероятную роскошь, они падут перед тобой на колени.

Она и не заметила, что проговорилась. На самом деле им надлежало бы пасть на колени перед правителем. Искан отметил это и улыбнулся.

– А здесь, по эту сторону пруда, я велел устроить то, чего пожелала ты, жена моя. Я велел устроить розарий, а внутри него, как сюрприз, аптекарский огород.

Миновав розы всех мыслимых оттенков, мы подошли к невысокой каменной стене. Мой господин открыл калитку и пропустил нас внутрь. Его мать осталась снаружи, нахмурившись, велела своим служанкам открыть зонтик и обмахивать ее. Эстеги также осталась снаружи, на почтительном расстоянии от визиря.

На продолговатых, круглых и полукруглых грядках росли всевозможные растения и пряности. Я склонилась, потрогала их листья, вдохнула запахи: острые, сладкие, свежие, горькие. Здесь были все лекарственные растения, которые я знала, и еще множество таких, которые были мне неизвестны. Здесь я могла бы бродить часами – исследовать их, собирать, засушивать, срисовывать. Учиться новому. Я зашла дальше вглубь, отметила, что многие растения помещены в оптимальные условия, но некоторые посажены неправильно, им требуется больше тени или больше пространства. У меня руки чесались начать копать, сажать и пересаживать.

Я обернулась. Жена господина стояла в нескольких шагах позади меня, рассматривая шалфей. Мой господин и его мать стояли чуть в стороне, занятые разговором, – у Изани был недовольный вид. Думаю, это объяснялось тем, что ее сын сделал то, о чем попросила Кабира. Изани терпеть не может, когда Кабире удается хоть в чем-то добиться своего.

Я упала на колени перед женой господина – это сделала я, Гараи, не та новая, показывающая уважение только из хитрости, ради выживания.

– Глубокоуважаемая первая жена, – прошептала я, чтобы не услышал господин. – Спасибо!

– Встань с колен, дитя человеческое! – выпалила жена.

Поднявшись, я еще раз низко поклонилась.

– Спасибо. Вы оказали мне такую любезность. Я знаю, чего вам это стоило.

Я бросила многозначительный взгляд на Изани.

– Да-да. Как-никак именно твои отвары вылечили меня зимой от тяжелой болезни. И Сонан говорит, что чай, который ты смешала, помог ему от кашля. Думаю, именно это убедило моего уважаемого мужа. Не мои слова. Сыновья – его главное сокровище.

У моего господина нет дочерей. Постель Кабиры он не навещает, а я постаралась сделать так, чтобы не понести. Мой господин считает, что я бесплодна, но его это не волнует. У него есть столько сыновей, сколько ему нужно, говорит он. Им сейчас десять, девять и семь лет. Сильные, неукротимые и самостоятельные. Когда я сижу и пишу, то слышу, как они играют и шумят снаружи. Я никогда с ними не разговаривала. Мое положение этого не позволяет. В тех случаях, когда они навещают мать, я держусь в своей комнате. Их нельзя развращать, показывая им наложницу. Даже не знаю, кто решил это, мой господин или его жена. Может быть, даже я сама.

Сыновья живут с Изани, не с матерью. Иногда они навещают ее – когда разрешает Изани. После этого Кабира несколько дней не показывается. Когда она снова возвращается в комнату, где я сижу и рисую цветы, Эстеги вышивает под звуки музыкантов, играющих на циннах, а фонтанчик в мраморном бассейне тихонько журчит, аккомпанируя им, она молчаливее, чем обычно. Но через некоторое время снова начинает участвовать в разговоре. Отдает приказания служанкам. Критикует мою одежду. Велит принести новые пирожные или передвинуть ширмы так, чтобы свет лучше падал на мое рисование. Достает свиток, чтобы начать читать мне. И все становится как обычно.

Я не знала, что ей сказать. Никаких слов не хватило бы. Она может делать вид, что это не так, но я знаю, какой роскошный подарок этот самый аптекарский огород. Внезапно я начала гораздо лучше понимать Кабиру. Она вовсе не презирает меня. Я ее единственный друг, что бы она ни думала обо мне в остальном.

Еще раз поклонившись, я взяла ее руку и поцеловала. Поскорее выпустила ее, потому что Изани бросила взгляд в нашу сторону.

– Поторопитесь, Искан хочет показать нам еще что-то.

Я пока не знаю, как именно, но я должна как-то отплатить Кабире за ее доброту, за этот ее подарок.

Искан повел нас обратно через сад, к северу. Когда мы подошли к Дому Красоты, с лестницей из белейшего мрамора, он поцеловал мать в щеку.

– Ты можешь остаться здесь, Изани-чи. Я вижу, что ты устала. Скоро настанет невыносимый зной. Мне осталось лишь показать жене маленький сюрприз.

Изани осталась недовольна, но вынуждена была подчиниться. В сопровождении своих служанок она удалилась во дворец. Эстеги последовала за Кабирой и господином, я же стояла некоторое время в сомнениях. А потом поспешила за ними. Голос моего господина звучал не очень любезно, когда он упомянул о сюрпризе. И мне почудилось, что Кабира напряглась. Она проявила ко мне доброту. Теперь я не брошу ее. Стражи последовали за нами.

Мы пошли на север, к стене. Перед нами возникла роща зисмила, и господин велел стражам ждать нас под деревьями. Зисмил встречается и на склонах горы Омоне. Его запах мне хорошо знаком. Это очень своеобразное растение, тонкий ствол которого изогнут крючком, а крона стремится к облакам. Растет он очень быстро – хотя этим саженцам всего пара лет, они уже размером в человеческий рост. Я заметила, как Кабира сжала руки и поспешила за господином. Деревья заслоняли вид. Я не могла видеть, куда мы идем, но ощущала это в себе. Песня силы, постоянно звучавшая здесь, в Охаддине, как гудение в земле, становилась все громче. Я тоже прибавила шагу. Скоро я увижу источник! Скоро я узнаю, откуда он берет начало, и смогу начать готовиться к жертвоприношению!

Кабира вышла из рощи раньше меня. Замерла на месте и вскрикнула.

Мы подошли к подножью небольшого холма, расположенного рядом со стеной, окружающей Охаддин. Вверх по холму вела тропинка, выложенная черными каменными плитами. Она кончалась у ворот в высокой каменной стене, окружавшей небольшой участок на склоне холма. Стена была покрыта ярко-красной крышей, частично опиравшейся на стену, частично – на сам холм.

Искан обернулся к жене, улыбаясь своей хищнической улыбкой.

– Дверь из крепчайшего металла, жена моя. Ее нельзя поджечь, нельзя сломать. Анджи принадлежит мне, только мне – никто, кроме меня, до него не доберется.

Кабира побелела как полотно.

– Могилы… на вершине холма… моя семья.

Она едва выговаривала слова.

– Их я убрал, чтобы поставить крышу.

Мой господин небрежно пожал плечами. Даже уважение своего народа к мертвым он не разделяет. Здесь не молятся земле или другим богам, они обращаются к своим мертвым, и даже я начала зажигать восковые свечи во время священных дней. За каждую из моих сестер. И одну за мать. Я не знаю, живы они или мертвы. Но хочу показать, что я их не забыла. Я поняла, что его поступок по осквернению могил – чудовищное преступление.

Кабира стояла, замерев на месте.

– Иногда я буду пускать сюда правителя. Давать ему искупаться в воде источника. Иногда в те дни, когда она хорошая. Тогда он будет становиться здоровее – на время. А иногда – в те дни, когда она плохая, если мне нужен будет слабый правитель, которым я смогу вертеть как хочу.

В нашем обществе господин совсем не подбирал слова. Даже предательство – не такая страшная вещь, если оно раскрывается в присутствии женщин. Мы никто. Не важнее травы у нас под ногами. Нас так же легко заменить.

– Ты не можешь держать Анджи взаперти! – Кабира повисла у него на руке. – Так нельзя!

Никогда ранее я не видела ее такой взволнованной. Никогда не замечала, чтобы она добровольно прикасалась к своему мужу.

Продолжая улыбаться, мой господин стряхнул с себя ее руку. Ее гнев его нисколько не тронул. Он даже не ответил ей. Вошел в рощу деревьев зисмила и исчез из виду.

Вести Кабиру обратно в Дом Красоты пришлось мне. Стражи следовали за нами на расстоянии нескольких шагов. Солнце палило жарко, вокруг пахло землей и смолой зисмила.

Теперь я знаю, что и Кабира знает. Сегодня я пыталась расспросить ее, но она не хочет мне рассказывать. Отворачивается, уходит в свои комнаты или переводит разговор на другое. Но я знаю, что ей известно нечто такое, что она скрывает. Может быть, вместе мы могли бы добраться до источника? Ибо она совершенно права. Источник силы земли нельзя держать в плену, запереть только для своего использования. Потому что именно это делает Искан. Вот откуда вся его власть. Теперь я это понимаю. Понимаю, откуда берется эта тьма в нем. Понимаю, откуда эта его способность смотреть вглубь меня, прикасаясь к моему истинному я. Какое облегчение это узнать. Эта сила мне знакома, я обучена с ней взаимодействовать. Теперь, когда я все знаю, я смогу лучше защищаться от него.

Я натягиваю на себя новую Гараи, и теперь она – мое прикрытие, ничего больше. Во мне, внутри моего истинного я, гудит сила, до которой я пока не могу дотянуться. Но однажды… однажды…

Гараи хитрая.

Гараи льстивый язык.

Гараи скрывается.

Гараи ждет.

Гараи начеку.

* * *

Я продолжаю с того места, где остановилась вчера, потому что в тот же вечер я обнаружила: мы не одни в Доме Красоты. В распоряжении Изани весь верхний этаж, там она живет с сыновьями моего господина. В самом низу живет прислуга. Но в дайрахезине есть только я в моей маленькой комнатке и жена в своих роскошных палатах. Есть солнечная комната, тенистая комната и несколько спален, но все они пусты. Вернее, так я думала. Но когда я вышла из своей комнаты, у фонтана в большом зале, скрестив ноги, сидела на подушках девушка. Я остановилась. Это явно не служанка. Она не походила ни на кого, с кем мне доводилось встречаться до сих пор, и я вспомнила слова господина обо всей той экзотике, которую он привез с собой с Терасу. Девушка была высокая, темнокожая, и сидела с очень прямой спиной. Она повернула ко мне свое лицо, и я заметила, что она очень красивая – и моложе, чем была я, когда меня продали на невольничьем рынке. Курчавые волосы прихвачены одним-единственным гребнем. Стало быть, она рабыня. Как я.

– Кто ты? – спросила я, презрев все правила этикета. Но Кабиры не было, и некому было меня упрекнуть.

Она посмотрела на меня большими темными глазами – похоже, она поняла мой вопрос.

– Орсеола, – ответила она низким грудным голосом.

Одета она была в какой-то экзотический золотой наряд, облегающий грудь, и тут я наконец-то догадалась, что это новая наложница моего господина! Наконец-то я свободна! Весь день внутри меня кипел восторг. Я свободна!

– Меня зовут Гараи, – сказала я и улыбнулась. И, словно дворец, сад и все остальное принадлежало мне, я добавила: – Добро пожаловать в Охаддин!

Орсеола

Мы жили на деревьях. Наш город располагался в дельте реки. На мягкой влажной земле построить дома было невозможно, так что мы построили их на деревьях. Такие деревья, что растут на Терасу, жителям Каренокои даже не снились.

Я точно знаю, потому что видела их сны. Пыталась вплести мои деревья в их сны – деревья со стволами, огромными, как дом, с кронами, обнимающими небо. Но это невозможно. Люди, живущие там, не могут представить себе такого величия. Такого мощного, вечного, но все же живого.

На каждом таком дереве умещалось по несколько домов. Между деревьями были переброшены мосты. Отцы ткали их из тростника и камыша. В большие мосты вплетались искусные узоры, показывающие, откуда и куда ведет мост. И кто его соткал. Подпись моего отца – темно-коричневый узор из волн.

Между ветками дерева были натянуты веревочные лестницы. К праздникам дети украшали их цветами. Все остальное мы умели делать с деревьев, даже ловить рыбу, но для того, чтобы развести огонь и собрать цветы, нам приходилось спускаться на землю. Мы, дети, добирались до края города и спускались в воду. Плыли в камышовых лодках на острова, где росли цветы. Они были розовые или белые, как цветы лимонного дерева в здешних местах. Размером с детское личико.

Цветы мы просто обожали. Любили их собирать. И плести из них венки. Наши матери радовались, когда мы возвращались, до краев заполнив лодки цветами.

Когда веревочные лестницы украшали цветами, казалось, что все дерево зацвело.

Наш город в кронах деревьев назывался Говели, он был больше Ареко. Там было ярмарочное дерево и дерево с домами для разных служб. Деревья для богатых, где на одном дереве помещался только один многоэтажный дом, и деревья для бедных, где среди веток теснилось много маленьких лачуг. Существовали деревья радости и деревья скорби. На деревьях радости жили оставшиеся без родителей мальчики и девочки. На деревьях скорби вешались венки в память об умерших и фрукты, где были вырезаны их имена. Там они и висели, пока совсем не сгниют или пока их не съедят животные или насекомые. Деревья скорби распространяли сладкий запах. Они росли у восточной оконечности Говели.

Жилые деревья считались священными. Их нельзя было портить – ни преднамеренно, ни нечаянно. А самым священным считалось королевское дерево посреди города. Там жила королева со своим двором. Это дерево было самым старым в Говели – таким древним, что его возраста никто точно не знал.

В городе водились мошенники и попрошайки, игроки и шарлатаны, предсказатели и гадалки. Звездочеты и певцы, безддельники и рыбаки, законоговорители и тряпичники, ткачихи и портные, столяры и плотники, кораблестроители и мореходы, целители и ювелиры, дрессировщики птиц и собиратели насекомых.

Не было только кузнецов. И воинов.

Мой дед плел рыболовные сети. Мой отец делал из орехового дерева лютни и цитры.

А моя мать ткала сны.

Я помню…

Деревья всегда умирали внезапно и от старости. Наступал день, и листья начинали осыпаться. Тогда мы понимали, что ствол прогнил и оставаться на этом дереве опасно. Люди, живущие на дереве, разбирали свои дома до последней досочки и уносили их прочь по мостам. Законоговорители указывали им новые деревья, которым возносили хвалу и давали имена, и после этого люди снова строили свои дома. Дом никогда не получался таким, как прежде: ветки дерева диктовали его форму. Комната становилась меньше, пол поднимался выше, появлялась новая веранда.

Когда дерево умирало, на три дня объявлялся траур. На коре умершего дерева писались слова благодарности. Единственный случай, когда к дереву прикасались ножом. Вырезались имена всех, кто жил на этом дереве – с того момента, как был построен первый дом. У законоговорителей все было записано в их длинных свитках. Мы надевали ожерелья из сухих листьев, нельзя было плавать и петь, пока не минуют три дня траура. Ожерелья щекотались и кололись. Крошки мертвых листьев попадали под одежду. Мосты скрипели под тяжестью деталей домов, переносимых на новое место.

Когда заканчивался траур, праздновали новоселье на новом дереве со стихами и танцами. Мой отец прекрасно умел слагать стихи. Помню, как сверкали в темноте его белые зубы, когда он декламировал стихи. Он сидел на самом верху кроны, размахивая кувшином с медовым напитком, и его стихотворения парили над морем и над городом.

Еще помню наши завтраки. Творог из козьего молока с орехами, семечками и медом. Чаши, сделанные из скорлупы ореха саорсе, отец разрисовал красно-белыми волнами. В те ночи, когда мать ткала сны, она приходила домой поздно и спала до середины дня. Отец уходил в свою мастерскую ниже по стволу, где щепки от его работы никому не мешали, – он сидел там с раннего утра. Обычно моей обязанностью было присмотреть за младшими братишками и сестренками, дать им завтрак. Мы сидели на веранде и ели, пока вокруг нас просыпался город. С жилых деревьев до нас доносились разговоры, плач младенцев и блеяние овец, которые паслись на крышах. Птицы всех цветов летали вокруг нас, садились на перила веранды и ветки дерева и заводили свою песню. Летом гудение насекомых становилось оглушительным. Мы, дети, обмазывались глиной, чтобы нас не закусали. Доски под моими босыми ногами были прохладными после ночи. На зубах весело хрустели орехи.

После завтрака я ополаскивала чаши и ставила их на полку в большой комнате. В нашем доме было три комнаты. Одна для еды и совместного отдыха. Во второй спали мать с отцом. И еще одна для нас, детей. У нас было две веранды, одна на запад, вторая – на север. На крыше паслась Барк, снабжавшая нас молоком для сыра и творога. Когда у отца находилось время, он играл нам на лютне и мандолине, а мать пела песни из снов, праздничные песни и песни-сказания. Я как старшая дочь отвечала за младших. Но едва мать просыпалась, я ускользала из дома, на крышу и дальше по веткам дерева. Меня ждали друзья, я играла с ними, мы находили много интересного, мы пели, сочиняя слова на ходу, и сами мастерили игрушки из пустой скорлупы и шишек. Когда наступал зной, мы плавали в океане или в каналах, ловкие, как угри, а потом забирались на самую верхушку дерева, где сильнее всего обдувало ветром.

Одного из моих друзей звали Аурело. У него было широкое веселое лицо и черные волосы, которые он завязывал в пучок на макушке. Обычно мы с ним соревновались – кто быстрее обежит по веткам весь город. Или кто украдет фрукт на ярмарочном дереве, когда торговля в самом разгаре. Или кто решится прыгнуть в воду с самой высокой ветки. Во всем мы соревновались, но, устав и проголодавшись, делили напополам украденный фрукт, а если нас задирал кто-то побольше нас, мы дрались как одна разъяренная бестия с четырьмя лапами и двумя кусачими ртами. Дядя и его жена называли нас «летающим ужасом Говели», потому что мы кидались с деревьев с таким презрением к смерти, словно летали по воздуху.

Конечно же, иногда мы срывались вниз. Потом у нас были раны и ссадины, и болели ребра. Однажды Аурело сломал руку и несколько месяцев не мог карабкаться по деревьям. Тогда я играла с другими, потому что дети в этом жестоки. Но когда он поправился, мы снова стали летающим ужасом Говели, и никакая сила на свете не могла нас разлучить.

Ничто, кроме его снов.

* * *

Помню, как я впервые проникла в сон другого человека. Стояла очень знойная ночь. Лето. Все прилипало к коже, сам воздух казался тяжелым и давящим. Лежа между горячими телами братишек и сестренок на спальном коврике, я пыталась уснуть. Ни одно дуновение ветерка не касалось кроны нашего жилого дерева, не приносило прохлады. Мой брат Обаре вздохнул во сне. И тут я поняла, что умею летать. Сильно оттолкнувшись от земли, я взмыла в воздух. Сделала несколько плавательных движений в воздухе и полетела. Легко вылетела в окно. Наш дом оказался подо мной. Скоро остался внизу и дом дяди, расположенный выше на том же дереве. Я плыла дальше, а подо мной бегали по веткам и мостам люди, привязанные к земле. К деревьям. Я плыла высоко среди крон деревьев, беспрепятственно перемещаясь от ветки к ветке. На меня падали листья, я была не то птичкой, не то рыбкой. Потом я взглянула на свои руки, совершающие плавательные движения в воздухе, – руки были не мои, маленькие и более смуглые. Когда мне захотелось приземлиться, это тоже получилось само собой. Я оказалась среди маленьких детей, которые изумились и уставились на меня с восхищением.

– Орсеола! – сказала мать и слегка потрясла меня.

Я посмотрела на нее – почему она произносит не мое имя? Мне было так жарко. И хотелось еще полетать. Я поднялась, ноги и руки показались мне такими тяжелыми. Мне хотелось снова стать свободной. Оставить все позади. Сделав несколько движений в воздухе, я выпрыгнула из окна.

И упала.

В тот раз я сильно ударилась. Целителю пришлось переселиться к нам в дом, чтобы заботиться обо мне в первое время. Левая рука так никогда и не исправилась – я до сих пор не могу выпрямить ее до конца. Мать сказала, что у меня была горячка, что мне являлись видения, и поэтому я выпрыгнула из окна. Долгое время она ткала мне успокаивающие, прохладные сны, свободные от боли, и я прекрасно спала. В первую очередь оттого, что я знала: она сидит рядом, на своем пуфике, у меня в головах, и охраняет мой сон. Никогда в жизни я не чувствовала себя так спокойно и уверенно. Никогда еще мать не оказывала мне такого внимания. Отец часто оставался со мной, когда матери надо было отлучиться по делам или приготовить еду, – он пел мне и рассказывал всякие истории.

Иногда меня навещал Аурело. Он оказался преданнее, чем была я, когда он болел. Он приносил мне украденные фрукты, которые казались куда вкуснее, чем те, что посылали мне сердобольные родственники, а еще сплетни и слухи из города. От его кожи пахло приключениями, солнцем и соленой водой – когда он сидел возле моего спального коврика, комната не казалась такой тесной и душной. Однажды он спросил меня, зачем я прыгнула. В ответ я повторила то, что сказала мне мать. У меня был жар, и мне приснился сон.

Но в глубине души я знала: тут что-то другое. Просто не знала, что именно. Это было так отчетливо. Так реалистично. Как сон наяву.

В следующий раз это случилось, когда я уже шла на поправку. Однажды вечером я сидела на западной веранде. Жара миновала, западные ветры приносили прохладу. Я была одна: малыши уже спали, мать готовила в большой комнате творог из козьего молока, а отец ушел к покупателю, заказавшему ему мандолину.

Ветер зашуршал листвою у меня над головой. Я услышала его приближение задолго до того, как он приблизился. Он обдул меня, и я оказалась на ярмарочном дереве перед прилавками торговцев, пробовала всякие вкусности, и никто меня не останавливал, напротив, все улыбались и кивали. Одновременно я сидела на скамеечке на нашей веранде, ощущая в волосах западный ветер. Вкус сладостей переполнял рот, от сладости свело челюсти, я все ела и ела, продолжая неподвижно сидеть на скамеечке, и не могла пошевелиться. Казалось, меня душат, и в конце концов меня вырвало прямо на колени.

Прибежала мать, она не ругалась. Внесла меня в дом, отмыла, дала мне протереть рот острыми приправами. Но сладкий вкус не покидал меня. Когда она уложила меня на мой спальный коврик рядом с младшими, моя сестра Оэра зачмокала во сне.

* * *

Я боялась, что схожу с ума. Не понимала, что со мной происходит. Ни с кем не говорила об этом – до сна Аурело.

Я снова превратилась в рыбку, и мы с Аурело играли на нашем любимом дереве. Это было дерево каора, росшее возле самого уреза воды, с такой плотной кроной, что в нем можно было спрятаться целиком. Все утро мы плавали в океане, я наслаждалась тем, что снова могу управлять своим телом, а потом мы поели устриц и плодов каоры. Теперь мы лежали, каждый на своей развилке между двух веток, сытые и усталые, а ветер охлаждал наши тела. Тут Аурело посмотрел на меня из-под своих густых ресниц.

– За время болезни ты так ослабела. Руки у тебя теперь не такие сильные, как у меня, – он указал пальцем. – Посмотри. Они у тебя совершенно круглые.

Он окинул меня взглядом.

– У тебя все округлилось.

Я кинула в него косточкой от каоры, та попала ему прямо в лоб.

– Но кидаю я по-прежнему лучше, чем ты.

Повернувшись на бок, я закрыла глаза. Вокруг меня царили привычные звуки, было тепло, меня стало клонить в сон. Я подумала, что скоро мы поплывем на парусной лодке к бабушке. Ее белый остров – одно из моих самых любимых мест. Обожаю запах дыма от ее трубки.

Тут я почувствовала запах разогретой на солнце кожи. Передо мной на развилке веток лежало тело. Тело девочки с округлившимися бедрами. Я протянула руку и погладила мягкий живот. Орсеола улыбнулась мне.

В тот момент я заставила себя проснуться. Для этого потребовалось нечеловеческое усилие. Сердце у меня стучало, я резко села, мир вокруг меня крутился, мне пришлось схватиться за ствол дерева, чтобы не упасть. Аурело лежал в своей развилке и спал – я знала: это его сон я только что видела. Его глаза оглядывали мое тело, его рука прикасалась ко мне. Но ощущение было ужасное – увидеть себя в чужом сне, взглянуть на себя чужими глазами. Я не знала, что существует на самом деле, а что нет, все смешалось – как в тумане, который опускается на Говели зимой, иногда на несколько дней, иногда на несколько недель. Я вцепилась зубами в ветку. Кора имела привкус пыли, зеленое дерево внутри показалось мне острым и горьким. Это по-настоящему. Это реальность.

Не будя Аурело, я полезла выше, перебралась на большое дерево и оттуда вернулась обратно в город и к нашему жилому дереву. Мать была дома, она сидела в большой комнате и кормила Оэру измельченным манго. Обаре играл своей лодочкой из коры. В окна проникал солнечный свет, пахло скисшим молоком и перезрелыми фруктами.

Я настороженно относилась ко всему. Все могло оказаться заблуждением, сном другого человека. Я постаралась подумать о том, что знала только Орсеола: где спрятан ее первый зуб, где она украла свой первый фрукт, с кем она в последний раз дралась. Но откуда мне знать, настоящие ли это воспоминания?

– Мать, когда ты начала ткать сны?

Мать облизала ложку, повесила ее на стену и поставила Оэру на пол. Та поползла к Обаре и принялась отнимать у него лодку.

– Я только что стала женщиной, – ответила мать и потянулась, так что в спине у нее захрустело. Она проработала при дворе большую часть ночи. – Была чуть старше тебя. Моя мать проверила меня, как всегда проверяли всех женщин в нашем роду. Она велела мне сесть у постели спящего и спросила меня, что я вижу.

Она устремила взгляд в окно, но я знала: она видит не качающиеся ветви, а свое давнее воспоминание.

– Там был бескрайний океан и маленькая лодочка на нем. Кто сидел в лодочке, я не разглядела. Поначалу мой дар был едва ощутим.

– Как ты научилась ткать?

В голове у меня стучало. Перед глазами стояла та рука – чужая рука, касавшаяся моей груди.

Мать фыркнула и поднялась.

– Ты же знаешь, какова она – твоя бабушка. Она не могла обучить меня профессии, как мастер учит подмастерье – о нет! Мне все пришлось познавать самой. Набить себе шишек и синяков. Потерять на этом годы. Тебе не придется повторять мой путь. Если твое время настанет, я обучу тебя сама, ты сможешь избежать моих ошибок.

Тут она внимательно посмотрела на меня – впервые с тех пор, как я вошла в дом.

– Ты что-то видела?

Я кивнула. Она тихо охнула, склонила голову набок.

– Ты такая юная… Тебя это напугало?

И снова я кивнула, не решаясь поднять на нее глаза. Боясь, что она прочтет в моих глазах, что я видела. С ранних лет я знала, что самое худшее, что может сделать ткущий сны, это войти в чужой сон без приглашения.

Мать улыбнулась.

– Понимаю, – проговорила она. Подойдя ко мне, она притянула меня к себе. – Я не успела тебя подготовить. Не могла предполагать, что сны придут к тебе так рано. Но, должна сказать – я рада, что дар передался тебе. Я очень надеялась, что у кого-нибудь из вас, девочек, он проявится. Теперь я могу передать свои знания дальше.

Она погладила меня по щеке.

– Начнем прямо сегодня вечером. На сегодня меня нет заказов, так что давай встретимся на крыше, когда малыши заснут.

Я испытала большое облегчение. Теперь мать всему научит меня. Покажет мне, как отделить сон от реальности. Больше не хочу прыгать из окна. Или внезапно видеть себя со стороны. Меня все это очень напугало.

* * *

Но когда речь заходила о снах, мы с матерью говорили на разных языках. Я не понимала ее, а она – меня. Она посадила меня в головах у отца, когда он спал, и показала мне, как нащупать сон и как вплести в него новые элементы. Но мне трудно было повторить то, что она показывала. Все это казалось мне странным и противоестественным. Когда же я делала по-своему, она сердилась, ударяла меня по пальцам и шипела на меня так, что отец просыпался.

– Если ты не делаешь так, как я говорю, какой тогда смысл в том, что я пытаюсь научить тебя? – возмущалась она и выскакивала из дома.

Висячий мост скрипел под ее ногами, когда она уходила прочь от нашего жилого дерева. А ведь я хотела, чтобы она научила меня. Хотела, чтобы она показала мне, как держать реальность под рукой, а чужие сны на расстоянии, но когда я пыталась расспросить ее об этом, она не понимала, о чем я. Повинуясь ей, я повторяла все ее движения и видела, как сон постепенно ужимается и бледнеет. Но мать оставалась довольна, кивала и поправляла лишь какую-то мелкую деталь. Казалось, она не видит того, что вижу я. Словно бы цвета и сила, таящиеся в сне, для нее закрыты. Для меня сон – это сильное, почти необоримое чувство, потом являются картины, я вижу то, что снится человеку, как будто бы я сама нахожусь там. Ощущение настолько сильное, что я потом еще несколько дней ношу его в себе. Если это плохой сон, наполненный страхом, я еще долго брожу с ощущением ужаса, не в силах стряхнуть его с себя. Но даже когда речь идет не о плохих снах, мне все равно тяжело. И труднее всего приходилось, когда я была ребенком, беззащитным перед тоской, болью и страстями других людей.

Мы все чаще ссорились. Она хотела видеть послушную ученицу и дочь. Я хотела повиноваться, но мне остро требовались знания, которых она не могла мне дать. Я остервенело любила ее и делала, как она просила, но это становилось все сложнее. По вечерам я не могла заснуть, переживая, какие еще сны могут проникнуть в мое сознание. Глаза у меня ввалились, я еле ползала от усталости и недосыпа, потеряла аппетит. С Аурело я больше не играла. Мне не хватало его дружбы, после него во мне осталась дырка, словно кто-то взял ложку и выковырял из меня всю мякоть. Но я никак не могла отогнать от себя его тогдашний сон. Его версию меня. Хотя я и знала, что человек не может отвечать за свои сны.

Однажды ночью, когда мы с матерью сидели в полумраке у изголовья отца, она на своем пуфике ткущей сны, я – на подушке, я не справлялась даже с самыми простыми задачами: ввести в сон отца рыбку. Дождь. Вскарабкаться вверх. Раньше у меня такое получалось, и даже более сложное – убежать от бури. Приготовить еду. Встреча, которая заканчивается слезами. Но теперь я так устала, так разуверилась в себе, что ничего не выходило. Руки у меня дрожали, я глотала слезы.

В конце концов мать уронила руки на колени и откинулась назад. Посмотрела на меня и вздохнула. Я отпустила остатки сна отца о том, как он вырезает по дереву, они ускользнули и растаяли.

– Пора мне отвезти тебя к своей матери, – коротко сказала она и встала.

На следующий день мы сели в парусную лодку и поплыли.

* * *

Мать упаковала вещи в дорогу: немного одежды, сушеную рыбу и питьевую воду. Больше, чем требуется в поездку, занимающую один день. Но на море всегда надо быть готовым к шторму. Подарок бабушке – ловец снов, сделанный одной из сестер матери из конского волоска, жемчужин и высушенных ягод.

К бабушке мы ездили редко и обычно всей семьей. Мать и бабушка не ладили. Я не знала почему. Знала только, что иногда матери приходило в голову, что надо посетить свою мать, и она брала с собой нас, всех своих детей. Чтобы показать нас или чтобы прикрыться нами как щитом? На этот раз к бабушке поплыли только мы с матерью. Лодка казалась пустой. Большую часть времени мать молчала. Она только вздыхала, когда загрузила лодку, и, отвязав канат от лодочного дерева, шестом направила нашу лодку прочь из дельты.

Едва мы вышли в открытое море, свет резко ударил в глаза. Непривычно для меня, всегда видевшей солнце через листья и кроны деревьев. Сидя на корме, я прищурилась. Воздух тоже стал другим. Легким. Соленым. Неподалеку от Говели есть несколько островов, в ярком солнечном свете они сперва виднеются как тени, как синие миражи. Потом проступают все отчетливее, высокие, каменистые. Совсем не такие, как в нашей дельте, покрытой бурной растительностью. На больших стоят целые деревни, на маленьких – отдельные дома, разбросанные на берегу, как выброшенные морем деревяшки. Здесь люди живут не на деревьях, а в домах, построенных из камня. Меня всегда интересовало, как они могут спать, не слыша в ветвях колыбельную ветра. На островах жили другие люди, не похожие на нас. И мир они видели не так, как мы.

Бабушка жила в одиночестве на самом крайнем острове. Ее маленький домик стоял на середине крутого склона, над берегом, усыпанным мелкими камешками. Бабушкиного острова мы достигли на закате, когда солнце уже клонилось к западу. Бабушкин остров называется Асприс. Это означает «белый остров». Там нет деревьев, только кусты и трава, среди которой пасутся бабушкины козы. Когда мы причалили, козы стояли на вершине скалы, глядя на нас. Белые, черные и коричневые рогатые головы на фоне бледно-голубого неба. Я их немного побаивалась. Они совсем не такие, как наша Барк, – дикие, опасные, без имен.

Бабушка стояла на берегу на высоком месте, дожидаясь, пока мы причалим лодку. Она оказалась еще меньше, чем я ее помнила, седоволосая, сморщенная, в какой-то бесформенной черной одежде. Трудно было представить себе, что эта женщина, ростом чуть выше ребенка, родила на свет четырех дочерей и сына. Мать поцеловала в знак уважения ее босую ступню. Мать протянула ей сосуд с водой из источника, мать отпила, а потом протянула сосуд мне. Вода была очень вкусная и совсем не похожая на ту, которую мы пили дома. Потом нам дали по куску козьего сыра. Пока никто не произнес ни единого слова. Бабушка почти не смотрела на свою дочь. Но меня оглядела пристальным взглядом. Солнце зашло, тени исчезли. Сыр был соленый и вкусный, строгий взгляд бабушки скользил по мне.

– Ты учишь ее?

Бабушка заговорила со своей дочерью, не сводя с меня глаз. Мать кивнула.

– Она толковая. Немного неуклюжая, но видит ясно.

– «Видит ясно», – бабушка фыркнула. – Зачем ты привезла ее сюда?

Слова звучали кратко и сурово. Мать стояла, перетаптываясь с ноги на ногу.

– Мы могли бы войти в дом, присесть? У меня подарки от Лаэлы и Имьянды. Мы…

Бабушка не слушала ее.

– Они входят внутрь тебя? Сны?

Сердце мое забилось чаще, я не сразу догадалась, что она обращается ко мне.

– Да.

– Ты умеешь различать сны и реальность?

Мать бросила на меня строгий взгляд. Обо всем этом я так и не решилась поговорить с ней. Я так надеялась, что она догадается, поймет. Я поспешно замотала головой.

– Ясное дело, ты можешь, Орсеола, – нетерпеливо проговорила мать. – Ты видишь сны очень ясно. Но ты не делаешь так, как я тебе говорю.

Бабушка вздохнула.

– Пойдем. Давайте ужинать.

На ночь бабушка постелила мне на полу. Матери она отдала спальный коврик, а сама взяла одеяло и коврик и легла на берегу под звездами. Долгое время я лежала, слушая ровное дыхание матери. Домик у бабушки очень маленький. Под потолком висели сотни ловцов снов из конского волоса и человеческих волос, перьев, жемчужин, орехов и осколков костей. Некоторые медленно поворачивались и тихонько позвякивали. Я не могла заснуть. Мне не хватало покачивания деревьев. На твердой земле по коже у меня бегали мурашки.

Я осторожно вылезла из-под одеяла. Дверь не скрипнула, когда я открыла ее. Стояла ясная звездная ночь, было новолуние. Бабушка казалась темным комком на берегу. Пройдя по шуршащим камням, я села на уголок ее коврика.

– Что ты делаешь со снами, которые ловишь?

Бабушка лежала молча. Океан что-то бормотал в ночи. Я не была уверена, что она не спит. Потом под одеялом пошевелилось ее плечо.

– Ты понимаешь, почему я живу здесь?

Я задумалась. Никто никогда мне этого не объяснял. Бабушка была из народа дельты, как мы. Не знаю, как долго она прожила на острове. Что может заставить человека покинуть деревья, фрукты, город? Что могло бы побудить меня выбрать полное одиночество?

– Ты бежишь от них. От снов.

Бабушка села. Из складок своей одежды она достала трубку, основательно набила ее. Листья были свежие и вкусно пахли, у бабушки был с собой целый кисет с табаком. Когда дымок занялся, бабушка глубоко задумчиво затянулась.

– Они не оставляли меня в покое. Даже тогда, когда я перестала ткать сны и передала ремесло твоей матери, сны собирались вокруг меня, как барханы в пустыне. Мне пришлось забраться так далеко от других людей, как я только могла.

Она задумчиво протянула мне трубку, я покачала головой.

– Ловцы снов у меня для того, чтобы ловить заблудшие сны, долетевшие сюда.

– А что ты делаешь с ними потом?

Бабушка покосилась на меня. Ее глаза мерцали при свете звезд.

– Топлю, – коротко ответила она.

– И свои собственные?

– Я давно уже перестала видеть сны.

– А как этого добиться?

– Этому ты должна научиться сама. Этого никак не может взять в толк твоя мать: когда дело касается снов, невозможно никого ничему научить. Каждая видит их по-своему. Они по-разному на нас влияют. Твоя мать, она умелая. Пользуется уважением. Но подход у нее конкретный. Практический. А мы с тобой…

Она сняла с языка прилипший листок.

– Сны приходят к нам, хотим мы того или нет. Правда это так?

Я кивнула, и она сделала новую затяжку.

– Рассказывай. Что случилось?

Я рассказала – о сне, в котором летала, и о других. В темноте мне было не стыдно. Я знала: бабушка не будет меня осуждать. С ней случалось нечто похожее или что-нибудь похуже. Я поделилась с ней своим страхом: как тяжело не знать, где сны, а где – реальность. Она кивнула, не удивившись и не испугавшись.

– Мы с тобой ощущаем сны в себе. Ты должна быть осторожна, не впускать их слишком глубоко. Они могут завладеть тобой изнутри. Размыть твои собственные границы. Не тревожься, можно защитить себя. Но это требует времени и труда. С тобой это случилось очень рано, куда раньше, чем со мной. Нельзя проникать в чужие сны без разрешения, ты ведь знаешь?

Я кивнула. Это было одно из первых правил, которому меня обучила мать.

– То, что с нами происходит, очень близко к тому. Мы делаем это невольно, однако это все равно не разрешено. Никому не рассказывай об этом.

Некоторое время она сидела молча. У моря было прохладно, я поежилась. Оторвавшись от своих мыслей, она накрыла меня своим одеялом. Оно было жесткое, от него пахло козами.

– Спи, Орсеола. Ложись тут, рядом со мной, и я сотку тебе разъяснение. Многое ты поймешь только позже, когда станешь старше. Но это будет в тебе, ты сможешь призвать его, когда тебе это понадобится.

Она улыбнулась, и от улыбки ее лицо изменилось. Теперь она не походила на бабушку.

– Сны, которые я соткала, не забываются.

– Но, бабушка, ты же больше не ткешь сны, бабушка! – проговорила я, нарочно произнеся слово дважды, чтобы задержать ее возле себя, отгоняя все дикое и опасное. Она засмеялась и снова стала моей бабушкой.

– Ради родной плоти и крови я могу нарушить свое воздержание. Иди сюда, положи голову мне на колени. Завтра я научу тебя плести ловцов снов. Они могут принести тебе облегчение, пока ты учишься.

Я устроилась, положив голову на костлявые колени бабушки и накрывшись одеялом. В ушах у меня гудел шум моря – это было почти как шуршание крон деревьев. В носу ощущался запах бабушкиной трубки. И мне привиделся сон.

Это был прекрасно сотканный сон, не похожий ни на один из тех, которые ткала для меня мать. Он был куда более живым, куда более ярким и мощным, чем те, что делала мать. За одну эту ночь он показал мне больше о снах и том, как их ткать, чем все прежние инструкции матери. Он обращался напрямую к той части меня, которая умела видеть сны и прикасаться к ним. Кое-что я поняла только позднее, когда больше узнала о ткачестве снов, совершенствуя свой дар.

Кое-что не поняла до сих пор.

* * *

День, когда я покинула Терасу, был одним из первых ясных дней после периода дождей. Воздух в Говели наполнился радостным щебетанием птиц по поводу солнечного тепла и высохших перьев. Несколько лунных месяцев мы практически безвылазно сидели в доме под непрекращающуюся барабанную дробь дождя по крыше и листьям. Малыши ругались и дрались. Отец обычно сбегал в свою мастерскую и до поздней ночи мастерил инструменты, на заказ или без. Мы с матерью перестали ссориться. Мы молчали. Молча делали повседневные дела, молча ткали сны, чему она продолжала меня учить. Однако я больше ничему у нее не училась. Она об этом знала, и я знала, но мы продолжали делать вид. Так что мы сидели и ткали сны для отца или тех немногочисленных клиентов, которые, презрев дождь, приходили по скользким висячим мосткам и просили мать об ее услугах. И я делала, как она хотела, но механически и безжизненно. Мать надеялась, что ткачество снов сблизит нас, но вместо этого мы все больше отдалялись друг от друга.

Над своим спальным местом я повесила ловцов снов. Мать посмотрела на них недовольными глазами, поджав губы, но ничего не сказала. Ловцы снов держали на расстоянии некоторые сны, но с самыми мощными не справлялись. Так что я упражнялась. Долгими ночами, лежа без сна в своей кровати, я пыталась сопротивляться. Цепляться за то, кто я, где проходят мои границы, укреплять их против навязчивых снов, постоянно стремящихся проникнуть в меня. Со временем у меня стало получаться все лучше и лучше. Бабушка подарила мне талисман – ожерелье из фруктовых косточек, которое я носила, не снимая. Когда я не знала, где сон, а где – реальность, я нащупывала его пальцами. Форма каждой косточки была мне знакома. Если рука моя не находила ожерелья, если косточки имели другую форму и размеры, я знала: то, что я вижу, – сон. К тому же я научилась выползать из сна. Лучше всего это удавалось с простыми маленькими снами. С кошмарами все обстояло куда сложнее.

В ту ночь я долго сидела, несмотря на усталость, когда все уже улеглись. Прислушивалась к ветру в кроне дерева и отсутствию дождя. Наконец-то закончился период дождей. Ко мне стал подбираться сон.

В руках у меня оказался узелок. Не заглядывая внутрь, я знала, что там все мои пожитки. Я собиралась оставить своего мужа. Своих детей. Тихонько поднявшись, чтобы не разбудить их, я выскользнула наружу. Босиком побежала по висячим мостам. Сердце билось в груди – вдруг они обнаружат, что я сбежала? Шаги за спиной. Я обернулась. Там стояла моя старшая дочь с гневом в глазах. Она не должна ничего заподозрить.

– Меня ждет клиент, – сказала я. – Иди домой и ложись спать.

Она не послушалась. Никогда она меня не слушается. Она открыла рот, чтобы закричать, чтобы выдать меня. Я пришла в ярость. Кинулась вперед, прежде чем хоть один звук вырвался из ее горла. Перекинула ее через перила моста – она была такая тяжелая, дергалась у меня в руках, ее дыхание обдало теплом мою шею, она беззвучно боролась со мной. Проклятое ожерелье, которое она всегда носит, поцарапало мне щеки. Оторвав ее от себя, я пустила ее в свободное падение. Вода сомкнулась над ней. Следов не осталось.

Я пощупала рукой на своей шее – ничего, никаких косточек, я должна вырваться, прочь отсюда, это неправда. Я должна продолжить бегство, пока не проснулся кто-то еще. Деревья схватили меня своими длинными пальцами. Я споткнулась, упала, полетела вниз, в воду, мои ступни коснулись поверхности, я напряглась больше, чем когда-либо, борясь с чужим, ухватилась, словно уж, выскользнула из сна до того, как вода сомкнулась надо мной.

Я вскочила и выбежала наружу. Перегнулась через перила веранды, и меня вырвало. Долго стояла снаружи, тяжело дыша. Утренние птицы уже проснулись. Скоро проснутся и все остальные.

На цыпочках я проскользнула в комнату родителей. Мать лежала и спала, тихо-тихо, но между бровей у нее пролегла морщинка. Ее грудь поднималась и опускалась в мерном дыхании. Одна рука чуть дрогнула во сне.

Она бросила меня в воду. Хотела сбежать от нас всех. Ее возбуждение по-прежнему ощущалось в моем теле.

Сон – не то же самое, что желание, постаралась я напомнить себе. Человек не может управлять своими снами.

Я по-прежнему ощущала отвращение, когда видела ее глазами себя, стоящую на мосту. Должно быть, она и вправду ненавидит меня. Для нее я стала сплошным разочарованием. Не справлялась даже с самыми простыми заданиями.

Потянувшись, я взялась за ее сон. Никогда еще это не получалось у меня так легко. Ведь я только что побывала в этом сне, все запахи и ощущения еще жили в моем теле. В сон матери я запустила скорбь – всю ту скорбь, которую испытывала сама, я послала ей как гигантскую волну. Ее тело дернулось, она тихонько застонала. Отец тяжело вздохнул во сне. Она должна испытать скорбь по поводу того, что убила меня, свою дочь. Я вплела в изображение себя – всю в иле, вода ручьями стекает с волос. Мои глаза обвиняли ее. Мои руки потянулись к ней.

Ты можешь дать спящим чувства, образы и ощущения. Но ты не можешь управлять тем, как спящий отреагирует.

Мать не ответила на мои объятия.

В ярости я заставила руки своего образа во сне обвиться вокруг матери, швырнула нас обеих в океан, так что она оказалась под поверхностью, вода залила ей рот и нос. Если она не любит меня, то пусть научится меня бояться!

Тело матери задергалось на постели.

Во сне ее «я» отбивалось, чтобы освободиться. Потом сопротивление прекратилось.

Мать неподвижно лежала на постели.

Я кинулась к ней, принялась трясти ее тело. Оно было холодным, безжизненным. Я стала звать ее, отец проснулся, сел в постели, ничего не понимая спросонок. Я плакала. Била мать по щекам, снова и снова.

Резкий вдох. Еще один. Она вздрогнула, села в постели, широко раскрыв глаза. Уставилась на меня. Такого ужаса я не могла себе представить – ни в ее глазах, ни в своем сердце.

– Она соткала мне сон, – прошептала мать отцу, который встревоженно схватил ее за руки. – Без разрешения.

Отец замер. Оба посмотрели на меня. Я рывком вскочила, собираясь бежать прочь от того ужасного, немыслимого, что я натворила. Но мать уже пришла в себя, и она была быстрее меня. Вскочив, она схватила меня за руку. Крепко-крепко. Я стала почти с нее ростом, но она по-прежнему была сильнее. Вырваться я не могла.

Не говоря ни слова, мать потащила меня прочь из дома. Отец последовал за ней, неся малышей на руках и на плечах. Я перестала биться, дала протащить себя по городу. По мостам, прямо в центр. Мягкий ветер шуршал в листве. Дерево мостов оставалось влажным после долгих дней непрекращающегося дождя. Вокруг пахло мокрым деревом и гниением, как всегда после сезона дождей. Во многих домах семьи уже проснулись, нас провожали любопытными взглядами. Я слышала, как за нами скрипят мосты, – многие пошли следом, желая узнать, что же произошло.

Мать притащила меня прямо к дереву королевы, остановившись на большой платформе перед деревом.

– Я привела обвиняемую и требую суда королевы, – заявила она во всеуслышание.

– Какое преступление совершено? – спросил один из стражей, стоящих у лестницы, ведущей в резиденцию королевы.

– Осквернение сна, – громко сказала мать.

Один из стражей тут же развернулся и полез вверх по лестнице.

– Одумайся, что ты делаешь, – тихо проговорил отец.

– Она должна научиться, – проговорила мать сквозь зубы. – Этот буйный побег надо усмирить. Ее дар велик, однако он несет с собой большую ответственность. Я не могу держать в ученицах преступницу.

Ни слова о том, что я ее дочь. Она воспринимала меня только как ученицу, допустившую чудовищную ошибку.

– Мать, прости меня, – прошептала я. – Я не знала, что можно… что во сне можно нанести кому-то ущерб…

По-прежнему крепко держа меня за руку, она не смотрела на меня.

– Может быть и так. Но ты прекрасно знала, что нельзя входить в чужой сон без разрешения. Нельзя ткать сон, если спящий об этом не знает. Это важнейший принцип нашего ремесла. Если бы мы входили в сны против воли людей, нам перестали бы верить. Нас стали бы бояться и погнали бы прочь.

Ненависть, которую она ощущала ко мне во сне, все еще висела на мне липкой пеленой. Сплошное разочарование – вот и все, что можно обо мне сказать. Я пылала от отвращения – к ней, к самой себе.

Королева спустилась по своей лестнице в сопровождении двух стражей и двух служанок. Никогда ранее я не видела ее так близко. Она была старше матери, с седыми волосами и морщинами на лице. Должно быть, мы разбудили ее. Она повернулась к матери. Слуга протянул ей нож из обсидиана, который она всегда брала, когда судила: чтобы отрезать им правду от лжи, правильное от неверного.

– Каково преступление?

– Ваша милость, моя дочь, которая учится ткать сны, без разрешения вошла в мой сон, – ответила мать. – Это величайшее преступление в нашем ремесле. За это ее следует судить.

– Поскольку ты ее мать, твое право самой назначить наказание, – задумчиво произнесла королева. Один из стражей принес красивый резной стул, и она уселась.

– Это правда, – кивнула мать. – Однако она совершила тяжкое преступление, могла навредить нашей репутации. Я хотела бы, чтобы наказание было публичным.

Стыд. Бежать. Прочь. Все взгляды обращены на меня. Невыносимо. Я снова попыталась вырваться из рук матери, но она крепко держала меня.

– Хорошо. Тогда я вынесу приговор за тебя, как мать осудила бы свое дитя.

Королева повернулась ко мне. Я не могла поднять на нее глаз. Не отрываясь, смотрела на нож, его черное блестящее лезвие.

– За твое преступление, не против твоего ремесла, но против твоих родителей, я приговариваю тебя в течение лунного месяца быть ниже самых нижайших. Ты будешь исполнять все поручения, кто бы ни дал тебе указаний. Опорожнять нужники. Чистить рыбу. Резать коз. Ты станешь всеобщим ребенком, чтобы ты научилась уважать своих родителей.

Мать выдохнула и отпустила мою руку. Много времени спустя мне открылось, что она, возможно, боялась: королева назначит мне наказание как осквернителю чести своего ремесла, а не как непослушному ребенку. То, что я совершила, могло караться куда более тяжким наказанием.

