Валерий Шарапов

Смерть в конверте

Иллюстрация на обложке Алексея Дурасова

© Шарапов В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Пролог

СССР, Крым

понедельник, 18 мая 1942 года

Далеко на востоке, где-то за Керчью и Таманью, медленно вставало красное солнце. Густой старокрымский лес, ровным зеленым ковром покрывавший северные склоны гор, еще сохранял холодный сумрак, но с каждой минутой видимость под кронами кряжистых дубов и высоких елей улучшалась. Разгорался новый день.

Небольшая группа партизан спускалась по знакомой тропе с вершины горного отрога. Первым шел местный житель по фамилии Агишев. Никогда не унывающий, добродушный и надежный молодой паренек из Судака лет восемнадцати, он неплохо знал здешние горы и частенько вызывался в проводники. За ним следовал старший группы – сорокалетний сержант Луфиренко. Опытный вояка прибился к отряду партизан с остатками своего отделения, некогда входившего в состав 384-го стрелкового полка 157-й стрелковой дивизии. За сержантом топал его молчаливый сослуживец, ефрейтор Дробыш. За широкой спиной ефрейтора едва виднелась миниатюрная фигурка Екатерины Лоскутовой. Вместо оружия двадцатилетняя девушка несла в руке небольшую холщовую торбу. Замыкали строй два друга, год назад еще бегавшие в старший класс местной школы. Оба родились и выросли в прибрежном Судаке, и оба пришли в отряд добровольцами.

Петляя между деревьями, малозаметная тропинка вела под гору. Идти было легко. Правда, каждый из группы понимал: вечером придется двигаться в обратную сторону. Взбираться к вершине отрога будет тяжко, ведь сил после неблизкого похода останется мало.

Сержанта Луфиренко сегодня разбудил за час до рассвета дежурный по лагерю и приказал прибыть в штабную землянку к командиру партизанского отряда.

«Подбери четверых надежных ребят и проводи нашу связную до Бахчи», – распорядился Николай Степанович Гаврилов.

Связную в отряде любили, уважали и ласково называли Катюшей. Девушка была родом из Москвы. Симпатичная, образованная, скромная и улыбчивая. Подобные люди, независимо от пола и возраста, обычно сразу располагают к себе любой коллектив. Даже в непростых условиях партизанской войны.

Весь последний месяц как минимум раз в неделю в сопровождении товарищей Катюша спускалась с высокого лесистого отрога и по тихой лощине добиралась до большого села с татарским названием Бахчи-Эли. Час или полтора партизаны ожидали связную на берегу быстрой речки Кучук-Карасу.

Катюша возвращалась, и группа приступала к восхождению. Топать в гору приходилось далеко – целых шестнадцать верст. Часто останавливались, отдыхали. Но другим способом попасть в основной партизанский лагерь, располагавшийся на отметке девятьсот пятнадцать метров над уровнем моря, возможности не было.

С кем Катюша встречалась в Бахчи и о чем говорила, никто из рядовых партизан не ведал. Догадывались, что она получает собранные за неделю разведданные, а также передает агенту очередную задачу из Москвы.

В ближайшие селения, разбросанные по живописной долине к северу от Крымских гор, группа не заходила. Так сложилось, что в этих селениях довольно дружно проживали представители самых разных народов: татары, греки, украинцы, русские, армяне… Открыто никто из сельчан немецкую оккупационную власть не поддерживал, однако командование партизанского отряда строго-настрого приказало не рисковать и в деревнях не появляться. Потому небольшое село Айлянма оставалось на речной излучине далеко слева, село Кокташ – справа, а Соллар и Бий-Эли партизаны аккуратно обходили кругом по густым лесам.

Да, тропа, по которой спускалась группа, была самой короткой и легкой. Увы, но некоторое время партизанам пришлось пользоваться другой тропой, длинной и труднопроходимой. Случилось это после того, как бесследно исчез предыдущий связной партизанского отряда.

Группа сопровождения прождала его два с лишним часа и вынуждена была вернуться в лагерь без связного. Николай Степанович Гаврилов забил тревогу: приказал сниматься с обжитого места и уходить выше в горы.

До позднего вечера отряд плутал по лесистым горам Восточного Крыма. Новое место для лагеря подыскали у подножия горы Эмула-кая с хорошим обзором на север и юг. Кое-как переночевали, а утром принялись обустраиваться.

Пару недель Гаврилов никого в долину не отправлял. Затем послал разведчиков без связного – разнюхать обстановку в Бахчи, встретиться с надежным человеком, расспросить, что да как. Вернувшись, разведчики доложили, что в селении все спокойно, а также о том, что дней десять назад гитлеровцы и полицаи расстреляли во дворе комендатуры молодого паренька. Никаких арестов среди сельчан не последовало. «Значит, геройский был младший лейтенант, – решил Гаврилов. – Не смалодушничал. Не выдал тех, с кем встречался в Бахчи, не рассказал о партизанском отряде». И назначил новой связной Катюшу Лоскутову. С тех пор в Бахчи-Эли с группой сопровождения ходила она.

Несколько раз группа спускалась и поднималась, используя свежую тропу и делая чудовищный крюк. Лишь спустя месяц партизанский командир успокоился и разрешил использовать старый маршрут…

– Устала? – оглянулся Луфиренко.

– Нет, – отмахнулась Екатерина.

– Еще полверсты, и встанем на отдых…

Единственный привал на пути к Бахчи устраивали на траверзе небольшого селения Кокташ. Местечко для двадцатиминутного отдыха было в самый раз: ни дорог, ни тропинок, ни лугов для выпаса скота. И до села далековато. Молодая зелень здесь буйствовала с конца марта, так что к месту отдыха подходили не на виду.

Перед неглубоким овражком Агишев поднял руку, делая знак группе остановиться. Сам осторожно подошел к краю и оглядел заросшее кустарником дно. В тенистом пространстве овражка не было ничего необычного. Агишев просигналил: никого.

Партизаны спустились в овражек, расположились на прошлогодней листве у поваленного дерева. Агишев уселся на склоне повыше отряда, достал из кармана солдатских галифе кисет, принялся набивать длинную тонкую трубку. Он и на привале обязан был поглядывать по сторонам, прислушиваться…

* * *

В разгар Крымской оборонительной операции советские войска насчитывали двенадцать стрелковых и до шести кавалерийских дивизий. Это была немалая сила. Однако немецкое командование бросило для захвата полуострова 11-ю армию генерала пехоты Манштейна, усиленную 3-й румынской армией. Немецко-румынские войска выглядели свежими, обладали высокой мобильностью и были лучше вооружены.

К концу октября 1941 года положение Приморской армии, оборонявшей Крымский полуостров, стало критическим. Две дополнительные дивизии вермахта, выдвинутые по приказу Манштейна на передовую, сумели прорвать советскую оборону. Разрозненные части Приморской армии начали отступление. Некоторые из них отошли к Севастополю, некоторые уходили на восток, к Керчи. Около тысячи военнослужащих Красной армии рассеялись в Крымских горах, присоединившись к партизанам.

Несколько таких бойцов влились в отряд Николая Степановича Гаврилова, человека пожилого, опытного, рассудительного и необычайно обстоятельного.

* * *

Короткий привал заканчивался. Катя Лоскутова сидела на стволе поваленного дерева, ожидая команды на продолжение похода. Неподалеку бойцы докуривали самокрутки. День обещал быть солнечным, теплым. Молодая листва на деревьях едва шевелилась под легкими прикосновениями весеннего ветра. Воздух, наполненный ароматами цветущей зелени, был невероятно чист; отовсюду доносилось щебетание птиц.

Девушка попыталась представить, что в эту минуту где-то идут кровопролитные бои: грохочет канонада, свистят пули, пахнет гарью и смертью. И не смогла. Не хватило воображения. Слишком пугающим выходил контраст между ужасами войны и окружавшей ее цветущей природой.

Катя подняла взгляд, посмотрела сквозь листву в просветлевшее небо. Вспомнив вдруг родную сестру Дарью, улыбнулась. Интересно, как она поживает в их стареньком доме во 2-м Астрадамском тупике?..

Девушка любила в спокойные часы предаваться воспоминаниям о мирном довоенном времени, о сестре, о школе и родных узких улочках северной московской окраины. Мысли об этом согревали душу. И даже образ непутевого папаши, изводившего дочерей беспрестанным пьянством, после годовалой разлуки уже не представлялся омерзительным и до предела надоевшим. Какой-никакой, а все же отец…

Послышались нервные шорохи.

Катюша повернула голову на звук и… вздрогнула. По темно-коричневой пожухлой листве сползал Агишев. Он приглушенно мычал и держался ладонями за грудь, из которой торчал нож.

Девушка спрыгнула со ствола поваленного дерева, и в тот же миг все вокруг пришло в движение. Товарищи хватали оружие, вскакивали, озираясь по сторонам, искали противника…

Группа была захвачена врасплох. Видать, немцы выследили ее и заранее устроили засаду у овражка. На дно его с интервалом в две-три секунды с гулким стуком посыпались гранаты с длинными деревянными рукоятками.

– Ложись! – успел крикнуть Луфиренко.

Катя упала на листву, прикрыла руками голову. Первый взрыв грохнул в десятке метров, и после этого начался сущий кошмар: взрывы, стрельба, стоны, крики…

«Господи, неужели это конец?!» – пронеслось в ее голове.

Она нащупала рукой торбу; внутри лежали завернутые в тряпицу сухари и порванные женские ботинки. Эта ноша всегда была при ней на случай встречи в селе с немецким патрулем. Оружия не было. Николай Степанович категорически запретил брать с собой пистолет во время посещений Бахчи-Эли. Если тамошние полицаи остановят и обыщут, то оружие – смертельный приговор.

В овражке продолжали греметь взрывы. Похоже, немцы не собирались брать пленных. Они просто уничтожали немногочисленную группу партизан.

Один парнишка из Судака был тяжело ранен в голову, другой волок его под склон. Проводник Агишев хрипел, умирая. Ефрейтор Дробыш, прячась за пнем поваленного дерева, бил короткими очередями из немецкого пистолета-пулемета. Неподалеку от Кати лежал Луфиренко с зажатой в кулаке гранатой-лимонкой.

– Беги, Катька, – вдруг приказал он.

– Как – беги? Куда?..

– Дуй вниз по овражку, покуда нас не обложили со всех сторон.

– А вы? Нет, я не могу… – пролепетала девушка.

– Брось мямлить! – осерчал сержант. – Ты связная и шифровальщик! Ты нужна отряду пуще боеприпасов. Вишь, фашист наседает, едрит его в преисподнюю! Беги, сказал!

Схватив свою торбу и пригнувшись, девушка бросилась вниз по дну оврага. Влетела в густой кустарник, стала продираться сквозь его колючие ветви, наконец запнулась и упала. Дальше поползла на четвереньках.

Позади снова послышались короткие очереди. Потом Луфиренко вскрикнул, и стрельба стихла.

В кровь расцарапав лицо, руки и коленки, Катерина остановилась. Позади погибали товарищи, бросить их она не могла. Какие бы правильные слова ни говорил сержант, а естество ее так поступить не позволяло.

Она бы вернулась и, подобрав чье-нибудь оружие, тоже вступила бы в бой. Но не успела. Пробив густую листву, рядом тюкнулась в землю немецкая граната. Тут же грохнул взрыв, обдав Катю жаркой волной и отбросив на землю.

Глава первая

Москва, площадь Восстания —

ул. Красная Пресня

сентябрь 1945 года

Спрыгнув с подножки автобуса, Михаил Иванович Золотухин окинул взглядом широкую площадь, машинально запустил ладонь в боковой карман пиджака и нащупал портсигар.

«Удивительное дело, – растянул он губы в улыбке. – Этому подарку скоро десять лет, а он все не перестает радовать».

Портсигар блеснул серебряной крышкой в красноватом вечернем солнце. Мягко щелкнул миниатюрный замок, и взору хозяина открылось пропитанное табачным ароматом нутро. Портсигар был узким и вмещал всего пять-шесть папирос. Видимо, такой объем мастер задумал специально, дабы умерить аппетит курильщика.

Да, десять лет назад Золотухин выкуривал в день по две пачки папирос, а порой и больше. Так случилось, что в начале 1935 года повысили его до мастера участка в Управлении гидротехнических сооружений города Москвы. Должность, прямо скажем, собачья. Все равно что боцман на большом корабле или старшина в стрелковой роте. Участок огромный – что ни день, то авария и аврал по устранению последствий. На работу Михаил приезжал к восьми утра, домой возвращался к ночи, а иной раз и вовсе ночевал в кабинете на стульях. Издергался за первый год так, что стал подумывать об увольнении. Вот и пристрастился к табачку: каждые четверть часа выуживал из пачки папироску, чиркал спичкой и дымил, дымил, дымил… Думал, что нервы успокаивает, а на деле расшатал сердечко.

Заметив, как выгорает молодой мастер, позвал его тогда к себе в кабинет начальник Управления Колобаев, серьезный, строгий, но справедливый и удивительно мудрый мужик. Угостил крепким чаем, разрешил курить и за полчаса доходчиво объяснил, как нужно правильно строить работу на участке и отношения с подчиненными. Чтобы, значит, не выматываться физически до состояния загнанного мерина и не терзаться душевно до появления мыслей о поиске другого места работы.

Не укрылась от внимательного начальника и безмерная тяга Золотухина к табачку. В итоге придумал он хитрость. На торжественном собрании по случаю первого празднования в СССР Нового года передовикам производства он дарил ценные подарки, вручал грамоты, поздравлял. Не позабыл и о молодом мастере. Под громкие звуки оркестра торжественно преподнес ему узкий портсигар с дарственной гравировкой по серебряной крышке.

– А ну, открой-ка свой подарок, – прогудел он, похлопывая Михаила по плечу.

Довольный Золотухин раскрыл портсигар. Под крышкой белел ровный ряд папиросных гильз.

– И сколько же в него помещается папирос? – хитро пытал Колобаев.

– Шесть, – быстро сосчитал мастер.

– Так вот тебе добрый наказ от коллектива и от меня лично: выкуривай за рабочую смену ровно шесть папирос и ни одной больше! Добро?

– Добро, – расплылся в улыбке Золотухин и пожал крепкую ладонь начальника.

С тех пор он ни разу не нарушил данное слово.

* * *

Оглянувшись по сторонам, Михаил Иванович обошел длинную очередь к бочке с квасом и потопал к Баррикадной улице. В конце рабочего дня в его серебряном портсигаре традиционно оставалось две папиросы. Предпоследнюю он выкуривал по дороге домой, а последняя – самая желанная, поскольку употреблялась в покое, – оставалась на вечер. Ею он наслаждался после ужина, любуясь у распахнутого кухонного окна огнями засыпавшего города.

С началом войны в Москве был введен режим светомаскировки, который отменили только 29 апреля 1945 года. Запрет был настолько суровым, что по окнам забывчивых граждан иной раз палил из винтовок военный патруль. К дисциплине москвичей приучили быстро, и после сумерек город погружался в ужасающую темень.

Теперь же, спустя всего четыре месяца после победы, похорошевшую столицу было не узнать. Дороги и тротуары повсеместно ремонтировались, устранялись следы давних бомбежек, восстанавливались линии электропередач, налаживалось уличное освещение.

Размышляя об этом, Золотухин на ходу вынул из-под резинки предпоследнюю папиросу, слегка размял ее, понюхал, привычным манером смял бумажный мундштук. Спрятав в карман портсигар, достал спички. На секунду остановившись, прикурил, пыхнул дымком и неторопливо отправился дальше по Баррикадной в сторону Красной Пресни…

Несколько последних лет он занимал должность заместителя начальника Управления. Колобаев по-прежнему верил в Золотухина и двигал его по карьерной лестнице, покуда тот не стал его ближайшим помощником. Теперь по должности Михаилу Ивановичу полагался служебный автомобиль, однако в 1941 году весь автопарк был передан на нужды Красной армии. В ведомственном гараже осталась единственная старая эмка, которой пользовался сам Колобаев. В июле 1945 года Управлению вернули пару автомобилей, но они нуждались в капитальном ремонте и не выезжали из гаража. Посему Золотухин привычно предпочитал автобус и нисколько об этом не жалел.

От площади Восстания до дома он всегда ходил одним и тем же маршрутом: по Баррикадной, затем по Красной Пресне до родного Пресненского переулка.

Золотухин шел не спеша, наслаждаясь крепким табачным дымком и спустившейся на город вечерней прохладой. А еще согревающей мыслью о приближавшемся выходном дне. Ежели супруга окажется в здравии и в добром духе, то можно сговориться со старыми приятелями, сесть с картишками за стол и расписать пульку.

На Пресне, метров за двести до поворота в переулок, ход его приятных мыслей внезапно был нарушен строгим мужским голосом:

– Гражданин, задержитесь!

Замедлив шаг, Михаил Иванович оглянулся по сторонам. Удивительно, но на Красной Пресне в эту минуту никого поблизости не было. А по тротуару к нему спешили трое: лейтенант милиции и два гражданских молодых человека. На руках у гражданских пестрели красные повязки с желтыми надписями «Бригадмил»[1].

– Простите, вы ко мне обращаетесь? – удивился Золотухин. Законов он никогда не нарушал, с органами правопорядка общался лишь однажды, когда на участке Сыромятнической набережной реки Яузы обнаружилась неразорвавшаяся немецкая авиабомба.

– К вам, – подошедший сотрудник отдал честь и представился: – Оперуполномоченный младший лейтенант Петров, Краснопресненский РОМ[2]. Вы Золотухин Михаил Иванович?

– Да, – еще больше озадачился тот. – А в чем дело?

– Можно взглянуть на ваши документы?

– Конечно. – Золотухин полез во внутренний карман пиджака. – Вот, пожалуйста.

Лейтенант ознакомился с паспортом, со служебным удостоверением. И, положив их в нагрудный карман кителя, приказал:

– Пройдемте с нами.

– Куда? – окончательно растерялся Михаил.

– Приказано сопроводить вас в ближайший опорный пункт. Это недалеко – на набережной…

Краснопресненская набережная действительно находилась рядом, в четырех кварталах. Проявлять любопытство, а тем более спорить с сотрудниками НКВД никто в эту пору не отваживался.

– Конечно, – пожал плечами Золотухин.

– Вот сюда, – показал на проход между домами лейтенант. – Здесь, через дворы, получится быстрее…

Михаил Иванович тоскливо посмотрел на угол трехэтажного здания, за которым виднелось начало родного Пресненского переулка. Вздохнул и в сопровождении трех сотрудников послушно зашагал в обратную сторону…

Глава вторая

Москва, Глубокий переулок, Петровка, 38

сентябрь 1945 года

В Глубоком переулке вечерело. Все сотрудники оперативно-разыскной группы были заняты своими делами. Штатный фотограф Игнат Горшеня озарял подвал заброшенного маслозавода магниевой вспышкой, фиксируя на фотопленку все, что могло впоследствии пригодиться оперативному расследованию. С год назад ему, молодому старлею, опытные товарищи еще подсказывали, что и как снимать. Нынче он все делал самостоятельно.

Егоров, Васильков и Бойко внимательно осматривали подвальное помещение, в котором несколько часов назад стайка местных мальчишек случайно наткнулась на труп Михаила Золотухина.

Иван Старцев в сопровождении старшего лейтенанта Баранца отправился в ближайшее госучреждение, чтобы переговорить по телефону с комиссаром Урусовым. И только лейтенант Ким, оставаясь самым юным сотрудником группы, скучал у телефона в рабочем кабинете на Петровке.

– В карманах и под подкладкой пусто, – объявил капитан Бойко, закончив осмотр оставшейся на убитом одежды.

По пояс раздетый мертвец лежал у боковой стены из старого красного кирпича. На нем оставались черные брюки, длинные хлопковые носки и легкие парусиновые туфли. Слева в двух шагах валялись рубаха и темный пиджак. Справа из проржавевшей трубы монотонно капала вода. Воздух в подвале не вентилировался, оттого пропах сыростью, кисловатой плесенью и прогорклым маслом. Видать, когда-то в этих подземных помещениях хранили емкости с готовой продукцией. Сейчас к малоприятным «ароматам» добавился тошнотворный запах разлагавшегося тела. Дабы перебить его, сыщики беспрестанно дымили папиросами.

– Пару дней лежит, а душок уже невыносимый, – проворчал капитан Егоров.

– В тепле тело быстро разлагается, – бывший фронтовик Васильков изучал следы на пыльном полу.

Заместитель начальника Управления гидротехнических сооружений Москвы Михаил Иванович Золотухин исчез более двух суток назад. Ушел ближе к вечеру со службы, а дома так и не появился. Мужик он был справный, непьющий, хороший семьянин. Любил, правда, с друзьями перекинуться в картишки, но исключительно по выходным и с одобрения супруги. Она-то и забила тревогу, когда муж не явился с работы к положенному часу. Сначала позвонила двум закадычным приятелям Михаила, а после известила милицию. Ну и завертелось…

Обследуя толстый слой пыли, Васильков наткнулся на интересный артефакт – небольшой портсигар на пять-шесть папирос. Его кто-то аккуратно прикопал в дальнем углу подвала. Основание было медным, а вот крышку мастер исполнил из благородного серебра. Помимо орнамента в виде виноградной лозы крышку украшала надпись: «За большевистское отношение к делу. Михаилу Ивановичу Золотухину. 31.12.1935». Портсигар оказался пустой, однако нутро его сохранило аромат хороших папирос.

Через четверть часа вернулись Старцев и Баранец.

– Урусову ситуацию обрисовал, экспертов вызвал, – оповестил товарищей Иван. Вид у него был измученный, недовольный.

– Без экспертов не обойтись, – тщательно вытер руки платком Егоров. – Перед смертью его долго пытали.

Иван подошел ближе, посветил фонариком. Опираясь одной рукой о тросточку, присел и начал рассматривать тело.

– Да… порезы, проколы, синяки… Досталось мужику в последние часы жизни, – заключил он. – Причину смерти установил?

– Глубоких ножевых ран нет. Либо болевой шок от порезов и ударов, либо сердечная недостаточность. Эксперты после вскрытия скажут наверняка.

– Чего ж, интересно, чего от него добивались?

– Надо бы домой к нему смотаться. – Егоров закурил очередную папиросу. – Побеседовать с вдовой, а заодно глянуть, как он жил. Дом, квартира, обстановочка, вещички.

– Вот ты, Вася, этим и займешься. У тебя глаз наметанный – сразу поймешь, что к чему, – с трудом поднялся с корточек Старцев.

До подрыва на мине он был парень хоть куда. И через линию фронта махнуть, и языка вражеского раздобыть, и на празднике опосля стаканчика-другого лихо отплясать. С возрастом и с появлением трости задора поубавилось.

– Добро, займусь. А ты чего такой смурной? – поинтересовался Егоров. – Или от комиссара досталось?

Старцев поморщился и тоже потащил из кармана папиросы.

– Ты ж его лучше меня знаешь. Покуда дело не прояснится, он никому покоя не даст. А тут до прояснения – как до Алеутских островов.

– И то верно, – согласился Василий.

* * *

За первые три года войны преступность в Москве распоясалась до предела. Пик ее расцвета пришелся на 1944-й. Это было что-то невообразимое, подобного не помнил никто из коренных москвичей и ветеранов милиции. Дежурным по районным отделам и в Московский уголовный розыск в час поступало до двух десятков звонков. Убийства, поножовщина, грабежи магазинов и складов, квартирные кражи, разбой…

В 1944-м все злачные места столицы, а их набиралось немало, кишели блатными и всевозможными мутными личностями. Самыми криминогенными считались Тишинский рынок и Марьина Роща. Далее на пьедестале «почета» располагались Вахрущенка с Даниловской заставой. Милицейские патрули наведывались туда каждый день, но проку было мало: человеческой нечисти от этого не убавлялось, не становилось меньше и преступлений.

На территории Тишинского рынка и в прилегающих к нему кварталах расцветала своя иерархия, существовали свои законы. У бандитов даже имелся свой стиль одежды, обуви и головных уборов. Нижнее звено состояло из так называемых солдат-огольцов, носивших синие кепки-малокозырки, темные пиджачки, хромовые сапоги со скомканными «в гармошку» голенищами, светлые шарфы вокруг шеи. Во рту непременно сверкали золотые зубы-фиксы. Чем больше золота – тем выше статус. Особой опасности огольцы не представляли, разве что освобождали от мелочи карманы сверстников из благополучных семей и пацанов младшего возраста. А заодно выполняли приказы солидных воров: шныряли по базарам и магазинам, «нюхали» обстановку, искали состоятельных граждан для будущих грабежей. Солидные воры сидели по «малинам» и на глаза попадались редко. Чего не скажешь об огольцах – эти по городу шныряли и поодиночке, и парочками, и целыми компаниями.

В общем, назревший фурункул на здоровом теле государства требовал оперативного вмешательства. Пока честные граждане проливали на фронтах кровь, защищая Родину от фашизма, бандиты воровали, насиловали, грабили и убивали. И в 1944-м с этой гнилью решено было покончить.

В кратчайшие сроки разработали план операции, собрали в кулак все силы и устроили грандиозную облаву. Это было похоже на масштабное наступление: доклады разведчиков, подготовка карт, выдвижение на позиции, молниеносное окружение, погони, перестрелки…

В итоге взяли очень много блатного люда. Самых отпетых приговорили к высшей мере, несколько сотен отправили по лагерям, а все остальные пошли по статье 59.3 как пособники бандитизма. После той грандиозной облавы сотрудники милиции еще долго находили в подворотнях и проходных дворах припрятанные деньги, пистолеты, финки и кастеты. Позже органы организовали еще несколько подобных облав и в конце концов с массовым бандитизмом в столице покончили.

После победы над фашизмом ряды сотрудников милиции и уголовного розыска пополнились свежими силами, и преступность в крупных городах СССР пошла на спад. Но, как оказалось, это было временным затишьем. Приспособившись к новым условиям, летом 1945 года бандиты снова взялись за свое.

* * *

В произошедшем убийстве имелось множество белых пятен, заполнить смыслом которые сыщикам пока не удавалось.

Из-за давней инвалидности Михаил Золотухин на фронт не попал. Учился в мужской школе, затем в ремесленном училище. В 1930 году устроился на работу в Управление гидротехнических сооружений помощником мастера участка. Звезд с неба не хватал, но службу уважал, с обязанностями справлялся, был на хорошем счету и за пятнадцать лет прошел все ступени от помощника мастера до первого заместителя начальника Управления. Поговаривали, будто московскую сеть гидротехнических сооружений он знал как свою родную улицу.

Жил Золотухин, как на следующий день выяснил Василий Егоров, весьма скромно. Трехкомнатная квартира в четырехэтажном доме довоенной постройки в Пресненском переулке между Красной Пресней и улицей Заморенова, что всего в трех кварталах от заброшенного маслозавода. Учитывая немалую семью из пятерых человек, трехкомнатную квартиру роскошью не назовешь. К тому же никакой загородной дачи, никакого личного автомобиля – только старенький служебный. Помимо супруги на попечении Золотухина было двое сыновей и больная теща семидесяти двух лет. В общем, самая обычная московская семья.

От дома до Управления было далековато – Золотухин пользовался либо служебным автомобилем, либо автобусом. В тот злополучный вечер, когда он не вернулся домой, автомобиль стоял в гараже на ремонте. Золотухин доехал на автобусе до площади Восстания и пошел пешком по Баррикадной и Красной Пресне. Эти детали удалось выяснить путем опроса: полдня Бойко и Баранец потратили на разговоры с кондукторами автопарка, чьи автобусы курсировали по Садовому кольцу. А вечером они же пытали продавцов магазинов и ларьков, расположенных на площади и далее – в сторону Красной Пресни. Так и разжились кое-какими сведениями о последних часах жизни Михаила Золотухина.

Почему он свернул с привычного маршрута, не дойдя до дома последнего квартала, и кто ему в этом помог – сыщики не знали, потому как этого важного момента никто из опрошенных лиц не видел. Не смогла ничего путного предположить и супруга Золотухина.

В толстом слое пыли подвального помещения, где оборвалась жизнь вполне нормального мужика и порядочного гражданина, помимо подарочного портсигара обнаружились еще кое-какие вещи. Пустой дерматиновый кошель, блокнот, карандаш, расческа и женская заколка для волос с неисправной застежкой. Все эти вещицы, за исключением заколки, принадлежали Золотухину. Простенькую заколку из латуни носила супруга, покуда она не сломалась. Муж хотел отнести ее в мастерскую при Управлении и починить. Да, видать, закрутился, позабыл.

– Убийца – явно не новичок. Опытный и осторожный, – рассуждал вечером в кабинете на Петровке Егоров. – Лишнего брать не стал.

– Ты о портсигаре? – постукивая тростью, расхаживал вдоль открытых окон Старцев.

– И о нем тоже. Как видим, убийца прихватил только обезличенные вещи: бумажные купюры и монеты из кошелька, связку ключей. А портсигар с дарственной надписью и не представляющую ценности мелочевку закопал в пыли.

Васильков заваривал чай в кружке. Не оборачиваясь, напомнил:

– Там еще на поверхности пыли свежая шелуха валялась от семечек, ты заметил?

– Да, весь подвал ей усеян, – кивнул Старцев. И задумчиво произнес: – Как-то странно в списке пропавших вещей выглядят ключи. Зачем они понадобились преступнику?

– Супруга пыталась вспомнить, сколько ключей было в связке и какие именно. Но сами понимаете, в каком она была состоянии. Плакала постоянно, приходилось успокаивать, отпаивать водой, – рассказывал Егоров. – Один ключ в связке был от квартиры, второй от сарая, что во дворе дома. Остальные (четыре или пять – она точно не знала) от рабочего кабинета, сейфа и еще от каких-то служебных помещений.

– Кстати, что по деньгам? Сколько их было в кошельке? – спросил Старцев.

– Супруга сказала, что больших денег Золотухин с собой никогда не носил. Брал на проезд, на обед в столовой, на папиросы, ну и так несколько рублей на всякий случай. В день получки все деньги отдавал жене.

Остановившись, Иван Харитонович заключил:

– Выходит, основной целью нападения были ключи.

Егоров уверенно добавил:

– И не от квартиры, потому как взять в ней решительно нечего.

Глава третья

Москва, 2-й Астрадамский тупик

январь 1943 года – сентябрь 1945 года

– Слышь, Да-ашка, сжалься, а-а? Сходи за винцом!.. У тебя же в баньке-то выпивки в изобилии – небось, как в ресторанте. А-а?.. – лежа на старом продавленном диване, тянул жалобным голосом похмельный Семен Лоскутов.

– Не полагается, – нависая над корытом, энергично мотала головой его взрослая дочь.

– Эт как эт не полагается? Эт чего ты о себе возомнила, а?! Отец я тебе али кто?..

Та молча мутузила в мыльной воде белье, предпочитая не вступать в спор. Многие слова – даже самые простые и обиходные – она забывала, а длинные разговоры давались с трудом. Да и тема была бестолковой, потому что папаша едва ли не каждое утро просыпался с головной болью, с трясущимися руками, с ужасным перегаром и начинал выпрашивать стаканчик вина для поправки здоровья. Несколько раз она его жалела, принося из бани початую бутылку. Но алкаши, как известно, народ нахальный и беспринципный: оседлав единожды, уже не слезут. Вот и зареклась Дарья «лечить» папашу.

– …У тебя же там небось батарея фуфырей-то! Ну, зачем твоим кобелям столько?.. А мне подлечиться надобно. Слы-ышь, Дашка?..

– Не полагается, – опять неслось из дальнего угла комнаты, и ладонь в мыльной пене коротким взмахом утирала со лба пот.

Бог даровал двум сестрам прекрасную внешность: стройные фигуры, чистую белую кожу, густые русые волосы, большие серые глаза и ямочки на щеках, придающие милым лицам неповторимое выражение детской непосредственности.

Катя, считавшаяся среди сестер-близняшек старшей, росла умной, расторопной, невероятно сообразительной девочкой. Даша стала полной противоположностью: соображала туго, плохо запоминала порядок самых простых вещей и делала все крайне медленно. Мамаша Акулина Игнатьевна водила ее по докторам, занималась с ней, учила говорить, пыталась тренировать память. Врачи разводили руками, объясняя дефект головного мозга родовой травмой. А когда мамаша умерла от туберкулеза, то и заниматься Дарьей стало некому. Разве что сестра Катя в свободное от школьных уроков и домашних дел время читала ей книги, помогала рисовать или составлять из кубиков слова.

– Ну, растудыть твою в качель! Что ты за челове-ек, а-а?! – ныл Семен, почесывая узкую волосатую грудь.

Взгляд его равнодушно скользил по телу девицы – от ремней короткого простенького протеза, опоясывающих голень, до сгорбленной спины. Дарья была одета в давно выцветшую длинную ночную рубашку. Волосы наскоро собраны на затылке в узел и скреплены костяным гребешком.

– Отстаньте, папаша. Не полагается вам вина из бани, – снова неслось от корыта.

– Тьфу, заладила свою песню!.. – выругался тот и, кряхтя, принял сидячее положение.

Движение оказалось слишком резким – в глазах потемнело. Схватившись за голову, он с минуту потирал ладонями виски. Потом осторожно поднялся, подошел к деревянной кадке, зачерпнул кружкой холодной водицы и жадно напился. Крякнув, направился к умывальнику ополоснуть опухшее и черное от щетины лицо. После, не утираясь, он наведался к столу в надежде нацедить в стакан полглотка из опустевшей бутылки. Однако от вчерашнего пиршества не осталось и следа: Дарья давно выбросила мусор, перемыла посуду, отдраила ножом деревянную столешницу и даже подмела полы. С тех пор как она осталась в доме единственной женщиной, вся работа по хозяйству легла на ее плечи. От папаши ждать помощи не приходилось.

Семен витиевато выругался и поплелся к двери: пора было справить нужду в уличном сортире, что притулился к соседскому забору в тени старой яблони…

Закончив дела в нужнике, Лоскутов постоял под яблоней, почесал «хозяйство» под необъятными семейными трусами. И, опасливо глянув на заднее крыльцо дома, направился по тропинке к заветной бане…

* * *

Семья Лоскутовых проживала на северо-восточной окраине Москвы в частном одноэтажном доме по 2-му Астрадамскому тупику. Район был малонаселенный; по соседству с жилым массивом – аккурат через Старое шоссе – раскинулись лес и бескрайние сады совхозного питомника. А еще со всех сторон днем и ночью громыхали по рельсам вагоны товарных составов.

Приличный участок площадью в половину казенной десятины в тупике задолго до революции выкупил прадед сестер по отцовской линии. Прадед был мастеровым человеком с золотыми руками, наделенным к тому же деловой жилкой. Благодаря ему на участке в Астрадамском появились деревянный дом с красивыми резными ставнями, сарай, баня, нужник. Все это немаленькое хозяйство было обнесено высоким добротным забором с воротами и калиткой. Недалеко от заднего крыльца прадед выкопал колодец. В завершение он высадил роскошный сад из яблонь и слив, а в палисаднике по фасаду – сирень с жасмином. Последние восемь лет, отпущенные Богом, мастер наслаждался жизнью в созданном райском уголке, а помер тихо и без мучений аккурат на Масленицу 1900 года.

Больше мастеровых людей в роду Лоскутовых не случилось; с каждым коленом мужики его мельчали и вырождались. Дед окончил мужскую гимназию и пошел в приказчики, но, не выдержав испытательного срока, пустился во все тяжкие. Кем он только не пытался стать, каких только профессий не перепробовал. Служил официантом в ресторане и подмастерьем у стекольщика, расклеивал афиши и продавал билеты в синематограф «Электрический театр» в Верхних торговых рядах. Женившись, все же остепенился и до самой смерти проработал обходчиком на железной дороге.

Его единственный сын Семен Лоскутов, ставший позже отцом Катерины и Дарьи, рано пристрастился к алкоголю и опустился еще ниже. Вначале баловался пивком, потом перешел на дешевое вино и самогон. Учеба в школе и на рабфаке не заладилась, мыкался с одного места на другое. Чуток понимая по столярному делу, перебивался случайными заработками: кому подремонтировать ставни, кому поправить забор или навесить дверь. Постоянного места работы не имел: кому нужен ненадежный пропойца с вечно трясущимися руками! Когда удавалось раздобыть монету, Семен первым делом причаливал к пивной или нырял в душный подвал ближайшей рюмочной. Ежели жена Акулина находила мужа до того, как тот упивался в стельку, то часть заработка все же удавалось спасти. Ежели не успевала, то жили в долг или на скудные деньги, вырученные с продажи яблок и слив.

Сама Акулина была из бедноты; грамотой владела, да приложить ее к пользе не сумела и тащила на своем горбу всю работу по хозяйству. А сверх того имела небольшой приработок, обстирывая соседей и ближайшую больничку при железной дороге.

Была у Акулины родная сестра Евдокия, жившая и вовсе на окраине – в Ивановском проезде. Встречались родственники редко, так как муж Евдокии был для Семена хуже британского Чемберлена. Ну а как же иначе: не пьет, не курит и вообще шибко правильный!

Так и жили.

* * *

Осторожно прокравшись к бане, Семен остановился под широким навесом возле двери, втянул носом запах обструганной древесины. Баню отстроили заново в первой половине 1943 года. С тех пор утекло немало воды, а бревна и доски выглядели как новенькие.

Воровато оглянувшись по сторонам, Семен потрогал массивный амбарный замок, висевший на проушинах толстой щеколды. Замок, естественно, был заперт. Ключа нигде не было: ни на притолоке, ни под длинной лавкой, что была вкопана по правую руку от двери.

– Можа где в дровах? – похмельный папаша потрогал крючковатыми пальцами аккуратно сложенную под окошком поленницу.

Разбирать ее было долго, канительно и опасно. Вдруг кто застукает за этим безобразием! Тогда не избежать скандала и наказания.

– Ну ведь где-то ж она его пря-ячет! – простонал он.

Недоступное нутро бани манило, завораживало. Страждущее естество рисовало запотевшие бутылки с мутным самогоном, с прозрачной как слеза водкой, с холодным ячменным пивом…

Сглотнув слюну, Семен обратил взор на узкое окошко. Изнутри оконный проем был задернут темной занавеской, а снаружи двойное стекло защищала решетка из толстых стальных прутьев. Подергав холодный металл, Семен отступил и в задумчивости снова почесал «хозяйство».