Но в моем теле пылал стыд. Бессилие. Перед глазами у меня стояло только одно: мать ненавидит и презирает меня. Вся та любовь, которую я испытывала к ней, холодно отвергалась. И теперь все увидят мой позор, узнают, что я сделала. При этом я испытывала ярость. Как может мать быть так холодна ко мне? Как может подвергать меня такому унижению? Мне хотелось заставить ее что-то почувствовать – все что угодно.

Нож в руках королевы звал меня. Манил меня.

Прежде чем кто-либо успел опомниться, я бросилась вперед и схватила черный нож. Ускользнула от рук, потянувшихся ко мне, и вонзила нож глубоко, по самую рукоятку, в мягкий ствол дерева королевы.

Казалось, все звуки вокруг меня замерли. Я видела искаженные гримасой рты, потемневшие глаза. Люди кричали, но я не слышала что. Все происходило медленно, очень медленно. Жар, пылавший в моем теле, вмиг улетучился. Я ощущала только пустоту. Полное опустошение. Движение повсюду. Руки, извлекшие нож, поддерживавшие королеву, схватившие меня. Среди всего этого движения еще один человек стоял так же неподвижно, как и я.

Мать.

Руки у нее безвольно повисли вдоль тела. На мгновение наши глаза встретились. В ее взгляде читалось одно – отчаяние.

Не слыша того, что произносилось, я знала, что будет происходить. Повредить дерево, сознательно и целенаправленно – самое страшное, что только можно совершить. А я к тому же вонзила нож в дерево королевы. Изгнание или смерть.

Королева заговорила. Мать упала на колени, целуя ноги королевы. Она все говорила и говорила, губы ее шевелились. Меня уже ничто не волновало. Будь что будет.

Но, должно быть, мать упросила меня не казнить. Мне на голову надели тунику. Повели меня вниз, по лестницам и мостам. К лодочному дереву. Потом меня сбросили в лодку. Следом кинули пару тюков. Кожаный мешок с водой. Трос перерезали. Лодку оттолкнули от дерева.

Отца и мать я больше не видела, только широко раскрытые рты среди веток. Пролетел камень, рассекая воздух. Я повернула голову в ту сторону – мне показалось, что я увидела там большой нос Аурело.

Я легла на спину в лодку, и прилив унес меня в открытый океан.

* * *

Самое ужасное, что я сдалась добровольно. Это самое горькое мое воспоминание. Все могло бы быть совсем по-другому. Я сама во всем виновата.

Я неподвижно лежала в лодке, пока ее несло мимо всех известных островов. Я могла бы взять весла и доплыть до Асприса. Дорогу туда найти нетрудно. Бабушка взяла бы меня к себе, пока с меня не сняли бы наказание. Или же я осталась бы с ней на острове, разделив ее простой образ жизни, там бы и состарилась.

Но я не хотела мучить ее своими снами. Я уже понимала, как они будут выглядеть, что в них будет. Как я признаюсь ей, что я вторглась в чужой сон? Пыталась убить собственную мать?

Я знала, что мне положили с собой еды и воды. Меня это не волновало. Я лежала в лодке, моя кожа обгорала на солнце, а губы пересохли и потрескались. Волны качали меня, как ветви дерева. «Ветер такой же, – подумала я. – Такой же, как дома».

Дома у меня больше не было. Моя семья не желала со мной знаться. Моя жизнь ничего не стоила.

Долго-долго я лежала так. Но мое тело проявило слабость. Оно не захотело умирать. Поднялось, нащупало воду и попило. Потом поело. Огляделось вокруг.

Ничего, кроме блестящего на солнце океана. Ни одного острова. Никакой береговой линии.

Никогда раньше я не бывала так далеко от дома. Никаких людей. Никаких звуков или голосов, только биение волн о борт лодки. И еще одно было не так, как обычно. Я осознала, что заснула в лодке, – и спала спокойно.

Вероятно, теперь, когда я так далеко от людей, их сны не мешают мне спать.

Попив еще воды, я решила не умирать. По крайней мере пока. Отбросив свои воспоминания и стыд, поискала рыболовную леску. У нас на Терасу они всегда лежат в лодке. Леска, крючок и нож.

Нож был не из обсидиана, а из обычного кремния.

На второй день рыбка клюнула.

Иногда я вспоминаю о тех днях, проведенных в океане, как о самых простых в своей жизни. Не самых лучших. Чувство стыда и вины не покидало меня. От чужих снов я избавилась, но мои собственные никак нельзя было назвать прекрасными. Но в океане все было до предела просто. Выживание – единственное, о чем я думала. Разорвав один из мешков, я сделала из него тент от солнца. Питалась сырой рыбой. Иногда о лодку стукалась морская черепаха. Самых маленьких я могла поймать руками и втащить в лодку. Их кровь утоляла жажду, когда кончилась вода. Однажды прошел дождь, и я могла пить воду, собравшуюся на дне лодки. Орехов и сушеных фруктов, которые мне дали с собой, хватило надолго.

Мое путешествие продолжалось недолго. Всего несколько дней. Когда я увидела приближающийся корабль, у меня еще сохранились силы и не было отчаяния. Мне стало любопытно, кто это. Большой корабль. Таких у нас в Терасу не строили. Прежде я никогда не видела ничего такого огромного, созданного человеческими руками. Подумала, что там должно помещаться очень много людей.

Я могла бы дать им проплыть мимо. Если бы дело было ночью, я бы так и сделала. Тогда бы я увидела их сны. И все поняла.

Теперь же я подняла руку и помахала. Кто-то на палубе помахал мне в ответ. Движение. Несколько голов смотрели на меня сверху.

Выкрики. Язык, которого я не понимала. Я крикнула в ответ:

– Можно мне с вами?

Голоса, выкрики. Все непонятное. Но вот вниз спустили лестницу. Гребя одним веслом, я подогнала лодку ближе. Схватилась за лестницу и полезла вверх.

«Я выбираю жизнь», – подумала я, оставив свою маленькую лодку, полную рыбной чешуи и трупов морских черепах, одной плыть по воле волн.

Руки втащили меня на палубу. Много мужчин. Суровые глаза, грубые руки, блестящая сталь. Стальные ножи я видела только во время королевских церемоний. В Терасу секрета изготовления стали не знали. Мне стало страшно.

Ко мне подошел мужчина в дорогих одеждах. Внимательно оглядел меня с головы до ног. Улыбнулся. Положил руку мне на плечи, говоря слова, которых я не понимала. Голос его звучал нежно и тепло. Остальные отступили. Видимо, тут все решал это мужчина. Он провел кончиками пальцев по моим пересохшим губам. Проговорил что-то мне прямо в ухо. Повел меня в какую-то дверь. Вооруженные мужчины остались снаружи. Внутри было темно, мои глаза, обожженные солнцем, ничего не видели. Его руки ласково вели меня дальше. Кровать. Я расслабилась. Он увидел, что я устала, понял, что мне надо отдохнуть. Я опустилась на кровать. Она показалась мне такой мягкой после долгих ночей на дне лодки.

– Воды, – попросила я мужчину. – Я хочу пить.

Я сделала руками движение, словно поднося ко рту воду. Он кивнул. Он меня понял.

Склонившись надо мной, он подтолкнул меня дальше к середине кровати и единым движением овладел мною.

Воды он дал мне только на следующий день.

* * *

Удивительно, как велико желание жить. Даже когда мечтаешь умереть, тело борется, продолжая дышать, есть, спать. Любить. Не знаю, я никогда не любила. Но мое тело не раз предавало меня, когда я хотела умереть.

* * *

В первую ночь на корабле я поняла, куда я попала. Во власть бога смерти. Сны улыбающегося мужчины были чудовищны. Ничего подобного я никогда ранее не испытывала. И у меня не было никаких ловцов снов, чтобы защититься.

Он держал меня в своей каюте неделями. Дневного света я не видела. Сны и реальность сливались воедино. Я знала, на что он способен. Видела его страхи, видела его страсти, его стремления, его деяния, видела его планы. Все это пробиралось в меня, день и ночь я билась с его кровавыми видениями. Когда он брал меня, а это происходило часто, у меня не было сил сопротивляться. Я даже не знала, по-настоящему ли все это происходит. Не всегда я понимала, он ли это или кто-то из других мужчин.

Корабль плыл все дальше и дальше.

Через его сны я поняла, кто он. Выучила слова на его языке.

Он никогда со мной не разговаривал. У него не было имени. Я растворилась в нем, утратив то, что было моим.

Иногда, ощущая вонь из ночного горшка, запах соли, смолы, рыбы и телесных жидкостей, я понимала, что хочу умереть. Но это понимание ускользало, и единственное, что я знала – его желания, его приказы.

Но вот раздался звук, не похожий на все остальные. Это был не плеск воды о борт корабля. Не биение ветра в парусе и не скрип мокрых веревок. Это было пение птиц – многих птиц.

Я приподнялась на локте. Должно быть, мы недалеко от земли.

Некоторое время спустя дверь в каюту открылась. Яркий свет полился внутрь, я отвернулась. Вошел какой-то мужчина. Это был не он. Вошедший что-то сказал мне, и я поняла его слова.

– Вставай!

Я хотела подчиниться, но мое тело так отвыкло двигаться, повиноваться мне самой, а не другому. С выражением отвращения на лице мужчина подошел к кровати и рывком поставил меня на ноги. Вытолкнул меня в дверь. На палубу.

Поначалу я ничего не увидела. Свет был такой резкий, немилосердный для моих глаз, привыкших к темноте. Грохот сапог по палубе – люди бегали взад-вперед. Голоса что-то выкрикивали, но теперь я понимала некоторые слова. Воздух заполнили крики птиц, запах хвойных деревьев и меда. Когда глаза мои привыкли к свету, я заметила, что мы плывем мимо островов, покрытых растительностью, – совсем не такой, как дома. Солнце выглядело так же, но тепло ощущалось по-другому. Суше. Легче.

Кто-то присел рядом со мной. На мгновение я подумала, что этот человек хочет меня поддержать. Но тут я почувствовал что-то на лодыжке. Веревка. Руки мои заломили за спину и связали. Словно я для кого-то представляла угрозу. Сердце моя отчаянно забилось.

В этот момент я увидела его. Он шел по палубе, одетый в синие расшитые серебром одежды. Остановившись на мгновение, он что-то сказал мужчине рядом со мной. Я поняла одно слово.

Море.

Сказал и пошел дальше. Я не стоила того, чтобы тратить на меня время. Много других дел. Он уже разговаривал с другими мужчинами, что-то о веревках.

Мужчина, стоявший рядом со мной, подтолкнул меня к перилам. Схватил меня, чтобы поднять и перекинуть через них.

В океане меня ждала смерть. Тело мое сопротивлялось, не желая умирать, каким бы сломленным и оскверненным оно ни было. Я шипела и извивалась. Мужчина выругался.

Мои губы нащупали слово. Они выкрикнули:

– Анджи!

Это слово я слышала в его снах. Знала, что это слово для него – символ власти. В нем таились все его страхи и стремления.

Он перестал разговаривать с другими. Быстрыми шагами оказался рядом с нами. Вырвал меня из рук другого и схватил за подбородок, повернув мое лицо к себе.

– Говори.

Улыбка исчезла.

В отчаянии я искала подходящие слова среди тех немногих, которые знала. Я должна заставить его понять, на что я способна, что могу предложить ему.

– Сны. Я дать.

Поток слов, ни одного из них я не поняла. Его рука крепче сжала мой подбородок.

– Спи. Я дать. Сны.

Он стоял молча. Смотрел мне в глаза. Впервые я заглянула в глаза тому, кто все это со мной сделал. Я могла только надеяться. Что-то блеснуло в его глазах. То ли любопытство, то ли жадность.

Он на мгновение отвел взгляд, словно взвешивая. Быстро сказал что-то человеку, связавшему меня, – слов я не поняла. Пошагал прочь по палубе и исчез среди других. Меня толкнули куда-то в угол. Там я лежала, всеми забытая, корабль плыл дальше, палуба заполнилась потными работающими мужчинами. В их движениях чувствовалось облегчение и ожидание. Мы приближались к конечной цели их плаванья, скоро они окажутся дома. Они думали о тех, кто их ждал. Обо мне никто не думал.

Солнце совершало свой путь по небу. Я лежала неподвижно. Все видела. Ждала.

* * *

Когда наступила ночь, мы подошли совсем близко к материку, я это почувствовала. Команда бросила якоря в небольшом заливе. Наверное, хотели войти в гавань при свете дня. В моем распоряжении одна ночь, чтобы доказать свою ценность. Иначе меня утопят еще до наступления утра. Никто не захочет везти с собой домой доказательство того, что происходило на корабле.

Когда корабль застыл неподвижно, ко мне подошли и развязали мои веревки. Меня провели в другую дверь, в большую каюту, освещенную множеством свечей и ламп. Улыбающийся мужчина сидел за столом, заканчивая трапезу. Запах приготовленной рыбы напомнил моему животу, что мне сегодня не дали ни крупицы еды. Мужчина поднял глаза, когда я вошла. Улыбнулся. Жестом подозвал меня к себе.

– Подойди.

Нетвердой походкой я приблизилась к нему. Встала по другую сторону стола.

Он показал мне, что я могу доесть остатки. Рассмеялся и сказал что-то моему стражу, я поняла слова «сила» и «сытая». Вероятно, он подумал о том, что мне пригодятся мои силы. Я засунула в рот хлебные корки и рыбные очистки, допила последний глоток вина из кубка, наблюдая из-под челки за движениями мужчины. Он вышел помочиться. Вернулся. Ополоснул руки в тазу. Мой страж помог ему стащить сапоги. Потом он разделся, нисколько не стыдясь, что я вижу его обнаженным. Только лукаво улыбнулся мне. Я вытерла жирные пальцы о край скатерти. Он надел ночную рубашку и взглянул на меня, словно спрашивая: «Что теперь?»

Я указала ему на кровать.

– Спать.

Он рассмеялся и лег.

– Сны. Что?

Поначалу он не понял меня. Потом приподнял брови.

– Я могу пожелать?

Я серьезно кивнула.

– Летать!

Он что-то принялся объяснять, быстро-быстро, я жестом показала ему, чтобы он говорил медленнее. Он раскинул руки. Объяснил четко. Я поняла, что его любимые сны – это те, в которых он летает. Высоко над всеми. Я очень боялась, что он попросит чего-то такого, чего я не знаю. И не сумею соткать. Но сон с полетами – первое, что я увидела, когда во мне проснулся дар. А за время, проведенное мною на корабле, я побывала в одном из его снов, где он летал. Я знала, как они обычно выглядят. Тут я успокоилась. С таким заданием я справлюсь.

Страж присел на табуретку у двери. Он сердито смотрел на меня. Видимо, меня считали настолько опасной, что не решались оставлять наедине с этим мужчиной. Я задула все свечи и лампы, но страж остановил меня, прежде чем я задула последнюю. Ему надо видеть, что будет творить опасная девчонка. Улыбнувшись самой себе, я встала на колени у изголовья.

Я ждала. Страж тоже ждал. Корабль вокруг нас тихонько поскрипывал. До нас доносились отдаленные голоса. Дрожало пламя свечи. Во рту у меня ощущался вкус вина.

Мужчина в кровати заснул.

Давно мне не приходилось ткать сон. Но это не имело значения. Я подалась вперед и начала ткать.

Я дала ему взмыть вверх с крыши дворца, где он жил. Дворец я часто видела в его снах. Под ним бежали мужчины и женщины, лица которых я успела выучить. Я сделала так, чтобы они подняли вверх руки, потянулись к нему, стали звать его. Умолять его спуститься. Но он с триумфом поднимался все выше – над дворцом, над всеми ними. Он был свободен. Он проплыл над садом, спустился к холму. У подножья холма шло строительство, везде суетились мужчины с бревнами, инструментами и каменными плитами. Посреди стройки сиял источник, темный и манящий. Его окружала высокая стена. Я дала мужчине спуститься чуть ниже над источником, дабы проверить, все ли в порядке. Потом он снова взмыл ввысь, все выше и выше, так что в конце концов все остались далеко внизу, и он один правил всем, сколько хватало глаз.

Сделать такой сон было несложно. Я просто использовала образы, которые уже видела у него. Но я знала, что получилось хорошо. Он был полон именно тех чувств, которые мужчина хотел ощутить. Когда все было готово, я откинулась на пятки и дала ему спать дальше. Проснувшись, он вспомнит этот сон. И оставит меня жить.

В этот момент я могла бы убить его. Могла дать ему неожиданно упасть вниз и свернуть себе шею. Но тогда я не понимала размаха его зла. Не знала, на что он способен. И какой станет моя жизнь в его плену.

Я боялась. Но не того, чего надо было бояться.

Если бы я уничтожила его, меня бы тут же убили. А мне тогда очень хотелось жить.

Сейчас я жалею, что не выбрала смерть. Его и свою.

Страж храпел в своем углу. Я ждала.

Начинало светать.

Мне дали воды и ароматических масел, чтобы умыться. Выложили мне странное одеяние из шафраново-желтого шелка и туфли из мягчайшей кожи. Наверное, то, что они купили – или украли – в своем плаванье. Может быть, для того, чтобы подарить женщинам, ждущим их дома, или же на продажу. Дома я никогда не носила ничего другого, кроме одежды из коры. Три ряда мерцающих жемчужин он сам надел мне на шею.

Ожерелье из фруктовых косточек я скрыла под одеждами. Последнее, что осталось у меня от Терасу. Последнее, что может помочь мне отделить безумие от реальности.

Теперь я чего-то стоила. Стала тем, что он может использовать, – и не только для удовлетворения своих сиюминутных прихотей. Когда он проснулся, его поведение в отношении меня полностью изменилось. Он оценивал. Взвешивал. Пытался понять, как лучше всего меня использовать, извлечь из моего дара максимальную пользу. Пытался расспросить меня, но моих слов не хватало, и я не понимала его вопросов. Вид у него был нетерпеливый, но потом он кивнул самому себе. Казалось, принял какое-то решение. Поправил мои волосы, отступил назад с недовольным лицом. Порылся в сундуке в ногах кровати, нашел гребень из блестящего металла и вставил мне в волосы. Улыбнулся. Теперь я сгожусь. Выгляжу достаточно дорогой вещью.

Мне дали бокал вина и лучшую еду, какая нашлась на корабле в конце долгого плаванья. Потом меня оставили одну в его каюте, пока корабль пробирался среди островов. Через круглое окно я наблюдала, как в поле зрения вползает гавань. Множество кораблей, больших и малых, столпилось у причала. Портовый город представлял собой лабиринт домов с плоской крышей, немного похожих на те, что строят на островах вокруг Говели. За городом простирались поля, поднимаясь к холмам на севере. Тут и там поля прерывались небольшими рощицами. Таких деревьев, как у нас дома, я нигде не видела.

Меня увезли очень далеко от дома. Я не испытывала ни страха, ни чего-нибудь другого. Внутри у меня царила пустота – по крайней мере, моих собственных чувств там не было. Все чувства, образы и ужасы из снов проносились мимо в водовороте впечатлений. В портовом городе тоже были спящие люди, их сны слетелись ко мне, как бабочки на огонь. Моя рука невольно потянулась к ожерелью из косточек, и я потерла их большим пальцем, одну за другой, еще и еще раз. В Говели в меня проникали только отдельные сны других людей. Не знаю, почему в чужой стране все стало так по-другому; может быть, потому, что ландшафт снов мне совершенно незнаком? Или потому, что я больше не знаю точно, кто я и кем этот человек меня сделал?

Страха перед смертью я больше не испытывала. Меня не пугало то, что могло случиться с моим телом. Единственное, что я ощущала, – это подступающее безумие. Впрочем, оно меня тоже не пугало. Казалось, во мне совсем не осталось чувств, но я все же старалась не поддаваться ему. Прежде всего, чтобы посмотреть, сколько я выдержу.

Мы встали на якорь чуть в стороне от пристани, и маленькие лодочки стали перевозить мужчин и товары на берег. Мой большой палец нащупывал острые края косточек. Легкое царапанье и боль помогали мне держаться в настоящем, в собственном теле, в то время как чувство возбуждения, голод, страх и бессилие проплывали мимо. Я увидела женщину на празднике, где у всех остальных участников не было лиц. Увидела мужчину, который со смехом гонится за молодой женщиной по темным влажным улочкам. Какой-то мужчина боролся с рыбой больше него размером, ее чешуя искрилась болотно-зеленым и красным, как гибискус. Холодные большие глаза рыбы смотрели прямо в мои.

Мой большой палец снова нащупал края косточек.

Дверь каюты открылась, и вошел мужчина. Кратко поклонившись, он показал мне, чтобы я шла за ним. Собрав руками шафраново-желтое одеяние, я медленно вышла на солнечный свет. Не говоря ни слова, он помог мне спуститься по веревочной лестнице в лодку, где меня приняли несколько моряков. По-прежнему не говоря ни слова, меня повезли на берег. Я сидела на сундуке, вокруг моих ног теснились мешки и тюки. Я была вещью среди других вещей.

На пристани меня подхватили другие сильные руки. Я стояла, пока разгружали лодку. Несколько человек остались охранять груз, а лодка вернулась к кораблю за новой порцией. Небольшая толпа любопытных собралась на причале, они удивлялись, тыча в меня пальцами. У них был не такой цвет кожи, как у меня, а волосы темные и прямые. Все были не менее чем на голову ниже меня.

– Дворец, – шептались они между собой. – Охаддин.

Я не встречалась с ними глазами. Стояла прямо, глядя в сторону моря. Где-то там, далеко, мой дом. Но меня изгнали оттуда. Меня там больше никто не ждет.

Мой палец снова нащупал края косточек.

Гараи

Долгое время новая Гараи обеспечивала мою безопасность. Следила за тем, чтобы господин был доволен мною. Он становился все чернее внутри, ему все труднее было угодить. Иногда он применял насилие. Это нечто новое. Однако физическое насилие мне легче молча воспринимать, чем когда он копается в глубине моей души. Против этого трудно защититься. Годы шли, а я – мое истинное я – ждала. Каждый раз, когда удается, я хожу к источнику, встаю на колени перед запертой дверью и прислушиваюсь к его силе. Иногда я сталкиваюсь там с Кабирой. Она отводит глаза, делая вид, что не замечает меня. Скрывает свою тоску.

Ее сыновья растут. Корин уже на пороге взросления. Я знаю: холодность сыновей по отношению к матери – ее величайшая скорбь и мучение. Она скрывает чувства за маской безразличия.

* * *

Но кое-что произошло. То, чего я ждала вот уже несколько лет. Как всегда, нам ничего не сообщили заранее. Однажды утром я сидела в большом зале, срисовывая цветок. Кабира переписывала каллиграфией стихотворения в декоративный свиток. Сейчас зима, в помещении горело несколько жаровень, но они не могли прогнать холод. С нами была Орсеола – в ту ночь она не ткала сон господину и поэтому не спала утром. Она сидела, держа в руках странную работу – колесо, сделанное из камыша; я видела, как она собирала его у пруда днем раньше. Время от времени она вырывала из своей черной головы волос и вплетала его в работу. Я так и не привыкла, что она тоже с нами. Столько лет мы сидели за работой вдвоем, госпожа и я. Когда появилась Орсеола, равновесие нарушилось – господин даже не ночует у нее, а правитель посылает ей дорогие подарки в благодарность за сны, которые она ему соткала. Наш язык она выучила быстро, но слова произносит не так, как мы. Говорит она немного. Однажды я обнаружила ее в саду на самой верхушке дерева. Я сделала вид, что не заметила ее, и прошла мимо. Но в тот момент у меня возникла мысль, насколько она молода. Моложе, чем была я, когда попала сюда. Ребенок, превращающийся в женщину. С тех пор я пыталась вести себя с ней любезнее. Но это трудно. Она говорит, что видит наши сны, и смеется, словно это шутка. Но мне совсем не смешно.

Что она видит в моих снах? Видит ли она, как я лечу над пустыней Мейрем? Видит ли она, как я танцую под луной с моими сестрами? Видит ли, как я гонюсь за чем-то по пустыне, разбивая ноги в кровь, но так и не могу догнать?

Дверь в дайрахезин с грохотом распахнулась. Мы все трое подняли глаза от нашей работы. Вошли два стража, а за ними – слуга, несший сундук и несколько мешков. Последней вошла юная черноволосая красавица. Думаю, примерно так выглядела Кабира лет пятнадцать назад. На красавице была желтая куртка с розовой вышивкой – не блестящей, но очень добротной работы. На ногах и руках у девушки было множество украшений. Почти как невеста. Но только почти. Она остановилась на одном из красных ковров, опустив руки, наблюдая, как служанки, понукаемые стражами, побежали в одну из пустых комнат, поставили туда сундук и принялись распаковывать мешки. Одной из них была Эстеги. Кто-то принес перину и подушки, другая – лампы.

С нами стражи не разговаривали. Кабира отложила кисть и сплела пальцы на животе. Ни один мускул у нее на лице не дрогнул. Я повернулась к ним спиной и продолжала рисовать. Понимая, что все это означает, я однако не могла разобраться, что я чувствую. Радость. Наконец-то я свободна! Страх. Теперь я больше не могу избегать своей главной миссии.

Я сидела и рисовала. Позади меня слышались усердные шаги по полу. Стражи отдавали краткие распоряжения. Но вот дверь дайрахезина захлопнулась, повернулся ключ в замке. Цветок на листе передо мной получился совершенно кривой, ничуть не похожий на образец, стоявший передо мной в вазе. Мне придется предпринять еще одну попытку.

Кабира медленно поднялась. Я бросила взгляд через плечо. Черноволосая осталась стоять. У дверей замерла Эстеги, ожидая приказа. Орсеола вернулась к своей работе. Вид у нее был такой, словно она слушала музыку, ловя звуки, доступные только ей. Кабира обошла новенькую со всех сторон.

– Она выглядит здоровой, это хорошо. Сколько тебе лет, девочка?

– Девятнадцать, – шепотом ответила та.

Кабира взяла ее за подбородок.

– Открой рот.

Девушка сделала, что ей сказали, но бросила на Кабиру взгляд, которого ни одна из нас не пропустила.

– Все зубы на месте. Прекрасный возраст.

Выпустив подбородок девушки, она вытерла руки о ее куртку. Словно случайно. Словно забывшись.

– Он купил тебя?

Черноволосая покачала головой и приподняла подбородок. Самую малость.

– Отец подарил меня. Хотел ублажить визиря.

– Ну что ж, позаботься о том, чтобы выполнить желание твоего отца. Эстеги! Принеси из моей шкатулки два гребня.

Поклонившись, Эстеги поспешила в комнату Кабиры. Я медленно скрутила свой рисунок. Два гребня – это больше, чем один. Любое положение лучше, чем быть рабыней.

Девушка, похоже, хотела пойти в свою комнату, но Кабира остановила ее, ничего не говоря и даже почти не пошевелившись. Вернулась Эстеги с гребнями. Как когда-то со мной, Кабира быстрыми привычными движениями прихватила волосы девушки двумя медными гребнями.

– Носи их.

Не проронив больше ни слова, жена моего господина вышла из комнаты. Некоторое время девушка стояла на месте, совершенно сбитая с толку, уставившись на меня и Орсеолу. Поскольку никто из нас не произнес ни слова, она поджала губы и выпятила грудь.

– Меня зовут Мериба, – произнесла она в воздух. Потом, звеня ручными и ножными браслетами, ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

С тех пор я в основном сижу в своей комнате. У меня нет причины выходить. Мой господин больше не посылает за мной. Теперь он велит привести ему Мерибу. Я раскладываю по группам свои растения, но это трудно, потому что господин больше не посылает мне ни бумагу, ни чернила. Я пишу эти строки на обороте неудачного рисунка. Это мой последний листок бумаги.

Еда, которую мне приносят, самая простая. Только теперь я понимаю, какими привилегиями наделил меня господин, пока я была его фавориткой. Теперь у него другая. Меня не волнует, что еда простая: отодвигая на край тарелки все мясо и всю рыбу, я ем только овощи, рис и бобы. Остальное не кажется мне вкусным. Отсутствие бумаги – единственная потеря, которую я остро ощущаю.

Ставни я не открываю. Яркий свет режет мне глаза. Вместо этого я день и ночь сижу при свете ламп. Иногда ко мне заходит Кабира. Она думает, что я скорблю. Приходит Эстеги с жареной на масле вейей, миндалем в сахаре и сладкими рисовыми пирожными. Все то, что я раньше поглощала без всякой меры. Это еда со стола Кабиры. Как жена она по-прежнему пользуется привилегированным положением и уважением. Но к еде я не прикасаюсь. Кабира ошибается. Мне не требуется утешение.

Я не скорблю. Во мне нет места для скорби. Я сбрасываю кожу. Под старой сохранилась прежняя. Она твердая и прочная. Продержится долго. На ней шрамы вдоль запястий. По одному шраму за каждую жертву. Я вырезала себе посох. У меня есть мои засушенные растения. Среди них есть такие, которые я могла бы дать господину, чтобы он спал долго-долго. Тогда я могла бы взять ключи. Пойти под покровом ночи с источнику. Отпереть дверь, замок за замком. Все должно произойти в полнолуние. С такой силой в моем теле, принеся в жертву крови земли свою кровь, никакие стены не остановят прежнюю Гараи, не помешают ей бежать.

Но мой господин больше не приходит ко мне. И стражи. Они везде.

Гараи не дает себя сбить. Однажды она найдет выход. Новую Гараи я похоронила. Она мне больше не нужна. Теперь я стала только собой.

Я благодарю землю, ее силу, за то, что по-прежнему смогла найти себя. Я не совсем потеряна. Это просто чудо – после стольких лет.

Гараи – дочь пустыни.

Гараи полна крови.

Гараи полна силы.

Гараи полна песни.

Гараи мстительница.

Мериба – любимица своего господина. Ее комната полна цветов, ваз, картин, позолоченных ламп и подсвечников. Ее кровать завалена подушками, звериными шкурами и одеялами с шелковой вышивкой. Я всегда принимала подарки Искана с выражением благодарности, потому что этого он от меня ожидал. Но я никогда не понимала всех этих вещей – предметов, не несущих пользы. Мериба обожает вещи. Она живет ради них. Она переставляет цветы, по несколько раз в день меняет украшения, носит одежду разных цветов в зависимости от сезона, чернит глаза сажей, красит свой маленький ротик в красный цвет – она неотразимо хороша в глазах своего господина.

Никакой работой она не занимается. Сидит на самой большой красной подушке, положив руки на колени, и смотрит из-под полуопущенных век, что мы делаем. Она всегда окружена толпой служанок, которые переставляют подушки и лампы, приносят еду и питье, к которым Мериба потом едва притрагивается, несут шкуры, если она мерзнет, и благовония, если она того пожелает. Эстеги среди них нет. Мериба сразу же заявила, что не желает видеть ее некрасивое лицо. Ее служанки – юные красивые девушки, с которыми она перешептывается и хихикает.

На днях мы опять сидели вместе. Я вышла из своей комнаты. Кожа моя сброшена, я готова. Зима еще не прошла, дуют холодные ветра, и нас редко выпускают в сад. Меня холод не пугает, но для всех в дайрахезине действуют общие правила. Мериба не хочет выходить, и тогда мы все сидим в помещении. Она пребывала в плохом настроении – это означает, что она поссорилась с господином, или же он отказал ей в чем-то, чего она просила. Она велела своим служанкам зажечь четыре жаровни, но потом осталась очень недовольна, что они чадят.

– Она стоит слишком близко ко мне! – крикнула она на своих служанок. – У меня такая нежная кожа, я не выношу чада!

Она ударила девушку своей сандалией.

– Переставь же ее!

Девушки бегали вокруг нас с округлившимися от страха глазами. Орсеола, лежавшая и спавшая на больших подушках, приоткрыла один глаз. Несколько ночей подряд она ткала сны правителю. Иначе его преследуют кошмары, рассказала Эстеги, темные и необоримые, они утягивают его в пропасть страха без названия. Она часто обменивается сплетнями со служанками из королевского дворца и приносит нам всякие новости. Теперь Орсеола натянула на лицо свою шелковую шаль и повернулась спиной к нам ко всем. Похоже, ей никогда не удается полноценно поспать. Мериба в основном игнорирует ее, поскольку никак не может понять, какое место в иерархии та занимает. Теперь, заметив движение Орсеолы, она сердито зашипела на нее:

– Пойди и ляг в своей комнате! Некрасиво, когда кто-то спит среди людей.

– У нас, – ответила Орсеола своим низким голосом, по-прежнему отвернувшись к стене, – никто не спит один. Всегда вокруг другие.

– Ты больше не живешь среди дикарей, – продолжала шипеть Мериба. – Ты в Каренокои. Здесь люди не спят на полу.

Орсеола повернулась к Мерибе. Глаза ее расширились – когда она так смотрит, возникает ощущение, что она видит кого-то, стоящего прямо у тебя за спиной.

– Сегодня ночью придет белый. Он будет есть твое лицо, а потом вырвет твои волосы.

Мериба побледнела и закрыла рот. Орсеола встала, собрала свои подушки и шали. Поклонилась Кабире, кивнула мне и ушла в свою комнату.

Долгое время Мериба сидела молча, глубоко дыша. За окнами барабанил дождь, в огненных чашах шипел огонь. Я сидела, разбирая по слогам свиток по истории Каренокои, который взяла в небольшой библиотеке. Мне хотелось узнать побольше об Анджи, нет ли там чего про него или про другие источники силы. У нас в клане все такие сведения передавали из поколения в поколение в песнях и сказаниях. Они вспоминаются мне все отчетливее с каждым днем – с тех пор, как я оставила позади новую Гараи. Одна из них звучит так:

Сануэл у камня,

Древний одноногий,

На берегу

Самого большого озера

Скажет тебе правду,

Подарит тебе силу.

Дай красной крови,

Поменяйся кровью,

Вкуси силу

Сока земли.

Кто-нибудь до меня записывал это, заносил на бумагу? И тут же меня охватывает глубокая тревога. Некоторые вещи нельзя записывать – нельзя, чтобы любой мог дотянуться до тайных знаний. Наверное, мне следует это зачеркнуть. Но вместе с тем никто здесь не знает, где находится Сануэль и какое самое большое озеро. Здесь названия и истины, которые можем понять только мы в клане. Так что я не уничтожаю свои записи, но говорю себе впредь быть осторожнее.

Кабира сидела и писала письма за низеньким столиком, принесенным служанками. Не знаю, кому она пишет, – возможно, где-то за этими стенами у нее есть родственники. Никогда не видела, чтобы к ней приходил кто-то еще, кроме сыновей. Мериба нервно перебирала рукава своей куртки. Перо Кабиры скребло по бумаге. Мой свиток тихо шуршал, когда я читала. Слегка звенели браслеты на руках у Мерибы.

Тут со стороны большой двери раздался грохот. Ее отперли, и вошел Искан. Кажется, впервые он посетил большой зал дайрахезина. Мы, три женщины, немедленно пали перед ним на колени, уткнувшись лбами в пол. Я покосилась на него – давно его не видела. Его волосы и борода такие же ухоженные, как и раньше. Куртка темно-синяя, брюки белые, как снег. Пальцы отягощены кольцами из разных металлов. Оглядевшись, он улыбнулся.

– Как у вас тут уютно.

Он шагнул к столу, на котором лежали письма Кабиры.

– Жена моя изволит писать?

Кабира восприняла это как разрешение подняться и снова села. Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

– Моей двоюродной сестре Нейке, супруг мой. Ты встречался с ней однажды. Она только что впервые стала бабушкой.

– Такая молодая? Она не намного старше тебя, жена моя.

– Ее дочь выдали замуж в молодом возрасте, – ответила Кабира.

– И ты была не очень молода, когда родился Корин.

Искан взял перо Кабиры, рассеянно вертя его между пальцами.

– Ну, ты не проявишь к мужу немного гостеприимства?

Кабира щелкнула пальцами, Эстеги подбежала к ней, чтобы принять ее указания. Потом она сама положила возле стола несколько больших подушек для Искана и убрала свои письменные принадлежности. Искан щелкнул пальцами мне и Мерибе, и мы тоже поднялись и сели. На лице у Мерибы разыгралась целая буря удивления и тревоги. Если ее господин пришел сюда не для того, чтобы забрать ее и развлекаться с нею, то зачем же он тогда здесь? Но Кабира владела моментом, она никогда не теряла самообладания. Велела, чтобы огненные чаши поднесли поближе к Искану и зажгли еще ламп. Когда Эстеги принесла вино, фрукты и пирожные, Кабира сама налила мужу вина в кубок.

– Спасибо, жена моя, – он пригубил вина. – У тебя вино с достойного виноградника. Я позабочусь о том, чтобы тебе прислали еще.

Кабира склонила голову.

– И пошлем бочку вина дочери твоей двоюродной сестры. Подходящий подарок, не так ли? Когда в доме первенец, множество гостей явится поздравить ее, и ей нужно будет чем-то всех их угощать.

Он улыбнулся Кабире, и на краткое мгновение в ее взгляде что-то промелькнуло. Удивление? Страх? Надежда? Прежде чем я успела разглядеть, она опустила глаза.

Искан повернулся ко мне.

– Моя маленькая дикарка, подойди и попробуй. Хотя ты уже не такая маленькая.

Я немедленно повиновалась и села по правую руку от него. Встряхнув рукавом, он потянулся, взял кусок дыни и положил мне в рот. И тут, похоже впервые, внимательно посмотрел на меня.

– Но ты уменьшилась! Твои щеки утратили округлость. Ты похудела от тоски по мне, дикарка моя?

Я не знала, что ответить. У меня больше не было умений новой Гараи находить правильные слова, угождать. Я поступила, как Кабира, – опустила глаза и склонила голову. Искан воспринял это как согласие. Он погладил меня по руке.

– Ну что же, скоро я опять навещу тебя.

Я стиснула зубы так крепко, как могла. Боковым зрениям я увидела красноречивые взгляды, которые бросала в мою сторону Мериба. Она напоминала кавола, у которого стервятники отняли добычу.

– Тем временем что я могу сделать, чтобы дать тебе утешение?

– Бумагу, мой господин, – ответила я, не поднимая головы. – Если на то будет ваша милость.

Он негромко рассмеялся.

– Ты всегда так скромна.

Эти последние слова явно были адресованы Мерибе.

– Пусть так и будет.

Он жестом подозвал к себе Эстеги и что-то прошептал ей на ухо. Поклонившись, она вышла из зала.

Отпив еще глоток вина, Искан откинулся на подушки. С удовольствием огляделся.

– Да, тут и в самом деле уютно. Вы, женщины, умеете создать вокруг себя красоту. Цветы и все такое. Мои слуги так не умеют.

– Это Мериба, мой господин, – сказала я. – Все, что ты видишь, создано ее руками.

Он оставил мои слова без внимания.

– Жена, еще вина. И не могла бы ты нам чего-нибудь прочесть? Когда-то у тебя это неплохо получалось.

Кабира вновь овладела собой. С непроницаемым лицом она налила еще вина и поднялась. Некоторое время она стоял молча, вглядываясь в тени зала. Мериба сидела чуть в стороне, на своих подушках и шкурах. Искан не пригласил ее за свой стол. Я видела, как она борется с собой, пытаясь обрести контроль над своими переживаниями, однако лицо ее выражало все чувства, бушевавшие у нее на душе. Гнев, ревность, ненависть. Страх.

В тот вечер Кабира выбрала одну из старинных элегий о любви. Не знаю, что толкнуло ее на это. Может быть, сентиментальный тон Искана. Или же что-то другое – какая-то тайная причина. Это было длинное стихотворение о юноше и девушке, которые повстречались только раз и полюбили друг друга, а потом боролись с бесчисленными препятствиями и преградами, чтобы встретиться снова. Все кончается тем, что они умирают, разделенные каменной стеной, так и не встретившись. Стихотворение очень трогательное. Такой любви я никогда не знала. Мне доводилось испытывать желание как в клане, так и порой с Исканом. Я любила своих сестер и свою мать. Но любить так, чтобы быть готовым ради этого на смерть? Не знаю, существует ли такая любовь где-то еще, кроме как в стихах.

Когда Кабира закончила, у Искана было задумчивое выражение лица. Потом он вежливо поблагодарил ее, похлопал меня по щеке и покинул зал, так ни разу и не обратившись к Мерибе. Однако у меня возникло чувство, что весь этот вечер был своего рода демонстрацией для Мерибы. Урок, который он хотел ей дать. Угроза: без моего расположения ты никто. У тебя нет ничего.

Мериба все поняла. Она сделала выводы. Теперь она ненавидит меня и Кабиру. Кабира стоит выше нее в иерархии. Ей она не может отомстить. А вот я – я ниже ее. Я для нее неопасна.

Она сожгла весь мой гербарий, пока я принимала ванну. Все годы кропотливого труда. Все засушенные цветы, все рисунки, все записи. Уцелели только личные записки, которые я спрятала от посторонних глаз. Когда я вернулась в свою комнату, в огненной чаше остались только обугленные остатки. Рядом сидела Эстеги и плакала. Одежда ее была в саже, руки совсем черные.

– Гараи, я пыталась что-нибудь спасти. Я пыталась, но она не пускала меня сюда, пока огонь не разгорелся вовсю.

Я подошла к ней и повернула ее ладони. Они были обожжены. Я принесла воды, осторожно обмыла их, смазала соком алое. Эстеги всхлипывала, но больше ничего не говорила. Внутри себя я ощутила, как что-то освободилось, – что-то, долго придавленное невидимым клином. Слишком долго.

Потом я вышла в сад. Мне это было дозволено, так как Мериба все еще была в немилости. Два стража последовали за мной, но потом дали мне гулять свободно. Стоял холодный день, без дождя, но везде было сыро. Я пошла к роще деревьев зимил, которая растет рядом с холмом Анджи. Я знаю, как можно использовать смолу дерева, его листья, его орехи и корни. Для этого мне не нужны никакие записи. Знания, что внутри меня, невозможно уничтожить.

Я легла на спину под деревом. Никто не видел меня. В саду царила полная тишина. Птицы спали, спрятав головы под влажные от тумана крылышки. Насекомые попрятались под корой и во мхах. Через куртку я ощущала сырость земли. Зарывшись пальцами в мокрую землю, я почувствовала, как рассыпаются под моими руками листья и веточки. Остро ощущался запах гниения и силы жизни. Я закрыла глаза. Услышала, как капли мягко опадают с веток дерева. Туман медленно спустился, накрыв мои скулы, мои веки. Ветерок, которого я не ощущала, прошуршал в кронах деревьев зимил. Дыхание мое стало спокойным и ровным. Кровь гудела в жилах. Я отпустила свое тело. Теперь я совсем свободна. Ничто не удерживало меня на этом месте. Мой дух освободился, взлетел, я увидела свое тело на земле, потом его скрыли кроны деревьев. Я увидела море на юге, Ареко на востоке. Поля и рощи пряностей на юге и западе. Несколько дорог, тянувшихся, как узкие ленты, сквозь зеленый ландшафт. Стая гусей затемнила небо своими черными телами, я полетела с ними на север. Горы, озера, реки под нами. Ветер у нас под крыльями. Покинув гусей, я свернула на восток. Принялась искать своих сестер, зная, что найду их. Они притягивали меня к себе, как огоньки в ночи. Я путешествовала долго-долго, увидела все, что есть на свете, и источники силы земли горели у меня перед глазами, как костры. Горы, источники, озера, реки. Артерии Земли. Я нашла своих сестер, одну за другой. Разными жизнями они жили, хорошими и плохими. Только одну я так и не смогла найти. Младшую, Гуэру, с тонкими запястьями. Ее больше нигде не было.

Я вернулась в свое тело, когда кто-то принялся трясти меня. Я открыла глаза – надо мной склонились два стража. От их тел пахло пóтом, лица были суровы. У обоих на поясе был нож. Быстро, с ловкостью кавола, я схватила один из ножей. Стремительно откатилась так, чтобы они меня не достали, и нанесла разрез на левой руке, прежде чем они успели мне помешать. Кровь закапала на корни дерева зимил. Эти корни уходят глубоко в землю. В этом особенность зимила: он может расти на самой сухой земле, его корни находят воду, сокрытую глубоко под землей, до которой мало кто из растений может дотянуться. Деревья встряхнули кронами, принимая мою жертву, и, пока стражи тащили меня назад во дворец, я чувствовала, как моя кровь говорит с корнями и как они уносят мою кровь с собой глубоко вниз, где черпают силу. Там, внизу, берет свое начало и источник.

Теперь Анджи вкусил меня. Сила тянется за мной. Деревья зимил – моя жертвенная роща. Я хожу к ним, когда могу, и деревья нашептывают мне истины и придают силы. Я ношу только коричневое. Не мою волосы. Все, в том числе Кабира, избегают меня. Мериба считает, что довела меня до безумия. Она не подозревает, что на самом деле освободила меня. Единственное, что у меня осталось теперь, – эти записки и бумага, которую Искан прислал мне, пока Мериба была в немилости.

Потом все изменилось, он опять призвал ее и подарил ей украшение для волос с нитками черного жемчуга и слоновой костью. Теперь он уехал – на востоке опять война, и правитель отправил его руководить ею. Его нет уже два лунных месяца. Сыновья правителя не сумели усмирить тех, кого следовало усмирить, или убить тех, кого следовало убить, – уж не знаю, то или другое. Я все больше вспоминаю свою прошлую жизнь, соблюдаю пост в священные дни, пою священные песни и танцую ритуальные танцы. Некоторые следует исполнять ночью, но я не могу находиться под открытым небом, как положено. Так что я танцую у себя в комнате. Сегодня утром Кабира отвела меня в сторонку.

– Гараи.

Нечасто она произносит мое имя. Она посмотрела на меня, взгляд ее был серьезен. Я взглянула на ее руки. На них появились первые возрастные пятна. Они совсем маленькие, но напоминают о том, что годы идут. Как долго я нахожусь здесь? Сонан, младший сын Кабиры, родился вскоре после того, как я попала сюда. Ему уже девять. Невероятно, что прошло уже так много времени. Стало быть, и я уже не молода.

Это хорошо. У старой мудрой женщины больше силы, чем у молодой.

– Гараи, ты меня слушаешь? Ты должна прекратить это. Мериба расскажет Искану, какой ты стала, как только он вернется.

Я вопросительно подняла на нее глаза.

– Он такого не потерпит, понимаешь? Сумасшедшая в его дайрахезине и у него в доме.

– Сумасшедшая?

Она нетерпеливо потрясла головой.

– Ты поешь в любое время дня и ночи на непонятном языке. Ты не моешься. Я слышу пугающие звуки из твоей комнаты посреди ночи. Если он вернется в новолуние – будь осторожна. Ты поняла?

Она повернулась и пошла прочь, высоко неся темноволосую голову. Я обернулась к Орсеоле, которая сидела, зашивая свои сандалии.

– Сумасшедшая?

– Не все узнают мудрость, когда встречаются с ней, – ответила она и перекусила нитку. – Или зло.

Она вздохнула.

– Правитель опять очень болен. Думаю, это из-за отсутствия визиря. Но он что-то делает с правителем. Прежде чем уехать. Так что правитель становится слаб и болен и не может принимать решения, пока визирь в отъезде. Много злых снов, – она передернулась. – Они прилипают.

– Вода.

Я произнесла это себе под нос, но Орсеола тут же вскинулась и уставилась на меня. Ее темные глаза округлились.

– Да, в воде. Правитель пьет воду из источника для здоровья. Визирь что-то туда кладет?

– Луна уменьшается. Ему не требуется ничего туда класть.

– Загадки. Одни загадки.

Орсеола резко поднялась, чтобы уйти.

– Постой, – я подняла ладонь. – Сама вода несет зло. Источник, святой источник за дверями и замками.

Я указала рукой в сторону сада.

– Она иногда хорошая, иногда плохая. Источник силы. Визирь использует источник как хочет.

– Правителя надо предупредить! – проговорила Орсеола с ужасом в глазах.

Взглянув на нее, я покачала головой.

– Ты не можешь. Ты просто рабыня, ткущая сны. Правитель спросит Искана, припрет его к стенке. При помощи той силы, которую дает ему источник, он мгновенно от тебя отделается.

Я увидела ее вопросительное выражение.

– Убьет тебя. Он очень долго был визирем правителя, ослабил тело и душу правителя. Правитель никогда не поверит тебе, если его советник будет говорить другое. На этом ты ничего не выиграешь, только погибнешь.

Я увидела, что она взвешивает мои слова. Похоже, рассуждая, что смерть – не такой уж и плохой выход.

– Но не волнуйся. Визирь не убьет правителя. Он хочет оставить его у власти, чтобы тянуть за все ниточки. Остаться в тени, заставив остальных танцевать так, как он того захочет.

* * *

Искан все еще в отъезде, а Мериба беременна. Она стала еще более требовательна: немыслимые блюда в самое неожиданное время дня или ночи, масла для смазывания растущего живота. Настроение у нее ужасно переменчивое, все служанки ее боятся. Она надеется на сына, я знаю это. Сын еще больше повысил бы ее статус и положение. Сыновья Кабиры всегда будут первыми по сравнению с сыновьями, рожденными от наложницы, однако сыновья всегда дают больше чести мужчины, кто бы их ни родил. И могут использоваться для важных дел в играх и интригах дворца.

Кабира внимательно оглядывает изменившуюся фигуру Мерибы. Я то и дело ловлю ее на том, что она с задумчивым лицом изучает живот девушки. Неужели ее и вправду пугает вероятность того, что родится сын? Ее положение жены надежно, хотя они с Исканом почти не общаются.

На самом деле мне совершенно все равно. То, что происходит в дайрахезине, ко мне больше не имеет отношения. С каждым днем я ухожу все дальше и глубже в свое прежнее я. Деревья отвечают мне, когда я обращаюсь к ним. Поворачивают свои ветки ко мне, когда я прихожу. Силы пульсируют под моей кожей, шрамы побелели и сияют на моих запястьях.

* * *

Вчера после полудня вернулся Искан. Мы услышали шум лошадей и мужчин, загоняющих их в конюшню в западной оконечности. Мериба нетерпеливо бродила от одного окна к другому, ожидая, что ее господин позовет ее, но день уже клонился к вечеру, а от него все ничего не было слышно. То и дело она уходила в свою комнату, переодевалась, меняла украшения и снова принималась бродить туда-сюда. С тех пор как она забеременела, я ни разу не видела, чтобы она так долго пробыла на ногах.

Орсеола сидела одна в уголке, что-то бормоча себе под нос. Иногда сны слишком утомляют ее. Я начала готовить для нее отвар сованы и аулиума. Он приносит ей глубокий сон без сновидений. Но я не могу помочь ей, когда она не спит, и сны остальных людей преследуют ее. Она пыталась объяснить мне, как это происходит. Как она иногда бродит в снах правителя несколько дней после того, как видела их. Или в наших. А если кто-то из слуг, работавших ночью, ложится спать, она никуда не может деться от этих снов. Ее ловцы снов немного помогают, но здесь, в Охаддине, так много тех, кто видит сны. Все их поймать невозможно. Однажды я предложила ей сделать на лбу татуировку в форме ловца снов, но она печально рассмеялась в ответ.