Ритуал проникновения в баню он проделывал не в первый раз. Не счесть сколько раз, подобно лазутчику, крался он с надеждой по тропинке, похожим образом исследовал тяжелый висячий замок, искал ключ, испытывал на прочность решетки… И несолоно хлебавши возвращался в дом. Действовать более решительно не позволял страх перед молодцами местного бандита Борьки Бутовского, в чью собственность с середины войны перешла баня. Однажды они так крепко намяли Семену бока, что пришлось неделю харкать кровью и отлеживаться на печи.

– Растудыть твою в качель! – проворчал алкаш и поплелся по тропинке в сторону дома.

* * *

Строениями на участке по Астрадамскому тупику давненько никто не занимался: не поправлял, не красил, не чинил кровлю. Постепенно они обветшали, почернели, а дворовый нужник покосился и наверняка упал бы, если бы не стоящее рядом дерево. Сад тоже потихоньку погибал: засохло несколько яблонь, а слив и вовсе не осталось – новых никто не высаживал. Рядом с домом Дарья успевала бороться с сорняковой порослью, а дальше были такие дебри, что не подступись. Одна лишь баня, стоящая особняком в глубине сада, выглядела так, словно плотницкая артель закончила свою работу час назад.

В начале 1943 года старую баньку семьи Лоскутовых облюбовала банда Борьки Бутовского. Тот хорошо знал обеих сестер, так как рос вместе с ними в Астрадамском тупике. За Катькой даже пытался ухаживать в школьной юности, да что-то у них не срослось.

Он был высоким, симпатичным парнем с копной темных непослушных волос и бездонными серо-голубыми глазами. Драчливый, шебутной, непоседливый. Учебу в школе забросил, нигде и никогда не работал, сдружился с такими же шалопаями и вскорости загремел по этапу. После первой ходки тяга к нормальной жизни окончательно пропала, и Борька сделал выбор в пользу крепчавшего в ту пору криминала.

Со временем юноша превратился в смышленого и дерзкого бандита, сколотившего вокруг себя разудалую компанию. Смышленым он был хотя бы потому, что не занимался темными делами в своем районе и его окрестностях. А лихая дерзость заключалась в том, что не разменивался по мелочам: прохожих не грабил, квартир и домов не вскрывал. Брал большие магазины, склады или базы. Каждую вылазку обдумывал с корешами долго и кропотливо; объект выбирал на другом конце столицы, а то и в Подмосковье.

Водя дружбу с сестрами в довоенное время, Бутовский не раз бывал на участке и в доме Лоскутовых. Конечно же, знал он и о баньке в дальнем глухом углу.

В один из холодных декабрьских вечеров 1942 года сидел Борька с корешами в ресторане при Савеловском вокзале. Под водочку и хорошую закуску обмусоливали они предстоящий налет на продуктовый склад железнодорожной станции Бойня. Вдруг облава: квартал оцеплен, истошные свистки, крики, лай собак.

Борькина компания почитай вся была в розыске, потому и кинулась в разные стороны. Все утекли, кроме одного. Мусорня крепко села ему на хвост и попыталась задержать. Кореш уходил дворами, отстреливался, покуда сам не нарвался на пулю.

В общем, в тот несчастливый день Бутовский понял, что негоже так бездарно терять надежных людей, и стал обдумывать, в каком укромном местечке обустроить безопасную «малину». Чтоб не на людях, но с удовольствиями и с разговором.

И вскоре выбор пал на скромную баньку семьи Лоскутовых.

* * *

Сентябрь 1945 года выдался таким же жарким, как и август. Этот день не стал исключением: солнце поднималось все выше над крышами бесконечного одноэтажного пригорода, воздух быстро прогревался. Ветра не было, становилось душно.

Так и не опохмелившись, Семен вернулся в дом в отвратительном настроении. Утренняя безысходность означала одно: надо одеться, взять инструмент, выйти из дома и прошвырнуться по переулкам, тупикам и проездам в поисках приработка. Авось повезет. Тогда, заработав несколько рубликов, можно будет намылиться в пивную. Прохладное разливное пиво в такую жару под сушки и тарань – в самый раз.

Стирка заканчивалась. Дарья натаскала с колодца чистой воды и полоскала белье. Из-за духоты она скинула ночную рубашку, оставшись в исподнем. Проходя мимо дочери, Семен занес ладонь, чтоб шлепнуть по налитым ягодицам, но в последний момент воздержался. Ведь именно за такие выходки Борька Бутовский и намял ему бока.

Выпив еще полкружки ледяной воды, Семен стал собираться: натянул старые солдатские галифе, надел свежую рубаху.

– Куда это вы, папаша? – оглянулась Дарья.

– Известно куда – на работу, – по-деловому, будто и не было других намерений, ответил тот.

– Знаю я вашу работу, – девушка отжала простыню, встряхнула ее и бросила в таз к остальному чистому белью.

Убрав прядь волос со лба, она достала из лифчика сложенную вчетверо купюру.

– Вот вам деньги, – чуть протягивая гласные, сказала она. – Зайдите в хлебный и купите три буханки белого. На сдачу можете выпить пива.

Семен аж икнул от нежданного поворота.

– Эт я мигом! – преобразившись, воскликнул он.

– Только сначала принесите хлеб! – строго наказала Дарья.

– Эт само собой! – На радостях он никак не мог попасть пуговицей в петельку. – Ах ты ж радость-то какая! Эт я туда и обратно!..

* * *

Борька пожаловал к Лоскутовым в январе 1943-го в сопровождении двух верных корешей – Мони и Яши Филина. Поздоровавшись, спросил для порядку, нет ли вестей о пропавшей Катерине.

Вестей не было. И тогда он поставил на стол шесть бутылок настоящей «Пшеничной» водки от Главспирта.

– Меняемся? – хитро поглядел гость на Семена.

Тот нервно сглотнул заполнившую рот слюну:

– Эт на что же?

– А на твою баньку.

– Баньку?! Она ж старая, – подивился Лоскутов. – На кой ляд она тебе сдалась?

– Не твоего ума дело. Так меняемся или как?

Ответ у пропойцы был готов опосля первого же вопроса. Разве могли быть другие варианты! На столе под оранжевым абажуром отсвечивали глянцевыми боками аж целых шесть фуфырей беленькой – настоящей, сорокаградусной! Семен не видел «Пшеничную» года полтора – с тех пор как началась проклятая война, перемешавшая все планы и искорежившая до неузнаваемости привычную мирную жизнь. Шесть бутылок! Три литра! Это же, если экономно и мешая с пивком, можно растянуть дней на восемь. А то и на десять.

И все же крохотный червь сомнения точил мозг.

– А как же мы с Дашкой? – виновато справился Семен. – Мы-то, стало быть, без помывки останемся?

– Бане я дам ремонт и найму Дашку в прислугу, – подмигнул Борис стоявшей чуть поодаль девушке. – Ну а тебе, Семен, дорога в мою баню будет заказана. Тебе ведь не привыкать как свинье по поселку в лохмотьях шляться, верно?

– Случалось такое. Но я ведь и к бане привычный, – не сдавался сосед.

– Ну ежели вши заведутся или еще где зачешется – в общую сходишь, на Новом шоссе.

Ответ удовлетворил Семена. Согласно кивнув, он сгреб бутылки и со звоном подвинул их поближе к себе.

– Да и черт с ней, с этой баней. Забирайте, – решительно изрек он. – Замка на ней нет, так что и ключа не могет быть.

И тотчас расплылся в блаженной улыбке. Жизнь налаживалась на пустом месте. Из ничего.

Глава четвертая

Москва, ул. Чернышевского

сентябрь 1945 года

В глубине квартала между улицей Чернышевского и Малым Казенным переулком на лавочке под молодой березой сидели двое – Ян Бобовник и его дружок Муся, Лешка Мусиенко. Лешка в своей обычной одежке – широких брюках и пиджаке поверх светлой рубахи. Ян в форме младшего лейтенанта милиции. Правда, фуражку он предусмотрительно снял и положил рядом, чтоб понапрасну не светиться, не привлекать внимания. Третий корешок из недавно сколоченной банды – молодой Женька Ковалев – прохаживался неподалеку от ворот закрытого двора ведомственного жилого дома.

Вообще-то банда состояла из четырех человек. Мусиенко и Ковалева Бобовник нашел чуть позже. А первым шалопаем из криминальной среды, с которым он познакомился по возвращении из Крыма, был Олег Калугин по прозвищу Калуга. Этот невысокий паренек как состоявшийся вор почти не имел недостатков. Шустрый, сообразительный, с покладистым характером. Любил, правда, поучать других. Зная огромное количество воровских прибауток, вставлял их где ни попадя. «Не владеешь пером[3] – не берись». «Ворам власти, мусорам по пасти!» «Розы гибнут на морозе, юность гибнет в лагерях». «Вор ворует, фраер пашет»… Но это было единственное, что раздражало Бобовника, во всем остальном Калуга устраивал его и многому за короткое знакомство научил. Увы, но после убийства мусорка по фамилии Петров Калуга загремел на нары.

Небо над Москвой стремительно темнело, кварталы погружались в сине-желтые сумерки. После невыносимой дневной духоты установилась приятная прохлада. Народу на улицах заметно поубавилось, окна домов вспыхнули желтым электрическим светом. Ежели погода радовала безветрием, то в эту пору в узких улочках, переулках и дворах становилось удивительно уютно.

Бандиты не спускали глаз с того места, где короткий безымянный тупик срастался с улицей Чернышевского. Именно сюда должен был нырнуть служебный автомобиль Неклюдова. Нырнуть, проехать сотню метров и остановиться напротив входа в закрытый двор ведомственного жилого дома. Поблизости от дворовой калитки ошивался Женька Ковалев. Он должен был опознать личность Неклюдова и подать сигнал корешам.

Бобовник слегка волновался и курил папиросы. В такие моменты он всегда выпячивал нижнюю губу, отчего его лицо приобретало совершенно отвратительный вид. Мусиенко по причине того же волнения ерзал тощим задом по лавке и беспрестанно лузгал каленые семечки. Курить он в детстве пробовал, но из-за слабых легких от табачка пришлось отказаться: после каждой папиросы его штормило и рвало.

Когда небо окончательно погасло, а звонкие детские голоса в ближайших дворах стихли, какой-то автомобиль свернул с Чернышевской в тупик и замер напротив железной калитки. С заднего сиденья неторопливо выбрался наружу полный пожилой мужчина. Подхватив кожаный портфель и что-то сказав водителю, он поплелся к калитке…

Женька Ковалев присел и начал поправлять развязавшийся на ботинке шнурок. Это был сигнал.

– Неклюдов, – прошептал Бобовник.

– Точно, – подтвердил Мусиенко.

– Теперь глядим за окнами его квартиры…

* * *

Алексей Мусиенко был отправлен на фронт в 1943 году, едва ему исполнилось семнадцать. Да, 13 октября того злополучного года вышло Постановление Государственного Комитета Обороны № ГОКО-4322сс, подписанное самим Сталиным, «О призыве на военную службу призывников рождения 1926 г.».

Мусиенко угораздило родиться именно в том году. Он был тощ, сутул, плохо развит физически. В детстве перенес рахит, катаральное воспаление легких, тиф и, вероятно, поэтому внешне походил на слабую, но озлобленную крысу. Узкое лицо, длинный заостренный нос, испуганно бегающие маленькие черные глазки и вечно прилипшие ко лбу редкие волосы.

В душе Мусиенко был трусом, потому на фронт не хотел ни под каким соусом. Полагаясь на стопку справок о перенесенных болезнях, на свой дистрофичный вид и жалость военкома, он не стал прятаться по дальним родственникам, а вместе с хлопотливой мамашей отправился в военкомат. И больше домой не вернулся. Точнее, проехал мимо дома в кузове полуторки по пути в лагерь первичной военной подготовки. В лагере обалдевшего Лешку обрили налысо, отмыли в бане, пропустили через санобработку, обрядили в мешковатую военную форму и зачислили рядовым в одну из учебных рот.

После изучения Уставов и конструкции винтовки Мосина, муштры и физической подготовки, учебных стрельб и рукопашной Мусиенко принял присягу и был отправлен на фронт. Всю дорогу он ехал в теплушке и под стук вагонных колес решал, как надежнее и быстрее унести ноги с передовой. Варианты имелись. Можно было, к примеру, сдаться в плен или стать самострелом, пальнув себе из винтовки в ногу.

Думая об этих способах, трусоватый Лешка покрывался липким потом и спешно бежал в общий деревянный сортир. «А вдруг немцы отправят меня в концлагерь или за ненадобностью расстреляют? – рассуждал он, нависая над «очком». – Военных тайн я не знаю, работник из меня по слабости здоровья – никакой».

Стрелять в себя он тоже опасался, поскольку с детства не переносил боль. Оставался последний вариант – бросив оружие и товарищей, бежать в тыл, как только представится такая возможность.

Так он и поступил. К концу ноября Центральный фронт, в распоряжение которого направлялся эшелон с молодым пополнением, продвинулся до самого Киева. Упорные бои шли на его северной и восточной окраинах. Эшелон подолгу стоял на разъездах, пропуская встречные поезда с санитарными вагонами или платформами с искореженной, разбитой техникой.

Во время одной из таких стоянок где-то под Курском бойцам разрешили прогуляться в примыкавший к железнодорожной насыпи лесок – справить естественные надобности. Этим Мусиенко и воспользовался, незаметно проскользнув в заросли кустарника и осторожно отдалившись от остальных.

Несколько часов он без остановки шел быстрым шагом по лесистым оврагам, покуда не убедился в отсутствии погони. «Все, кажись, утек!» – радостно заключил он и стал готовиться к ночевке на лесном травянистом бугорке…

Как ни странно, но дерзкий побег увенчался успехом, и спустя полтора месяца, разжившись по дороге чужими документами, дезертир Мусиенко добрался до Москвы.

* * *

– Ага, в крайнем окне загорелся свет! – возбужденно прошептал Лешка. – Значит, это точно его квартира!

На третьем этаже действительно вспыхнуло желтым светом окно. По предположению Бобовника, это была одна из спален большой квартиры Неклюдова.

– Верно, – кивнул он. – Должно быть, клиент переодевается.

– Когда пойдем?

Бобовник глянул на часы.

– Рано. Подождем с часок. Пущай переоденется, поужинает, расслабится. Тут мы и нагрянем…

Выполнив задачу по опознанию Неклюдова и выждав, когда служебный автомобиль отъедет от ведомственного дома, к лавочке подрулил Женька Ковалев. Руки он по привычке держал в карманах, в зубах торчала тлеющая папироска, из-под съехавшей набок кепки выбивался рыжий чуб.

– Посмотрел я на него вблизи, – сплюнул меж редких передних зубов Женька. – С виду боров, но нутро рыхлое. Ходит медленно, задыхается. Возьмем без труда.

– Дай-то бог, – вздохнул Бобовник.

И поймал себя на мысли: «Без труда у меня получилось совладать с «клиентами» всего трижды. С остальными пришлось повозиться…»

* * *

Женька Ковалев был немного постарше Мусиенко, но гораздо хитрее его. Имея за плечами ходку в лагерь, Жека потерял всякое доверие к власти большевиков и залег на дно сразу, едва началась война. «За краснопузых я подыхать в окопах не намерен», – говаривал он корешам и отправлял очередной плевок через гнилые передние зубы.

Благоразумие и опасливый характер спасли Женьку от военкомата и первичной военной подготовки, от поездки на фронт и риска заполучить пулю при побеге. Повесточка по его душу пришла, но мамаша знать не знала, где искать отбившегося от рук непутевого сыночка.

Внешностью Ковалев тоже не вышел. Крысиные черты в его треугольном лице отыскать было сложно, но мужской красотой там тоже не пахло. Что поделать, обделил его Боженька при раздаче высоких лбов, голубых глаз, прямых носов, фигурно очерченных губ и волевых подбородков. Не дал и высокого роста с широкими плечами. В итоге получился довольно нескладный шалопай с кривыми ногами, несоразмерно большой башкой, сломанным носом и бурым шрамом на щеке в виде английской буквы «V».

Шрам остался после ограбления бакалейного магазинчика в Скорняжном переулке. Рассовав награбленное добро по карманам, стайка пацанов убегала от выскочившего из темноты грозного мужика – то ли местного дворника, то ли сторожа из соседней аптеки. Женька неудачно сиганул через забор и зацепился щекой за острую штакетину. Порвал щеку так, что через дыру свистел прохладный сквознячок, а по рубахе текла горячая кровь.

Характером Ковалев обладал зловредным. Должно быть, поэтому подолгу не задерживался в бандах, к которым его прибивала жизнь. С год прослужил он огольцом под Сафроном Володарским. После тюремного срока оказался под Сеней Глухим и обстряпывал с ним делишки до перестрелки в Большом Балканском, в результате которой Сеня мучительно умер. Потом с год болтался сам по себе: перебивался мелкими кражами, шакалил мелочь у беззащитных детишек и даже не брезговал воровать сушившееся белье, что в среде московского криминала считалось последним делом.

Все шло к тому, что Ковалев закончит свой извилистый земной путь с пером в бочине или с пулей в громадной башке. Но внезапно ему повезло познакомиться с Бобовником, искавшим помощников для какого-то важного дела.

* * *

Вполуха слушая болтовню корешей, главарь не забывал поглядывать по сторонам. В какой-то момент он вдруг цыкнул:

– А ну, ша!

Все разом замолчали.

– Патруль, что ли? – Бобовник внимательно поглядел в сторону Чернышевской.

Оттуда в тупичок только что завернула компания мужчин.

– Не пойму… То ли шулера[4], то ли мусора, – прошептал Мусиенко.

Подхватив фуражку, Бобовник проворчал:

– Один черт надо сматываться.

Троица нырнула в ближайшую подворотню и затаилась за углом двухэтажного дома. «Хорошо хоть собак здесь не держат, – подумал Ян. – Терпеть не могу собак…»

Через минуту мимо подворотни прошли четверо. Один рассказывал какую-то веселую историю, остальные приглушенно посмеивались. На патрульных они не походили.

– Пронесло, – прошептал Ковалев.

– Минут десять здесь перекурим и айда в гости к Неклюдову, – предложил Бобовник.

Ковалев и Бобовник зашарили по карманам в поисках спичек и папирос. Мусиенко принялся за очередную горсть семечек.

* * *

Ян Бобовник имел довольно странную внешность. В детстве, годочков этак до десяти, многие мальчишки дразнили его «Янкой», так как он здорово походил на девчонку. Округлые формы лица и фигуры, светлые волосы, гладкая нежная кожа, плавные движения и высокий голосок. Кабы не штаны на лямке – ну точно девка.

И характер был под стать: чуть что – истерика и слезы. Позже он прибавил в росте, плечи стали шире бедер, волосы потемнели, в голосе появились басы, а сопливых обид поубавилось. Природа брала свое, но окончательную победу над женскими гормонами так и не одержала. Даже сейчас, в свои двадцать четыре, он порой подходил к зеркалу и с отвращением кривился. Отражение представляло собой некрасивую молодую женщину. Грубую, неуклюжую, мужиковатую, но – женщину.

Ян родился и вырос в почти интеллигентной московской семье. Почти – потому что папаша был стопроцентным интеллигентом: профессионально занимался сложным умственным трудом, обладал критическим мышлением, легко систематизировал полученные знания и опыт. В общем, прекрасно справлялся с тем, что от самого рождения было недоступно его супруге. Та умела неплохо считать, но в каждом слове умудрялась делать по две-три ошибки. При этом была до чертиков азартна и, несмотря на все старания мужа, все же загремела за решетку.

Все началось с безобидного «подкидного дурачка» в картишки. Затем мадам с большими затруднениями и длительной практикой обучилась игре в преферанс. Игра ей понравилась, однако раздражал длительный процесс росписи пульки ради каких-то десяти или пятидесяти рублей. На большие ставки никто из знакомых не соглашался. В конце концов стремление к огромным выигрышам привело ее на Центральный московский ипподром.

Оценив масштабы бедствия, глава семьи попытался вернуть интерес супруги хотя бы к карточным играм или к лото. Но где там! Ее аппетиты росли со скоростью эпидемии чумы. На ипподроме она просаживала всю зарплату, отсутствие наличных денег ее не останавливало – она залезала во все новые и новые долги. Чтобы расплатиться по старым долгам и продолжать делать ставки на ипподроме, требовались деньги, потому финал был предсказуем: в квартиру Бобовников нагрянули сотрудники НКВД. Первым делом старший из сотрудников предъявил ордер на арест мамаши за подлог и использование липовых накладных в одном из крупнейших московских галантерейных магазинов, где азартная женщина имела несчастье работать счетоводом-бухгалтером. Далее последовал обыск с изъятием наиболее ценных вещей.

После убытия мамаши в женский лагерь на Соловки сынок остался практически без присмотра. Отец работал на строительстве важных стратегических объектов, часто задерживался допоздна, ездил в командировки. Он не пострадал за уголовные выходки супруги, но понимал, что за ним пристально наблюдают, а потому старался быть максимально полезным государству.

Это у него худо-бедно получилось, а вот сына он упустил. Нет, шалопаем и бандитом Ян стал не сразу. Какое-то время он еще изображал из себя нигилиста на папины деньги, но к окончанию мужской средней школы резко поумнел: вступил в комсомол и благодаря хорошей памяти даже умудрился сдать экзамены в Московский институт народного хозяйства. Война началась, когда он завершал сессию за второй курс. Молодой человек так перепугался перспективе отправиться на фронт, что за последний экзамен получил «отлично». Вероятно, полагал, что прилежных студентов в военкомат загребут в последнюю очередь.

Поначалу студентов и преподавателей института не тронули. Правда, привлекли к Всеобучу – всеобщему военному обучению, ну и конечно же, завернули гайки в плане дисциплины. Как и в других организациях страны, соблюдение трудовой и учебной дисциплины стало главным правилом жизни. За опоздание на двадцать минут человек мог предстать перед Народным судом, а за пропуск занятий по военному делу и физической подготовке запросто вылететь из вуза.

К осени, несмотря на повсеместное отступление Красной армии, юный Бобовник успокоился: из райвоенкомата не тревожили, посыльных с повестками не присылали. Чтобы выглядеть максимально полезным в тылу, он даже записался в пожарную команду самозащиты и дважды в неделю дежурил по ночам на территории своего института на случай пожара при бомбежке.

Но это его не спасло. В один из октябрьских дней в аудиторию во время лекции пожаловали два командира Красной армии в сопровождении четырех красноармейцев. Профессор прервал лекцию и деликатно отошел в сторонку, в аудитории повисла напряженная тишина.

– Положение на фронте складывается тяжелое. Упорные бои идут на брянском и вяземском направлениях, – без церемоний произнес полковник. – Немецкие войска нанесли сильный удар из района Ржева вдоль правого берега Волги по направлению к Калинину. В связи с этим Государственным комитетом обороны принято Постановление о создании Московской зоны обороны. С сегодняшнего дня все военные комиссариаты города Москвы объявляют набор юношей из числа студентов высших учебных заведений на ускоренные курсы командиров Красной армии…

Ян Бобовник слушал, затаив дыхание, выпятив нижнюю губу и понимая, что в эту минуту решается его будущее.

– …Добровольцы будут немедленно отправлены на курсы при Московском пехотном училище имени Верховного Совета РСФСР, а также в ближайшие филиалы курсов «Выстрел», расположенные в городах Горьком, Ульяновске и Архангельске, – продолжал полковник хорошо поставленным командным голосом. – Срок подготовки – от трех до шести месяцев, в зависимости от специализации будущего командира.

Кашлянув в кулак, он закончил свою речь. Сопровождавший его майор шагнул вперед и сказал:

– Товарищи студенты, вы должны правильно понимать ситуацию. Враг приближается к столице, поэтому в скором времени вы все получите оружие и встанете на ее защиту. Те, кто успеет пройти обучение на курсах, будут командовать взводами и ротами. А желающие отсидеться в теплой аудитории пойдут воевать рядовыми красноармейцами. Так что делайте выбор…

Лекция так и не была закончена. Полковник объявил, что все добровольцы могут немедленно получить направление на курсы. Прозвенел звонок, и к нему моментально выстроилась очередь из двух десятков молодых людей. Пристроился в ее хвост и Бобовник.

«Если правильно выбрать специализацию, то можно застрять на этих курсах на полгода, – размышлял он. – За это время и война закончится. Так что лучше уж сменить одну аудиторию на другую, а не мерзнуть лютой зимой в окопах в шинели рядового красноармейца…»

* * *

Затушив окурки, троица прошла длинной подворотней.

– Никого, – прошептал глазастый Женька, оглядев тупичок.

Быстрым шагом миновали проезжую часть, повернули к калитке ведомственного дома. Во дворе было тихо: детвора закончила шумные игры и разошлась по домам.

Негромко скрипнули петли. Три тени проскользнули под окнами, на секунду замерли возле угла.

– И во дворе пусто, – доложил Женька.

– Тогда рвем до второго подъезда, – приказал Бобовник. – Если кто повстречается и спросит, кто такие – ищем коменданта…

Никто не повстречался, бандиты беспрепятственно добрались до дверей второго подъезда и потопали по лестнице до третьего этажа.

У нужной двери остановились, отдышались. Бобовник напялил на голову фуражку, оправил китель, приосанился. Кореша вынули из карманов красные нарукавные повязки с желтыми надписями «Бригадмил».

– Готовы? – главарь осмотрел подельников.

– Звони, чего маяться…

Бобовник резко выдохнул и утопил пухлым пальцем кнопку электрического звонка.

Глава пятая

Москва, Петровка, 38 – ул. Чернышевского

сентябрь 1945 года

Не успели сыщики разобраться со странным убийством Михаила Золотухина, как Старцева опять вызвали к комиссару.

«Надеюсь, он хочет услышать подробный отчет, а не подкинуть дополнительное дело», – с надеждой подумал Иван, постукивая тросточкой по ступенькам мраморной лестницы.

– Докладывай, Иван Харитонович, – поздоровавшись, приказал Урусов.

Тот кратко рассказал о ходе оперативного расследования. Кратко, потому что долгих и пропитанных водой разговоров комиссар не любил.

– …Опираясь на вышеизложенные факты, мы уверены в том, что убийство Золотухина произошло не с целью грабежа. Из материальных ценностей у него с собой практически ничего не было, – закончил доклад Старцев.

– Говоришь, исчезли ключи от служебных кабинетов? – уточнил комиссар.

– Так точно. Всю пыль в подвале перелопатили – связка ключей как в воду канула.

– И плюс следы телесных повреждений, – потянул Урусов папироску из пачки. – Значит, перед смертью пытали, выбивали какие-то сведения.

– Именно, Александр Михайлович.

Комиссар чиркнул спичкой, пыхнул в сторону открытого окна ароматным дымком. И, похоронив надежды, огорошил:

– Неспроста это все, Иван Харитонович. Сегодня утром найдено тело еще одного работника гидротехнического хозяйства Москвы. На месте преступления уже побывала оперативная группа майора Щеголева. Вот, ознакомься.

Комиссар протянул скрепленные листы протокола. Старцев углубился в чтение…

Ровно через двадцать минут Иван торопливо спускался по той же старой лестнице Управления Московского уголовного розыска.

– По коням, братцы-товарищи, – скомандовал он, войдя в рабочий кабинет группы.

На телефоне он оставил Кима и Баранца. Остальные рванули к месту преступления, так как оба убийства, по убеждению комиссара Урусова, были звеньями одной цепочки.

Дежурных «эмок» в гараже угрозыска не оказалось, уселись в старый скрипучий ЗИС-8 и покатили на улицу Чернышевского. Там, в добротном пятиэтажном доме 1940 года постройки, находилась квартира директора Сталинской водопроводной станции Никиты Захаровича Неклюдова.

* * *

В отличие от жилых домов для простого народа – деревянных или кирпичных бараков, спаренных одноэтажек и прочих строений с удобствами на улице, – в домах советской номенклатуры все было обустроено для комфортного проживания. Сталинский ампир был торжественным, уютным, престижным, но доступным только избранным членам социалистического общества.

В необычных домах с красивыми фасадами, с цветочными клумбами в закрытых дворах, с нестандартными планировками квартир обитали чиновники всех мастей, депутаты, руководители крупных предприятий, прославленные летчики и моряки, именитые деятели искусств. Справедливости ради следует признать, что изредка в элитную компанию попадали и простые смертные: шахтеры, машинисты паровозов, ткачихи, учителя… Правда, для этого им требовалось стать передовиками производства, Героями Социалистического Труда, орденоносцами, новаторами.

Примерно в таком доме в глубине квартала между улицей Чернышевского и Малым Казенным переулком жил руководитель крупной водопроводной станции Никита Неклюдов. Жил, покуда не впустил в свою квартиру убийцу.

* * *

Надрывно пыхтя слабеньким мотором, старый ЗИС катился по улочкам Москвы. Не теряя времени, Старцев пересказывал товарищам протокол осмотра квартиры, составленный оперативниками майора Щеголева.

– Семья убитого, по обычаю, до конца сентября проживала на загородной даче, поэтому дома Неклюдов после рабочего дня находился один, – покручивая зажатую между коленями трость, излагал Иван Харитонович. – Вечером в дверь позвонили. Открыл Неклюдов сам: следов взлома не обнаружено. «Гости» усадили хозяина на стул, связали и начали избивать, выпытывая нужные сведения.

– Похожая картинка, – проронил Егоров. – Только без подвала и толстого слоя пыли вокруг.

– Неклюдова перед смертью мучили меньше, чем Золотухина: видать, оказался сговорчивее, – согласился Старцев. – Труп так и оставили связанным на стуле с торчащим кляпом во рту.

– А кто его обнаружил, если родственники проживают на даче?

– Забеспокоился секретарь и заместители, когда Неклюдов утром следующего дня не появился на работе. Человек он пожилой, с лишним весом, с одышкой и слабым сердцем. Подумали: вдруг ночью стало плохо, – ну и давай названивать домой. Неклюдов не отвечал, тогда они обратились в милицию.

– Обыск провели? – поинтересовался Васильков.

– Нет. Щеголев вызвал экспертов и намеревался начать осмотр, но Урусов приказал все оперативные мероприятия по данному делу провести нашей группе. Он уверен, что убийства Золотухина и Неклюдова связаны между собой.

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся вечно во всем сомневающийся капитан Бойко. – Мало ли в Москве несчастий с людьми родственных профессий…

Отчасти он был прав: преступлений в послевоенной столице случалось много. Причин тому было несколько. Огромное количество неучтенного оружия и боеприпасов. Тысячи вернувшихся с войны мужчин, часть из которых не смогла найти себя в мирной жизни. При этом у некоторых была основательно искалечена нервная система.

Если в течение пары дней в разных районах Москвы убивали трех дворников, это, конечно же, не означало, что преступником был один человек, руководствующийся одним и тем же мотивом. Но всякий сыщик, прослуживший в МУРе хотя бы пару лет и знавший интуицию комиссара Урусова, поостерегся бы оспаривать его предположение.

– Вот мы и выясним, есть ли между ними связь, – закончил Иван и надолго замолчал.

* * *

Оперативники Старцева успели вовремя. Никого из группы Щеголева в большой четырехкомнатной квартире они не застали, зато там заканчивала работу бригада экспертов из МУРа. Труп хозяина увезли в морг, специалисты паковали свои портфели и чемоданчики с инструментами, реактивами и прочими хитрыми штучками.

Старцев прямиком направился к старшему эксперту.

– Здравствуйте, Александр Яковлевич, – пожал он гладкую руку пожилого специалиста. – Чем обрадуете?

– Можете проводить обыск. Мы сняли отпечатки трупа, а также со всех предметов мебели, дверных ручек и предметов роскоши, которые вы здесь найдете, – начал тот с еле заметным еврейским акцентом. – Живущих на даче родственников, как я понял, Щеголев о несчастье оповестил. Кстати, неплохо было бы пригласить их к нам на Петровку для снятия отпечатков. Так вам стало бы понятнее, сколько в квартире орудовало преступников и что они искали.

– Дельное предложение, – кивнул Иван. – Сделаем.

– Хотя, уверен, вы и так поймете, где они копались. Все ящики в комодах выдвинуты, дверцы шкафов распахнуты.

– Что скажете по трупу?

– Смерть наступила вследствие удушения бельевой веревкой. Перед смертью его били, но особенно не усердствовали. Вероятно, начал говорить после нескольких ударов по лицу: на щеках и подбородке остались следы в виде небольших ссадин и одной свежей гематомы…

Квартира покойного Неклюдова была образцом строительного дизайна 1930-х годов. Стиль объединял в себе черты барокко, наполеоновского ампира и классицизма. Разве что, в отличие от ампира, где присутствовало много позолоты, в четырехкомнатной квартире ярких красок почти не было. Поражало обилие дорогих пород натурального дерева, начиная с выложенного «елочкой» паркета. Темная недешевая мебель, стены пастельных тонов, красно-коричневые ковры, помпезные хрустальные люстры. Наиболее спокойную гамму сохраняли плотные шторы и картины в широких рамах. Мебель была массивная из ореха и дуба. На стенах – сдержанная лепнина, на потолках – фигурные розетки. В просторном зале выделялись сервант выпуклой формы, круглый обеденный стол, кожаная мягкая мебель в светлых чехлах.

– Что я вам говорил, – проворчал Бойко. – Сюда явно наведались за деньжатами и золотишком.

Да, судя по интерьеру просторного жилища, деньги в семье Неклюдова водились. И немалые.

Старцев вздохнул:

– Возможно, ты прав.

Однако опытный Егоров не поддержал пессимизма товарищей.

– Заметьте, этот преступник тоже любит каленые семечки, – указал он на валявшуюся тут и там шелуху.

– Вот и первая зацепка, – усмехнулся Иван. – Что ж, братцы-товарищи, давайте займемся работой. Саня, пригласи двух понятых…

* * *

Примерно через час в квартире убитого Неклюдова появились его супруга Марта Павловна со старшей дочерью Софьей. Обе уже знали о смерти Никиты Захаровича и поэтому были в темных траурных одеждах и с красными заплаканными глазами. Севшим голосом супруга спросила, как умер Никита Захарович и где она может с ним попрощаться. Старцев коротко обмолвился о грабителях, назвал адрес морга. Затем Василий Егоров приступил к допросу.

Женщины приехали из дачного поселка весьма кстати. Сыщики успели осмотреть квартиру, ознакомиться с обстановкой и понять, что помимо хозяина интересовало убийц. Однако никто из оперативников не знал, что конкретно пропало из многочисленных комодов, сервантов и шкафов.

– Здесь хранились некоторые драгоценности, – вдова подошла к комоду в спальне и кивнула на выдвинутый ящик.

– Что именно здесь лежало? – заинтересовался Старцев.

– В этом футляре я хранила золотой браслет, – показала она на пустую длинную коробочку, покрытую бордовым бархатом. – В пяти маленьких коробочках – серьги и кольца. И еще здесь под бельем лежала шкатулка средних размеров.

– Что было в ней?

– Тоже украшения, но старые, оставшиеся от бабушки и мамы. Кулоны на золотых цепочках, две броши, золотой и два серебряных крестика, кольца… И сама шкатулка была из серебра с чернением.

– Она тоже пропала?

– Увы. Со всем содержимым…

Помимо золотых украшений супруги и взрослой дочери из квартиры исчезли деньги, лежавшие в ящике приземистой тумбочки из ореха.

– Точно не знаю. Что-то около пяти тысяч, – уклончиво сообщила Марта Павловна.

Иван переглянулся с Егоровым. Тот незаметно кивнул, также заподозрив даму во лжи. Она явно занизила цифру, хотя и пять тысяч были очень солидной суммой.

Оставшись наедине с товарищами, Егоров негромко проворчал:

– Правша хранит деньги в левом внутреннем кармане пиджака, левша – в правом. И только тот, кто развивает оба полушария своего мозга, хранит деньги в отделении Госбанка…

Обыск заканчивался. Версия Бойко с каждой минутой выглядела все более очевидной: налет на квартиру Неклюдова преступники совершили ради наживы. Но мнение сыщиков переменилось, когда собравший все имевшиеся в квартире ключи Егоров снова обратился к вдове:

– Марта Павловна, не могли бы вы взглянуть на эти связки, все ли ключи на месте?

Сидевшая на диване женщина отвлеклась от грустных воспоминаний, вздохнула, собралась с мыслями и несколько раз внимательно осмотрела три связки ключей.

– Это запасной комплект дачных ключей. Он в полном порядке, – отложила она в сторону первую связку. – Это ключи от старых замков – не знаю, зачем Никита Захарович их хранил.

– Поясните, пожалуйста, от каких именно старых замков? – попросил Василий.

– От старой квартиры, в которой мы жили до переезда сюда. Два ключа от входной двери, ключ от сарая и от подвала…

– Ясно. А последняя связка?

На глазах Марты Павловны снова выступили слезы.

– Это рабочий комплект ключей мужа, – прошептала она. – Но сейчас в связке только ключи от квартиры и от подвала. Не хватает трех или четырех ключей.

– Случайно не от рабочего кабинета?

– Да, от него. И еще от рабочих сейфов…

Глава шестая

Москва, 2-й Астрадамский тупик

1940 год – сентябрь 1945 года

С малых лет сестры Екатерина и Дарья держались вместе. Мама Акулина была мягкой, покладистой, доброй женщиной, дочерей воспитывала правильно: в строгости, но в любви и заботе. Любимицы не было: и к Кате, и к Даше, несмотря на пропасть в развитии, она относилась с одинаковой теплотой. Обновки покупались редко, но обязательно обеим.

Обстирывая соседей и ближайшую больничку, мама подкапливала деньги и раз в год на день рождения близняшек устраивала праздник: накрывала хороший стол с пирогом и обязательной вазочкой любимого сливового варенья, дарила девочкам подарки.

С нетерпением ждал торжества и папаша. Но не для того, чтобы порадовать дочерей подарком, а чтобы получить от супруги праздничную порцию вина.