– И что я буду делать со снами, которые он будет ловить? Носить с собой? Вечно?

Вместо этого она носит ловцы снов на себе. На шее. Под одеждой. Но их все равно не хватает.

* * *

Искан появился поздно вечером. Стоит лето, все окна открыты навстречу теплой ночи. Кабира тут же начала играть роль жены: отдала приказания, чтобы принесли большие блюда с замороженными фруктами и кувшины с холодным чаем. Наши лампы задрожали на сквозняке, когда вошел Искан.

За время своего отсутствия он заметно постарел. Слегка прихрамывал на левую ногу, левая рука была обмотана повязкой. Волосы слегка поседели, морщины вокруг рта углубились. «Это потому, что ему пришлось находиться вдали от источника», – подумала я. Его тело начинает разрушаться, как только не получает подпитки. Я взглянула ему в глаза и снова увидела тот всевидящий взгляд, дотягивающийся до самых сокровенных глубин. Он успел отпить воды из источника. И луна уменьшалась.

Он пребывал в отличном расположении духа, выпил чаю, которого налила ему Кабира, и даже поел фруктов.

– Тяжелая выдалась зима, – проговорил, облизывая пальцы. – Но я добился того, чего хотел. Все города-государства между Ареко и пустыней присягнули нам в верности и платят подать в сундуки правителя. Каренокои перестала быть маленькой страной. Я сделал правителя властелином одного из самых больших государств, которые когда-либо существовали. Скоро никто не сравнится с нами.

Он широко улыбнулся.

– Поход принес и другие трофеи. В Харрера жил старик, имевший много знаний: черных и опасных. Теперь они принадлежат мне. Я поместил их в свою библиотеку. А в Дморе мне попалось несколько камней с их священной горы. В них заложена большая сила. Я велю вмонтировать их в стену вокруг Охаддина. Наш дворец станет неприступным, если провинции вдруг вздумают взбунтоваться.

Он положил в рот несколько засахаренных миндальных орехов.

Я подумала о людях, живущих за пределами Охаддина. В Ареко и в деревнях. Кто защитит их от гнева и мести восточных провинций? Но вслух я ничего не сказала.

– Мериба, цветок мой, подойди ближе, – произнес Искан, жестом подзывая ее. – Как…

Он осекся, увидев ее живот. К этому моменту она была примерно на седьмом лунном месяце, живот округлился.

– Видать, долго я был в отъезде, – проговорил он. – Цветочек уже плодоносит. Иди сюда.

Мериба смущенно приблизилась к своему господину. Он положил руку на ее живот, она красиво покраснела. Кабира отвела глаза. Руки ее были крепко сжаты на коленях. Искан издал негромкий звук – не то чтобы вздох, но что-то похожее. Мериба вздрогнула. Он убрал руку.

– Ступай за мной, – велел он и пошел к двери. – Мы с тобой немного прогуляемся по саду.

В растерянности, но по-прежнему с красивым румянцем на щеках она последовала за своим господином. Дверь за ними с грохотом захлопнулась, и свет наших ламп заколебался. Кабира быстро поднялась и поспешила к окну. Через некоторое время до нас донеслись из сада их голоса – нервозный смешок Мерибы, низкий голос Искана. Стоял очень тихий вечер. Я встала рядом с Кабирой. В темноте ничего нельзя было разглядеть – Искан не взял с собой слуг с факелами. Свет луны рисовал четкие контуры деревьев и кустов.

И тут раздался этот звук. Тот, который я научилась узнавать на слух. Среди ночной тиши все было слышно очень отчетливо: заскрипел ключ в замке, открылась тяжелая металлическая дверь. Кабира поспешно отвернулась от окна.

– Этому невозможно помешать, – проговорила она самой себе, заламывая руки. – Ничего не могу поделать. Ничего.

Редко я видела Кабиру такой взволнованной. Она поспешила в свои комнаты и закрыла за собой дверь.

Орсеола была у правителя, так что я стояла одна, вглядываясь в лунный свет. Снова стало тихо. Ни ветерка. И тут деревья зимил зашуршали кронами. Этот шелест невозможно было не услышать. Они что-то рассказывали мне, и моя кровь запела в ответ, но понять суть послания мне в тот момент было не дано.

Утром я проснулась от долгого крика. Кричала Мериба. У нее начались роды. Слишком рано. Я схватила с собой то, что мне могло понадобиться из трав и отваров. Эстеги уже ждала меня у комнаты Мерибы. Никаких старушек и матушек не сбежалось, чтобы наблюдать эти роды, когда не жена, а всего лишь наложница производила на свет очередного наследника. Мы вошли – к моему удивлению, у постели Мерибы стояла Кабира. Лицо у нее побелело, вокруг рта пролегли глубокие морщины.

– Она промучилась долго. Молча, – коротко сказала она. – Ее силы на исходе.

Я увидела, что так и есть. Глаза у Мерибы ввалились, кожа на скулах натянулась. Дыхание было слабым и поверхностным. Я подняла одеяло и пощупала живот. Все признаки плохие.

Тут она открыла глаза, и у меня перехватило дыхание. Они были совершенно черны. Белка вокруг зрачков не осталось. В ней разверзлась пропасть. Я взглянула на Кабиру, которая поначалу сжала губы, но потом нехотя проговорила:

– Он всегда так делает. Когда носишь девочку.

И тут мне все стало ясно. Сыновья Кабиры. Почему она никогда не отвечала на вопрос о том, сколько раз была беременна. Вчерашняя прогулка Искана и Мерибы к источнику. Во мне зажглась ненависть, жгучая и мощная. Использовать силу земли для таких дел! На свое усмотрение распоряжаться жизнью и смертью! Уничтожать девочек в своем роду как нечто ненужное. Так извратить то, что можно было использовать для добра!

* * *

Я сделала для Мерибы все, что могла. Она была почти без сознания от боли и не могла говорить, а отвар, который я дала ей, мало облегчил ее страдания. Но оставалось совсем немного, и ребенок был маленький – в конце концов он вылез в потоке воды и крови. Все было совершенно в маленьком тельце: пальчики и крошечные ноготочки, изогнутые ножки, мягкие округлые ступни. Веки как лепестки роз.

Это был самый тяжелый момент в моей жизни. Она хотела жить. Но она была слишком маленькая. Я положила ее на грудь матери, где она и испустила дух. В эту минуту я отвернулась, глядя в окно. Никогда еще не чувствовала себя настолько бессильной.

Мериба уже ничего не понимала. Черная вода разрушала ее изнутри, она билась, тряслась и стонала. Ужасная смерть. Кабира, Эстеги и я сидели у ее постели до самого конца. Кабира держала ее за одну руку, я – за другую. Я бормотала молитвы земле взять ее тело и дать ему новую жизнь. Здесь, в Каренокои, они верят в другое, но долг мудрой женщины проводить умирающего на другую сторону. Мы с ней делили одного мужчину, Мериба и я. Это связывало нас узами, которые нельзя было отрицать.

Когда она наконец смогла оставить свое полное боли тело, мы некоторое время сидели в молчании. В окно светило солнце, снаружи доносились детские голоса. Сыновья Кабиры играли в саду. Я закрыла черные глаза Мерибы. Эстеги поправила одеяло, укрывавшее два мертвых тела. Кабира зажгла три свечи. Не могу сказать, что я оплакиваю Мерибу. Но испытываю ужасную скорбь по ее дочери – маленькой девочке, отец которой решил, что ей не стоит жить. Ее маленькое тело – бугорок, едва видневшийся под одеялом. Волосы на затылке черные и курчавые.

Мы вышли из комнаты. Кабира послала Эстеги с посланием к господину и велела принести чая и супа, чтобы подкрепить наши силы. Мы поели вместе в маленькой тенистой комнате. Она приказала подать нам суп из овощей и грибов, я была благодарна, что в нем нет мяса.

Доев, я посмотрела на Кабиру.

– Ты выжила.

– Три раза.

Она долго молчала.

– Думаю, я выжила потому, что выросла на воде Анджи. Я привыкла к ней, хотя и никогда не пила ее, когда она уаки. Мое тело свыклось с ее силой.

– Поэтому ты так тревожилась по поводу ее беременности?

Кабира медленно кивнула.

– Но я не подозревала, что она может умереть.

Распахнулась дверь в зал, и ворвался Искан. Не говоря ни слова, он пошагал в комнату Мерибы. Пробыв там совсем немного, вернулся назад. Мы сложили руки и в молчании смотрели на него. Он зло уставился на нас.

– Она мертва!

– Вряд ли это для тебя неожиданность, – ответила Кабира.

Я была поражена ее смелостью. Глаза у Искана были дикие и почти такие же черные, как у Мерибы.

– Я этого не хотел. Ты! – он указал на меня. – Ты убила ее своими ядами! Ты всегда завидовала ей!

– Ты дал ей воду Анджи, Искан? – глаза Кабиры пылали. – Если ты это сделал, то ее убил ты, а не Гараи.

– Молчи, женщина!

Подскочив к ней, Искан ударил ее по губам.

– Страж! – он указал на меня. – Тридцать ударов плетью!

Мое наказание подлежало исполнению немедленно. Прямо здесь, в зале, страж должен был стащить с меня куртку, но я остановила его. Сняла ее сама, и рубашку под ней. Свернула их и положила на подушку. После этого наклонилась вперед.

Каждый удар оставлял кровавый след. Жертва. Тридцать новых шрамов, и я посвятила их Анджи, и Мерибе, и маленькой новорожденной девочке, и всем дочерям Кабиры, и моим сестрам.

Если бы он и вправду думал, что я убила Мерибу, он велел бы казнить меня. Он прекрасно знал, кто виноват. Но не желал нести ответственности.

* * *

Теперь он завел себе четырех новых наложниц. Молоденьких, красивых, которыми легко управлять. Я не отличаю их одну от другой. Они на удивление похожи – и это явно входило в его намерения. Он не хочет привязываться ни к одной из них. Он был привязан к Мерибе, я видела это в его глазах – насколько он вообще может привязываться к человеку. Одна из них уже в положении. Думаю, он даст ей родить ребенка, вне зависимости от пола.

Кабира переменилась. Все время о чем-то думает. Я не знаю, о чем, но мне за нее страшно. В ней есть какая-то тьма, до которой я не касаюсь. Мы не говорим о сокровенном. Но все чаще ищем общества друг друга. Орсеола держится сама по себе, а мы с Эстеги и Кабирой снова сидим втроем, рисуем, пишем и пьем чай. И я тоже все время размышляю. Потому что теперь я хочу не просто принести жертву. Не только отомстить. Я хочу освободить Анджи, но не знаю, с какой стороны подойти к этой задаче.

Кабира

И вот наступила ночь, когда Эстеги разбудила меня известием, которого я так давно ждала: мать визиря умирает. Сидеть у постели умирающей было моим долгом как жены Искана, и двое стражей сопроводили меня и Эстеги через золотые ворота дайрахезина. Впервые с тех пор, как построили новый дворец, мне довелось посетить тот этаж, который Искан обустроил для своей матери. Место, где она воспитывала моих сыновей, держа их вдали от меня, сделав их похожими на Искана – по крайней мере старшего. Все они спали, я велела не будить их. По крайней мере пока.

Мы прошли сквозь большие комнаты, обставленные без особой роскоши. В одном зале с полами из розового и белого мрамора и многочисленными красными колоннами не было ничего, кроме алтаря, на котором горели свечи и курился фимиам. Пол перед алтарем был усыпан лепестками роз. Наверное, он воздвигнут в память об отце Искана.

Старуха и не подозревала, что ее мужа убил их собственный сын.

Наши шаги эхом отдавались в залах, когда мы спешно шли по ним. Эстеги указывала дорогу, и меня поразила мысль, что она бывала здесь раньше. Она, простая служанка, перемещалась по дворцу свободнее, чем я, жена визиря. Я посмотрела на ее длинную худощавую тень, скользившую по полу, и на мгновение ощутила укол зависти. Как отражение луны в воде Анджи. Потом все чувства снова притупились.

Старуха лежала в комнате, среди теней и дрожащих языков пламени. У изножья ее кровати сидели несколько плакальщиц. Лица их уже были выкрашены в белый цвет, в руках они держали латунные колокольчики и звонили в них, распевая скорбные песни, которые сопровождают в нужном направлении дух, покидающий тело. На столике рядом с кроватью стояли блюда и кубки со всем тем, что потребуется Изани ак Ошиме-чи в ее последнем пути. Золотые и серебряные монеты. Фимиам, табак и вино. Семь ракушек для семи рыб. Посмотрев на эти предметы, я вспомнила, что мои родители умерли без этих даров. Моему брату и сестрам никакие плакальщицы не помогли найти верный путь.

Изани полулежала, откинувшись на высокую горку шелковых подушек. Полог вокруг ее кровати был раздвинут, но внутри все равно было темно. Эстеги упала на колени у двери. Медленно, с достоинством, я подошла к постели свекрови.

Поначалу она не заметила меня. Ее узкие губы двигались, словно пытаясь выдавить слово или дыхание. Ввалившиеся глаза метались туда-сюда. Руки неподвижно лежали на одеяле. Я подалась вперед, посмотрела ей прямо в глаза.

– Я здесь, матушка.

Весь яд, скопившийся во мне, вложила я в эти слова, но произнесла их так тихо, чтобы плакальщицы не услышали меня.

– Я здесь, чтобы ты отправилась в последний путь, как того заслуживаешь.

Ее бегающий взгляд обратился на меня, руки дернулись.

– Искан. Искан.

– Его здесь нет. Он в Ареко. Я послала гонца, но боюсь, он может не успеть вовремя. Мало ли что может случиться с гонцом по дороге.

При этих словах я улыбнулась ей – этой улыбке я научилась у самого Искана.

– Но мы можем поговорить об Искане, если хочешь, матушка.

– Да. Мой сын. Мой прекрасный сын.

Дыхание ее стало прерывистым. Она встревожилась. Не испугалась. Пока.

– О нем я многое могу поведать. Желаешь послушать? Я начну с начала. Позволь мне рассказать обо всех тех жизнях, которые загасил твой любимый, твой драгоценный сын.

Она сделала вдох, пытаясь заговорить, но я не позволила ей этого сделать. Я рассказала ей о всех смертях, в которых был повинен Искан. Начала с самого начала. Не пропустила ни одной подробности. Я сидела, склонившись вперед, к самому лицу старушки, немилосердно перечисляя все имена, все страшные деяния, которые знала. Я могла все это доказать. Показать связь. Поначалу она мне не верила. Поджала губы, отвела глаза. Но закрыть свои уши она была не в силах. Не могла отделаться от моего голоса. Когда я дошла до отца Искана, как он убил его и что сказал после того, взошло солнце. Она закричала, я схватила ее за руку и сделала знак плакальщицам не прекращать пение – конец уже близок.

– Лгунья, – прохрипела она. – Дай мне воды.

– Ты испытываешь жажду? – прошептала я в ее ухо. – Преступления твоего сына утомили тебя?

Я взяла со стола рядом с кроватью пустой кубок и приложила к ее губам.

– Вот, выпей эту прохладительную воду. Пусть она приободрит тебя, как ты приободряла меня, когда я тосковала по своим сыновьям. Когда оплакивала своих дочерей, которых Искан убил. Надеюсь, она подарит тебе ту же прохладу.

Плакальщицы звонили в свои колокольчики, наступил день, а Изани все не испускала дух. Я начала опасаться, что Искан может и вправду успеть к ее постели, прежде чем ее дух покинет тело. Пойдя на огромный риск, я подкупила гонца, чтобы он не торопился, отдав ему одно из своих украшений. Я решила не думать о том, что сделает со мной Искан, если узнает об этом.

Я говорила обо всех злодеяниях, которые совершил Искан, и, наверное, еще добавила такое, о чем только догадывалась. Изани извивалась, как червь, изо рта у нее вырывался кислый и тухлый запах, но дух отказывался покидать тело. Она желала видеть своего сына. Этого я не могла допустить. Она не сможет меня предать, я не доставлю ей такого удовольствия перед смертью.

– Он никогда не приносит жертв духу своего отца, – шепнула я ей в самое ухо. – Не отдает ему почестей. И я знаю, тебя он тоже не будет славить.

Я улыбнулась, зная, что даже если она не увидит моей улыбки, то услышит ее в моем голосе.

– Но хорошая невестка чтит память своей умершей матери. Она приносит жертвы в нужные дни. Следит за тем, чтобы дух не бродил голодный, с пустыми руками среди других мертвых. Тебе повезло, что у тебя такая добрая невестка. Она выкажет тебе все те любовь и уважение, которые ты выказывала к ней. Я дам тебе то, что ты заслужила, отняв у меня моих сыновей, заполнив их уши и сердца ложью обо мне.

Она бросила на меня последний полный ужаса взгляд. Я вонзила свои ногти глубоко в ее сухую, беззащитную ладонь. Казалось, на мгновение я увидела ее смерть – она была недалеко. Собрав все силы, так что в ушах зашумело от напряжения, я приблизила ее. Возможно, во мне все же осталось немного уаки.

– Моими заботами ты будешь забыта еще до того, как пройдет лунный месяц.

Она застонала, и тут ее воля уступила перед моей. Старуха испустила дух.

* * *

Вскоре после этого появился Искан. Он долго сидел на постели матери с другой стороны, положив голову ей на грудь. Я продолжала держать в руке ее холодеющую ладонь. Пусть знает, что я тут. Пусть ее дух не забывает.

В тот момент во мне возник лучик надежды. Я увидела возможность. У меня было предостаточно времени, чтобы подготовить свой план. Прошло несколько лет с тех пор, как умерла Мериба. Новые наложницы заполняли дайрахезин своими детьми, мальчиками и девочками. Но мне не следовало торопиться. Мне выпал шанс – один-единственный. Если я упущу его, второго не будет. Я уже стара. Оттеснена в тень, забыта. Последняя возможность выступить вперед и украсть кусочек счастья, прежде чем я растаю и исчезну совсем.

Первый шаг я сделала в тот день, у смертного одра Изани. Протянула руку над ее одеялом и сжала ладонь Искана. Второй рукой я по-прежнему держала коготь Изани.

– Искан ак Хонта-че. Визирь Каренокои и всех ее вассальных государств. Правая рука и опора правителя. Мой супруг. Позволь мне утешить тебя в этот день, ибо я знаю тебя, как никто.

Искан поднял лицо и посмотрел на меня. Глаза его покраснели, и на мгновение я почувствовала удивление, что он может испытывать скорбь. Но не любовь сына к матери вызвала у него эту боль. Передо мной был мужчина, который лишился единственного человека, видевшего его таким, каким он видел сам себя: безукоризненным совершенством, которому все мешают и строят козни.

– Спасибо, жена моя, – ответил он просто и пожал мою руку.

В тот момент, как и всегда, он был совершенно не в состоянии понять, насколько я ненавижу его. Преисполненный собой, он никак не мог увидеть, как то, что он творил с другими людьми, сказывалось на них. Я его жена. Много лет я была молчалива и послушна. Ясное дело, я ему предана.

К тому же я испытывала к нему не только ненависть. Долго и сурово я боролась, чтобы подавить все прочие чувства, оставив место только презрению. Но когда-то я любила его. Во мне осталось эхо тех переживаний, которое невозможно было заглушить. Я всегда презирала себя за это, но в тот момент все простила себе. Без этих отголосков мне не удалось бы проделать то, что мне предстояло.

Отпустив руку мертвой, я вывела супруга из комнаты, в то время как плакальщицы издали свои последние завывания и зазвонили в колокольчики, чтобы загробный мир узнал: идет новый дух.

Я повела Искана в свои комнаты. Там при помощи Эстеги я устроила все так уютно, как только возможно, поставив на стол все изысканные яства, которые, как я знала, он любил, и трубку, чтобы выкурить ее после еды. Удобно усадила его на лучшее место, велев маленькой служанке обмахивать его веером, поскольку уже было тепло, хотя солнце еще стояло невысоко.

Искан отпил вина и сидел теперь с растерянным выражением, как у маленького мальчика. Волосы у него поседели на висках, но он не постарел. Однако суровые морщины вокруг глаз, которые я называла про себя отметинами Анджи, не позволяли назвать его красивым.

– Большая потеря для мужчины, когда никого из его родителей уже нет в живых, – произнес он.

Я склонила голову, чтобы он не увидел моего лица.

– Так и есть, Искан-че. Но, может быть, в такой день мужчина обретет утешение в своих сыновьях?

Искан улыбнулся мне.

– Ты и вправду хорошо меня знаешь, Кабира-чо. Пошли за ними.

Я не видела их несколько лунных месяцев. Ради себя самой я предложила это и заранее подготовила их слуг, чтобы они были одеты и готовы произнести слова соболезнования и утешения своему отцу.

В груди у меня все буквально разрывалось, когда они вошли. Корин – молодой мужчина, широкоплечий и красивый, одетый в белые траурные одежды. Формально поклонившись мне, приложив руку ко лбу, он обнял своего отца и поцеловал в щеку. Энон был копия старшего брата, но борода пореже и плечи поуже. Он бросил на меня неуверенный взгляд, поцеловал и меня в щеку. Жадно вдохнув его запах – пота и розовой воды, – я спрятала его в тайниках своего сердца.

Малыш Сонан тоже уже не маленький. В четырнадцать лет получил свой первый меч и собственного коня. Во всем он поступал, как его старшие братья. Но мне он более всего напоминал моего брата Тихе. Оба громко и заразительно смеялись, так что никто, находившийся рядом, не мог не рассмеяться. Сонана обожали все – слуги и придворные, сам правитель и повара на кухне Искана.

Теперь он не знал, последовать ему примеру Корина или Энона, так что замер передо мной в нерешительности, не поклонившись. Я подала ему знак обнять отца. Мои руки так мечтали обвить его тонкую шею, почувствовать телом его острые ключицы, но я знала, что ему попадет от Корина, если он позволит матери обнять его. Энон мог поступать по своему разумению – он уже достаточно взрослый.

У всех трех юношей на лицах следы скорби и слез. Мать их отца была для них как собственная мать. Она их растила, ибо мне не позволили этого сделать. Назначала им кормилиц и учителей, воспитывала их мужчинами – такими же, как их отец. Теперь они сидели, мирно беседуя о покойной, поднимали кубки за ее дух. И Сонану разрешили выпить вина, и вскоре его щеки заалели. Пока его старшие братья были поглощены разговором с отцом, он придвинулся ко мне.

– Чо.

– Да, сын мой.

Каждый раз, когда я произносила эти слова, сердце мое начинало биться учащенно.

Он вертел в руках кубок, не глядя на меня. Я ждала, хотя более всего на свете мне хотелось заключить его в объятия и прижать к груди.

– Теперь, когда Изани-чи больше нет… – он поколебался. – Могу я иногда приходить в твои комнаты? Это не будет тебе в тягость?

Если бы Хагган не была уже мертва, я придушила бы ее своими собственными руками. Мне пришлось выждать, пока мой голос вновь обрел устойчивость и спокойствие, чтобы ответить. Сонан поднял на меня глаза – большие, испуганные. Он самый чувствительный из всех моих сыновей. Должно быть, ему нелегко приходилось под властью Изани. Он не такой, как его братья, не такой, как отец.

– Сонан. Сын мой. Ты всегда был и будешь для меня моим самым дорогим гостем, когда только пожелаешь.

Взяв его за руки, я посмотрела ему в глаза.

– Я никогда не заставила бы тебя повернуть вспять у моих дверей. Никогда не будет мне в тягость видеть у себя свое любимое дитя.

Говорила я тихо, чтобы меня не слышал Искан. Сонан взглянул на меня с удивлением и облегчением. Я увидела, что он вспоминает всю ту ложь, которой его с детства кормила Изани. Наверняка внушала ему, что мать его не любит, не желает видеть. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать об этом вслух. А Изани была единственной матерью, которая его воспитывала. У меня не было средства стереть те четырнадцать лет, которые разделяли нас. Но, может быть, есть хоть какая-то возможность вернуть себе хотя бы одного из сыновей. Он неуклюже пожал мои руки своими большими ладонями.

Корин бросил на нас подозрительный взгляд, и я тут же опустила голову. Нужно продолжать играть роль покорной жены. Но он заметил руки Сонана в моих и нахмурился. Поднялся.

– Сейчас мы оставим вас, отец. И вы совершенно правы. Я подумаю о том, чтобы взять себе жену.

В его голосе прозвучал холод, я с удивлением покосилась на Искана, губы которого были поджаты в узкую полоску.

Корин коротко поклонился мне.

– Сонан.

Мой младший сын поднялся и нехотя выпустил мои руки. Я не решалась ничего сказать, боялась напомнить ему, чтобы он навещал меня, опасаясь, что Корин или Искан запретят ему. Корин вышел из комнаты в сопровождении Сонана. Энон виновато пожал плечами, поцеловал отца в щеку и быстро чмокнул меня, прежде чем уйти. Он оставил после себя легкий аромат розовой воды.

Искан сидел, нахмурившись, и смотрел в стену перед собой. Мой тщательно продуманный план рухнет, если его настроение не улучшится. Я села перед ним, осторожно сняла с него обувь и принялась массировать ему стопы. Все во мне противилось тому, чтобы прикасаться к нему, ощущать пальцами его кожу. Какая мерзость, что он сидит здесь, живой и теплый, когда на его совести столько смертей.

– Искан-че, что гнетет твое чело?

– Корин. Он ослушался приказа своего отца.

Искан вздохнул, откинулся назад, вытянул вперед ногу, чтобы я лучше массировала ее.

– Я хочу, чтобы он женился на дочери Эрабана ак Усти-чу.

– Правителя Амдураби?

Искан фыркнул.

– Так он называл себя, да. Но он был всего лишь наместником правителя Каренокои. Он умер в прошлом лунном месяце.

– Не гостил ли он у нас перед этим?

Я поудобнее положила ногу Искана у себя на колене. Он широко улыбнулся мне.

– Конечно. Должно быть, он съел что-то неподобающее, потому что, уезжая домой, он был серый, как зола, и вскоре умер. Никаких следов яда не обнаружили.

Я догадалась, что именно сделал Искан, но ни одним движением губ не выдала себя.

– А теперь ты хочешь, чтобы Корин женился на его дочери?

– Да, на его старшей дочери. Сыновей он завести не успел, и теперь его старшая дочь, ровесница Энона, единственная наследница Амдураби. Если Корин женится на ней, то станет наместником, а на практике Амдураби станет частью Каренокои, как уже стали Баклат и Нернаи. С тех пор как я пришел к власти, площадь Каренокои увеличилась в три раза, и ее богатства также. Сейчас Амдураби уязвима – пока там только женщина-наследница, любой может прийти и забрать себе власть силой. Но прочность Амдураби в интересах Каренокои. Вооруженные отряды в этих местах – угроза и нашей безопасности. А мы зависимы от их риса и пшеницы, поскольку в Каренокои теперь выращивают в основном пряности. По моему совету – наши дела сильно пошли в гору благодаря торговле пряностями.

Он вздохнул и поднял вторую ногу, чтобы я помассировала ступню.

– Но это делает нас уязвимыми по части продовольствия. Работники начали жаловаться, когда я убедил правителя издать декрет, чтобы их собственные участки засаживались только этсе. Сейчас у меня нет времени разбираться с восстанием, поэтому я должен следить за тем, чтобы было достаточно еды, и они успокоились.

– Но Корин не хочет жениться на дочери Эрабана? Она некрасива, уродлива?

Между бровей Искана вновь пролегла морщинка.

– Вовсе нет. Она не самая красивая из женщин, но и не уродина, и на ее честь не брошена тень. Такую партию я желал бы ему даже без приданого в виде целой провинции. Но он взял себе в голову, что должен жениться на том, кого сам себе выберет. А единственное, что у него в голове, – это красивое личико!

Искан отпил большой глоток вина. Он уже немало выпил, и это было мне на руку. Я поспешила налить еще вина и придвинула ему кубок, а потом продолжила разминать его ступни.

– Ты сам выбрал себе жену.

Искан рассмеялся.

– Да, и уж точно не из-за твоей красоты. Как и у дочери Эрабана, у тебя имелось приданое. Корин должен понять, что сдобную булочку он получит и так. В брак вступают по другим причинам.

Хотя прошло столько лет, его слова причинили мне боль. Я верила, что он когда-то любил меня. Думала, что он считал меня красивой.

– Ты мудрый мужчина. Корину следовало бы послушаться своего отца.

Искан вздохнул.

– Он всегда был упрям и полон собственных идей. Эноном куда легче управлять.

– Может быть, ты можешь как-то подсластить свое предложение?

Я сняла его ногу со своих колен и выпрямилась на подушке.

– Собери самых красивых девушек, каких найдешь, и дай Корину выбрать себе наложниц. В качестве свадебного подарка.

Мне тяжело думать, что я такое сказала. Что я так легкомысленно играла жизнью этих девушек, жизнью Корина. Моя жизнь для меня так мало значила, что я невысоко ценила и жизнь других.

Искан улыбнулся, подняв свой кубок.

– Кабира, немного моей мудрости тебе все же передалось. Так я и сделаю, клянусь честью! А Каренокои станет еще сильнее, еще могущественнее, а с ней укрепится и моя власть.

Он снова пришел в хорошее расположение духа. И его благостный настрой заставил его взглянуть на меня другими глазами в тот единственный вечер – я видела, что его рассудок сильно затуманен вином. Я тоже выпила. Мне надо было немного захмелеть, чтобы выполнить то, что я задумала. Я боялась. Но было и другое. Я была очень одинока. Столько лет ко мне никто не прикасался. Этого мужчину я когда-то любила. Его я когда-то желала.

Все оказалось гораздо проще, чем я себе представляла.

Искана я знала давно. Знала, что он любит. Предложила ему нужную смесь преклонения и смирения, восхищения и кротости. Слабым местом Искана всегда была лесть. Он никогда не уставал слушать о том, как он великолепен. Я могла повернуть его, куда хочу.

И мне удалось завлечь его. Семя Искана проникло в меня.

* * *

Я знала, что будет девочка. Беременность во всех отношениях напоминала те, которые Искан прервал, узнав у Анджи, что будет девочка. Я до смерти боялась, что он обнаружит мое положение. Дочь я должна сохранить себе. Мне нужно что-то свое. Тот, кого я могу любить. Кто-то, принадлежащий мне. Мысль о дочери зародилась у меня в мозгу у постели умирающей Мерибы. С тех пор я выжидала подходящего момента. Ждала, пока умрет Изани. Пока она жива, привести в действие мой план не получилось бы.

Скрывать живот оказалось легче, чем я думала. Искан, похоже, стыдился, что позволил мне соблазнить его. Мне, старой некрасивой женщине, когда у него столько красивых наложниц, которых можно призвать к себе в постель. Я подумала, что он, вероятно… не знаю. Я была настолько наивна, что надеялась – что-то изменилось. Но он избегал меня. У него и раньше не было привычки посещать мои комнаты, а я почти не выходила, сидела тихо. И не было больше Изани, которая могла бы все разнюхать и донести сыну. Время тянулось долго, ведь я решалась выйти в сад только в те дни, когда с точностью знала, что Искана нет во дворце. В большом зале дайрахезина я не появлялась вовсе. Я шила одежду для малышки – шила и тщательно прятала. Читала и переписывала поэзию. Рисовала. Но вскоре мне стало этого не хватать. В те моменты, когда я знала, что большинство обитательниц дайрахезина где-то в другом месте, я пробиралась в маленькую библиотеку и читала свитки, хранившиеся там. Это были в основном классические произведения, которые я много раз читала и ранее, но какое-то время они меня развлекали. Когда я все перечитала, во мне пробудилось желание почитать еще. Казалось, девочка в моем чреве, которая уже вовсю вертелась и барахталась, требовала не только пищи. Она желала знаний.

Мне было известно, что у Искана есть большая личная библиотека. Там у него собраны свитки со всех уголков мира, в том числе на языках, которых он не знает, – только для того, чтобы лишить других возможности воспользоваться содержащимися в них знаниями. Внезапно я ощутила голод по этим книгам.

Единственным, кто навешал меня в этом добровольном плену, стал Сонан. Держа свое слово, он иногда приходил ко мне. Не так часто, как того бы хотелось мне, и даже не так часто, как хотелось бы ему. Но каждый раз, когда ему удавалось ускользнуть от пристального взора Искана или Корина. Корин собирался жениться на дочери наместника в Амдураби. С собой в брак он брал четырех наложниц, одна другой красивее. И он, и Искан были заняты приготовлениями, и время от времени Сонану удавалось незаметно прокрасться в мои комнаты. Помимо Искана, мои сыновья – единственные мужчины, которым разрешается входить в дайрахезин.

Юный и неопытный, он ничего не заподозрил по поводу моего положения. Я надевала широкие куртки, а он никогда не видел беременных женщин. Мы часто сидели за моим лучшим столом, а я заранее заботилась, чтобы там стояли самые вкусные блюда, которые любил мой сын. Мне было грустно от того, что я сама не могу чего-нибудь из них испечь или приготовить, но давала слугам подробные указания, как и что делать. А какая радость сидеть напротив моего младшего сына, не под присмотром внимательных глаз, без язвительных комментариев Изани и ее неприязни. Никто не мешал мне, я могла вдоволь насмотреться на его прекрасные глаза, его мягкий подбородок, его летучую улыбку. Если мне хотелось, я могла взять его руку. Ощущать ее тепло, прикосновение его кожи к моей.

После четырнадцати лет, проведенных в разлуке, он держался со мной немного сдержанно. Любезно и уважительно, но естественной близости между нами не было. Изани наговорила ему про меня всякой лжи, а его отец и старший брат привили ему неуверенность в своих способностях и умении мыслить. Он хотел поверить, что я любящая мать, но не решался. По крайней мере пока. Как бы тяжело мне ни было, я не торопила его. Мы говорили о разных простых и неопасных вещах, покуда проходили лунные месяцы и мой живот все больше округлялся. О его любви к верховой езде и охоте и нелюбви к боевому искусству. О том, как тяжело ему заучивать наизусть те тексты, которые дает ему учитель, но как хорошо он умеет писать и копировать картины. Он любил плавать и кататься в лодке по пруду, и у него было несколько хороших друзей при дворе правителя.

– А я очень люблю читать, – сказала я однажды, когда летний зной пошел на убыль.

Мы сидели в моей тенистой комнате, и он только что наелся жареной в масле вейи. Снаружи пели птицы, две заблудшие бабочки порхали по комнате. Сонан с восторгом проследил за ними взглядом.

– У отца в Доме Покоя есть большая библиотека, – ответил Сонан, стряхивая с губы крупинки сахара. Я подалась вперед и стряхнула последнюю, он бросил на меня удивленный, но теплый взгляд, от которого сердце мое запело. – Я мог бы принести тебе несколько свитков.

– Это было бы для меня большой радостью, сын мой, но я не хочу, чтобы ты ради меня доставлял неудовольствие отцу.

Сонан отмахнулся.

– Они с Корином уехали в Амдураби. Свадьба будет праздноваться там, ибо важно, чтобы народ видел Корина и Ханаи вместе и знал, кто теперь его новый правитель.

– Ханаи? Ее так зовут?

Сонан кивнул. Раньше я не слышала этого имени. Для всех она была лишь дочерью наместника, а не человеком с собственным именем.

– Но это означает, что никто не заметит, если я заберу для тебя несколько свитков. Что бы тебе хотелось почитать, мать?

* * *

Внезапно мне открылся новый мир. Сонан приносил мне столько свитков, сколько я хотела. Я читала и читала. Он описывал мне полки, и постепенно у меня складывалось представление о библиотеке Искана. Я поняла, по какому принципу он хранит свои свитки. Где у него исторические труды, где те, в которых рассказывается о целительстве, и где спрятаны самые тайные, рассказывающие об источниках силы, вроде Анджи, расположенных по всему миру. Таких свитков было мало, нередко на языках, которыми я не владела, а описания в них были загадочные и иносказательные, призванные сбить с толку непосвященного. Но, набравшись терпения, многое в них я сумела истолковать и понять. Иногда казалось, что ребенок во чреве помогает мне. Она поворачивалась, и мне вдруг открывался смысл того, что раньше было непонятно. Она пинала меня изнутри по ребрам, и узоры и закономерности сами складывались у меня перед глазами. Она родилась от семени Искана, а Искан был весь пропитан силой Анджи. Возможно, часть этой силы была заключена в ребенке, которого я носила под сердцем.

Почти не выходя за пределы своих комнат, я тем не менее объехала весь мир. Некоторые произведения помогали мне следовать за путешественниками далеко на север, на восток и на юг, через большие моря. В других я находила рассказы целителей о функциях тела и пускалась в путь с кровообращением. Я летала среди звезд на небе, плавала с рыбами в море, вместе с земледельцем следовала смене времен года. Сидела с регентами на их тронах и с преступниками в тюремных ямах. Я боролась с чужими богами, видела, как создавался мир, размышляла над тем, что хорошо и правильно, существует ли истина, и обсуждала с мастерами прошлого вопросы морали.

Это время могло бы стать самым счастливым в моей жизни, если бы не постоянный страх разоблачения.

* * *

Однажды утром, когда тепло покинуло Охаддин и вокруг дворца задули холодные ветра, я сидела рядом с одной из первых огненных чаш осени и читала. Этот свиток Сонан принес мне накануне – из тайной библиотеки Искана. Впервые я держала в руках рукопись, в которой говорилось об Анджи. Она была очень старая и написана тайными кодовыми знаками. К свитку прилагались записи Искана, при помощи Анджи он пытался разобраться в тексте, но не сильно продвинулся. Видимо, Анджи не желал во всем ему помогать. Я знала – доберись я до его хорошей воды, легко смогла бы прочесть написанное, словно бы текст составляли на моем языке. Я с трудом различала узор, девочка в моем чреве брыкнулась, и среди символов наметилась связь – я увидела змею, яблоко, розу с пятью листьями и…

– Тебе следует быть осторожной.

Я вздрогнула, уронив на пол свиток, который читала. По другую сторону от огненной чаши, на шелковой подушке, скрестив ноги, сидела Гараи. Полностью поглощенная текстом, я не услышала, как она вошла. Я попыталась натянуть куртку на живот, но это было бесполезно. Наметанный глаз Гараи уже все увидел.

Я подняла свиток с пола, стала осматривать его, желая убедиться, что он не пострадал. Потом откинулась назад, демонстративно сложив руки на животе, и строптиво посмотрела ей в глаза. Эти светлые глаза всегда меня немного пугали. Я не могла к ним привыкнуть.

– Давно ли ты носишь? – спросила Гараи.

Цепочки в ее гребне чуть слышно зазвенели, когда в ответ на мое молчание она склонила голову набок. Светлая кожа на ее лице раскраснелась от жара в чашах. Гараи была такая тощая, что из-под куртки в танцующем свете углей проступали ключицы. Я точно помню, во что она была одета: на ней была куртка цвета голубиного крыла без вышивок и бусин и просторные шаровары светло-серого оттенка. Никаких украшений, кроме гребня в волосах. Вокруг губ у нее появились морщинки, которых я не замечала раньше, и вокруг глаз виднелись тонкие, как паутина, линии. Время догоняло и ее тоже, но, в отличие от других женщин, Гараи не сопротивлялась этому. Она радостно приветствовала ход времени.

Вздохнув, она оглядела мой живот.

– Осталось два-три лунных месяца. Скорее два. И никто об этом не знает?

Я поджала губы.

– За кого ты меня принимаешь, простая наложница? Я была очень осторожна.

– А Искан в последнее время находился в Амдураби. Это хорошо. Но если он обнаружит твою беременность сейчас и решит изгнать девочку, тебе не сдобровать. Неважно, насколько твое тело привыкло к воде уаки. Ты слишком давно носишь. Слишком старая.

– Поэтому он и не должен ничего узнать.

– Что ты будешь делать, когда она родится?

Я поколебалась. Взглянула на свои руки, на которых появились первые темные пятнышки, – признак того, что я уже давно не молода. Мой план был моей тайной, я долго вынашивала его, оттачивая детали. Но если Гараи захочет меня предать, она может сделать это и сейчас. Не имеет значения, поделюсь я с ней или нет.

– Как ты догадалась? – спросила я, желая выиграть время.

– Ты не выходишь из своих комнат. Не видишься ни с кем, кроме сына. Я знаю, что ты провела ночь с Исканом после того, как умерла его мать. Остальное несложно вычислить.

– Кто-нибудь еще знает?

– Орсеола. Но не потому, что я ей рассказала. Она видела ее в твоих снах.

Орсеола. Она непредсказуема. Опасна. Я никогда ее не понимала и никогда не знала заранее, что она скажет и как поступит.

– А остальные?

Теперь настал черед Гараи фыркнуть.

– Остальным вовсе нет до тебя дела. Для них ты с таким же успехом могла бы быть нарисованной на холсте, покуда ты не пользуешься расположением их господина. Единственное, что их интересует, – это их собственная иерархия и кто из них сейчас любимица Искана.

На ее лице появилось грустное выражение.

– Это не их вина. Они и не знали в жизни ничего другого. Трое из них даже читать не умеют. Чем им заполнять пустоту дней?

– Сейчас, когда Изани нет и никто за мной не следит, я выдам дочь за сына.

Гараи подняла брови. Долгое время она сидела в молчании, не сводя с меня глаз. Потом перевела взгляд на пылающие угли. Я крепко сжала руки. В голове у меня звучало потрескивание углей в жаровне, завывание ветра, от которого шелестели ставни, одинокий крик птицы на небе. Ребенок у меня в животе свернулся калачиком и затих, выжидая.

– Мы должны быть очень осторожны. Я могу стать ее нянькой, тогда нам не придется брать сюда посторонних. Ты собираешься кормить ее сама?

Я кивнула. Ногти мои вонзились в ладони. Я затаила дыхание.

– Хорошо. Тогда мы не так рискуем. Главное, не давать ему повода усомниться. Я поговорю с Орсеолой. Она наше слабое место, но есть вероятность, что все удастся.

Криво улыбнувшись, она поднялась.

Я подняла ладонь, попыталась вернуть себе контроль за происходящим.

– Почему ты помогаешь мне?

Гараи остановилась. Поморгала своими неприятными светлыми глазами.

– Я помогаю не тебе. Я помогаю ей, – она указала на мой живот. – Ты сделала выбор. А у нее выбора нет.

Когда она ушла, мне пришлось прилечь. Девочка брыкалась, пиная ногами вниз, к моим самым чувствительным и потайным местам. Я ломала голову, правильно ли поступила.

Во сне ко мне явилась Лехан. Она не проронила ни слова. Только посмотрела на меня, а потом оттолкнула меня обеими руками, и я все падала и падала.

* * *

Девочка родилась спустя лунный месяц после этого разговора. К тому времени Искан вернулся из Амдураби, но в мои комнаты не заходил. Я держалась тихо и неслышно, как мышь, которая боится, что ее заметит кот. Служанок я звала нечасто, предоставив Эстеги и Гараи заботиться обо мне. Эстеги знала о ребенке. По вечерам она массировала мне отекшие ноги, натирала мой раздутый живот миндальным маслом и сидела со мной бессонными ночами, когда ребенок, брыкавшийся во чреве, не давал мне уснуть. Когда начались роды и схватки заставляли меня ловить ртом воздух от боли, мне очень хотелось бы, чтобы она почитала мне из последнего свитка, принесенного Сонаном из библиотеки. Я знала, что могу положиться на нее, – она никому не расскажет о запретных книгах. У нее был приятный голос, мягкий и низкий. Но Эстеги не умела читать.

– Позови Гараи, – прошипела я в промежутке межу схватками.

Эстеги поклонилась и поспешила прочь. Прошла целая вечность, прежде чем она вернулась, – я лежала и боролась с криком, рвавшимся наружу. Никто не должен был слышать, что в моих комнатах в эту ночь появился на свет ребенок.

Они вошли так тихо, что я даже не заметила, что кто-то вошел в мою комнату, пока они не встали прямо рядом с ковром, на котором я стояла на четвереньках. В свете лампы глаза Гараи блестели.

– Нас чуть не раскрыли, – прошептала она. – Одна из наложниц проснулась. Надеюсь, никто не заметит, что моя постель пуста.

В краткие мгновения между схватками не оставалось места для страха.

– Читай! – выпалила я, указывая на свиток.

Гараи подошла к столу, на котором он лежал, и с интересом оглядела его.

– Где ты это раздобыла?

Я сердито замахала на нее руками. В живот мне будто всадили очередной нож, сделав меня неспособной говорить. Вместо меня ответила Эстеги:

– Они из библиотеки визиря. Ей приносит их сын.

Гараи медленно кивнула. Развернув свиток, она начала негромко читать. Этот свиток повествовал о священных травах Элиана и их использовании. Эстеги присела на корточки рядом со мной.

– Вставай, давай походим.

Опершись о ее руку, я стала ходить по комнате. Из того, что читала Гараи, я слышала немного, но ее голос придавал моему хождению ритм, и мои ноги ступали по полу в такт названиям. Черный лист, водный корень, скорлупянка, трехлистник блескучий, можжевельник, беличья капуста, волчья лапа, зимняя ягода – по имени для каждой схватки. Я сжала костлявую руку Эстеги – девушка принимала весь мой вес на свое жесткое бедро, когда мне надо было отдохнуть.

Лишь после полуночи я встала на четвереньки и начала тужиться. После рождения трех сыновей дочь выскользнула из меня быстро и почти без напряжения с потоком воды, слизи и крови. Гараи приняла ее, Эстеги обтерла ее. Пуповина еще соединяла нас, когда я приложила ее к груди.

Темные глаза, красное смятое личико. Она была жива, она дышала и лежала совершенно молча. Единственное, что слышалось в комнате, – дыхание трех женщин. Сидя с двух сторон от меня, Эстеги и Гараи смотрели, как малышка искала мою грудь. Она принялась сосать – ночь укутала нас своей темнотой, и от того невероятного, что я только что совершила, у меня сжалось сердце. Я взглянула на Гараи. Она улыбалась самой светлой улыбкой, какую я когда-либо видела на ее лице.

– Она прекрасна, Кабира. Просто безупречна.

Она видела мою тревогу, но та не могла заглушить ее радость.

– Она сильная, ей предназначено остаться, я это чувствую. Разве ты не ощущаешь? Я слышу, как она разговаривает с землей, с источником силы.

Прислушавшись, я услышала, как ребенок сосет своим крошечным ротиком, пыхтя от усердия. Она снаружи меня, не внутри. Ее тельце удобно лежало на мне, теплое и спокойное. От нее пахло, как от всех новорожденных детей, и вместе с тем по-особому. Этот запах был насыщенный и темный, как земля, листья и вода. Как Анджи.

Я не могла услышать то, что слышала Гараи, но я поняла, что она имеет в виду. Эта девочка была надежно соединена с миром. Возможно, во мне осталось что-то от Анджи, когда мое тело создавало ее. Или в семени Искана была вода источника, хорошая и плохая. Девочка получилась из нас обоих и еще из Анджи и Охаддина.

– Ее зовут Эсико, – прошептала я. – Пусть Искан называет ее как хочет, но ее зовут Эсико. Как мою мать.

– Она станет его сыном? – спросила Эстеги с затаенной тоской.

– Она станет его младшим и самым любимым сыном, – ответила вместо меня Гараи, словно предсказывая будущее.

Я поцеловала маленькую головку, покрытую нежным пушком. Этой ночью она моя и только моя. Эсико перестала сосать, закрыла глаза и заснула так, как не засыпали ее братья. С самого начала она была особенная.

Сулани

Перед тем как меня схватили, я одна уложила сотню воинов врага. Сначала стрелами, намазанными ядом винной устрицы. Когда кончились стрелы – при помощи палки и ножа. Меня связали, избили до крови и отвели в лагерь полководца. Там стояло не меньше пятисот шатров. В таких спят сотенники. Иногда по двое. Пехотинцев очень много, все в доспехах. Изогнутые блестящие мечи, шлемы, защита на груди и коленях. Руки часто незащищены. Лучников немного. Хорошие лошади, тоже с защитой на голове и груди. Все в строгом порядке, суровая дисциплина. Те воины, которых я убила, составляли ничтожную часть его войска. Это не помешало бы его наступлению. Однако моя победа была велика. Я смогла удержать наступающих достаточно долго, чтобы речной народ успел собрать свои пожитки и уплыть вниз по реке.

Мысленно я поблагодарила духа реки за ту победу, которую он послал мне.

Меня толчками провели через месиво грязи в палатку полководца. В полусумраке шатра курился фимиам. Многие жгут что-нибудь приятно пахнущее, чтобы скрыть на поле боя запах крови и трупов. Полководец стоял перед столом, на котором лежали бумаги и карты, поигрывая рукоятью своего кинжала. Невысокий мужчина, не молодой, но с гладким, лишенным выражения лицом. Широкие плечи, крепкие руки – фигура человека, сформированная верховой ездой и спортивными играми, но не настоящей борьбой за выживание. Слабый подбородок, скрытый редкой бородой.

Рядом с ним на подушке сидел мальчик лет десяти.

– Это ты атаковал моих воинов? – спросил полководец, не глядя на меня. – Ты рушил мосты на нашем пути, воровал по ночам наше оружие, убивал посланников и разведчиков?

Он сделал шаг ко мне. Нож он оставил на столе. В шатре не было стражей. Мальчик успеет закричать, но будет уже поздно. Я перенесла вес с одой ноги на другую. Приготовилась.

– Где остальные? – полководец приблизился ко мне. – В последние дни вы убили не меньше сотни моих людей.

Подавшись вперед, он оглядел меня.

– Не понимаю, почему вы оказали такое отчаянное сопротивление. Я думал, эта часть Яфери почти что необитаема.

Я полностью перенесла вес на одну ногу. Мои руки были готовы. Сухая глина и капли крови упали на землю, когда я вытянула пальцы.

Заметив это мелкое движение, он покачал головой.

– Нет, ты этого не сделаешь, – сказал он и улыбнулся.

Это была улыбка человека, которому доводилось убивать. Человека, который получал от этого удовольствие. Потом он что-то сделал со мной. При помощи одного лишь взгляда. Этот взгляд проник в меня, причинив мне чудовищную боль. Когда боль стала невыносима, я упала на ковры, которыми был покрыт пол в шатре.

Ребенок склонил голову набок и разглядывал меня, пока его отец ломал все кости в моем теле.

Я не кричала. Ребенок не кричал. Полководец стоял, протянув надо мной руки, тщательно и сосредоточенно делая свою работу. В шатре слышны были мои сдавленные стоны и звуки, проникавшие снаружи. Топот сапог, ржание лошадей, бряцание оружия.

Когда я лежала у его ног, вся переломанная и почти мертвая, полководец опустил руки и обернулся к ребенку.