Дарья настолько отставала в развитии от сверстников, что постепенно за ней закрепилось прозвище Дурочка. Хуже всего было то, что на почве нервных расстройств или потрясений у Дарьи случались истерические приступы. В такие неприятные моменты она могла долго плакать, биться в истерике, кричать. Могла разбить посуду или наброситься на отца, потому как тот в основном и являлся главной причиной ее расстройств и потрясений.

Дурочкой ее называли дети и взрослые со всей округи: с Астрадамских тупиков и проездов, с Соломенной Сторожки, со Старого шоссе. Катерина вскипала возмущением, защищала сестру, спорила до хрипоты, да разве ж в одиночку могла она совладать с «общественным мнением»?

Мама всегда была в заботах, чем-то занята и не принимала участия в стычках. «Не обращайте внимания, девочки. В жизни завсегда худого больше, чем хорошего, – отвечала она на справедливое возмущение дочерей. – Главное – ладить между собой и держаться вместе. А злых людей сторонитесь. Ищите добрых…»

Когда выпадал свободный день, мама спешила с Дарьей к докторам. В каких только больницах они не побывали, к каким только специалистам не обращались! Совещаясь между собой, врачи упоминали «болезнь Брике» или «гиперкинетический синдром». Они давали заумные советы, иногда намекали на некую возможность. Однако денег на ту «возможность», равно как и на серьезное лечение, в бедной семье не было.

Когда мамы не стало, Екатерина с Дарьей вдруг почувствовали себя сиротами, ведь папаша уже тогда пристрастился к алкоголю и воспитанием дочерей не занимался. Ежедневно с самого утра он был одержим единственной целью – где бы разжиться стаканчиком вина или кружкой пива на опохмелку. В течение дня цель не менялась, и к вечеру Семен превращался в животное.

В редкие трезвые дни он стонал, лежа на продавленном диване, потому что прихватывало сердце или не давала покоя увеличенная печень. Стоило же боли отпустить, как он обувал свои обрезанные валенки, в которых ходил круглый год, и шаркал в них к ближайшему магазину…

Мама при жизни кое-как удерживала мужа от беспробудного пьянства. Без нее он «отпустил вожжи» и пил ежедневно.

Сразу после похорон Акулины в гости пожаловала ее сестра Евдокия с мужем, уважаемым мастером железнодорожного депо. Они попросили Семена продать им старый, но добротный дом, давали хорошую цену. При этом родню за порог не выставляли – предлагали жить совместно. Но Семен отчего-то взбеленился: нет, и все тут! Видно, посчитал, что придет конец его свободе, не дадут ему правильные родственнички жить в свое удовольствие.

Сделка не состоялась, папаша продолжал пить и куролесить. После его пьяных выходок буйные припадки у Даши участились. Летом 1936 года за успехи в учебе и активную работу в пионерской дружине Екатерину наградили путевкой в пионерский лагерь «Артек». Боясь оставить сестру наедине с дурным отцом, Катя отказалась ехать в Крым, но школьный директор мягко объяснил, что это поставит крест на ее будущем. И четырнадцатилетняя девочка впервые села в поезд и выехала за пределы Москвы.

А Семена несло по колдобинам неровной жизни. После отъезда дочери он ушел в очередной запой, а на четвертый или пятый день у Дарьи случился сильный припадок: она в слезах выскочила из дома, упала с высокого крыльца и раздробила кость чуть выше правой лодыжки. В больницу попала только на четвертые сутки – в итоге лишилась стопы. Вернувшись домой на костылях, она долгое время страшно стеснялась появляться на людях. Потом привыкла.

* * *

Получив в январе 1943 года в свое распоряжение старую баню всего за несколько бутылок водки, Борис Бутовский живо взялся за дело. Проявляя проворство и деловую хватку, за остаток зимы он выправил документы на покупку части участка Лоскутовых.

В марте приобрел необходимые стройматериалы, в апреле привез артель плотников. Те до майских праздников разобрали почерневшее строение и на его месте возвели новое – раза в три больше по площади. Помимо этого, они поправили по всему периметру забор, а рядом с баней обустроили калитку с выходом на тропинку смежного с задами участка.

Потом поработал печник, за ним электрик, после чего внутри появилась прекрасная печь, а во всех помещениях нового здания и перед входом в него зажглись лампочки. Завершил работу неизвестно где найденный Борисом настоящий садовник. Этот плюгавый неразговорчивый мужичок за пару майских недель привез саженцы молодых деревьев и сирени. Изрядно потрудившись, он заменил в саду все погибшие яблони и сливы, а вокруг бани густо высадил кустарник, который со временем должен был полностью закрыть ее от посторонних глаз. Впрочем, баня стояла настолько далеко от Астрадамского тупика и проезда Соломенной Сторожки, что ее и так никто не видел.

– Ну, пойдем, Дашка, покажу тебе место твоей новой работы, – торжественно произнес Бутовский в конце мая, когда строительство и обустройство были закончены.

Та зарделась, но послушно последовала за молодым красавцем. С тех пор как в местной поликлинике ее обеспечили простеньким протезом в виде алюминиевой трубки с резинкой на конце, она обходилась без костылей. Пройдя по вычищенному и обновленному саду, Борис с Дарьей остановились под навесом у бани. Справа от массивной двери стояла удобная скамья, слева под небольшим забранным решеткой оконцем красовалась ровная поленница.

Кивнув на солидный висячий замок, Борис показал связку из трех ключей:

– Один всегда будет храниться у меня, второй у Яши Филина, ну а третий – у тебя, – отсоединив от связки, он протянул девушке ключ и, понизив голос, наказал: – Найди для него надежное местечко и никому о нем не говори. Слышишь? Даже моим корешам!

Дарья кивнула и поспешно запрятала ключ в лифчик.

Борис качнул головой:

– Не слишком надежное место.

– Я придумаю, – пообещала девушка.

– Договорились. Зайдем внутрь…

Распахнув крепкую дубовую дверь, Борис шагнул в темноту и щелкнул выключателем. Электрическая лампочка осветила тесный тамбур. Справа виднелась ниша с вешалкой для верхней одежды. Слева был вход в нужник, прямо еще одна дверь вела в просторное помещение, в центре которого красовались крепкий деревянный стол и удобные лавки.

– Это… не знаю, как и назвать. Тут и столовая, и кабинет, и комната для отдыха. Здесь мы с корешами будем гулять и решать вопросы, – гордо пояснил Борис.

Это была приличная по размерам комната без окон. У ее правой глухой стены стояли двухстворчатый шкаф и диван. Рядом с входной дверью блестело большое зеркало и два ряда металлических крючков для одежды. По левой стене – дверь в моечную, дальше темнела печная топка с поддувалом.

За столом по дальней стене высился красивый буфет с резными вставками и разнообразной посудой на полках. А рядом с ним, в самом углу, таинственно поблескивал боками большой металлический сейф.

– Печь, – кивнул молодой человек на закрытую чугунной дверцей топку. – Дровишки на улице под навесом. За дверью моечная и парная – все как положено.

В моечной стояли две лавки, деревянная бадья на дюжину ведер холодной воды и полдюжины банных кадок. Треть парной занимала печь с чаном для кипятка, по двум сторонам белели ярусы полок. Все было новеньким, пахнущим свежим деревом.

Осмотрев помещения, они вернулись в комнату отдыха.

– Значит, так, Дашка. Запоминай, что ты должна будешь делать, – перешел к главному Борис. – Полотенца и простыни хранятся в двустворчатом шкафу. Вся посуда в буфете. Мы будем собираться здесь по субботам. К нашему приходу парная должна быть натоплена, в кадке свежая колодезная вода, кругом чистота, на столе вкусный горячий ужин и холодная водочка.

Дарья глядела на него, хлопая длинными ресницами. Большую часть сказанного Бутовским она прекрасно поняла, так как ничего нового от нее не требовали. Но оставался главный вопрос.

– Хочешь спросить про деньги? – засмеялся Борька, похлопав ее по плечу. – Не переживай. Каждую неделю будешь получать круглую сумму.

Он достал из кармана пачку купюр, отсчитал сто пятьдесят рубликов, свернул их вчетверо и вложил ей в ладонь.

– Здесь хватит и на нашу ближайшую гулянку, и тебе с папашей на несколько дней.

Такой решительный и справедливый подход к делу Даше понравился. Несмотря на туговатое соображение, она научилась быть экономной и практичной. Ну а как же иначе? До войны с покупками помогала Катерина, а после ее отъезда на фронт все запасы приходилось делать самой. Папаше деньги не доверишь – обязательно пропьет. Дашка выучилась ходить по магазинам, запомнила цены и даже приноровилась торговаться с продавцами на ближайшем рынке. Ежели встречала товар по выгодной цене, то непременно покупала впрок, поскольку знала, что такое дефицит. К примеру, в 1940 году школьникам и студентам невозможно было достать обычных тетрадей. Они попросту исчезли из продажи. Катя готовилась к поступлению в университет, и ей пришлось сшить несколько тетрадок из оставшихся со школы чистых листочков.

Свернутые купюры отправились следом за ключом.

– И еще, – негромко сказал Борис, неожиданно погладив девушку по волосам. – Станешь хорошей хозяйкой – никому не дам тебя в обиду и каждую неделю буду приносить гостинцы. А начну, пожалуй, с настоящего протеза.

Присев на корточки, он осмотрел и ощупал на ее ноге алюминиевую трубку, кожаное ложе для конечности и перечеркивающие правую голень ремни. От осторожных прикосновений девушка перестала дышать, новые незнакомые ощущения прогнали по ее телу горячую волну.

* * *

Две внешне похожие, красивые сестры-близняшки жили абсолютно разной жизнью. Умненькая и живая Екатерина отлично училась в школе, была активной пионеркой, а позже комсомолкой, занималась спортом, посещала кружки. Дарья редко выбиралась дальше ближайшего продуктового магазина или небольшого рынка, расположенного у пересечения Соломенной Сторожки и Старого шоссе. Считать и читать она с горем пополам научилась, однако после смерти мамы времени на книги у нее не оставалось. Екатерина по возможности помогала по дому, но основные заботы ложились на хрупкие плечи Дарьи.

Жизнь рядом с пьющим папашей с каждым годом становилась все ужаснее, только поделать с этим сестры ничего не могли. Обе мечтали уехать куда-нибудь подальше, да только куда? Приходилось мириться с отвратительной реальностью и продолжать мечтать…

В 1940 году Екатерина с отличием окончила среднюю школу и, блестяще сдав экзамены, поступила на физический факультет МГУ. Однако вскоре пришлось забрать документы. Увы, но в том же 1940 году Постановлением Совета Народных Комиссаров № 1860 была установлена плата за обучение в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР. Сумма была немаленькой – 400 рублей в год. Столько получал в месяц молодой рабочий на заводе.

Такими деньгами семья Лоскутовых не располагала. Вот и пришлось одаренной девчонке с прекрасным аттестатом устраиваться на должность помощника кладовщика на ближайшую товарную станцию при железной дороге.

Складским работникам не требовался немецкий язык, которым Екатерина владела почти в совершенстве. Не требовались и отличные знания по физике, математике, литературе и истории. Не интересовали их ни нормы ГТО, ни навыки по стрельбе и по прыжкам с парашютом, приобретенные молодой комсомолкой за два года учебы в ОСОАВИАХИМе[5]. На бесконечных складах, забитых провизией или промышленными товарами, ценились внимательность, умение считать, оперировать штуками, килограммами, пудами и центнерами, разбираться в накладных, в артикулах, в счетах-фактурах…

Катя изнывала от нудной работы, но стоически терпела. Большая часть заработанных на «товарке» денег уходила на содержание семьи. Меньшую часть девушка откладывала для оплаты будущей учебы в Московском университете.

* * *

Как и обещал Борис, с первых чисел июня 1943 года в новой бане по субботам стала собираться компания его корешей.

К первой гулянке Дарья готовилась, как к самому строгому экзамену: заранее закупила продукты и выпивку, надраила во всех помещениях полы, заново перемыла посуду, нагладила чистые простыни и полотенца. Натаскала свежей колодезной воды, растопила печь, приготовила наваристый борщ, нажарила румяной картошечки, нарезала селедочки и посыпала ее лучком. К слову, готовила Дашка великолепно. Нутром понимая простую истину, заключавшуюся в том, что с ее развитием и худой памятью, с неумением быстро схватывать и нормально говорить она не сможет выполнять никакую другую работу, кроме домашней, девушка почти не отходила от матери, когда та стряпала на кухне. Так и выучилась.

А вот с водкой вышла накладка: охладить ее она позабыла. Что поделаешь, не была она знакома с тонкостями потребления крепкого алкоголя. Правда, Борис за просчет не взыскал, а лишь посоветовал заранее опускать авоську с бутылками в кадку с колодезной водой.

Молодые здоровые парни, завернувшись в простыни, сидели за столом, мерно потребляли, закусывали, говорили о понятных только им вещах. Изредка поднимались и шли гуртом в парную, из которой доносились удары березового веника, смех и радостные возгласы.

Нарядившись в самое красивое, оставшееся от сестры платье, Дарья прислуживала. Подносила водку, доливала борща, подрезала хлеб, подкладывала картошечки или хрустящей соленой капусты.

Парни ее будто и не замечали. Лишь однажды близкий Борькин кореш Моня легонько шлепнул девушку по заднице, когда та убирала со стола опустевшие бутылки. Дашка даже не успела вскипеть, как Борис резко одернул его:

– А ну, не балуй! Девчонка здесь не для того.

Моня скривился, но отступил. Больше ее никто не трогал. А сама Дарья после этого прониклась к главарю еще большим доверием.

Около полуночи Бутовский сильно захмелел и велел всем расходиться по домам. Кореша засобирались. К превеликому Дашкиному удивлению, покидая баню, почти все благодарили ее за гостеприимство и вкусный ужин. Растерявший совесть папаша никогда до такого не снисходил, потому простая благодарность растрогала девушку.

Но больше других удивил Борька. Дождавшись, когда дружки покинут баню, он с трудом поднялся из-за стола, качаясь, подошел к висевшему на крючке пиджаку, вынул из кармана небольшой сверток и протянул его Дарье.

– Держи. Это тебе.

Пока заинтригованная девушка разворачивала газету, Бутовский добрел до дивана, упал на него и моментально заснул.

– Ой! – воскликнула Дарья. В руках у нее была яркая блузка из крепдешина. – Это же настоящий китайский шелк!

Тотчас скинув с себя платье, девушка примерила обновку. Подойдя к большому зеркалу, почувствовала, как перехватило дух. Блузка прекрасно подошла и по размеру, и по крою. И даже расцветка удивительным образом сочеталась с цветом волос и глаз.

Дарья была на седьмом небе от счастья – такие же чудесные и дорогие вещи ей дарила только мама! А последний раз порадовала сестра Екатерина. Работая помощником кладовщика на «товарке», она скопила немного денег для поступления в университет.

Когда началась война, Катю зачислили в разведшколу, и накопленную сумму она решила потратить на близких. Отцу она купила на базаре новые брюки, Дарье – пальто и баночку ее любимого сливового варенья; оставшиеся деньги тоже передала сестре, наказав расходовать экономно.

Налюбовавшись на свое отражение, девушка сняла и бережно сложила обновку. Оглядевшись вокруг, вдруг поняла, что спрятать ее в бане негде. Пришлось пристроить подарок в двухстворчатый шкаф. А после взяться за работу.

В помещении было жутко накурено, стол ломился от пустых бутылок, окурков и грязной посуды. Баню предстояло проветрить, посуду перемыть, бутылки сдать, простыни и полотенца перестирать и отгладить, печную топку очистить от золы. И в довершение отдраить стол и затоптанные полы.

Однако Дашу работа не пугала. Более того, она внезапно поймала себя на странной мысли, что обязанность хранительницы новой бани ей очень нравится. Во-первых, тут отсутствовал надоевший своими пьяными выходками папаша: ему сюда путь был заказан. Во-вторых, компания молодых людей оказалась не такой уж страшной. В-третьих, обслуживание субботних гулянок неплохо оплачивалось, и это тоже было важно, поскольку других доходов семья не имела. Наконец, в-четвертых…

Дарья потихоньку подошла к спящему на диване Борису. Даже во сне после обильного возлияния он казался ей привлекательным. Белокожий, с тонкими усиками под прямым носом, с длинными ровными пальцами. Одни только торчащие из-под простыни ступни были грязными и смотрелись чужими, не Борькиными.

Девушка подхватила со стула полотенце, ринулась в моечную, намочила его в кадке и принялась отмывать главарю ноги. Тот что-то мычал во сне и смешно брыкался, однако через пару минут ступни стали чистыми.

«Надо раздобыть тапочки. У него должны быть в бане свои тапочки», – обрадовалась Даша пришедшей в голову мысли и принялась собирать со стола грязную посуду…

* * *

Идея отправиться в районный военкомат у Кати созрела на третий день войны. Она скопила с небольшой зарплаты помощника кладовщика четыреста пятьдесят рублей и собиралась снова поступать в Московский университет. Однако судьба распорядилась по-иному.

– Первый разряд по стрельбе и по легкой атлетике. ГТО… И с парашютом даже прыгала? – просматривал документы командир Красной армии со «шпалой» в петлице.

– Двенадцать прыжков с тренировочной вышки и четыре контрольных с самолета Р-5, – почти по-военному доложила девушка.

– Неплохо. Восемнадцать, говоришь, уже исполнилось?

– Девятнадцатый пошел.

– Что же ты с такими отличными оценками в вуз не поступила? – переключился на аттестат военкоматовский капитан.

– Год решила поработать. Семье надо было помогать, – немного слукавила Екатерина.

– Семья, выходит, нуждается?

– Не то чтобы… Мама умерла, отец перебивается случайными заработками. У сестры инвалидность, работать не может.

– Понятно. Я гляжу, у тебя и по немецкому языку пятерка в аттестате.

– Да, мне легко давался иностранный язык.

– А ну-ка, скажи по-немецки: «Три километра к северу от железной дороги».

Подумав пару секунд, Екатерина произнесла, хорошо справляясь с непростой немецкой фонетикой:

– Drei Kilometer nördlich der Bahnstrecke.

– Ух ты! – аж привстал со стула капитан. – И вправду по-немецки шпаришь! Та-ак… – призадумался он, барабаня пальцами по столешнице. Наконец выдал: – А что, если мы направим тебя в разведшколу? Как ты на это посмотришь, Екатерина Семеновна?

Теперь настал ее черед удивляться:

– В разведшколу?! Да разве же я подхожу для такой ответственной работы?..

– Судя по документам, подходишь. Поступим так: даю тебе сутки. Советоваться с кем-либо запрещаю, и вообще о моем предложении никому ни слова: дело государственной важности, разглашению не подлежит. Самостоятельно взвесь все за и против, а завтра в это же время придешь и дашь окончательный ответ. Договорились?

Девушка в растерянности покинула здание военкомата.

Третий день погода была пасмурной и прохладной. Тучи терпеливо собирались с силами, но до дождя дело так и не доходило. Изредка посматривая на темное небо, Катя до позднего вечера в мучительных раздумьях бродила по московским улочкам…

Шел всего лишь третий день войны, а жизнь в столице стремительно менялась. Утром 22 июня из Московской области в город привезли двадцать тысяч школьников; в Сокольническом парке культуры и отдыха специально для них был организован грандиозный праздник. До полудня никто из москвичей не знал о начале войны. И только в двенадцать часов пятнадцать минут по радио прозвучало сообщение наркома иностранных дел Молотова о нападении Германии на СССР. Катя слушала его речь у домашнего репродуктора, и в ее память навсегда врезались четкие фразы: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Да, не прошло и трех суток с момента нападения гитлеровской Германии, а Екатерина уже не узнавала некоторые хорошо знакомые районы. С улиц исчезли передвижные точки продажи газированных напитков и мороженого, зато появились пункты раздачи населению противогазов. Некоторые магазины и учреждения, чьи огромные витринные окна выходили на широкие проспекты, зашивали стекла досками или закладывали мешками с песком. На улицах стало больше милиции, а военные патрули встречались едва ли не в каждом квартале.

У Савеловского вокзала девушка, к своему удивлению, натолкнулась на огромное стечение отъезжающих людей. От остановок общественного транспорта к зданию вокзала тянулась нескончаемая очередь людей с узлами, чемоданами, детскими колясками. На зданиях кинотеатров наряду с афишами художественных фильмов вдруг появились плакаты, оповещавшие о демонстрации оборонно-обучающего кино: «Как помочь газоотравленному», «Простейшие укрытия от авиабомб», «Светомаскировка жилого дома», «Индивидуальный санхимпакет»…

В тот день Катя вернулась домой около десяти вечера. Дарья встретила ее неизменной улыбкой, заботливо накормила ужином, присела рядом, обняла. Пьяный папаша крепко спал на продавленном диване, окна были занавешены плотной темной тканью, под оранжевым абажуром тлела слабая лампочка.

Даша прекрасно чувствовала настроение любимой сестры.

– Что-то случилось на «товарке»? – медленно и участливо спросила она.

Катя мотнула головой:

– Нет, на работе все хорошо. Просто скоро я должна уехать.

– Куда? – смешно округлила Даша глаза.

– На фронт, – не стала углубляться в подробности Екатерина.

Потушив свет, сестры проговорили до глубокой ночи. Спать разошлись только в третьем часу.

А поутру Катя собралась, выпила чашку чая и отправилась в военкомат. Около полудня, дождавшись своей очереди, она вновь предстала перед капитаном и дала согласие на зачисление ее в разведшколу.

Глава седьмая

Москва,

район станции метро «Новокузнецкая»

сентябрь 1945 года

Разрозненные элементы давно задуманного и сложного дельца наконец начинали складываться в единую вполне понятную последовательность. Ранее, до приезда Бобовника в Москву, его дерзкий план выглядел довольно просто: разнюхал, нашел умелого взломщика или раздобыл ключи от подземных металлических решеток, выбрал подходящий момент, нырнул в канализационный люк и… Дальше все зависело от капризов судьбы.

Однако в реальности все оказалось во сто крат сложнее. Начать хотя бы с того, что поиск старых спецов, хорошо знающих извилистые кишки московской канализации, занял два полных месяца. Эх, сколько раз за время этих мытарств и мучений Бобовник вспоминал расторопного и смышленого Калугу! Как же его порой не хватало! С ним часть проблем решилась бы гораздо быстрее, а часть исчезла бы вовсе. Но что поделать – Калуга парился на нарах. Сразу после его ареста Бобовник от греха подальше сменил съемную хату и не просто сменил, а переехал в другой район Москвы.

Допросив с пристрастием двух работников гидротехнических сооружений, Бобовник сумел заполнить многие пробелы в своей схеме. Многие, но пока еще не все. Оставалось узнать самую малость, и эта малость дожидалась его в районе станции метро «Новокузнецкая».

К выходу троица начала готовиться загодя – едва стемнело за окнами небольшой съемной комнаты в длинном одноэтажном бараке. Подняв сырую половицу, достали из обустроенного тайника три пистолета ТТ с запасными магазинами и бумажный куль с россыпью патронов.

Бобовник еще с фронта уважал ТТ. Грубо сработанный, но неприхотливый и надежный. До немецкого армейского вальтера ему было далековато: той машинкой Ян владел долго и был ей очень доволен. Удобная рукоять, превосходная кучность, хорошая дальность, опять же надежность. Но вальтеров и люгеров по стране разошлось куда меньше, чем отечественных пистолетов, да и с патронами случались перебои. ТТ – другое дело. Самое распространенное оружие на территории огромного государства: сотни тысяч учтенных и неучтенных. Сбил номера, и дело в шляпе: отследить, откуда ствол, невозможно. К тому же он дешевый – при случае и выбросить не жалко.

Помимо ствола с запасом патронов Бобовник всегда брал с собой любимую финку. Отполированная деревянная рукоять, небольшая гарда, крепкое длинное лезвие. Нож достался ему еще в Крыму.

В ожидании полуночи испили крепкого чаю. В оставшийся до выхода час Бобовник валялся одетый на кровати и что-то царапал иголкой на деревянной рукояти ножа.

Наконец дождались назначенного времени, присели на дорожку, перекрестились и тихо друг за другом покинули барак. Идти пехом, обходя центр столицы, предстояло прилично. Сторонясь освещенных проспектов и широких улиц, шли переулками и проходными дворами. Часто останавливались и прятались по темным подворотням, пропуская встречных прохожих.

Около двух ночи прибыли в нужный квартал между Большой Ордынкой и Пятницкой.

– Отдышаться бы, – первым запросился слабак Мусиенко.

– Оно и вправду, – поддержал Ковалев, – давайте покурим сначала, а там уж и нагрянем…

Бобовник поморщился, но, чтобы не разводить демагогию, вынул свою пачку папирос.

– Пять минут – и вперед.

* * *

Болтать во время ответственных операций Бобовник не любил. Чего зря молоть языком, когда уже все обсудили и обо всем договорились заранее. Приучал он к порядку и корешков, оказавшихся с ним в одной упряжке. Оба охламона, почитай, ни дня не служили и не воевали, хотя дезертир Мусиенко успел поносить военную форму. Оба не были приучены к дисциплине, не любили подчиняться и выполнять чужие команды. А без железной дисциплины обстряпать задуманное дельце не получится – это Бобовник настойчиво пытался втолковать корешам еще перед «допросом» Золотухина в заброшенном корпусе маслозавода. Вроде поняли и пообещали слушаться.

Этой ночью должно было выгореть. Ян продумал каждую деталь, каждую закавыку, каждую минуту пребывания в квартале между Большой Ордынкой и Пятницкой. Он все учел и очень надеялся на благоприятный исход.

Увы, не часто его усилия вознаграждались победным финалом. Куда чаще судьба одаривала неудачами, испытаниями или как минимум злой усмешкой. Взять, к примеру, те же курсы командиров Красной армии. Казалось бы, все просчитал тогда в аудитории и, дождавшись своей очереди к военкому, попросил:

– Зачислите меня, товарищ полковник, туда, где готовят специалистов связи.

– А ты что же, разбираешься в радио? – вскинул тот кустистую бровь.

– Так точно. Даже кое-что мастерю и самостоятельно ремонтирую…

Он и вправду немного понимал в репродукторах, радиоприемниках, антеннах и радиосигналах. Понимал и то, что данная специальность является одной из самых сложных, требующих определенных знаний из школьной программы. Стало быть, подготовка командира войск связи займет никак не меньше четырех-пяти месяцев.

Полковнику понравился ответ юного студента, и он тут же занес его в список, приказав назавтра к восьми утра явиться в военкомат с личными документами.

Тогда Бобовник угадал. Зачисленный на специальные курсы связистов, он отучился полных четыре месяца. Правда, не вся учеба проходила в отапливаемых классах. По утрам после ранних подъемов приходилось бежать на физическую зарядку, потом умываться ледяной водой, заправлять жесткую солдатскую кровать, топать строем в столовую на завтрак. Потом рота выстраивалась на плацу для развода на занятия. Каждый день в течение шести часов курсанты постигали азы картографии и тактики, учили Уставы и азбуку Морзе, разбирались в устройстве современных радиостанций и радиоприемников.

После обеда практиковалась строевая подготовка на плацу или уборка территории от выпавшего снега. А еще были политзанятия, учебные стрельбы, полоса препятствий, наряды по роте и по столовой, а также всевозможные хозяйственные работы.

После объявления отбоя обессилевший Бобовник, едва добравшись до кровати, закрывал глаза и мечтал только об одном: чтобы на следующий день полковой комиссар на общем построении огласил заветную новость об окончании войны. Но комиссар угрюмо молчал, а начальник курсов привычно зачитывал распорядок учебного дня.

Медленно тянулись дни, бежали недели, летели месяцы. Наконец в начале февраля курсантов из учебной роты связи помыли в бане и выдали каждому новенькое командирское обмундирование. Через час сотня молодцов стояла на плацу и слушала, как начальник ускоренных курсов зачитывает приказ о присвоении им звания младшего лейтенанта.

Война, к величайшему разочарованию Бобовника, к февралю 1942 года не закончилась. И через несколько часов после торжественного построения он уже сидел на усыпанном соломой полу вагона-теплушки и с горечью размышлял о своей незавидной судьбе. Прокопченный черный паровоз, шипя и отплевываясь белым паром, тащил два десятка вагонов куда-то в южном направлении…

* * *

– …Зинка моя намедни учудила, – неторопливо щелкал семечки Муся. – Соорудила в парикмахерской прическу за двенадцать червонцев. Падла.

– Ого! Она же сама себе бигуди щипцами заворачивала! – подивился Ковалев. – Чего ее в парикмахерскую-то занесло?

– Хватит, говорит, всю войну вахлачкой проходила. А теперь дождалась возвращения знакомого мастера из эвакуации, пойду к нему, сколько бы это ни стоило.

– Если баба родилась дурой, ей и помрет.

– А!.. – в сердцах отмахнулся Мусиенко. – Бабы дуры не потому, что дуры, а потому, что бабы!

Устав слушать пустую болтовню, Бобовник цыкнул на корешей:

– А ну, ша базарить! Бросай семечки с окурками и за мной!..

Кореша послушно засеменили следом…

Следующей жертвой должен был стать пятидесятидвухлетний Афанасий Лукьянович Чумак, дежурный диспетчер Центрального распределительного узла Московской канализации. Сам узел вместе с насосной станцией располагался внутри широкого квартала, плотно застроенного старыми зданиями. Большинство работников, закончив трудовой день, вечером сдавали охране пропуска и расходились по домам.

На ночь на территории узла оставалось всего несколько человек: пожилой охранник, дежурная бригада слесарей и диспетчер, которого в шутку называли «ночным директором». Охранник сидел на проходной рядом с турникетом. Слесаря спали или стучали в бытовке костяшками домино. Кабинет диспетчера находился на втором этаже кирпичного здания с наружной металлической лестницей под ржавым козырьком.

Все это Бобовник разнюхал загодя, опять-таки приложив немало усилий. Для начала заявился на узел под видом радиомастера, якобы проверять исправность радиоточек. Вид у него был – не подкопаешься: простенькая рабочая одежка, замусоленная кепка, дерматиновая сумка на ремне через плечо; в кармане грамотно сварганенные удостоверение радиотехника и наряд-задание.

Проверка нескольких точек проходила как по-правдашнему: Бобовник беспрепятственно прогуливался по всем помещениям, фиксируя в памяти линии коридоров, расположение окон, входов и выходов.

Днем позже он «случайно» познакомился с одним из слесарей. Слово за слово, зашли в пивную, взяли по три кружки, коробку папирос. И через два часа Ян Бобовник знал о работе Центрального распределительного узла Московской канализации почти все.

На исходе третьего часа знакомства они расстались. Ян исчез в темном переулке, а бездыханный бедолага-слесарь остался лежать на краю клумбы в луже рвотных масс. Его безвременная кончина для сильно пьющего человека выглядела естественно, поэтому поутру еле заметных следов удушения никто так и не рассмотрел.

Ночные дежурства Чумака в отдельно стоящем здании облегчали задачу. Если бы он дежурил по соседству с бригадой, то пришлось бы выслеживать его на улице и чинить допрос в глухом заброшенном местечке. Примерно так, как они поступили с Михаилом Золотухиным в подвале бывшего маслозавода.

Муся с Жекой по приказу Бобовника прошвырнулись за Чумаком, выяснили маршрут, по которому тот следовал с работы домой, и не обнаружили ни одного подходящего варианта. Кругом бурлила жизнь: многоэтажные дома, предприятия, магазины…

Официально дежурный диспетчер Афанасий Чумак проживал недалеко от работы – на Большой Пионерской улице. Район был центральный – везде горели фонари, светились окна, часто попадались припозднившиеся прохожие. В общем, обстряпать дельце по аналогии с Золотухиным не получалось.

И тут такая удача: после совместной пьянки с разговорчивым слесарем вдруг выяснились, что пожилого диспетчера можно обработать прямо на рабочем месте.

– Ша! Замерли! – скомандовал Бобовник, заметив в проулке компанию из двух военных и двух баб. Компания шла навстречу.

– Айда в палисадник, – предложил Ковалев.

Больше в узкой улочке скрыться было негде.

– Дергаем, – согласился главарь. – Только смотри, на штакетине опять не повисни.

Помогая друг другу, троица перемахнула забор, спряталась в кустах, затаилась. Сидеть в неудобных позах и костерить про себя компанию пришлось около четверти часа, пока та стояла неподалеку. Наконец бабы исчезли во дворе напротив, а бравые вояки, закурив, направились в обратную сторону.

* * *

По окончании ускоренных курсов командиров Красной армии младший лейтенант Бобовник был отправлен в распоряжение начальника штаба 157-й стрелковой дивизии. К моменту прибытия необстрелянного лейтенанта в дивизию та успела повоевать на юго-западном плацдарме. Боевое крещение получила в сентябре 1941 года, обороняя Одессу. Потом последовали тяжелые бои южнее Перекопского перешейка в районе станции Воинка. В конце октября немецкая авиация накрыла командный пункт дивизии, разом уничтожив почти все ее руководство, после чего дивизия некоторое время находилась под Анапой на переформировании. В декабре части и подразделения 157-й дивизии приняли участие в Керченско-Феодосийской десантной операции.

Бобовник не горел желанием воевать. После того как его голову обрили наголо, он стал чуть меньше походить на отвратительную тетку, однако малодушие, нервозность и нежелание расставаться с комфортной гражданской жизнью никуда не делись.

Всю дорогу до фронта он мечтал исчезнуть из поля зрения сопровождавшего капитана и рвануть обратно на северо-восток. Никак не получалось. Прожженный вояка с одной «шпалой» в петлицах не спускал глаз с шести подопечных лейтенантов, которых он был обязан доставить в распоряжение штаба 157-й стрелковой дивизии. И доставил.

В середине февраля 1942 года, после долгого путешествия по железной дороге, на сторожевом катере по неспокойному морю, на полуторке и гужевой повозке, Бобовник с пятью товарищами прибыл в свою часть. Остатки дивизии к тому времени покинули Феодосию и отошли на восток к Парпачскому перешейку[6]. В штабе дивизии прибывших младших лейтенантов распределили по полкам и батальонам. Ян Бобовник попал в 384-й стрелковый полк.

Выслушав его доклад, комбат устало произнес:

– Принимай взвод связи. Правда, от положенных по штату тридцати трех человек в нем осталась половина…

Пришлось с тяжелым вещмешком тащиться через голое поле, потом петлять окопами, расспрашивать встречных бойцов…

Комбат не обманул: вместо двух телефонных повозок в наличии была одна. Телефонная станция уцелела, но из пяти штатных связистов выжил один сержант. От пяти радиогрупп с радиостанциями осталось две. Все восемнадцать человек из телефонно-кабельных отрядов погибли.

«Утеку. Все одно утеку, – твердил про себя Бобовник, обустраиваясь в небольшом блиндаже. – Вот разберусь, что к чему, обзаведусь командировочным предписанием и рвану к Керченской переправе. Там такая неразбериха, что никому и в голову не придет спрашивать, кто таков и куда намылился…»

* * *

Незаметно проникнуть внутрь охраняемой территории узла через главный вход не представлялось возможным. Охранник, хоть и был преклонного возраста, службу знал и на широком кожаном ремне таскал кобуру с револьвером. Можно было пальнуть в него через стекло, однако троица рассчитывала не только проникнуть в узел, но и, «побеседовав» с диспетчером, целехонькими убраться восвояси. Стало быть, пальба и шум исключались.

Был еще второй вариант проникновения, который также не понравился Бобовнику. Женька Ковалев рассказал про длинное здание из красного кирпича, опоясывающее периметр распределительного узла с севера.

– Там старая кладка, много выбоин и трещин. Можно запросто вскарабкаться до окон второго этажа! – азартно делился он своим гениальным планом.

В отличие от корешей, Женька был не трусом, а глуповатым шалопаем. Хотя его глупость каким-то необъяснимым образом иногда соседствовала с осторожностью.

Представив, что ночью в кромешной темноте нужно будет взбираться по вертикальной стене, Бобовник поежился и насмешливо спросил:

– Ты спятил, Коваль?

– Чего это я спятил? – взвился тот.

– Я видел это здание! Оно дореволюционной постройки с высотой потолков под четыре метра! Ты же первый сорвешься и останешься валяться в собственном дерьме и желудочном соке.

Довод подействовал. Стали искать другой, более безопасный способ оказаться на территории. В одну из дневных ходок наткнулись на приземистый сарай, прилепленный с внешней стороны к какому-то производственному зданию узла. Забравшись на крышу сарая, можно было добраться до окон. Так и решили штурмовать периметр…

Часовая стрелка приближалась к трем часам. Самое время приступить к делу: все запоздавшие гуляки разошлись по домам, общественный транспорт разъехался по паркам, город окончательно уснул.

Вот и долгожданный поворот на Большую Ордынку. С нее троица просочилась через проходные дворы на узкую Малую Ордынку. Замедлив шаг и усилив внимание, добрались до узла.

Вокруг кромешная тьма, только в сотне шагов едва тлеет одинокий фонарь на столбе против закрытого бакалейного магазина. Магазин пуст, сторожа внутри нет – это бандиты выяснили загодя.

Последнюю сотню метров прошли на цыпочках. Все, на месте. Очередной пункт плана исполнен. Тело обволакивает ночная свежесть и влага от близкой излучины Москвы-реки.

Сарай. До среза крыши не дотянуться, но с помощью корешей все должно получиться. Поправив торчащий за поясом пистолет, Бобовник прошептал:

– А ну, братва, подсобите…

* * *

Ничего из задуманного младший лейтенант Бобовник не осуществил: события на Парпачском перешейке чередовались с такой удивительной скоростью, что он не успевал отмечать на карте дислокацию батальона. Южнее озера Парпач-коль, отбив атаку немцев, батальон поднялся в штыки и погнал неприятеля до Фронтового водохранилища. Затем, понеся потери, отступил к селу Ячменное…

Так продолжалось до середины марта. А потом 384-й полк попал в жуткую мясорубку, остатки батальона оказались в окружении, и Бобовник едва не погиб. Спас его сорокалетний сержант Луфиренко, чудом выскользнувший темной ночью со своим отделением из плотного кольца.

Получив легкую контузию, Бобовник топал за опытным воякой и послушно выполнял все его команды. Под утро, обойдя с севера Феодосию и несколько мелких селений, группа бойцов добралась до лесистых Крымских гор.

От этих похоронных плясок устали как черти. Поднявшись метров на триста вверх по густому лесу, попадали на траву под старым кряжистым дубом. Переведя дух и подымив самокруткой, сержант вытряхнул на траву содержимое своего вещмешка и, аккуратно расстелив его, приказал товарищам выкладывать все имеющиеся съестные припасы.

– Одному богу известно, сколь нам суждено шататься по этим чащам. Так что требуется экономия и строгий учет, – сопроводил он пояснением свой приказ. И первым уложил на «скатерку» завернутый в тряпицу кусок сала, пару луковиц, банку консервированной рыбы и фунт черного хлеба.

Народ зашевелился. Скоро на глазах у голодных бойцов выросла горка продуктов. Не сказать, что большая – шестеро мужиков на свежем воздухе такую горку оприходовали бы за сутки. Тем более что половину имевшихся припасов составляли ржаные сухари, выдававшиеся красноармейцам на протяжении последнего месяца вместо горячего питания. Пахнущие костерком и солдатской кашей полевые кухни в разгар боев за восточную оконечность полуострова стали редкостью и большим праздником для пехоты.

Выложил в общий котел продукты и Бобовник. Но не все, а лишь те, что хранились в вещмешке. Лежащие в кармане галифе под шинелью осьмушку хлеба и полпачки печенья из командирского доппайка утаил, надеясь насытиться этой роскошью втайне от товарищей.

Сержант по-хозяйски разделил продукты на три равные части.

– Постараемся продержаться на этом трое суток. А дальше поглядим, что да как…

Одну часть он тут же разделил между товарищами, две другие убрал в вещмешок. И, наблюдая, с какой жадностью бойцы принялись поглощать невеликий суточный рацион, по-отечески посоветовал:

– Не усердствуйте так, ребятки, оставьте маленько на вечер. А то ведь на пустое брюхо и заснуть не получится…

После приема пищи многих разморило, захотелось прилечь и сомкнуть глаза. Это было неудивительно, потому как всю ночь провели они на ногах и на нервах, выбираясь из окружения.

Но сержант Луфиренко оставался непреклонен.

– Не спать! – добавил он в голос металла. – Залезем повыше в горы, там и ночевать устроимся. А сейчас вот что… как у вас обстоит дело с патронами?

– Полторы обоймы.

– Одна и немного россыпью.

– Две.

Сержант раздал свой запас винтовочных патронов, немного облегчив потяжелевший вещмешок. И обернулся к Бобовнику:

– А у тебя-то к пистолю есть припас?

– Два полных магазина, и все, – пожал тот плечами, умолчав, что за последние дни не произвел ни одного выстрела.

– Эх, молодежь… – опытный вояка полез в карман. – Есть у меня немного. У ротного ППШ был, для него и получал. Держи.

Луфиренко протянул запечатанную квадратную упаковку из серо-желтого картона с надписью «Пистолетные патроны калибра 7,62 мм 70 шт.». Углы коробки были стерты и помяты; по всей видимости, в кармане сержанта упаковка пролежала не один день.

– Спасибо, – буркнул лейтенант, дожевывая сухарь с кусочком сала.

* * *

На охраняемую территорию, как и планировалось, троица проникла через крышу сарая, вплотную прилепленного к одному из технических корпусов. Сделав несколько осторожных шагов по крыше, Ковалев ловко вынул стекло из ближайшего окна, распахнул фрамугу.

Кореша друг за другом влезли в темное помещение. Освещая дорогу спичками, двинулись дальше. По дороге несколько раз натыкались на плохо заметные во мраке предметы казенного имущества: верстаки, инструментальные шкафчики, табуретки…

Двухэтажное здание, соседствующее с низким сараем, было приспособлено под котельную на первом этаже и слесарные мастерские на втором. Ничего ценного внутри не было, а потому внимание к нему со стороны персонала и охраны оставалось минимальным. Ни тебе решеток на окнах, как в бухгалтерии, ни железных запертых дверей.

Расчет оказался верным: бандиты беспрепятственно прошли длинным коридором до лестницы, спустились на первый этаж и остановились у простенькой деревянной двери.

Ковалев бесшумно приоткрыл ее и выглянул наружу.

– Чего там? – нетерпеливо спросил Бобовник.

– Вроде тихо. Только фонарь поскрипывает на ветру, – ответит Женька.

По одному выскользнули на крыльцо. Перед взором открылся мрачный проход между зданиями, слабо освещенный качавшейся на натянутой проволоке лампой.

Обойдя желтое световое пятно, добрались до угла левого здания. Снова осмотрелись.

На внутренней территории узла имелся небольшой двор, использовавшийся для стоянки служебного автотранспорта. Сейчас, опять-таки под одиноким фонарем, во дворе стояло три авто: бортовая полуторка, старый фургон на базе трехтонного ЗИС-5 и легковая эмка. Техника компанию не интересовала.

Короткий взгляд по сторонам. Ни одной живой души. В дальнем доме на первом этаже светилось несколько окон. «Проходная и помещение для отдыха дежурной бригады», – догадался Бобовник. Отдельно стоящий кирпичный домишко располагался ближе. А окно диспетчерской, видимо, выходило на другую сторону.

Пора. Бесшумной тенью главарь метнулся через двор, под стеной домика остановился, дождался корешей и снова прислушался.

Тишина. Только с улицы, где ровными рядами росли деревья, доносился шелест листвы…

Прогуливаясь здесь на протяжении нескольких вечеров, компания потеряла немало времени для выяснения, содержатся ли на территории узла служебные собаки. Каждый раз, проходя мимо распахнутых ворот, бандиты во все глаза зыркали во дворик и, к своей радости, ни разу не заметили четвероногих сторожей.

А вот и заветная дверь под козырьком. Слева и справа от крыльца разбиты клумбы с зеленью и цветами.

Бобовник перешагнул через две ступеньки, ухватился за дверную ручку и оглянулся на дружков. В его взгляде была нерешительность и вопрос: повезет ли этой ночью?..

* * *

Да, Бобовнику везло не часто, и вряд ли кореша посчитали бы главаря фартовым, узнай они историю последних лет его жизни. А удачливость вора, как известно, имела в криминальном сообществе громадное значение. Это все равно что умение полководца с легкостью громить врага с минимальными потерями. Или сверхъестественная способность святого апостола предсказывать грядущие события.

После того как Бобовнику не удалось увернуться от призыва в армию и отправки на фронт, он угодил в окружение и едва не погиб. Но после этих несчастий, надо признаться, фарт повернулся к нему лицом.

Шестеро выживших из целого батальона кружили по густым лесам Крыма около недели, ни разу не повстречав противника. Это ли не фарт? Однако голод взял верх и выгнал их к селению, прилепившемуся под северным склоном бесконечной гряды.

У сержанта с собой была карта убитого ротного командира. Лежа на полянке и сравнивая очертания настоящего селения с рисунком на плотной бумаге, он неуверенно басил:

– Кажись, Орталан. Едрит его в преисподнюю…

– С полсотни дворов, не меньше, – отозвался ефрейтор Дробыш, давний сослуживец и друг сержанта.

– Дождемся сумерек и нырнем к ближним хатам…

Так и поступили. Часа через три, когда солнце окончательно завалилось за изломанную линию горной цепи, Луфиренко досмолил самокрутку с последним табачком и сказал:

– Всем ходить без надобности. Не ровен час, напоремся на немца или еще на какую падаль. Вдвоем с Дробышем отправимся.

В другой раз Бобовник непременно забеспокоился бы: поровну ли поделятся добытые в селе продукты? Но сейчас промолчал. Сержант у бойцов был в авторитете. Сколько ни блуждали по лесам, а все под его руководством делалось исправно и вовремя. Продукты растянули на несколько суток, запас питьевой воды имелся завсегда, ни разу не нарвались на неприятеля. И все, невзирая на сырую холодную погоду, оставались здоровы, потому как на ночь выбирали укромную лощинку и палили жаркий костерок.

К стоявшим на краю строениям сержант отравился сам, прихватив для надежи друга-ефрейтора. Среди оставшихся старшим назначил Бобовника. Тот безропотно подчинился.

Добытчиков ждали долго. Лес быстро наполнялся таинственной и недоброй теменью, сиреневые сумерки сменились непроглядной южной ночью с россыпью ярких звезд на небе.

– Сыщет ли сержант обратную дорогу-то, а?

– Ну, коли не сыщет, так завтра поутру возвернется, – тихо шептались красноармейцы. – Аккурат завтраком и накормит.

– Ага, и сиську тебе из-под коровы поднесет.

В томительном ожидании Бобовник натянул поглубже зимнюю шапку, завернулся в шинель и не заметил, как уснул…

* * *

Деревянная дверь на скрипучих петлях также оказалась незапертой. Видно, работники Центрального узла доверяли друг другу и не опасались проникновения на территорию чужаков. И то верно: чего тут было красть?

Дверь Бобовник открывал необычайно медленно, чтобы никто не услышал противного скрипа. Сразу за дверью главарь увидел приличный по размеру тамбур, по обе стороны которого темнели высокие двери с табличками. Вдоль дальней стены на второй этаж вела крутая лестница. Наверху горел свет.

– Айда за мной, – шепнул Ян и стал потихоньку подниматься по ступенькам.

Планировка второго этажа полностью повторяла первый. На потолке посередине горела лампочка в матовом плафоне, на дверях так же блестели одинаковые по размеру таблички: «Главный инженер», «Технический отдел», «Лаборатория»…

Остановившись у двери с табличкой «Дежурный диспетчер», Бобовник кивнул: «Здесь!»

Теперь главное – все сделать быстро, чтобы клиент и пикнуть не успел.

Троица изготовилась: Мусиенко достал из-за пояса пистолет, Ковалев вытянул из кармана кастет, Бобовник приготовил удостоверение убитого милиционера Петрова. Резко выдохнув, он толкнул дверь и без стука шагнул через порог.

Небольшое помещение диспетчерской едва освещалось свисавшей с потолка электрической лампочкой. Ближе к дальней стене стоял письменный стол с тремя телефонными аппаратами, стопкой картонных папок и раскрытым рабочим журналом. За столом сидел пожилой мужчина с седой головой, в очках с толстыми линзами. Сбоку от стола стоял шкаф с документацией, рядом прилепились два стареньких стула, над ними пестрела карта Москвы. За мужчиной все пространство между двумя узкими окнами занимал прилепленный к стене плоский шкафчик с висящими на гвоздиках ключами.

Диспетчер читал книгу. Услышав шаги, он оторвался от чтения и поглядел на вошедших поверх очков. Взгляд его был наполнен веселым любопытством и тревогой.

– Лейтенант Петров, – представился Бобовник, мимолетно показав раскрытое удостоверение…

* * *

Ночь выдалась длинной и холодной, так как костерок по соседству с селением палить было опасно. Бойцы сильно продрогли, у промерзшего до костей Бобовника плохо слушались пальцы рук.

Ушедшие в селение Луфиренко и Дробыш вернулись под утро в сопровождении двух незнакомцев.

– Наши, – коротко объяснил сержант. – В партизанский отряд, стало быть, вливаемся.

Бойцы обрадовались: наступала хоть какая-то определенность.

Бобовник натянул на лицо улыбку, подал незнакомцам руку, представился… но на самом деле ликовать не спешил. Блуждая по лесам и не имея нормального боезапаса, небольшая группа красноармейцев изо всех сил хоронилась от встреч с неприятелем. А став частью партизанского отряда, опасных вылазок не избежать. Придется рисковать и воевать в полную силу.

Незнакомцев, пришедших вместе с сержантом, было двое: деревенский дедок годков под семьдесят и круглолицый юноша старшего школьного возраста. Дед был одет в стеганый бешмет из тонкого сукна со стоячим воротником. Мальчишка кутался в старую засаленную телогрейку, доставшуюся ему явно с чужого плеча.

Прищурив подслеповатые глаза, дедок придирчиво осмотрел бойцов и представился:

– Семен Акимович.

– Егор, – поздоровался с каждым за руку юнец.

Присели. Старик покопался в холщовой торбе, достал каравай свежего хлеба, две бутыли молока, дюжину яиц.

– Покушайте, хлопцы, – раздал он провиант. – Оно потеплее сразу станет.

Пока красноармейцы жадно поглощали деревенскую еду, дед внимательно изучал новых знакомцев. Вид изможденных и отощавших бойцов в грязном обмундировании не оставлял сомнений: перед ним не предатели и не провокаторы, а те, кто чудом вырвался из окружения.

Опустевшие бутылки из-под молока дедок бережно уложил на дно торбы. Поднявшись, прокряхтел:

– Мой Егорка проводит вас до нужного места. Бывайте, хлопцы…

Глава восьмая

Москва, район станции метро

«Новокузнецкая» – Петровка, 38

сентябрь 1945 года

Остывшее тело Афанасия Лукьяновича Чумака нашли под утро. Бригадир дежурной сантехнической бригады закончил смену и зашел в диспетчерскую попрощаться перед отъездом домой. На стук в дверь никто не ответил, тогда он заглянул в кабинет и обнаружил сидящего на стуле связанного по рукам и ногам пожилого диспетчера. Во рту у него торчал кляп, бледное лицо пестрело ссадинами и засохшими кровоподтеками, вся рубашка была в крови.

Бригадир тотчас сообщил в милицию и, будучи сообразительным мужиком, перекрыл любопытным доступ в помещение диспетчерской.

На вызов приехали сотрудники ближайшего РОМа. Поняв, что дело серьезное, сообщили дежурному МУРа. Так и завертелось…

Узнав о происшествии, комиссар Урусов лично навестил в рабочем кабинете оперативно-разыскную группу майора Старцева.

– Как мы с тобой и предполагали, Иван Харитонович, действует одна банда, – сказал он, усаживаясь на свободный стул. – Прошлой ночью жертвой стал диспетчер Центрального распределительного узла Московской канализации.

Старцев искренне подивился:

– Ума не приложу, почему преступники прицепились к сотрудникам канализации!

– Мне тоже это пока непонятно, но мы должны докопаться до истины. Итак, к делу. Пожилого человека накрепко привязали к стулу, сунули кляп. Перед смертью долго избивали…

Иван быстро записывал в блокнот.

– …Возьми с собой опытных оперативников, криминалистов и поезжай на место. Осмотрите все, зафиксируйте, снимите отпечатки. Автобус ждет у входа в Управление. По возвращении доложишь свои соображения.

– Понял, товарищ комиссар, – Старцев поднялся и взял трость. – Со мной поедут Егоров, Васильков и Горшеня.

* * *

Горшеня сделал два десятка снимков и неторопливо упаковывал в футляры фотопричиндалы. Местом преступления оказалась комнатушка под названием «Дежурный диспетчер», общей площадью не более десяти квадратных метров. Осмотр комнатушки занял четверть часа.

– Что скажешь? – с надеждой взглянул на Егорова Старцев.

– Кроме финки – ни одной стоящей зацепки, – вздохнул тот и выглянул в приоткрытое окно. – Убитый диспетчер не курил: в помещении нет пепельницы, отсутствует застоявшийся запах табачного дыма, пальцы его рук не имеют характерного желтоватого оттенка от никотина. Значит, преступников было как минимум двое, и провели они здесь минут пятнадцать.

Старцев подошел к окну, тоже высунулся, осмотрел подступы к зданию. Внизу под окном валялось пять-шесть свежих окурков. Присмотревшись, Иван определил, что гильзы действительно примяты двумя разными способами.

– И снова среди преступников был любитель каленых семечек, – кивнул Васильков на разбросанную по деревянному полу шелуху.

– Да, очень похоже на то, что действует одна и та же банда.

Труп Чумака увезли в морг сразу после осмотра экспертом. Стул за единственным рабочим столом пустовал. О ночной трагедии напоминали валявшиеся повсюду картонные папки, ключи с фанерными бирками, куски крепкой веревки, тряпица, из которой был сооружен кляп, да черневшие на полу и мебели капли запекшейся крови. Смерть наступила от нескольких проникающих ножевых ранений в грудную клетку и живот, поэтому кровавых следов в маленькой диспетчерской было в достатке. Едва начали осмотр, глазастый Васильков обнаружил на полу сбоку от рабочего стола диспетчера окровавленную финку.

Ножичек был ладный: отполированная рукоять из потемневшего дерева, небольшая бронзовая гарда, длинное остро отточенное лезвие. На рукояти имелась нацарапанная надпись «Шиша Скобарь[7]». Кто такой Шиша Скобарь, никто из оперативников не знал. Это предстояло выяснить.

Преступники действовали осторожно, никаких других следов в кабинете диспетчера не оставили. Никаких, кроме отпечатков пальцев, бережно зафиксированных криминалистами.

Старцев собрал валявшиеся ключи и подошел к плоскому ящику, закрепленному на стене за спиной диспетчера. Все ключи до визита бандитов висели на гвоздиках.

– Надо бы позвать кого-нибудь из местных спецов, – обмолвился Иван. – Самостоятельно мы тут до вечера не разберемся.

Глянув в его сторону, Егоров понял, чем озабочен товарищ.

– Много висело ключей? – спросил он.

– Порядком – около сотни. Внутри ящика наклеены бумажки со старыми надписями, но половина букв давно стерлась.

Василий сосчитал гвоздики.

– Да, ты прав. Двенадцать рядов по восемь гвоздей – девяносто шесть получается. А сколько в наличии?

– Семьдесят два, – закончил подсчеты Иван.

Васильков выглянул из диспетчерской и позвал заместителя начальника Центрального распределительного узла, ему было поручено находиться рядом и никуда не отлучаться.

Выслушав вопрос, он виновато произнес:

– Прошу прощения, товарищи, но с ключами лучше разбираются бригадиры. Они их лично получают у диспетчера при оформлении наряда на работу. Позвольте, я приглашу одного из них?

Спустя несколько минут в диспетчерскую вошел загорелый плечистый мужчина лет сорока.

– Бригадир Кудряшов, – представился он. – Вызывали?

– Товарищ Кудряшов, вы давно работаете в Центральном узле? – начал издалека Старцев.

– С семнадцати годков с перерывом на военную службу.

– Здесь, в диспетчерской, доводилось бывать?

– А как же! Когда что-то простое надо подправить, так диспетчер и по телефону задачу поставит. А когда авария или что похлеще, так обязательно к нему поднимаешься за ключами, за нарядом.

– Понятно. Тут у нас как раз задачка с ключами, требуется ваша помощь. Вы помните, где что висело в этом ящике?

Бригадир уверенно подошел к столу, на котором лежала приличная россыпь ключей. Подхватив узловатыми пальцами первый, он присмотрелся к полустертой надписи на бирке и сказал:

– Этот местный – от входных дверей корпуса. – И повесил его на соответствующий гвоздик.

– Та-ак… этот от диспетчерской, – кивнул он на прикрытую дверь. – Это ключ от шестой решетки второго коллектора. Ага, эти два ключа от резервного насоса Люблинской станции аэрации…

Постепенно благодаря бригадиру Кудряшову плоский ящик приобретал привычный рабочий вид. Наконец, повесив на место последний из ключей, бригадир запнулся и с удивлением уставился на пустующий ряд гвоздиков.

– Неувязочка, товарищи, – виновато развел он руками. – В этом ряду висели ключи от внутренних решеток первого коллектора. Но они куда-то подевались.

– От первого коллектора, говорите? – переспросил Старцев.

– Ну да. Сейчас все бригады на месте, ни одной нет на выезде. Стало быть, все ключи должны быть в диспетчерской.

– А что за первый коллектор? – поинтересовался Егоров.

– Самый старый из всех городских самотечных каналов, построен еще до революции. Через главную насосную станцию соединял, стало быть, центр города с Люблинскими полями орошения.

Егоров и Старцев переглянулись.

– Через центр города?

– Ну да.

– На этой карте можете показать, где он проходит? – спросил Егоров.

Почесав затылок, Кудряшов подошел к висевшей на стене карте, на которой, помимо многочисленных улиц и кварталов, были от руки нанесены разноцветными карандашами кривые жирные линии. С минуту бригадир разбирался в художествах: наклонив голову, елозил по карте пальцем, что-то шептал, читал названия. И вдруг просиял:

– Ага, вот он! Идет от Сандуновских бань вниз вдоль Кремля. Дальше, стало быть, пересекается с Басманным коллектором, потом вдоль реки через Таганку, Крестьянскую Заставу. В районе дюкера и главной насосной снова пересекается с Юго-восточным коллектором и через Печатниково прямиком следует на Люблинскую станцию аэрации.

– Значит, старый коллектор проходит вдоль Кремля? – помрачнел Старцев.

– Аккурат под Красной площадью.

– И под Кремль заходит?

– Нет, сам коллектор не заходит. Под Кремлем устроен свой тоннель, который примыкает к первому коллектору.

– А велики ли эти тоннели?

– Размеры? Канал первой очереди небольшой. Это опосля революции стали делать сносные коридоры – не метро, конечно, но передвигаться можно в полный рост. Ну и кремлевский тоннель примерно такой же.

– Опишите их подробнее, – попросил Егоров.

– Ну, как вам сказать… Сложены из добротного красного кирпича; в сечении не круглые, скорее похожи на яйцо тупым концом кверху. Ширина вот такая, – бригадир развел руки на метр с небольшим. – А высота… мне согнувшись ходить приходится.

– То есть метра полтора… Человек может по нему перемещаться?

– Чего ж не перемещаться? Запросто! Новые каналы, построенные в тридцатых годах, строились наспех и с ошибками. Они уже прилично замыты наносами, и лазить по ним – сплошное наказание. А каналы первой очереди в очень хорошем состоянии. Заилены где по щиколотку, где по колено. Влез в сапоги с высоким голенищем и топай себе на здоровье. Дышать там, правда, трудновато, но это дело привычки…

Задав еще с десяток вопросов, оперативники отпустили бригадира и собрались у раскрытого окна для перекура.

– Редкостные идиоты, – проворчал после минутного молчания Васильков.

– Ты про бандитов? – уточнил Иван.

– Про них, голубчиков. Это ж надо додуматься – на территорию Кремля замахнуться! Откуда только такие берутся?..

– Знаешь, Саня, в детстве я считал, что дураков вокруг меня всего два – косой сосед Вениамин да непутевый одноклассник Обухов. Но в юности их количество почему-то возросло до десятков, в молодости – до сотен. А теперь я твердо убежден, что в нашем обществе их не менее половины.

– Боюсь, что больше. Как говаривала моя покойная бабушка: «Цыплят по осени считают, а дураков – круглый год», – печально усмехнулся молчавший до этого Егоров. И вдруг перевел беседу в серьезное русло: – А я вот, друзья, одного не понимаю. Как же так? По первому коллектору, оказывается, можно запросто попасть из одного конца Москвы в другой. И в тот же Кремль – милости просим. А ключи от входов в подземелье преспокойно висят в такой простенькой диспетчерской под присмотром двух пожилых людей – охранника на турникете и безоружного диспетчера.

– Да, это непорядок, – согласился Иван и поморщился, присаживаясь на стул. – Безалаберность и полнейший недосмотр. Я в докладе комиссару обязательно на это укажу.

– Нога? – участливо спросил Васильков.

– Она… С утра что-то жизни не дает…

* * *

Вскоре Старцев оставил своих товарищей в конторе Центрального распределительного узла и отправился в Управление на доклад к комиссару. Забежав перед докладом в рабочий кабинет на первом этаже, он наткнулся на Костю Кима.

– Ага, вот ты-то мне и нужен!

– Слушаю, товарищ майор.

– Бери в помощь Баранца и поднимай весь справочный материал о Московской городской канализации. От момента ее создания до наших дней. Задача ясна?

– Так точно. План-схему раздобыть?

– Обязательно!

Горшеня сделал пару снимков карты, висящей на стене диспетчерской, но Иван Харитонович предпочитал действовать наверняка. Бывшего фронтового разведчика Василькова он попросил еще раз осмотреть диспетчерскую, коридоры и подходы к зданию. А Егорова отправил побеседовать к начальству Центрального распределительного узла. Вася умел расположить к себе людей, и те выдавали ему информации на-гора куда больше, чем в разговорах с тем же Старцевым. Иван был по-армейски прямолинеен, грубоват. А Василий подкупал собеседников мягкостью, уважительным обхождением. По этой причине ему чаще других выпадало общение с нужными людьми.

Урусов встретил Старцева заинтересованным взглядом:

– Присаживайся, Иван Харитонович. Рассказывай.

Иван присел, приставил трость к краю большого рабочего стола и начал с самого главного:

– По почерку напрашивается вывод, что действуют одни и те же преступники. Жертва связана, во рту кляп, на теле следы побоев. Все как в двух предыдущих случаях, кроме одной детали – на полу рядом с рабочим столом убитого диспетчера найден окровавленный финский нож. На рукоятке нацарапана надпись «Шиша Скобарь».

– Шиша Скобарь, – задумчиво повторил комиссар. И пожал плечами: – Никогда про такого блатного не слышал. Что еще?

– Больших денег у погибшего с собой не было, а вот пропажа ключей от первого коллектора нас озадачила.

– От первого коллектора? Ну-ка поподробнее, Иван Харитонович…

Через четверть часа комиссар Урусов стал таким же мрачным, как Старцев. Повышенное внимание опасных преступников к канализационному хозяйству столицы наталкивало сыщиков на мысль о готовящемся в Москве масштабном преступлении. Или диверсии, что еще хуже. И то и другое требовало от сотрудников МУРа продуманной и молниеносной реакции. Ведь, раздобыв ключи от нескольких входов в первый коллектор, преступники получили доступ ко многим подземным коммуникациям столицы. По запутанным ходам и ответвлениям можно было добраться и до Гохрана, и до Алмазного фонда, и до фабрики Гознака.

Ситуация становилась угрожающей.

Глава девятая

Московская область, село Жаворонки

июнь 1941 года

Москва, 2-й Астрадамский тупик

осень 1943 года – сентябрь 1945 года

Капитан из военкомата дал Екатерине на сборы ровно сутки. Толково разъяснив, что надлежит взять с собой из вещей, он сказал на прощание:

– Ну а я, в свою очередь, подготовлю все документы. Завтра подойдешь к девяти утра, получишь пакет и с сопровождающим отправишься в разведшколу…

К назначенному часу утром следующего дня Катя подошла к военкомату. Одета она была в темные спортивные шаровары и простенькую кофточку с символикой московского спортивного клуба «Пищевик». На плече висел новенький вещмешок, купленный накануне на блошином рынке по улице 8 Марта.

Капитан поздоровался с девушкой за руку, кликнул старшину и передал ему запечатанный пакет с документами.

– Вот последний курсант – Екатерина Лоскутова. Отвезешь во Власиху. Документы на всех шестерых передашь лично в руки начальнику штаба или командиру войсковой части 9903, – негромко сказал он.

Забрав пакет и козырнув, старшина указал девушке на полуторку:

– Забирайся в кузов. Через пятнадцать минут поедем.

Войсковая часть 9903 была спешно создана в июне 1941 года как особая разведывательно-партизанская школа. Командно-преподавательский состав школы комплектовался из слушателей Военной академии имени М. В. Фрунзе. Курсантами в школу на добровольной основе зачислялись лучшие комсомольцы Москвы и Московской области. Опытные преподаватели обучали молодежь ведению активной разведки, минированию автомобильных и железных дорог, созданию в прифронтовой полосе ячеек сопротивления и партизанских отрядов.

Забравшись в кузов, Катя устроилась на лавке рядом с незнакомой девушкой. Та тоже была одета по-простому, на коленях держала небольшой узелок.

– В разведшколу? – тихо спросила Екатерина.

Девушка кивнула.

– Тогда давай знакомиться.

– Маша Игнатова.

– А я Лоскутова Катя…

Сестры Лоскутовы с детства были приучены к самостоятельности и хорошо знали, что любая цель становится достижимой, если начинаешь двигаться к ней сам. Однажды зимой, когда девочкам было лет по шесть или семь, мама отправилась с ними на Красную площадь, где несколько запряженных в сани лошадок катали по большому кругу московскую детвору. Расписные сани да одинокий гармонист на краю огромной площади оставались слабым напоминанием о позабытой и запрещенной Масленице. После Октябрьской революции разудалый праздник с народными гуляниями, с румяными блинами и сжиганием на костре чучела оказался недоступным и идеологически чуждым.

Детей, желавших прокатиться, набралось на Красной площади несколько сотен. Толкучка была невероятной: стоило очередным саням завершить круг и освободиться от одних пассажиров, как их тотчас же штурмовали другие. Мама с дочерьми попытались пробиться к саням, но всякий раз не поспевали.

Наконец она наклонилась к девочкам и сказала:

– Я не могу протащить вас через такую толпу. Вы должны сами протиснуться и сами забраться внутрь. Поняли?

Сестры поняли и уже через минуту, напористо работая локтями, двинулись к цели. И вскоре со счастливыми улыбками уже сидели на самых лучших местах настоящих деревенских саней.

Самостоятельность и понимание высокой ответственности за свои поступки позволили Екатерине сравнительно легко принять непростое решение, подготовиться и сделать шаг к его исполнению. Сидя в кузове полуторки среди таких же молодых москвичей, она глядела на проплывавшие мимо городские кварталы и ни о чем не жалела. Всего к моменту отъезда от военкомата в кузове вместе с Екатериной набралось шестеро пассажиров. Все юноши и девушки были молоды, все были из Москвы или ближайших пригородов.

Ехали куда-то на запад. Что такое Власиха, про которую сказал старшине капитан, и где она находится, Катя не знала. «Вероятно, где-то недалеко от Москвы, иначе повезли бы на поезде», – подумала она и не ошиблась.

Штаб разведшколы был обустроен в селе Власиха, расположенном по соседству с Одинцовом. Туда, изрядно постояв на одном из железнодорожных переездов, они и прибыли.

* * *

В часы просветления Даша становилась нормальным человеком. Отсталость в развитии выдавала лишь неспособность быстро мыслить и говорить. Все остальное – внешность, движения, мимика, голос – было в точности как у совершенно здоровой сестры. В такие моменты Даша старалась переделать самую сложную работу, после чего садилась у окна с чашкой крепкого чая и принималась мечтать.

Мечты были предельно простые. Даже в мыслях Даша не хотела становиться известной ткачихой или депутатом Верховного Совета, не думала о получении высшего образования и полезной для общества профессии врача или летчицы. Она мечтала навсегда уехать из серого опостылевшего пригорода с ухабистыми дорогами, с неухоженными домами в кривых переулках, с хмурым небом над головой и вечной грязью под ногами. Одним решительным поступком она хотела вычеркнуть из памяти окружавших ее недобрых людей и поселиться вместе с любимой сестрой Катериной где-нибудь на берегу теплого моря, чтобы по соседству обязательно проживала милая безвредная старушка с загорелым улыбчивым лицом. Чтобы та старушка наведывалась в гости, приносила с собой неизменное угощение – баночку ароматного сливового варенья. Чтоб они все вместе усаживались за стол на веранде с видом на искрившееся на солнце море и пили чай. И чтобы старушка рассказывала придуманные ей волшебные сказки и проявляла родительскую заботу. Ту заботу, которой из-за вывертов капризной судьбы Даше так не хватало.

Но это были мечты. А пока ей приходилось содержать в идеальном порядке баню. Борька с дружками по заведенной традиции появлялся раз в неделю. По той же традиции разудалая компания парилась, выпивала, закусывала и обсуждала дела, сути которых Дарья не понимала. Она загодя отмывала полы, отстирывала простыни и полотенца, покупала продукты, запасала воды, топила печь, готовила вкусный ужин. А потом прислуживала молодым людям, не вникая в их разговоры.

С Борисом у нее складывались странные отношения. Они выросли на одной улице, в дошкольном возрасте он задирал и поколачивал обеих сестер, позже подружился с ними и защищал от других мальчишек, еще позже влюбился в Катьку. Правда, безответно.

К началу войны он заметно изменился: возмужал, окреп, поумнел, стал уверенным в себе мужчиной. И совершенно не боялся того, что Дарья кому-то выдаст укромное место сбора его банды. Она плохо соображала, комкано и медленно говорила. К тому же Борька начал ее понемногу «приручать», еженедельно преподнося подарки в виде блузок, юбок, нижнего белья, отрезов хорошего материала, босоножек, платков…

Удивительно, но при помощи краденых вещей он быстро добился ее расположения. Дарья очень любила принимать обновки и с нетерпением ждала той минуты, когда дружки оставят пьяного Борьку одного, а сами исчезнут в ночи. Прежде чем забыться мертвецким сном, главарь передавал ей сверток с подарком и падал на диван. А Дарья с горящим взором приступала к изучению обновки, а потом долго вертелась в ней перед большим зеркалом…

Первая близость между Дашей и Борькой произошла в конце лета 1943 года. В июне бандит привез на участок в Астрадамском незнакомого пожилого мужика и, позвав Дарью, сказал:

– Ему необходимо осмотреть твою ногу. Не стесняйся, делай все, что он скажет.

– Он доктор? – наивно поинтересовалась она.

– Типа того…

– Сними-ка юбку, девонька, и встань передо мной ровно, – приказал незнакомец.

Послушно стянув длинную юбку, Дарья осталась в нижнем белье.

«Доктор» деловито осмотрел ее со всех сторон и проворчал:

– Даже трубку поленились подогнать по длине.

Отстегнув алюминиевый протез, он ощупал култышку, нашел край искалеченной кости. Спросил, когда Дашка потеряла ногу и какие у нее проблемы со здоровьем. Затем обмерил остатки голени мягким швейным метром; похожие манипуляции он произвел и со ступней здоровой ноги. Потом что-то долго рисовал и записывал на тетрадном листке. Покончив с делами, пошептался с Борисом, сунул себе в карман задаток, попрощался и был таков.

Скоро Дашка забыла о визите странного доктора, но через два месяца ей пришлось о нем вспомнить. В одну из суббот августа дружки в бане не появились, зато Борис приехал в сопровождении пожилого мужика, внешность которого показалась ей знакомой.

«Это же тот самый доктор!» – осенило девушку.

В большой банной комнате мужик опять заставил Дарью снять юбку и усадил на диван. Присев перед девушкой на корточки, он положил культю на свое колено, ловко отстегнул старый алюминиевый протез. Затем развернул принесенный сверток и… торжественно представил обновку.

Дарья зачарованно ахнула. Гость держал в руках анатомический протез, выполненный в форме женской ступни. Лодыжку и нижнюю часть голени заменяла аккуратная гильза из алюминиевой бронзы, лишь немного превосходящая по толщине лодыжку настоящей ноги.

«Доктор» протер культю влажным полотенцем, обернул двумя слоями фланелевых бинтов. После надел подбивку из тонкого сукна и мягко набитую кожаную воронку. В завершение приладил протез, застегнув на голени пару ремешков.

– Гильза культю не давит? – поинтересовался он.

– Нет, – мотнула головой девушка.

– Тогда держись за меня и медленно поднимайся.

Обняв «доктора», она встала. При этом весь ее вес пришелся на здоровую ногу.

– Давай-давай, – подбадривал мужик. – Не робей – ступай как на родную!..

Даша поставила протез на деревянный пол. Ступня оказалась на шарнире и послушно приняла горизонтальное положение.

– Стоишь?

– Да, стою.

– Ну-ка шагни вперед-назад.

Все еще обнимая шею «доктора», она послушно сделала несколько шагов.

– Молодец. Теперь встань ровно.

Она застыла и даже перестала дышать. Незнакомец отошел в сторону и оценил длину протезированной конечности.

– Вот теперь другое дело. Что скажешь? – обернулся он к Борису.

Тот удивленно покачал головой:

– Шикарно!

– Так, девонька, теперь давай шагай сама. До стены и обратно.

Некоторое время Дашка боялась пошевелиться и глядела на мужчин округленными от ужаса глазами.

– Смелее, Дашка! – подначивал ее бандитский главарь. Он стоял чуть поодаль и наслаждался ее преображением. Его буквально распирала гордость, ведь это он нашел лучшего в Москве механика протезно-ортопедических изделий, он договорился с ним и привез на обмер, он оплатил его недешевый труд.

Балансируя разведенными в стороны руками, словно пытаясь пройти по стальному тросу над ареной цирка, девушка сделала первый шаг, второй, третий. Дойдя до стены, развернулась, двинулась обратно.

И со счастливым смехом упала в объятия Борьки.

– Культю в гильзе нигде не теснит, не натирает? – допытывался «доктор».

– Нет-нет.

– А не слишком свободно?

– Нет, все хорошо.

– Ну, тогда с богом, – засобирался он, напутствуя напоследок: – Гильзу протирать чистой влажной тряпицей каждый вечер. Фланелевые бинты менять на свежие дважды в день до полного привыкания культи. Ну, ежели что будет не так, то знаете, где меня сыскать, – пособлю…

Получив окончательный расчет, пожилой мастер распрощался и покинул баню. Дарья пребывала на седьмом небе от счастья, ведь отныне ее искалеченная нога заканчивалась не ужасной алюминиевой трубкой с черным резиновым набалдашником на конце, а аккуратной женской ступней из твердого каучука. У протеза даже цвет был под стать здоровой ноге – бежево-розоватый.

Оставшись наедине с Борисом, девушка прошлась по комнате туда-сюда. С каждым шагом походка ее становилась увереннее, смелее. Потом, вспомнив о чем-то, она метнулась к шкафу, достала новые носочки и подаренные Борисом модные босоножки.

– Вот! – прошлась она перед ним.

Конечно, она прихрамывала. Конечно, здоровая нога выгодно отличалась от протезированной. Конечно, были заметны утолщение гильзы и темневшие на голени ремни. Но это уже не была гулко стучавшая по полу и предательски блестевшая алюминием трубка! Новый протез не бросался в глаза, не привлекал внимания. А уж с носочком и босоножкой и вовсе выглядел почти как живая нога.

Позабыв о лежавшей на диване юбке, Дарья стояла перед зеркалом в нижнем белье и зачарованно любовалась собой. Борька не удержался, подошел сзади. Приобняв, помял ладонями ее грудь и шепотом спросил:

– Баня готова?

Она никому не дозволяла к себе прикасаться; особенно не терпела прикосновений пьяного папаши. Но Борьке с некоторых пор прощалось многое.

– Готова, – ответила девушка.

– И ужин?

Та снова кивнула.