– Вот видишь, Орано, как я поступаю с врагами. Как ты считаешь, что теперь сделать с этой падалью? Оставим его на берегу реки, чтобы остальные увидели, что мы делаем с теми, кто осмеливается сопротивляться нам?

Ребенок наклонился надо мной. Я уже почти ничего не различала, видела только светлый овал, приблизившийся ко мне.

– Это женщина, – произнес детский голосок.

Полководец наклонился вперед. Долгое время он молчал.

– У тебя острые глаза, сын мой. Ты видишь что-нибудь еще?

– Да, а ты разве не видишь, отец? Она исполнена силы.

– Река, – с изумлением произнес полководец. – Она значит куда больше, чем я думал. Умница, мой мальчик.

Смутные фигуры, склонившиеся надо мной, исчезли. Но вот мужчина присел передо мной на корточки и поднес что-то к моим губам.

– Пей.

Челюсть у меня была сломана, так что даже если бы я хотела, то все равно не смогла бы. Влив немного воды мне в рот, он стал ждать, не шевелясь. Через какое-то время он дал мне еще глоток. Тут я уже смогла проглотить. Боль стала постепенно уходить.

– Смотри, – проговорил мужчина, обращаясь не ко мне, а к ребенку, – вода Анджи исцеляете так быстро – никогда не видел ничего подобного.

– Это потому, что она уже исполнена силы. Река и Анджи похожи.

– Похожи, но не одно и то же, – сознание уплывало, я едва расслышала последние слова. – Я хотел бы побольше узнать об этой силе, но она слишком велика, ею трудно управлять. Вероятно, существуют и другие, такие как она, – воины реки, преисполненные силы воды. Мы должны уничтожить реку.

Очнувшись, я не могла понять, утро уже или еще ночь. Сумеречный свет в шатре был тот же самый, как когда меня привели сюда. Я лежала на боку, щекой на мягком ковре. Во рту у меня пересохло, но тело не болело. Я вытянула руку, потом другую. Садясь, я почувствовала тяжесть на шее. Ощупала пальцами ключицу и обнаружила у себя на шее тяжелый металлический воротник. Цепь, идущая от него, кончалась железным кольцом, ввинченным в землю.

Движение в шатре. Здесь кто-то есть. Я поспешно попятилась назад, пока не уперлась спиной в ткань шатра.

– Почему ты оделась мужчиной? – спросил звонкий голосок.

Ребенок. Он сидел на горе красных и синих подушек перед низким столиком, на котором горела лампа и были разложены свитки. Он разглядывал меня без всякого страха, без всякого выражения на лице. Волосы у него было короткие и темные, глаза почти черные. Ни его отца, ни охраны я не заметила.

– Почему ты оделась мужчиной?

Я сделала жест рукой, указывая на свою одежду, и покачала головой. Если мне удастся подманить ребенка к себе, то я смогу заставить полководца отпустить меня. Или отомстить, убив его дитя. Отомстить за то, что он заставил мой народ бежать. За то, что отнял у них дом. Мой дом. Я воин Реки. Отомстить – мой долг.

Ребенок внимательно оглядел меня.

– Ты права. У тебя одежда не мужская и не женская. И волосы у тебя не стриженные. Когда я увидел тебя, я подумал, что все дикари носят длинные волосы, – он подался вперед, – с ракушками и морскими гребешками.

Я не сводила с него глаз, пытаясь приманить его к себе. Но он не пошевелился.

– Только ты, да? Только ты так носишь.

Я кивнула, так что ракушки и устрицы у меня в волосах зашуршали. Там есть еще моржовый бивень и зубы выдры. Я подняла руку и поманила мальчика к себе, но он только покачал головой с самым серьезным выражением лица.

– Нет. Ты опасна. Я вижу. Очень опасна.

Он склонил голову набок.

– Ты почти такая же опасна, как мой отец.

Ребенок кивнул.

– Ты это заметила, ты тоже. Потому что в тебе есть то же самое. То же, что в моем отце и во мне. Он может выбирать, пользоваться этим или нет. А я не могу.

Некоторое время он молча смотрел на ковер, потом снова поднял на меня глаза.

– Но ты дерешься как мужчина. Зачем? Тебе ведь это необязательно. Ты можешь сидеть дома, вышивать или играть на цинне, если хочешь.

– А кто тогда будет защищать мой народ? Мою Реку? – слова царапали мне горло. Я уже и не помнила, когда в последний раз говорила.

– Мужчины, само собой.

– Почему они, а не я?

Мальчик долго сидел молча. Впервые выражение его лица изменилось. Он задумчиво жевал свою нижнюю губу, озабоченно сдвинув брови.

– Но ведь они сильнее!

– Я убила сотню сильных мужчин твоего отца.

– Но ты не такая, как все. Ты…

Он не находил слова.

– Я воин Реки. Моя жизнь посвящена Реке. Она дала мне часть своей силы. Ее не волнует, что у меня между ног.

Мальчик покраснел и отвернулся. Я скорчилась в углу, упершись лбом в колени. Я должна придумать, как мне сбежать. Сбежать или умереть, отомстив.

Чуть позже в шатер вошел полководец, одетый по-дорожному. Он подошел к сыну.

– Она что-нибудь сказала?

Мальчик бросил в мою сторону быстрый взгляд.

– Нет, отец. Не знаю, может ли она говорить. Может быть, она дала обет молчания?

– Досадно. Я мог бы заставить ее заговорить, но у нас нет на это времени. Необходимо как можно скорее обезвредить реку. Я послал за Сонаном. Он встретится с нами у истока. Судя по моим картам, исток в нескольких днях пути к востоку.

– Как ты убьешь реку, отец?

– Сонан привезет мои свитки, – ответил полководец, собирая вещи в шатре. – Я уверен, что в них кроется ответ.

Написанные слова! Как будто они могут убить мою могущественную Реку! Идти вверх по течению – это хорошо. Значит, у моего народа будет предостаточно времени, чтобы уйти далеко на своих каное. Я улыбнулась своим коленям. Но, казалось, мужчина почувствовал мою насмешку. Он подошел ко мне.

– Думаю, дикарка нам поможет. Когда настанет час.

От его слов сердце у меня в груди на мгновение остановилось. Я и Река – одно. Пытками, вероятно, можно вырвать у меня ее тайны. Я не знаю, как можно убить Реку, но вдруг я знаю нечто такое, что он сможет использовать?

Я должна умереть. Вот единственный ответ. Единственный способ спасти Реку. Но, казалось, он вновь прочел мои мысли, словно заглянув внутрь меня.

– Я перенес твою смерть подальше. Теперь ты не властна над ней.

Он сломал каждую косточку в моем теле, не прикасаясь ко мне. Наверняка он может распоряжаться и моей смертью.

* * *

На восток мы отправились небольшим отрядом. Полководец, его сын, его ближайшие соратники и около пятидесяти воинов. Примерно половина из них ехала верхом, остальные были пешие. Последними шли несколько кляч, груженных шатром и прочим необходимым имуществом полководца. Я шла, прикованная к седлу последней лошади. Военный трофей. Полководца и его сына я видела редко, они скакали впереди.

Все мои раны затянулись от могущественной воды, которую мне давали пить. Даже вода самой Реки не могла бы исцелить так быстро. Мы ехали по моим родные местам. Здесь я выросла, здесь играла и работала с тех пор, как много лет назад Онна заманила меня в свой глинобитный домик первой миской соленой рыбы и куском свежего хлеба. Изголодавшаяся, без денег, я скиталась вокруг много дней, воруя еду, когда мне это удавалось. Но Онна дала мне еду. А потом и дом. Не ожидая оплаты. Ничего не потребовав взамен.

Кусты и деревья расступились, и мы двинулись по склону первого холма. Река осталась слева от нас – слишком далеко, чтобы я могла ее услышать. Но с того дня, как я стала воином Реки, у меня появилась способность ощущать ее, сколько бы я ни удалялась от нее. Земля у меня под ногами была добрая. Крепкая, упругая, по которой легко ходить. Я шла с прямой спиной, как и положено народу Реки. Я считала себя одной из них, хотя и прибилась к ним позже.

Потом Онна рассказала мне, что сочла меня гораздо моложе, чем я была на самом деле, из-за того, что я так отощала. Когда я решилась переступить ее порог, привлеченная первой миской соленой рыбы, меня накормили горячей едой – тушеными мидиями и пивом, которое сварил ее сосед, пирогом с ягодами и орехами. Я поспешно проглотила все это, в уверенности, что она что-то захочет в уплату. За все годы скитаний по дорогам никто не давал мне ничего бесплатно. Никогда. Каждый раз мне приходилось расплачиваться. Я подумала, что вряд ли ее интересует мое молодое мясо. Она старая женщина. Должно быть, она из тех, кто обладает знаниями. Может быть, она захочет забрать у меня зрение. Или мои воспоминания. Возможно, она уже забрала их, пока я ела, а я и не почувствовала.

– Забери их, – сказала я. – Забери их все.

Она посмотрела на меня своими водянистыми глазами. Молча протянула мне еще кусок пирога. Осторожно ощупав мысленно свою душу, я обнаружила, что все воспоминания на месте – такие же четкие и ясные, как когда они создавались. Утро, когда я вошла в дом, просидев всю ночь рядом с опоросившейся свиньей, следя, чтобы она не задавила новорожденных поросят. В доме было тихо. Не было огня в печи, меня не ждал завтрак. Мать и отец в своих кроватях, уже окоченевшие. Братик в колыбельке, выгнувшийся от боли, тоже уже окоченевший. Болезнь, унесшая их, оставила пузыри на руках и лицах.

Все дома в деревне заполнены тишиной и смертью. И я, просидевшая всю ночь в свинарнике, – единственная, оставшаяся в живых.

Я зажала глаза ладонями. Воспоминания не уходили. Ничто не могло прогнать их.

– Забери их! – закричала я. – Забери! Я больше не могу носить их!

Онна молчала, глядя на меня добрыми глазами.

Иногда мне хочется, чтобы добро никогда не попалось на моем пути. В самые черные моменты я говорила об этом Онне. Била ее за то, что она спасла меня. Проклинала ее, плевала на нее, царапала ее лицо. И каждый раз она отвечала мне еще более упрямой любовью.

Река подарила мне Онну. Дала мне дом, народ. Потом подарила мне меня. А в конце концов отняла у меня все.

Во время перехода со мной обращались как со скотиной. Мне давали много воды – не воды Реки, это я сразу заметила. Если бы мне дали выпить ее, я сумела бы сорвать с себя кандалы. Когда по вечерам мы разбивали лагерь, мне давали хлеб. Я привыкла голодать, так что еда показалась мне вкусной. Мужчины оставили меня в покое, не мучили меня. Плевали на землю у моих ног, проходя мимо. Я вызывала у них страх и отвращение. Женщина, выше их ростом, сильнее их. К такому они не привыкли.

Однажды с юга к нам приблизился одинокий всадник. Разведчики заранее предупредили о его появлении, и его пропустили прямо к полководцу. Вскоре после этого мы разбили лагерь на ночь – раньше, чем обычно. Я внимательно изучала, как организовано войско. Всегда три разведчика, пока мы движемся – один впереди, один позади и один к югу. Ночью – вооруженная охрана в три смены. Двое солдат охраняли лошадей, припасы и меня. Чтобы я не могла бежать, на ночь мне надевали кандалы на руки и ноги. Замки и цепи были очень прочные. Выбраться из них не представлялось возможным. Но немного свободы передвижения у меня оставалось, так что, если бы мне удалось ускользнуть или обезвредить охрану, все могло получиться. Побег меня не интересовал. Я хотела убить полководца.

Охрана была прекрасно вышколена и не давала мне такой возможности. Они не засыпали на посту, не болтали между собой и все время были настороже. Этих людей хорошо выдрессировали. Я никогда не слышала, чтобы они обсуждали своего военачальника. Ни словом. И никогда ни на что не жаловались вслух.

На следующий день мы вышли рано, когда на траве еще лежала роса. Она приятно освежала мои ноги. Теперь мы поднялись высоко и шли среди холмов. Еще издалека я услышала крики цапель. Белые цапли – стражи Озера Скорби. Считается, что их перья приносят удачу и счастье. Но удачи не существует.

Сейчас же они возвестили о том, что скоро мы подойдем к озеру. Это священное место. К нему нельзя приближаться как попало, без причины. Мужчины, ведшие в узде лошадей, прибавили шагу, подгоняя их, и вскоре мы перевалили через вершину холма, и перед нами открылось Озеро Скорби с его прозрачной холодной водой. Оно небольшое, но очень глубокое, и никто не знает, что таится на его дне. Никто, кроме цапель. На фоне ясного весеннего неба верхушки гор за озером казались ослепительно белыми. Таким высоким и ясным небо никогда не бывает в долине Реки.

Слева от нас начиналась Река. Полководец велел своим людям разбить лагерь. Его голос, отдававший приказы, эхом разносился в тишине над водой. Цапли по другую сторону озера подняли головы, внимательно разглядывая нас. Полководец сам подъехал ко мне. Крутка на нем была голубая, как небо, а глаза – холодные, как вода. Не говоря ни слова, он отсоединил мою цепь от седла вьючной лошади и поехал прочь, держа ее в руке. Под ним была не какая-нибудь старая кляча, я бежала за ним, спотыкаясь и падая. Три других всадника присоединились к нему, но я не успела разглядеть их – мне приходилось смотреть себе под ноги. Он направлялся прямо к тому месту, где из озера вытекает Река, намереваясь сделать все прямо сейчас, не тратя времени.

Когда он придержал лошадь, я упала ничком. Его люди слезали со своих лошадей. Вокруг меня затопали сапоги. Потом чья-то рука потянула меня за волосы, и мне пришлось поднять голову.

– Я думал, ты понадобишься мне, чтобы обезвредить реку, – заявил полководец. – Но оказалось, что все должно происходить не так.

Присев на корточки рядом со мной, он понизил голос:

– У меня есть свитки, понимаешь ли. Я собрал знания со всех уголков мира. Мой сын привез самый важный – тот, в котором описывают места вроде твоей реки. Об источниках силы земли я знаю больше, чем любой другой из смертных. Многие думают, что это древние сказки и легенды. Но я знаю, что они существуют на самом деле. И ты тоже это знаешь.

Он негромко рассмеялся, придвинув лицо вплотную к моему. Глаза у него были большие, а зрачки закрывали собой почти всю радужку. Река во мне боролась с его силой.

– Скоро они станут именно такими: сказками и легендами. Потому что теперь я обнаружил средство, позволяющее справиться с ними, и намерен уничтожить их все, один за другим. Как ты думаешь, маленькая воительница, что потребуется, чтобы лишить такое место его силы?

Я облизнула губы, но не для того, чтобы ответить, а только чтобы выиграть время. Руки мои были свободны. Я сделала вид, что падаю на землю. На мгновение он отпустил руку, чтобы лучше ухватить меня за волосы, и тут я кинулась на него. Мои руки сжали его шею. Руки у меня сильные. В них сила Реки. Я сжала его шею изо всех сил.

Полководец улыбнулся:

– Нет, – сказал он, и мои руки тут же разжались. Тут же подскочил кто-то и приложил к моему горлу меч.

– Веди ее сюда, – бросил он через плечо.

Воин с мечом схватил меня за рубашку и потащил по земле к берегу Реки. Здесь, у самого истока, она была невелика. Несколько ручейков с гор и холмов вокруг подпитывали ее воды, но главным ее источником было Озеро Скорби. Осюда она черпала свою силу, хотя само по себе Озеро носителем этой силы не являлось.

Они стояли все вместе: полководец, его маленький сын и еще один молодой человек с таким же слабым подбородком, как и у полководца. Воин с мечом швырнул меня к ногам полководца. На шее у меня выступила кровь, горела рана в том месте, где он поцарапал меня острием. Кровь медленно капала на землю рядом с моей Рекой. Она пела. И моя кровь пела вместе с ней. Вокруг меня стояли мужчины, на священной земле, с металлом и оружием в руках.

– Все, что нужно, – произнес себе под нос полководец, – это уаки. Нечто из другого места. Тогда эта река утратит свою суть. К счастью, у меня есть то, что прекрасно подойдет.

Он отвязал кожаный мешок для воды, висевший у него на поясе, и потряс его.

– Осталось достаточно. Хорошо.

Вытащив пробку, он вылил содержимое, выглядевшее как прозрачная вода, прямо в Реку.

Цапли тут же взлетели, издав единый крик. Десятки огромных птиц забили крыльями по воздуху. А я кинулась в воду. Он дал мне упасть, не стал удерживать мою цепь. Вода сомкнулась над моей головой. Вода, в которой я столько раз плавала, которую пила. Но теперь это была другая вода. Река, моя мать, бывшая для меня всем, – ее больше не существовало. Без предсмертного крика, без борьбы дух Реки исчез.

Без нее я была никто, ничто не защищало меня, все разом полилось внутрь меня, и мир почернел.

Тьма. Сотрясения моего тела. Тяжелая голова. Лошадиный запах, щекочущий ноздри. Пересохший рот, потрескавшиеся губы.

Меня перекинули через седло лошади. Вокруг меня – звуки движущегося войска: сапоги, бряцание оружием. С трудом открыв глаза, я увидела коричневый круп, траву, промелькнувшую мимо. Пыль, поднятую тысячами сапог. Я снова закрыла глаза и отдалась тьме.

* * *

Вода. Холодная, прозрачная, лишенная силы. Я пыталась пить, бóльшая часть пролилась мимо. Попыталась поднять голову, чья-то рука поддержала ее. Я выпила еще. Попыталась открыть глаза, это оказалось трудно. Ничего не увидела – я ослепла? Чашу с водой убрали. Мою голову опустили на землю, послышались легкие удаляющиеся шаги. Я лежала неподвижно, мигая. Через некоторое время смогла различить полоску света. Я лежала на земле в шатре, где не было ламп, но снаружи просачивался слабый свет – вероятно, лунный. Стало быть, ночь. Я пошевелила руками – они свободны. Вокруг шеи я нащупала все тот же воротник и цепь. Тело мое ослабло. Вся сила, которую давала мне Река, улетучилась. И защита тоже. Больше я не слышала внутри себя ее шум, только биение моего собственного сердца. Свое дыхание – легкое, поверхностное.

Вернулись быстрые шаги, в шатре появилась маленькая фигурка. Это был ребенок. Он присел на корточки подле меня и протянул мне чашу. Теперь я могла сесть, сама держать чашу – выпила еще воды, вытерла рот тыльной стороной ладони. Он протянул мне кусок хлеба. Я взяла, повертела в руках. От хлеба шел запах соли и пшеницы.

– Почему я жива?

Ребенок ответил не сразу.

– Не знаю, – голос его звучал задумчиво. – Я думал, он даст тебе утонуть в реке. Он долго наблюдал, как ты борешься, а потом послал Курана, чтобы тот выловил тебя. Ты выглядела как мертвая. Но Сонан сказал, что сердце бьется. Тогда отец приказал погрузить тебя на лошадь и взять с собой.

– Куда?

– Домой, в Охаддин.

– На юг.

– Угу, – он внимательно оглядел меня. – В тебе больше нет силы. Что ты чувствуешь?

Мне не хотелось ни прислушиваться к своим ощущениям, ни отвечать. Отломив кусочек хлеба, я положила его в рот. Постепенно глаза мои привыкли к темноте. Теперь я увидела, что снова нахожусь в шатре полководца. Увидела, как темные глаза ребенка мерцают в тусклом свете, увидела белые зубы в полуоткрытом ротике, когда он внимательно следил за моими движениями.

– Зачем вы пришли сюда? В эти места?

– Отцу нужно было еще денег. Он опустошил сундуки, достраивая дворец в Охаддине, а поднимать налоги еще выше уже некуда. Он говорит, что у него нет времени на крестьянское восстание. – Мальчик кивнул, и я задалась вопросом, насколько же поздно. И где находится полководец.

– Здесь есть лес, а в нем такие породы дерева, которых нет у нас в Каренокои. Мы завоевали несколько небольших государств к северу от Каренокои, чтобы они были нам преданы и не напали, пока отец занят другими делами. Потом мы пошли дальше – в эти места, про которые нам говорили, что они не заселены. Дерево мы отправим на юг по реке в море и дальше на кораблях в такие места, где за него заплатят хорошую цену. Кроме того, здесь есть еще залежи серебра. Людей, которые появились и стали сражаться с нами, отец убил. Они ему мешали.

Мой речной народ помешал ему. Когда враг напал, мы стали защищаться. Но когда оказалось, что нам не справиться с нападающими, я велела оставшимся в живых бежать, и осталась сражаться одна.

– Значит, все вертится вокруг золота и серебра? Твой отец жадный человек.

Я проглотила последний кусочек хлеба. Слизнула с пальцев муку. У нее был соленый вкус.

– Да, так и есть.

Ребенок разыскал в кармане несколько засушенных фруктов и рассеянно протянул их мне. Я впилась зубами в твердые кусочки.

– Но он жаждет не золота и серебра. Он хочет властвовать. А золото и серебро помогают ему в этом.

– Над кем он хочет властвовать?

– Над всем. Над всеми.

Ребенок залез под одеяло в другом конце шатра и заснул. Я провела руками по цепи. Потянула за нее, пока не почувствовала сопротивление. Тихонько поползла на четвереньках вдоль цепи, пока не добралась до одного из кольев, держащих палатку. Цепь была присоединена к нему висячим замком. Замок мне не одолеть. Цепь тоже. А вот кол я могла бы подпилить, если бы только нашла, чем это сделать.

Полотно, закрывающее вход в шатер, приподнялось, и внутрь проник лунный свет. Я замерла на месте. Я ничего не слышала. Мои ранее такие обостренные чувства теперь притупились. Полководец издал негромкий звук и шагнул в палатку.

– А, так наша маленькая воительница жива!

Отпустив полотно так, что оно вернулось на место, он сделал несколько шагов вглубь шатра. Никуда не торопясь, зажег масляную лампу, спокойно поворачиваясь ко мне спиной. Когда лампа загорелась, он налил себе чего-то в чашу и присел на подушку. Попивая содержимое чаши, он впервые посмотрел на меня. Губы его скрывались за краем чаши. Он внимательно разглядывал меня, словно у него была вечность в запасе.

Я попятилась в свой угол.

– Я ломал голову над тем, зачем я оставил тебе жизнь, – он провел рукой по бороде. При звуке его голоса ребенок под одеялом заворочался. – Я завоеватель. Я завоевываю территории, ресурсы, народы. Людей и их души. Знаешь, почему у меня самая дисциплинированная армия из всех за последние несколько сотен лет? Они боятся меня, маленькая воительница, так же, как и ты, насколько я вижу, боишься меня.

Я втянула голову в плечи.

– Раньше ты меня не боялась. И в этом была твоя ошибка, не так ли? Всем следует бояться меня. Большинство даже не знает почему, но все равно боится.

Он потянулся и зевнул – внезапно ему стало скучно.

– Пожалуй, это даже слишком просто. Я беру то, что хочу. Может быть, мне стоит добавить к своему имени прозвище Завоеватель.

Поднявшись, он подошел ко мне. Я постаралась вжаться в землю, сделаться невидимой. Никогда не ощущала такого ужаса, как в эту минуту. Сила Реки покинула меня, а с ней и вся моя защита, все чувства, с которыми мне раньше удавалось справляться, нахлынули на меня с такой внезапной силой, что я едва могла дышать. Когда он стал овладевать мною, я не сопротивлялась.

Я свернулась в комок, обхватив голову руками.

Прежде чем он затушил лампу, я увидела краем глаза движение. Ребенок отвернулся и натянул одеяло на голову.

После того случая отношение ко мне полководца изменилось. Он наслаждался, подвергая меня все новым унижениям. Использовал мою кровь для черной магии, о которой я ничего не знаю. И не хочу знать.

По ночам ребенок иногда приносил мне воду и хлеб.

– Как тебя зовут? – шепнул он мне однажды, когда его отец заснул, закончив со мной. Из-за запаха он сидел на расстоянии от меня. Я ела быстро, с жадностью. Пока никто не обнаружил, не отнял у меня кусок хлеба.

– Сулани.

Ребенок заколебался. Я покосилась на него. Он жевал свою губу.

– А меня зовут Орано.

Я слышала его имя. Так его называл отец. Однако он заколебался, прежде чем назвать его мне.

– Где твоя мать, Орано?

– Дома, в дайрахезине, где место женщине.

Он склонил голову.

– А меня отец теперь берет с собой в поход. Я уже большой. Он меня всему учит. Я его младший, но самый любимый сын.

– А мать чему научила тебя?

– Другому, – уклончиво ответил Орано. – Не таким важным вещам.

– Еще еды.

Он порылся в своих карманах, нашел что-то. Протянул мне ладонь, в которой лежали орехи.

Я схватила его за запястье и притянула к себе. Орехи с шорохом рассыпались по полу. Я прижала его тоненькое тельце к своей грязной одежде, увидела, как его обычно лишенное выражения лицо исказилось. Я сильно выкрутила его маленькое запястье. Он не закричал.

– Позови отца своего, чтобы он увидел твою смерть.

– Он убьет тебя.

– Но сперва я успею отомстить. Он увидит, как ты умираешь, и будет знать, что ты умер по его вине. Его жизнь уже никогда не будет прежней.

Последние слова я прошептала прямо в лицо малышу. Схватила его руками за шею.

– Кричи! Зови своего отца!

– Нет, – произнес он тем же тоном, каким говорил его отец, когда я сжала пальцами его горло. Но за этими словами не стояла та же темная магия, отнимающая у меня силу. Это было простое «нет», но в нем таилось не только отрицание моего требования.

– Нет, – повторил он, – ты меня не убьешь.

Простая констатация. Я сжала сильнее. Глаза у него округлились, но он не сопротивлялся.

Лицо его все темнело. Я открыла рот, чтобы закричать сама, разбудить полководца. Совершить возмездие до того, как он убьет меня.

Время остановилось. Быстрое биение крови в жилах ребенка под моими руками. Мое дыхание. Тепло маленького тела, прижатого к моему.

Разжав руки, я оттолкнула его от себя. Воин потерян безвозвратно. Сжавшись в комок, я уткнулась лицом в ковер. Осталась только Сулани.

Орано отполз от меня. Я слышала за спиной шуршание.

Потом ко мне протянулась маленькая рука и высыпала в небольшую кучку собранные с пола орехи.

* * *

В Охаддин мы прибыли в сумерках. Войско остановилось за стеной, и только полководец со своим ближайшим окружением въехал в высокие ворота. Меня снова приковали к вьючной лошади, которую вел страж. По другую сторону стены теснились дома с плоской крышей, каких я раньше не видела. У дверей висели фонари, в окнах горели лампы, отражаясь в лужах на улице. Слышались голоса взрослых и детей, блеяние коз и квохтание каких-то домашних птиц. В воздухе повис запах дыма, еды и навоза. Никогда раньше я не видела такого большого города и смотрела по сторонам, борясь с усталостью. Мне важно понять, куда меня привезли.

Мы подошли еще к одной стене, где перед полководцем открылись новые ворота, поменьше. Здесь большинство сопровождающих отстали, только сам полководец и его сыновья въехали внутрь. Страж, ведший мою лошадь, шлепнул ее по крупу так, что она сделала несколько шагов вперед. На другой стороне другой страж с бритой головой и в синих одеждах принял ее, не говоря ни слова, и повел дальше.

Мы оказались в парке, со всех сторон окруженном каменной стеной. В сумерках я не могла разглядеть, насколько он велик. На востоке высились большие дома с колоннами в несколько этажей, а на западе ряд домов размером поменьше, но по-прежнему весьма роскошных. Между ними располагался сад; растительность я не могла рассмотреть в подступающей темноте, но до меня донеслись плеск воды, песни птиц, шуршание ветра в кронах. Из домов на востоке слышались музыка и смех, из западных – ничего, хотя окна в них были освещены. Когда лошадь остановилась у террасы, я остановилась тоже, повесив голову, в точности как она.

Лошадь отведут в конюшню, в теплое стойло. Покормят, почистят.

Что будет со мной, я не знала.

Из золотых ворот вышли два новых стража, тоже с бритыми головами, один низенький и толстый, другой – высокий, с бородой. Толстый отпер замок, которым моя цепь крепилась к седлу лошади, и взял ее в руку. Он повел меня на террасу и в ворота, а высокий следовал за нами. Он закрыл и отпер ворота – и вот я во дворце полководца в Охаддине.

Меня провели по длинному проходу со множеством дверей и арок в открытый внутренний двор с прудом. Во дворе я заметила лестницу, уходящую вверх. Страж повел меня вверх по лестнице. Нигде я не видела людей, не слышала звуков, кроме звяканья своей цепи.

Мы подошли к новым золотым воротам. Страж отпер их и шагнул ко мне. Я отшатнулась. Нетерпеливо пощелкав языком, он схватил кольцо у меня на шее и отпер его тоже. Потом подтолкнул меня так, что я ввалилась в ворота. Они закрылись за моей спиной. Так я оказалась в дайрахезине полководца.

Я обнаружила, что нахожусь в зале с высоким потолком. Посреди него стоял фонтан – белый, как цапли на Озере Скорби. Окна с двух сторон были распахнуты в ночь. Зал был ярко освещен свечами и лампами, полы устланы коврами. Вокруг двух низеньких столиков темного дерева на подушках сидели женщины. Женщины у одного стола все были молодые, с длинными черными волосами, в куртках ярких цветов, со множеством украшений. Они были невероятно похожи друг на друга, я даже не могла понять, сколько их. На их столе лежали вышивки, карты и кости, тарелки с фруктами и прочими сластями. Вокруг играли дети разного возраста.

Вокруг второго стола сидели три женщины. Одна из них была старая, с седыми волосами и морщинистыми руками. Одета она была в дорогие одежды, но гораздо проще, чем у молодых женщин. У другой были совершенно светлые волосы. Шаровары и куртка у нее были коричневые, без всяких вышивок. Она тоже не носила никаких украшений, кроме гребня в волосах. Кожа у нее была иного цвета, чем у меня и черноволосых женщин, отливала коричневым и красным. Третья женщина была темнокожая – таких я никогда не видела. Волосы у нее завивались мелкими кудряшками, глаза были круглые. Трудно было сказать, сколько ей лет, но ее взгляд навел меня на мысль, что она старше меня. В ушах и на шее висели странные плетеные штуки с жемчужинами и ракушками на нитках.

– Это что такое? – воскликнула одна из черноволосых. – Откуда это?

Она закрыла рот рукой, почувствовав исходивший от меня запах.

– Не будь такой дурой, – язвительно ответила старая женщина. – Должно быть, ее привез Искан. Я слышала, что сегодня ожидали его приезда.

Светловолосая повернулась к ней.

– Значит, и Орано вернулся домой.

Старушка улыбнулась – по этой улыбке я поняла, что она мать Орано.

– Я приготовила его любимое блюдо.

Она хотела сказать что-то еще, но тут ее прервала одна из молодых:

– Она так и будет тут стоять? Не останется же она здесь? Я отказываюсь спать с ней в одной комнате!

– Ты противишься воле господина? – спросила темнокожая низким грудным голосом. – Хочешь послать к нему гонца с донесением: я не хочу жить с новой женщиной? Думаешь, он предоставит тебе отдельную комнату, Аберра?

За столом молодых женщин возникла тишина. Светловолосая криво улыбнулась. Наконец поднялась одна из молодых, у которой на руках и ногах было особенно много браслетов.

– Ну что ж, я счастлива, что у меня отдельная комната. Я ухожу туда. Мой господин наверняка навестит меня сегодня ночью.

Она вышла из зала через маленькую дверь, остальные принялись строить рожи у нее за спиной.

– Я бы на ее месте остереглась, – сказал та, которую назвали Аберра. – Она так долго пробыла любимицей господина – наверняка он скоро выберет себе новую.

– Может быть, вот эту? – ответила ей другая, кивнув головой в мою сторону. Они засмеялись. Тем временем старая женщина задумчиво рассматривала меня.

– Что будем с ней делать? – негромко спросила она светловолосую.

Стены позади них стали изгибаться. Я пошатнулась. Давно не ела и не спала.

В эту минуту из темного угла появилась еще одна женщина и беззвучно подошла ко мне. Ее крепкие руки подхватили меня как раз в тот момент, когда я готова была упасть. Я успела увидеть большой нос, строго зачесанные назад волосы, полные губы. Потом все погрузилось в черноту.

Когда я очнулась, вокруг было мягко. Постель, подушки, прикосновение шелка к моей коже. Кто-то поднес к моим губам чашу с водой, но эти руки принадлежали не Орано, они были не детские. Большие сильные руки. Тьма подкатывала и уходила, я то просыпалась, то снова забывалась. Мое тело не желало пробуждения. Сон стал моей отдушиной. Но руки все время оставались рядом, кормили меня супом, мягкой пищей, поили горькими отварами. Иногда я чувствовала, как они проходятся по моему телу, моют меня, меняют повязки. Всегда легко и мягко. Приходя в сознание, я все равно не открывала глаз.

Иногда меня отправляли к нему. Он делал свое дело. После этого меня снова приходилось мыть, залечивать новые раны. Я не открывала глаз. Там, внутри, оставалась настоящая я, но он не мог меня видеть.

Потом настал день, другой, третий, когда он не посылал за мной. Я открыла глаза и увидела солнечный свет. Забранное решеткой окно, шкаф, сундуки, ковры, подушки. За окном на дереве пела птица. Тело мое болело, но не сильно. Я села в постели, в которой лежала. В комнате была дверь. Закрытая. Когда я попыталась встать на ноги, они подогнулись, и я со стоном откинулась назад. Тут же открылась дверь, и вошла она – с большим носом и мягкими руками.

Тут же очутившись рядом со мной, помогла мне сесть, занялась новой повязкой, где он порезал мне угол рта.

– Ты можешь есть?

Я потрогала рану языком изнутри. Открыла рот и сморщилась от боли. Помотала головой.

– Может быть, помоешься? Или попьешь?

Голос ее звучал хрипло. Мне он понравился.

Я кивнула. Она улыбнулась.

– Хорошо. Тогда начнем с купания. Подожди чуть-чуть.

Пока ее не было, я сидела неподвижно, откинувшись на подушки. Солнце, падавшее в комнату через решетку, согревало мои ноги. Я была обнаженная, но не смотрела на свое тело. Свои шрамы я всегда носила с гордостью. Они служили доказательством, что я отчаянно билась в бою. Но этим ранам не предшествовала борьба.

Женщина вернулась с большим куском голубой ткани, которую обмотала вокруг меня. Потом повела меня, медленно и терпеливо, из комнаты, через зал с фонтаном, где несколько пар любопытных глаз провожали нас, но никто не заговорил со мной, наружу через другую дверь и вниз по лестнице. Последняя дверь, которую она открыла, привела в комнату, заполненную паром. Она повела меня в бассейн с горячей водой, и я застонала, потому что все мои раны и царапины засаднило. Но потом боль сменилась приятным чувством. Моя спутница засучила свои шаровары, подошла ко мне и начала мыть мое тело и волосы чем-то пенящимся и вкусно пахнущим. Иногда, когда она прикасалась к какому-нибудь месту на моем теле, которого касался он, я с трудом сдерживалась, чтобы не шарахнуться от нее. Но это были добрые руки, желавшие мне добра. Вскоре я смогла отогнать образ ненавистного мужчины и предоставить себя ее заботам.

Потребовалось немало времени, чтобы оттереть все, что прилипло ко мне. Пока я лежала в постели, она обтирала меня тряпками, но таким образом очень трудно отмыть все. Волосы пришлось мыть особенно долго, они спутались, в них застряло и засохло много всякого разного. Часть она просто остригла ножницами. Мои ракушки и кости моржа она убрала, не говоря ни слова. Они принадлежали воительнице, а я уже больше не она.

После мытья она осторожно вытерла меня и смазала мои раны пахучими мазями. Пока она все это делала, я стояла неподвижно. Но, когда она закончила и завернула меня в чистый кусок ткани, я впервые открыла рот:

– Твое имя?

Она опустила глаза, словно смутившись.

– Эстеги.

– Сулани.

Она подняла глаза.

– Я знаю.

Поскольку я посмотрела на нее с удивлением, она прибавила:

– Орано рассказал матери. Мы немного знаем, кто ты.

– А ты? Ты… – Я не знала, какое слово употребить. Все здесь – от золотых ворот до еды, мытья, запахов, звуков – было мне чуждо. – Жена?

Она рассмеялась. Ее смех напоминал лошадиное ржание.

– Я служанка. С детства служу в дайрахезине визиря. Раньше я служила его матери.

– Спасибо.

Она поняла, о чем я говорю, – лицо ее стало серьезным. Старательно закрутила ткань вокруг моего тела. Похлопала узел у меня на груди. Руки у нее были не старые, но и не молодые. Она была старше меня, но я не могла сказать, насколько. Повинуясь порыву, я схватила ее руку, ощутив костлявую тыльную сторону ладони. Поднесла к губам и поцеловала.

Эстеги замерла. Уставилась на меня, когда мои губы коснулись ее кожи. Шея у нее покраснела, румянец залил лицо. Она поспешно отдернула руку. Вероятно, я что-то сделала не так. Опустив руки, я больше не пошевелилась, пока она не открыла дверь и снова не вывела меня на лестницу.

Когда настала ночь, я лежала и думала о ее имени. Эстеги. Оно напоминало мое собственное.

Полководцу не понравилось, что я чистая и от меня хорошо пахнет. После мытья его интерес ко мне упал. Он посылал за мной, но не каждую ночь, и его наклонности утратили прежнюю остроту. Мои раны стали затягиваться.

Я держалась обиняком. Другие женщины с их рукоделием, одеждой, сплетнями и концертами в саду не хотели со мной знаться, а я – с ними. Старшая, Кабира, которая, как я скоро узнала, была первой женой, появлялась в дайрахезине редко. Светловолосую, Гараи, я иногда видела в саду. Темнокожая, Орсеола, часто бывала по ночам во дворце правителя, а потом спала весь день.

Компанию мне составляла Эстеги. У нее всегда было много дел, она была личной служанкой Кабиры, и Кабира постоянно давала ей поручения. Но, едва у нее выпадала свободная минутка, она приходила в мою комнату. Обычно она приносила мне еду. Помогла мне разработать ноги и руки, когда мои раны зажили, и я снова могла шевелиться. Я опиралась на нее, когда мы бродили по саду, и она рассказывала мне обо всех чудесах, окружавших нас.

Для меня же самым большим чудом была она.

Она собрала и сложила вместе все то, что от меня осталось. Мое тело. Мою душу. Своими заботами она снова сделала меня человеком. Настолько, насколько я могла им стать. С самой первой прогулки по саду Охаддина моей силой стала она. Долгое время все считали меня сильной, способной их защитить, дающей спокойную уверенность. Но для меня Эстеги стала единственным источником спокойствия и уверенности, который остался мне в этом мире.

Кабира

В Искане появилась новая тьма. Он все чаще пил плохую воду Анджи. Когда-то такие красивые карие глаза почернели, так что зрачки и радужка стали неотличимы друг от друга. Внешне он был, как обычно, спокоен, холоден и собран, но под поверхностью происходило брожение. Новую женщину он использовал так, что это было за гранью моего понимания. Эстеги рассказала мне и Гараи, что происходило, как выглядела Сулани после визитов к нему. Эстеги трудно было найти слова, чтобы это описать, она запиналась, ее руки чертили что-то в воздухе, потом она сдавалась и опускала их, глядя на нас открытым и беспомощным взглядом. Мы были бессильны. Ничего не могли сделать. Никто не решился бы привлечь к себе внимание Искана. Вероятно, в мире за пределам Охаддина появились препятствия и неудачи, о которых мы ничего не знали, – что-то тяготило его душу. Что-то заставляло пить так много уаки. Дайрахезин был замкнутым мирком, мало что из большого мира долетало до нас. Сонана женили на дочери одного из приближенных правителя. Я была этому рада – и Корина, и Энона женили на дочерях наместников, теперь они жили и правили в их провинциях и редко бывали в Охаддине. Но хотя Сонан и его жена жили в Охаддине, где-то возле дворца, я видела его довольно редко. Теперь у него подрастала собственная дочь, однако были дела, которые возлагал на него отец. Он стал взрослым мужчиной, у которого оставалось слишком мало времени на общение с матерью.

Единственным человеком, не боявшимся Искана в эти темные периоды, оставалась Эсико. Она жила со мной, но проводила в моих комнатах очень мало времени. По большей части следовала, как тень, за отцом, куда бы он ни направлялся: когда он покидал Охаддин, когда приглядывал за торговлей, когда давал советы старому и дряхлому правителю, когда посещал Анджи. У него не было от нее секретов. Но у нее было много тайн от меня.

Однажды, войдя в свои комнаты после купания, я увидела, что она надела на себя одну из старых курток Гараи – одну из тех, которые ей дали, когда она только попала сюда и была любимицей Искана. Куртка была голубая, с обильными вышивками и совсем не шла Эсико – цвет не подходил к ее волосам и коже. Но я, никогда не видевшая ее раньше в женской одежде, замерла в дверях. На свои тонкие запястья и шейку она надела несколько моих украшений. Эсико беззаботно поймала в зеркале мой взгляд.

– Что ты делаешь? – спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос мой прозвучал непринужденно.

– Хотела попробовать, каково это – быть женщиной, – сказала она и задумчиво повела туда-сюда руками. – Тяжело двигаться в такой неудобной одежде.

– Привыкаешь, – ответила я, поскорее зашла внутрь и закрыла дверь, не желая, чтобы кто-то увидел ее в таком виде.

Опустив руки, так что браслеты с легким звоном упали на пол, она выскользнула из одежды, ловкая, как горностай.

– Здорово, что мне не придется это носить.

Ее обнаженная грудная клетка была по-прежнему гладкая, грудь еще не наметилась. Бедра узкие, без намека на округлости. Каждый день я разглядывала ее фигуру, ища признаки того, что она становится девушкой. Знала, что к тому моменту, когда это произойдет, у меня должен быть план. Как я смогу скрыть это от Искана? Как спасу свое дитя? Но мне не удавалось ничего придумать. Мне хотелось оставить ее у себя навсегда, как свою тайную доченьку, и я отрицала перед собой и Гараи, что время неумолимо идет вперед, и приближается тот день, когда ее тело нас выдаст.

* * *

Стоя в предутренних сумерках на верхушке крепостной стены, я видела, как они скачут прочь. Искан позволил мне покинуть дайрахезин впервые с тех пор, как он привез меня из Ареко в Охаддин, двадцатью годами ранее. Рядом со мной стояла Эсико. Мои трое сыновей скакали впереди войска, на трех черных, как ночь, жеребцах. Флаги полоскались на резком ветру. Я прислонилась к шершавому камню стены. Взошло солнце, острые лучи отразились в доспехах на груди воинов и лошадей. Я видела трех молодых мужчин в самом расцвете сил, но еще и трех маленьких мальчиков, уезжающих от матери.

И раньше они уезжали на войну, но никогда так далеко. Искан разъяснил Эсико, а она пересказала мне, что на северо-востоке восстало новое государство. Элиан поднялся против власти Каренокои, начал нападать на вассальные государства вдоль границ. Они уже подчинили себе два из них, Баклат и Нернаи, игравшие ключевую роль для экономики Каренокои, как сказала мне Эсико. От них вся Каренокои получала зерновые. В Ренке и других провинциях вокруг Охаддина теперь выращивали только пряности, что приносило стране много золота. Но золото – не хлеб и не рис. Цены на продовольствие выросли до небес. А другие наместники стали поглядывать на северо-запад – либо опасались, что и их может завоевать Элиан, либо принюхивались, на чьей стороне сила. Искан не пользовался популярностью. Ибо правил теперь он, все это знали. Правитель – всего лишь выживший из ума старик. Все силы ушли из него, когда погибли его сыновья. Думаю, Искану даже не нужно больше давать ему черную воду Анджи. Он утратил интерес к жизни и больше не покидал своих комнат. Никто его не обвинял, ведь он был очень стар. А вопрос о престоле стоял неоднозначно – кто теперь является наследником, когда умерли сыновья правителя? Кто-то из его незаконнорожденных детей? Но никто из них не решался выступить против Искана. Все знали, к чему ведет бунт: к незамедлительной смерти.

Эсико мне этого не рассказывала, но через Эстеги я знала, что главной причиной, по которой Элиан восстал против Искана, стала работорговля. Дело в том, что Искан добавил к торговле Каренокои еще один важный экспортный товар – рабов. Идея возникла у него в Харрере, где он давным-давно купил Гараи. Продажа молодых женщин приносила хороший доход, а ему для постоянного расширения требовалось еще золота. Искан мечтал подчинить себе как можно больше источников силы, чтобы разрушить их. Он до безумия боялся, что кто-то другой научится властвовать над будущим и смертью, как он сам, а потом обратит это против него. С легкой руки визиря в Каренокои и вассальных государствах, а также в граничащих с ней странах из бедных деревень похищали юных девушек. Потом их продавали через работорговцев в Каренокои и за ее пределами. Дело зашло так далеко, что в некоторых регионах, где работорговцы особенно свирепствовали, как, например, в Элиане, матери портили своих дочерей, обривая им головы, нанося им порезы или ожоги на лице, выбивая зубы.

Искан сказал, что вынужден послать своих сыновей впереди войска. Сам он, разумеется, не поехал. Он слишком стар. Слишком важен. Но у него возникли проблемы с народом. Все ненавидели его до глубины своего голодного живота. Подчинить их себе угрозой смерти он не мог – они и так каждый день смотрели в глаза смерти. Долгое время ему удавалось поддерживать спокойствие за счет того культа, который он создал вокруг правителя, – непогрешимого мудрого отца, который все могли восхищаться. Но правителя они не видели вот уже несколько лет. Все знали, кто правит страной. Зрело восстание. Искан не хотел убивать больше необходимого: люди представляли собой рабочую силу, важную силу для работы на плантациях пряностей. Часть тех, кто умер во время последнего большого голода, он попытался заменить рабами из Харреры, но с плохими результатами. Теперь же он пытался добиться согласия и единения против внешнего врага – Элиана. Каренокои под угрозой нападения! Мы все должны объединиться против захватчиков! Он затратил немало усилий, манипулируя отношением народа к войне, как рассказала мне Эсико. Не знаю, насколько ему в этом сопутствовал успех. Но мои сыновья стали частью этой компании.

Кроме того, мне кажется, Искан уже не полагался ни на кого, кроме своих сыновей. Да и им не очень-то доверял. Накануне вечером Сонан рассказал мне, что отец стал болезненно подозрителен даже по отношению к Корину, обвиняя его, что тот скрывает ресурсы Амдураби.

– Зачем тебе золото? – спросил Искан. – Хочешь нанять собственных воинов? А против кого они выступят? Предупреждаю тебя: против меня невозможно бороться, понимаешь? С такой задачей не справится никто, особенно ты.

Корин стоял, опустив голову, сжав кулаки. Он заверил отца, что золото требуется ему, чтобы накормить народ, ни для чего более. Что он послушный и добрый сын и желает подчиняться воле отца. При этом он умолял отца разрешить ему остаться дома в Амдураби, не участвуя в походе на Элиан. Ханаи, его жена, вновь беременна, и он должен…

– Что? – с издевкой спросил его Искан. – Держать ее за руку, пока она тужится? Знаю, каковы твои истинные мотивы. Однако не переживай. В этой войне ты пожнешь славу. Назначаю тебя генералом и поручаю тебе командовать походом.

Корин поблагодарил отца за эту честь, но когда Искан отвернулся, Корин пробуравил его спину взглядом, полным ненависти. Корин уже давно стал мужчиной и терпеть не мог выслушивать приказаний отца, который распоряжался им как мальчишкой. Словно он не наместник по праву и не отец шести детей в ожидании седьмого. Не то чтобы он заботился о своем народе больше, чем Искан, но был не настолько далек от реальности, как его отец. Если бы народ Амдураби решил поднять бунт против своего наместника, ему нечего было противопоставить. А оставив свою провинцию, он оказывался в еще более щекотливом положении.

Сонан и я проговорили до поздней ночи. Эсико сидела рядом с братом, ловя каждое слово. Хотя она была близка с отцом, я знала, что могу говорить при ней свободно. Она никогда не выдала меня или нас отцу. Казалось, она просто складирует в своей маленькой голове все то, что говорит ей он, и все, что рассказываю я. Лицо ее часто было лишено выражения, как безжизненная маска. Я никогда не понимала, что у нее на душе, и временами мне хотелось встряхнуть ее, чтобы проникнуть в глубины ее сознания. С Сонаном мне не удалось сблизиться по-настоящему. Расстояние между нами, созданное Изани, оказалось слишком велико, хотя и уменьшилось в последние годы. Но Эсико была рядом со мной с самого начала.

Сонан боялся. Он не говорил об этом. Ни один взрослый мужчина не скажет такого матери накануне своего отъезда на войну. Однако он, несмотря на свой зрелый возраст, никогда раньше не участвовал в войне. Он недавно женился, обзавелся маленькой дочерью и совершенно не хотел покидать родной очаг. Однако он делал все так, как велели ему отец и старшие братья.

– Я не воин, мать, – негромко произнес он, пока Эстеги убирала со стола после ужина. – И не командир. Отец поставил меня командовать наемниками – конными стрелками из Тане. Это суровые мужи, мать. Мастера своего дела, закаленные в боях. Они презирают меня и мою неопытность. Не могу их за это обвинять.

– Ты многому можешь научиться у стрелков, – проговорила Эсико. – Ты ведь любишь стрелять из лука. Никто не умеет стрелять так метко с лошадиной спины, как стрелки Тане.

Сонан что-то пробормотал себе под нос и вскоре поднялся. Мне так хотелось задержать его! Но я не могла придумать никакого повода, который мог бы заставить его остаться. Подавшись вперед, он поцеловал меня в обе щеки.

– Если со мной что-нибудь случится… Понимаю, влияние твое невелико, но постарайся позаботиться о моей жене и дочери. Поскольку у меня пока нет сыновей, я знаю, что отца моя семья совсем не интересует.

– Не говори так, сын мой, – ответила я и прижала его к своей груди, крепче, чем когда-либо. Как я мечтала держать его на руках в ту пору, когда он был маленьким и полностью предоставлен жестокой Изани! – Ты вернешься домой ко всем нам, живой и невредимый.

– Я позабочусь о том, чтобы у них было все необходимое, брат, – спокойно сказала Эсико брату. – Ты можешь ехать с легким сердцем.

Сонан мягко высвободился из моих объятий и похлопал младшего брата по спине.

– Знаю, Орано, что на тебя можно положиться. И слух у тебя в отца. Добра тебе, брат мой младший.

– И тебе тоже, брат!

Они сердечно расцеловались. Эсико и Сонан всегда ладили.

Сонан в последний раз поцеловал меня.

– Я должен идти. Жена обещала дождаться меня, я не хочу заставлять ее ждать. Добра тебе, уважаемая мать моя.