– Сегодня, кроме нас, здесь никого не будет. Раздевайся. Я жду тебя в парной…

* * *

Во Власихе сопровождавший их старшина нашел начальника штаба разведшколы, доложил о прибытии пополнения, сдал запечатанные пакеты с документами и отбыл обратно в Москву.

– Майор Спрогис, – представился новобранцам начальник штаба, высокий мужчина лет тридцати пяти с открытым приятным лицом. – Пройдемте в мой кабинет. Там познакомимся и распределим вас по группам.

Филиалы и лагеря разведшколы с учебными корпусами и тренировочными базами были разбросаны западнее Москвы. Совхоз «Александрино» (севернее Вязьмы), Голицыно, Власиха, Жаворонки, Крюково…

Через полчаса трое новобранцев отправились в «Александрино», Екатерина Лоскутова с Машей Игнатовой и невысоким сероглазым пареньком поехали в Голицыно.

Первая неделя в разведшколе показалась Екатерине сущим адом. Она не была избалованной, изнеженной особой. Напротив, ее взрослая жизнь на окраине Москвы чем-то напоминала службу в военизированной структуре. Ранний подъем, зарядка, ледяная вода в умывальнике, быстрое приготовление скромного завтрака, пеший марш до товарной станции, где восемь часов кряду ей трепали нервы с документами складского учета. Вечером, уставшая и не чуявшая под собой ног, она торопилась домой, но не прямиком, а через магазин или рынок.

Дома ее снова ждали заботы: уборка, готовка… Даша помогала в силу своих возможностей: стирала, гладила, следила за порядком и пьющим папашей. До постели Катя добиралась поздним вечером и мгновенно забывалась сном, чтобы утром услышать пронзительную трель будильника и в тысячный раз повторить поминутно заученный распорядок.

Да, на гражданке ей приходилось несладко. Однако в разведшколе девушку закрутил такой водоворот событий, что жизнь в доме по Астрадамскому тупику показалась ей санаторием.

В первый же день Екатерину Лоскутову вместе с остальными прибывшими коротко постригли и отправили в баню. Сначала мылись девушки, потом юноши. На выходе из моечного отделения Катя получила солдатское обмундирование с обмотками и грубыми ботинками. Новоявленных курсантов осмотрела врачебная комиссия, после чего состоялся довольно сносный обед и прямо в столовой (актового зала филиал школы не имел) перед ними выступил старший батальонный комиссар Прокопенко.

– Отныне вы становитесь бойцами невидимого фронта, – без пафоса и излишней торжественности сказал он. – Но для того, чтобы стать отличными специалистами и приближать своей рискованной службой победу нашей Родины в тяжелейшей войне, вы должны назубок выучить все дисциплины программной подготовки…

Сразу после речи комиссара курсантов отправили на занятия в учебный корпус. Так, без раскачки и адаптации, стартовала их новая жизнь. Каждое утро в школе начиналось с построения и проверки личного состава. Затем курсанты бежали два круга по периметру лагеря, выполняли физическую зарядку, шли в столовую на завтрак и снова усаживались за парты в учебных классах.

Вчерашние школьники, студенты, рабочие фабрик и заводов постигали азы разведывательно-диверсионной работы. Строевой подготовке и различным военным тонкостям курсантов обучали лишь в первые дни – для общего, так сказать, развития.

По несколько часов в неделю молодые люди проводили в большом амбаре, переделанном под спортивный зал. Там они постигали азы боевых искусств: борьбы, бокса, обращения с холодным оружием.

В классах они осваивали радиодело, топографию и картографию, ориентирование на местности, методику сбора информации, подрывное дело, особенности поведения во вражеском тылу и при задержании. Также изучали немецкий язык и посещали стрельбище, где учились обращению с различными видами стрелкового оружия, включая немецкие карабины и пистолеты-пулеметы.

Воскресенье считалось выходным днем, так как занятия продолжались лишь до обеда. Потом курсантов вели в баню, после которой менялось нательное и постельное белье. До ужина предоставлялось свободное время, а после ужина в той же столовой демонстрировался художественный фильм, предварявшийся кадрами советской кинохроники.

Было тяжело, Катя не высыпалась и не успевала восстановить силы за короткий ночной сон. Ее новая подруга Маша Игнатова тоже ходила бледная, с темными кругами под глазами. Но уже со второй недели стало полегче, многие вошли в новый ритм. Обвыклись и подруги, приучив себя засыпать сразу, а не шептаться и ворочаться, вспоминая мирную московскую жизнь.

Со второй недели из программы исчезла муштра; ее часы заменила политинформация и несколько дополнительных занятий по топографии и радиоделу.

На пятнадцатый день курсантов построили напротив штаба разведшколы, каждый из них зачитал текст Присяги и поставил под ним свою подпись.

* * *

Однажды холодной осенней ночью 1943 года в дом Лоскутовых ворвались неизвестные молодые люди явно бандитского вида. Это были конкуренты Борькиной банды (Дарья узнала об этом позже).

Перепуганная девушка забилась в дальний угол, тряслась и плакала. Бандиты скоренько прошвырнулись по участку, отыскали на задах новенькую баню. Оценив надежность толстой дубовой двери и крепость килограммового амбарного замка, решили действовать без шума и шухера. Девка оказалась калекой и дурочкой – говорить толком не могла, потому налетчики без прелюдий взялись за полупьяного Семена. Раза три врезали ему по небритой морде, шарахнули спиной о печной угол.

– Говори, старый хрыч, где ключи от бани! – грозно навис над ним широкоплечий главарь.

Семен зашелся кашлем, сплюнул на пол кровь.

– Ну, растудыть твою в качель! Пошто невинного человека калечить, коли он ни сном ни духом! Она вон за ихней «малиной» присматривает! – прохрипел он, кивая на дочь. – С нее и спрос!..

Бандиты тотчас переключились на Дарью: кричали на нее, запугивали, били по лицу и в живот. Сорвав одежду, грозились снасильничать. Как и следовало ожидать, нервная встряска закончилась сильнейшим припадком: она лежала на полу, билась в истерике, до крови царапала ногтями свое тело, изо рта хлынула пена…

Ничего не добившись, незнакомцы покинули дом по Астрадамскому тупику. Банька осталась нетронутой.

Борька появился только через пару дней. Увидев бедную Дашку в синяках, ссадинах и царапинах, он побледнел, а когда прознал о ночном происшествии, то и вовсе вскипел от ярости.

Да, ему был хорошо известен старый, как мир, принцип: чем больше город, тем шире его кладбище. Покуда Борька занимался мелкими грабежами и таким же мелким жульничеством, его никто не замечал. Таких, как он, в Москве было пруд пруди, и погоды в воровской среде они не делали. Но стоило ему сколотить приличную банду и заняться серьезными делами, как его личностью тут же заинтересовались конкуренты. Это было понятно и объяснимо: кому-то он определенно переходил дорогу. Кому-то мешал и комкал планы. За неделю до ночного визита незнакомцев он с корешами удачно грабанул сберкассу на окраине столицы, урвал хороший куш. Вот конкуренты и зашевелились – решили указать ему на законное место.

После разговора с Дашкой Борька немедля объявил сбор, вскоре кореша встретились в бане. Все было как и прежде: жаркая парная с вениками, холодная водка, обильная закуска. Только вместо веселья и разудалых тостов – ровный и спокойный голос главаря.

После баньки компания исчезла, а через три дня в газетах пропечатали небольшие заметки о перестрелке на окраине Москвы в переулках между Ленинградским шоссе и Усиевича. На месте перестрелки милиционеры обнаружили пять трупов, в которых были опознаны давно разыскиваемые преступники.

Борис, как всегда, появился в субботу, только пришел намного раньше своих дружков. На левой скуле его белел кусок пластыря, однако настроение было отменным. Приобняв Дашку, он хитро подмигнул:

– Твои обидчики наказаны. Так что не дрейфь: больше они здесь не появятся.

В бане он подарил ей свежую обновку – роскошный костюмчик из тонкой английской шерсти. Жакет и юбку. Дашка никогда не видела ничего подобного и от радостного изумления с минуту не могла вымолвить ни слова. Потом кинулась обнимать Борьку.

Тот продолжил удивлять:

– Ты была молодцом – не сдала никого из нас, не открыла чужакам баню, – похвалил ее бандит. И вдруг достал из кармана ключ необычной формы: – Это единственный ключ от сейфа, я решил его тоже доверить тебе.

Подойдя к высокому стальному шкафу, он отпер замок, распахнул тяжелые дверцы, и Дарья впервые увидела, что хранилось внутри. На самой верхней полке лежали пачки купюр – совсем новые, перехваченные бумажной лентой, или пухлые, собранные из старых и связанные тонкой бечевкой. На других полках пестрели разноцветные коробочки с ювелирными изделиями, поблескивали ровными боками золотые слитки, сияли гранями бриллианты в золотых оправах. Ниже высилась стопка каких-то документов, рядом отливали вороненой сталью пистолеты и револьверы…

– Я вот что придумал. – Борька принялся перекладывать содержимое в одну часть сейфа. – Места в платяном шкафу для твоих обновок уже не хватает. Так что самое ценное можешь хранить здесь, вот в этой части сейфа. Она вся твоя. Ключ положишь в то же надежное место, где ты прячешь ключ от бани. Что это за место, я нарочно не спрашиваю. Так даже лучше, о нем знаешь только ты…

Хитрый Борька знал, что делал. «Коли глупая девка сложит в сейф свои самые ценные обновки, то и ключ от него ни в жисть никому не отдаст!» – рассуждал он и был прав.

* * *

Разведшкола носила официальное название «Партизанская часть № 9903 штаба Западного фронта». Ее курсанты обучались по трем программам. По первой – самой простой и короткой – обучение происходило в Жаворонках. Программа предназначалась для подготовки разведчиков-диверсантов, по сути являвшихся смертниками, так как уровень потерь среди них достигал 95 %. Обучение занимало всего шестьдесят часов – от трех до пяти дней. Отбирали сюда самых заурядных молодых людей, наделенных, тем не менее, недюжинным желанием защищать Родину от гитлеровской нечисти. Именно в эту программу школы была отобрана в конце октября 1941 года восемнадцатилетняя комсомолка Зоя Анатольевна Космодемьянская.

Во вторую программу попадали более одаренные молодые люди, хорошо или отлично окончившие среднюю школу и прошедшие первичную военную подготовку в ОСОАВИАХИМе. По этой программе обучали в поселке Голицыно, длилась подготовка два месяца. По результатам экзаменов выпускникам присваивалось воинское звание «сержант», они отправлялись в прифронтовую зону для заброски во вражеский тыл. За линией фронта сержанты вливались в действующие партизанские отряды и, в зависимости от специализации, выполняли работу радистов, разведчиков, диверсантов-подрывников.

Однако школу после двух месяцев учебы покидали не все. Строгая комиссия из руководства разведшколы и преподавательского состава оставляла лучших выпускников для дальнейшего обучения по самой сложной – третьей программе. По ней требовалось проучиться еще два долгих месяца. После экзаменов выпускники получали звание «лейтенант» и тоже отбывали в прифронтовую зону. Их забрасывали в глубокий вражеский тыл, потому что помимо навыков радистов, шифровальщиков и разведчиков они обладали тонким умением вербовать бойцов сопротивления и создавать партизанские ячейки.

Начальник штаба разведшколы майор Спрогис читал лекции по одному из предметов и по результатам экзамена лично порекомендовал комиссии оставить Екатерину Лоскутову для обучения по третьей программе. Вместе с Машей Игнатовой. Подруги продолжили штудировать учебники по наиболее сложным дисциплинам…

В конце октября состоялся долгожданный выпуск, уложившийся в десятиминутное торжественное построение напротив штаба. Каждому выпускнику вручили два комплекта полевых петлиц с лейтенантскими кубарями, документы и личное оружие. Также раздали предписания о прибытии в конкретные воинские части, ответственные за переброску разведчиков через линию фронта.

Екатерина и Мария получили приказ прибыть в распоряжение штаба 51-й отдельной армии, которая совместно с Приморской армией сдерживала наступление немецких войск на Ишуньских позициях Северного Крыма.

– С детства мечтала побывать в Крыму, – улыбнулась Маша, пряча документы в карман гимнастерки.

– А я там уже бывала, – с грустью призналась Катя.

– Правда? Когда?

– Пять лет назад. Летом 1936 года провела почти месяц в пионерском лагере «Артек».

– Ух ты! Расскажешь?

Катя закончила пришивать новенькие петлицы на шинельный воротник. Спрятав иголку с нитками, кивнула:

– Конечно, расскажу. Ехать нам с тобой в Крым предстоит долго…

Глава десятая

Крым

март 1942 года

Москва

район станции метро «Новокузнецкая»

сентябрь 1945 года

Пожилой мужик со смешной фамилией Чумак продержался около двадцати минут. Получая сильные и болезненные удары, он стонал, но отвечать отказывался. Хотя вопросов на этот раз набиралось совсем немного.

– От каких решеток эти ключи? – выпятив нижнюю губу, тряс связкой перед разбитым лицом диспетчера Бобовник.

Мужик сплевывал кровь и мотал башкой.

– Врежь ему еще! – свирепел главарь.

Мусиенко поддергивал Чумака за привязанные к спинке стула руки, а Женька Ковалев со всей дури лупил кулаком по печени. Мужик снова мычал…

Это продолжалось до тех пор, пока Бобовник не выхватил свой нож. Вначале он всадил кончик лезвия в мышцу чуть пониже плеча.

– Что же вы творите, ироды?! – взвыл старый диспетчер.

– Говори, падла! – взвизгнул Бобовник и замахнулся для следующего удара. – Ну?

Наполненный болью и страданием взгляд мужчины уперся в татуировку на руке главаря.

– На кой вам сдались эти ключи? – простонал он.

– Не твое собачье дело! От чего эта связка?!

После второй ножевой раны, когда рукав пропитался кровью и прилип к предплечью, мужик сдался:

– От нижней двери корпуса.

– А этот?

– От диспетчерской.

– Дальше! Вот этот от какой двери?

– От входа во второй коллектор.

– А этот?

– От подземных решеток Люблинской станции аэрации.

– Нам нужны ключи от первого коллектора! Где они висят?

– На кой черт они вам?.. – снова завел диспетчер, но тотчас охнул от вонзившегося в тело лезвия.

Спустя минуту все было кончено. Получив несколько ножевых ударов в грудь и живот, диспетчер захрипел и обмяк. Предсмертный стон заглушил плотный тряпочный кляп, который Мусиенко предусмотрительно затолкал в рот жертве.

Получив исчерпывающий ответ о ключах подземных коммуникаций первого коллектора, бандиты рассовали их по карманам. Перед тем как покинуть диспетчерскую, Бобовник подошел к висевшей на стене карте.

Помимо многочисленных улиц и кварталов на плотной бумаге кто-то начертил разноцветными карандашами кривые жирные линии. Каждый цвет соответствовал самотечному коллектору или напорной трубе. Также на карте были обозначены разнообразные точечные объекты обширного подземного хозяйства: дюкеры, насосные станции, запорные узлы, «тройники», водозаборы…

С минуту Бобовник рассматривал и запоминал линию, которой неизвестный сотрудник Московской канализации повторил замысловатые изгибы первого коллектора. Дабы проверить память, он закрыл глаза и мысленно воспроизвел движение карандаша по улицам и кварталам центральной части столицы: от Сандуновских бань до так называемого дюкера – перевода сточных вод под Москвой-рекой. Остальная часть коллектора Бобовника не интересовала.

– Чего застыл? Сматываемся! – послышался недовольный шепот Лешки Мусиенко.

Открыв глаза, Бобовник удовлетворенно хмыкнул: замысловатую схему он запомнил, можно было уносить ноги. Через несколько секунд троица бандитов бесшумно спустилась по лестнице и исчезла в ночи. Об их визите в диспетчерскую напоминали лишь привязанный к стулу окровавленный труп Афанасия Лукьяновича Чумака, жуткий беспорядок и… лежащий на полу любимый нож Яна Бобовника.

* * *

В середине марта 1942 года опасные скитания по лесистым Крымским горам завершились для Бобовника чудесным спасением. Вместе с сержантом Луфиренко, ефрейтором Дробышем и другими красноармейцами он неожиданно для себя оказался в партизанском отряде.

Отряд был небольшим – около полусотни человек. Состоял он из бойцов разбитых частей Красной армии, а также из жителей близлежащих населенных пунктов, разбросанных по юго-восточному побережью Крыма. Командовал отрядом участник Гражданской войны, орденоносец, бывший председатель колхоза имени Тельмана – Николай Степанович Гаврилов, пожилой обстоятельный мужик с низким голосом и совершенно седой головой.

Гаврилов тепло принял пополнение, познакомил с начальником штаба и начальником разведки, с заместителем по хозяйственной части и единственным на весь отряд доктором, военным врачом одного из полков 51-й отдельной армии.

Побеседовав с каждым из новичков, он быстро разобрался, кто есть кто. Опытный и надежный вояка Луфиренко был назначен помощником командира взвода, ефрейтор Дробыш – командиром отделения. Рядовых бойцов Гаврилов раскидал по разным подразделениям отряда.

Беседа с лейтенантом короткой не получилась. Бобовник даже в мирное время производил впечатление довольно скользкого типа: вечно изворачивался, ходил вокруг да около, выбирая позицию поудобнее и повыгоднее. Ну а на войне, перед лицом смертельной опасности, он и вовсе использовал свой артистизм на полную катушку.

– Да какой я командир, товарищ Гаврилов! Связист я! – горячо напирал он в разговоре на свою «мирную» специальность. – Провода, телефоны, приемники, радиостанции. Я и в атаку-то с остатками своего взвода ни разу не поднимался. Все больше по окопам с катушками телеграфного кабеля.

– Приемники и радиостанции, говоришь? Этого добра у нас немного. И специалист имеется. Что же мне с тобой делать?

Выжидая, Бобовник настороженно глядел на Гаврилова.

Вздохнув, старый партизан заключил:

– Ладно, давай пока под его команду. Вдвоем-то сподручнее будет держать связь с Большой землей. А потом поглядим…

Так младший лейтенант Бобовник оказался в подчинении связиста Леонида Григоровича.

* * *

Три молодых бандита более месяца рыскали по всей Москве, выслеживали сотрудников канализационного хозяйства, отлавливали их, пытали, убивали…

«И все для того, чтобы завладеть ключами от подземных металлических дверей и решеток?» – удивленно воскликнул бы рядовой обыватель. Но не опытный сыщик. В МУРе отлично знали, насколько мало в криминальном мире настоящих специалистов, способных вскрыть замок любой сложности. И насколько высоко эти специалисты ценятся.

Когда в голове у Яна Бобовника только родилась идея воспользоваться канализационными тоннелями для быстрого и легкого обогащения, он и представить себе не мог, как сложно будет отыскать нормального слесаря[8], ливерщика[9] или подборщика[10]. Выискивая и вербуя будущих помощников, он первым делом интересовался, умеют ли они вскрывать хитрые запоры. Но, увы, ни Калуга, ни Муся, ни Жека, ни другие кандидаты такими редкими способностями не обладали.

Одного специалиста через месяц поисков Ян все же нашел. Это был уважаемый в криминальном мире человек, выходец из Одессы – Фома́-сандаль. Пожилой взломщик с навыками медвежатника вызвался помочь, но попросил срисовать контуры замочной скважины – это была первейшая по важности информация.

С планом подземных коммуникаций Бобовник тогда знаком не был, поэтому они спустились наобум рядом с улицей Трубной и прошли по вонючему тоннелю до первой решетки. Мусиенко палил спички – подсвечивал, а Бобовник пыхтел, старательно изображая огрызком карандаша на папиросной коробке сложную фигуру замочной скважины.

– О, паря, тут фильда[11] требуется. Без фильды никак. А я с фильдами не работаю, – глянув на рисунок, выдал капризный взломщик.

«Цену набивает», – догадался Бобовник. Он понятия не имел, что такое «фильда», но в эту минуту в его голову вдруг пришла смелая мысль: если нельзя найти достойного специалиста или подобрать нужную отмычку, то почему бы не воспользоваться настоящими ключами? Ведь если в какие-то двери или решетки вмонтированы сложные замки, то где-то должны быть и ключи к ним!

Распрощавшись с несговорчивым слесарем, он принялся вносить изменения в первоначальный план действий. Оставаясь человеком обстоятельным, Бобовник продумывал каждую деталь, каждый шаг.

Для начала он организовал покушение на молодого и излишне доверчивого младшего лейтенанта милиции Николая Петрова. К нему на улице подбежал Калуга и перепуганным голосом рассказал о нападении на женщину в одном из ближайших дворов. Лейтенант поверил и тотчас помчался спасать несчастную. Но в тихом закрытом дворе его поджидали Бобовник, Мусиенко и Ковалев.

Расправившись с милиционером и завладев его формой, банда приступила к поискам первого литера[12], связанного с обслуживанием московского канализационного хозяйства.

Даже внезапный арест Калуги не помешал банде его разыскать. Им оказался заместитель начальника Управления гидротехнических сооружений столицы – Михаил Золотухин. Несмотря на затрапезный вид, мужик был крепок духом и отвечать на вопросы отказался. Категорически отказался! Бобовник впервые столкнулся с подобным стоическим героизмом и был немало обескуражен. Для него такое поведение было в диковинку.

«Вот оно как бывает! – терялся он, натыкаясь на железную волю пленника. – Значит, не врут книжки: есть еще герои!..»

Золотухина били, мутузили и катали по подвальной пыли около получаса, пока рассвирепевший Бобовник не стал тыкать в него ножичком. Но даже в запале убивать мужика он не хотел, до последнего надеялся получить ответы на вопросы. Увы, сердце Золотухина не выдержало – несколько раз он, подобно пойманной рыбе, судорожно вдохнул широко раскрытым ртом и… затих.

* * *

Прошло несколько суток в седловине между двумя вершинами протяженной горной гряды. Лагерь был небольшой: пяток вместительных солдатских палаток из старого выцветшего брезента, в которых обитало мужское население отряда. В десятке просторных землянок располагались штаб, санитарная часть, мастерская, склад боеприпасов, кухня и женское общежитие.

С воздуха лагерь заметить было невозможно, так как место Гавриловым подбиралось тщательно. Временные жилища отряд обустроил в смешанном лесу под густыми буковыми кронами, разбавленными величавой крымской сосной. Подобраться к партизанам по склонам тоже было затруднительно: по периметру лагерь охранялся четырьмя сменными постами.

Бобовник привыкал к новой жизни и все чаще обнаруживал в себе удовлетворение от резкого поворота судьбы. Кто знает, как обернулось бы дело, если бы он не встретил сержанта и остался в огненном котле. Сгинул бы, как и все остальные. Или в лучшем случае сидел бы в концлагере на непосильных земляных работах.

А так оказался в неплохо обустроенном лагере посреди густого леса. Крымский климат Яну сразу пришелся по душе: теплый, влажный, располагающий. В Москве в марте еще морозно, ветрено, из тяжелых свинцовых туч частенько валит снег; под ногами то наледь, то липкая слякоть. Здесь же сухо и солнечно, с моря часто дует теплый ветерок.

Связист, в чье распоряжение направил его Гаврилов, оказался щуплым молодым человеком родом из Судака.

– Леонид Григорович, – представился тот при знакомстве, поправляя очки в круглой оправе. – Школьный учитель. Преподавал физику в старших классах.

Познакомившись с пополнением, Леонид предложил Бобовнику прогуляться по лагерю, а заодно посмотреть на связное оборудование.

Хозяйство Григоровича состояло из простенькой телефонной линии, соединявшей штабную землянку с четырьмя постами охраны. Также лейтенант-связист заметил над землянкой проволочную антенну длиной не менее пятнадцати метров.

– У вас и радиостанция имеется? – подивился он.

– А как же! – не без гордости ответил учитель. – Целый радиокомплект из передатчика, приемника и генератора с ручным приводом. Используем для связи с Большой землей.

Спустившись в землянку, Бобовник увидел знакомую аппаратуру.

– Это же агентурная радиостанция «Джек»! Мне довелось с ней поработать на командирских курсах.

Дальность связи этой станции была довольно приличной, и, как оказалось, сеансы с представителями штаба Южного фронта проводились еженедельно.

– Но ведь немцы могут вас запеленговать и определить расположение лагеря! – забеспокоился лейтенант.

Учитель улыбнулся:

– Могут. Но ведь и мы не лыком шиты. Во-первых, на связь выходим в разные дни недели и в разное время суток. А во-вторых, для проведения сеанса связи мы покидаем лагерь небольшой группой и спускаемся либо по южным, либо по северным склонам. Никогда не включаем станцию на передачу в одном и том же месте. А здесь, в лагере, работает только приемник – новости из Москвы слушаем…

Объяснение удовлетворило Бобовника. Кивнув, он перешел к более насущной проблеме:

– А где же я буду спать?..

Поселили Бобовника в палатке рядом с Григоровичем. Здесь же, по соседству, оказались сержант Луфиренко со своим закадычным другом Дробышем и молоденький парнишка из местных – Алим Агишев.

По какой-то необъяснимой причине Ян с Алимом понемногу сдружились. Наверное, потому, что Григорович был слишком заумен, а Луфиренко с Дробышем много старше и им хватало дружбы между собой.

Алим кое-как окончил четыре класса в мужской школе Судака и помогал отцу в мастерской гончарной артели. Лучше всего у него получалось приготавливать по древним рецептам краски и покрывать ими готовые изделия. Сбежав из Судака в отряд, талантливый парень прихватил с собой несколько тетрадок с эскизами рисунков, а также специальные кисти и компоненты красок. Если днем выпадали свободные минуты, Алим забирал из палатки свое художественное имущество, устраивался на полянке, раскрывал одну из тетрадок и придумывал новые элементы орнамента для горшков, ваз и тарелок…

Обустраиваясь на новом месте, Бобовник испытывал странные ощущения, этакую двойственность восприятия происходящего. С одной стороны, его обуяла радость оттого, что война осталась где-то далеко, фронт отодвинулся на восток. Воодушевляло и то, что в отряде он получил крышу над головой, вполне сносное питание и даже нового приятеля. А с другой стороны, его настораживали разговоры местных бойцов о боевых вылазках, о регулярных походах к ближайшим населенным пунктам за разведданными, за питьевой водой и продуктами. Не очень-то он горел желанием покидать тихое и уютное местечко в лесистой седловине, где о войне напоминали лишь полевая форма, палатки и стрелковое оружие.

Смятение продолжалось до той поры, пока он не повстречал у штабной землянки красивую молодую девушку. Она прошла мимо и даже не посмотрела в сторону Бобовника. Он же, поразившись ее внешности, моментально позабыл о риске пребывания в тылу врага. Душа после этой встречи наполнилась страстным желанием добиться расположения незнакомки.

* * *

Со второй жертвой из московского подземного хозяйства банде Бобовника здорово подвезло. Узнав, что Никита Неклюдов не имеет отношения к канализационным коллекторам, а занимает должность директора Сталинской водопроводной станции, главарь поначалу заартачился:

– На кой черт он нам сдался? Мне нужны грамотные специалисты по устройству московской канализации, а не водопроводчики!

Глуповатый Женька Ковалев вылупил зенки и молчал. А Мусиенко, прожевав семечки, резонно заметил:

– Конторы-то родственные. Хозяйство что у тех, что у других под землей спрятано. И потом, они же наверняка знают друг дружку.

Других кандидатур к тому моменту не нашлось, поэтому решили колоть Неклюдова. И надо же такому случиться – Муся оказался прав! Толстый, неповоротливый и задыхающийся от любой нагрузки Никита Захарович действительно раньше работал в Московской канализации, хорошо знал ее устройство и многих нынешних руководителей. А самое главное, он совершенно не выносил боль и начал отвечать на вопросы после первой же смачной оплеухи.

Пока Бобовник с Мусиенко обрабатывали клиента, Женька Ковалев шерстил его хату. И, надо сказать, постарался на славу: всего за четверть часа он выгреб из всевозможных ящичков кучу ювелирки из золота и серебра. Некоторая была даже со сверкальцами[13]. А в приземистой тумбочке из орехового дерева наткнулся на связанные в пачки купюры. Двенадцать кусков! В общем, куш сорвали тогда немалый.

Срослось в тот поздний вечер и с Неклюдовым. Толстяк дал подробную наводку на Центральный распределительный узел Московской канализации. Надеясь на то, что, завладев нужными сведениями, бандиты оставят его в покое, он в красках рассказал о расположенной на втором этаже отдельно стоящего корпуса диспетчерской. Он же поведал и о заветном шкафчике с ключами от подземных решеток и стальных дверей.

Но напрасно Неклюдов уповал на снисходительность женоподобного главаря. Пока Мусиенко завершал допрос, Ян принес из ванной комнаты бельевую веревку, зашел сзади, ловко накинул ее на шею несчастного Никиты Захаровича и с силой затянул узел…

Глава одиннадцатая

Москва, Петровка, 38 —

площадь Революции, Кремль

сентябрь 1945 года

Ивана увезли в больницу прямо из Управления. Спускаясь по парадной лестнице от комиссара Урусова, он опять почувствовал резкую боль в израненной стопе. Хотел присесть на ступеньки и не удержался – упал. Подоспевший дежурный помог ему доковылять до дежурки, там уложил на кушетку и вызвал по телефону неотложку.

В больнице врачи обследовали конечность и долго совещались, покуда из МУРа не позвонил сам Урусов. Разговор с ним заставил докторов действовать, и вскоре они предложили Старцеву операцию.

Лежа на больничной койке, Иван припомнил, как долго ему пришлось выносить боль и сколько раз скальпель хирурга рассекал плоть у голеностопного сустава. Как он надеялся на то, что когда-нибудь сумеет избавиться от хромоты и надоевшей трости.

– Режьте, – глухо произнес он. – Но это последняя операция. Устал. Либо исправляйте, либо буду хромать до смерти…

Оставшись без руководителя, сыщики оперативно-разыскной группы без дела не сидели.

– Принимай, Саня, руководство, – прогудел Егоров. – И пора уже отправляться под стены Кремля для изучения первого коллектора.

Васильков понимал, что группа оказалась в цейтноте и счет идет на минуты. Возможно, прямо сейчас бандиты спускаются под землю, намереваясь проникнуть на территорию Кремля.

И все же он возразил:

– Почему я? Ты самый опытный сыскарь. Или вон Олесь. А я всего третий месяц в угрозыске.

– Олесь у начальства в опале, а я… в общем, сам знаешь…

Капитан Егоров был прав. Олесю Бойко недавно исполнилось двадцать восемь, и начальство, мягко говоря, считало, что ему рановато становиться старшим оперативно-разыскной группы. Егорову недавно стукнуло тридцать, и, по идее, весной 1944 года вместо ушедшего на повышение майора Прохорова должны были назначить Василия. Но тот наотрез отказался. Нет, и все! Не любил он командовать людьми и нести за них ответственность. Еще меньше ему нравилась бумажная работа, а уж разговоры с требовательным и строгим начальством для него были сущим адом.

Когда товарищи интересовались причиной отказа, Егоров отвечал просто, но убедительно: «Начальство любит покладистых, терпит самостоятельных и не выносит независимых. А я начинаю дерзить и хулиганить, если меня лишают независимости».

Это было так. Покидая свою должность и зная особенности характера подчиненного, майор Прохоров предложил на свое место Старцева, оставив Егорова в замах.

– Ладно, черт с вами, – проворчал Васильков и пошел к начальству за письменным разрешением на осмотр коллектора под Красной площадью.

* * *

– …Работы по строительству канализации в Москве начались в сентябре 1893 года. Первую очередь строили долго – почти пять лет – и летом 1898 года подключили к готовому коллектору двести девятнадцать домовладений. По этому коллектору мы сейчас с вами и передвигаемся, – увлеченно рассказывал пожилой инженер Крапивин. – До 1917 года было построено еще несколько коллекторов, и, доложу я вам, с запуском канализации в Москве резко сократилась смертность. Сразу в два раза! Люди перестали болеть тифом, холерой, дизентерией и другими болезнями, связанными с плохими санитарными условиями…

Перед выездом на место сыщики созвонились с начальником Центрального распределительного узла и попросили прислать специалиста, способного стать надежным гидом в подземном путешествии. Через полчаса в МУР примчался главный инженер Центрального узла Иннокентий Иванович Крапивин, превосходно знавший все хитросплетения столичной канализации. Вместе с ним сыщики пешком отправились на площадь Свердлова, до которой было рукой подать.

– …Осторожно, здесь пора ремонтировать кирпичную кладку, – предупредил инженер и первым перешагнул образовавшуюся трещину.

Васильков, Егоров и Горшеня шли следом за Крапивиным по узкой кишке первого коллектора, построенного в девятнадцатом веке. Покрытые слизью и плесенью кирпичные стены были пропитаны ужасающей вонью, о чем инженер честно предупредил, прежде чем группа спустилась под землю. Однако еще большие неудобства доставляли размеры коллектора. Бригадир Кудряшов, отвечая несколько часов назад на вопросы Старцева о характеристиках коллектора, был удивительно точен: «Сложен из добротного красного кирпича; в сечении не круглый, а скорее похож на яйцо тупым концом кверху. Ширина – один метр двадцать сантиметров. Высота – полтора метра. Заилен примерно по щиколотку…»

– До войны, в 20‒30-х годах, наше хозяйство быстро разрасталось. К сожалению, нас частенько торопили, что приводило к потере качества, – продолжал рассказывать главный инженер. – Но как бы то ни было, построили ряд объектов: Юго-Западный, Хапиловский, Измайловский, Яузский каналы, несколько крупных коллекторов. Плюс районные станции очистки и аэрации – Филевская, Закрестовская, Люблинская…

Перемещаться по тоннелю было крайне неудобно. Оперативники шли на полусогнутых, сгорбившись, и очень скоро устали.

– Это, товарищи, с непривычки, – подбодрил инженер. Несмотря на свой почтенный возраст, он выглядел молодцом. – Сейчас дойдем до ближайшей решетки, и отдохнете…

Оперативники во главе с инженером Крапивиным начали спуск под землю во дворе жилого дома по Неглинной улице. Все оказалось до смешного просто. Отыскав на задворках нужный люк, инженер поддел специальным металлическим крючком тяжелую крышку, сдвинул ее в сторону, обнажив темное вонючее нутро городского кишечника. Затем повелел спускаться и ждать его внизу. Сам же, задержавшись на одной из металлических скоб, установил крышку на место и присоединился к группе. У всех с собой были электрические фонарики, оставалось только определить направление.

– Туда, – без колебаний указал рукой Крапивин.

Так и началось малоприятное путешествие.

* * *

Олесь Бойко по просьбе Василькова остался с Баранцом и Кимом в Управлении на Петровке заниматься идентификацией нацарапанного на рукоятке ножа прозвища. Молодых сотрудников Олесь сразу озадачил работой с документами. Ким искал упоминание о Шише Скобаре в документах, хранившихся в рабочем кабинете группы. Баранец отправился в подвал, где располагался объемный архив.

Сам же Бойко для начала решил обойти соседние кабинеты и поспрошать о неизвестном блатном у старожилов Московского уголовного розыска.

Разворачивая чистую тряпицу и демонстрируя финку с нацарапанным на деревянной рукоятке прозвищем, он переговорил с четырьмя ветеранами, руководителями других оперативно-разыскных групп. Но те о таком блатном персонаже ничего не слышали.

Тогда Олесь напросился в гости к старшему эксперту МУРа, Александру Яковлевичу Голикову. Он работал в угрозыске с 1920 года, но в ответ лишь пожал плечами: «Не знаю такого…»

Потеряв надежду на удачу, Бойко решил нанести последний визит – в самый дальний кабинет первого этажа. В этом небольшом, но хорошо освещенном помещении работал еще один уважаемый старожил – штатный художник МУРа, Наум Лазаревич Карпов. Бойко понимал, что к нему лучше было бы прийти, имея при себе портрет или фотографию. Обладая феноменальной зрительной памятью, художник моментально определил бы, видел он этого человека или нет. Но, как говорится, на безрыбье и пшено – икра.

«Придется мне, Олесь, тебя разочаровать, – прогудел Карпов, внимательно оглядев испачканный запекшейся кровью нож. – Не встречал я этого ножа и никогда не слыхивал о Шише Скобаре».

Поблагодарив пожилого художника, Бойко поплелся обратно. Где-то в дальнем уголке сознания еще тлел уголек надежды на двух молодых лейтенантов. Вдруг кому-то из них повезет наткнуться в архивах на неуловимого блатаря?..

* * *

Под землей в неудобном полусогнутом положении сыщики и главный инженер преодолели несколько сотен метров. По дну коллектора журчал ручей из нечистот, приходилось постоянно светить фонарями под ноги и выискивать сухую кирпичную кладку слева или справа от грязного потока.

Наконец они достигли помещения, в котором можно было распрямиться. В правой части помещения – прямо над ручьем – находились ржавые запорные механизмы. Обойти их можно было слева, но проход преграждала надежная решетка. Воспользовавшись остановкой, сыщики закурили, чтоб хоть как-то перебить зловоние.

– Здесь вы видите одну из задвижек, – объявил инженер. – Ей можно полностью перекрыть поток и заняться очисткой заиленного дренажа.

– Иннокентий Иванович, где мы приблизительно находимся? – спросил Васильков.

– Под площадью Революции.

– Значит, до Кремля остается метров двести?

– Так и есть: до Угловой Арсенальной башни чуть более ста пятидесяти метров.

В разговор вступил Егоров:

– И что же, между Кремлем и двором на Неглинной всего одна решетка?

– Нет, есть вторая – по другую сторону «тройника».

– Что такое «тройник»?

– Выражаясь языком автомобилистов, Т-образный перекресток. В этом месте к первому коллектору со стороны Арбата примыкает новый коллектор.

– Значит, если спуститься в новый коллектор где-нибудь в районе Арбата и дойти до старого коллектора, то, взломав одну решетку, можно попасть под Кремль?

– Теоретически – да. Но чтобы фактически добраться до Кремля, необходимо хорошо знать план подземных коммуникаций, уметь ориентироваться под землей, ну и умудриться взломать довольно хитрые и надежные замки решеток…

Отвечая на вопросы, инженер достал из кармана несколько ключей, нашел нужный и вставил его в фигурную замочную скважину. После двух оборотов дверца со скрипом отворилась.

– В Центральном узле, стало быть, есть запасные ключи? – поинтересовался Васильков.

– А как же, – всплеснул руками инженер. – На складе на случай аварии всегда хранится запасной комплект к каждой решетке…

Сыщики переместились в другую половину помещения. Крапивин запер дверцу. Потушив окурки, двинулись дальше…

* * *

В кабинете Бойко застал одного Костю, сидевшего за своим рабочим столом. По обе стороны от него высились стопки папок с грифом «Для служебного пользования». Одну из них он листал, вчитываясь в длинный список разномастных блатарей, проходивших по уголовным делам за определенный промежуток времени.

– Как успехи? – поинтересовался капитан.

Лейтенант вздохнул:

– Пока ничего. Не встретил ни одного упоминания.

– Ты по отдельности тоже ищешь?

– Само собой! Но ни Шиша, ни Скобаря в старых материалах не встречается. Правда, я успел просмотреть только четверть всех папок.

– Может, новичок? – подойдя к окну, закурил Бойко. – Или залетный гастролер? Такое тоже возможно…

Затягиваясь дымом и глядя в предвечернюю дымку, Олесь о чем-то задумался. Наконец, затушив окурок в старой консервной банке, он развел руками и возмущенно спросил непонятно у кого:

– Ну не идти же нам с вопросами о Шише на воровскую сходку!

В безмолвии почти пустого кабинета он подошел к своему столу и уставился на тряпицу, в которую был завернут бандитский нож. «На сходку мы, естественно, не попадем, но переговорить с воровскими тузами шанс имеется. Например, с теми, которые сидят по тюремным камерам. А что, неплохая идея! – приободрился Олесь. – Тем более что других вариантов все равно нет…»

Однако радость была недолгой. Он тут же представил, как на этот замысел отреагирует Егоров. «Ладно, сам схожу в Бутырку. А ты только дыму наделаешь. Дай-ка мне финку!..» – наверняка проворчит он. И будет прав, потому что только у Василия получается спокойно и продуктивно разговаривать с отбывающими срок ворами.

Егоров с Васильковым и Горшеней сейчас обследовали зловонные подземелья близ Кремлевских стен, до их возвращения оставалось еще какое-то время.

Олесь развернул тряпицу и, стараясь не прикасаться к пятнам крови, снова осмотрел финку со всех сторон. Внезапно он замер, прищурился и присмотрелся к рукоятке.

– Так не разобрать, – пробормотал он и полез в ящик стола.

Вооружившись увеличительным стеклом и включив настольную лампу, капитан надолго склонился над находкой…

Потом резко поднялся и направился к чайнику. Но не затем, чтобы напиться или заварить себе кружку крепкого чая. Выдернув из кармана носовой платок, он намочил его угол и вернулся к столу. Несколько минут Олесь с необычайной осторожностью оттирал платком с края рукояти запекшуюся кровь.

Бурые пятна понемногу исчезали, обнажая дерево, а заодно и последние нацарапанные буквы прозвища: «А», «Р» и «Ь». Когда следы крови окончательно исчезли, сыщик опять уставился на вещдок через увеличительное стекло…

Наконец он распрямился, выдохнул и привычно потянулся к пачке папирос. На лице его появилась победная улыбка.

– Заканчивай, Костя, это пустое занятие, – сказал он.

– Что? – не понял тот.

– Бросай, говорю, бумажную канитель. И сходи в архив за Баранцом.

– А что стряслось?

– Ничего особенного. Просто некоторые самоуверенные бандиты считают себя умнее сотрудников уголовного розыска.

Захлопнув пыльную папку, Костя поднялся и подошел к Бойко.

– Обрати внимание, – сказал капитан, указывая на ту часть рукояти, которую он очистил от крови.

Схватив лупу, лейтенант стал рассматривать финку.

– На отполированной древесине присутствует застарелая грязь. А царапины довольно свежие, потому что в бороздках грязь не скопилась. Они чистые, – заключил Костя.

– В том-то и дело. Владелец ножа намеренно нацарапал вымышленное прозвище, перед тем как наведаться в диспетчерскую и убить Афанасия Чумака. И специально оставил нож под столом – дескать, случайно завалился.

– То есть он хотел нас запутать?

– Запутать, навести на ложный след или попросту выиграть время. Пока мы будем искать несуществующего Шишу, он с подельниками проберется в Кремль и осуществит свою задумку.

Олесь закурил папиросу и вернулся к открытому окну.

– Вот гад, – прошептал Костя и выскочил из кабинета.

– Еще какой, – проворчал вслед Олесь. – Полдня из-за него потеряли. Скольких людей от дела отрывал дурацкими расспросами! Лучше бы с мужиками в канализацию спустился. Там небось поинтереснее…

* * *

– Вечно Олесю достается чистенькая работа, – бухтел Егоров, шагая за Васильковым. – Его надо засунуть в эту вонючую нору, а нам по кабинетам Управления разгуливать и чаи распивать!..

В другой раз Васильков возразил бы, но сейчас и сам считал минуты до окончания этой «экскурсии». Местами в старый коллектор через отверстия в стенах такого же размера вливались дополнительные ручейки нечистот, и чем ближе группа подходила к Кремлю, тем мощнее становился поток под ногами. Усиливался и мерзкий запах.

– Долго еще, Иннокентий Иванович? – справился Васильков.

– Почти пришли, – откликнулся тот. – Остался последний поворот…

Вскоре фонарный луч «гида» осветил излом каменного тоннеля. Шагах в сорока от плавного поворота справа к первому коллектору примыкал такой же формы другой тоннель. Группа остановилась.

Торопливо закуривая, Егоров спросил:

– Это и есть вход во внутреннюю канализацию Кремля?

– Да. Точнее, выход из нее.

– Он единственный?

– Да, он делает большую петлю почти под всеми его зданиями и выходит сюда.

– Проводите нас до ближайшего канализационного люка, – попросил Васильков.

После секундного раздумья Крапивин нехотя согласился. Группа повернула вправо и направилась в сторону Кремля…

Через сотню метров инженер остановился посередине вертикальной шахты. Пробивая ее насквозь, тоннель уходил дальше.

– Как просили – ближайший выход на поверхность, – доложил Крапивин.

– То есть над нами обычный люк? – посветил вверх Егоров.

– Да, самый обыкновенный.

– Надо бы глянуть, где мы находимся, – поставил ногу на нижнюю скобу Васильков.

– Прошу прощения, товарищи, – вдруг схватил его за рукав инженер Крапивин. – Прошу прощения, я уже интересовался, но… у вас точно есть разрешение на вход в Кремль?

– Не беспокойтесь, Иннокентий Иванович, – улыбнулся Васильков. – Начальник МУРа комиссар милиции Урусов при мне звонил коменданту Кремля. Да не будем мы выходить на поверхность – нам это без надобности. Просто выглянем из-под крышки люка, чтобы определить место.

Ответ удовлетворил инженера, но идея все равно ему не нравилась.

– Ради бога не привлекайте к себе внимания, – попросил он. – Нам строго-настрого запрещается нарушать границы Кремля.

– Посвети, Вася, – выключил свой фонарик Васильков и полез по скобам наверх.

Метра через три он уперся головой в тяжелый металлический люк. Поднатужившись, слегка приподнял его и выглянул наружу.

Через три секунды, приглушенно звякнув, крышка улеглась на место. Майор не спеша спустился вниз, вытер платком ладони, отряхнул волосы.

– Ну что там, Саня, не томи? – поторопил товарищ.

– Территория Кремля, Вася. Вытянутая треугольная площадь, здание Сената, левее – Никольская башня, справа – колокольня белокаменного собора.

– Дела… А есть другие выходы из этого коллектора? – спросил у инженера Егоров.

– Конечно. Всего десятка полтора таких же выходов.

– И куда же?

– В подвалы Сената, Большого Кремлевского дворца, здания Арсенала, Успенского собора, Оружейной палаты… Есть выходы на улицы и площади для стоков дождевой воды…

Войдя в раж, инженер продолжал с увлечением перечислять места, куда можно попасть из кремлевского коллектора.

Остановив его, сыщики переглянулись.

– Что будем делать? – озадаченно поинтересовался Василий.

Васильков повернулся к выходу из коллектора:

– Нужно срочно выбираться отсюда. Отмоемся и прямиком к комиссару Урусову!

Глава двенадцатая

Москва, Старослободская улица —

2-й Астрадамский тупик

сентябрь 1945 года

Согнувшись пополам, Яша Филин отряхивал брючину. Сделать это ему почему-то приспичило рядом с дверью под вывеской «Ломбард».

На самом деле Яша всегда и всюду обдумывал каждый свой шаг. Не стал исключением и сегодняшний вечер. Остановившись напротив двери, он наглухо перекрыл доступ к входу в небольшое помещение ломбарда, дав корешам возможность обчистить витрину, кассовый ящик и небольшой сейф.

Занимаясь брючиной, Яша покосился влево. С этой стороны улочка оставалась пустой, лишь в полусотне метров по тротуару прогуливался Моня. Ладони у Мони, как всегда, скрывались в карманах пиджачка, под мышкой торчала свернутая трубочкой газетка, внутри которой было спрятано его излюбленное оружие – длинная заточка для негромкого и короткого разговора со свидетелями. Правда, за поясом под пиджачком завсегда имелся потертый наган образца 1895 года, приготовленный для более серьезного случая.

С другой стороны по улице неторопливо шла худая женщина преклонного возраста. Длинное черное платье, темно-синяя в белый горошек косынка, в руках прижатая к груди хозяйственная сумка. Она не была опасным свидетелем. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: женщина неважно себя чувствует, плохо видит; отстояв очередь за хлебом в ближайшем магазине, мечтает побыстрее добраться до дома. Да и Михей, присматривающий за этой частью квартала Старослободской улицы, не спускал с нее глаз.

Если Яша Филин и Моня были старожилами банды и довольно близкими друзьями Борьки Бутовского, то Михей считался новичком. Всю войну он чалился по лагерям, за год до победы вышел на свободу и каким-то позабытым уже образом прибился к Борькиным корешам. Человеком он оказался надежным и после испытания закрепился в основном составе.

Шлепнув последний раз по брючине, Яша распрямился и снова зыркнул по сторонам. Улица в вечерний час была пуста. Только худощавая женщина, шаркая по асфальту стоптанными ботинками, медленно приближалась к ломбарду.

Место для вооруженного налета Бутовский, как всегда, выбрал с умом: подальше от родных пенатов и оживленных проспектов. Короткая и довольно тихая Старослободская улица одним краем упиралась в заброшенный ремонтный заводик при железной дороге, другим касалась южной границы Сокольников. Отсюда до района, где обитали большинство корешей, было неблизко – дольше часа, ежели пешком.

Пару минут назад внутрь ломбарда нырнули трое: Сеня Вланский, Козырь и сам Бутовский. Двое, по задумке, приставили перья к горлу работников ломбарда. Борька же, лаконично объяснив условия сохранности их шкурного покрова, принялся скоренько обчищать закрома. На все про все отводилось две-три минуты.

Первым из ломбарда спокойно вышел Козырь, за ним вылетел, едва не столкнувшись с пожилой женщиной, Вланский. Борька появился последним.

– Рвем, – процедил он.

Яша подал сигнал стоявшим на шухере корешам и последовал за уверенно шагавшим по улице Борькой. В руке у главаря покачивался небольшой фибровый чемоданчик.

«Явно не пустой!» – довольно подметил Яша.

* * *

Покончив с работой по дому, Дарья сидела на скамье у бани и наслаждалась тихим вечером. Папаша с утра уходил к дальним соседям поправлять штакетник; вернулся после полудня еле-еле на ногах. Так и спал с той поры на своем продавленном диване.

– Лужу, пая-яю! Скобяные изделия, посуду починя-яю! – доносился хриплый мужской голос из проулка. Вся посуда у Дарьи была в порядке, ничего починять не требовалось.

Эти два часа перед ночным сном были для нее самыми желанными. Любила она посидеть у бани под ветвями сирени, насладиться покоем, вспомнить маму и сестру. Летом в дневные часы случалось очень жарко – пока стираешь или гладишь белье раскаленным чугунным утюгом, семь потов сойдет. А вечерком на лавочке под прохладной сенью зеленых кустов – совсем иное дело! В саду тихо шелестит листва, поют птицы, и так на душе становится хорошо, уютно!

– Лужу, пая-яю! Посуду починя-яю!.. – удалялся хриплый голос.

Или, скажем, кошка пропала. Неделю нет – как сквозь землю провалилась. Уже смирилась с ее пропажей, но присела у бани, замечталась о другой жизни, а она вдруг раз – и вылезла из-под куста смородины. В спутанной шерсти репьи и колючки, лапу прокусила собака, грязная, в блохах, но – довольная! Запрыгивает на колени и мурлычет. Спешить некуда: вся работа по хозяйству переделана, впереди целая ночь отдыха и покоя. А тут еще любящий живой и теплый комочек. Разве это не счастье?..

– Лужу, пая-яю!.. – окончательно потонул в шорохе листвы голос мастера.

Наступил вечер буднего дня. До субботнего появления Борькиной компании прорва времени – двое суток. Тем не менее в бане Дарья успела навести порядок: очистила от березовой листвы парилку, всюду отдраила полы, перемыла посуду, натаскала в кадку из колодца свежей воды, разобралась с простынями и полотенцами. Печь сегодня протопила, но не для пара: понадобились красные угли для чугунного утюга. Вода в котле над печью, небось, тоже нагрелась, вот и подумала Дашка искупаться перед сном – смыть с себя накопившийся за день трудовой пот.

Вдруг позади бани, на соседнем участке, хрустнула ветка.

Девушка вздрогнула, замерла, прислушалась…

Звуки острожной поступи показались знакомыми. Так обычно по субботам приходят Борькины дружки. Им почему-то через соседний участок добираться до бани удобнее.

Заволновалась, встала, оправила старое полинялое платье.

Скрипнув, отворилась калитка – на тропинке появился Борис с небольшим чемоданчиком в правой руке. За ним шли его товарищи.

– Привет, Дашка. – Борька остановился перед девушкой. – В доме никого?

– Никого, – энергично замотала она головой.

– А что папаша?

– Спит пьяный.

– Годится. Что с банькой?

– Чуток протоплена, но не для пара. Не ждала я вас сегодня, – развела Дашка руками.

– Не беда. Протопи и приготовь закуску. Водка найдется?

– Полно.

– Вот и славно, – подобрел главарь. – Есть у нас большое желание отметить сегодняшний фарт…

* * *

На починке штакетника Семен Лоскутов заработал немного, однако ж на бутылку вина хватило. Употребив, он завалился спать и проснулся, когда Астрадамский тупик уже растворился в ночной мгле. Во рту пересохло, руки потряхивало, затылок ныл, будто по нему приложились доской. Организм настойчиво требовал добавки.

Кряхтя и матюгаясь, Семен поднялся, зачерпнул из деревянной кадки кружку воды, жадно напился. Лишь после этого зажег спичку и оглядел пространство.

Дашки в доме не было.

– Суббота, што ль?.. – задумался папаша. И, отмахнувшись, словно отгоняя наваждение, уверенно выдал: – Да нет! Какая суббота – с утра среду праздновал!..

Выпив еще воды, вышел на крыльцо, энергично почесал «хозяйство» в необъятных трусах. На безоблачном небе сияла золотая луна, но света от нее было мало – Семен едва не навернулся с последней шаткой ступеньки.

Удержавшись за перила, он вдруг заметил желтый огонек, мелькнувший сквозь листву садовых деревьев. Это горела лампа над входом в новую баню.

– Или все-таки суббота?.. – совсем растерялся мужик.

Но внезапно преобразился, сообразив, что разжиться винцом или водочкой в столь поздний час он сможет только там, в отстроенной бандитами бане. Справляя в уборной нужду, Семен взвешивал все за и против рискованной затеи. Выпить страсть как хотелось, но при воспоминании о сломанных ребрах становилось тоскливо и страшно.

– Была не была! – решил он, направляясь в заповедный угол участка.

Возле бани и в самом деревянном строении было тихо. Крыльцо освещала электрическая лампочка, дверь оказалась незапертой.

Главной радостью стала обнаруженная под лавкой бутылка недопитой водки. Семен аж затрясся, понюхав горлышко и удостоверившись, что внутри то, что надо.

Сделав несколько объемных глотков, он ощутил себя таким счастливым, что даже крякнул от удовольствия. И сам испугался громкого звука.

Пронесло: никто не услышал.

Потоптавшись с минуту у двери, Лоскутов все же решился заглянуть в банные сенцы. Любопытство подначивало, ведь номинальному хозяину участка так ни разу и не дозволили полюбоваться нутром свежего строения. А ему так хотелось!

На ногах весьма кстати оказались мягкие обрезанные валенки. Шаги в них завсегда выходили беззвучными, точно идешь босиком по сухому песчаному бережку.

После выпитого организм блаженно расслабился, пальцы перестали трястись, зрение сфокусировалось. Семен аккуратно взялся за дверную ручку, потянул на себя. Тяжелая дверь послушно отворилась.

В сенцах было сумрачно. Слева находилась дверь в небольшое помещение – то ли в кладовую, то ли в нужник. Прямо перед собой Семен заметил дверь из свежей древесины. Она была чуть приоткрыта, пропуская в сенцы тонкую полоску света. Лоскутов тихонько шагнул вперед, заглянул в щелку и… обомлел.

Взору открылась просторная, отделанная дорогой струганой доской комната. У правой глухой стены стояли двустворчатый шкаф и новенький диван. По левую сторону он заметил проход в моечную и чугунную печную топку с поддувалом. Центр комнаты занимал большой стол, за которым возвышался красивый буфет с резными вставками и богатой посудой на полках. Рядом с буфетом таинственно поблескивал раскрытыми дверками огромный металлический сейф. Окон не было.

В комнате находились Борька и Дашка. Молодой бандит был прилично пьян и восседал во главе стола. Дурочка, такой завсегда считал свою младшую дочь Семен, устроилась у бандита на коленях.

Однако в самое сердце Лоскутова поразило не то, что Дашка была совершенно голой, и не то, что она якшалась с известным местным шалопаем – на все это ему было трижды наплевать. Поначалу у него сперло дыхание от обилия выпивки и закуски на столе. Одних початых бутылок набиралось с полдюжины, а ведь где-то еще хранились непочатые, под сургучной пробкой!

Перед Борькой промеж стаканов и тарелок он приметил россыпь блестящих золотых изделий, и было их столько, что Семен аж зажмурился. Часики, серьги, кольца, браслеты, броши, цепочки…

Дашка с игривым интересом изучала ювелирку, а на ее пальчике сверкало гранями драгоценного камня новое колечко.

Но самую тяжкую душевную рану старый алкоголик получил от созерцания содержимого стального сейфа. На полках левой половины он углядел множество пачек денежных купюр и несметное количество тех же ювелирных изделий. Правую половину занимали заботливо сложенные тряпки, сумочки, обувь… Это его не заинтересовало, зато от вида золотишка и денег внутри взыграл праведный пролетарский гнев.

И тут вдруг Борька зашевелился.

– Все, Дашка, спать. Завтра ждут важные дела, – шлепнул он девушку по заднице.

Та спрыгнула с его колен, вмиг застелила диван чистой простыней.

Укладываясь, бандит пробормотал:

– Убери все в сейф и ключ спрячь. В свое надежное место…

Тихо выскользнув из бани, Семен Лоскутов быстро допил водку из позабытой кем-то бутылки, отошел в глубину темного сада и остановился. Пока сознание не помутнело от алкоголя, он обдумывал увиденное. «Хорошо бы тихонько залезть в сейф и прихватить деньжат, – размышлял он. – Не пять рубликов, само собой, но так, чтобы не хватились пропажи».

Однако ж любая мысль Лоскутова нарывалась на одну загвоздку. Звали эту загвоздку Дарья. Она только что получила ясный наказ запереть сейф и спрятать ключ в надежное место. К тому же и в баню попасть не представлялось возможным, потому что та же Дарья запирала на ночь входную дверь, а поутру самолично будила Борьку, кормила его завтраком и провожала на «ратные» подвиги.

Из глубоких раздумий Семена выдернула моргнувшая и погасшая электрическая лампа под козырьком банного крыльца. Дальний угол участка тотчас потонул в посеребренной черноте лунной ночи. Но ненадолго. Вскоре сенцы окрасились слабым желтым светом керосиновой лампы – это Дашка покидала вверенное ей хозяйство.

Сплюнув, Лоскутов побрел к дому, злобно цедя сквозь зубы:

– Ну, Дурочка! Ну, растудыть твою в качель! Этот ж надо, а? В бане столько богатств запрятано – весь наш квартал прикупить можно, а она фуфырь отцу родному поднести не желает…

* * *

Проснувшись ранним утром, Дарья припомнила вчерашний вечер, сладко потянулась и выскользнула из-под одеяла. За окном едва занимался мутный тяжелый рассвет. Папаша храпел на продавленном диване, кошка требовательно глядела на хозяйку в ожидании завтрака.

Подхватив стоявший у кровати протез, девушка приспособила его к культе, застегнула на голени ремешки. Сняв с себя ночную рубашку, накинула халат и отправилась к умывальнику…

Все дни у Дарьи были расписаны, словно под копирку. Умыться, натаскать воды из колодца, выпить стакан чаю с кусочком колотого сахара, подмести полы в доме, постирать и развесить сушиться бельишко, сходить на рынок или в магазин, сготовить обед…

Поменяться могла разве что стирка на глажку, да по выходным еще приходилось заниматься баней. По субботам она готовилась к приходу Борькиной компании, а по воскресеньям убирала последствия гулянки. Отдушиной становились вечерние часы отдыха да еще воскресные примерки подаренных Борисом вещей.

Сегодня на отрывном календаре висел обычный листок с черной цифрой. Не воскресенье, не праздник, а все равно пришлось прибираться в бане. Вчера компания заявилась нежданно, и слава богу, что у запасливой Дарьи нашлось чем накормить молодых мужиков. Хорошо, что имелся запас водки, наколотых дров, чистых простыней и полотенец. Ну а сегодня нужно стирать, сушить, мыть, убирать, гладить…

Беспробудная скука дальней московской окраины с некоторых пор окрасилась для Дарьи всеми цветами радуги. Чего греха таить – всю работу по хозяйству она выполняла с удовольствием и споро, ибо знала: в прибранной бане ее ждет примерка обновок у большого зеркала.

Не стал исключением и сегодняшний день. Выскоблив полы, она перестирала белье, развесила его на веревках тут же, возле бани, перемыла посуду, притащила из дому утюг. И, пока сохли простыни, подошла к шкафу…

Угол дома, где стояла ее кровать, был отгорожен большим трехстворчатым шифоньером. Когда-то на его полках хранились самые ценные вещи, имевшиеся у мамы и у них с сестрой. Где-то к концу войны Дарья заметила, что вещей в шкафу становится меньше. Даже ей, Дурочке, не пришлось долго мучиться, чтоб догадаться: вещи пропивает папаша. И поэтому когда на участке выросла новая баня, а в ней появился шкаф, в котором Борька разрешил ей хранить личные вещи, она мигом переложила в него самое ценное.

Всякий раз, покончив с домашней работой, Дарья не спешила покидать баню. Оставшись наедине с воспоминаниями, она подходила к шкафу и подолгу рассматривала, трогала, перекладывала бесконечные дорогие сердцу мелочи: ветхие зачитанные книги, фотографии в самодельных рамочках, нехитрую посуду, одежду. Каждая вещь напоминала о давних событиях, о глубоких детских переживаниях.

Вот, к примеру, старая мамина пудреница из орехового дерева. Папа не баловал маму подарками, и эта пудреница была у нее единственной. Или тонкая книжка в бежевой обложке – «Волшебник изумрудного города» Александра Волкова. Первое издание 1939 года. С каким неподдельным интересом Даша слушала сестру, читавшую ей эту удивительную сказку! А потом сама училась по этой книге читать, составляя буквы в слова, а слова – в предложения.

А это потертый журнал «Огонек» за 1944 год. В нем напечатан рассказ Константина Паустовского «Степная гроза». Его Дарья уже осилила самостоятельно.

Сегодня порядок действий оставался неизменным. Осмотрев дорогие сердцу вещи, она аккуратно сложила их в шкаф. Потом достала из укромного места ключ, вставила его в фигурную замочную скважину стального сейфа, дважды провернула, отворила дверки и замерла в предвкушении самых счастливых минут. Вчера, после какой-то удачной вылазки, Борька преподнес Дарье золотое колечко с небольшим блестящим камнем. И сейчас она страсть как хотела снова на него взглянуть…

* * *

Дождавшись, когда подсохнут выстиранные простыни, Дарья покончила с примеркой, растопила банную печку на трех поленцах. Дождавшись углей, заправила ими чугунный утюг и принялась за глажку.

На просторном столе гладить белье было одно удовольствие. Об одном только жалела девушка – об отсутствии окон, чтобы можно было распахнуть их и устроить сквозняк. Ладно сложенная мастерами банька преотлично держала тепло, и через четверть часа работы с раскаленным утюгом в большой комнате становилось чересчур жарко. Зимой жара не беспокоила, а в теплое время приходилось скидывать с себя верхнюю одежду и распахивать обе входные двери.

Работа подходила к концу – на диване высилась стопка чистых выглаженных простыней. Девушка уже обдумывала, что приготовить для субботнего визита гостей, когда в сенях послышался шорох.

Повернув голову к раскрытой двери, она вздрогнула: в баню ввалился полупьяный отец в расхристанной рубахе и в необъятных семейных трусах. Его редкие седые волосы были, как всегда, всклокочены, на ногах темнели обрезанные валенки.

– Вам здесь не полагается, папаша, – строго напомнила Дарья.

– Полагается. Я видел, какая у тебя здесь батарея фуфырей по столу марширует! Зачем твоим кобелям столько, Дашка? – с ходу завел шарманку Семен. – А мне подлечиться надобно. Чуешь?

– Не полагается, – стояла на своем дочь. – Идите в дом, папаша.

Тот свирепел не столько из-за отказа, сколько из-за нежелания дочери понять его болезненную нужду. Лицо Лоскутова пошло красными пятнами, кисти рук и пальцы заходили ходуном.

– Ну, растудыть твою в качель! – прохрипел он и нетвердой походкой двинулся на дочь.

– Не подходите, папаша! – повысила она голос.

Но где там! Семен закусил удила и пер к цели, позабыв о когда-то переломанных ребрах и неизбежном наказании за подобные фортели.

– Ты что же себе думаешь?! Я вчерась не только фуфыри здесь углядел! Я еще кое-что обнаружил! – зловеще выговаривал он, медленно отводя в сторону сжатую в кулак правую ладонь.

Дарья понимала, что отец не остановится и ударит ее, но поделать ничего не могла. Она не умела драться, не обладала хорошей реакцией и глядела на него беззащитным взглядом.

Удар пришелся в левую щеку. Девушка упала на пол, рядом грохнулся чугунный утюг. Крышка утюга от сотрясения открылась, изрыгнув из нутра малиновые угли.

Семен на этом не остановился. Упав на колени, он продолжал бить лежащую дочь, норовя попасть ей костлявым кулаком по лицу. Как всегда в момент нервных потрясений, с Дарьей случился сильнейший приступ. Получая удар за ударом, она кричала, билась в истерике и каталась по полу, обжигаясь о тлеющие угли.

Впрочем, боли в этом состоянии она не чувствовала. Если в припадке ей доводилось пораниться, то боль приходила позже. Вот и сейчас ладонь натолкнулась на валявшийся рядом утюг, но жара она не ощутила. Нащупав деревянную ручку, Дарья с силой огрела отца по голове.

Охнув, тот повалился набок и странно затих.

* * *

Борька появился, как всегда, в субботу, около восьми вечера. Вместе с ним пришел Яша Филин, остальная компания ожидалась позже.

Час назад Дарья вернулась из продуктовой лавки – всего наготовила, а о свежем хлебе позабыла, вот и пришлось бежать, чтобы успеть до закрытия. Оглядев хозяйство, она утерла со лба пот, присела на диван. Баня была натоплена, в раздевалке гостей дожидались свежие березовые веники, накрытый стол радовал обилием закуски, в ведре с колодезной водой остужалось несколько бутылок водки, рядом на диване лежала стопка свежего белья. Даже кровавые пятна и черные отметины на деревянном полу от раскаленных углей девушка умудрилась отскоблить кухонным ножом.

Однако все следы внезапного нападения скрыть не получилось.

– Это что? – Борька повернул к свету ее лицо, на котором виднелись синяки.

Девушка молчала.

– Семен, что ли? Опять Семен? – взревел бандит, готовый сию же минуту разобраться с потерявшим разум алкашом. – Где он? В доме?..

– Мой папаша в аду, на самом переду, – тихо сказала она.

– Что? Как это?

Дарья шмыгнула носом и, вытирая скатывавшиеся по щекам слезы, рассказала о происшествии в бане.

– Он точно помер? – переспросил Борька.

Она кивнула.

Потрясенный главарь плеснул в стакан немного водки и подал Дашке:

– На, выпей. Ты не виновата. Он сам каждый день торопил ее приход…

Следующий час бандиты занимались телом мертвого Семена Лоскутова, которое Дарья поздним вечером в четверг перетащила из бани в подпол дома. Оформить смерть обычным образом, дескать, помер от пьянства или от какого недуга, не представлялось возможным. На левом виске покойного зияла приличная вмятина, заполненная запекшейся кровью. Любой следак, а тем более доктор сразу распознает насильственную смерть, и завертится карусель советского правосудия: кто, когда, за что, почему?..

От тюрьмы Дашка из-за отсталости в развитии, скорее всего, отвертится, а вот о тихой гавани в виде новой баньки в глухом углу участка бандитам придется позабыть.

Подобный исход никого не устраивал, потому, коротко посовещавшись, решили по темноте подогнать к участку мотоциклет, погрузить труп в коляску и вывезти его по Старому шоссе в сады совхозного питомника. До них от Астрадамского тупика рукой подать. Там и похоронить непутевого алкаша.

* * *

Обернулись Борькины товарищи быстро. Дарье показалось, что прошло-то всего минут пятнадцать, как возле дома тарахтел мотоциклетный мотор, а вот уже вернулись те, кого Борис отряжал на похороны.

– Готово, – тихо доложил один из бандитов, возвращая на место лопаты. – Закопали в таком месте, что не сыщет ни одна собака.

– Вот и ладненько, – отлегло у главаря. – Айда в баню. Дельце назревает. Обсудить надо…

Сегодняшняя гулянка действительно отличалась от предыдущих. Во-первых, внесла сумятицу весть о смерти Лоскутова и его поспешные похороны. Во-вторых, в бане действительно обсуждалось нечто серьезное, вследствие чего пили мало, а в парную заглянули лишь однажды. О важности разговора говорило и то, что никаких обнов в этот раз Дарье не перепало. Судя по всему, и забавляться с ней после гулянки Борька не собирался.

Не умом – нутром ощущала Дарья важную перемену в компании и от этого старалась быть как можно незаметнее. Бесшумно появляясь в банной комнате, ставила на стол бутылки или блюдо с парившей картошкой под маслицем и укропом. Так же тихо подбрасывала в печь дровишки, нарезала хлеб, выдавала свежие простыни.

Она слышала обрывки разговоров за столом, но не пыталась вникнуть в суть, что-то запомнить. Ей это было ни к чему. Речь шла о каком-то мутном типе, больше похожем на бабу, чем на мужика. Кажется, он напросился на встречу с Борькой и предложил пособить в каком-то деле. Дело сулило сказочный куш, но представлялось чрезвычайно опасным. Кто-то из корешей так и сказал: «Это все равно что носить в кармане гранату с выдернутой чекой. Одно резкое движение – и ты покойник…»

После полуночи бандиты простились с Дарьей и растворились в холодной сентябрьской ночи. Девушка осталась одна. С самого начала войны – стоило сестре Кате поступить в военную школу – она перестала ощущать семейные узы, потому что отец либо мотался по соседям в поисках выпивки, либо спал на диване пьяный. Этой ночью ей стало не по себе от страха; она впервые поняла, что такое полное одиночество.

В дом Дарья не пошла: там было еще страшнее. Запахи, одежда, продавленный диван – все напоминало о скончавшемся папаше.

Запершись в бане, она вынула из шкафа дорогие сердцу вещи, присела на диван и принялась вспоминать спокойную довоенную жизнь…

Глава тринадцатая

Крым

весна 1942 года

Москва, площадь Революции —

проезд Соломенной Сторожки

сентябрь 1945 года

Через несколько дней, проведенных в лесистой седловине между горными вершинами, Бобовник окончательно успокоился. Его уже не мучила двойственность восприятия происходящего. Весна набирала обороты, и даже на вершинах Крымских гор с каждым днем становилось теплее. Линия фронта откатилась далеко на восток, немцы на лесистых склонах не появлялись, заповедную тишину нарушали лишь стук топоров и монотонный звон пилы при заготовке партизанами дров.

Бойцы меж собой поговаривали, будто в декабре 1941-го партизанскую стоянку Ялтинского отряда атаковали румынские войска. Но здесь, в окрестностях Судака, было спокойно. Глядя порой на далекое седое море, Бобовник и вовсе забывал, что в сотне километров отсюда идут тяжелые кровопролитные бои.

Партизанский отряд Николая Степановича Гаврилова был образован четыре месяца назад и до сих пор не имел названия. Его основа – два десятка жителей Судака и пригородных сел ушли в густые старокрымские леса, когда части 51-й и Приморской армий отступили к Феодосии. За первые две недели отряд пополнился бойцами из отступавших частей и увеличился вдвое. Гаврилов сумел наладить в отряде строгую дисциплину и боевой распорядок. Жизнь в горном лагере не текла как попало – она была расписана по минутам.

Четырежды в неделю вниз к ближайшим источникам спускались несколько человек с флягами, кувшинами и другой посудой за питьевой водой. Другая группа навещала соседние селения, где разживалась продуктами.

Чаще других из лагеря отлучался начальник штаба отряда Анатолий Акимович Студеный, пожилой дядька с добрым улыбчивым лицом. Он был старым боевым товарищем командира отряда: в Гражданскую они воевали в одной дивизии, потом сообща поднимали колхоз имени Тельмана.

Студеный и связист Григорович прихватывали радиостанцию, батареи, проволочную антенну и уходили в неизвестном направлении для проведения сеанса связи. А еще Студеный с группой сопровождения изредка спускался по северному склону в большое село с татарским названием Бахчи-Эли.

Сосед Бобовника по палатке, школьный учитель Григорович, по большому секрету сообщил, что в селе Студеный встречается с каким-то человеком и получает от него свежие сведения о противнике. Номера частей вермахта, дислокацию, численность, количество техники, тактические и стратегические задачи… Через несколько часов ценные разведданные передавались по радио в Москву.

Однажды Григорович с гордостью шепнул, что бойцы отряда уже шесть раз совершали боевые вылазки против фашистов. Уничтожили пост на дорожной развилке западнее Судака. Разгромили колонну вражеского автотранспорта на дороге Судак – Коктебель. Сожгли здание военной комендатуры в городе Карасубазар. Дважды расстреливали немецкие блокпосты на дорогах…

Рассказы школьного учителя настораживали, заставляли нервничать. Бегать в атаки, сидеть в засадах и устраивать поджоги Бобовнику страсть как не хотелось. Мирная жизнь в лагере настраивала на совершенно иной лад. Журча неспешным ручейком, она словно убаюкивала, обещая вечное спокойствие и безопасное небо над головой.

* * *

Заполучив ключи от всех запорных решеток первого коллектора, сгорающий от нетерпения Бобовник уже следующим утром спустился под землю в районе Неглинной улицы. Он самолично опробовал запоры двух решеток, и те, к превеликой его радости, открылись.

Воодушевленный успехом главарь прошел зловонной кишкой несколько сотен метров, потом повернул вправо, в узкий кремлевский коллектор, и скоро набрел на вертикальную шахту с ржавыми скобами вместо ступенек. Дружки едва поспевали за ним.

Забравшись по скобам, Бобовник на один вершок приподнял железный люк и чуть не матюгнулся в голос от восторга. Кишка привела его на территорию Кремля. Люк находился почти в центре треугольной площади, зажатой между длинными зданиями, названий которых Ян не знал.

В приподнятом настроении он двинулся дальше и через сотню метров снова приподнял своей несуразной головой тяжелый люк. За пределами круглой вертикальной шахты царил мрак. Бобовник приблизил к щели фонарь и ахнул. Над шахтой был подвал, наполненный ящиками, старой мебелью, знаменами времен царской России и прочим хламом. «Что это может быть? Подвал какого здания?» Первое, что пришло на ум, – Арсенал или Теремной дворец.

Эти здания Яна не интересовали, и он скомандовал дружкам топать дальше. Очередные три шахты выходили на улицы и площади рядом с какими-то соборами и церквями. Зато следующая, идти до которой пришлось четверть часа, привела налетчиков в занятный подвал.

Приподняв люк, Бобовник зажмурился от яркого света – рядом с люком на полу стояла большая керосиновая лампа. А за ней происходила какая-то суета.

Ян опустил крышку, оставив маленькую щель, и принялся наблюдать. Несколько мужиков в черных халатах таскали ящики, коробки и целые стенды. Слева доносился строгий женский голос, указывающий, что и куда размещать.

«Музейный запасник! – осенило Бобовника. – Подвал, где хранятся ценные экспонаты!»

Сердце его застучало так, что в глазах потемнело, пальцы едва удержали за железные скобы внезапно потяжелевшее тело.

Поглядев на суету еще с минуту, он плавно установил люк на место и спустился вниз к товарищам.

– Все, архаровцы, считайте, что по сто кусков у вас в кармане, – обнял он корешей и поспешил обратно к выходу из кремлевского коллектора.

Цель давней задумки оказалась так близко, что он назначил вылазку на следующую же ночь. Однако ровно через сутки компанию ждало ужасное разочарование. Более того, они едва не напоролись на засаду, устроенную легавыми прямо под землей.

Началось все с того, что троица прибыла пешком в центр столицы и внезапно обнаружила на углу Неглинной и Театрального проезда парочку милиционеров, куривших неподалеку от крышки канализационного люка.