Он ушел, мы остались одни. Я закрыла лицо руками. Мне не нравилось, что Искан посылает их всех троих, но я надеялась, что Корин и Энон присмотрят за младшим братом.

– Отец посылает запас хорошей воды Анджи, чтобы защитить их, – сказала мне Эсико и зевнула. Она пошла по комнате, гася одну за другой лампы. Эстеги мы уже давно отправили спать. Подняв глаза, я стала следить за ее движениями в сгущающихся сумерках. Ее бедра приобрели мягкую округлость, в этом уже не приходилось сомневаться. Пробивающуюся грудь можно было скрыть под жесткими куртками, но бедра… Все ее лицо стало приобретать более женственные очертания. Я не знала, как мне защитить ее.

– Хорошо. Тогда им ничто не угрожает, – проговорила я, по-прежнему переполненная тоской по Сонану.

Эсико остановилась с погашенной лампой в руке. Бросила на меня взгляд, куда более зрелый, чем девочка, стоящая передо мной.

– Сила Анджи привязана к этой провинции, к Ренке, – проговорила она. – Чем дальше удаляешься от нее, тем она слабее. По мере того как проезжаешь другие источники силы. Отец знает это, но иногда мне кажется, что он забывает.

Вдоль спины пробежал холодок, я быстро поднялась.

– Ты что-то видела? Отвечай, девочка!

– Много раз я заглядывала в воду Анджи. И ни разу смерть моих братьев не отражалась в ней.

– Что это значит?

Голос мой дрожал.

– Это означает, мать, что где бы и когда бы она ни настигла их, это произойдет не здесь.

Ее слова вспомнились мне, когда в то утро я увидела своих детей, уезжающих от меня. Они не знали, что я стою на стене и смотрю им вслед, и ни один из них не обернулся. Вскоре их заслонили от меня дома за стеной дворца, но я так и осталась стоять, пока всходило солнце. Слышно было, как к маленькому отряду присоединились сотники, жившие в Охаддине. Пехота ждала их за чертой города. Я услышала, как под звук фанфар распахнулись ворота, и солдаты прокричали «ура!», увидев своего командующего, выезжающего к ним. Корина любили – по крайней мере, куда больше, чем его отца. Я посмотрела в сторону гор Халим на северо-западе – их мягкие очертания обозначали направление движения войска. Прохода между двумя высокими горами они рассчитывали достичь уже на следующий день.

Когда я повернулась, чтобы идти, Эсико схватила меня за руку с нехарактерной для нее горячностью.

– У тебя есть я, мать, – сказала она, сжимая мою ладонь. – Я буду рядом с тобой, пока они не вернутся.

Я высвободила свою руку и наощупь двинулась вниз по лестнице, где поджидали нас стражи дайрахезина. Ноги и руки сами находили дорогу; глаза у меня затуманились от слез.

* * *

Через несколько недель начали прибывать посланцы с вестями. Каждый день Эсико приносила новости из Дома Силы, где сидела рядом с Исканом на всех его встречах и совещаниях. В первых донесениях говорилось о том, как войско Каренокои достигло Баклата, где натолкнулось на жестокое сопротивление. К тому же неприятельское войско оказалось больше, чем ожидалось, поскольку местное население решило примкнуть к Элиану. До такой степени они не любили Искана.

Искан попытался нанять еще воинов, чтобы послать подкрепление, но таковых не нашлось, как рассказала мне Эсико. Только в сумерках она возвращалась в наши комнаты. В Доме Силы так много всего происходило – она сказала, что не хочет ничего пропустить. Вид у нее был усталый, она сидела с темными кругами под глазами, предоставив себя моим заботам.

– По несколько раз в день он посылает приказы и отменяет приказы, – проговорила она. – Скоро полнолуние. Он ждет, что ему скажет Анджи. Никогда раньше не видела отца таким. Его очень тревожит, что бои происходят так далеко от Ренки.

– Ты хочешь сказать, от Анджи. Но если неприятельские силы значительно превосходят наши, он ведь отдаст войску приказ отступать?

– Ты когда-нибудь видела, чтобы отец отступал в чем бы то ни было? Признавал поражение? Ты никогда не выходишь за пределы этих комнат. Что ты понимаешь в войне? В стратегии?

Я с изумлением уставилась на нее.

– Мне, женщине, жене визиря, не разрешено покидать Дом Красоты. И ты это прекрасно знаешь.

Я попыталась сменить тему.

– Дитя мое, ты так измотана. Тебе не следует проводить так много времени в Доме Силы.

– Я правая рука отца, – заявила Эсико. – Он не справится без меня теперь, когда мои старшие братья уехали.

Холодок пробежал у меня по спине. «Я правая рука отца». Так сказал мне Искан в нашу первую встречу. Руки мои безвольно упали. Я посмотрела на Эсико. У нее слабый подбородок отца. Его выразительные брови и узкий нос. Во многом она – буквально копия Искана, что помогало мне скрывать ее пол. Но, в отличие от своего отца, улыбалась она исключительно редко.

– Я ложусь, мать. Позаботься о том, чтобы меня разбудили на рассвете. Вели служанкам принести мне завтрак в кровать. Встав с постели, я пойду прямиком в дом отца.

Она поднялась и вышла, оставив меня наедине с моими страхами и мыслями.

Клара́с

Я работала в порту. Когда появился богач в дорогих одеждах с ароматическим маслом в волосах, никто не ожидал, что он захочет провести время со мной. Менее всего этого ожидала я.

Но он не желал красивого, прекрасного. Его привлекало уродство. Его тянуло к таким, как я.

Одной ночи ему показалось мало. Он хотел владеть мною.

Другие девушки в веселом доме завидовали мне. Одевшись в самое лучшее, они пытались привлечь мужчину. Однако он предложил выкупить меня. Я подумала, что моя жизнь станет легче. Больше не придется беспокоиться о еде, одежде и крыше над головой. Сумму, за которую он меня купил, я послала своим родителям. И последовала за ним в чем была.

Он привез меня в Охаддин. В столицу. Раньше я никогда там не бывала. Никогда не удалялась от моря. Территория вокруг дворца была размером с наш портовый город. Высокие дома, золотые крыши, пахучий сад. Такого места я даже представить себе не могла.

Я высоко подняла голову, когда меня ввели в ворота дайрахезина. Отсюда не видно было моря.

Золотые ворота захлопнулись у меня за спиной. Я подбежала к окну и выглянула из него. Увидела крыши, деревья и зеленые поля вдалеке. Но моря нельзя было разглядеть, даже запаха его не ощущалось.

Я была одной из последних, кто попал в дайрахезин. И первой, кто решил бежать.

В Охаддин я попала поздним летом вскоре после войны, в которой погибли все три сына этого человека. Думаю, поэтому его потянуло ко мне, захотелось кого-то унижать. Дайрахезин был полон запахов фимиама, который жена жгла в память о своих сыновьях. В то время она почти не появлялась. В те краткие моменты, когда я видела ее, она шла медленно и неуверенно, словно не понимая до конца, где находится. Всегда опираясь на своего младшего сына, Орано. Лицо у нее было белое, как пергамент. Старая, сломленная женщина.

Женщины в дайрахезине старались даже не смотреть в мою сторону. Не желали видеть мое уродливое лицо. Они боялись, что если они во время беременности посмотрят на меня, у них родится ребенок с таким же уродством, как у меня. Единственные, кто разговаривал со мной, кого не страшила моя раздвоенная губа, были служанка Эстеги и темнокожая женщина, которую называли Орсеола. Она была гораздо старше меня, однако мы в каком-то смысле подружились.

Время в дайрахезине тянулось медленно, было вязким, как сироп. В детстве я привыкла работать на семью. Ради нашего выживания. В лодке с отцом и братом, в любой день года. Я ставила сети и неводы, доставала из сетей рыбу, чистила ее. Ныряла за устрицами и мидиями. Охотилась с гарпуном за большой рыбой. Приносила пользу, была частью важной сети. Но здесь, в дайрахезине, было совершенно нечем заняться. Мои руки безжизненно лежали на коленях. Я медленно усыхала, съеживалась.

Уже настала ранняя осень, когда я заметила, что жду ребенка. Я тут же решила: этот ребенок не должен родиться в неволе. Это не будет его ребенок. Только мой. И моя обязанность – дать ему жизнь, о которой не придется сожалеть.

Однажды ночью мне приснилось, что я сижу на носу рыбачьей лодки и ветер треплет мне волосы. Воздух имел соленый привкус. Лодка подо мной была небольшая, но крепкая и устойчивая, с серо-зелеными парусами. Едва проснувшись, я побежала разыскивать Орсеолу.

Ее я нашла у пруда во внутреннем дворе, где она сидела, окуная свои ловцы снов в воду. Она называет это «топить сны». Я не знаю, что она имеет в виду.

– Это ты показала мне лодку?

Орсеола покачала головой. От воды ее руки стали совсем темными. Она не подняла глаз, но прекратила свое занятие.

– Нет. Но я ее видела. Это самый прекрасный сон, какой я видела с тех пор, как попала сюда.

Голос ее звучал глухо и без всякого выражения. Потом она взглянула на меня и подняла брови.

– Вкус свободы будет преследовать меня весь день.

Такая она. Настроение у нее меняется за секунду. Непредсказуема, как летний шторм.

– Эта лодка будет моей, – заявила я. – Я назову ее «Наондель».

– И куда ты на ней поплывешь? Домой, маленькая колюшка?

– Да. – Я дождалась, пока она снова поднимет на меня глаза. – Домой к морю. Ты знаешь, что тот дом, где я выросла, мне больше не дом.

Орсеола покачала головой.

– Никакого приданого, маленькая колюшка. Какая трагическая история! Единственная из нас, попавшая сюда по собственной воле.

Я стиснула зубы, чтобы не выпустить все то, что рвалось наружу.

– Но везде, где есть море, я дома.

Она отвернулась от меня, перебирая кучу своих ловцов снов. Жемчужины и косточки, чистые и влажные, блестели на солнце.

– Ты можешь найти мне лодку, – сказала я. – Обыскать все те сны, которые попадают к тебе. У кого-то есть серая рыбацкая лодка с узким носом и серо-зелеными парусами. Я знаю, что есть. «Наондель» показалась мне, потому что хочет стать моей.

– И далеко ты можешь уплыть на такой лодке? – спросила Орсеола, по-прежнему не глядя на меня.

– Как угодно далеко, хватило бы запасов воды и продовольствия.

– За южным морем есть страна, – проговорила она. – Терасу. Там, вероятно, кто-то еще жив. И уже простил меня.

Я взглянула на нее. Она непредсказуема, но пользуется большей свободой, чем остальные обитательницы дайрахезина. Иногда она покидает Дом Красоты, бывает во дворце правителя. И если я попросила ее разыскать тот корабль, значит, она уже посвящена в мой план. Я хотела бежать. Не могла отказать ей.

– Там мы будем в безопасности?

Она не ответила. Что-то произошло в ее стране. Это я понимала. Но не знала, что именно. И что ждет нас там.

Я посмотрела на клочок голубого неба у нас над головами. Там проплывало одинокое облако. Оно обещало спокойную погоду и солнце. Я повернулась к Орсеоле, решив связать свою судьбу с ее.

– Мы можем уплыть туда вместе. Но ты должна помочь мне найти лодку. Где-то она есть. Обыщи все сны, которые прилетают с побережья.

Орсеола пожала плечами, словно все это ее нисколько не волновало.

– Но как мы попадем на побережье? Как выберемся отсюда?

– Об этом мы подумаем позже. Для начала нам нужна лодка.

Дни проходили за днями. Дитя во мне росло. Мужчина знал об этом, он сказал мне, что это дочь и что он позволит ей жить. Его слова не имели значения. Не он решал судьбу моего ребенка. Решала только я.

* * *

Некоторое время спустя Орсеола пришла ко мне. Я только что вернулась от мужчины.

– Ты нашла лодку? – спросила я.

– Нет. Но я увидела другой сон. Сулани и Эстеги планируют бегство.

Она посмотрела на меня.

Я покачала головой.

– Нет. Они сухопутные животные. Ничего не знают о море, о шторме, о пучине и парусах.

– Сулани знает воду, – возразила Орсеола. – Реки. И она сильна, ее внутренняя воля пылает, и она никому не позволит себя остановить.

– Я тоже не позволю никому себя остановить.

– Эстеги может ходить более свободно, чем мы. Она всего лишь служанка, за ней так не следят. Она может раздобыть все необходимое.

– Я на нее не полагаюсь.

– На меня ты тоже не полагаешься, – ответила Орсеола. – Но я тебе нужна. А нам понадобятся и воин, и разведчик.

Прислушавшись к себе, я обдумала ее слова. И решила, что она права. Воин и разведчик облегчили бы побег.

Так что однажды вечером Орсеола привела их ко мне в комнату. Сулани села на подушку рядом с дверью, с самой первой секунды взяв на себя роль того, кто охраняет. Эстеги принесла чай и фрукты. Со мной она всегда обращалась так же, как с другими. Я любила ее за это. Я задалась вопросом, зачем ей бежать. Она не пленница – по крайней мере не в такой степени, как мы.

Прежде всего я заставила их поклясться. Принести клятву никому не рассказывать о побеге. Они поклялись без возражений. Сулани – своей рекой. Орсеола – памятью своей матери. Эстеги – своей тайной. Я посмотрела на нее, пытаясь понять, что она может скрывать. Она всегда такая спокойная, уверенная в себе.

Я поклялась своим нерожденным ребенком.

Мы говорили приглушенными голосами. Орсеола разъяснила. Сулани стала задавать вопросы. Сомневаться. Начала намечать план. Составила список того, что нам понадобится. Я добавила то, о чем они не подумали. Веревки, паруса. Защиту от солнца и дождя. Сулани знала кое-что о том, как засушить и сохранить еду. Эстеги знала еще больше. Мы договорились откладывать часть той еды, которую нам дают, – то, что можно засушить. Мы не могли взять напрямую из кладовой, это бы сразу заметили, но мы могли начать откладывать понемногу от своих порций. Эстеги знала забытую кладовую, которой никто не пользовался. Там мы могли бы хранить свои припасы.

Когда они ушли, я села у окна, высматривая море. Моя комната выходит на запад, но, если прижать лицо к решетке, в ясные дни на юге угадывался отсвет. В ту ночь дул ветер с юга, и я почувствовала на щеке дыхание моря.

– Скоро, – прошептала я морю и своему ребенку. – Скоро!

Я задумалась, кто из других может нас предать. Эта мысль меня не сильно волновала. Таков человек. Ненадежен. Нечестен. Не такой, как животные. Они не добрые и не злые, они такие, как есть.

Но у меня был план. Я что-то делала, для себя и ребенка. Только это и имело значение. Иметь что-то, ради чего хочется жить. Рыбка у меня в животе забила хвостом.

Мы, заговорщицы, собрались в банях на нижнем этаже, чтобы нам не помешали. Там никого больше не было, бассейны с теплой и холодной водой пустовали, поблескивая в свете наших ламп, но я все равно боялась, что нас кто-нибудь услышит.

– Мы должны вырваться на свободу, – шепнула я. – С оружием в руках.

Сулани фыркнула.

– Никто из вас не умеет пользоваться оружием. К тому же у нас его нет. Это опасно. Слишком рискованно.

– Разве ты не воительница? – спросила я.

– Была. Я была воительницей, – она посмотрела на меня тяжелым взглядом. – Вы трое не умеете владеть оружием.

Эстеги положила ладонь на ее руку, говоря что-то успокаивающее. Как поступают с тюленем, запутавшимся в сети. Ее ладонь так и осталась лежать на жилистой руке Сулани. Я заметила это.

Потом отвела глаза.

– Стражей не так много, – прошептала я. – По ночам их только двое. Мы можем каким-то образом заманить их внутрь. А потом оглушить. Для этого оружие не требуется.

– Но если у нас не получится, они немедленно пробьют тревогу, – возразила Сулани.

– Если бы они заснули, я могла бы подняться к ним из комнаты прислуги и украсть ключи, – предложила Эстеги. – Отпереть дверь. Выпустить вас. Запереть ее за вами, так что никто даже не заметит ваше отсутствие.

– Орсеола может наслать на них сны, – прошептала я.

– Но усыпить их я не могу, – ответила Орсеола.

– Но ты можешь наслать на них сны, пока они будут спать. Если они заснут на посту. До ночи бегства. Сны, которые…

Я пыталась нащупать что-нибудь подходящее, что могло помочь нам.

– Сны, которые будут так прекрасны, что они захотят увидеть их снова. И захотят спать еще и еще. Когда они заснут, ты соткешь им такие прекрасные сны, чтобы им не хотелось просыпаться, – тут мы возьмем ключи и уйдем.

– Это ненадежно. Как мы можем быть уверены, что они спят достаточно крепко? Что они вообще заснули? Мы не можем ждать ночь за ночью и просто надеяться, что это произойдет.

Сулани осторожно привалилась к стене и поморщилась. Мужчина ей что-то сломал. Опять. Эстеги тут же вскочила, принесла подушку, усадила Сулани удобно. Потом взяла одну из бутылок, стоявших в нишах вокруг бассейнов, и вылила себе на ладони терпко пахнущее масло. Принялась массировать стопу Сулани. Та что-то пробормотала в знак протеста, но потом затихла. Тут заговорила Эстеги. С ней это случалось нечасто.

– Мне кажется, мы могли бы усыпить их. Напитком. Гараи наверняка может такой приготовить.

– Нет! – проговорила я, повысив голос. – Чем нас больше, тем больше риск неудачи.

– Мы можем выкопать тоннель, – предложила Сулани. – Отсюда, из бань. Ночью никто не увидит, что мы делаем.

– На это потребуются годы! – воскликнула я, разведя руки. – Я должна выбраться отсюда до того, как родится ребенок.

В большом раздражении я покинула остальных и вернулась в свою комнату. Посвящать кого-то в мой план было ошибкой. Мы даже не могли договориться, как именно мы убежим.

Однажды нас всех вывели из дворца. Нас не предупредили, что будет происходить. С тех пор как Каренокои потерпела такое поражение прошлой осенью, мы почти ничего не знали о том, что происходит за пределами Охаддина. Думаю, жена и Гараи знали, но они почти никогда не разговаривали с нами. Они вышли вперед, тепло одетые, в куртках на вате, со множеством шалей. Орано шел рядом с матерью. Мать и сын оба были одеты в белое – траур по погибшим сыновьям. Эстеги и другие служанки несли зонтики от солнца, подушки и корзины с едой. Мы, остальные, вслед за ними вышли в сад. Воздух был холодный, небо казалось высоким. Стояла ранняя зима. Моя первая зима во дворце. Из зверинца на юго-востоке доносился низкий рык неизвестных зверей и вскрики неизвестных птиц. Как бы мне хотелось сходить туда и посмотреть на животных! Подарить им немного утешения в неволе. Может быть, выпустить их на волю.

В южной части сада возле пруда построили большую сцену. Пока народ еще не собрался. Стражи привели нас на платформу, отгороженную от мира разрисованными ширмами. Мы уселись на подушки, разложенные служанками. Рядом с женой поставили жаровню, накрыли ей ноги звериной шкурой. Дети капризничали, на них шикали. Я втянула ладони в рукава, прячась от резкого холодного ветра с гор на северо-западе.

Мы ждали.

Явились женщины правителя со своими детьми. В паланкине принесли жену правителя, седую женщину, согбенную под тяжестью лет. Ее дочери и внуки собрались вокруг нее, все завернутые в дорогие шкуры. Но вот за ширмами раздался гул голосов, когда появились другие придворные и заняли свои места. Сцена по-прежнему пустовала. Кто будет выступать? Бродячий театр? Музыканты? Похоже, никто не знал. Прислуга разносила блюда с едой и горячее вино с медом. Я взяла чашу, чтобы согреть об нее свои озябшие пальцы. С тех пор как я забеременела, мне не бывало холодно – только пальцам. Орано и Кабира сидели впереди нас, я не могла расслышать, о чем они говорят, но видела, как жена спросила о чем-то сына, а он в ответ пожал плечами. Скоро он станет юношей. Интересно, как долго ему позволят свободно бродить по дайрахезину. Поскольку он единственный сын того мужчины, оставшийся в живых, его роль коренным образом изменилась. Его наверняка рано женят.

Не то чтобы меня это касалось. Скоро я буду уже далеко.

Внезапно гул стих. На сцену вывели мужчин.

Они были обнаженные, их ноги и спины исполосованы плетками. Тут я поняла, что будет происходить. Мне не хотелось там оставаться. Однако нашу платформу окружили стражи. Выхода не было.

Мужчин было пять. Один еще совсем мальчик. Он не мог самостоятельно идти, его выволокли на сцену стражи. Эти стражи нисколько не походили на тех, что охраняли дайрахезин. Они были в шлемах и с мечами и не знали жалости. У края сцены быстро воздвигли пять столбов. Пятерых мужчин привязали к ним. Мальчик, кажется, уже был без сознания.

На сцену поднялся тот мужчина. Одет он был в длинное синее пальто и высокие черные сапоги, голову защищала от холода меховая шапка. Как всегда, безупречно одет и ухожен, однако его движения утратили прежнюю точность, которую я привыкла видеть. Он ходил взад-вперед по сцене, не глядя на мужчин за своей спиной.

Он заговорил, но я не слушала. Не хотела слышать. Не желала видеть. Тем не менее до меня долетали отдельные слова: «Предатели… все против нас… продали нас… кровь на руках… никаких тайн от меня… признались».

«Судя по ранам на телах этих мужчин, тут любой бы признался», – подумала я.

«Наказание… смерть… тысяча маленьких смертей… предупреждение для всех вас».

Орано дернулся. Жена что-то сказала ему, он поднялся, но она удержала его. Вид у него был такой, словно он хотел кинуться на сцену. Заметив его, отец сделал сердитый жест. Мальчик медленно опустился на свое место рядом с матерью.

На сцену вышли пять мужчин с бритыми лицами и головами, выкрашенными в белый цвет. Тот мужчина исчез из поля зрения – наверное, присоединился к своему двору. Белоголовые палачи держали в руках странные изогнутые ножи. По одному палачу на каждого пленника. Тысяча маленьких смертей.

Пленники закричали. Негромко. Приглушенные, отчаянные стоны. Один из них заговорил, заявляя о своей невиновности. Он ничего не совершил, ничего.

Я не смотрела. Но не слышать их криков я не могла. Матери спрятали маленьких детей под своими шалями. Пожилые смотрели с ужасом и любопытством. Прислуга разносила блюда со сладостями и вином. Я сидела, глядя в чашу у себя в руках.

Мы просидели там целый день. Тысяча маленьких смертей – это долго.

Иногда я смотрела в сторону Кабиры и Орано. Поначалу они молчали, но потом мать принялась что-то говорить сыну – все более настойчиво. Он в основном мотал головой. Иногда между криками пленников до меня доносились отдельные слова.

– Даже это не заставит тебя понять…

– Отец никогда не причинит мне зла. Никогда!

Орано поднялся, стоял, склонившись над матерью. Лицо у него побледнело, руки дрожали. На сцену он не смотрел.

– Он сочтет это предательством, – проговорила Кабира, протягивая руку к сыну, но Орано отшатнулся от нее.

– Ты ошибаешься! Я – его единственный наследник и не совершил никакого преступления!

Голос его звучал с надрывом. Он напоминал человека, который пытается убедить самого себя.

– Я не могу потерять еще и тебя. Ты – все, что у меня осталось.

Кабира повернула лицо к сыну. Она плакала. До этого я ни разу не видела, чтобы она выражала радость или горе. Ее костлявая рука потянулась к руке сына. Он отодвинулся, отвернулся. Через некоторое время рука ее опустилась. По ее щекам по-прежнему текли слезы. Прикрывшись шалью, она сидела, опустив голову, и я больше не видела ее лица.

Только к вечеру прекратились последние стоны пленников. Боковым зрением я видела, как их сняли со столбов. Тот мужчина снова вышел на сцену. На этот раз он держался прямо. Глаза его пылали.

– Справедливость восстановлена! – провозгласил он. – Те, кто предал своего правителя и свою страну, понесли наказание. Давайте отпразднуем это. Музыка!

Пока на сцену, все еще скользкую от крови, выходили музыканты, нас, женщин и детей, увели обратно в нашу золотую клетку.

Акула убивает, когда хочет есть. Иногда она убивает больше, чем хочет съесть, потому что таков ее инстинкт. Но она никогда специально не мучает свою жертву. Говорят, что природа жестока, но никогда я не видела в природе такой жестокости, какую наблюдала в тот день в Охаддине.

* * *

После казни мы редко выходили в сад. Болезненная подозрительность того мужчины обострилась, он наставил вокруг дворца еще больше охраны. Изначально я планировала, что мы могли бы убежать, перебравшись через стену, но скоро осознала, что это невозможно. Тот мужчина все время хотел знать, где мы находимся. Повсюду ему мерещились заговоры и опасность. Запах тлена и смерти все плотнее окружал его. Глаза у него стали почти совсем черные, белого осталось чуть-чуть. Он по-прежнему навещал меня, хотя у меня начал расти живот. Казалось, то немыслимое, что он проделывал со мной, доставляло ему еще больше удовольствия теперь, когда я была беременна.

Однажды солнечным зимним вечером я вышла во внутренний двор с маленьким прудом. Мне хотелось увидеть клочок неба, вдохнуть воздуха. Может быть, ощутить запах моря. Мне не хватало сада – я и не думала, что буду так скучать по нему.

Ставни этажа жены стояли нараспашку над моей головой. Присев на скамейку у пруда, я сощурилась на солнце.

– Ты рассказала ему?

Из окна до меня донесся голос жены – надрывный, полный ужаса.

Ей ответил голос Орано – звонкий от возмущения:

– Да, мать. И ты ошибалась. Он не отверг меня.

– Он накажет меня! Сочтет меня виновной в государственной измене! Ах, неужели ты до сих пор ничего не понимаешь?

– Ты не права, мать, – попытался успокоить ее Орано. Но голос его звучал тревожно, то взлетая до высоких нот, то падая вниз. – Я объяснила, что ты так хотела подарить ему еще одного сына. Сама не понимала, что делаешь.

Жена не отвечала.

– Он не сердится на тебя. Строго говоря…

– Клянусь тебе духом Лехан! Он отомстит, но он умеет ждать. Ты так ослеплена Анджи, что не можешь видеть своего отца таким, какой он есть, Эсико!

Почему Кабира называет своего сына женским именем?

– Ты ошибаешься, мать! И я вовсе не такая, как он. И не сваливай все на Анджи!

– Нет, я сама во всем виновата, что однажды показала ему источник, раскрыла его тайны. А теперь ты становишься так же испорчена его властью, как и твой отец!

– Я не испорчена, – голос Орано, или Эсико, звучал надрывно. – И отец не отказался от меня, так что теперь ты видишь, насколько ты ошибалась!

– Он разрешил тебе продолжать быть его сыном?

В голосе жены слышался вызов.

Мы с ней обе ждали ответа.

– Для остальных – да. Некоторое время. Но мне приказано не выходить из наших комнат. Он был… взбешен. И теперь мне больше нельзя ходить без него к Анджи.

Последние слова Орано произнес тихо, нехотя.

– Ну что ж, во всем этом есть и что-то хорошее.

– Анджи – часть меня! Ни ты, ни отец не сможете разлучить нас!

Слышно было, как захлопнулась дверь.

Всхлип. Один-единственный.

Больше ничего не было слышно. Подождав еще немного, я вернулась в дом.

* * *

В самую короткую ночь зимы, когда холодные сухие ветры с севера хлестали Охаддин, Орсеола обнаружила «Наондель». Она разбудила меня среди ночи. Глаза у нее сияли.

– Я нашла ее!

– Где?

Я села в постели, готовая немедленно бежать.

– Ею владеет рыбак из Шукурина. Мне показалось, он готов ее продать, если подойдет цена.

Лодка. У нас есть лодка! Я перестала ломать голову над тем, как мы сбежим из дайрахезина. Теперь меня днем и ночью мучила мысль, где найти денег, чтобы выкупить лодку. На каждый предмет в дайрахезине я теперь смотрела оценивающим взглядом. Нельзя ли это украсть? Заметят ли это? Можно ли его продать? У Кабиры глаза как у орлана. Одна девушка что-то украла из дайрахезина, то есть у того мужчины, за пару лет до того, как я сюда попала. Это мне рассказала Орсеола. Ее, само собой, казнили, но с тех пор жена внимательно приглядывала за имуществом. Вокруг нас было предостаточно денег, чтобы несколько раз выкупить «Наондель», но никакой возможности до этих денег добраться. У жены и Гараи хранилось много украшений, полученных в подарок от того мужчины, но у меня и Сулани не было почти ничего.

Тот мужчина отправился в какое-то очередное путешествие. Он что-то искал. Эстеги слышала, как он говорил, что ему нужны две вещи: власть над смертью и наследник. Мне было все равно. Гораздо спокойнее, когда его нет. Меня оставили в покое. Я все время ходила голодная, ребенок внутри меня требовал своего. Однако я все равно откладывала то, что можно было засушить и взять с собой. Эстеги понемногу воровала из кладовой. Наши припасы медленно, но верно росли.

Нам не хватало только денег. И времени.

Весна еще не наступила, однако мы должны уплыть с первыми весенними ветрами. Так я решила. Тогда ребенок все еще будет во мне. Но у нас осталось совсем мало времени.

– Мы не можем просто забрать лодку? – прошептала Сулани однажды ночью в комнате Орсеолы, где мы начали встречаться. Орсеола все равно редко спала по ночам.

– Она в Шукурине, – возразила я. – Пешком туда два дня пути. Столько времени у нас нет. В нашем распоряжении одна ночь. При свете дня его стражники и солдаты нагонят нас, прежде чем мы преодолеем половину пути. Но если «Наондель» подгонят к Амеке, деревушке к западу от Охаддина, то мы сможем добраться туда до рассвета. К тому же не думаю, что нас станут искать на реке.

– Я не хочу красть, – сказала Эстеги. – Мой двоюродный брат может отвезти деньги в Шукурин и перегнать лодку в Амеку.

– Попытаться украсть лодку – большой риск. Может быть, она на месте, а может, и нет. Или же она прикована цепью, а цепь на замке. А вдруг кто-то заметит нас и последует за нами? – Сулани вздохнула. – Так или иначе, мы должны ее купить. Но нам не собрать денег на покупку.

– Я могу продать свои украшения, – проговорила Орсеола, которая лежала на спине в своей постели, не сводя глаз с ловцов снов, медленно вращавшихся у нее над головой.

– Какие украшения?

Я никогда не видела на ней ничего, кроме этих ловцов.

– Те, которые правитель подарил мне в благодарность. За сны, которые я ему соткала.

Перекатившись на живот, она вытащила из-под кровати сундучок. Эстеги, Сулани и я подались вперед. Когда Орсеола подняла крышку, мы все втроем дружно охнули.

Сундучок был полон цепей для волос из золота и серебра, браслетов для ног и рук, колец для пальцев и разных других украшений. Все это из серебра и золота, с драгоценными камнями.

– Ты не могла сказать об этом раньше? – тихо и гневно произнесла Сулани.

– Мертвые штуки из металла, – Орсеола пожала плечами. – Я и забыла про них.

В отсутствие того мужчины Эстеги легче было продать украшения. Торговаться она не умела, да и никогда раньше не бывала на базаре за стеной дворца. Ее обманули. Однако мы набрали денег, чтобы выкупить «Наондель». Мы не решились продать все, это привлекло бы внимание, начались бы вопросы. Однако один ножной браслет и несколько цепочек для волос – этого оказалось достаточно, чтобы купить старую рыбачью лодку. Потом мы послали Эстеги, чтобы она попросила двоюродного брата купить ее у рыбака и подогнать к Амеке. Ночь, когда Эстеги шепотом сообщила, что ей все удалось, была самая лучшая в моей жизни – с тех пор, как я покинула маленький домик отца и матери на берегу моря.

Тело мое отяжелело, мне все сложнее было двигаться. Я понимала, что времени терять нельзя. Ребенок не должен родиться в Охаддине.

«Наондель» уже в пути. Свобода близка. Но тут в дайрахезине появилась Иона. Ее появление все перевернуло.

Иона

Я, Даэра, записываю здесь рассказ Ионы, поскольку она больше не может сделать это сама. Здесь то, что произошло с Ионой, прежде чем она попала в Охаддин.

…От острова пахло медом. Запах достиг Ионы еще до того, как она смогла различить остров в потоке солнечного света. Она удивилась. Ко многому она была готова, но не ожидала, что у острова будет собственный запах. Когда лодка приблизилась, стало понятно, откуда запах. Черные скалы были усыпаны прекрасными цветами. Издалека остров казался суровым и негостеприимным. Он состоял из скал, похожих на чешуйки ящерицы, поставленные под углом, с острыми, как нож, краями. Но между этими чешуйками тянулись вверх ползучие растения с маленькими цветами – розовыми, желтыми, белыми и пурпурными. Именно они встречали ее своим запахом. Она восприняла это как добрый знак.

Прежде чем сойти на берег, она разделась, как велела ей Алинда. Лодочник сидел к ней спиной. Ему нельзя было оборачиваться, за это грозила смерть. Но он ее нисколько не волновал. Молод он или стар? Темноволосый или блондин? Изуродован шрамами или прекрасен лицом? Это не имело значения. Когда она сняла свою накидку и туфли с золотой вышивкой, а потом платье и шелковую нижнюю рубашку, мысли ее были не о мужчинах и их взглядах.

Ветер был теплый, он прикоснулся к ее коже, как самая тонкая шелковая ткань, – больше никакой одежды и не нужно. Одним прыжком она выскочила из лодки и постучала по борту, подавая сигнал лодочнику. Она не обернулась, услышав за спиной звяканье весел. Ей не хотелось следить, как лодка становится все меньше и меньше, растворяясь вдали. Она знала, что лодка ушла. Знала, что лодочник спешит прочь, чтобы не оборачиваться. Ее волновало только то, что ждало ее впереди.

Остров оказался размером с большое поле. Ни деревьев, ни кустов здесь не было, он имел форму небольшого холма. Наверху располагался храм. Яркое голубое небо мягко обнимало остров. «Алинда была права, – подумала Иона, – Здесь и вправду красиво!» Некоторое время она стояла неподвижно в прохладной воде, ощущая, как вокруг стоп перекатываются мелкие камешки. Нигде ей не хотелось в этот момент находиться, только здесь! Восхитительное чувство: знать, что ты в нужном месте.

Не спеша, она стала подниматься к храму, наслаждаясь каждым мгновением. Вокруг нее, словно серебристые молнии, летали кулички. Воздух пронизывало их резкое чириканье. Гнезда свои они строили на крыше храма, как и сотни лет назад. За это время они видели немало девушек, приехавших на остров, как и она, чтобы выполнить свою миссию. Но ни одну из них птицы не видели покидающей остров.

Иона станет первой.

Камни царапали ей ноги, но об этом Иона не беспокоилась. «Скоро боли больше не будет», – думала она, и ее переполняла такая радость, что голова шла кругом. Подумать только, что ей выпало такое счастье! Мимо пролетела бабочка, желтая с черными краями. Иона удивилась, увидев ее так далеко от материка, но потом поняла, что цветы дают пищу ей и ее братьям и сестрам, а бабочки становятся кормом для птиц, подкармливающих цветы своим пометом.

Безупречный круговорот жизни и смерти. Еще один добрый знак. Никогда раньше она не ощущала Круговорот так ясно. Никогда не сталкивалась с таким чувством святости.

Она вскарабкалась на площадку к храму, ожидающему ее и только ее. Он оказался маленьким и серым, сложенным из такого же камня, что и скалы вокруг. Если не знать, что он там есть, легко было проплыть мимо. Так и было задумано. Сюда приходили только посвященные.

Вокруг храма на земле был выложен круг из белых щепок – непрерывный круг-оберег веры в сердце того народа, из которого происходила Иона. Об этом круге она слышала, но совсем другое дело увидеть его собственными глазами. Холодок пробежал по спине, когда она осторожно переступила через щепки и вошла в храм.

Дверь была выкрашена в голубоватый цвет скорлупы птичьего яйца, но краска облупилась, обнажив под собой серое дерево. Иона нахмурилась, удивленная и возмущенная тем, что в таком святом месте царит запустение. Сделала глубокий вдох и вошла внутрь.

Пустое маленькое помещение. В углу стоял стол с маленьким покрытым бархатом алтарем – на нем лежали нож, камень и хлеб в виде нескольких сухих колосьев пшеницы. Два окна напротив друг друга, с настоящим стеклом, впускали дневной свет, но стекла были настолько грязные и засиженные мухами, что через них ничего нельзя было разглядеть. Голый пол. Никаких следов предыдущей посвященной.

Иона ожидала чего-то другого. Чего-то… большего. Думала о храме у себя дома, с многочисленными комнатами и залами. Золото, шелковые ткани, резное красное дерево, запах фимиама и дорогих масел. Свечи во всех комнатах. И дом Алинды. Даже в той комнате, где она принимала паломников, на полу лежали толстые синие с золотом ковры, а стены украшали фрески, изображающие Вечный Круговорот. На одной из них был изображен этот остров, с храмом на самом верху и кровавым морем, бьющимся о скалы.

Иона подумала, что художник забыл нарисовать цветы.

Она вошла. Пол под ее босыми ногами был холодный. Подойдя к алтарю, она тронула пшеничные колосья. Они рассыпались в прах. Должно быть, они очень старые. Лезвие ножа потускнело. Только камень выглядел так, как всегда: серый, гладкий, со светлой лентой вокруг и светлым кругом, оставшимся от ленты. В храме камни обычно полировали так, что они становились ровными и гладкими, да еще и смазывали маслами, чтобы они блестели. Очевидно было, что этот камень отполирован только морем. С упрямством она подумала, что он красивее, чем камни в храме, потому что он естественный.

Внутри также пахло медом. Никаких следов предыдущей посвященной не было видно. Иона понимала – ее важнейшая задача касается предшественницы, так что она снова вышла наружу. Солнце стояло высоко на небе, согревая ей шею и спину, пока она искала среди прибрежных скал. Поначалу она обошла весь остров, сосредоточенно всматриваясь в расщелины у края воды. Потом расширила круг поисков, оглядывая мелководье вокруг острова. Вода была чистая и прозрачная, без водорослей, так что видно было далеко, но она не нашла ничего, кроме ракушек и морских ежей. Когда наступил вечер и солнце стало спускаться, окрасив его и воду в розовые, золотые и пурпурные полосы, Иона все еще бродила с пустыми руками.

С тьмой подступил холод. Теперь Иону уже не беспокоили такие вещи, как холод и боль. Так ее воспитали. Войдя в храм, она легла на пол. Он был холодный, как лед. Иона постаралась услышать в себе голос Алинды – что та посоветовала бы ей теперь. «Это священное место. Место не для тела, а для души. Подумай, Иона. Что от тебя требуется?»

И ей сразу открылось, на душе стало легко. Поднявшись, она принялась молиться.

Так прошла первая ночь.

Восход солнца был великолепен. От холодной ночи и неудобной позы руки и ноги у Ионы затекли, но, когда она увидела, как восходит солнце, как свет в очередной раз побеждает тьму, это дало ей тепло и надежду. Она тут же вернулась к поискам. Осторожно, чтобы не наступить на морского ежа, она вошла в воду и поплыла. Став посвященной, она в первую очередь научилась плавать. Ради выполнения этой миссии. Вода вокруг полуострова Матхели была теплая, а дно песчаное. Алинда держала ее под животом и наставляла своим мягким грудным голосом. Как она гордилась Ионой, когда та впервые поплыла самостоятельно! Иона и сама гордилась. С тех пор она плавала и ныряла при каждом удобном случае. Так же как при любом удобном случае тренировала другие навыки, необходимые для выполнения ее миссии.

Удивительно, что она теперь здесь – в том месте, к которому вело все ее воспитание, ради которого она жила в последние десять лет. Это конечная точка.

Она нырнула. Вода сомкнулась над ее головой, заслонив все звуки. Иона открыла глаза.

Вода здесь была прозрачнее, чем в Матхели. Видно было далеко. Мимо, поблескивая чешуей, проплывали маленькие рыбешки. Глаза щипало от соли, но Иона заставляла себя держать их открытыми. Скользнула взглядом по морскому дну под собой. Камни, песок, скалы, морские ежи. Как тут найти то, что она ищет?

Это ее миссия, которую надлежит выполнить. Девушка произнесла молитву – не от Алинды, а одну из своих собственных, в которых было больше чувства, чем готовых слов. Вынырнула, чтобы набрать воздуха, снова нырнула. Оглядывала, выискивала. Камни, песок, морские ежи, рыба. Снова вынырнула. Продолжала плыть.

Ее внимание привлекло нечто белое, блеснувшее в трещине между скал. Ей пришлось вынырнуть, чтобы набрать воздуха, она даже не стала открывать глаза над поверхностью воды, чтобы ее не ослепило солнце. Снова нырнула, открыла глаза. Там, в щели между скал, виднелось что-то белое. Она нырнула глубже, протянула руки. Череп застрял. Ей пришлось побороться, чтобы достать его. У расщелины, в которой он застрял, оказался острый край – Иона порезала себе запястье. Боли она не почувствовала, но увидела, как алая кровь течет в пустые глазницы черепа.

Кровь. Кровь привлекает хищников. Она подняла глаза, впервые оглядевшись по сторонам. Вокруг нее во все стороны тянулось бескрайнее море. Видно было далеко-далеко, но в конце концов все исчезало в темной, непостижимой глубине. В этой пучине могло скрываться все, что угодно. И появиться оттуда, привлеченное запахом ее крови.

Внезапно ее охватил необоримый страх. Она сделала резкий вдох, рот и легкие заполнились соленой водой. Прочь отсюда, скорее! Несколькими сильными гребками она всплыла к поверхности, вынырнула, отплевываясь и кашляя. В любую минуту что-то неизвестное может схватить ее, всадить зубы и когти в ее беззащитное тело. Она неуклюже поплыла к берегу, поцарапав живот о край скалы, колено – о морского ежа, все больше крови выливалось в воду, она должна выбраться отсюда, скорее, бежать! Кашляя и шатаясь, она поплелась на берег. У воды ей не хотелось оставаться, она должна идти дальше, в храм, так далеко от моря, как только возможно. Только когда за ней захлопнулась дверь, она решилась остановиться, перевести дух.

Череп она все это время держала под мышкой. Теперь она осторожно положила его на бархат рядом с ножом, камнем и пшеницей. И решилась посмотреть в окно.

Вокруг острова лежало бескрайнее блестящее море. Никакого движения на его поверхности, кроме волн. Никого, кроме птиц, снаружи храма. Впрочем, это трудно сказать наверняка, поскольку стекла такие грязные. Долго-долго она стояла так, глядя вдаль. Потом пошла к другому окну и стала следить из него. Наружу она больше не пошла.

Когда солнце стало опускаться к горизонту, Иона села на пол, обследуя свои раны. Ни одна из них не была глубокой, однако она знала, что раны могут загноиться и воспалиться, если их не промыть. А у нее не было ничего, чем промыть или перебинтовать раны. Здесь ничего такого нет: это место не для того, чтобы жить. Это место, чтобы умереть. Она верила, что готова к смерти, но этот день показал ей: ее убежденность – ложь, ее доверие – иллюзия. Сгорая от стыда, она закрыла лицо руками. Как она могла так предать Алинду? Предать весь Матхели, всех людей, веривших в нее. Ее роль была ясна: она должна умереть, чтобы они жили дальше, процветали и размножались. Она – смерть в Вечном Круговороте, чтобы они могли оставаться жизнью.

Она села и принялась молиться. Но ответов не нашла ни в готовых молитвах, ни в себе самой. И только когда цвета заката вновь окрасили грязные окна, в голове промелькнула мысль. Ее этому учили. Не Алинда, не в Матхели, а дома, где она выросла. Мало воспоминаний осталось у нее с тех времен. Парное молоко. Запах свежескошенной травы. Красные маки в руках. Объятия. Несколько слов. И еще совет, высказанный кем-то старым, не ее матерью, а кем-то ее старше. Бабушкой? Почти беззубый рот, рассказывающий, как промыть рану, если под рукой нет совсем ничего.

Она выпрямилась. В храме не было никаких сосудов. Ни одной чаши. Ничего, что могло бы послужить ее целям. Кроме черепа.

Поднявшись, она подошла к алтарю. Череп был чистый и гладкий. Он долго пролежал в воде, мелкая рыбешка и крабы общипали с него все мясо. Все зубы остались на месте. Череп был на удивление маленький. Либо предшественница Ионы была очень небольшого роста, либо она была совсем юная. Ее послали сюда, когда Алинда сама была ребенком. После жертвоприношения последовали долгие годы процветания, так что у них не было оснований посылать сюда новую посвященную. Поэтому-то Иона и провела в Матхели целых десять лет.

Она задалась вопросом, как звали девушку.

И тут ее озарила мысль: их имен она никогда не слышала. Все ее предшественницы были безымянными девушками. Как скоро забудут и ее имя?

– Прости меня, – шепнула она маленькому черепу.

Присев на корточки, она завела череп между ног. В последний раз она пила до того, как покинуть материк. На острове полагалось соблюдать пост. Здесь нечего было есть, нечего пить. Но она не облегчалась с тех пор, как приехала сюда, ей это даже в голову не приходило, и она смогла заполнить череп до половины. Выйдя за дверь храма, она старательно промыла раны на животе, на ногах и бедрах, на ступнях и пальцах собственной мочой. Раны обожгло. Это хорошо. Значит, они очистились.

Она понимала, что надо помыть череп, но не могла заставить себя покинуть храм и спуститься к морю. Положив череп рядом с собой на пол, она свернулась калачиком рядом, чувствуя, что теперь ей не так одиноко.

Так прошел второй день Ионы на острове.

На следующее утро на море дул ветер. По небу гонялись друг за другом серые тучи. Теперь Иона сильно замерзла и сходила с ума от жажды. От соленой воды, которой она наглоталась накануне, пить хотелось еще больше. Она знала, что ей сейчас надлежит сделать. При помощи ножа и камня она должна расколоть череп о скалы, а потом рассыпать кусочки по белому кругу вокруг храма, чтобы ее предшественница могла воссоединиться с сестрами. Так та поступила с костями той, что прибыла на остров до нее. Так поступит другая девушка с останками Ионы, когда приедет сюда. Таков ритуал, таков закон. Этому ее учили. Если она не выполнит этого, одной из важнейших частей ее миссии, то чего стоит все то, чему ее учили? Чего стоит вся ее жизнь?

Однако она не могла заставить себя это сделать. По крайней мере пока. Череп стал ее единственной компанией. Ее единственным сосудом. Она уже осквернила его своей мочой. Должно быть, это табу. Стало быть, если она не исполнит свой долг немедленно, это уже не имеет значения. Она обязательно все сделает – чуть позже.

Сидя на полу, она наблюдала, как солнце встает за грязным восточным окном, и вдруг вид мутного стекла наполнил ее благородным гневом. Взяла череп с собой к морю, не заботясь о том, скрывается ли что-нибудь в глубинах, готовясь схватить ее, едва она подойдет к воде. Ведь ради этого она здесь. Заполнив череп водой, она отнесла его к храму и поставила снаружи у стены так, чтобы вода не вытекала. Потом зашла внутрь, подошла к алтарю. Убрав камень, нож и пшеницу, перевернула алтарную подушку. Ей повезло, бархат был прикреплен к деревянному днищу маленькими скрепками, которые легко было отковырять ножом. Только дойдя до половины ряда скрепок, она поняла, что творит: оскверняет священный алтарь! Нож упал на пол. Какой ужас! Как она могла?

Она посмотрела в окно. На голый пол, лишенный украшений алтарь, облупившуюся краску на двери. Весь этот храм давно осквернен пренебрежением и забвением.

Подняв нож, она отковыряла последние скрепки и развернула ткань. Громко рассмеялась.

– Знаешь, нам с тобой повезло, – сказала она черепу.

Ткань была сложена в несколько раз и оказалась в четыре раза больше, чем подушка. Пожалуй, она даже смогла бы завернуться в нее на ночь. Но сперва надо позаботиться о храме.

При помощи воды из черепа и бархатной ткани она вымыла и отполировала окна, насколько это было возможно. Потом постирала кусок материи и разложила на просушку на скале возле храма. Ткань сияла на солнце, как огромное пурпурное знамя. Если бы кто-то из Матхели проплывал сейчас мимо, чтобы проверить, свершилось ли жертвоприношение, они издалека увидели бы, что она натворила.

Открыв дверь храма, она при помощи ее полезла на крышу. Когда она забралась туда, от голода и жажды мир вокруг нее вращался, так что ей пришлось присесть. Когда головокружение улеглось, она некоторое время сидела неподвижно, просто глядя вокруг. Море блестело, бесконечное, огромное, простирающееся во все стороны. Других островов не было видно. Она одна во всем мире, одна со своей судьбой. До сих пор она была настолько сосредоточена на этом, что совсем не смотрела по сторонам. Ничто не имело значения, кроме храма и ее миссии. Потом она перевела взгляд на крышу.

Она очень надеялась, что там есть хоть какое-то углубление, где после прошлого дождя собралась вода. Но такого не оказалось. К горлу подступили слезы. Мимо пролетел куличок, совсем близко, и уселся на гнездо. Внезапно она увидела гнезда, спрятанные под краем серой крыши – дюжина гнезд, полных яиц.

Птицы оказали отчаянное сопротивление. Налетали на нее, атаковали когтями и клювами. Она не забирала все яйца из одного гнезда. Высосала их сырыми, сидя на крыше среди разозленных птиц и падающих перьев. Вкус был потрясающий.

Теперь ее силы укрепились. В море водятся мидии и морские ежи – если она сумеет вытащить их, не повредив руки. Но ей не хотелось снова заходить в воду. Она не знала, готова ли умереть. Держа в руках череп, она уселась с подветренной стороны храма в ожидании, когда просохнет бархатная ткань.

Череп продолжал таращиться на нее пустыми глазницами, и Иона продолжала ломать голову, как звали девочку. Казалось важным, что у нее есть имя, что она что-то из себя представляет. Ионе никогда не приходилось никому давать имя. Даже щенкам, жившим при храме. Но теперь она могла дать своей предшественнице имя, сделать ее чем-то большим, нежели просто жертва, избранная, череп. Это оказалось трудно. Иона не знала, как выбирают имя. Попыталась придумать что-то необычное, но оно звучало нелепо. Она провела пальцем по челюсти черепа, по гладкой поверхности скул.

Она была такая маленькая и хрупкая. И такая мертвая. Ушла навстречу смерти раньше Ионы. Как ее сестра, от которой осталось только имя.

– Мизра, – произнесла она, и Мизра улыбнулась ей своими обнаженными зубами.