«Ладно, хрен с вами», – подумал Бобовник и направился в соседний квартал – к Пушечной улице. Но и два тамошних люка охранялись нарядами. Это насторожило, однако менять планы главарь ни за что не хотел.

Под землю они спустились еще дальше от Кремля – во дворе между Неглинной и Рождественкой. Там, к счастью, никто не околачивался. Включив единственный фонарик, троица двинулась по тесному коллектору на юг…

Дважды по пути к ближайшей решетке Бобовник цыкал на корешей, проклинавших несусветную вонь. И это их спасло. Когда малочисленная банда приблизилась к плавному повороту, Бобовник вдруг заметил на стене отблески света. Мгновенно потушив фонарь, он остановился и, шепотом приказав подельникам ждать, потихоньку двинулся вперед один…

«Так и есть!» – обомлел он, увидев вдали горящую керосиновую лампу и фигуры сидевших у решетки легавых.

* * *

Екатерину Лоскутову Ян приметил в отряде сразу. Правда, впервые заговорить с ней решился только на четвертый день, когда немного попривык к жизни в новых условиях.

Не заметить такую барышню было сложно. Стройная, симпатичная, улыбчивая, с чистой белой кожей. К тому же она была землячкой – родом из Москвы. А уж когда Бобовнику стало известно, что Екатерина окончила разведшколу, имеет звание «лейтенант» и состоит при штабе отряда на должности шифровальщика, то и вовсе взглянул на нее как на родную.

В конце концов Ян не выдержал и обратился к ней, пошутив по поводу переменчивой крымской весны. Девушка удивленно посмотрела на него и прошла мимо. Ее суровый взгляд красноречиво сказал ему: «Ты приехал сюда наслаждаться погодой?»

Через неделю молодой человек понял, что безнадежно влюбился, и решил зайти с другого боку. Повстречав Екатерину в следующий раз, он с серьезным выражением лица предложил ей свою помощь в работе, объяснив, что имеет специальность связиста и тоже изучал шифрование. Но она опять не проявила к нему интереса, коротко ответив, что эти вопросы решают командир и начальник штаба отряда. Более того, она не преминула в тот же день доложить начальству о странных разговорах и предложениях новичка.

Покумекав между собой, Гаврилов со Студеным сошлись на том, что активность Бобовника связана с привлекательной внешностью девушки. Многие мужчины в отряде заглядывались на Екатерину, пытались ухаживать, предлагали помощь. Однако на всякий случай решили перестраховаться и в один из дней отправили младшего лейтенанта Бобовника в разведку.

Небольшие разведгруппы числом в пять-шесть бойцов покидали пределы лагеря и уходили вниз по склонам едва ли не каждый день. Они служили ушами и глазами партизанского отряда, ибо разбросанные вокруг лагеря сменные посты могли предупредить о близкой опасности, но обстановкой в предгорье не владели.

Группа вышла в рейд ранним утром, а вернулась в предвечерних сумерках. Все были измотаны, но довольны: рейд прошел гладко, без стычек с противником. Потерь не было, зато удалось собрать сведения о румынском пехотном батальоне, расквартированном в селе Кутлак.

Около получаса командир группы разведчиков колдовал над картой в штабной землянке, старательно обрисовывая начальству обстановку в селе и под южными склонами. А в завершение доклада дал характеристику новичку:

– Не знаю, какой из него связист, но разведчик и пехотинец он слабоватый. На спуске прихрамывал: видать, ногу натер; на подъеме задыхался. Но не скулил, не жаловался – терпел. Вел себя спокойно. Вперед не лез и не отставал. Приказы выполнял исправно.

Как бы то ни было, такая характеристика пришлась Гаврилову и Студеному по нраву. Для пущей проверки Бобовника отправляли в разведку еще дважды – теперь на северные склоны. После чего все сомнения по его персоне были сняты. Он окончательно влился в боевой коллектив, и даже Катя Лоскутова начала при встрече с ним здороваться. Правда, этим их шапочное знакомство и ограничивалось, что безмерно расстроило молодого лейтенанта.

Как-то на утренней зорьке Анатолий Акимович Студеный отправился вниз для встречи с доверенным человеком. В группу сопровождения включили и Бобовника. Его все чаще привлекали к вылазкам из лагеря, так как учитель Григорович и сам прекрасно справлялся со связным оборудованием.

В лагере ждали возвращения группы к шести часам вечера, однако она не появилась ни в шесть, ни в семь. Народ начал волноваться. В сумерках Гаврилов и несколько бойцов вышли по тропе навстречу…

Два дрожащих желтых огонька Гаврилов заметил в пятистах метрах от лагеря. Это были фонари возвращавшихся разведчиков. Группа тяжело поднималась в гору, транспортируя на самодельных носилках Анатолия Студеного.

– Что стряслось?! – кинулся к старому товарищу Гаврилов. – Ты ранен?!

– Сердце прихватило, товарищ командир, – ответил за начштаба командир группы. – Еще внизу. Только успел вернуться с Бахчи, присел на поляне покурить, и на тебе: побледнел, схватился за грудь и повалился. Вот, почитай, десять верст тащим…

Свежие бойцы сменили уставших разведчиков и постарались побыстрее доставить Студеного в лагерь – в землянку, где хозяйничал военный врач.

* * *

Прекрасный и смелый план, который Бобовник вынашивал весь последний год и который потихоньку начал претворяться в жизнь, внезапно затрещал по швам.

«Что за чертовщина?! Как так получилось?! Где мы напортачили и выдали мусорам свои намерения?!» – негодовал он, возвращаясь по зловонному каменному тоннелю в район Неглинной.

То, что компания выследила и убила трех сотрудников водно-канализационного хозяйства, его не беспокоило. Мало ли в лихие послевоенные месяцы в Москве случалось убийств! Кого только не прибирали[14] блатари в кривых столичных переулках и на темных окраинах: и бывших вояк, и зазевавшуюся интеллигенцию, и простых подпитых работяг.

«Ключи! – вдруг понял он, устанавливая на место тяжелую крышку люка. – Конечно, ключи! Как же я сразу не догадался? Ведь мелькнула же в моей голове здравая мыслишка – забрать из диспетчерской Центрального узла все ключи, а не только от первого коллектора! Черт…»

Оказавшись на свежем воздухе, кореша огляделись по сторонам, юркнули под козырек ближайшего подъезда и закурили. С минуту они отплевывались и хлопали по одежде, всячески пытаясь отделаться от дурного запаха. Потом Муся с Жекой принялись шепотом обсуждать путешествие по канализации. Главарь же быстро выкурил одну папиросу, тут же прикурил другую. Эта привычка – много и часто курить – осталась у него с Крыма. Одному богу известно, сколько он оставил там своих нервишек…

Стоя у подъезда в ночной тишине, Ян с удовольствием вдыхал табачный дым и обдумывал дальнейшие действия. Думал он и по дороге на съемную квартиру, и сидя в одиночестве за столом при желто-красном свете керосиновой лампы. Думал и лежа на жесткой кушетке, кутаясь в тонкое зимнее пальто. И даже во сне ему привиделась тесная кишка с заплесневелыми стенами из красного кирпича…

Утром Бобовник проснулся с больной головой, но с готовым решением. Ополоснув лицо, он зажег керосинку, поставил чайник. И, подойдя к окну, задумчиво проговорил:

– Без отвлекающей операции не обойтись. Но сперва надо провести еще одну разведку…

Сам того не желая, он часто вворачивал в речь армейские термины. Это раздражало и новых товарищей, и его самого. Он злился, но ничего поделать не мог: привычка раз за разом брала верх. Однако сейчас Бобовнику было не до фигур речи. Некрасиво выпятив нижнюю губу, он тщательно перебирал в памяти тех, кто мог бы ему помочь реализовать задумку.

Заварив чаю, с куском черствого хлеба он уселся за стол, молча, глядя в одну точку, покончил с завтраком. Достал из пачки последнюю папиросу, закурил…

Картина вырисовывалась бледная. В анналах его памяти хранилось лишь прозвище спеца по взлому непростых замков и парочка наколок на известных бандитских главарей.

– К главарям запросто не подкатишь, – резонно заметил Бобовник, туша о торец столешницы окурок. – Значит, надо идти на поклон к Фоме-сандалю. А что? Приплачу маленько и попрошу свести с нужным человеком…

* * *

Пробыв под надзором военного врача более двух суток, Анатолий Студеный оклемался и вернулся к исполнению обязанностей начальника штаба отряда. Ходил он отныне медленно, старательно избегая нагрузок и резких движений. Чаще всего его можно было застать сидящим на пеньке возле землянки, где он наблюдал партизанскую жизнь или колдовал над топографической картой.

Отрядный военврач строго-настрого запретил Студеному курить и лазить по горам. По этой причине Гаврилову пришлось пораскинуть мозгами, кого назначить связным вместо старого боевого товарища. Самой первой вызвалась его заменить Лоскутова.

– Кому же, как не мне, Николай Степанович? – горячилась она, уговаривая командира. – Я заочно знаю человека в Бахчи-Эли. Знаю расположение улиц в селе, знаю, где происходят встречи!

– Заочно она знает. Заочно и я с ним знаком, да только в глаза ни разу не видывал, – усмехался тот в седые усы. – Связного мы подберем. А вот ежели с тобой беда какая приключится, кого шифровальщиком заместо тебя поставить? Об этом ты подумала?

– Подумала, – упрямилась Екатерина.

– И кого же?

– Новенького. Связиста.

– Младшего лейтенанта? Того, что с группой сержанта Луфиренко прибился?

– Его. Он и шифрование на ускоренных курсах изучал. Сам недавно признался.

Гаврилов нахмурил брови, задумался. Но мысли его были не о просьбе Лоскутовой, а о новичке-связисте.

– Ступай, Катерина, – строго сказал он. – Мы с начальником штаба подберем кандидатуру без твоих советов.

Покончив с делами, Гаврилов нашел Студеного и поинтересовался, какого он мнения о Бобовнике.

– Замкнутый какой-то. Скрытный, – признался старый боевой товарищ.

– Да нам-то что с того, Анатолий? Может, характер у него такой с детства. А для дела это даже хорошо, что молчаливый. Ты же понимаешь, к чему я клоню.

– Понимаю: замену мне подыскиваешь.

– Точно.

Студеный отложил карту, снял очки в древней переломанной оправе и развел руками:

– Отправлял я его вниз по склонам с разведчиками. Со мной разок он смотался к Бахчи-Эли. Вроде нормальный, никаких странностей не приметили. А на самом деле… кто ж его знает? В душу ведь к человеку с лучиной не заглянешь.

– Это верно, – вздохнул Гаврилов. – Давай-ка проверим его еще разок и тогда уж примем решение.

На следующий день Бобовник снова отправился в рейд по южным склонам Крымских гор. В этот раз ему поручили ответственное дело – прикрывать группу с тыла. Задача не была для него новой. Когда бойцы сержанта Луфиренко бродили по старокрымским лесам, он неплохо справлялся с похожим заданием.

Справился и сейчас. Но не потому, что слыл хорошим воякой, а потому, что боялся за собственную жизнь.

Отоспавшись после рейда, Бобовник пришел по вызову в штабную палатку. Гаврилов со свойственной ему прямотой безо всяких вступлений предложил ему «опасную, но очень важную работу».

Ян насторожился. Память моментально воспроизвела холодный октябрьский денек, когда на лекцию в Московский институт народного хозяйства пожаловали полковник с майором в сопровождении четырех красноармейцев. В тот злополучный день Бобовник принял ошибочное решение отсидеться за партой на ускоренных курсах командиров Красной армии. «Как бы снова не прогадать», – подумал он, приготовившись выслушать предложение командира.

– Не пора ли тебе, сынок, взяться за настоящее дело? – начал Гаврилов.

«Сынок» развел руками:

– Так я вроде при деле. И в разведку хожу, и в ночных дозорах дежурю, и начальника штаба к селу сопровождал. Ну и Григоровичу кое в чем помогаю.

– Все так, – согласился Гаврилов. – Только приемниками, радиостанциями и антеннами Леня Григорович и один исправно занимался, помощник ему вроде как ни к чему. А ты бы мог пойти в связные. Как ты на это смотришь?

Бобовник побледнел. «Связным? Из спокойного и безопасного лагеря регулярно мотаться в гости к фрицам? В самое логово!»

Командир отряда предугадал такую реакцию и кивнул на сидевшего в темном углу землянки Студеного:

– Анатолий Акимович хаживал и, как видишь, целехонький. Сердечко подвело – это да. Но в том возраст виноват. А ты молодой, крепкий, тебе раз в недельку сбегать под горку и вернуться – раз плюнуть…

Командир продолжал распинаться, расписывая «несложную работу» связного. Бобовник слушал вполуха и осторожно косился на Студеного. «Конечно, чего ему было не таскаться в село, где полно фрицев, – рассуждал он, – старый, немощный, с лишним весом. Вся голова седая. Одевался перед выходом из лагеря в крестьянское. За версту было видать, что гражданский и к тому же больной. Кто такого остановит? Ни одному немецкому патрульному и в голову не придет, что он из партизан!..»

И снова прозорливый Гаврилов уловил ход его мыслей.

– Подберем тебе подходящую одежонку, волосы у тебя уже отросли, – сказал он так, словно вопрос был уже решен. И уверенно добавил: – И документик из местной комендатуры на всякий случай справим. Есть у нас несколько настоящих бланков. Ну что, согласный?

Бобовник хотел было отказаться, сославшись на свою одышку. Он и вправду не мог похвастаться хорошей физической формой и начинал задыхаться даже при быстрой ходьбе, не говоря уж о беге или подъеме в гору. Но тут в разговор вступил Студеный и коснулся весьма важного для молодого человека вопроса.

– Ты опять же не забывай о положении. Связной у нас – завсегда на особом счету. Тут тебе и уважение, и почет, – сказал он так, будто посвящал Яна в особую тайну.

Гаврилов поддержал товарища:

– Что верно, то верно! Связных на фронте берегут пуще докторов и поваров, а потому никаких тебе рейдов по долинам и по взгорьям или дежурств в ночных дозорах. Спустился в Бахчи-Эли, переговорил с нашим человеком, вернулся, доложил результаты и отдыхай до следующей ходки.

Именно «положение» и «особый счет» зацепили самолюбие Бобовника. Уж больно ему хотелось стать вровень с Екатериной Лоскутовой и добиться от нее долгожданного расположения. Переваривая обещание начальства, он вдруг почуял родившийся из ничего шанс.

«А почему бы не попробовать? – задумался он. – Мы с ней родом из Москвы, оба – командиры Красной армии с кубарями в петлицах, оба окончили ускоренные курсы. Только она – шифровальщик, а я пока никто. Рядовой боец партизанского отряда. А если стану связным, то…»

– Согласен, – твердо проговорил он. – Только мне бы для начала с провожатым в село прогуляться. Ну, чтобы… чувствовать себя поуверенней.

– Это можно, – заулыбались командир с начштаба. – Это мы обеспечим…

* * *

Ближайшей ночью Бобовник спустился с дружками в коллектор еще раз. Теперь они прошвырнулись по кишке с юго-восточной стороны и выяснили, что и с юга ближайшая к Кремлю решетка охраняется вооруженным постом. А через несколько минут их путешествие по подземному царству едва не закончилось полным провалом – шедший первым Ян вовремя заметил далеко впереди пляшущий луч света. Он тут же развернул шайку назад и дал команду рвать когти.

Затаившись в узком ответвлении, они увидели, как по коллектору прошли шесть вооруженных автоматами милиционеров. «Ого! – ужаснулся Бобовник, – значит, они патрулируют тоннели! Худо дело. Худо…»

Это еще раз убедило его в том, что без помощи не обойтись. И он отправился к Фоме-сандалю.

В отличие от скрывавшихся по надежным «малинам» известных воров и главарей банд, медвежатники, слесари, громилы, шныпари и прочие взломщики никуда особенно не прятались. Уголовке окрутить этих людей удавалось редко, разве что при аресте с поличным. Работа взломщиков была скорой и чистой. Пригласили, пришел с инструментом, поработал с четверть часа и откланялся. Через день-другой навещает нарочный с долей и с самыми наилучшими пожеланиями от братков-налетчиков. И даже если тех налетчиков вскорости хомутал угрозыск, то слесарей-медвежатников они по традиции не сдавали. Специалисты по взлому ценились очень высоко, в криминальном мире их берегли.

Как и в прошлый раз, Бобовник без особого труда отыскал Фому-сандаля. Преподнеся медвежатнику гостинец в виде пол-литры водки и пятидесяти червонцев, он попросил дать координаты Борьки Бутовского. С задиристым и шебутным Борькой он несколько раз пересекался до войны, учась в старших классах школы. Тогда Бутовский еще не был известным бандитом; он плохо учился, а позже и вовсе забросил учебу. Нигде не работал, сдружился с такими же шалопаями, отнимал мелочь у пацанвы, обчищал пьяных и в конце концов загремел по этапу. Больше Ян его не встречал, но, приехав в послевоенную Москву, из головы эту известную в криминальном мире фигуру не выпускал: «Авось пригодится».

Выслушав незваного гостя, Фома поморщился и неохотно выдавил:

– Точного адресочка не сообщу. Сам понимать должен, не принято в наших кругах рассказывать друг о дружке малознакомым личностям. А наводочку дам, но при одном условии.

– Слушаю.

– О том, что видел меня и базарил со мной, – никому ни звука. Усек?

– Договорились.

– Пошукай Борю между Старым и Новым шоссе. Слыхал про такие?

– Это на севере Москвы, возле садов совхозного питомника?

– Верно, паря. Поговаривают, будто по субботам его частенько видят там, в переулках. Намек понятен?

– Благодарствую, Фома! – обрадовался Ян.

– Бывай, да про уговор не забывай.

Воодушевленный успехом, Бобовник тотчас отправился на северную окраину столицы и стал нарезать круги по кривым переулкам в надежде повстречать приятеля из детства…

Борька был постарше на год или на два. В юности он проживал где-то в этих краях, здесь же ходил в школу, которую так и не окончил. Хулиганить, драться, воровать, жимануть[15] у пацанов мелочь было ему куда сподручнее, нежели читать книжки, складывать у доски большие числа или выводить чернилами в тетрадке витиеватые буквы.

Не так далеко отсюда – за железной дорогой, на Бутырской улице – обитала двоюродная тетка Бутовского по материнской линии. Иногда по просьбе мамаши приходилось ее навещать, и однажды пути Яна и Борьки пересеклись. Бобовник вмиг смекнул, что рослый парень и два его дружка прицепились к нему не для того, чтобы расспросить об успехах в школе. Он не стал дожидаться мордобоя, а сразу выгреб из карманов всю имевшуюся мелочь и протянул Борьке. Тому понравилась такая покорная сметливость. Вместо того чтобы дать незнакомцу по шее, он похлопал его по плечу и зашагал с корешами к ближайшему магазину…

Позже они встретились опять на той же улице, в квартале от дома двоюродной тетки. Бобовник сам подошел к Борьке и предложил несколько рублей мелочью. Дескать, если не хватает на табачок, могу подкинуть. Главарь местных хулиганов взял деньги и, протянув руку, представился: «Борис».

Вспоминая беспечную довоенную жизнь, Бобовник бродил по многочисленным переулкам, тупикам и проездам. Бродил, покуда сзади его не окликнули:

– Эй, паря!

Ян резко обернулся. Перед ним стоял незнакомый мужчина лет тридцати пяти.

– Мелочишкой не поможешь? – Яну не понравился этот насмешливый взгляд. – На фуфырь не хватает.

«На алкаша не похож, скорее прикидывается», – догадался Бобовник. И в ту же секунду ощутил легкий укол в шею острым предметом.

– Не бузи и не дергайся, – тихо произнес другой мужик, появившийся за спиной. – Иначе нарисую красный галстук[16].

Глава четырнадцатая

Москва, Петровка, 38

сентябрь 1945 года

Васильков хоть и числился исполняющим обязанности старшего группы, но идти в одиночку к начальству не желал. Побаивался.

– Ну какой я старший? – он уже в третий раз намыливал руки под умывальником. – Без году неделя в Управлении. Пошли вместе, а, Вася?

Тот обмахивал свои брюки влажным платком и поначалу отнекивался. Потом сдался:

– Ладно, уговорил. Но только один раз! Ты же знаешь мое отношение к начальству.

– Знаю-знаю, Вася. Спасибо…

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Васильков с Егоровым беспрестанно принюхивались к рукавам и лацканам своих пиджаков. Обоим казалось, что после чистки и проветривания одежда все еще воняла канализацией. Однако времени избавляться от противных запахов не было: следовало срочно доложить комиссару о новых фактах, полученных в ходе оперативных действий.

Вошли в «предбанник» начальственного кабинета и тут же нарвались на испепеляющий взгляд помощника комиссара, простоватого и довольно бестолкового капитана Коростелева.

– Ти-ише! – зашипел он с такой гримасой ужаса, какую умеют изображать только особо приближенные к высокому начальству.

– А что случилось, Петя? – спокойно поинтересовался Егоров.

– Комиссия из горкома.

– Ты же знаешь: мы просто так сюда не поднимаемся. У нас срочный доклад.

– Да вы с ума сошли! Какой доклад, когда в кабинете такие люди…

Широкоплечий Егоров навис над тщедушным помощником и грозно проговорил:

– Петя, наш доклад касается безопасности высшего руководства страны. Представляешь, что с тобой сделают, если ты нас…

Договорить он не успел. Коростелев слыл глуповатым во многих отношениях, но только не в тех, которые касались его собственной шкуры. Мигом сорвавшись с удобного мягкого стула, он тут же исчез за высокой дверью кабинета.

Секунд через десять дверь снова распахнулась, и в «предбаннике» появилась тучная фигура самого комиссара.

– Слушаю вас, товарищи, – пожал он обоим руки.

Васильков кратко изложил суть раздобытых под землей сведений.

Комиссар потемнел лицом.

– Вы спустились под землю во дворе по Неглинной и добрались до Кремля, миновав всего две решетки? – уточнил он.

– Всего две, Александр Михайлович. А если идти по новому коллектору от Арбата, то получается и вовсе одна.

– Вот так фокус… А скажите-ка мне, товарищи, у решеток остался кто-нибудь дежурить?

Егоров поспешил объяснить:

– Мы спускались под землю вдвоем и оставили решетки без присмотра, полагая, что днем преступники проникнуть в Кремль не решатся. До наступления темноты еще есть время, чтобы принять меры.

– Ясно. Коростелев! – кликнул Урусов помощника.

– Я, товарищ комиссар, – тот мигом оказался рядом.

– Срочно соедини меня с комендантом Кремля.

– Слушаюсь.

* * *

В этот день рабочее время оперативно-разыскной группы затянулось до полуночи. Молодежь пощадили: Баранец, Горшеня и Ким остались в рабочем кабинете Управления. А Васильков, Егоров и Бойко начали с того, что снова встретились в районе Неглинной с главным инженером Центрального узла Крапивиным. Потом дождались прибытия двух автобусов с сотрудниками Первого отдела НКГБ СССР[17].

Крапивин имел с собой подробную схему старых и новых подземных коллекторов близ Кремля, а также схемы расположения канализационных люков.

Первым делом сыщики, Крапивин и начальник Первого отдела спустились под землю и выставили надежную охрану возле двух запертых решеток. Потом вылезли наружу и до самой полуночи ходили по дворам и улицам, расставляя у каждого люка вооруженные посты.

Когда они закончили работу, начальник Первого отдела – пятидесятилетний мужчина в гражданском костюме с тремя орденскими планками на груди – долго пытал Крапивина о подземных коммуникациях в районе Кремля. Разложив карту на капоте служебного автомобиля и подсвечивая фонариком, они елозили карандашами по плотной бумаге и о чем-то совещались. Сыщики курили чуть поодаль…

– Ну что, здесь закончим и по домам? – усталым голосом поинтересовался Бойко.

– Да, не мешало бы прикорнуть часика четыре, – поддержал его Егоров.

– Давайте, братцы, заскочим в Управление, а оттуда я развезу вас, – предложил Васильков и поступил совершенно правильно, так как в Управлении сыщиков ждал сюрприз.

* * *

– …Сопляка сегодня допрашивал в Бутырке по делу ограбления ломбарда на Старослободской… – рассказывал майор Павел Елагин, старший одной из оперативно-разыскных групп.

Ему как раз выпал наряд на дежурство по Управлению, поэтому Васильков с Егоровым и застали его на Петровке.

– …К ограблению сопляк отношения не имел: сидит уже прилично; но других зацепок у нас нет, поэтому беседуем со всеми, кто промышлял в том районе. Вдруг чего нащупаем!..

– Это правильно, – согласился Егоров и открыл коробку «Казбека»: – Угощайся.

– Вот спасибо! Не рассчитал я с куревом – без папирос остался.

Сделав пару добрых затяжек, Елагин распахнул окно дежурки и продолжил:

– Звать сопляка Олег Калугин, прозвище – Калуга. Последний месяц ходил под каким-то мутным типом, похожим на бабу. Настоящее имя Ян, фамилия неизвестна. По документам – Аршинов Яков Кузьмич. Документ настоящий, но не его.

– Так, – записал Васильков в блокнот. – Думаешь, он имеет отношение к нашему делу?..

Несколько дней назад молодежь оперативно-разыскной группы Старцева ходила по соседним кабинетам Управления, донимала старожилов, просила помочь в малопонятном деле. Малопонятным оно считалось потому, что преступники не оставляли внятных следов, а самое главное – были неясны мотивы допросов и убийств сотрудников водно-канализационного хозяйства столицы. К сегодняшнему дню мотивы выяснись, но следов и фактов не прибавилось.

– …А тут допрашиваю этого мелкого негодяя, гляжу – он на пределе, – посмеивался майор Елагин. – По моим вопросам никаких перспектив. Не при делах. А я чую, уже готов сорваться и дать любые показания. Видать, настолько допекла житуха в общей камере, что согласен на все. Короче говоря, поведал он мне интересную историю о том, что этот Яков Кузьмич Аршинов якобы мечтает пробраться по подземным коммуникациям на территорию Кремля. Для этого изучает литературу о подземельях, ищет людей, знающих планы коммуникаций и прочее.

– Зачем Аршинову понадобился Кремль, не сказывал? – поинтересовался Егоров.

– Озолотиться хочет. Говорит, ценности там немалые. Гохран, Алмазный фонд, Оружейная палата… И ежели с умом воспользоваться подземными ходами, то можно по-тихому до них добраться.

– Спасибо, Павел, – поблагодарил озадаченный Васильков. – Нам бы протокол вашей беседы почитать.

– Держите, – майор протянул несколько скрепленных листов. – Только вернуть до утра не забудьте.

* * *

Оставив Елагину пяток папирос, сыщики расположились в своем кабинете и принялись изучать протокол. Читал Егоров, остальные курили и слушали.

Из показаний Калугина следовало, что некий Яков Аршинов с настоящим именем Ян прибыл в Москву из Крыма весной 1945 года и за летние месяцы сколотил небольшую банду из четырех человек. В протоколе имелись довольно подробные описания внешности Аршинова и двух других участников банды – Алексея Мусиенко и Евгения Ковалева.

На вид Аршинову было лет двадцать пять или чуть больше. Внешностью он обладал весьма странной, так как скорее походил на некрасивую женщину, неуклюжую и мужиковатую, со смуглой кожей и редкими темными волосами. Рост – около ста семидесяти сантиметров, узкие плечи, широкие бедра. На внутренней стороне левого предплечья наколки из нескольких слов: «Крым» и «Катя Лоскутова». Аршинов был коренным москвичом, но всю войну почему-то провел в Крыму. Об участии в войне не распространялся. Может, и не воевал вовсе. Много и часто курил. Мог высмолить подряд до трех папирос.

Алексей Мусиенко родился в 1926 году. Прозвище – Муся. В 1943 году был призван в армию и направлен на Центральный фронт. Бежал, не доехав до расположения воинской части. Ростом чуть ниже Аршинова. Тощий, сутулый, плохо развит физически. В детстве часто болел. Внешне Мусиенко очень похож на крысу: узкое лицо с длинным заостренным носом, испуганные маленькие черные глазки, вечно прилизанные жиденькие волосы и редкие крупные зубы. Под стать внешности и характер: трусоват, жаден, склонен к обману не только незнакомых людей, но и своих корешей, за что часто получает по шее. Не курит из-за слабого здоровья. Любит каленые семечки, которыми запасается на рынке и таскает во всех карманах.

Евгений Ковалев на пару лет постарше Мусиенко. Кореша часто называют его Жекой или Ковалем. Самый низкорослый в банде – менее ста шестидесяти сантиметров. Узкие плечи, фигура нескладная, несоразмерно большая голова и кривые ноги. Нос свернут в сторону, на щеке бурый шрам в виде английской буквы «V». Шрам остался от полученной травмы после ограбления бакалейного магазина в Скорняжном переулке. По пьяни Ковалев любит рассказывать эту историю, выставляя себя героем. По характеру Ковалев зловредный и вспыльчивый. В московских бандах подолгу не задерживался. Год ходил огольцом под Сафроном Володарским. После небольшого тюремного срока был под Сеней Глухим, потом с год болтался сам по себе, покуда не прибился к Аршинову.

– Это все о неизвестной банде, – закончил чтение протокола Егоров. – Далее снова идут наводящие вопросы Елагина, касающиеся ограбления ломбарда на Старослободской.

– Ну а что? – с надеждой поглядел на товарищей Васильков. – Некоторые факты прямо говорят о том, что нам крупно повезло. Главарь замышляет попасть на территорию Кремля по коллекторам, один из бандитов обожает каленые семечки, а шелуху от семечек мы находили возле каждого из трех трупов.

Зевнув, Олесь Бойко, как всегда, пригасил оптимизм Александра:

– О сокровищах Кремля мечтает каждый второй уркаган, а каленые семечки лузгают трое из четырех босяков, – произнес он скучающим голосом. – Это во-первых. А во-вторых – где их искать? На вопросы Елагина о местонахождении банды Калуга не ответил. Не знает. Да и видел он их в последний раз давно, еще до своего ареста.

В чем-то Бойко был определенно прав. Но если бы оперативники всегда руководствовались скептицизмом Олеся, то они бы не раскрыли по горячим следам ни одного преступления.

– Во-первых, теперь у нас есть данные преступников – описание внешности, имена, фамилии, прозвища, – ответил Егоров в стиле Бойко. – Во-вторых, не забывайте о татуировке на левой руке. Одно дело, когда набивают привычные изображения. А здесь мы имеем название полуострова, где этот фрукт явно ошивался, и имя-фамилию девицы, которая запала ему в душу.

Выводы Егорова Василькову понравились куда больше, чем вялый пессимизм Бойко.

– Вот что, товарищи, – сказал он. – Час поздний, следует отдохнуть. Предлагаю следующее. Пока один пару часов спит, двое других занимаются поисками бандитов и девчонки по фамилии Лоскутова. Согласны?

– Все лучше, чем бестолково клевать носом, – проворчал Олесь.

Глава пятнадцатая

Крым

весна 1942 года

Москва, 2-й Астрадамский тупик

сентябрь 1945 года

– А татуировку набить можешь? – спросил как-то Бобовник, наблюдая за мягкими движениями тонкой кисти по тетрадному листу.

Агишев задумался:

– Не знаю. Не пробовал. Я в основном по орнаменту.

– Татуировка – это несложно. Нужно сначала чернилами написать букву, потом пройтись по ней иголкой…

Вскоре друзья разжились чернилами, иглой. Бобовник закатал рукав и подставил левую руку.

– А что я должен набить? – спросил Агишев.

– Хочу надпись: «Крым». Большими красивыми буквами.

Юноша расплылся в улыбке:

– Это я с удовольствием. Я тоже люблю наш Крым…

Через полчаса надпись была готова.

– Получилось, Ян! – восторгался Алим, стирая платком с покрасневшей кожи остатки чернил. – Тебе нравится?

– Еще бы! Я же говорил, что все будет нормально. Ты – талант!

Надпись действительно получилась красивой. Буквы кириллицы юный художник исполнил в стиле арабского письма – округлыми, с витиеватыми хвостиками и жирными точками сверху.

– А Екатерину набьешь? – огорошил вопросом Бобовник.

– Как это? – не понял Агишев.

– Ну, имя и фамилию – «Катя Лоскутова».

– Зачем тебе?

Ян вздохнул:

– Нравится она мне.

– Катя многим нравится, – снова заулыбался художник. – Не переживай, набью. Показывай, куда…

На следующий день – ровно через двое суток после разговора в штабной землянке – партизаны проводили Бобовника и Агишева в село Бахчи-Эли. Приятели подобрали для похода простенькую одежду, в карманах лежали оформленные в немецкой комендатуре месячные аусвайсы[18]. Попрощавшись с группой сопровождения, молодые люди отправились дальше по лесистому руслу мелкой речушки и вскоре вышли на извилистую сельскую улицу.

– Нам туда, – Агишев махнул рукой на северо-восток. И, глянув на бледного связного, посоветовал: – Ян, держись естественно. Мы с тобой обычные сельчане из соседней деревушки…

День был субботний, на небольшой площади в центре Бахчи-Эли традиционно бурлил рынок. Жители окрестных деревень несли сюда излишки овощей, фруктов, старую одежку, обувь, домашний скарб. Кто-то торговал за новые деньги, «рейхсмарки», кто-то выменивал свой товар на чужой. В общем, жизнь на площади кипела, и если бы не курсировавший по периметру немецкий патруль, выборочно проверявший у сельчан документы, то Ян подумал бы, что война этих мест не коснулась.

Нырнув в людской муравейник, партизаны с легкостью затерялись в толпе, однако по сторонам посматривали и держали ухо востро.

– Глянь вон туда, – кивнул на край площади Агишев. – Видишь белое здание с немецкими флагами над крыльцом?

– Что это?

– Комендатура. Старайся рядом с ней не появляться. Да и вообще здесь, на площади, в будние дни делать нечего. Здесь только по субботам толчея.

– А где проходят встречи с нашим человеком? – любопытствовал Бобовник. Ему не терпелось узнать самое главное и поскорее убраться из опасного села.

– Подальше. Площадь нужно обойти справа. Иди за мной, покажу…

Они выбрались из толпы, юркнули в узкий проход между жилыми домами и оказались в соседнем проулке.

– Быстрее, пока нет никого! – командовал Агишев. – Здесь направо… Тут напрямки… А теперь по переулку налево. Запоминаешь?

– Пытаюсь.

– Старайся. В следующий раз пойдешь один.

Местом встречи оказался заброшенный амбар. Чтобы попасть внутрь, пришлось обойти кругом по трескучему прошлогоднему сухостою. Оставаясь чуть приоткрытой, широкая черная дверь вросла в землю. Протиснувшись в щель, ребята вошли в сумрачное нутро, пахнущее навозом, пылью и перепревшей соломой.

– Когда будешь идти через село к амбару, не забывай посматривать по сторонам и особенно назад, – наставлял Агишев. – Не дай бог привести за собой хвост.

– Понятно.

– Нашего человека зовут Ильяс, он частенько пасет коз возле этого амбара.

– Он тоже из крымских татар?

– Да. Сухощавый пожилой мужчина лет шестидесяти с седой бородой. Ильяс курит длинную прямую трубку и опирается на палку из темного дерева. Одет просто, на голове всегда тюбетейка. Летом поверх тюбетейки – феска, зимой каракулевая шапка.

– Ага… Длинная трубка, темная палка, на голове тюбетейка… Запомнил. А как он меня узнает?

– Никак. Назовешь пароль.

– Ясно…

Потоптавшись с минуту в амбаре, парочка выскользнула наружу и теми же кривыми улочками поспешила к южной окраине села.

* * *

Холодное лезвие ножа касалось острым краем кадыка, и казалось, вот-вот рассечет натянутую кожу. Бобовник стоял, задрав голову, боясь пошевелиться. Один незнакомец ловко шмонал его карманы, а другой шептал в самое ухо:

– Мы тебя, сучонка, полчаса пасем! Ты чего тут круги нарезаешь, падла? Не мусорок, случайно?

Бобовник попытался ответить, но вместо слов из горла вырвались сдавленные хрипы.

Добравшись до внутреннего кармана пиджака, незнакомец выудил на свет божий паспорт, которым Ян удачно обзавелся еще в Крыму. В паспорте имелась фотокарточка молодого человека, отдаленно похожего на Яна Бобовника. А также указаны фамилия, имя и отчество: Аршинов Яков Кузьмич. Пролистав документ и сравнив фото с оригиналом, мужик неуверенно промычал:

– Ксива в порядке. Кажись, не мусорок.

– Ксива настоящая, да только не моя. Мое настоящее имя – Ян, – кое-как выдавил Бобовник. – Борьку я ищу Бутовского.

– Зачем тебе Борька? – дыхнул перегаром второй.

– Дружбу водил с ним до войны. Дельце одно срочное надобно обмусолить.

Лезвие ножа переместилось вниз, к животу. Жертву грубо развернули.

– Да я и тебя знаю, – заискивающе улыбнулся Бобовник. – Ты Яша Филин, лучший Борькин корешок.

У бандитов появилось легкое замешательство. Яша прищурился, разглядывая молодого человека.

– Кажись, и мне твой фасад встречался.

Нож исчез в кармане, напряжение улетучилось. Бобовник угостил молодцов папиросами и повел беседу в выгодном для себя направлении.

Спустя полчаса он уже топал в направлении съемной квартирки. Настроение было приподнятым. Яша выслушал Бобовника и пообещал передать предложение Борьке. Повторную встречу назначили на семь вечера в том же районе между Старым и Новым шоссе.

– Ежели Боря просечет выгоду, то явится на встречу сам, – сказал на прощание Яша. – Ежели нет, никого из нас не жди…

* * *

Вернувшись в лагерь из Бахчи-Эли, Бобовник почувствовал себя увереннее. А когда командир отряда назвал ему пароль и отправил на встречу с Ильясом, то и вовсе расправил крылья. Еще бы! По дороге вместе с ним следовала группа опытных разведчиков, которым надлежало охранять его и ждать на берегу речки Кучук-Карасу. Целая группа заботилась о его безопасности, берегла, защищала.

Встретившись в амбаре со старым пастухом Ильясом, Бобовник переговорил с ним и успешно возвратился к реке; исполненный важности, выкурил папиросу, после чего группа приступила к восхождению. Топать в гору предстояло долго – целых шестнадцать верст, так что в лагерь они возвернулись только к вечеру.