Так прошел третий день Ионы на острове.

Ветра продолжались. Волны бились о скалы ритмично, как биение сердца. Птичьи яйца кончились. Поймать птиц она не могла. Соленое мясо устриц еще усугубляло жажду. Казалось, дождя не будет еще долго.

Завернувшись в бархат, она спустилась к морю с Мизрой и ножом.

Она приехала сюда, чтобы умереть. Но теперь ее медленно убивают голод и жажда – долгая смерть, совсем не такая, к какой она готовилась. Найдя Мизру, она впервые начала бояться монстра. Теперь она ждала его. Ей хотелось умереть, как Мизра, – быстро, с честью и со смыслом.

Заглянув в ее пустые глазницы, Иона от души надеялась, что та действительно умерла именно так.

Она подняла нож. Тупое лезвие поначалу лишь оцарапало ей ладонь. Трудно сознательно нанести себе раны. Ей пришлось надавить очень сильно, прежде чем кожа подалась, и проступили бисеринки крови. Она выдавила в море столько, сколько могла.

– Я здесь! – крикнула она навстречу ветру. – Приди и возьми меня!

Слизнув с ладони остатки крови, она понадеялась, что кровь привлечет кого надо. Она потеряла гораздо больше крови, когда ныряла за Мизрой, однако это не привлекло хищников. Но, может быть, требовалась осознанная жертва. Она не знала точно. Алинда никогда ничего об этом не говорила. В рассказах Алинды избранная приезжала на храмовый остров, производила нужные ритуалы со своей предшественницей, а затем из моря приходила ее смерть.

Может быть, Круговорот не замкнулся, потому что она не разбила Мизру? Но Иона по-прежнему не могла заставить себя это сделать. Она дала ей имя. Теперь Мизра принадлежит ей, а не острову. Они принадлежат друг другу.

Иона стала смотреть вдаль, натянув уголок ткани на голову, чтобы прикрыть глаза от яркого солнечного света. Там, где-то далеко у горизонта, виднелось темное пятно. Первое, что прервало однообразие с тех пор, как она попала сюда.

Усевшись на камень с Мизрой на коленях и ножом в руке, она стала ждать своего монстра.

* * *

Он приплыл на лодке. И выглядел совсем не так, как она себе представляла. Не был огромным, как великан, с зубами больше ее тела и острыми, как косы, когтями. Обычный мужчина в одеждах из шелка, с золотом на груди. Она даже не могла разглядеть у него оружия. Лодка у него была маленькая, с единственным парусом и куском парусины, натянутым на носу.

Иона сидела неподвижно, поджидая его. Добравшись до острова, он бросил якорь, спрыгнул в воду и пошел вброд последний участок пути до берега, держа в руках веревку, которой и привязал лодку к камню.

Увидев его глаза, она поняла, что настал ее час. У него были глаза не человека и не животного. Они были почти совершенно черные – глаза монстра. Она поднялась, сбросив с себя ткань. Обнажив грудь, выпустила нож, который со звоном ударился о скалу. Алинда не сказала ей, что говорить при встрече со смертью.

– Приветствую тебя, – сказала она.

Он окинул ее тело долгим взглядом. В ту минуту она поняла, что монстру не обязательно иметь зубы и когти. Он может быть опасен и без них. В его глазах она увидела голод, который не способны утолить никакие жертвы в мире.

– Приятная встреча, – ответил он и улыбнулся. Он был не молод и не стар, не красив и не уродлив, но улыбка принадлежала древнему хищнику.

Однако он ничего не сделал. Не шагнул к ней, не поднял оружия – ничего для того, чтобы совершить жертвоприношение.

От этого она почувствовала себя неуверенно: ей не хотелось больше ждать. Наклонившись, она подняла нож. Сделала шаг вперед, протянув его монстру.

– Возьми. Сделай это быстро.

Она зажмурилась. Не настолько она смелая, чтобы смотреть в лицо своей смерти. От голода и жажды ей трудно было стоять на ногах. Вскоре она почувствовала, как ноги подогнулись.

Руки подхватили ее и положили на мягкий бархат. Открыв глаза, она увидела взгляд монстра: мрачный, еще более голодный. Однако незнакомец не вонзил в нее нож.

– Подожди, – проговорил он и исчез из поля зрения. Она снова закрыла глаза. Рядом с ее бедром, скрытая под бархатом, словно ком ощущалась Мизра. Она придавала ей сил вынести то, что сейчас произойдет.

Через некоторое время на нее упала тень.

– Вот, – проговорил голос, но у нее уже не было сил открыть глаза. Да и зачем? Что-то приложили к ее губам. Она разжала их. Прохладная, свежая вода потекла ей в рот. Она закашлялась. Жадно и долго пила.

Потом он дал ей хлеба, но она была не в состоянии много съесть. Она так устала. Он ходил туда-сюда между лодкой и храмом. Носил вещи. Нес ее. Она вцепилась в бархат, ощущая Мизру под ним. Он положил ее на пол храма, но теперь между ней и полом что-то лежало. Что-то теплое и мягкое. Он накрыл ее бархатом.

Она заснула.

Когда она проснулась, он дал ей еще напиться. Она поела что-то, возможно, рыбу. Что-то еще, сладкое и сочное – какой-то фрукт. Снова заснула. Он не прикасался к ней.

Когда она проснулась, монстр сидел на корточках у двери и смотрел на нее. Она села, выпила еще воды. Она была совершенно обнаженная – не имело смысла скрывать свое тело. Он его уже видел. Оно принадлежало ему.

Снова в его взгляде блеснул голод. Иона постаралась не бояться, управлять своим сердцебиением, чтобы оно оставалось ритмичным, как волны. Решила встретить свою судьбу с гордостью и силой, как научила ее Алинда. Она отклонилась от пути, нарушила круг, но он укротил ее и послал ей ее судьбу в такой форме, которой она никак не ожидала, но теперь все это казалось ей совершенно естественным.

– Тебе лучше?

Он поднялся и встал перед ней, словно башня, закрывающая собой свет.

– Да. Спасибо.

Теперь она поняла, зачем он привел ее в чувство. Измученная жертва не представляет интереса. Она была рада этому. Не хотела быть слабой.

– Давно ты здесь?

Он отвернулся, посмотрел в окно.

– Долго я спала?

– Целый день и целую ночь.

– Я пробыла здесь… не знаю точно. Много дней.

– Без еды и питья?

Приложив ладонь к глазам, он смотрел на море, словно ища чего-то. Ей не надо было больше всматриваться. То, чего она ждала, пришло.

– Я питалась птичьими яйцами. И устрицами.

– В моей стране ходят слухи о вашем культе. Якобы вы приносите в жертву девственниц страшному чудовищу на пустынном острове посреди моря. Я думал, что это выдумки.

– Я сама отдаю себя Вечному Круговороту, – ответила она.

Он рассмеялся.

– Я не хотел тебя обидеть. Но ты же понимаешь, что никакого монстра не существует? Что девушки, попадающие сюда, медленно умирают от голода?

Он поднял глаза.

– Однако тут есть что-то… какая-то сила. Она и привлекла меня сюда. Я, знаешь ли, интересуюсь источниками силы. Все истории, которые достигают моих ушей, – о целительных источниках, о горах, дающих мудрость, о ритуалах, дарящих вечную жизнь, – он покосился на нее. – Все это я лично проверяю. По большей части в них нет правды, или же крошки того, что когда-то было правдой. Но некоторые…

У него сделался мечтательный вид.

– Некоторые оказываются правдой. И я делаю все, чтобы они стали моими. Или же разрушаю их, чтобы никто другой не мог воспользоваться их силой.

– Ты делаешь горы своими?

Она пыталась понять, что он имеет в виду.

– Если это требуется. Территории можно завоевать. Ручьи засыпать. Знания записать и унести с собой. Предметы… у меня есть библиотека, полная свитков, в которых содержатся знания, о каких мир не может даже мечтать.

– Что привело тебя сюда?

Она вынуждена была спросить, хотя и знала ответ. Он пришел, чтобы забрать ее жизнь. Пусть сколько угодно отрицает, что существуют монстры, что сам он существует. Она узнавала монстра, если он попадался ей на пути.

– Я повел небольшой флот кораблей на восток от моей страны, чтобы найти новые источники силы. Того источника, из которого сам я черпаю силу, недостаточно. Оказалось, что я уязвим.

Он стиснул зубы и некоторое время молчал. Иона ждала. Отвернувшись к окну, он взял себя в руки и продолжил:

– Мы приплыли в Матхели, чтобы узнать побольше о вашем культе. Мне подтвердили, что все так и есть, и к тому же рассказали, что на остров только что отправили умирать очередную девушку. Так что я оставил свои корабли в Матхели, чтобы не привлекать внимания, и в одиночку приплыл сюда.

Он улыбнулся ей, обнажив все свои белые зубы.

– И нашел тебя.

Клыки его обнажились, когда он склонился над Ионой. Она подставила ему шею. Дыхание его стало тяжелым, взгляд затуманился. И тут она поняла, что он хочет вовсе не ее смерти.

– Нет! – закричала она, отползая на коврике, на котором спала. – Ты не смеешь кощунствовать, осквернять жертву!

Он уже встал на колени между ее ног, тяжело дыша и постанывая.

– Ни для чего не нужна твоя жертва, – произнес он, и она подумала про свой народ и засуху, свирепствовавшую в последние годы, понимая, что он не прав. Она отбивалась, но все шло не так, совсем не так все должно было происходить.

– Ты должен убить меня! – крикнула она.

Он ухмыльнулся.

– Если ты так настаиваешь. Но потом.

Он все испортил. Тот момент, которого она ждала всю свою жизнь, он намеревался отнять у нее.

– Нет! – кричала она, продолжая сопротивляться. Он толкнул ее, сильно, она откинулась назад, ее рука коснулась черепа Мизры под тканью, и сила влилась в нее…

Он охнул и скорчился.

– Что это было?

Ее пальцы нащупали под тканью гладкую кость, скользнули в глазницы Мизры. Внезапно она успокоилась. Монстр отступил. Перед ней был простой мужчина.

– Ко мне ты не прикоснешься.

Это был не приказ, простая уверенность. Он отполз еще дальше назад, уперся спиной в другую стену.

Кивнул. Взглянул на ком под тканью.

– Какая сила!

– Уходи.

Он оставил ее.

Обмотавшись в бархат, она спрятала Мизру в складку на бедре. Нож лежал на полу рядом с Ионой – возможно, монстр собирался пустить его в ход, сделав с ней свое дело. Нож она вставила за пояс, камень с алтаря привязала к подолу. Огляделась вокруг. Остался только коврик для сна, кожаный мешок с водой и маленький алтарный стол. Голая комната, видевшая столько страданий. Она шагнула на солнечный свет, закрыв за собой облупившуюся дверь. Мужчины нигде не было видно. Положив руку на Мизру, она обошла храм, внутри белого круга. В голове бродили мысли – а что, если он прав? И все избранные просто умерли от голода? Все эти девушки до нее? Или их монстры пришли за ними? Трещина на дне морском, в которой она нашла Мизру, – возникла она естественным путем или ее расцарапало что-то невероятное и страшное? Стала ли смерть Мизры частью Вечного Круговорота или оказалась совершенно бессмысленной?

«Смерть всегда бессмысленна», – шептала Мизра через ее пальцы. Иона задумалась над этим. Может быть, так и есть. Или же Алинда права. Но теперь она точно знала, что не хочет умереть от голода и жажды на этом острове.

Она спустилась к лодке. Он сидел на корме, привязывая груз.

– Забери меня отсюда, – сказала она, держа пальцы в глазах Мизры.

Он посмотрел на нее. Его взгляд невозможно было истолковать.

– Прямо сейчас?

Она кивнула. Позволила ему посадить ее в лодку. Там она и сидела, пока он принес из храма свои вещи, закрепив их на дне лодки. Взгляд ее был устремлен в море. Оно было ясное и голубое. Такого цвета были глаза у ее матери, вспомнила вдруг Иона.

Когда он поднял якорь, она посмотрела на него и поняла, что монстр не исчез. Он просто ждет своего часа. Без Мизры она перед ним бессильна.

Пока мокрая цепь укладывалась на дне лодки, он вдруг обратился к своей спутнице.

– Твое имя?

– Иона. А твое?

– Искан.

Так звали ее монстра. И ее смерть была в его руках.

Клара́с

Однажды утром я поднялась рано. Приближалась весна. Усевшись у окна, я следила за полетом птиц. Мимо на тяжелых крыльях пролетел лебедь. Под окном бродили скворцы, склевывая червей. Морских птиц я не увидела, но ощущала море как сияние вдалеке. Южный ветер принес с собой запах соли и водорослей. Тот человек долго находился в отъезде. Мы успели собрать много припасов. Скоро настанет время отправляться. Несмотря на протесты Сулани, я решила, как именно мы убежим. Ночью мы соберемся в большом зале и привлечем внимание стражей – например разбив что-нибудь, или иным способом, чтобы не разбудить остальных женщин. Двое из нас будут стоять, спрятавшись в тени. Тяжелыми предметами мы оглушим стражей, возьмем у них ключи и убежим. Стражи никогда не сталкивались с сопротивлением со стороны женщин в дайрахезине, они к такому не готовы. А если нам удастся застать их врасплох, не трудно будет трем женщинам справиться с двумя мужчинами. Эстеги будет поджидать нас за дверью с провиантом. Под покровом ночи мы совершим побег. «Наондель» ждет нас. Море ждет меня. Мы начнем наше путешествие, когда подуют северо-восточные ветра. Они домчат нас до Терасу за десять дней – может быть, чуть больше. По пути нам встретятся другие острова, где мы сможем пополнить запасы. Но до того, как подуют попутные ветра, оставалось еще не меньше половины лунного цикла.

Так что мы ждали.

А тем временем тот человек вернулся.

Эту новость принесла Эстеги. Мы с Гараи сидели у маленького пруда во внутреннем дворе. Пожалуй, из всех нас она больше всего страдала от невозможности посещать Сад Вечного Покоя так часто, как ей бы того хотелось. Опустив руку в воду, она как будто напряженно к чему-то прислушивалась. Я сидела на скамейке, подставив лицо солнцу и южному ветру. Эстеги вошла через арку ворот, упала на колени и поклонилась, сперва Гараи, потом мне.

– Визирь Каренокои желает видеть всех в большом зале, – произнесла она.

Я вздрогнула. Я успела забыть о его существовании. Мои мысли настолько занимала «Наондель», что на какое-то время я забыла, почему должна бежать.

– Когда он вернулся? – спросила Гараи. Ее длинные белые волосы ложились на худые плечи, словно шаль. Ее, как и меня, купили. Это я знала. Но она была продана в рабство против собственной воли.

Хотя то была не моя воля – находиться здесь. Но решение приняла я.

– Вчера вечером, уважаемая, – Эстеги заколебалась. – Он приехал не один.

Они с Гараи переглянулись. Может быть, это она предаст нас? Она близка с женой и Гараи. Но и с Сулани тоже. Хотя и по-другому.

Мы вошли в дом и поднялись в большой зал. Журчал фонтан. Собрались все женщины и дети. Открылась дверь, вошла жена с дочерью Эсико. Они уселись на подушки чуть в стороне от остальных.

Мы ждали.

Он любил заставлять нас ждать. Наше время принадлежало ему. Зачем же ему входить в пустое помещение, если он того не хочет! А мы всегда должны быть доступны для него.

Женщины сидели, пили чай и разговаривали, а дети, играя, бегали вокруг. Если кто-то из детей приближался ко мне – ко мне с моей раздвоенной губой, – его мать тут же встревоженно окликала его. Орсеола сидела рядом со мной с отсутствующим видом, ничего не говоря. Я заметила Сулани – та стояла, как обычно, с прямой спиной, а позади нее Эстеги. Гараи присоединилась к Кабире, но они не разговаривали друг с другом.

Но вот страж распахнул золотые решетчатые двери, и тот человек вошел. За ним следовала юная девушка. Она была невысокая, едва ему до плеча, а ее волосы, черные, как ночное небо, доставали ей до щиколоток. Одета она была в красное платье до пола, прямое и без вышивок. На одном бедре большой ком – у нее нарост? Нет, ком свободно перемещался под тканью – стало быть, предмет. На остреньком личике горели огромные глаза.

Она была совсем молоденькая.

Моложе, чем была я, когда отец велел мне уйти.

Тот человек встал перед нами и улыбнулся, показав свои акульи зубы.

– Я ездил далеко, но наконец-то нашел то, что искал, – он указал на девушку, не прикасаясь к ней. – Вторая жена. Она подарит мне много сыновей, укрепив мое положение. Вчера, когда мы прибыли в Охаддин, я вступил с ней в брак.

Девушка взглянула на него с таким выражением, которого я не могла истолковать.

Я взглянула на Эсико. Лицо ее побелело, руки тряслись.

Рядом со мной Орсеола издала странный звук. Она смотрела прямо на незнакомку, полуоткрыв рот. На верхней губе у нее блестели бисеринки пота. Я положила ладонь ей на руку, чтобы не дать ей заговорить, привлечь к нам внимание. Чем скорее этот человек забудет о нашем существовании, тем лучше.

– Первая жена.

Кабира поднялась, подошла к мужу и низко поклонилась, ожидая указаний.

– Позаботься о том, чтобы Ионе дали все, что ей нужно. Отдай ей несколько твоих комнат. Необходимую одежду. Украшения.

Он небрежно взмахнул рукой.

– Все вот это.

– Будет сделано, мой господин, – ответила старая женщина, низко поклонившись. Никогда раньше я не видела ее такой покорной этому человеку. Вероятно, из-за дочери – что он оставил ей жизнь. Не наказал жену. Пока что.

Возможно, все это и есть своего рода наказание.

Не сказав больше ни слова, он повернулся и вышел из дайрахезина. Наложницы тут же начали возбужденно переговариваться. Новая жена! Такого никто не ожидал.

– Она же еще ребенок! – проговорила сидящая рядом со мной Орсеола. – Совсем ребенок!

И это была правда. Казалось, девушка так юна, что у нее еще не пришли кровотечения.

– Когда мы сбежим… он просто заполнит наши места совсем юными девушками.

Я цыкнула на нее, но она не обратила на меня внимания. Впрочем, никто, похоже, не слушал ее, все говорили наперебой.

– Его надо остановить! – Орсеола задрожала так, что я ощутила эту дрожь в собственном теле. – Его надо остановить!

– Он держит в руке смерть, – ответила я, провожая взглядом Иону.

Кабира повела девушку в свои комнаты. Вынудить ее потесниться, отдав часть своего пространства, – страшное унижение для такой женщины, как она.

– Ты сама мне об этом говорила. Мы ничего не можем сделать. Только спасти самих себя, если получится.

– Может быть, он и держит в руке смерть, – прошептала Орсеола, – но у меня есть сны.

* * *

О парусах первой заговорила Эстеги.

– Нам потребуется парус, – сказала она на следующую ночь.

Мы опять собрались в банях. Мы – те, кто собирался бежать. Эстеги мало что говорила по поводу побега с тех пор, как мы купили «Наондель». Лодка ждала нас в заброшенном лодочном сарае в Амеке, Эстеги даже сходила туда, чтобы убедиться – все так и есть. Я привыкла воспринимать ее как служанку. Человека, который приносит нам чай и сладости, опорожняет ночные сосуды или по нашему поручению продает на базаре украшения. А не как человека с собственными идеями.

– Так у «Наондель» нет парусов?

Она покачала головой.

– Нет. Моему двоюродному брату пришлось одолжить два паруса у рыбака, чтобы перегнать лодку вверх по реке, но потом хозяин пожелал получить их назад.

– Что известно рыбаку о покупателе лодки? – этот вопрос задала Сулани, наш стратег.

– Он думает, что мой брат купил ее для себя.

– А твой брат? Что думает он?

– Он думает, что у меня есть любовник. – Эстеги покраснела. – И что мы собираемся бежать вместе.

– Паруса нам нужны, – сказала я. – До Терасу далеко. Если грести, будет слишком медленно. Слишком тяжело для вас.

– Паруса, – проговорила Орсеола. – У нас есть лодка, но нет парусов.

Сулани посмотрела на меня.

– Каков хороший парус?

– Прочный. Легкий. Пошивщики парусов – весьма уважаемые ремесленники. Я умею плести сети, но шить паруса мне никогда не приходилось.

Эстеги подалась вперед.

– Ты знаешь, как выглядит хороший парус? Какой он на ощупь, как он движется?

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда я могу его сшить.

Откинувшись назад, она сложила руки на коленях. Сулани посмотрела на нее долгим взглядом, потом улыбнулась.

– Нам не из чего его сшить, – сказала Орсеола, но тут я рассмеялась.

– Ткань – единственное, чего у нас предостаточно в нашей золотой клетке. Посмотрите, чем мы окружены со всех сторон! Шелком! Шелковые подушки, шелковые шторы, шелковая одежда. У нас сколько угодно прочного, легкого как перышко шелка.

– Подушки слишком маленькие, – тут же заявила Эстеги, растирая пальцами левой руки пальцы правой, снова разминаясь перед тем, как начать шить. – Шторы получше. Может быть, мы сможем выпросить целый рулон ткани. На новые куртки.

– Ты же знаешь, мы больше ничего у него не можем попросить, – возразила я.

– Но мы знаем, кто может, – вставила Орсеола.

Мы переглянулись.

– Мы не можем посвятить ее в наш план, – заявила я. – Как мы можем просить ее об этом, не рассказав правду?

– Разрешите мне, у меня есть предложение, – вступила в разговор Эстеги. Она поднялась и стояла теперь рядом с Сулани, по-прежнему уважительно склонив голову, но казалось, что она уже больше чем служанка. – Мы можем попробовать спросить ее. Она готова помочь, пойти навстречу.

– Нам нужен шелк, – заявила я. – Без парусов «Наондель» все равно что птица с подрезанными крыльями. Пойду к ней завтра.

* * *

Я заслала вперед Эстеги. Могу ли я навестить новую жену, чтобы высказать ей свое уважение? Ответ последовал быстро: заходи. Так что я искупалась, тщательно вымыв себя. Использовала ароматические масла, чтобы скрыть запах рыбы и водорослей, никогда не покидавший меня. Вставив в чистые волосы гребень, я прошла через большой зал и далее по коридору к личным покоям, постучала в дверь комнат, которые теперь занимала Иона.

Эстеги открыла, и я вошла. Застыла на пороге. Комната была так непохожа на то, что я видела здесь. Голый каменный пол. Никаких разрисованных экранов или больших ваз. Ставни распахнуты навстречу весеннему солнцу. У задней стены – простой алтарь, нож, хлеб и камень на нем. На подушке сидела Иона, держа что-то на коленях. Что-то желто-коричневое с пустыми глазницами. Череп. Напротив нее сидела Гараи. Подняв глаза, она нахмурилась.

– Почему ты мешаешь нам, Кларас?

– Жрица, она моя гостья, – ответила Иона. Гараи осталась недовольна, но снова повернулась к Ионе и черепу.

Я подошла и села рядом с Гараи. В ее присутствии я не смогу изложить свою просьбу.

– Ты владеешь невероятно мощным предметом. С его помощью ты могла бы освободиться от своего господина.

Гараи не могла отвести глаз от черепа.

– Он не мой господин, – серьезно ответила Иона. – Он мой монстр, и в его руках моя смерть.

Гараи сидела молча. Потом поклонилась Ионе и поспешно вышла.

Я ждала, пока Иона заговорит со мной. Она была женой. Я – наложницей. Самой новой, самого низкого ранга.

Иона молчала. Смотрела на меня приветливо, но без всякого интереса.

Из соседней комнаты вышла кошка и залезла мне на колени. Начала мурлыкать, я погладила ее мягкие ушки. Череп в руках у Ионы смотрел на меня пустыми глазницами.

Жизнь и смерть.

– Ты чего-то хотела от меня? – наконец-то прервала молчание она.

Наконец я могла заговорить.

– Ухо визиря склоняется к тебе. Ты можешь попросить у него ткани? – выдавила я из себя. Не умно. Не хитро.

– Какой ткани? – проговорила Иона, водя пальцами по неровным зубам черепа. Он был очень маленький. Возможно, детский.

– Шелк. Нам его больше не дают. Мы больше не любимицы визиря. Как ты.

Я слышала, как у меня за спиной заерзала Эстеги, видимо, смутившись моей неуклюже изложенной просьбы. Но Иона смотрела на меня любезным и твердым взглядом. Потом повернула голову, словно прислушиваясь к чему-то. Кратко кивнула.

– Мне дали множество шелковой ткани, чтобы украсить свою комнату. Но я предпочитаю простоту. Эстеги, принеси рулоны из моей спальни.

Эстеги поклонилась и ушла за дверь. Я не могла отвести взгляда от черепа.

– Кто это?

Иона улыбнулась. Улыбка осветила все ее лицо.

– Мизра. Моя подруга и предшественница. Ей пришлось отдать жизнь монстру. Я жду своего часа.

– Ты хочешь умереть?

Я положила руку на живот. Почувствовала, как трепещет и бьется рыбка там внутри.

– Чтобы поддержать Вечный Круговорот. Жизни и смерти.

Она положила одну ладонь на Мизру как головной убор.

– Такова моя миссия. Другой у меня нет.

– Все мы умрем, – проговорила я. – Зачем делать это до того, как духи предков призовут нас?

– Я не знаю духов предков, – ответила Иона. – Вечный Круговорот требует жертв, чтобы подарить благосостояние многим.

– Моя миссия позаботиться об этом ребенке, – сказала я, указывая на свой живот.

Иона кивнула.

– Хорошо иметь миссию. Тогда знаешь, что все решения правильные, если они помогают тебе ее выполнить.

Вошла Эстеги, неся несколько рулонов шелка переливчатых цветов: в одних ткань была тонкая, как паутинка, в других плотная, так называемый грубый шелк. Предостаточно, чтобы сшить паруса. Я поблагодарила Иону самыми прекрасными словами, какие нашла, и много раз поклонилась. Она поднесла череп к щеке.

– Мизра говорит, что вам важно получить эту ткань. Выберите серо-зеленую, она меньше всего заметна в море.

Спотыкаясь, я вывалилась из комнаты. За мной вышла Эстеги.

Мы посмотрели друг на друга. Она помотала головой.

– Я ничего ей не говорила! – прошептала она. – Ты должна мне поверить!

Море. «Наондель». Ей что-то известно, но что? Может быть, это она предаст нас? Она близка к этому человеку. Она его не боится.

А этого человека стоит бояться.

Временами он по-прежнему приходил ко мне. Видимо, Ионы не хватало, чтобы утолить его страсти. Или же он не желал осквернять ее тем, что проделывал со мной. Сулани он тоже навещал. Я видела следы на ее теле и лице. Она никогда не жаловалась. Эстеги промывала ее раны и смазывала синяки нежными заботливыми руками.

После того как этот человек использовал меня, я желала, чтобы никто никогда не прикасался ко мне.

У нас имелось все необходимое для побега. Эстеги быстро орудовала иглой, и вскоре парус был готов. Дни, оставшиеся до ночи побега, утекали как песок между пальцами. Я решила, что мы убежим на пятый день после весеннего полнолуния. К этому моменту уже задуют южные ветра, но будет еще не слишком жарко. Готовый парус ждал у меня под кроватью. Наш маленький, но достаточный запас провианта хранился в забытой кладовой. Живот мой округлился, я двигалась медленно, но каждый раз ощущала изнутри толчки ребенка, я чувствовала, как они придают мне сил. Настала ночь перед полнолунием.

Ночь, когда все пошло вкривь и вкось.

Я проснулась от того, что мне надо было облегчиться. Теперь, когда ребенок так вырос, я часто просыпалась по ночам. Воспользовавшись ночным сосудом, я услышала шаги в большом зале. Открыв дверь, я вышла туда.

Орсеола стояла, глядя в фонтан. Ее часто приводили в дайрахезин ночью после того, как она соткала сны правителю. За решетчатой дверью я увидела фигуру стража. В эту ночь он всего один.

Я подошла к ней. Она даже не посмотрела в мою сторону. Стояла, уставившись на воду.

– Нельзя наносить вред спящему, – проговорила она так тихо, что мне пришлось податься вперед, чтобы расслышать. – Мать часто повторяла эти слова. Нельзя. Никогда.

Упав на колени перед фонтаном, она прижалась лбом к холодному постаменту.

– Он хотел летать, – прошептала она. – Так что я дала ему взлететь. Собрала все воспоминания, какие могла, о высоких горах и зданиях – ветер ему в лицо, бурное море внизу. Я ткала лучше, чем когда бы то ни было, маленькая колюшка. Глаза его слезились от ветра. Густые облака увлажняли ему кожу. Я сделала так, чтобы он не заметил отличия от состояния бодрствования. Его орлиные крылья взлохматил ветер, в ушах у него шумело, сильные порывы ветра швыряли его из стороны в сторону, так что он уже не знал, где верх, а где – низ.

Она схватила меня за плечо.

– Она такая юная! Совсем еще ребенок! Его надо остановить, маленькая колюшка, кто-то должен остановить его! Иначе он приведет сюда еще более юных девушек, когда мы отправимся в путь.

– О ком ты говоришь? И кто эта девушка?

Она рассмеялась, громко и надрывно, так что эхо пронеслось по пустому залу. Страж обернулся.

– Расходитесь по комнатам, – сказал он высоким юношеским голосом. – Быстро.

– Меня вызвали к правителю, – прошептала Орсеола, склонившись к моему лицу. – Мне не добраться до него, нашего врага, но я могу навредить ему через правителя! Если не будет того, кем он сможет управлять, то кто он тогда? В чем его сила?

– Орсеола, что ты сделала? – прошептала я.

Ее пальцы крепче сжали мое плечо.

– Он упал, маленькая колюшка, – выдохнула она.

Я услышала, как страж гремит ключами, и принялась трясти Орсеолу, желая вытрясти из нее безумие.

– Что ты наделала?

– Нашла все его страхи, звездочка морская. Все до единого, и вплела их в его сон, а в конце вплела воспоминание о том, как умерла в муках его мать, когда он был еще ребенком. Его я привязала своим самым красивым узлом. Форма его сна покачнулась, раз, другой, а в третий раз уже не выправилась. Я бросила в него его страх смерти. Он камнем упал в море!

Она тяжело дышала. Я услышала скрежет со стороны решетчатой двери, страж отпер ее и вошел внутрь. Громким эхом отдавались его шаги по каменному полу. Будь я готова, мы могли бы напасть на него, какой прекрасный случай! Но время еще не пришло. Мне надо было бы взять с собой Сулани. В руках у меня не было ничего, чем можно было бы оглушить стража. Но теперь я точно знала, что наш план сработает. Особенно, если нам повезет, и в ночь побега тоже будет всего один страж.

Орсеола застонала, на этот раз громко.

– Он больше не проснется, маленькая рыбка! Никогда, никогда.

Я поспешно поднялась. Страж уже приблизился к нам.

– Ее ум помутился. Я отведу ее в постель.

Не говоря ни слова, он взял Орсеолу за руку, и вместе мы потащили ее в кровать. Она не сопротивлялась. Страж нехотя оставил меня с ней, велев мне ложиться, как только она успокоится. Мои глаза все еще искали что-нибудь тяжелое, чтобы дать ему по голове. Но нет, неподходящая ночь. В следующий раз мне следует подготовиться получше.

– Самое запретное, – бормотала Орсеола. – Ссылка – недостаточное наказание для преступницы вроде меня. Мое родовое дерево должно быть срублено под корень и сожжено, чтобы не пробились новые ростки. Я нарушила все. Мать, прости меня, МАТЬ!

Она кричала и билась, и в конце концов я оставила ее одну, преисполненную ужаса.

Если она права. Если старик умер. Что теперь будет делать этот человек?

* * *

Орсеола действительно убила правителя. Но сделала это так ловко, что никто ее не заподозрил. Несколько лет она ткала ему сны, и почти никто не знал, чем она занята. Большинство думало, что она его наложница, любимица, которой поделился с ним визирь. Если сердце старика не вынесло их страстных объятий, то кто в том виноват? Никто. Он мирно заснул в собственной постели. Он давно пережил всех своих сверстников. Никто в Каренокои еще не достигал столь преклонного возраста. Он присоединился к своим предкам, к тому же довольно поздно.

Но визирь держал в руках смерть правителя. И знал, что кто-то забрал ее у него. Сама я этого до конца не поняла, но Эстеги мне все объяснила. Она работала здесь еще с тех пор, как была маленькой девочкой, и знала об Охаддине и дворцовых интригах больше, чем кто-либо из нас, заговорщиц.

С тех пор как погибли его сыновья, он относился ко всем с большим подозрением. То, что Эсико оказалась девочкой, еще укрепило в нем манию преследования. Теперь же, когда правитель умер не по его воле, когда он даже не знал, как это произошло, он совсем ума лишился. Увеличил количество стражей везде. Это были не евнухи, к которым мы привыкли, а солдаты с тяжелым вооружением, со шрамами на лицах, охранявшие все двери и окна во всех зданиях дворца. Осуществить наш план теперь не представлялось возможным. Путь к бегству был перекрыт.

У нас была «Наондель». Провизия и парус. Но возможности выбраться наружу больше не существовало.

Кабира

Мои сыновья умерли.

После смерти правителя Искан велел казнить всех его родственников мужского пола, поскольку был убежден, что это они стремились к власти. Даже детей. Даже тех, кто еще лежал на груди матери. Даже женщин, которых можно было заподозрить в том, что они носят детей от правителя. Никакой публичной казни. Но мы, живущие в Охаддине, слышали крики в тот страшный день, когда происходила бойня. Крики детей, которые внезапно обрывались. Крики матерей, которые не кончались. Слыша их, я не чувствовала ничего.

Мои сыновья умерли.

На следующий день плотный дым укутал Сад Вечного Покоя, золотую крышу дворца, весь Охаддин. Он велел сжечь все мертвые тела на одном из холмов к северу от города. Похороны им не полагались. Их просто уничтожат, им не будет дарована вечная жизнь среди предков.

В тот день над Охаддином повисли дым и мертвая тишина. Никто не разговаривал. От дыма смолкли даже птицы.

Мои сыновья умерли.

В тот день Орсеола сошла с ума. Она всегда была переменчива, но теперь она провалилась в бездонное безумие. Стражи дайрахезина привязали ее к постели, чтобы она не нанесла себе урон, а Гараи насильно отпаивала ее успокаивающими отварами.

Я догадывалась, почему она так мучается.

Мои сыновья умерли.

Искан пришел ко мне на следующий день после Дня Сожжения. Он давно не посещал меня – с тех самых пор, как Эсико рассказала о себе всю правду. Эсико была у меня, когда он без всякого предупреждения вошел в мои комнаты. Я тут же упала на колени, склонившись лбом до пола. После секундного замешательства Эсико последовал моему примеру. Она не привыкла вести себя так, как полагается покорной женщине. На ней была женская одежда, так велел ее отец, но волосы у нее еще не отросли, и я все еще не могла привыкнуть, что она одета как девочка. Она изменилась. Стала скрытной. Не выходила из наших комнат. Я предпочитала видеть ее рядом с собой. Как можно ближе. Все, что угодно, только бы мне не потерять этого последнего ребенка. А Эсико сидела и ждала, когда отец снова призовет ее к себе, сделает своим доверенным лицом, своим ближайшим советником.

С тех пор как он узнал правду, он ее к себе не звал.

– Встань.

Я покосилась на Искана. Он обращался к Эсико, не ко мне. Она села на пятки и вся в ожидании смотрела на отца. Он сморщился от отвращения.

– С этими короткими волосами ты выглядишь как маленький уродец. Почему ты не носишь цепочек? Десять, чтобы показать, что ты из дома че. Не показывайся на людях, пока не отрастут волосы.

У Эсико был такой вид, словно он плюнул ей в лицо. Он повернулся ко мне. Смотреть в его черные глаза было все равно что заглянуть в царство смерти. Я подумала, что если долго смотреть в них, можно услышать крики всех, кого он убил.

– Она во всех отношениях как женщина? Между ног все на месте?

– Да, – ответила я. – Разумеется.

Это были первые слова, которые я сказала Искану с тех пор, как он убил моих сыновей.

Он фыркнул.

– Кто знает, как ей навредило то, что ее воспитывали как мальчика. Пройдет время, прежде чем Иона подарит мне наследника. Анджи показал мне это. Но у нее есть кое-что еще более дорогое для меня. Когда я доберусь до этого, никто уже никогда не застанет меня врасплох. А до того я должен укрепить свои позиции. Уничтожить последнее сопротивление. Не останется никого, кто сможет угрожать мне. Иначе может произойти непредвиденное. Я понял это, когда умер правитель. Теперь, когда правителя нет, я должен править вместо него.

Он улыбнулся. В этой улыбке не было ни радости, ни тепла.

– На это заговорщики не рассчитывали. Они подарили мне власть как подарок на блюдечке. Но мне нужен кто-то рядом со мной. Эсико будет выдана замуж, как только приобретет приличный вид. Я вовсю ищу подходящего мужа. Кого-нибудь, кто сможет занять место Корина. Человека, полностью преданного мне.

– Но я предана тебе, отец! – воскликнула Эсико.

Я охнула. Нельзя сердить его. Он способен на все. Ведь она больше не его сын. Однако Эсико этого не понимала.

– Я служила тебе верой и правдой, ты слышал мои советы, я все знаю о твоем королевстве. Знаю все об Анджи! Отец, прошу тебя, разреши мне снова посещать Анджи. Позволь мне показать тебе свою ценность.

Искан медленно повернулся к ней, внимательно оглядел ее, не выказывая никаких чувств.

– Ты солгала своему отцу и господину. Не говори со мной о преданности. Вообще не смей говорить со мной. Тебе невероятно повезло, что ты по-прежнему жива. И только потому, что у тебя есть конкретное предназначение. Тебя выдадут замуж.

Он окинул ее равнодушным взглядом. Я вспомнила, как он носил ее на плечах, – в те времена, когда считал ее своим сыном.

Он повернулся и ушел. Эсико сидела неподвижно, глаза ее заполнились слезами. Я не видела ее плачущей с тех пор, как ей было четыре года.

– Мы не можем ожидать ничего большего, – сказала я ей. – Брак – удел каждой женщины. Может быть, он найдет кого-нибудь, кто живет не очень далеко. Так что мы сможем чаще видеться.

От одной мысли о том, что я не смогу видеть Эсико каждый день, меня охватывало отчаяние.

Эсико повернулась ко мне.

– А я ожидаю большего! – крикнула она. – И во всем виновата ты! Четырнадцать лет я училась ожидать большего! Я была сыном визиря! А теперь ты требуешь, чтобы я стала как ты. Женщиной! Женщиной, которая ничего не хочет, ничего не знает, ничего не делает!

Она зло плюнула – плюнула на пол у моих ног и убежала в свою комнату.

* * *

Анджи подарил Искану свою силу. Анджи помог ему осуществить все ужасные преступления, которые он совершил. Анджи отнял у меня дочь – с самого начала; еще когда Эсико жила в моем теле, в ее жилах уже текла сила источника. Моя дочь всегда больше прислушивалась к источнику, чем ко мне. Анджи заведет Искана как угодно далеко. Он может похитить мою дочь или убить ее. Этого я не могу допустить.

Должно быть какое-то средство отнять у Искана эту власть.

Без нее он стал бы обычным мужчиной. Старым мужчиной. Ослабла бы хватка, которой он держал Эсико. Наконец-то она увидела бы его настоящим и снова стала бы моей. Как я задумывала с самого начала, с того вечера, как заманила Искана к себе в постель.

* * *

В ту ночь я проснулась от запаха дыма.

Сперва я подумала, что мой нос мучают остатки дыма сгоревших тел. Потом открыла глаза и увидела, как на стене моей комнаты танцуют отсветы огня. Я вскочила и кинулась к окну.

Горел дворец Тишины. Дом, где жили наложницы правителя и все его дочери, пережившие резню.

Эсико пробежала мимо меня к двери. Натянув куртку, я последовала за ней. В дайрахезине раздавались голоса, беготня, крики ужаса.

Эсико подбежала к решетчатой двери перед лестницей. Там стоял единственный страж, один из новых, набранных из старых вояк. Она обратилась к нему по имени.

– Барадо, брат по оружию, открой эту дверь.

Он покачал головой.

– Мне жаль, сестренка. Слово визиря нерушимо.

– Где визирь?

– Никто не знает.

Ему не удалось скрыть свою тревогу.

– Кто же тогда руководит тушением пожара, Барадо?

Эсико продолжала обращаться к нему по имени, напоминая ему о тех узах, которые их связывали.

– Я не знаю, Ор… сестренка. Почти все стражи там, пытаются потушить огонь.

Для внешнего мира Орано оставался сыном визиря, но стражи дайрахезина знали правду, поскольку видели его в женском одеянии. Я не знала, что сказал им Искан. Возможно, ничего. Он ни перед кем не должен объясняться.

– Кто-то должен взять на себя командование, Барадо. И ты прекрасно это знаешь. Кто-то должен возглавить работы. Давно ли мы с тобой вместе выходили на поле боя, – настойчиво продолжала Эсико. Она не просила, не умоляла. Говорила решительно и сдержанно. Прирожденный лидер. – Бок о бок натягивали наши луки. Все, кто может, должны помочь в тушении огня. И ты тоже. Я буду руководить тушением, вы последуете за мной. Если произойдет самое ужасное, если огонь перекинется на другие здания… ты ведь не хочешь отвечать за то, что все женщины визиря сгорели заживо?

«Как горят сейчас заживо женщины и дети правителя», – подумала я. Взглянула на дочь. Высокая и прямая, она стояла перед стражем, который разглядывал ее. Не проронив больше ни слова, он достал ключ и отпер дверь. Только теперь я обратила внимание, как одета Эсико, – в прежней одежде Орано. Синяя куртка, белые брюки, высокие сапоги.

Она обернулась ко мне.

– Мать, если огонь будет угрожать этому зданию, я хочу, чтобы ты увела всех женщин и детей в безопасное место.

Я кивнула.

Ничего мне больше не сказав, она унеслась вниз по лестнице.

Я огляделась. Большой зал был пуст.

Ни секунды не колеблясь, я проскользнула в открытую дверь. Без сопровождения – впервые с тех пор, как Искан велел построить этот дворец. Сбегая по лестнице в сад, я вспомнила, что мне привиделось, когда умерла Лехан. Мне явился образ этого здания, тех женщин, которые жили в нем. Тогда я ничего о них не знала. Потом же они стали моими единственными спутницами в долгие годы неволи. Эсико рассказала мне о них все, что знала.

Мне было все равно, выживут они или умрут.

Гараи

Долго готовилась я к кровавой луне. Звезды показали мне, что она скоро наступит. Мать научила меня читать знаки. Это момент времени, когда сила луны мощнее всего и она притягивает к себе силу Земли. Она лежит на поверхности, и все жертвы, приносимые тогда, действеннее, чем в любое другое время. Я ощущаю это в себе. Все мои позвонки поют от силы. Давно мне не доводилось бродить среди деревьев зимил, Искан запретил нам выходить, но теперь, когда настала ночь, я все равно их чувствую. Если я начну танцевать лунный танец, мои ноги превратятся в их корни, я смогу протянуть их вглубь земли и почувствовать, как во мне кипит сила. Мои корни спускаются в самые глубинные притоки источника. Он зовет меня. Пока я сижу и пишу это, при свете единственной свечи, зов становится все сильнее. Кажется, я не только ощущаю зов во всем теле, но и слышу его, как тревожный гул. Воздух в моей комнате становится все тяжелее, должно быть, это сила заполняет и сам воздух. Пахнет… дымом?

Я поднялась и выглянула в окно. Увидела дым. Услышала крики людей. Дворец Тишины весь объят пламенем.

Источник зовет меня.

Я достаю нож, который спрятала после приема пищи и долго точила, так что он стал таким же острым, как жертвенный нож матери, хотя он не из обсидиана. Мне выпала возможность. Если я найду хоть одну открытую дверь, то проберусь к источнику и принесу еще одну жертву – большую жертву. Жертвоприношение при кровавой луне источнику силы – такому мощному, как тот, что есть здесь, в Охаддине, – сделает меня жрицей, такой же сильной и мудрой, как мать. Или даже еще сильнее. Нельзя терять времени. Свои записки я заберу с собой. Может статься, что после этого жертвоприношения я уже не вернусь, и не хочу, чтобы кто-то нашел эти бумаги. Тепло одеваюсь для холодной ночи. Я готова.

Кларас

Меня разбудила Эстеги. Я спала крепким сном. Мне понадобилось много времени, чтобы вынырнуть на поверхность. Она стояла, склонившись надо мной, с лампой в руке.

– Дворец Тишины горит, – сказала она. – Дверь не заперта.

Я села в постели.

– Мы сбежим? Прямо сейчас?

Она кивнула.

– Я разбудила Сулани.

Она беззвучно вышла из моей комнаты.

Поспешно одеваясь, я подумала об Орсеоле. Понимала, что она станет нам обузой, что ее придется тащить за собой. Она может потянуть нас всех на дно. Но иногда нужен груз. Без него сети бы всплыли. И она помогла мне найти «Наондель».

Тонкой веревкой я привязала парус к своему телу. Вошла Сулани, одетая и серьезная. За ней вошла Эстеги, поспешно бросая в мешок лампы, масло, огниво. Вокруг талии и на плечах у Сулани было несколько мотков веревки. Хорошо. Они восприняли мои слова. К тому же я увидела у нее в руке нечто блестящее и острое.

Я указала пальцем.

– Оружие?

Она подняла над головой большой нож.

– Эстеги удалось пронести его сюда для меня. Воин не идет в бой без оружия.

В это мгновение я порадовалась, что не сбежала одна.

– Мы можем спуститься по лестнице, – негромко проговорила Эстеги. – Сначала в кладовку. А потом?

Она взглянула на меня и Сулани. Я не знала, как мы выберемся с территории дворца. После нашего плана напасть на стражей я не придумала ничего дальше. Но тут Сулани засунула нож за пояс.

– Через крышу пагоды над источником. С нее мы переберемся на стену. У нас есть веревки.

Я положила ладони на живот.

– Я помогу тебе, – проговорила она. – Другой дороги нет. Все ворота под охраной. Вы обуты?

Я не поняла, о чем на спрашивает.

– Нам придется преодолеть в темноте долгий путь и очень быстро. Мы не можем идти босиком, слишком опасно.

Я показала свои ноги в сандалиях. Эстеги свои. Сулани кивнула в знак одобрения. Свои волосы она заплела в маленькие жесткие косички и стянула сзади в узел, чтобы они не мешали ей.

– Орсеола? – спросила Сулани.

– Ее мы должны взять с собой.

Выйдя из моей комнаты, мы заглянули в большой зал. Там собрались другие наложницы, некоторые с грудными младенцами на руках. Они стояли у окон. В их глазах отражалось зарево пожара. В нашу сторону они не смотрели. Я поспешила в комнату Орсеолы. Та сидела на кровати, скрестив ноги.

– Прочь-прочь-прочь, – монотонно бубнила она.

Вытащив ее сандалии, я расправила ее ноги и стала обувать ее, пока она равнодушно бормотала «прочь-прочь-прочь». Я надела на нее теплую куртку и прикрепила ей на спину ее шкатулку с драгоценностями. В комнату заглянула Сулани.

– Ты справишься?

Я кивнула. Вывела Орсеолу из комнаты. Увидев через окно языки пламени, она остановилась.

– Ловцы снов! – отчетливо произнесла она. Эстеги поспешила в ее комнату, потом вышла и показала ей свой мешок.

Сулани пошла вперед. Я следовала за ней, ведя за руку Орсеолу, Эстеги замыкала шествие. Никто не обратился к нам, когда мы покинули большой зал, свернув в коридор. Там было темно. Отчетливо ощущался запах гари.

– Хрусть-хрусть, – проговорила Орсеола. – Сны превращаются в дым.

Сулани прижала руку к решетчатой двери. Та открылась. Бросив взгляд вниз по лестнице, Сулани сделала нам знак рукой следовать за ней. Я бросила последний взгляд назад. Остальные женщины все еще стояли у окон. Фонтан смолк. Воздух заполнился дымом. Вслед за остальными я спустилась вниз по лестнице, боясь дышать. Опасалась, что Орсеола нас выдаст. Думала о том, как поступят стражи. Что сделает тот человек. Так долго я размышляла о побеге, мечтала и строила планы. Теперь мне казалось совершенно невероятным, что мы действительно тронулись в путь.

Мы достигли нижнего этажа. Эстеги провела нас по коридорам, по которым я никогда раньше не ходила, – узким, темным и запутанным. Здесь жила прислуга. Нам никто не встретился. Видимо, все были заняты на тушении пожара.

Открыв какую-то дверь, Эстеги попросила нас подождать. Через некоторое время она вернулась с двумя мешками. Из одного достала кожаные мешочки с водой. Мы привязали их вокруг бедер, я прикрепила один Орсеоле. Сулани вскинула мешок на плечо, но тут Орсеола засмеялась.

– Боевая лошадь стала вьючным ослом!

Сулани взглянула на нее.

– Это верно. Я не смогу драться, если буду сильно нагружена поклажей.

Не говоря ни слова, Эстеги протянула ей свой маленький мешочек, а себе взяла тяжелый.

Мы продолжали наш путь. Вышли через маленькую дверцу в сад. Здесь запах дыма ощущался еще явственнее. Дворец Тишины напоминал пылающий факел. Наверняка сгорит дотла. Между деревьями метались фигуры, волоча воду ведрами из ручья, пруда и фонтана. Слышны были голоса, мужские и женские.

Пригнувшись, мы побежали прочь. Тень деревьев скрывала нас. Кусты царапали мне ноги. Мне приходилось тащить за собой Орсеолу. Из-за этого я шла медленно, но Сулани дожидалась меня. Она бежала впереди, пристально озираясь вокруг, поднимала ладонь, заставляя нас ждать, потом снова кидалась вперед. Я слепо следовала за ней. Так я и чувствовала: доверилась этой совершенно чужой мне женщине, как слепой доверяет своему поводырю.

Мы подошли к зданию пагоды в северной части сада. Калитка стояла нараспашку. До меня донеслись голоса. Сулани сделала нам знак подождать и проскользнула вперед. Притянув к себе Орсеолу, я прижалась к стене здания. Эстеги опустила на землю тяжелый мешок. Клочья сажи опускались вниз, словно черные снежинки.

– Там Кабира и Эсико, – шепнула Сулани, вернувшись к нам. – И Гараи с ними.

– Что будем делать? – шепнула я в ответ, не сводя глаз с крыши пагоды. До нижнего края я смогла бы дотянуться, если кто-нибудь меня подсадит. Живот тянул меня вниз. Я задыхалась. Если мы начнем карабкаться на крышу, они нас точно услышат. – Подождем?

– Такой возможности нам больше не представится, – нахмурилась Сулани. – Мы должны бежать сегодня ночью.

– Я пойду туда, – заявила Эстеги. – Они меня знают. Я поговорю с ними. Они не станут нам мешать.

Однако голос ее звучал не очень уверенно. Сулани посмотрела на нее долгим взглядом, потом кивнула.

– Мы будем ждать здесь.

Эстеги скрылась в воротах.

Кабира

Оставаясь незамеченной, я добралась до Дома Покоя. Все стражи были заняты тем, чтобы носить воду или пытаться что-то спасти из Дворца Тишины. Двери дворца стояли нараспашку. Я не знала, где библиотека, только то, что она на первом этаже. Подергала многие двери – одни были закрыты, другие вели в пустые комнаты. Мои шаги по мраморному полу отдавались громким эхом. Сердце мое отчаянно колотилось. Я не решила, что собираюсь делать в библиотеке. Перерыть все тайные свитки, ища что-нибудь, что спасло бы Эсико? Спасти самое ценное, на случай если огонь перекинется и на это здание? Найти что-то такое, что навсегда отнимет у Искана всю его власть?

Я и сама не знала.

Последняя дверь оказалась заперта, и тут я поняла, что это и есть нужная дверь. Эсико рассказала мне, где Искан хранит ключи: в шкатулке в своей спальне на верхнем этаже.

Вернувшись по коридору, я нашла лестницу. Вытерла вспотевшие ладони о брюки, прежде чем тронуться вверх. Тут раздались звуки: звон, глухие удары. Они доносились сверху. Я заколебалась – идти ли дальше? В тот момент, когда я остановилась, передо мной на лестнице возникла фигура. Это был мужчина в кожаной кольчуге, который двигался спиной ко мне, волоча за собой что-то тяжелое.

Мгновенно слетев вниз, я спряталась за открытой дверью. Через щель мне видна была лестница. До меня донеслись стоны и глухие удары, потом мимо меня прошел страж, тащя за собой тяжелый мешок. Это был вор, воспользовавшийся моментом, пока везде царил полный хаос. Смело, но глупо. Искан все равно разыщет его, где бы тот ни спрятался.

Это заставило меня понять, что он найдет и меня. Пока ему помогает Анджи, от него не скроешься.

Едва страж исчез за дверью, я поспешила наверх. Комнаты Искана занимали весь верхний этаж – целая анфилада комнат, которые при первом взгляде казались убранными строго, почти по-спартански. Но я знала, сколько стоят эти вазы и эти старинные расписные ширмы. Он собрал коллекцию, достойную правителя страны, но, поскольку ценность заключалась не в блеске золота и драгоценных камней, мало кто понимал, какие богатства хранятся здесь.

Я заподозрила, что вор собрал в мешок простые вещи, типа серебряных подсвечников и прочей ерунды. Почти бегом продвигаясь из комнаты в комнату, я очень опасалась, что к нему в мешок угодила и шкатулка с ключом. Но, войдя в спальню Искана, тут же увидела ее на столике у кровати: простую деревянную шкатулку. В ней лежал один-единственный ключ.

Вскоре я сбежала по лестнице и вошла в библиотеку. Эсико и Сонан очень подробно мне ее описали. Нетрудно оказалось найти полки с самыми загадочными свитками – с теми, где хранили тайные знания, которые Искан приберег для себя. Я стояла и смотрела на свитки, пытаясь понять, который из них мне сейчас более всего необходим, когда скрежещущий металлический звук прорезал шум от пожара.

Я кинулась к окну, выходившему в сторону сада и пылающего дома. Казалось, пожар распространился теперь и на Храм Мудрости, стоящий рядом. Но между дворцом правителя и Домом Мира находилась тюрьма, построенная Исканом для Анджи. Звук, который я услышала, – это звук открывающейся калитки. Из окна я ничего не могла разглядеть, однако была уверена: кто-то только что отпер ее.

Я огляделась. Заметив кожаную сумку, положила в нее наиболее драгоценные свитки. Те, про которые я знала, что даже сам Искан не сумел их расшифровать, – в некоторых из них хранились сведения об источниках силы. Я знала, что копий он не снимает. Для этого он слишком подозрителен. Запихнула в сумку столько, сколько поместилось, хотя слышала, как кое-где бумага трещит и рвется. В тот момент я не думала, что сохраню их. Мне скорее рисовались пламя, горящая бумага, месть. Но прежде всего я думала об Анджи.

Пока я поспешно шла через Сад Вечного Покоя в сторону источника, меня обогнали несколько человек. Никто не пытался меня задержать, все были слишком заняты – кто-то тушил огонь, кто-то спасался от огня, кто-то помогал пострадавшим. Я тоже почти бежала – со стороны это могло выглядеть так, будто я тоже участвую в тушении. Добравшись до стены, окружавшей Анджи, я увидела, что калитка открыта. Подбежав к калитке, я проскользнула внутрь.

Как же давно я не навещала источник. Остановившись у двери, я сделала глубокий вдох. Здесь пахло как прежде. Сырость, влажная земля, гниющие листья. Но из-за стен, которыми Искан окружил источник, запах стал насыщенным, воздух казался почти затхлым. Стены были непростые: золотые барельефы с изображениями гор и диких животных. Пол выложен мраморной мозаикой. По стенам небольшого круглого зала висело несколько зажженных фонарей, их свет отражался в золотых стенах. Теперь я заметила, что в крыше пагоды наверху есть отверстие, забранное решеткой. Должно быть, Искан сообразил, что не может разлучить Анджи с луной, если хочет читать в воде будущее. Отсветы пожара слабо доносились и сюда, но они меркли на фоне ослепительного сияния луны.

На краю источника, опустив руку в воду, сидела Эсико. Я медленно подошла к ней. Остановилась и впервые за тридцать пять лет заглянула в черную воду Анджи.

Все равно что заглянуть в колодец потерь.

Все разом снова накрыло меня, как волной. Мать, отец, брат и сестра, чьи лица, казалось, давно ускользнули из моей памяти. Трое моих сильных, красивых сыновей. Все, кто умер от руки Искана при посредстве Анджи. Я упала на колени, скорбь сдавила мне грудь так, что я не могла стоять. Слезы мои закапали в воду, я рыдала так, как не плакала с тех пор, как Искан отнял у меня Корина. Эсико неподвижно сидела рядом, не говоря ни слова. Когда немного успокоилась, она протянула мне серебряный ковш. Заполнив его водой, я выпила.

Сила Анджи растеклась по моему телу. Словно расплавленное серебро потекло по жилам – опьяняющее вино, соки молодости. Я почувствовала, как отступили прожитые годы. Никогда прежде не испытывала я такого сильного чувства от воды Анджи в полнолуние. Выпрямив спину, я вдохнула полной грудью.

– Сегодня кровавое полнолуние, – пояснила Эсико, указывая на зарешеченное окошко. Луна над нами казалась красной, как вино. Как кровь.

– Мне никогда раньше не доводилось такого испытывать. Что-то происходит с водой Анджи. Источник рассказывает о будущем яснее, чем когда-либо.

Снова обратив взгляд к поверхности воды, я увидела, что в ней отражается красная луна. Увидела свое лицо и лицо дочери – как мы отдаляемся друг от друга, все дальше и дальше, и вот уже нас разделяет целый океан. Я увидела женщин из дайрахезина, работающих бок о бок. Мимо проплывали другие образы, искаженные, трудные для понимания. Угроза, разрушение. Нечто новое, рождающееся из праха. И тут я отчетливо увидела одну картину: Эсико на троне правителя, вся Каренокои у ее ног.

Вздрогнув, я подняла на нее взгляд.

– Тебе трудно истолковывать образы Анджи, – мягко проговорила она. Таким тоном она не обращалась ко мне с тех пор, как была совсем маленькая. – Для меня же все предельно ясно.

Я испытала лишь безграничный страх. Неужели Анджи утащит Эсико в пучину безумия, как Искана? Не начнет ли она убивать и травить, как он, ради достижения своих целей?

– Эсико, пообещай мне, что ты не будешь пить черную воду, уаки, поклянись мне! – Шагнув к ней, я схватила ее за руки. – Этот источник принес только смерть и страдания. Его надо заложить камнями, чтобы никто никогда больше не добрался до него!

Эсико выпрямила спину, бесследно исчезла мягкость в ее осанке и голосе.

– Мать, я не отец. Я использую источник правильно. Для того, для чего он предназначен. Видела бы ты себя – после одного ковшика воды ты помолодела на несколько лет. Стала молодой и крепкой. Что в этом плохого?

– В старении нет ничего противоестественного, – проговорила я и, не успев сдержаться, продолжила: – Я хотела бы состариться быстрее, чтобы умереть и забыть все страдания, всех тех, кого я любила и кого отняли у меня. Неужели ты уже забыла своих братьев, Эсико? Забыла, как они любили тебя и возились с тобой, своим младшим братом?

– То, что они умерли, не вина Анджи. – Эсико отвернулась от меня, сложив руки на груди.

– Ты так считаешь? Искан переоценил могущество источника, это верно, вина лежит на нем. Но его мания величия пошла от источника.

Я подняла лицо к красной луне, пытаясь сдержать слезы.

– У тебя должны были быть сестры, знаешь ли ты об этом, Эсико? Много сестер. Но Искан отнял их у меня при помощи силы Анджи. Убил их всех. Поэтому я скрыла твой пол и сделала тебя своим сыном, Эсико. Чтобы спасти тебя от смерти.

– Это неправда! – выпалила Эсико. – Перестань, мать!

– Загляни в источник, – ответила я. – Посмотри сама.

– Нет! Все это глупые выдумки. Я не намерена осквернять ими Анджи.

– Посмотри! – крикнула я и, положив руку ей на затылок, попыталась повернуть ее лицо к поверхности воды. – Посмотри сама, лгу ли я!

Кто-то прикоснулся к моей смерти. Схватил ее железной рукой. Не притянул ближе, но и не отпускал. Казалось, чья-то рука сжала мое сердце.

Я стала ловить ртом воздух. Мои глаза встретились с глазами Эсико. Она посмотрела на меня – сперва сурово, потом упрямо.

– Это невозможно, – прошептала я. – Сейчас вода не уаки.

– Я выросла с водой Анджи в жилах. Играла на его берегу, считывала будущее каждое полнолуние. Я умею такое, чего не умеет никто. Даже отец.

В эту минуту в открытую калитку кто-то вошел. Эсико отпустила мою смерть, и мы обе поспешно поднялись.

Вошла Гараи. Ее длинные светлые волосы сияли в свете луны, как белый огонь. Внезапно я вспомнила о мире за пределами Анджи, о криках и стонах, треске огня. А вдруг мы окажемся в западне, окруженные огнем? За себя я не волновалась, но Эсико…

– Как там? – спросила я. – Что с огнем?

– Они почти подчинили его себе, – ответила Гараи.

Остановившись, она засучила левый рукав. Внимательно оглядела шрамы. Я увидела у нее на внутренней стороне руки множество шрамов, некоторые серебристые, почти не заметные при слабом свете, но один гораздо темнее остальных.

– Хорошо, – проговорила Эсико, обращаясь скорее к ней, чем ко мне. – Я отдала приказ всем стражам и слугам помогать в тушении пожара.

Вот почему во всех зданиях было так пусто. Тут у меня мелькнула одна мысль.

– Где Искан?

Эсико отвернулась.

– У Дворца Тишины.

– Он и поджег.

Я посмотрела на дочь, она не ответила. Этого было более чем достаточно, чтобы подтвердить мои подозрения.

К нам подошла Гараи. Встав на колени у источника, зачерпнула ладонью воды и выпила. Я снова повернулась к Эсико.

– Разве ты не видишь? Искан лишился ума, ослеплен безумием власти. Он готов на все, способен убить сколько угодно людей, чтобы добиться своей цели. Ты ведь видела эту правду в Анджи, Эсико, моя единственная дочь?

Некоторое время она молчала.

– Когда ты впервые встретила отца, каким он был?

– Самовлюбленным. Готовым на все, чтобы получить желаемое. Он считал, что все завидуют ему, и что он лучше и выше остальных.

– Вот видишь! – Она повернула ко мне лицо, взглянула почти умоляюще. – Он всегда был таким! Но я не такая, мать, разве ты не видишь? Я не отец.

Мне хотелось протянуть руки и обнять свою прекрасную, сильную, мудрую дочь. Но я ощущала только одно – как она железной хваткой держала мою смерть.

Настала моя очередь отвернуться. И тут я увидела человеческую фигуру. Словно темная тень, в калитку прошмыгнула Эстеги и подошла прямо ко мне. Не кланяясь. Стоя с прямой спиной, она взглянула мне прямо в глаза.

– Я принимала двух твоих детей. Помогала тебе. Хранила твои тайны как свои. Ты доверяешь мне?

Я с изумлением смотрела на служанку Эстеги. На женщину Эстеги. В свете луны она была совсем не похожа на себя.

– Я никому не доверяю, Эстеги. Но тебе я доверяю не меньше, чем своей дочери или Гараи.

Произнеся их имена, я вдруг поняла: это единственные близкие мне люди на всем свете. Я покосилась на Гараи. Бормоча что-то себе под нос, она держала нож над своим левым запястьем. До сих пор я не осознавала, что она – мой единственный союзник против Искана, против дайрахезина, против всего мира. Больше, чем Эсико, которая всегда была ближе к отцу, чем ко мне.

Гараи и Эстеги – вот два человека, всегда бывшие рядом.

Обдумав мой ответ, Эстеги кивнула.

– Для нас это хорошо, – ответила она. Потом повернулась к Эсико. – Ты позовешь на помощь? Призовешь стражей, увидев нечто непривычное?

Эсико указала на меня, Гараи и Эстеги.

– Я что, кого-то позвала? За кого ты меня принимаешь?

Эстеги повернулась и выбежала наружу. Вскоре она вернулась с тремя другими женщинами. Сулани, Кларас и Орсеола. Все они несли мешки, веревки и тюки. Я невольно рассмеялась.

– Что за зрелище! Что же вы такое задумали?

Сулани замерла. Потом подошла ко мне и склонилась к моему лицу.

– Мы покидаем это проклятое место, – проговорила она сквозь зубы. – Нам надоело, что с нами тут обращаются как со скотом.

– Далеко вы не уйдете, – я покачала головой. – Как четыре одиноких женщины смогут убежать от власти и безумия Искана?

– У нас есть план.

Сулани тронула пальцами нечто, висевшее у нее на поясе, и тут я увидела, что это.

– Нож, украденный на кухне? Это ваш план? Ваше оружие?

– Что ты знаешь про наш план? – проговорила Сулани, не спуская с меня глаз. – Что ты знаешь о том, на что мы способны?

– Сулани.

В устах Эстеги это слово прозвучало как молитва. Как нежнейшее прикосновение. Единственное слово заставило Сулани шагнуть в сторону. Эстеги посмотрела на меня взглядом свободной женщины и обратилась ко мне по имени, словно мы с ней ровня.

– Кабира, мы готовились к побегу давно. У нас есть лодка.

Кларас сделала движение, словно желая помешать ей, но Эстеги покачала головой.

– Кабира пленница, как и мы. И Гараи.

Она заговорила громче, чтобы вовлечь в разговор Гараи, но та по-прежнему сидела с ножом в руках и шептала заклинание.

– Возможно, ты не видишь эту золотую клетку так, как мы, Кабира. Но она существует. И ты можешь стать свободной.

– Свободной? – Я рассмеялась и сама услышала, каким горьким и подстрелянным прозвучал мой смех. – Свободной? Свободы не существует, Эстеги. По крайней мере, для меня. Я не могу освободиться от того, что держит меня здесь.

– Существует, Кабира. – Она положила ладонь мне на руку. – Существует свобода, и для тебя тоже.

Я покачала головой. Стряхнула с себя ее руку. Отвернулась к источнику, перед которым стояла коленопреклоненная Гараи, и провела рукой по своим щекам.

Гараи резанула ножом по коже. Появилась темная черта. В воды Анджи закапала кровь.

И Анджи ответил.

Кларас

Мы все почувствовали это. И те, кто пил воду источника, и мы, кто никогда ее не пробовал. Волна силы налетела на нас, распространяясь внутри. Орсеола покачнулась. Я поймала ее, не дав ей упасть. Это было похоже на шторм – гигантская волна накрыла нас с головой, затопив нас своей силой, а потом ушла, оставив нас, как рыбок на берегу, хватающих ртами воздух.

С этого момента все мы перестали быть прежними. Я почувствовала ее в себе – эту силу, которая полностью овладела мной. Теперь я смотрела на все совершенно по-другому. Увидела, какая сила таится в воде источника – так же отчетливо, как то, что кровь красная. Оглядев других женщин, я поняла, что эта сила передалась и им, хотя и по-разному.

Гараи поднялась. Теперь мне показалось, что она вся буквально светится изнутри. Заткнув нож за пояс, она посмотрела на меня.

– Я поеду с вами. Меня здесь больше ничто не держит.

– У нас не хватит провизии еще на одного, – ответила я.

– Я могу поголодать. Куда вы направляетесь?

Она подошла ко мне. Ее шаги были пронизаны эхом той силы, которую мы все почувствовали. Своими новыми глазами я видела, что в ней эта сила превратилась в запасное пылающее сердце. Она и вправду обрела силу жрицы. За ее спиной о чем-то негромко переговаривались Кабира и Эсико. Сулани с сомнением оглядела Гараи.

– Ты старая. Нам предстоит долгий путь.

Гараи рассмеялась – кажется, то был первый смех, какой я услышала в Охаддине, в котором не звучало ни капли горечи.

– Я смогу продержаться без воды и еды дольше, чем ты, воительница. Знаю больше о силе земли и воды, чем ты, Кларас. И я знаю больше о целительстве и рождении детей, чем Эстеги.

Она указала на мой живот.

– Я тебе пригожусь.

– Это правда, – проговорила Эстеги. Взглянув на нее, я увидела, что ее руки как бы светятся. Руки, умеющие работать и создавать. – Она знает обо всем этом больше, чем кто-либо другой. Она сможет вылечить нас, если мы заболеем. Путь долог.

Я сдалась.

– Пусть будет так. Тебе придется принимать у меня роды, жрица. Лодка ждет нас в Амеке на западе, куда мы должны успеть до рассвета.

– А куда мы поплывем?

– В мой край, – ответила Орсеола. Теперь она была совершенно спокойна. В ней я увидела, как новая сила окутала словно одеялом все, что разрывало и царапало ее изнутри. – На Терасу, остров гигантских деревьев и мангровых болот.

Гараи пришла в восторг.

– Источники силы, которые я еще не познала, которым не приносила жертву! Едем немедленно!

– Ты тут не распоряжаешься, старуха, – ответила Сулани. Я увидела, как дар источника наполнил новой силой ее ноги и руки. – Здесь я…

Она осеклась. В открытую калитку, завернувшись словно в плащ в свои волосы, вошла тоненькая юная девушка.

Иона.

– Я слышала, как мой монстр зовет меня, – медленно проговорила она. Все замерли. Это она предаст нас. Новая жена того человека. Девочка-невеста.

Заметив Гараи, она поднесла ладонь к глазам, словно защищаясь от яркого света. Потом кратко поклонилась ей.

– Жрица.

– Жертва, – кратко ответила Гараи и поклонилась в ответ.

– Мы должны поспешить, – прошипела Сулани. – Кто знает, что она слышала? Что она расскажет ему? Тут может появиться кто угодно. – Она указала на зарешеченное окно в потолке. – Это самый лучший путь. Но как выломать решетку?

– Я слышала все, – проговорила Иона своим высоким голоском. – Все я слышала.

Сулани резко обернулась, в ее руке блеснул нож. Она успела сделать пару шагов в сторону Ионы, но тут ее отшвырнуло назад. Своими новыми глазами я увидела в Ионе невероятную силу. Однако она была не такая, как в нас, – пульсировала, как темный страшный ручей, вытекающий из предмета, спрятанного в складках одежды у нее на бедре.

– Мизра не даст тебе тронуть меня, – проговорила Иона. – Никто не посмеет ударить меня, пока не будет совершено жертвоприношение по всем правилам.

Эстеги подняла ладони.

– Никто из нас никого не будет трогать. Сулани! – на этот раз ее голос звучал как предупреждение.

– Иона, – сказала Гараи, – ты поедешь с нами?

– О нет, – Иона покачала головой. – Моя судьба в руках моего монстра.

Секундное сомнение. Что-то пошатнулось в ней.

– Но… я думала, он здесь. И зовет меня. Ибо час пробил.

– Час пробил, моя маленькая женушка.

Он стоял в воротах. Мы провозились слишком долго. Внутренне я проклинала их всех. Они задержали меня. Одна я бы уже давно была в пути.

Одна я никогда не достала бы «Наондель».

– Интересное дело, – медленно протянул он, заходя.

Свет луны упал на его лицо, когда он приблизился к нам. Мне трудно было смотреть на него. Моя новая способность показывала мне, как он буквально пылает черно-красной силой, заполняющей все его тело. В нем не осталось почти ничего человеческого. Мне пришлось прикрыть глаза рукой от этого ужасного свечения. Его белые брюки почернели от сажи. Руки и лицо тоже. За его спиной раздавались инфернальные звуки, но они уже звучали издалека. Похоже, пожар пошел на убыль.

– Небольшое собрание. Ночное свидание.

Голос его звучал небрежно и почти лениво.

Никто из нас не ответил.

– Что за планы вы вынашиваете? Всегда кто-то предает и вступает в сговор против меня. – Он покачал головой. – Представим себе, что вы тоже сгорели на большом пожаре. – Он задумчиво оглядел нас всех. – Все вместе. Побежали туда, чтобы помочь, а горящая крыша обвалилась на ваши головы. Да, так все и было.

Он вздохнул.

– Хлопотливо будет вас всех разом заменить. И довольно дорого. Но такое случается.

Эсико поднялась и подошла к нему.

– Отец, – она протянула к нему руки ладонями вверх, – я была здесь все время. Они прибежали сюда, спасаясь от пожара.

Она раскинула руки, охватывая этим жестом всех нас.

– Эти женщины даже не подруги, отец. Они почти не разговаривают друг с другом.

– Эсико, – он произнес это имя, словно пробуя его на вкус. Оно непривычно срывалось с его губ. – Дочь моя.

Эсико покорно склонила голову.

– Когда я доверял словам женщины? Если не все планируют злое дело, значит, это делают некоторые из них. Если они не делают этого сейчас, то будут делать в будущем. – Он пожал плечами. – Они все мне надоели. Иногда полезно проветрить дайрахезин.

– Дай мне увести мать, – поспешно проговорила Эсико, не глядя на нас.

– Кабира, – он повернулся к первой жене, старой женщине, – если кто-то и вынашивает коварные планы против меня, так это она. Анджи знает.

Его голос стал мягким и вкрадчивым.

– Анджи показал мне все.

Кабира стояла, глядя на дочь. Что-то произошло между ними. Не знаю, что именно. Кабира отвела глаза. Стояла, уронив руки, – человек, давно отчаявшийся.

Мужчина повернулся к Ионе – быстро, как голодная акула.

– И ты здесь? Участвуешь в заговоре? Собираешься убить меня, когда я сплю в твоих объятиях?

– Моя смерть принадлежит тебе, – ответила Иона, глядя на него без всякого страха.

– Ты принадлежишь мне. Час настал.

Иона заколебалась.

– Монстр позвал меня, – проговорила она себе под нос, словно желая убедить саму себя. Прикоснулась к ткани у себя на бедре и развязала узел. Достала предмет. Это был череп. Тот, который она держала в руках, когда я заходила к ней в комнату. Она подняла его, чтобы мы все могли его увидеть.

– Моя предшественница. Моя защитница. Ее зовут Мизра.

Гараи

Я поклонилась черепу, жертве, жрице. Она принесла больше жертв, чем я, и продвинулась в смерти дальше, чем я когда-либо смогу дойти. Сила ее была могущественнее, чем я могла себе представить. Мощнее силы источника.

Кларас

И она положила Мизру на землю. Медленными, достойными движениями расстегнула куртку, обнажив шею.

Теперь она была бессильна. Беззащитна.

– Я готова. Круг должен быть замкнут. Жизнь и смерть сплетаются воедино.

Мужчина рассмеялся, шагнул к Ионе и принялся развязывать свой пояс. Она решительно замотала головой.

– Ты знаешь, что ты не смеешь осквернять жертву, покушаясь на мое тело, – заявила Иона.

Сулани

Она оказала ему сопротивление, эта девочка. Такая маленькая – как она смогла противостоять ему, его силе, его угрозам, его насилию? Тонкие ручки, черные волосы, как водопад на плечах. Искан перед ней, исполненный пульсирующей черной силы. Как она могла сопротивляться?

Она прижалась спиной к стене, мы все были там и все видели – никто не вмешался. Даже я. Несмотря на то, что руки мои наполнились новой силой, несмотря на нож у пояса. С тех пор я не могу вспоминать об этом без стыда. Нас было много, а он один, но его власть над нами по-прежнему была столь велика, что мы ничего не решались сделать. Много лет он владел нами, управляя каждым нашим движением. Мое тело все еще помнило боль, которую он мне причинил. «Он убьет нас всех, – подумала я, – и мы ничего не сможем сделать, чтобы ему помешать».

Кларас

Мужчина облизал губы.

– Птичка моя, ты прекрасно знаешь, что твоя жертва меня никогда не волновала. Зато меня очень интересует твое тело.

Он начал раздеваться, и я услышала, как Эсико охнула:

– Отец, не здесь.

Но он не обратил на нее никакого внимания.

Я обхватила живот руками. Мы были так близки к удаче, нам почти удалось бежать, а теперь он убьет нас всех. В этом я была убеждена. И какая разница, что он перед тем сделает с Ионой? Ничего такого, что он не проделывал бы ранее с каждой из нас. Я огляделась. Смогу ли я ускользнуть, оставшись незамеченной?

Иона потянулась за черепом, но мужчина поддал по нему ногой, так что тот откатился далеко. Кабира наклонилась и подняла его, с удивлением рассматривала, держа в руках. Мужчина даже не посмотрел в ее сторону.

Иона прижалась спиной к стене, озираясь вокруг диким взглядом. Ее спокойствие улетучилось.

– Лучше я умру!

Мужчина прищелкнул языком и схватил ее за горло одной рукой.

– Ты просто помешалась на собственной смерти.

Тут он отпустил ее и рассмеялся. Со смехом достал нож.

– Держи, – он протянул ей нож. – Я могу взять тебя и потом. Но сильно сомневаюсь, что тебе так захочется умереть, когда это решение будет возложено на тебя.

Иона рассматривала нож, словно не понимая, как он оказался у нее в руках.

– Я ждала смерти. Была готова к ней. Всю жизнь меня воспитывали для смерти. Жертва и монстр, на этом строится Круговорот.

Она рассмеялась и посмотрела прямо в глаза Искану. Внезапно она уже не казалась маленькой и хрупкой. Теперь она как будто возвышалась над мужчиной.

– У истории про жертву и монстра есть и другой конец, – проговорила она. Ее рука крепко сжимала нож Искана. Она поднесла острие к своей шее, прижала к обнаженной коже. Искан улыбнулся – той своей улыбкой, которую мы все так хорошо знали.

– Я не возражаю, – он развел руками. – Для монстра одна смерть не хуже другой.

– Одна смерть не хуже другой, – повторила Иона. – Пусть так и будет.

Стремительно повернув нож, она вонзила его ему в грудь. В ту же секунду Кабира швырнула череп в источник.

Эсико закричала.

Кабира

Подняв с земли череп и почувствовал его силу, я внезапно поняла, что должна сделать. Ради Эсико. Я взглянула на нее, мою любимую дочь, – все, что у меня осталось в этом мире, и глаза мои заполнились слезами при мысли, что она возненавидит меня. Спасая ей жизнь, я потеряю ее навсегда.

– Я люблю тебя, – прошептала я. Только череп и Анджи услышали меня.

Когда Иона вонзила нож в грудь Искана, я повернулась и швырнула череп в воду.

Крик Эсико до сих пор стоит у меня в ушах. Сперва я подумала, что она кричит потому, что увидела, как ранили отца, потом – что из-за того, что я сделала. Но тут она рухнула на землю с искаженным от боли лицом.

– Я горю! – закричала она. – Отец, помоги мне!

Гараи

Источник умирал. Он пузырился и шипел в своей прекрасной тюрьме из золота и мрамора. Это было самое лучшее, что могло произойти. Немыслимое дело – запереть такую силу в темницу. Это нарушает весь баланс. Но и в собственном теле я ощущала предсмертные судороги, боль была невыносимая. Только благодаря моей новой силе я смогла устоять перед ней.

Эсико жила с силой источника всю свою жизнь. Теперь она боролась не на жизнь, а на смерть.

Кабира

Я кинулась к дочери, лежащей на земле. Несмотря на боль, она шарахнулась от меня.

– Не прикасайся! – выпалила она. – Не трогай меня! Исчезни! Не желаю тебя больше видеть! Ты убила его, ты… – от боли ее тело изогнулось в дугу, – ты отняла у меня то, что я любила больше всего на свете. Убирайся!

Я отступила. Заранее знала, что так и будет. Однако потеря оказалась такой ужасной, что я едва могла дышать.

Все, кого я любила. Всех я должна была потерять. И в очередной раз вина лежит на мне.

Кларас

– Дура, – сказал мужчина. – Свою смерть я хорошо спрятал. До нее ты не дотянешься простым ножом.

Однако его прошиб пот. Он стонал. Возможно, Иона не смогла дотянуться до его смерти, но она причинила ему боль. Он взглянул на Иону своими черными как пропасть глазами, и она охнула. Беспомощно замахала руками. С криком упала навзничь.

– Он притягивает ближе ее смерть, – прошептала мне на ухо Гараи. – Вот что происходит.

Сперва я даже не поняла, что она имеет в виду. Но тут брыкнулся ребенок у меня во чреве. Бежать. Бежать.

Мужчина издал какой-то звериный рык, почти теряя сознание.

Больше мы ничего не успели сказать. Не успели составить новый план. Надо спешить прочь, прочь от этого мужчины, от его власти. Прежде чем он притянул ближе нашу смерть. Сулани и Эстеги похватали веревки и мешки, Орсеола и Гараи потащили за собой Иону. Я схватила за руку Кабиру и повлекла ее за собой.

Мы оставили позади мужчину и его дочь, лежащих у мертвого источника.

Сулани

Бежать я решилась ради Эстеги. После того как я повстречалась с ней, все, что я делала, было ради нее. Она захотела, чтобы мы объединились с Кларас и Орсеолой – я пошла ей навстречу. Она захотела взять с собой Гараи и Кабиру, не хотела бросать Иону. Я сделала все, как она желала.

Поскольку она велела мне, я втащила всех на крышу пагоды там, в Охаддине, и помогла им бежать от гнева полководца. Казалось, все стало невесомым – мои руки были сильны как никогда. Даже почти безжизненное тело Ионы не потребовало от меня никаких усилий. Как будто в моих жилах снова бушевала сила Реки. Однако чувство было иное. Сила была иная. С другим вкусом. Она вела меня по-другому. Теперь я была не воином, ищущим мщения. Я стала сама собой – Сулани.

Почему я не подняла нож и не вонзила в него по самую рукоятку? Подсадив последней Кларас с ее огромным животом, я обернулась и посмотрела назад. Я могла вернуться и добить его. И пусть говорит что угодно о своей смерти. Достаточное количество ударов ножом покончили бы с ним. Никого не было видно. Всего несколько шагов до двери.

– Сулани.

Лицо Эстеги появилось над краем крыши. Она протянула мне руку. Я взяла ее, почувствовала ее мягкость, короткие пальцы, жилистую тыльную сторону ладони. Подтянулась при помощи нее, ухватилась за край крыши и перебросила на нее ноги.

Пригнувшись, мы пошли по крыше. Я все время поглядывала на восток. Дворец Тишины превратился в дымящуюся гору мусора. Огонь, распространившийся на Храм Мудрости, уже был взят под контроль. У края крыши я остановилась и огляделась. Под нами проходила стена, окружавшая дворец. Ее строго охраняли. Вряд ли все стражи покинули свои посты, чтобы принять участие в тушении огня.

Мне не нравилось, что нам предстоит двигаться по дороге, которую я заранее не проверила. Я знала, что люди полководца хорошо подготовленные и жестокие. Такими их сделал страх.

– Ждите здесь, – сказала я. – Стойте тихо.

Эстеги кивнула. Я спрыгнула на стену. Так чудесно было снова двигаться, бегать, красться, приседать. Первый пост я отыскала с легкостью и перерезала горло одному стражу, накинувшись на него сзади, прежде чем кто-то из них заметил мое присутствие. Второй даже не успел вытащить меч, как тоже лишился способности говорить. Других стражей на этом участке стены не было видно, но я не знала их распорядка и патрулирования. Может быть, вот-вот появится новый патруль. Может быть, у них есть система сигналов, при помощи которой они регулярно дают друг другу знать, что все в порядке. Стянув шлем с одного из них, я засунула его под мышку. Затем внимательно оглядела то, что находится подо мной. Там было темно, я могла различить маленькие дома, прижатые к стене. Это хорошо. Стало быть, там есть улицы, в которых мы можем спрятаться. Пробежав обратно вдоль стены, я негромко свистнула в сторону крыши пагоды. Эстеги бросила мне один конец веревки, которую я оставила им, и я прикрепила его к кольцу, торчащему из стены. Они соскользнули вниз, одна за другой. Бежать с Эстеги было легко и радостно. Одну за другой она уводила за собой птиц с подрезанными крыльями. Такая она. Не может оставить без помощи нуждающегося. Когда она немного неуклюже спустилась по веревке, я помогла ей, прежде чем выпустить ее и принять Иону, которую спустила сверху Гараи. Иона была в сознании, но очень ослабшая.

– Все хорошо? – спросила я.

– Моя смерть, – прошептала она. – Он притянул ее так близко, она лижет мне пятки.

Она криво улыбнулась.

– Но теперь я не рада ей, как бешеной собаке.

Гараи отвязала веревку и спустилась без ее помощи. Я провела их вперед по стене, не доходя до мертвых стражей. Снова привязала веревку и велела им спуститься на крышу небольшого дома прямо под нами.

– Это самый трудный участок. Если мы сумеем незаметно достигнуть города, то сможем под прикрытием темноты пробраться на запад. Спускайтесь тихо и быстро.

Гараи спустилась беззвучно. Для своего возраста она была очень сильная и ловкая. Она принимала внизу остальных, пока я охраняла. Кабира была неуклюжей и медлительной, издавала много шума, спускаясь по веревке. На последнем участке она упала вниз. Я чутко смотрела по сторонам. Держала нож наготове, пока спускались Эстеги и Кларас.

Их заметила Орсеола. Не говоря ни слова, она указала вдоль стены. Свет луны отражался в наконечниках копий. Я жестом показала ей, чтобы она спускалась. Похоже, они пока не заметили нас, или же у них не было стрел. Я понадеялась, что Эстеги догадается забрать с собой остальных и немедленно уходить. Иона не смогла бы спуститься с такой высоты самостоятельно. Я прижала ее к стене. Ее худенькая фигурка сложилась и превратилась в серый тюк, едва различимый в темноте. Быстро надев на себя шлем, я побежала навстречу стражам. Они не должны заметить Иону или веревку. Не должны подать сигнал тревоги.

Поначалу они не поняли, кто перед ними. Их было трое, они остановились, поджидая меня, считая, что я один из них, бегущий к ним с новостями. Ночная тьма помогала мне. Только когда я совсем приблизилась к ним, один из них с сомнением поднял копье. Хватка у него была слабая, я легко вырвала у него из рук копье, повернула и вонзила ему в грудь. Он с криком сложился пополам. Страж, стоявший справа, атаковал меня своим копьем. Третий не мог дотянуться до меня – он оказался позади двух других в узком проходе. Отбив ногой копье, я выхватила нож. Короткое оружие, пригодное только в ближнем бою, однако он не успел достать свой меч, как я уже вонзила нож ему в горло. Он тут же упал на колени, но первый еще стоял во весь рост с застрявшим в ране копьем. Страж, стоявший позади, с воплем атаковал меня. Я потянулась за ножом, но не смогла дотянуться. Тогда я кинулась ему под ноги и повалила его при помощи своей новой силы – своей прежней силы, которую я так хорошо знала, но считала навсегда потерянной. Его тяжелые доспехи мешали ему двигаться достаточно быстро. Я вскочила, прежде чем он успел подняться на ноги, крутанулась и запрыгнула ему на спину. Кольчуга не помогла ему – весь воздух вышел из легких. Вырвав меч у него из рук, я вонзила его в беззащитную шею.

А потом перерезала горло и первому стражу. Из чистого милосердия.

Сняв шлем, я достала нож из горла второго стража и вытерла о его брюки. Меч был хорош, но его невозможно спрятать во время нашего бегства. Однако у одного из стражей был кинжал, куда длиннее и лучше, чем мой нож. Заткнув оба орудия за пояс, я побежала обратно.

Иона ждала там, где я ее оставила. Я вскинула ее себе на спину, она обхватила меня руками за шею. Держа веревку двумя руками, я перескочила через верхушку стены. От того, что на мне висела Иона, спускаться вниз было труднее, но не намного. Вскоре я оказалась на крыше дома и огляделась. Пусто.

Хорошо. Эстеги сообразила уйти и увести остальных.

Оставив веревку, я сделала пару шагов к краю крыши. Поправив на спине Иону, подхватила ее под колени и прыгнула с крыши в узкую улочку, проходившую перед домом.

Чья-то ладонь коснулась моей руки. Я резко обернулась, выхватив оба ножа.

– Тс-с! – послышался в темноте хриплый голос Эстеги. – Сюда.

Она повела меня по лабиринту улиц, где я мгновенно заблудилась бы. Луна зашла за облако, стало по-настоящему темно. Мне никогда не доводилось ходить по городу за пределами дворца, но Эстеги часто бывала там по делам дайрахезина. Она привела меня в проход между домами, где ждали остальные – тихо, как мыши. Не говоря ни слова, мы двинулись дальше по городу. Нас вела Эстеги – здесь она все знала и безошибочно находила дорогу.

Город Охаддин не окружен стеной, полководец позаботился только о том, чтобы защитить дворец, так что мы беспрепятственно вышли наружу. Конечно же, мы встречали ночных прохожих – подгулявших мужчин, мальчиков-посыльных, пекарей, уже направлявшихся в свои лавки, чтобы начать печь утренний хлеб, но если кто-то из них пытался с нами заговорить, Эстеги смотрела на них и поднимала ладонь, так что слова застывали у них на губах, и они оставляли нас в покое, словно больше не видели нас или переставали нами интересоваться. Таким образом мы миновали город и вышли на западную дорогу, ведущую из Охаддина в сторону Амеки, торгового узла у большой реки Сакануи. По реке товары перевозились между морем и столицей.

Но уже подступал рассвет, а мы едва выбрались из Охаддина. Иона висела у меня на спине, мне не тяжело было нести ее, но Кабира повредила ногу при падении и хромала, что сильно задерживало нас, хотя Гараи и пыталась поддержать ее.

– Мы должны пойти другим путем, – сказал я, когда все ненадолго остановились, чтобы перевести дух.

Орсеола вглядывалась в темноту.

– Есть тропа. На юг. Козья тропа. Не сильно утоптанная.

– Откуда ты знаешь? – с подозрением спросила я. Насколько мне было известно, Орсеола, так же как и я и все остальные, за исключением Эстеги и, может быть, Кабиры в молодости, никогда не бывала за пределами Охаддина.

– Я видела ее в их снах, – ответила Орсеола. – Все эти места отпечатались в моем мозгу, как карта.

Она добавила с горечью:

– Я не хотела этого. Не хотела всегда носить ее с собой. Мне хватило бы деревьев.

Вскоре мы разыскали тропинку и свернули на нее. Идти стало тяжелее. Мы спотыкались о корни и камни. Орсеола шла впереди, предупреждая нас обо всех препятствиях. У источника рядом с несколькими деревьями боа она остановилась. Все напились, я тоже. Я задумалась о запасах пресной воды. Мы взяли с собой несколько кожаных мешочков, которые намеревались наполнить водой из реки, прежде чем достигнуть моря. Но хватит ли ее на все плаванье? Нас стало на три человек больше, чем мы планировали изначально. Еда точно закончится, но без еды можно продержаться долго. Вода – другое дело.

Спотыкаясь, мы продвигались вперед в темноте, которая вскоре начала рассеиваться. По мере того как нам становилось все лучше видно, куда ставить ноги, другим тоже стало легче заметить нас. Разведчикам, стражам и солдатам. Самому полководцу.

Однако теперь в его распоряжении не было воды источника. Он не сможет вылечить свои раны так же легко, как раньше. Возможно, Ионе не удалось убить его, но он тяжело ранен.

Раненое животное сражается отчаянно.

Когда над горизонтом появились первые лучи солнца, позади нас раздался топот копыт. Мы притаились за кустами. Пели утренние птицы. С запада доносилось блеяние коз. Когда снова стало тихо, мы поднялись и продолжили свой путь. Орсеола пристроилась за мной, теперь я снова шла впереди. Иона тяжело дышала мне в шею. Ландшафт был мне неизвестен, с незнакомыми долинами и возвышениями. Я предпочла бы густые заросли вокруг Реки, но нас в основном окружали засеянные поля. Иногда тропинка заводила нас в рощицу из деревьев бао или этсе, но и среди деревьев мы не были в безопасности. Воины или разведчики могли спрятаться там так же легко, как и мы.

Мы видели людей, но это были работники, засевавшие поля. Однажды нам попались двое мальчишек, которые гнали стадо коз с маленькими козлятами. Остановившись, они уставились на нас. Мы действительно представляли собой странное зрелище – несколько женщин в дорогой одежде и украшениях, каких они наверняка раньше не видели, другие одеты очень просто. Гараи была босиком. К тому же я несла на спине женщину в полубессознательном состоянии.

Один из мальчиков без страха уставился на Кабиру, одетую в самые дорогие одежды.

– Что здесь делает уважаемая? – спросил он, ковыряя в носу. У него были грязные ноги, рубашка и брюки из некрашеного льна.

Кабира устремила на него строгий взгляд.

– Твоя мать ничему тебя не научила? Ты смеешь первым обращаться к незнакомой женщине, старше тебя по возрасту и выше по рангу?

Мальчик застыл с открытым ртом.

– Отвечай!

– Нет, уважаемая, – пробормотал он.

– Ужасное поведение. Не твое дело, пастух, спрашивать меня о чем бы то ни было. Не твое и не твое, – она повернулась ко второму мальчику, – помнить, что вы нас видели. Понятно?

Они закивали, что-то забормотали и убежали вслед за своими козами так быстро, как позволяли их тонкие ножки. Колокольчики коз звенели все дальше и дальше от нас.

– Дар речи и лжи, – произнесла Кларас, глядя на Кабиру.

– Что ты хочешь сказать? – спросила я.

– Нам всем досталась сила источника, – ответила Кларас. – Разве вы не замечаете? Может быть, источник и умер, но в нас он продолжает жить. Ты получила силу в своем теле. Гараи – священную силу жрицы. Эстеги – силу творения рук, Орсеола – покой, позволяющий ей держать в узде сны. А я могу видеть.

Эстеги заметила кровь у меня на одежде. Мы не останавливались с тех пор, как взошло солнце, а в темноте она этого не видела.

– Сулани! Ты ранена!

Она подскочила ко мне, с тревогой обследуя мое тело.

– Я не ранена. Кровь не моя.

– Но…

Руки ее бессильно упали. Она заглянула мне в глаза и отвела взгляд.

Я повернулась и поправила на спине Иону. Стиснула зубы и продолжила путь.

Наконец-то я ощутила запах реки Сакануи. Она пахла не так, как моя река, но я вдохнула ее запах полной грудью. Мы видели на полях все больше людей, иногда кто-то попадался нам на тропинке, но стоило Кабире заговорить с нами, как они, казалось, забывали, что видели нас. Когда впереди возникли крыши Амеки, я увидела и первых солдат. Еще стояло утро, но солнце поднялось высоко над горизонтом.

Присев в небольшой низине, мы стали держать совет. Решили, что не будем рисковать и пробираться в Амеку все вместе. Кларас, умевшая идти под парусами, и Эстеги, знавшая, где находится лодка, доберутся до нее и поплывут по реке на юг, чтобы подобрать нас. Я хотела дождаться темноты, но Кларас настаивала на том, чтобы отплыть в тот же день.

– Они ни за что не догадаются, что у нас есть лодка, – сказала она, нетерпеливо поглядывая в сторону Амеки.

Эстеги кивнула.

– Думаю, он послал своих солдат на север, поскольку оттуда родом Сулани, и на восток, поскольку оттуда Гараи. Важно оказаться как можно дальше до того, как он поймет свою ошибку.

– Если только Эсико не выдаст ему наш план. Ведь она все слышала.

– Моя дочь нас не предаст, – заявила Кабира. – Даже не думай.

Я сразу почувствовала, как в груди разлилось чувство спокойствия. Само собой, она не предаст. Мы в безопасности.

– Перестань, – негромко произнесла Кларас.

Кабира вздрогнула. Спокойствие в груди тут же улетучилось.

Кларас и Эстеги собрали все веревки и парус и удалились вперед по тропинке, по которой мы шли. Гараи сидела, склонившись над Ионой, приложив руки к ее лбу, и что-то чуть слышно бормотала. Потом она повернулась ко мне.

– Ее смерть совсем близка. Я ничего не могу сделать.

– Мы ее здесь не оставим, – заявила я. Увидела перед собой, как она вонзила нож в грудь полководца. Совершила то, что не смогла сделать я.

– Я это и не имела в виду, – ответила Гараи. – Но мы должны привязать ее к твоей спине. Сама она уже не сможет держаться.

Одной из шалей Кабиры мы привязали Иону к моей спине, сошли с тропинки и через колыхающиеся поля двинулись на юго-запад. Мы проходили мимо групп работников – таких изможденных, что они выглядели как рабы. Вся эта плодородная земля – и никакой еды. Одни пряности на продажу. По большей части им было не до нас, но если они смотрели на нас, Кабира обращалась к ним, и они отводили взгляд.

Кабира задерживала нас, и мы продвигались по полям медленно, слишком медленно. Я мечтала добраться до большой рощи пряностей чуть южнее. Спрятавшись там, мы будем защищены от любопытных взглядов. Солнце жгло мне затылок, по мне ручьями стекал пот, хотя Иона была на удивление легкой ношей. Когда мы достигли деревьев, я была одинаково рада и их тени, и их защите.

– Мы слишком близко к Охаддину, – проговорила я. – Более всего я хотела бы продолжить наш поход, но лучше будет, если мы подождем лодку здесь. И будем надеяться, что Кларас и Эстеги скоро вернутся.

Как всегда, когда я произносила имя Эстеги, в груди внезапно разливалось тепло. Потом я вспомнила, как она отвела глаза, поняв, что означает кровь на моей одежде.

Я только успела положить Иону под деревом, когда появились солдаты.

Кларас

От запаха реки на глаза у меня навернулись слезы. Он совсем не походил на запах моря, но все равно – это была вода. Свободно текущая вода. Мы с Эстеги решили пройти через город, ни от кого не прячась. До того как мы ступили на улицу, я достала из своих волос гребень рабыни и спрятала его. Эстеги была одета как служанка. На нее никто не смотрел с подозрением. Моя простая одежда могла сойти за одежду дочери или жены купца. Эстеги пришлось нести парус и веревки, иначе все это выглядело бы странно.

Эстеги вела меня среди домов, а я смотрела на людей, которых мы встречали. Людей, у которых есть ремесло, смысл, жизнь. У меня все это скоро тоже будет. Это я подарю своему ребенку.

Лодочный сарай находился на южной окраине города. Брат Эстеги объяснил, что мы можем просто забрать лодку, когда придем туда. Но когда мы добрались до нужного сарая, дверь оказалась заперта. Единственный способ пробраться внутрь – по воде. Не колеблясь ни секунды, я сняла с себя одежду.

Плыть по воде. Мутной, пресной речной воде, но все равно – по воде. Моя пересохшая кожа жадно впитывала в себя влагу. Волосы развевались передо мной, словно водоросли. Открыв глаза, я заплыла под стену и увидела ее киль. Я сразу поняла, что это она. «Наондель». Мощный и изысканный киль. Крепкое дерево. Я подплыла к ней, как китенок к матери, прижалась к ней щекой. Вдохнула запах влажного дерева и пеньки. Щели были законопачены пенькой и смолой. Это сказало мне, что она хорошо сделана.

Нехотя взобравшись на мостки, я отворила ворота в сторону реки. Залезла в «Наондель», которая приняла мою тяжесть, словно старый друг. На ней не было ничего, даже весел. Только одна мачта для паруса. Длиной примерно в тридцать футов, широкая, с прямой кормой. Не рассчитанная на путешествия в открытом море, но она сгодится для нашего плаванья до Терасу. Из-за отсутствия весел мне пришлось вытолкнуть ее наружу, а затем отталкиваться от стены лодочного сарая, пока мы не вышли к концу мостков, где ждала Эстеги.

Едва она закинула на борт веревки и парус, как нас окликнул чей-то голос:

– Эй, вы там!

За спиной у Эстеги появился безбородый мужчина, чуть старше меня. Судя по лицу, он много времени проводил в море. Судя по его телу, привык к тяжелой работе.

Эстеги быстро обернулась. Низко поклонилась мужчине.

– Мы готовим лодку.

Она не использовала никакого титула, но произнесла это очень уважительно.

– Вы хотите ее украсть.

– Вовсе нет, – она подняла вверх ладони. – Лодка принадлежит моему двоюродному брату, свободному человеку Вади. Он купил ее, но хочет, чтобы мы привели ее в порядок и подогнали к Шукурину.

– Как у служанки двоюродный брат может быть свободным человеком? – мужчина подозрительно сощурился на Эстеги. Ее слова не вполне убедили его. Не привлекая внимания, я продолжала наводить порядок на палубе.

– Мои родители отказались от меня, – проговорила Эстеги, опустив глаза. – Но мой двоюродный брат всегда был добр ко мне.

Я бросила поспешный взгляд на Эстеги. Неужели это правда?

Она по-прежнему стояла, подняв ладони, и я почувствовала, как из нее течет сила. Дар источника. Мужчина что-то пробормотал себе под нос, потом посмотрел на «Наондель».

– Вам понадобится помощь с такелажем.

Не говоря больше ни слова, он взошел на борт. Совместными усилиями мы подняли парус. Я была благодарна ему за помощь, давно мне не приходилось иметь дело с такелажем. Потом мы сердечно его поблагодарили. Хотели подарить ему часть наших припасов, но он отказался. Стоя у лодочного сарая, он смотрел нам вслед, когда мы тронулись в путь. Руль в моих руках наполнял меня спокойствием. Мы плывем. У меня есть лодка. Но в сознании остались слова Эстеги.

– Твои родители правда отказались от тебя?

Она кивнула.

– Мне пришлось покинуть дом, потому что у моих родителей не хватало денег на приданое. У тебя было так же?

Она покачала головой.

– Нет. Это произошло еще в детстве. Я не…

Она осеклась. Не хотела продолжать. Я оставила ее в покое. О некоторых вещах трудно говорить.

Сулани

Их было семеро. Больше, чем нас. На лошадях, в тяжелых доспехах. У меня были мои ножи, я могла убить двух или трех из них. Может быть, и больше, но за это время они успели бы ранить кого-то из других женщин. Или взять их в плен. Забрать нас и увести обратно в клетку. Вернуть ему. Полководцу, тому мужчине, монстру, визирю, Искану.

Они быстро окружили нас. Иона лежала на земле у ствола дерева. Орсеола сидела на корточках рядом с ней, положив одну руку на ствол дерева. Гараи стояла рядом со мной, не прячась и не сгибаясь. Но что она могла сделать, чтобы помочь мне?

Сотник, молодой мужчина с коричневой бородкой, в тяжелых боевых перчатках, обратился к Кабире:

– Кабира ак Малик-чо, ваш супруг требует вашего присутствия в Охаддине. Немедленно.

Кабира высокомерно взглянула на всадника.

– Скажи моему супругу, визирю Каренокои, что вам не удалось разыскать его жену.

Взгляд сотника забегал. Окинул всех нас. Он начал собирать в ладонь поводья, чтобы развернуть свою лошадь, и я заметила, что его солдаты делают то же самое.

Но потом он вздрогнул и нахмурился.

– Вы последуете за нами. Немедленно.

Он сделал знак солдатам, и трое из них, засунув мечи в ножны, слезли с лошадей.

Солдаты разыскивали именно нас. Оказалось не так просто заставить их забыть, что они нас видели, как это было с другими людьми, не знавшими, кто мы такие.

Орсеола продолжала бормотать все более настойчиво. Кроны деревьев шуршали, шептались на ветру. Мертвые листья захрустели под сапогами солдат, когда они направились к нам. Один из них подошел к Ионе. Двое других – к Кабире, Гараи и мне.

Гараи протянула руки к одному из них.

– Нет, – произнесла она, и он замер на месте. Рот у него был полуоткрыт, оружие поднято, но единственное, что в нем двигалось – это глаза.

Выхватив кинжал, отобранный у солдата на стене, я накинулась на другого. Он не был к этому готов, я вонзила нож ему в глаз, и он умер мгновенно. Сотник что-то выкрикнул и двинулся на меня с тремя оставшимися на лошадях.

Шуршание в роще становилось все сильнее, сливаясь с бормотанием Орсеолы. Я толкнула Кабиру на землю, и бросила второй нож Гараи, одновременно сдерживая лошадь сотника. Дотянуться до него ножом я точно не могла, поэтому кинулась в сторону и перерезала горло солдату, склонившемуся над Ионой. Схватила его меч и развернулась.

Лошадь сотника заржала и взвилась на дыбы. Один из конных солдат закричал и принялся махать руками перед лицом. И тут все солдаты утратили контроль над своими лошадьми, которые принялись ржать, брыкаться, лягаться, вставали на дыбы, пытаясь сбросить своих всадников.

Отовсюду ползли насекомые. По лошадям, по кольчугам солдат, по их незащищенным лицам. Ползли, шуршали, кусались, атаковали. Жуки, муравьи, пауки, тараканы, сороконожки, вызванные из гнилых пней, стволов деревьев, темных нор в земле. Мужчины и их лошади словно сошли с ума. Они кричали и бились, мечи со звоном попадали на землю. Только тот, которого остановила Гараи, стоял неподвижно, пока жуки и тараканы ползли по его открытым глазам, по волосам и ушам, по всему его телу, пока он весь не покрылся черными шевелящимися доспехами. Тут он рухнул на землю. Дернулся пару раз и замер.

Ни одно насекомое не тронуло нас, женщин.

Солдаты полностью потеряли власть над лошадьми, те кинулись прочь, унося своих всадников. Мы слышали, как удаляется топот копыт. Потом наступила тишина, в которой слышалось лишь шуршание и шебаршение миллионов и миллионов насекомых.

Я взглянула на Орсеолу. Она ответила мне улыбкой.

– Деревья умеют разговаривать друг с другом, – пояснила она. – Просто большинство из них забыло об этом. Я помогла им вспомнить. Они могут также призвать насекомых, когда грозит опасность. Они это прекрасно умеют.

Она похлопала по стволу, и насекомые стали уходить в свои норки и укрытия.

Гараи поймала за уздечку одну из лошадей павших солдат, стояла и разговаривала с ней мягким спокойным голосом. Лошадь прижала уши, глаза ее перекатывались, но она, вся дрожа, стояла на месте.

– Подержи ее, – сказала она мне. – А я поймаю еще одну.

Я сделала, как она сказала: взяла лошадь за уздечку, стала гладить ее и успокаивать.

Кабира села, скрестив ноги, около Ионы, неподвижно лежавшей на земле под деревом. Орсеола растянулась рядом с ними и заснула.

Никто не проронил ни слова.

Мы не знали, сколько времени в нашем распоряжении.

Нам оставалось только ждать.

Прошло немало времени, пока Гараи вернулась с гнедым жеребцом. Он послушно следовал за ней, хотя она не держала его за поводья.

– Лошадей мы отправим на север, – сказала она. – Четыре женщины вполне могли на них ускакать. Это может сбить с толку нашим преследователей. Хотя бы на время.

– Будем надеяться, – фыркнула Кабира.

Я посмотрела на Гараи.

– А как мы объясним лошадям, что им надо идти на север?

Она погладила гнедого жеребца, который терся мордой о ее щеку.

– Не идти. Скакать галопом, оставляя после себя отчетливые следы.

Гараи поманила к себе жеребца, которого держала я, и он тут же пошел к ней. Она сняла с них седла и уздечки. Потом встала между ними, что-то негромко им говоря. Оба коня склонили головы к беловолосой женщине, направив к ней свои уши. Она прикоснулась к их мордам и лбам, мягко погладила за ушами. Гнедой жеребец заржал и вскинул голову. И тут же галопом поскакал прочь, а второй устремился за ним.

Подняв одно из седел, я отнесла его к реке и закинула так далеко, как могла. Гараи притащила второе и сделала то же самое. Мы сели рядом с Ионой и стали ждать.

Кларас

Лодка прекрасно шла по реке. Вода блестела у меня перед глазами. Штурвал в моих руках казался легким и мягким. Скрипели снасти, когда ветер наполнял паруса, и мы с хорошей скоростью шли вниз по реке, подгоняемые и ветром, и течением. Все как прежде. В точности так, как мне виделось в снах. Пока мы не в безопасности. Но сердце мое пело, как парус нашей лодки. Даже если они найдут нас теперь, даже если я умру, проткнутая мечом, продырявленная стрелой, то умру свободной. А живой они меня не возьмут, в этом я себе поклялась. Ребенок во мне не дергался, не брыкался. Но и не спал, я это чувствовала – лежал и покачивался в такт лодке, удивляясь всему новому. Всему замечательному.

Эстеги сидела на носу, неотрывно вглядываясь в восточный берег, обшаривая взглядом каждую рощицу. Я смотрела только вперед. На юг. К морю. Теперь до него уже совсем рукой подать. Я ощущала на губах его вкус. От волнения и нетерпения по коже бегали мурашки. Скоро. Скоро мы будем там.

– Вон они! – крикнула Эстеги. – Я их вижу! Остановись!

Я неохотно повернула штурвал. «Наондель» сразу же отвечала на все команды. Я опустила парус. Почти беззвучно лодка подошла к берегу. Я кинула якорь, а Сулани вошла в воду и пошла навстречу лодке. Она держала ее, пока остальные быстро и без единого слова залезали на борт. Эстеги подалась вперед и положила ладонь на руку Сулани, их глаза встретились. Лицо Сулани осветилось, стало прекрасным, как закат над морем. Так же быстро это выражение исчезло.

Гараи придержала лодку, пока Сулани вернулась на берег и принесла Иону. Бережно подняла ее и положила в лодку. Лицо у Ионы было белое, как простыня, глаза закрыты.

– Она мертва? – Эстеги склонилась над девочкой, подложила ей под голову пустой мешок.

– Нет. – Гараи последней забралась на борт и села возле Ионы. Погладила ее по лбу. – Но ей недолго осталось.

Я тронула снасти, чтобы снова поднять парус. Гараи подняла ладонь.

– Подожди. Иди сюда.

Я подняла маленький мешок Эстеги и убрала припасы. Потом села на корточки на палубе вместе с остальными.

Я все видела предельно ясно. Сила из черепа так долго поддерживала в ней жизнь. Держала ее смерть на расстоянии. Но теперь от этой силы осталось одно пульсирующее пятнышко в глубине позади ее лба. Оно почти растаяло. В нас всех жила сила источника, хотя и по-разному: в ладонях, в руках, в глазах в сердце, на устах. Но в Ионе она почти угасла.

Когда она угаснет совсем, Иона умрет.

Тут она открыла глаза.

– Сестры, – проговорила она слабым, но ясным голосом.

Потом снова закрыла глаза. Сила в ней дрогнула, как слабое голубое пламя.

Гараи достала свой нож. Приложила его к груди Ионы, напротив сердца, острием вниз.

Эстеги вскинула руки.

– Нет! Не делай этого!

– Это нужно, чтобы спасти ее. Положись на меня.

Она посмотрела на Эстеги, и та медленно опустила ладони.

Гараи посмотрела нам в глаза, каждой по очереди.

– Вы доверяете мне?

Мы кивнули. Мы должны доверять друг другу. Иначе мы погибнем.

Гараи медленно опустила острие ножа на грудь Ионы, коснулась бледной кожи.

– Я приношу тебя в жертву, – громко сказала она. Передала нож Эстеги.

– Я приношу тебя в жертву, – произнесла Эстеги, дрожащей рукой поднося нож к сердцу девочки, словно собираясь воткнуть его туда. После нее нож взяла Орсеола.

– Я приношу тебя в жертву.

Каждая из нас брала нож и, произнося слова, подносила к ее груди. Мне выпала последняя очередь. Рукоять ножа была теплая от рук других.

– Я приношу тебя в жертву.

Огонек силы дрогнул в последний раз. Что-то перешло от Ионы в нас всех. Крошечная частичка ее силы. Память о том, какой она была. Дар источника, или дар от нее самой.

Грудь Ионы больше не вздымалась.

Никто не проронил ни слова.

Волны негромко плескались о корпус «Наондель». Эстеги тихо плакала. Сулани положила руку ей на плечо. Кабира откашлялась.

– Мы не потеряли ее, – сказала я. Все обернулись ко мне. Я оглядела нож, который по-прежнему лежал у меня в руке. – Что-то от нее осталось в каждой из нас. Во всех, кто держал нож.

Гараи медленно кивнула.

– Кларас права. Поэтому каждая из нас несет теперь в себе частичку остальных. Вот что хотела сказать Иона. Мы навсегда соединены, как сестры. То, что произойдет с одной из нас, произойдет со всеми.

Она посмотрела на мертвую девочку.

– Теперь ты свободна. Ты ничья жертва.

Она провела рукой по лицу Ионы, от лба до подбородка.

Когда она убрала руку, лицо стало другим.

Те же волосы, та же светлая кожа, та же форма носа и губ. Однако все изменилось. На щеках заиграл румянец. Губы налились. Девушка открыла глаза. Они были карие.

Она села, глядя на нас.

– Мои монстры, – произнесла она. И улыбнулась так, что на щеках появились ямочки.

Потом посмотрела в сторону моря. Закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Какие у меня мощные легкие! – проговорила она и со смехом открыла глаза. Поднесла к лицу руки. – И какие красивые руки! – Провела руками по телу, обследуя себя.

– Какая я вся красивая!

Она улыбнулась. Ее улыбка была неотразима.

– Я должна дать себе имя. Это будет мое первое действие в этом новом теле.

Некоторое время она молчала, размышляя.

– Меня будут звать Даэра.

* * *

Пока «Наондель» шла под парусами на юг по Сакануи, Даэра сидела на носу, а ветер трепал ее волосы. Это проявилось не сразу, но сестринство между нами крепло. От женщины к женщине. С силой Ионы и ее именем у нас в груди. Частичкой ее тьмы и ее мужества.

У меня никогда не было сестер, только брат. Теперь я внезапно обрела шесть сразу. Я внимательно глядела на них. Рука моя лежала на штурвале «Наондели». От Даэры я видела только спину и летящие волосы, она смеялась навстречу ветру. Сулани сидела прямо, высоко подняв голову, оглядывая восточный берег. У нее был волевой подбородок, мощные плечи под вышитой курткой. У ее ног сидела Эстеги, склонив голову над мешками с провиантом: она сортировала, наводила порядок. Она доверяла нам – что я веду нашу лодку правильным курсом, что Сулани защитит нас. Орсеола лежала на дне лодки, подложив под голову мешок и закрыв глаза. Мне показалось, что она не спит, а смотрит сны, но не свои собственные.

Гараи и Кабира сидели бок о бок, две старые женщины с глубокими морщинами на лицах. Ослепительно белая голова и темная с серебром в волосах. Глядя на них, я вспоминала морских черепах, древних и мудрых. Кабира несла с собой груз, теперь я это увидела. Что-то большое и тяжелое. Как я не заметила этого раньше?

– Что там у тебя, сестра? – спросила я.

Кабира обернулась ко мне. Я не использовала семейного имени чо. Я обратилась к ней, не дожидаясь, пока она обратится ко мне сама.

– Сестра, – она задумчиво разглядывала меня. – Знаешь, Кларас, когда-то у меня были сестры. – Она показала на сумку у себя в руках. – Это самые тайные свитки из его библиотеки. Некоторые из них он и сам не смог прочесть.

– Возможно, Искана мало интересует наша судьба, но эти свитки он потребует назад, – проговорила Гараи без упрека или гнева.

Кабира взглянула на нее.

– С их помощью он мог бы возродить Анджи. Или найти другие пути порабощать людей.

Гараи кивнула, но ничего не сказала.

Кабира задумалась.

– Сестры. Да, так будет правильно.

Она заговорила громче, чтобы ее могли слышать все, находящиеся на борту:

– Сестры мои, я украла у Искана знания. Опасные знания, при помощи которых он может вернуть себе былое могущество. Снова творить зло. Это свитки, которые он любой ценой захочет вернуть.

Она приподняла тюк, лежавший у нее на коленях.

– Выглядит довольно невзрачно, но здесь заключено много такого, чей смысл пока скрыт для меня, но что я мечтаю узнать. Возможно, это поможет нам и другим. Но эти знания очень опасны, если попадут не в те руки. Что вы хотите, чтобы я… что вы хотите, чтобы мы сделали со всем этим?

– Уничтожить, – тут же заявила Сулани. – Так, чтобы они никому не достались. Такое вообще нельзя записывать. Только передаваться от одного к другому, кто может научиться без написанного слова.

Гараи кивнула.

– Я согласна с тобой, сестра Сулани. Отчасти. Я тоже считаю, что есть такие знания, которые надежнее всего хранить только в человеческом мозгу. Но это знания, которые Искан похитил у других народов. Имеем ли мы право уничтожить их мудрость?

– Он уже их ищет, – произнесла Орсеола и села. – Не нас, а эти свитки. Я вижу это в его снах.

– Ты можешь видеть его сны? Отсюда? – Гараи подалась вперед.

– Да. – Орсеола нахмурилась. – Много лет я не могла видеть его сны. Он закрывал их от меня с помощью своей силы. Но теперь он гол. А я могу видеть очень далеко. Могу ткать сны на расстоянии, находясь куда дальше, чем я считала возможным.

– А ты можешь послать ему сон? Такой, который собьет его с толку? Который заставит его послать солдат в неверном направлении? Может быть, такой, который подскажет ему, что мы ускакали на лошадях на север?

Орсеола улыбнулась.

– Да.

Она закрыла глаза, и ее руки затанцевали у ее лица. Я присматривала за парусом и глубиной воды. Солнце стояло высоко над нашими головами. На восточных берегах реки простирались только что засеянные поля, я видела работников, слышала их выкрики, которые разносились далеко по воде. Никому не было до нас дела. Мягкий ветер шумел в камышах вдоль берегов. Море приближалось.

Орсеола открыла глаза.

– Он будет искать на севере, – сказала она.

– Почему ты так в этом уверена? – нахмурилась Сулани. – Сестра, – добавила она и, как и Кабира, удивилась тому, что это слово сорвалось с ее языка.

– Почему ты так уверена, что можешь рубить мечом? Сбить с ног воина?

Орсеола снова легла и закрыла глаза, довольная, как кошка на солнышке.

– Нам не нужно уничтожать тексты. Поверьте мне на слово, сестры.

На том и порешили. Никто не стал протестовать. Даже не знаю, слышала ли Даэра наш разговор. Она лежала на животе на носу лодки, держа руку в мутной воде реки, провожая глазами водомерок и стрекоз. Она видела мир так, словно все в нем было новым, созданным для нее. Я ощутила прилив зависти, которая тут же исчезла. Повернув лицо к солнцу, я чуть тронула штурвал, и почувствовала, как «Наондель» отвечает, слушаясь каждого моего движения.

Даэра

Наконец настало время для моей истории, наконец-то! Помню в мельчайших деталях тот день на реке, когда я родилась. Все навсегда запечатлено в моей памяти: тени деревьев на берегу реки, запах глины и гниения, и то, как ровно «Наондель» скользила по воде. Помню каждую травинку – Кабира говорит, что это невозможно, но мне, по крайней мере, так кажется. Все было для меня так ново, так удивительно, но прежде всего – мое собственное тело. У меня есть тело, принадлежащее только мне! Оно не было предназначено в жертву. Им не мог владеть никто другой. Оно мое, только мое, и я сидела на носу корабля, ощущая, каково это – жить в своем теле. Ладони у меня были мягкие, без шрамов и отметин. Сердце мое билось ровно и ритмично. Во рту у меня бок о бок сидели зубы. Мои глаза могли видеть, уши – слышать. У меня оказалось всего больше, чем я могла мечтать. Я провела по шее кончиками пальцев, и приятная дрожь пронеслась по всему телу. Я могу испытывать удовольствие! Рассмеявшись, я обернулась. Посмотрела на своих сестер, которые создали меня. Такие красивые, такие хрупкие, такие сильные. Упав на колени перед Эстеги, я взяла ее ладони.

– Спасибо тебе, сестра моя, что ты проявила ко мне доверие, – сказала я, целуя ее руки.

Ее ладони были шершавыми и огрубевшими в моих мягких и нежных, я погладила пальцами ее мозоли. Эстеги покраснела, пробормотала «спасибо». Я подняла глаза на Сулани, которая смотрела на меня полным ревности взглядом. Я положила голову ей на колени и улыбнулась.

– Спасибо, сестра моя, что ты защитила меня своей силой.

Она кратко кивнула мне и отвела глаза, устремив взгляд в сторону берега. Она охраняла нас всех. Рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Я подползла к Орсеоле, лежащей на дне лодки, и прошептала ей в ухо, касаясь губами ее густых локонов:

– Спасибо, сестра моя, что ты сбила со следа наших преследователей.

Она повернула ко мне лицо и потерлась носом о мой нос. Поднявшись, я пошла на корму, где Кларас с огромным животом стояла за штурвалом.

– Спасибо, сестра моя, что ты ведешь нас в нужное место, – сказала я.

Кларас улыбнулась мне темно-серыми газами, и я почувствовала, как ее улыбка передалась мне.

– Я пока не привела нас в нужное место, сестренка.

– Но я уверена, что у тебя получится!

Повернувшись, я подошла к Кабире и Гараи, которые сидели у борта, как две птицы, следя за всем, что происходило на борту.

– Спасибо, сестра моя, что ты убила источник. Что ты выбрала нас.

Кабира посмотрела на меня. Взгляд ее был полон горечи. Сердце у меня разрывалось при мысли обо всем, что ей пришлось пережить. Повинуясь чувству, я встала на колени и положила голову ей на живот.

– Я могу стать твоей дочерью, если хочешь, – прошептала я. Ее колени подо мной были костлявыми и твердыми, но тут она положила мне на голову теплые морщинистые руки.

– Пожалуй, это будет неплохо, – произнесла она. Судя по голосу, она расчувствовалась. Я подняла глаза, посмотрела на ее сморщенное лицо и на лицо Гараи.

– Тебе многое дано, Даэра, – произнесла Гараи, и я рассмеялась, потому что впервые кто-то произнес мое имя, и оно звучало так невероятно красиво!

– Спасибо, сестра моя, – начала я, но тут дыхание у меня перехватило, так что мне тяжело было договорить. – За все, что ты сделал для меня. За то, что ты помогла мне родиться заново.

Она улыбнулась – строго и нежно одновременно – и положила свои руки поверх рук Кабиры. Четыре ладони, возложенные мне на голову. Как благословение.

* * *

До того как выйти в море, мы встали на якорь. Стоял вечер, с синими тенями и песнями птиц – такой прекрасный, что мое сердце едва могло все это вместить. Между нами и морем располагался портовый город Шукурин. Эстеги сказала, что это не совсем город, скорее торговое место, связывающее море и реку. Сулани не хотела, чтобы мы миновали его при свете дня. Мы решили дождаться первых рассветных часов, когда почти все спят, и незаметно проскользнуть мимо. Таков был наш план. «Наондель» мы спрятали в прибрежных кустах. Здесь, неподалеку от моря, по берегам стояло множество разнообразных лодок.

Кларас тут же улеглась спать на дне «Наондели». Лицо у нее побледнело, и Эстеги вертелась вокруг нее, пытаясь устроить ее поудобнее. Я посмотрела на ее округлившийся под одеждой живот. Кто-то толкался там изнутри. Нога, голова. Там, внутри, ждал своего часа кто-то совсем новый. Как я.

Уложив Кларас, Эстеги наполнила кожаные сосуды пресной водой из реки. Сулани помогала ей.

Кабира и Гараи тоже улеглись отдыхать. Я сидела на берегу, глядя на темную реку, и видела, как на небе одна за другой зажигаются звезды. В тростнике квакали лягушки. Вскоре помимо меня бодрствовали только Орсеола и Сулани. Орсеола – потому что она не хотела спать, пока спят другие, а Сулани – потому что охраняла нас. Я не находила себе места. Мир был такой прекрасный, такой новый, я хотела увидеть и почувствовать как можно больше.

– Я пойду прогуляюсь, – сказала я и поднялась.

Сулани покачала головой с этой своей вечной морщиной между бровями.

– Не очень хорошая идея. Останься здесь.

Но Орсеола взглянула на меня, и уголки ее глаз тронула улыбка.

– Дай ей прогуляться, воительница. Некоторые вещи нельзя держать взаперти.

Так что Сулани отпустила меня, и я легко взбежала вверх по берегу, выбравшись из кустов, в которых мы прятались.

Над моей головой открылось бескрайнее небо. Звезд на нем больше, чем я могла себе представить. Во мне блеснуло воспоминание – о другом небе, об острове среди моря, но тут же и угасло. Я пошла по тропинке, идущей между берегом и полем расцветающей окары, пока не нашла ровную травяную лужайку. Там я улеглась на спину, глядя в темное небо, и почувствовала, как растворяюсь в нем. По щекам у меня потекли слезы, сердце сдавило – было так красиво, что я не могла понять, как мне выпало такое пережить.

Шагов я не слышала. Он двигался так мягко и тихо, что я заметила его, только когда он споткнулся о мои ноги. Я села, когда он упал, и мы посмотрели друг на друга при свете луны.

– Ой, – проговорил он. – Прости.

Его темные глаза смотрели дружелюбно. Голос был высокий – уже не детский, еще не мужской. Волосы падали ему на глаза.

Я улыбнулась ему и заметила, что моя улыбка смутила его. Привстав на колени, он принялся отряхиваться.

– Что ты делаешь тут одна среди ночи? Это опасно.

– Здесь нет ничего такого, что могло бы нанести мне вред, – сказала я, подаваясь вперед к нему.

От него пахло конюшней и пóтом. Я протянула руку и провела по его руке. Он затаил дыхание, но не пошевелился. Кожа у него была мягкая, как шелк, но теплая и живая. Держа свою ладонь рядом с его, я сравнивала нашу кожу, ее цвет, волоски и жилки. Приблизив лицо, я понюхала у его шеи и за ухом. Жизнь, от него пахло жизнью. От моего дыхания возле его щеки его затрясло. Мне захотелось испытать такое же чувство. Я притянула к себе его лицо и поцеловала его. Губы у него были обветренные. Я не знала точно, как это делается, да и он тоже, но нам это не мешало. Мы столкнулись носами и засмеялись, но потом продолжали целоваться. Он прижал меня к себе. Плечи у него были костлявые, грудная клетка твердая – тело совсем не такое, как у меня. Я стянула с него рубашку и обследовала ладонями его спину. Постепенно от его поцелуев, его рук я разгорячилась и задрожала от нетерпения. Я хотела этого, хотела почувствовать все новое.

С каждым движением, которое мы совершали вместе, я все больше овладевала своим телом. Мне хотелось знать о нем все – какое оно, как реагирует, чего хочет. Его не приносили в жертву, не отдавали кому-то другому. Оно принадлежало только мне, и я могла поступать с ним, как захочу. Это было все равно как обрести дом, как упасть в звездное небо – все это и еще больше.

Потом я некоторое время сидела, ощущая землю под собой. Приподнявшись на локте, мой спутник с удивлением смотрел на меня.

– Ты существуешь на самом деле? Или ты дух реки?

– Ради тебя я стала сегодня ночью существом из плоти и крови, – ответила я с улыбкой.

Когда я повернулась, собираясь уйти, он окликнул меня, спросил, как меня зовут, умоляя остаться. Я продолжала идти, улыбаясь в темноте.

– Мое имя Даэра, и меня никто не остановит.

* * *

Для меня это стало важнейшим событием нашего бегства. Не внезапный шторм, из-за которого «Наондель» сбилась с курса, так что мы не добрались до Терасу, а ушли далеко на юго-запад. Не голод, не жажда, не то, что нам пришлось заглянуть в глаза смерти. Не то, как Кларас своими слезами призвала рыб, так что мы смогли поесть. Не то, как наше новое сестринство все прочнее связывало нас. И даже не новый шторм, швырнувший нас на скалы острова Менос, не радость, которую мы испытали от своего спасения, и не та сила, которую Гараи и Кларас почувствовали под островом, что заставило нас понять: здесь мы обрели дом. Нет, именно та ночь с безымянным юношей приблизила меня к жизни и увела далеко от смерти.

Кабира

Настала весна. Наша шестая весна на острове.

Вчера Сулани заприметила первое торговое судно возле «зубов» – острых скал, торчащих прямо из воды на фарватере нашего порта. В период штормов купцы не решаются подплывать сюда. Сулани и Эстеги сошли в воду и встретили маленькую шлюпку, которую послали нам с корабля. Купцам не разрешено сходить на берег на нашем каменистом острове. Сюда вход мужчинам запрещен. Гараи говорит, что источник силы на острове запрещает это. Она утверждает, что никогда ранее не ощущала такой силы – даже Анджи не может сравниться с Меносом.

Сулани и Эстеги отнесли наверх мешки с покупками и поставили их во дворе перед Домом Знаний. День выдался солнечный, и камни, по которым ступали мои босые ноги, были согреты лучами. В моем возрасте такое умеешь ценить.

Кларас зашла в дом, чтобы принести мне подушку, и я уселась у двери Дома Знаний. Эстеги украсила дверь деревянной резьбой – это просто шедевр. Только в самом низу красивая поверхность повреждена огнем. Я провела пальцами по следам, оставленным языками пламени. Пальцы мои почернели, сажа до сих пор пачкается. Между тем прошло три года с тех пор, как на наш остров приплыли мужчины. Три года с тех пор, как они пытались сжечь нас заживо. Мужчины, которых послал по нашему следу Искан. Три года с тех пор, как мы победили и убили их всех. У них нет могил. Их тела и корабль мы подарили морю.

Эстеги открыла мешки. Даэра с радостным смехом вытащила рулон льняной ткани, а Гараи нюхала мешочки с семечками и косточками. Дочь Кларас Иана помогала выносить товары на берег. Сулани расставила в ряд мешочки с солью, сахаром и пряностями, а Орсеола пересчитывала кувшины с маслом для ламп. Задумчиво взглянув на меня, Эстеги достала что-то из рукава и присела передо мной на корточки.

– Они привезли с собой еще вот это. Это тебе. Купец сказал, что получил его прошлой осенью от другого купца, который иногда обменивается пряностями с теми, кто доплывает до Каренокои.

Это был свиток, мятый и потрепанный, но я сразу же узнала почерк дочери. И печать, которой было запечатано письмо. Это была печать визиря.

Все уставились на меня. Иана подбежала ко мне, с любопытством глядя на свиток у меня в руках.

– Что это такое, Кабира? Что это ты получила?

Взглянув на ее каштановые локоны, я подумала, как столько раз до того, что она чем-то похожа на мою Эсико. Они единокровные сестры.

– Ничего, Иана. Но расскажи, что ты получила от своей матери?

– Смотри! – она радостно показала мне несколько мотков золотисто-желтой пряжи. – Мать говорит, что свяжет мне на зиму теплую кофточку!

– Как чудесно!

Я улыбнулась ей. Этого ребенка легко любить.

Письмо я прочла вечером, оставшись в одиночестве, заранее убедившись, что все остальные спят. Зажгла лампу и дрожащими руками развернула свиток. Он был мятый и кое-где покрыт пятнами, его путь ко мне занял три года. Письмо было недлинным.

Прочтя его, я долго сидела без сна. И в конце концов приняла решение. Я перестану мучить остальных. Я заставила их записать все, что произошло в Каренокои. Даже Сулани и Орсеолу, которые всячески сопротивлялись. Но у меня не было выбора. Как только у нас возникла возможность купить бумагу, мне захотелось закрепить все эти события в словах. Мне нужен был мост. Мост к Эсико.

Два года назад Кларас и ее дочь Иана нашли у южной оконечности острова колонию кровавых улиток. Эта находка оказалась ни с чем не сравнимым благословением. За шелковые нити, окрашенные при помощи кровавых моллюсков, мы получаем серебро, а в обмен на него покупаем все, что нам нужно: соль, масло для еды и ламп, бумагу и приспособления для письма, ткань. Все то, чего у нас не было несколько лет. Первое, что я сшила, была рубашка для Ианы. В первые годы жизни она ходила голая, пока было тепло, а зимой куталась в тряпье или старые мешки. Больше ее не во что было одевать. Ее детство прошло в нужде.

До того как был построен Дом Знаний, мы жили в пещере под ним, это было холодное и мрачное время. Но еды по большей части хватало. Кларас научила нас, как собирать мидии и устриц, как удить рыбу при помощи веревки, как ловить осьминогов при помощи глиняных горшков, как находить гнезда морских птиц и собирать их яйца, всегда оставляя в каждом гнезде по яйцу. Маленькая Иана уже превзошла в этих делах всех нас. Вода – ее стихия, и она движется в ней, как тюлень – пухленький, но быстрый и уверенный. Я слишком стара, чтобы взбираться на скалы в поисках яиц, но в теплые дни охотно брожу по воде вдоль берега, собирая мидии. Гараи составляет мне компанию, опасаясь, что я упаду и что-нибудь себе сломаю.

– У таких старых, как ты, переломы заживают долго, – говорит она и настаивает на том, что пойдет со мной. Как будто она намного моложе меня. Мы с ней обе старые женщины, нам приходится полагаться на молодых. И не так уж часто я брожу по воде. Не хочу отвлекать Гараи от сада, который она начала взращивать, едва был построен Дом Знаний. Она собирает семена по всему острову, а остальное мы покупаем у купцов, если удается достать. Гараи недовольна, если ей не дают постоять на коленях, погрузив пальцы в землю, возясь с удобрениями и поливом. Я охотно сижу на скамейке, которую Сулани поставила для меня в южной части сада, и даю Гараи советы. Им она никогда не следует, но я знаю, что она рада моему обществу.

Дом Знаний построила Сулани. Довольно вскоре мы решили остаться на острове. Не отправляться вновь в море в поисках Терасу. На море всегда существует риск, что нас снова возьмут в плен – пираты или люди Искана. А «Наондель», нашу прекрасную лодку, волны разбили о скалы, так что восстановить ее уже не представлялось возможным. Так что мы построили здесь дом. Общий. Эстеги и Орсеола помогали в строительстве, однако большие камни поднимала и носила Сулани своими мощными руками, наполненными силой Анджи. Она обещает построить еще один дом, так что у нас будет один для сна и один для работы. Я считаю, что это лишнее, но Орсеола кивает.

– Чтобы разместить тех, кто к нам приедет, – бормочет она, но она часто говорит загадками. Сила Анджи помогает ей не сойти с ума, как объяснила мне Кларас, иначе она помешалась бы от наших снов. Кларас такое видит. Это ее дар. Орсеола не может отгородиться от наших снов, а в них она снова и снова переживает то, что происходило с нами в Каренокои. Когда мы просыпаемся и сны рассеиваются, она продолжает жить в них, весь день. Ей нелегко, я понимаю, но не знаю, как ей помочь. Я спросила Кларас, может ли Орсеола представлять опасность для нас.

– Ребенку она никогда не нанесет вреда, – ответила она, и мне пришлось удовлетвориться этим ответом.

Сулани построила к тому же небольшой хлев для своих коз. Тепло их тел согревало нас, пока мы жили в пещере. Там всегда было холодно, как бы мы ни топили. Гараи объясняла: это потому, что в этом месте сила особенно мощная. И, как и у Анджи, это сила, у которой есть и светлая, и темная сторона. С помощью этой силы мы смогли победить мужчин, которых послал за нами Искан. Когда они осадили Дом Знаний, мы спустились в пещеру и спрятали там Иану. Гараи обратилась к силе и принесла большую кровавую жертву, а потом все мы выбрались на горную сторону по одному из подземных тоннелей, идущих из пещеры. Мы все тогда были исполнены силой, даже мои старые руки могли творить чудеса, и мы сбросили на мужчин огромные камни. На них обрушился настоящий камнепад, и они погибли, все до последнего.

Из тех камней Сулани построила потом стену вокруг нашего дома. Защитное укрепление.

Мои дни сочтены. Вероятно, мне уже немного осталось, и меня это не беспокоит. Долгое время я мечтала умереть. Сейчас я больше не ищу смерти как выхода, но она меня и не пугает. Я повидала предостаточно. Сделала достаточно. И меня радует, что на этом острове будет рождаться новая жизнь. Новые дети будут свободны – такую свободу мы, сестры, даже представить себе не могли.

Мы заняты своими делами, жизнь на острове идет своим чередом. Она тяжела, но хороша. Гараи ухаживает за нами, прогоняя болезни отварами и настойками. Кларас и Иана занимаются рыболовством и стиркой. Эстеги и Сулани заботятся о козах и собирают дикие съедобные растения для нашего пропитания. Эстеги отвечает за нашу маленькую кухню и никого другого не допускает к приготовлению пищи. Орсеола дарит нам покой от воспоминаний и страхов, преследующих нас по ночам. Даэра танцует, смеется и поет нам, она шьет одежду и рисует прекрасные картины на стенах Дома Знаний, вырезает из дерева всякие хозяйственные предметы, помогает Гараи в саду и Сулани с Эстеги на сборе ягод.

Только у меня нет никаких обязанностей. Другие только фыркают и посмеиваются надо мной, когда я так говорю, – каждая по-своему. Они называют меня Мать и говорят, что я объединяю всех. Мне кажется, в этом нет необходимости. Нас связывает сила Анджи и жертва Ионы. Но я не спорю с ними. Провожу время, пытаясь разобрать тайные свитки Искана. Записываю то, что с нами произошло, и пытаюсь убедить остальных сделать то же самое. Для того, чтобы ничто не забылось, – так я им говорю.

Но это не вся правда. Это нужно было мне, чтобы сохранить для себя Эсико. Все эти годы я так волновалась за нее. Что сделал с ней Искан после того, как мы бежали? Как сложилась ее жизнь? Жива ли она?

И вот у меня в руках ее письмо. Теперь я все знаю. Я не буду писать ответ. Настало время отпустить дочь.

Письмо Эсико

Уважаемая мать моя,

пусть твои глаза будут по-прежнему остры, рука тверда, а голова ясна.

Я пишу тебе письмо, сидя за столом, в Доме Покоя. Солнце стоит низко, заглядывая в большие окна, в его золотых лучах кружится пыль. Рядом с моим локтем стоит бокал с вином и блюдо с жаренной в масле вейей. Ее запах, блестящая на солнце тонкая сахарная корочка напоминают мне о вечерах, которые мы провели вместе в твоих комнатах. Это были спокойные часы, заполненные мягкими тенями, сладкими кушаньями и покоем. С отцом все было по-другому: быстро, жестко, с резкими контурами. Ты была мягкой. У нас была наша тайна, связывавшая нас. Куда бы я ни направлялась, казалось, ты держишь меня в паутине тончайших шелковых нитей. Однако благодаря тебе я пользовалась большей свободой, чем ты или любая другая женщина в Охаддине. Этого я никогда не забуду. Из-за этого твоего подарка мне я и пишу тебе сейчас, мать. Это будет единственное письмо. Потому что многое я не могу тебе простить, и моя благодарность за свободу, которой я пользовалась, не покрывает все мои раны.

Самая страшная из них – потеря Анджи.

Прошло три года с тех пор, как ты убила Анджи. Каждое утро, просыпаясь, я ощущаю потерю как жгучую боль в груди. Тебе не понять, каково это. Ты думаешь, что понимаешь, я буквально вижу тебя перед собой, пока пишу эти строки: как ты фыркаешь, передергивая плечами, и легкая складка пролегает у тебя на лбу. Ты думаешь, что все знаешь об Аджи, потому что выросла, будучи его хранительницей и подругой. Но Анджи был моим братом-близнецом, а я – его, он всегда был рядом – еще до того, как я себя помню. До сих пор не могу поверить, что его больше нет. Какая-то часть меня умерла с ним, и я пока не понимаю, как мне жить дальше. Отец тоже не понимает: для него Анджи всегда был чем-то другим, чем для меня. И, что бы он себе ни думал, источник никогда не разговаривал с ним так, как со мной. Без всяких усилий я понимала все, что вода хотела мне сказать. Она шептала прямо мне в сердце, прямо в кровь. Она была частью меня еще до рождения. У тебя все это было не так.

Не только я одна страдаю, ощущая боль и потерю всего, что было. Вся Ренка рухнула. Ничего больше не растет. Нет урожая, который можно собрать. Думаю, земля восстановится со временем. Это я могу прочесть в свитках отца, где написано о других местах, потерявших сердце. Ибо Анджи был сердцем Ренки, а отец сделал его сердцем всей Каренокои.

Первыми ушли работники, ибо не получали больше ни платы, ни еды. Они ушли на восток – те, кто не смог устроиться на торговые суда. Некоторые, говорят, стали разбойниками и пиратами.

Владельцы земли держались дольше всех, не желая покидать свои старинные хозяйства и могилы предков. Но теперь и они начали уезжать. Свирепствует такой неурожай, что они не могут купить себе еды даже за чистое золото. А золотом сыт не будешь. Куда они едут и как будут выживать, мне неведомо. Надеюсь, что те, кто увез с собой достаточно золота и украшений, смогут начать жизнь в других странах. Может быть, нет. Возможно, они вернутся, когда земля снова станет плодородной. Кто знает.

Я тружусь день и ночь, помогая нуждающимся. Всю зиму по моему приказу жителям выдавали провизию из государственных запасов. На те средства, которыми располагала страна, я закупила еще. Однако после войн денег осталось немного, и на них мало что можно купить. После всех вторжений отца никто не желает иметь дела с Каренокои. Повысить налоги в других провинциях я не могу, им и так тяжело. И я не хочу, чтобы меня боялись и ненавидели, как отца. Мой народ будет меня бояться и любить.

Дворец правителя пустует. Я могла бы переехать туда, но мне уютно в моих комнатах. Сюда я забрала жену и дочь Сонана, они живут со мной, и я чувствую, что от их присутствия мне хорошо. По вечерам я играю с девочкой. Она выказывает признаки одаренности, а ее мать, мудрая женщина, учит ее читать и писать. Может быть, когда она подрастет, я назначу ее своим визирем. Мы приносим жертвы в память о Сонане, о Корине и Эноне. Пока я жива, их духи будут в чести и не впадут в забвение. Надеюсь, что это мое обещание подарит тебе покой. Кроме того, я начала курить фимиам и жертвовать монеты духам моих сестер – тех, кому не суждено было жить. Я не знаю, сколько их было, и они остались для меня безымянными, но знай – я все равно помню о них.

Я слежу за тем, чтобы каждый день в Зале Славы стояли живые цветы. Культ правителя, созданный отцом, хорошо служит моим целям, благодаря ему я могу управлять Каренокои. Мы продолжаем славить дух правителя в день его смерти и в праздник урожая. Организуем роскошные процессии, раздавая бедным милостыню и еду. Всем слугам, всем чиновникам правителя и всем работникам я даю выходной, чтобы они могли отдать дань памяти правителю и принести жертвы своим умершим. Во всем этом я занимаю место старшего сына правителя.

Есть и те, кто возражает против этого. Ты наверняка легко угадаешь их имена, но на самом деле не имеет значения, кто они такие. Мужчины при дворе. Они говорят, что я не мужчина. Их болтовня меня не волнует. Я знаю о Каренокои куда больше, чем они. Мне не нужна вода уаки из Анджи, чтобы они меня боялись и сидели смирно. Воины обожают меня. Я ездила с ними в походы, воевала бок о бок, показала, что достойна их уважения. Они преданы мне, даже если дворцовые собачки вдруг затявкают. Я всегда помню о том, чтобы давать воинам множество привилегий и славу, и всегда напоминаю об этом дворцовым собачкам во время парадов, ибо еду на лошади с войском, а не с придворными.

Я намерена править этой страной, закрепив те границы, которые очертил для Каренокои отец. Историки будут рассказывать об Эсико – первой женщине-правительнице Каренокои. Это показал мне Анджи, прежде чем ты убила его. Я решила остаться Эсико, хотя могла бы называть себя Орано. Но под именем Эсико я остаюсь такой, каким был Орано, и действую, как поступил бы он. Я выберу себе мужа – с большим богатством или высоким положением в одном из вассальных государств. В Нернаи есть сын наместника – думаю, я дам понять наместнику, какая честь для его сына сочетаться браком с визирем. Ибо я теперь визирь, использую печать визиря и его полномочия, слуги и стражи визиря выполняют мои приказы. Но я не убила своего отца, чтобы сесть на его место, как сделал мой отец со своим отцом, да упокоится в мире его дух.

Отец пришел в ярость, когда ты убила Анджи, и в еще большую ярость, когда обнаружил, что вы похитили его самые тайные свитки. Рана, нанесенная ему Ионой, на долгое время приковала его к постели. Когда же он встал на ноги и смог убедиться, что Анджи действительно умер, а библиотека подверглась ограблению, его охватило безумие. Вскоре после того он послал корабль на поиски вас. Об этом я ничего не знала, мать, клянусь тебе. Я считала, что все преданы мне, но, судя по всему, оставались люди, которых отец сумел подкупить. Об экспедиции я узнала, только когда до нас дошла весть, что она провалилась. Все воины погибли. Мать, как вам это удалось? Иногда я ломаю над этим голову. Но потом вспоминаю вас, как вы стоите вокруг Анджи в ту страшную ночь, и больше не удивляюсь. Вместе вы способны на все. Ты способна на все. Ты думаешь, что эта черта у меня от отца, но ты ошибаешься. Всю жизнь отца подгоняли неуверенность и страх. Поэтому ему требовался Анджи. А ты смогла освободиться сама. Эту силу я ношу в себе. Благодаря ей я знаю, что выживу без источника, хотя и горько оплакиваю его.

А вот с отцом дела обстоят плохо. Когда он узнал, что мужчины, которых он послал вернуть украденные вами свитки, потерпели неудачу, его это буквально подкосило. Он утратил надежду возродить Анджи – ибо думал, что в одном из похищенных свитков сказано, как это сделать. Он не успел их прочесть, не все смог разгадать, и я тоже, поэтому не знаю, прав ли он. Теперь он все время сидит у мертвой воды и бормочет что-то себе под нос. И спит он тоже там. Но Анджи нем и не отвечает ему. Его рассудок помутился, он болтает что-то бессвязное, как маленький ребенок, и годы разом догнали его. Волосы у него побелели, кожа висит мешком на высохшем теле, а в руках не осталось никакой силы. Я перестала навещать его. При виде меня он часто думает, что я Изани, его мать. Иногда он называет меня Лехан и тянется ко мне похотливыми руками. Я не хочу видеть его таким.

Он больше никому не может навредить, мать. Ни силой источника, ни собственными руками. Его уже никто не боится. Я забочусь о том, чтобы слуги носили ему еду и чтобы у него была защита от дождя и ветра, но это все. Боюсь, следующую зиму он не переживет.

Я просто хотела, чтобы ты это знала. Тебе не надо бояться его или его мести. Ты можешь спокойно прожить остаток дней, ничего не опасаясь.

Я понимаю, почему ты сочла, что должна убить Анджи, мать. Я понимаю твой выбор. На твоем месте я, вероятно, поступила бы так же, но что я знаю о том, каково это, – иметь дочь. Знаю только то, что Анджи был мне роднее, чем ты, и ближе, чем отец. То, что я тебя понимаю, еще не означает, что я прощаю.

Иногда мне кажется, что часть его силы живет во мне. И благодаря этому я могу заставить властных мужчин подчиняться моим приказам. Та преданность, которую я вызываю у своих воинов, – остатки чего-то, что вышло из Анджи, когда Гараи совершила свое жертвоприношение. Тебе случается ощущать, что ты получила от Анджи дар?

Нет, не отвечай. Я не хочу, чтобы ты писала мне. Не хочу знать, жива ты или умерла, мать. Я хочу представлять себе тебя на острове, который ты с другими женщинами сделала своим домом. Вижу, как ветер треплет твои седые волосы – ты сильна и непоколебима, как скала. Я знаю, что у тебя все получится. И теперь ты знаешь, что и я справлюсь.

Угли в жаровне погасли, в окна проник вечерний холодок. Снаружи поет дрозд. Глаза мои закрываются, постель зовет меня. Завтра меня ждет еще один долгий день работы в качестве визиря Каренокои. Так много дел. Мне это очень нравится.

Люблю тебя.

Прощай, мать.

Эсико

Даэра

Я сижу и пишу это на скале, которую мы называем Белой Госпожой. Дома хороши, когда на море шторм и идет дождь, но в прекрасный летний день, как сегодня, я хочу ощущать кожей лучи солнца, видеть, как Менос простирается подо мной и ослепительно блестит вода в голубом море. И сейчас, спустя пятьдесят лет, меня по-прежнему потрясает красота острова. Есть ли на свете место прекраснее? Высокие горы тянутся к небесам, оливковые деревья и кипарисы покрывают их склоны, а весной они становятся белыми от цветов. Мои ноги знают каждую тропинку в этих горах, и, хотя это не моя обязанность, я охотно отвожу коз на пастбище. Я люблю наших неофиток, люблю их смех, жизненную силу и близость. Но ничто не сравнится с запахом чабреца и розмарина и криками птицы коан, когда я снова бреду по этим крутым тропинкам.

Ионе суждено было умереть на острове. Очень уместно, что так и получится. Моя смерть уже не так далека. Я последняя из тех, кто приплыл когда-то на Менос в лодке «Наондель». В прошлом году умерла Орсеола, дожив до очень преклонных лет. Вряд ли я доживу до такого возраста, но меня это не огорчает. У меня была прекрасная жизнь. Настоящая жизнь! Эта жизнь стала для меня даром и сюрпризом. Однажды мои кости упокоятся в крипте вместе с другими. Но свой череп я завещала похоронить здесь, на горе, где я сейчас сижу. Тогда снова стану Ионой, так что она тоже, наконец, обретет покой.

После того как умерли Эстеги и Сулани, Иана отправилась в дальний путь. Вернувшись с ребенком под сердцем, она стала третьей Матерью Аббатства.

К нам все время прибывают неофитки – слухи об Аббатстве, где живут одни женщины, распространились по миру, вероятно, благодаря тем купцам и рыбакам, которые иногда навещают нас. Эти истории доходят до девочек, которых били, преследовали, мучили. Презрев опасность, они находили путь к нам. Приятно сознавать: то, что мы построили, не придет в упадок, не уйдет в забвение. Мы создали нечто новое, чего нет больше нигде в том мире, который порой кажется таким мрачным и беспросветным. Здесь девочек ждут покой, безопасность и знания. Здесь они узнают, что они ценны и сильны. Может быть, мы со своего острова сможем пустить круги по воде, которые однажды все изменят.

Эти записи я добавлю к самому тайному собранию текстов Аббатства, где мы храним свитки, украденные в Охаддине. Пусть это станет последним, что написано первыми сестрами, прибывшими на Менос. Пусть это станет началом чего-то нового.

Список имен

В этой хронике повествуется о Кабире из Охаддина, Гараи из пустыни Мейрем, Эстеги из Ареко, Орсеоле из Терасу, Сулани, воительнице Реки, Кларас, рожденной у моря, Ионе со священного острова Матхели и Даэре, дочери Наондель. Ниже я, Кабира, записала все имена, поскольку они важны для нашего повествования.

Охаддин

Эсико, мать Кабиры

Малик, отец Кабиры

Тихе, брат

Лехан, сестра

Агин, сестра

Айкон, преданный старый слуга

Ареко

Искан ак Хонта-че, сын визиря

Хонта ак Лиен-че, визирь

Изани ак Ошиме-чи, мать Искана

Орлан, старший сын правителя

Охаддин, позднее

Корин, первый сын Искана

Энон, второй сын Искана

Сонан, третий сын Искана

Орано/Эсико, четвертый сын Искана

Мериба, наложница

Аберра, наложница

Амдураби (провинция)

Эрабан ак Усти-чу, наместник

Ханаи ак Эрабан-чу, дочь Эрабана

Терасу

Аурело, мальчик

Оэра, сестра Орсеолы

Обаре, брат Орсеолы

Менос

Иана, ребенок

Content

Мария Турчанинофф
Наондель

Кабира

Гараи

Орсеола

Гараи

Кабира

Сулани

Кабира

Клара́с

Иона

Клара́с

Кабира

Гараи

Кларас

Кабира

Кларас

Гараи

Кларас

Сулани

Кларас

Кабира

Гараи

Кабира

Кларас

Сулани

Кларас

Сулани

Кларас

Даэра

Кабира

Письмо Эсико

Даэра

Список имен