Наведавшись в Бахчи-Эли еще трижды, Ян приметил изменившееся к нему отношение партизан. Раньше его практически не замечали – сидел ли он возле костерка, находился ли в большой палатке или приходил с котелком в землянку-кухню. Теперь же на него глядели уважительно, улыбались и первыми спешили поздороваться.

Перемена согревала самолюбие. Ян любовался собой, наслаждался своим независимым положением: теперь по приказу Николая Степановича его не привлекали к тяжелым работам, к утомительным рейдам и ночным дежурствам. Сходил в селение, встретился с Ильясом, доставил начальству сведения о противнике – и отсыпайся в палатке. В общем, Ян был доволен.

И все же имелось одно но, не позволявшее ему насладиться новым положением в полной мере. Этим но была Лоскутова.

Девушка не отреагировала на изменившийся статус младшего лейтенанта Бобовника. Более того, ему показалось, что взгляд ее приобрел насмешливость, а в голосе появился пренебрежительный тон. Несколько раз он пытался остановить Екатерину и заговорить с ней, но все было бесполезно. Чуть замедляя шаг, она брезгливо поводила плечиком, говорила о нехватке времени и исчезала.

Тем временем в Крыму буйствовала весна, солнце поднималось все выше. На горных вершинах густые леса еще стояли, покрытые ржавчиной, с редкими пятнами хвойной зелени. По склонам же на деревьях уже набухали и раскрывались почки. А внизу на равнинах и подавно зеленела трава, трепетала на ветру молодая листва.

Раз за разом спускаясь в село для встречи с Ильясом, Бобовник спрашивал себя: «Зачем мне это нужно? Жить в лесу в продуваемой холодными ветрами палатке, таскаться по крутым тропам, крадучись входить в кишащее немцами село, встречаться с полусумасшедшим пастухом, от которого за версту несет скотиной… И постоянно рисковать жизнью! Зачем?»

Новости из приемника, который ежедневно включал учитель Григорович, тоже не добавляли уверенности в будущем. Германия наступала, фронт постепенно удалялся на восток. После отдельных успехов Красной армии в зимних сражениях последовала череда поражений. Неудачи под Вязьмой, у Ельни и в Керчи. Блокада Ленинграда, тяжелые бои в районе Старой Руссы и отступление на востоке Украины. Мощный прорыв дивизий вермахта к Волге в направлении Сталинграда…

Если бы юная красавица Лоскутова не отталкивала, а позволила стать хотя бы ее другом, дала бы призрачную надежду, настроение Яна, наверное, было бы другим. А сейчас, отдыхая на полянке, где группа устраивала единственный привал на пути к Бахчи-Эли, он вспоминал последнюю попытку сблизиться с девушкой и незаметно вздыхал.

Он встретил Катю за час до выхода из лагеря. Специально поджидал на тропе, соединявшей жилые палатки с землянками. Дождавшись, схватил за руку, резко повернул к себе и выпалил:

– Ты долго будешь меня мучить?

После секундного замешательства она залилась звонким смехом.

– Тебя? Мучить? Да я даже не знаю, как тебя звать. Не знаю и знать не желаю. Пусти!

Оттолкнув его, Лоскутова направилась к своей землянке. Однако, сделав три шага, оглянулась и презрительно бросила:

– Не подходи ко мне больше! Слышишь? Никогда не подходи!..

Это был сильнейший удар по его больному самолюбию.

Ян знал о своей отталкивающей внешности. Знал, что многие при первой встрече путают его с отвратительной мужиковатой бабой. Он осознал этот ужас лет в двенадцать, когда знакомые пацаны стали заглядываться на соседских девчонок. Он тоже заглядывался, пока не понял, что не представляет для них ни малейшего интереса. Для противоположного пола он был предметом насмешек и не более.

Так родился и начал стремительно развиваться комплекс неполноценности. Позже, учась в Московском институте народного хозяйства, Бобовник отыскал в библиотеке учебник по психологии и педагогике, который приоткрыл некоторые тайны его подавленного состояния.

С огромным интересом читал он про «комплекс Наполеона», присущий мужчинам маленького роста с небольшой мышечной массой. Об их страданиях от собственного несовершенства. О том, как они стараются выглядеть выше, используя обувь на высоком каблуке. Как внутренняя борьба заставляет их развивать свой интеллект, творческие и спортивные способности. Как, идя по жизни, они тщательно планируют продвижение по служебной лестнице и рвутся к высоким должностям, к власти.

Не успев до войны окончить институт и построить карьеру, Ян подался в связные партизанского отряда, чтобы хоть чем-то выделиться из серой массы.

Но увы, сегодня последовало страшное разочарование: Катя Лоскутова ответила на его чувства презрительной насмешкой и даже запретила к ней приближаться. Поделать с этим Бобовник ничего не мог. На безлюдных склонах Крымских гор другой карьеры не сделаешь. Должность связного – его потолок. А для того, чтобы завоевать расположение красавицы, должны быть иные способности. Их у Бобовника не было.

Докурив папиросу, он вдавил каблуком окурок и посмотрел наверх сквозь смыкавшиеся над головой кроны деревьев.

Погода резко портилась. Хмурое небо все ниже опускалось на полуостров, скрывая в рваной мути верхушки лесистых гор. К концу привала из темных туч повалил водянистый снег.

«Вот тебе и весна! – поморщился раздосадованный связной. – Я полагал, что такая гадкая погодка случается только в Москве! Хотя чего жаловаться? В Москве-то еще зима, мороз…»

– Ну что, братцы, пора двигать дальше, – подал голос командир группы сопровождения. Сегодня им был старый знакомец – сержант Луфиренко.

Ян поднялся с серо-коричневой листвы, отряхнул гражданские брюки, которые ему с трудом подобрали в отряде. И поплелся вниз по тропе за разведчиками. В голове тем временем зарождался рискованный и чрезвычайно смелый план…

* * *

Днем в разговоре с Яшей Филиным Бобовник воздержался от подробностей будущего совместного дельца. Решение должен был принимать Борька, ему Ян и собирался поведать о замысле.

В тот же день, без четверти семь, он уже курсировал по кривым переулкам между Старым и Новым шоссе.

Это был субботний вечер. Бедная окраина, где проживал самый простецкий люд, гудела и гуляла. Где-то вытягивала высокие ноты гармонь, где-то кричали и неровными голосами пели под гитару. Переругивались соседские собаки, тянуло дымком от топившихся бань.

На углу одного из тупиков Бобовник остановился, вынул из кармана пачку папирос. Пока разминал табачок, прикуривал, в конце тупика появилась молодая девица с холщовой торбой в руке. Прихрамывая, она куда-то торопилась. Верно, в ближайшую продуктовую лавку, работавшую до семи.

«Стройная, – отметил про себя Бобовник. – Интересно, почему хромает?»

Свет угасавшего дня плохо освещал лицо приближавшейся девушки. Одежда ее была скромной, разве что кофточка, наброшенная поверх длинного платья, выделялась особым покроем. На ногах были простенькие осенние туфельки.

Приглядевшись повнимательнее, Ян понял, почему она хромала: одна из голеней была перехвачена ремнями протеза. «Жаль. Ровненькая, аккуратная, и такая напасть», – подумал он, затягиваясь крепким табачком.

Когда незнакомке оставалось до угла шагов двадцать, Бобовник вдруг замер, рука с папиросой повисла в воздухе.

«Лоскутова?! – в его груди бешено затрепыхалось сердце. – Откуда она здесь?! Ах да, она же москвичка. Но я не понимаю – как?! Не может этого быть!»

На всякий случай он отвернулся и, прикрывая лицо ладонью, стал нервно затягиваться дотлевавшим окурком.

Девушка торопливо прошла мимо и повернула к продуктовой лавке, до закрытия которой оставалось несколько минут.

Бобовник жадно сверлил взглядом ее спину. С каждой секундой сомнения улетучивались: это точно была она, Лоскутова! Сто процентов! Ее лицо, ее волосы, ее фигура, ее походка… Он так часто рассматривал Екатерину в партизанском лагере, что узнал бы ее среди тысяч других девушек.

Будто в тумане он двинулся следом, дошел до лавки, встал за углом одноэтажного кирпичного дома дореволюционной постройки. Народу на улице не было; вероятно, девушка стала последней покупательницей закрывавшегося магазина.

Она действительно провела внутри всего минуту. Спустившись по ступенькам облезлого крыльца, Лоскутова перехватила поудобнее потяжелевшую торбу и, все так же прихрамывая, направилась обратно.

Ян был настолько потрясен неожиданным появлением Екатерины, что совершенно позабыл о назначенной встрече с Борькой. В голове его, словно клубок змей, переплетались мысли – одна страшнее другой. Он знал, что после его исчезновения связным в отряде была назначена Екатерина.

Вскоре благодаря переданным Бобовником сведениям немецкие каратели подкараулили и расстреляли группу разведчиков, шедших в Бахчи-Эли. В этот же день немцы окружили и уничтожили весь партизанский отряд. Но девушка бесследно исчезла. Ее не оказалось ни внизу, в лесистой лощине, ни на плоской вершине горы. И вот, пожалуйста – Екатерина Лоскутова собственной персоной! Живой свидетель его предательства.

С этими мыслями он снова поплелся следом за ней.

«2-й Астрадамский тупик», – прочитал он корявую надпись, выведенную светлой краской на стене. Оставалось выяснить, в каком доме по этому тупику она проживает.

Странно, но, идя по тихой улочке, она ни разу не оглянулась. И даже отворив заросшую хмелем калитку, не бросила короткого взгляда по сторонам.

Это удивило Бобовника: растяп и верхоглядов связными не назначали. Его самого Гаврилов со Студеным неоднократно экзаменовали, прежде чем доверить опасную работу. Тем не менее он скользнул к закрывшейся калитке и заглянул внутрь участка. Прежде всего его интересовало наличие собаки. На свое счастье, ни пса, ни конуры он нигде не приметил.

Немного в глубине – сразу за палисадником с сиренью и жасмином – стоял добротный деревянный дом с резными ставнями. Левее виднелся сарай, а за домом темнел большой фруктовый сад. Возможно, дальше на немаленьком участке были и другие постройки, но за деревьями и кустарником Ян разглядеть ничего не смог. Да и солнце уже зашло за горизонт, погрузив московские окраины в темно-синие сумерки.

Спохватившись, он глянул на часы и заторопился к выходу из тупика. За поворотом, на пересечении с проездом Соломенной Сторожки, Бобовник заметил двух мужчин.

– Борька! – радостно прошептал он, признав в одном из них старого знакомого.

* * *

Минуло больше часа с той минуты, как недавно назначенный связным Ян Бобовник попрощался с сержантом Луфиренко и исчез в дубовом молодняке. Узкий лесок тянулся вдоль правого берега мелкой речушки, в нем не заблудишься, в другую сторону не свернешь.

«Куда же он подевался?» – переглядывались разведчики.

– Можа в селе что приключилось? – переживал ефрейтор Дробыш.

– Кто его знает? – невесело отвечал сержант. – Подождем…

Подождали еще полчаса. Потом чуток отошли назад и заняли другую позицию, но так, чтобы видеть полянку, на которой встречались со связным. Но и следующие полчаса ожидания не принесли желанного результата: Бобовник на лесистой тропе так и не появился.

– Дольше оставаться здесь я не имею права, – с тяжелым сердцем проговорил сержант. – Уходим.

Бойцы поднялись. Пристраивая на груди немецкий автомат, Дробыш заметил:

– Ежели и задержался по серьезным причинам, то не страшно. Лишь бы живым из села выбрался. А выберется, так не маленький – найдет дорогу до лагеря.

К вечеру, после нескольких часов тяжелого восхождения, разведчики прибыли в лагерь. Луфиренко тотчас доложил начальству о происшествии.

Гаврилов и Студеный не на шутку встревожились. Бобовник мог попасть в лапы к гитлеровцам, и кто знает, чем эта катастрофа обернется для отряда. Фашисты умели допрашивать, могли развязать язык любому.

Спустя четверть часа Николай Степанович приказал сниматься с обжитого места и уходить выше в горы. До наступления темноты отряд плутал по лесистым склонам, отдаляясь от перевала Маски. Подходящее место для лагеря нашли у подножия горы Эмула-кая. Ровная площадка под кронами смешанного леса, неплохой обзор на север и юг.

В палатках на первую ночь разместили женщин и двух больных. Кое-как переночевали, а утром занялись обустройством: копали землянки, натягивали маскировочные сетки, заготавливали дрова, искали поблизости источники питьевой воды…

Две недели командир и начштаба не отправляли людей в долину. Затем снарядили группу разведчиков, чтобы те проводили в Бахчи Агишева. Алим шел на задание без связного. Приказ гласил: разведать обстановку в селе, по возможности отыскать Ильяса, расспросить, что да как.

Агишев справился с задачей, и к вечеру группа без происшествий вернулась в лагерь. Агишев доложил о спокойной обстановке в селении, пастух Ильяс был жив-здоров. Он поведал о том, что последняя встреча со связным Бобовником не состоялась, а дней десять назад гитлеровцы и полицаи расстреляли во дворе комендатуры молодого мужчину. Сам Ильяс расстрела не видел, но ставшая свидетелем казни женщина довольно точно описала жертву. В описании пастух узнал связного Бобовника. Однако никаких арестов в селении не последовало.

– Значит, геройский был младший лейтенант, – заключил Гаврилов. – Не смалодушничал. Не выдал никого. Не рассказал о партизанском отряде.

* * *

Настойчивость Екатерины была вознаграждена: следующим связным Гаврилов назначил ее. Но с одним непременным условием – девушка должна соблюдать максимальную осторожность. Конечно же, она поклялась смотреть в оба и действовать в Бахчи-Эли строго по наставлениям старших товарищей. На том и сошлись.

Первый раз она спустилась в село с тем же Агишевым в шумный базарный день. Паренек аккуратно провел ее мимо бурлящей площади, показал издалека комендатуру с трепыхавшимися на ветру флагами, усиленный пеший патруль и казарму, устроенную немецкими властями в бывшей начальной школе.

Узкими закоулками Алим привел девушку к заброшенному амбару. Вместе с ней обошел почерневшее здание по трескучему прошлогоднему сухостою, помог протиснуться в приоткрытую полусгнившую дверь. Вдыхая запах пыли, навоза и перепревшей соломы, Екатерина запоминала описание внешности старого пастуха Ильяса.

Через несколько дней она впервые отправилась в село в качестве связной и в установленное время встретилась в амбаре с пастухом. Гаврилов, Студеный и другие партизаны в этот день очень волновались и переживали за девчонку. Но она прекрасно справилась с заданием и доставила в отряд важнейшие сведения о недавно размещенной воинской части вермахта в крымском городе Карасубазар.

На следующей неделе Лоскутова спустилась с разведчиками в долину во второй раз, потом в третий…

А в понедельник, 18 мая 1942 года, группа в лагерь не вернулась.

Глава шестнадцатая

Крым, село Кокташ

18 мая 1942 года – сентябрь 1945 года

Москва, 2-й Астрадамский тупик

сентябрь 1945 года

«Господи, неужели это конец?» – дрожащими пальцами она пощупала торбу: внутри лежали завернутые в тряпку сухари и порванные женские ботинки. Оружия у нее не было. Николай Степанович Гаврилов категорически запретил связным носить с собой в Бахчи-Эли оружие. Если тамошние полицаи или патрульные остановят и обыщут, то это станет смертельным приговором.

В овражке продолжали греметь взрывы. Похоже, немцы не собирались брать пленных. Они просто хотели уничтожить немногочисленную группу партизан.

Один парнишка из Судака был ранен, другой волок его в кусты. Молоденький проводник Агишев хрипел, умирая под склоном овражка. Ефрейтор Дробыш, прячась за пнем поваленного дерева, бил короткими очередями из немецкого пистолета-пулемета. Неподалеку от Кати лежал Луфиренко с зажатой в кулаке гранатой-лимонкой.

– Беги, Катька! – приказал он.

– Как беги?.. Куда?.. – обомлела она.

– Дуй вниз по овражку, покуда нас не обложили со всех сторон.

– А вы? Нет, я не могу… – пролепетала девушка.

– Брось мямлить! – рассердился пожилой солдат. – Ты связная и шифровальщик! Ты нужна отряду пуще боеприпасов! Вишь, фашист наседает, едрит его в преисподнюю! Беги, кому сказал!

Схватив свою торбу и пригнувшись, она бросилась вниз по дну оврага. Влетев в густой кустарник шагах в пятидесяти от места боя, девушка запнулась, упала и дальше поползла на четвереньках.

Позади не смолкала стрельба. Потом бахнул очередной взрыв, Луфиренко вскрикнул, и стрельба прекратилась.

Расцарапав в кровь лицо, руки и коленки о колючие ветки, Екатерина сделала еще с десяток шагов и остановилась.

Нет, не могла она уйти. Не имела права. Товарищи дрались и погибали на дне неглубокого овражка, и какие бы убедительные слова ни подбирал старший группы, а естество ее так поступить не позволяло. Отбросив бесполезную торбу, она решительно зашагала обратно.

И ведь вернулась бы и, подобрав чужое оружие, вступила бы в бой. Но не успела. Пробив густую листву, рядом тюкнулась в землю немецкая граната.

Катя вздрогнула. Тут же грохнул взрыв, обдав ее жаркой волной и отбросив в густой кустарник.

* * *

Долгое время сознание ее будто несло по течению бурлящей извилистой реки. Оно то всплывало на поверхность, чтобы за несколько мгновений хлебнуть воздуху и отдышаться, то уходило под толщу мутной темной воды. В моменты прояснения ей казалось, что тело с какой-то необъяснимой неловкостью переваливалось, ворочалось, натыкалось на препятствия в виде острых камней. Глаза едва открывались, понять она ничего не могла: свет чередовался с тенью, а тень – с полным мраком. До слуха сквозь слюдяную пелену доносились размеренный шорох листвы, тяжелое дыхание, незнакомый женский голос. Потом ее вновь накрыло холодной волной и потащило ко дну…

Окончательно она пришла в себя, когда спина и затылок ударились о что-то твердое; вокруг зашуршало, запахло пылью и старой соломой. Точь-в-точь как в амбаре, где происходили встречи с пастухом Ильясом.

Открыв глаза, она едва разглядела в полумраке низкий потолок деревянного строения, почерневшие от времени неровные доски стен. Ладони нащупали колючую солому. Слух притупился: в уши словно забили тугие пробки. Голова раскалывалась, тело ныло от боли, особенно беспокоили ноги.

Скоро Екатерина обнаружила, что в сарае она не одна. Рядом, на ящике или сундуке, сидела пожилая женщина в длинной черной юбке, в шерстяной кофте и с повязанной на голове косынкой. Сгорбившись и обессиленно опустив руки, она тяжело дышала.

– Кто вы? – спросила Катя и не услышала своего голоса.

Вздохнув, женщина промолчала.

«Не понимаю. Почему она молчит? Может быть, я в лагере и сплю в нашей женской землянке? Но разве во сне бывает так больно?»

Пожилая женщина отдышалась, смуглой натруженной ладонью поправила косынку. Наконец повернулась к девушке и тихо спросила:

– Тебя как звать-то?

– Катя.

– А я Аглая. Парфенова Аглая Петровна.

– Где я?

– В сарае. Возле моей хаты.

– В селе?

Женщина кивнула.

– Как село называется?

– Кокташ. Это на крымско-татарском. А по-нашему значит Синекаменка.

Лоскутовой было знакомо это татарское название. Когда ее готовили к первому походу в Бахчи-Эли, Гаврилов заставил вызубрить карту северных склонов и долины. Маленькое село Кокташ находилось в километре от партизанской тропы, оно было ближе других к лощине, где группа устраивала привалы.

– За хворостом я отправилась в соседний лес, – пояснила Аглая Петровна. – Ночами бывает холодно, а запас дров закончился. Вот и услышала стрельбу в лощине. Поначалу испугалась, забилась в приямок, дышать перестала. А когда все стихло, пошла посмотреть и наткнулась на тебя. Ладно, девонька, я маленько отдохнула, пора врачевать твою ногу.

Она тяжело поднялась, расправила длинную юбку.

– Что у меня с ногой? – насторожилась Екатерина.

– Почем я знаю? В крови вся. Я ее повыше колена перехватила веревкой, а теперь поглядеть надобно.

Лоскутова завозилась, желая взглянуть на рану, но женщина остановила ее:

– Лежи, не двигайся. Не трать понапрасну силы. Схожу переоденусь в чистое, найду снадобье, бинты и займусь твоими ранами…

Аглая вернулась в сарай совершенно другим человеком. Во всем чистом, в свежей косынке и с тряпочным свертком. Сняв с себя старую одежду, в которой по обычаю занималась хозяйством, она будто помолодела на десять лет.

Девушка опять лежала без памяти. Иной раз она двигала руками, что-то шептала, но сознание больше не возвращалось.

– Ах ты, сердешная, – вздохнула пожилая женщина и принялась за дело.

Крохотный сарай предназначался для хранения лопат, вил, косы и прочего крестьянского инструмента. Повсюду была пыль, старая солома. Содержать в таком тяжелораненого человека и заниматься его врачеванием было неудобно и опасно.

– Погляжу на твою ногу, а потом перенесу тебя в баню. Там-то почище будет, – Аглая вытерла полотенцем руки и присела возле девушки.

* * *

Через час Катя уже лежала на широкой лавке в тесном предбаннике. Перед тем как перетащить ее, Аглая подмела пол, проветрила баню, истопила печь, вскипятила в чугунке воду. Закончив, поспешила на другой конец села к лекарю-хекиму по имени Музафар.

Женщина была взволнована. Только что, осмотрев ногу Екатерины, она обнаружила серьезное осколочное ранение. Было и другое, полегче: осколок, размером поменьше, впился в бедро. С ним Аглая справилась: аккуратно извлекла из плоти, рану обработала и перевязала. А что делать с перебитой голенью не знала. Никогда с такой бедой не встречалась.

Село Кокташ было небольшим – восемьдесят крестьянских дворов. Народу проживало мало, человек триста. В основном татары, но были и греки, русские, украинцы, армяне.

Старику Музафару было чуть за шестьдесят. В юности он состоял при известном ученом и лекаре Али-экиме из приморского селения Кизилташ. Потом, до революции, помогал земскому врачу. В 1918 году женился и перебрался в Кокташ, где и сейчас вел самостоятельную врачебную практику.

Выслушав взволнованную Аглаю, Музафар собрался, прихватил объемную лекарскую сумку и отправился к раненой.

– Нужно постелить под ней чистую простыню и принести сюда еще одну лампу. Возиться с раной придется долго, – сказал старик, осмотрев изуродованную ногу.

Покуда Аглая исполняла его указания, принялся молиться…

Потом он аккуратно разложил на чистой тряпице хирургические инструменты и дольше часа колдовал над рваной раной. Свежая простыня под ногой девушки пропиталась кровью, Аглае пришлось дважды кипятить в чугунке воду и бегать в хату за третьей керосиновой лампой, потому что день угасал и в предбаннике становилось сумрачно.

К этому часу в селе стало тихо. Разве что изредка высоко в небе пролетали тяжелые самолеты. Это были немецкие бомбардировщики, летавшие на восток и обратно. Сельчане привыкли к монотонному гулу, который уже не пугал, а только настораживал и напоминал о далекой войне.

Врачевать в предбаннике Музафару ужасно не понравилось. Неудобно, тесно, темно. В его большом доме условия были куда лучше, а для хирургических операций имелось даже специальное помещение.

Старик вздыхал, ворчал, но дело свое делал. Сложное и опасное ранение требовало скорейшего вмешательства. Не тащить же девчонку к себе через все село! Это займет много времени, да и слухи потом поползут. А слухи во вражеском тылу завсегда приносят неприятности. Ведь незнакомая девчонка появилась в здешних краях не случайно. Она явно имела отношение к недавней перестрелке в лесу.

Мыслей у Музафара было много, он любил подумать, покуда осматривал и врачевал. Рана на бедре его не беспокоила – ее он промыл, зашил, наложил собственноручно приготовленную мазь и накрепко забинтовал.

А вот с голенью пришлось помучиться. Стальной осколок прошил ногу насквозь, раздробив большую и малую берцовые кости, повредив мышцы и сухожилия.

Изучив положение, старик помрачнел, долго качал головой, цокал языком. Потом приказал Аглае принести несколько ровных палок. Зафиксировав ими голень, Музафар тщательно вычистил рану, удаляя ненужную, неспособную восстановиться плоть. Затем приготовил свежую мазь, нанес ее вокруг раны и, не зашивая рваных краев, перевязал.

Наконец, поднявшись, он растер затекшую поясницу и, указав на оставленный порошок, сказал:

– Когда очнется, разведи его в чашке теплой воды и дай ей выпить. Пусть лежит, никакого движения. Завтра, как станет смеркаться, приду снова. Прощай…

* * *

Сознание возвращалось урывками. Днем, при свете солнца, Катя замечала рядом с собой Аглаю Петровну. В вечерних сумерках при желтом свете керосиновых ламп видела незнакомого седого старика. Судя по внешности, одежде и головному убору, старик был из крымских татар. Лицо его оставалось серьезным, озабоченным и даже строгим. Склонившись над больной ногой, лекарь что-то усердно делал: то обмазывал рану мазью с резким неприятным запахом, то пристраивал к голени прямые деревяшки и туго бинтовал.

Иногда девушка слышала негромкие голоса – старик наставлял, что и когда Аглае надлежит сделать. Женщина переживала за раненую девушку, старалась. То приносила ей в предбанник пиалу с мясным бульоном, то угощала свежим хлебом. А однажды Екатерина заметила, как хозяйка сунула старику-лекарю полдюжины куриных яиц. Видно, расплачивалась за врачевание.

На пятые или шестые сутки (Екатерина потеряла счет дням) она почувствовала облегчение и больше не проваливалась в небытие. Вернулось нормальное зрение, обострился слух, понемногу притупилась боль в израненной ноге.

Аглая Петровна радовалась перемене, часто присаживалась рядом, брала Катю за руку, улыбалась, задавала простые вопросы. А вот старик-лекарь, которого – она узнала – звали Музафар, оставался таким же серьезным и настороженным.

– Погоди радоваться, Аглая, – говорил он, заканчивая очередную процедуру. – Боль ушла, но это временно: опухоль не спадает. Не нравится мне это…

Лекарь знал, что говорил. Иллюзия выздоровления продлилась всего сутки. Уже на следующий день у Екатерины начался сильный жар, она снова балансировала между забытьем и явью, покуда воспалившаяся рана окончательно не уволокла ее в глубокое беспамятство.

Сохраняя тайну о раненой партизанке, старик приходил на участок к Аглае каждый вечер. На вопросы встречавшихся по пути сельчан отвечал односложно: «Приболела Аглая, слегла. Вот снадобье несу…» Сам же, проскользнув в баню, зажигал лампы, ополаскивал руки, садился возле Екатерины, снимал повязку, осматривал рану и начинал врачевать. Аглая тем временем хлопотала поблизости: кипятила воду, готовила чистые бинты…

Лежа на широкой лавке, девушка металась в бреду. Боль в голени была дикой: мало осколка – старик нещадно ковырял и скоблил рану металлическим инструментом. Катя стонала и скрипела зубами, но Музафар приговаривал:

– Лежи смирно, не мешай мне! Я хочу спасти твою ногу. Терпи…

Наконец ужасная пытка закончилась. Музафар наложил на вычищенную рану зловонную мазь, плотно забинтовал голень и попрощался до вечера следующего дня.

Спустя четверть часа Аглая заставила Катю поужинать, после чего та надолго заснула.

Через двое суток экзекуция повторилась еще раз. Потом еще раз, и еще…

Отвары и порошки помогали лишь на короткое время. Боль утихала, жар понижался. Но спустя час или два девушка снова металась в бреду.

Как-то сквозь густую серую пелену Екатерина услышала печальный голос старика:

– Рана на бедре меня больше не беспокоит. А с нижней частью голени придется расстаться.

– Как же так? – всхлипнула Аглая. – Она же молоденькая совсем! Как же она без ноженьки-то?

– Не причитай. Худо дело: чернеет там все. Антонов огонь[19] у нее начинается.

Катя не понимала озабоченности лекаря, не понимала смысла разговора. В страшном недуге наступил сложный и крайне неприятный момент, когда измученному человеку становится безразлично свое будущее. Когда в еле тлеющем сознании пульсирует единственная мысль: скорее бы все закончилось! А уж как – не важно…

Очнулась Лоскутова примерно через сутки. Странно, но жара не было. И боль в ноге почему-то ослабла – из острой превратилась в ноющую.

В предбаннике никого, кроме нее, не было, шагов и голоса Аглаи Петровны она не слышала. На табурете рядом с широкой лавкой стояла накрытая рушником кружка со свежим молоком.

Катя почувствовала себя немного непривычно – боль будто переместилась от голени к коленке. Приподнявшись на локтях, она посмотрела на прикрытые тонким одеялом ноги…

– Боже, почему? За что?.. – прошептала она и закрыла ладонями лицо.

* * *

Восстанавливалась Екатерина долго. И если культя пониже колена подживала без осложнений, то душевная травма затягиваться не торопилась. Исполнив свой долг, лекарь Музафар появлялся все реже, зато Аглая не уставала хлопотать возле девушки. Кормила, обихаживала, собственноручно перешила по Катиной фигуре свое единственное выходное платье. И даже раздобыла где-то костыли.

– Не убивайся, доченька, – присев как-то рядом, обняла она Катю. – Ты лишилась малого, но живая осталась, а это главное. Разве не так?

– Что же мне теперь делать? – Слезы душили Катю. – Без ноги. Без возможности помогать товарищам. Без будущего. В пору руки на себя наложить…

Аглая Петровна поспешила успокоить:

– Раз уж я нашла тебя в лесу и вместе с Музафаром вытащила с того света, то помогу устроиться на этом. Поговорим, когда ты наберешься сил. А сейчас пообещай мне, что не наделаешь глупостей и будешь умницей.

Катя не хотела расстраивать добрую женщину, так много сделавшую для нее. Пришлось через силу улыбнуться и пообещать.

Окончательно боль ушла ближе к лету. Все это время Аглая дважды в день меняла повязки, придирчиво осматривала рубцы, смазывала их какой-то мазью. Помогала учиться передвигаться по небольшому двору на костылях. Она все еще скрывала от соседей постороннего человека. Явных пособников оккупантам в селе не было, но женщина опасалась, что кто-нибудь сболтнет лишнее и тогда немцы обязательно нагрянут.

Жизнь в маленьком селе шла своим чередом. В начале мая очень кстати прошли дожди, после чего погода установилась жаркая и сухая; сельчане пахали, сеяли, сажали…

Пропадала на работе и Аглая Петровна. Она же сообщала Екатерине свежие новости. Их в маленькое село на тупиковой дороге сорока приносила на хвосте редко, но все же приносила. Докатились до Кокташа слухи о разгроме партизанского отряда Гаврилова, об аресте и расстреле в Бахчи-Эли старого пастуха Ильяса. Аглая Петровна с легкостью добывала различные сведения, в том числе и о перемещении частей противника. Слушая очередной рассказ Аглаи о немцах, Катя тяжело вздыхала: «Такие нужные, такие подробные сведения! И их никак невозможно переправить советскому командованию…»

Освоив костыли, она горела желанием помочь пожилой женщине, но та запрещала появляться там, где Катю могли заметить любопытные соседи. Не выходила девушка и за калитку – сидела либо в доме, либо с книгой на лавочке под сенью фруктовых деревьев.

Коротая время в одиночестве, она часто вспоминала последний поход из лагеря, привал на дне неглубокой лощины, скоротечный бой… Взрыв немецкой гранаты оглушил ее, обдал осколками и отбросил в кусты. Однако сознание девушка потеряла не сразу, а спустя несколько минут, когда ее накрыл болевой шок. Почему-то ее уходящее сознание как будто зафиксировало знакомый мужской голос. Она никак не могла вспомнить, кому он принадлежал…

* * *

Крымская наступательная операция советских войск, окончательно освободившая полуостров от немецких оккупантов, завершилась только через два года – в мае 1944-го. Все это время Екатерина жила в доме Аглаи Петровны. Она кое-что знала о гибели партизанского отряда, командовал которым старый большевик Гаврилов. Девушка по крупицам собирала сведения о людях, состоявших в отряде Гаврилова и боровшихся с фашистами. Но кто был повинен в гибели отряда, когда и почему это случилось, узнать так и не удалось.

С мая 1944 года исчезла необходимость скрываться от соседей. Но сразу же образовалась другая напасть: в селах появились подразделения войск НКВД, началась насильственная депортация крымских татар. Объяснялось это очень просто. В докладной записке Государственному комитету обороны СССР Лаврентий Берия писал: «…Значительная часть татарского населения Крыма активно сотрудничала с немецко-фашистскими оккупантами и вела борьбу против Советской власти».

Уже в течение первой недели несколько татарских семей погрузили с вещами в автомобили и увезли в неизвестном направлении.

Как-то утром в дом ворвалась Аглая Петровна и со слезами в голосе объявила:

– Семью Музафара увозят!

Катя схватила костыли и решительно направилась на улицу. Аглая поспешила за ней…

– За что вы забираете старого лекаря? – девушка подошла к сотруднику, руководившему депортацией.

– А вы кто такая? – недовольно спросил тот.

– Лейтенант Лоскутова. Разведчица. До тяжелого ранения состояла на должности шифровальщика и связного в партизанском отряде Гаврилова.

– Документы есть?

– Нет. Мы не брали с собой документов, когда уходили на задание. Но мою личность могут подтвердить руководители войсковой части 9903. Это особая разведывательно-партизанская школа под Москвой.

Сотрудник согнал с лица спесь и повернулся к девушке:

– У меня приказ. Вы должны понимать, если военный человек.

Девушка понизила голос, однако напора не сбавила.

– Вот эта женщина, – указала она на стоявшую поодаль Аглаю, – наполовину татарка, наполовину русская. Она нашла меня в лесу, на том месте, где наша группа напоролась на засаду, и притащила к себе домой. А татарский лекарь Музафар каждый вечер приходил и выхаживал меня. Они оба рисковали своими жизнями. Если бы фашисты узнали обо мне, то расстреляли бы всех троих. Понимаете?

Подумав, сотрудник нехотя предложил:

– Хорошо. Я не стану забирать его семейство. Но вы должны прибыть в ближайший отдел НКВД и дать письменные показания. Заодно запросим ваше личное дело в развед-школе.

Екатерина улыбнулась:

– Договорились…

Семью Музафара оставили в покое, а на Катю с тех пор сельчане стали смотреть уважительно, при встрече здоровались первыми.

Ближайший отдел НКВД разместился в Карасубазаре, переименованном во время депортации крымских татар в Белогорск. Туда Екатерина и отправилась на попутном транспорте.

* * *

В отделе с девушкой довольно долго разговаривал старший сотрудник. Вначале он держался сухо, задавал много вопросов, подробно фиксировал ответы на бумаге. Но по ходу беседы его отношение к раненой девушке менялось. А когда она перечисляла фамилии партизан из отряда Гаврилова, сотрудник и вовсе разволновался. Он был родом из этих мест и многих жителей Судака знал лично.

На всякий случай он все же задал последний проверочный вопрос:

– Кто был начальником штаба отряда?

– Студеный, – спокойно ответила Катя.

– А ты в курсе, что он жив? – вдруг огорошил ее сотрудник.

– Жив?! Анатолий Акимович жив?! Мне сказали, что погибли все…

– Гитлеровцы хорошо продумали операцию по уничтожению отряда. Сначала устроили засаду вашей группе, а расстреляв ее, поднялись к седловине, где окружили ничего не подозревавших партизан. В коротком бою погибли почти все. Немцы захватили в плен несколько раненых, среди них был и Студеный. У него во время боя еще и сердце прихватило; состояние было настолько тяжелым, что немчура сразу определила его в госпиталь. Вот оттуда Анатолий Акимович и сумел сбежать, когда полегчало. Долго скрывался в лесах, после освобождения Крыма вернулся в Судак.

– Вы разрешите мне его повидать?

– Конечно.

– Скажите, – недоумевала Екатерина, – откуда у немцев появились сведения о нашей тропе и о расположении лагеря? Ведь Гаврилов был острожным человеком: всегда выставлял охрану, посылал разведгруппы, менял места стоянки.

– Мы склоняемся к тому, что кто-то из партизан стал предателем, – вздохнул сотрудник НКВД. – Нам еще во многом предстоит разобраться.

Потом он долго расспрашивал, как погибла группа сопровождения, ведь свидетелей последних минут жизни этих бойцов не осталось.

В завершение беседы чекист сказал:

– Спасибо, Екатерина Семеновна, за помощь. Запрос на твое «личное дело» мы отправим сегодня же, а когда получим ответ, справим тебе новые документы. Чтоб все честь по чести…

Через два месяца, когда из Москвы пришла копия «личного дела» Екатерины Лоскутовой и проверка была закончена, ее снова вызвали в Белогорский отдел НКВД. Тот же сотрудник, но уже с доброй улыбкой на лице, поднялся из-за стола, помог ей присесть на стул и вручил новенькие документы. Затем, сделавшись серьезным, достал из сейфа небольшую красную коробочку и такую же красную орденскую книжку.

– Для меня большая честь, Екатерина Семеновна, вручить вам орден Красного Знамени, – сказал он. – Вы были награждены им… посмертно летом 1942 года. Да, так уж вышло. В общем, я и мои товарищи очень рады, что судьба распорядилась по-другому. Держите. Поздравляю от всей души…

Катя ответила на рукопожатие и нерешительно приняла коробочку с орденом. Известие о награждении, да еще посмертно, стало для нее полной неожиданностью.

* * *

Когда у Кати появились документы и проживание в крымском селе Кокташ перестало носить полулегальный характер, в ее голове естественным образом зародилась мысль наведаться в Москву. Конечно, Крым Екатерине безумно нравился, старика Музафара она уважала и любила, а Аглаю Петровну вообще считала второй матерью. Но в Москве, во 2-м Астрадамском тупике, проживала ее родная сестра, ее кровинушка Даша. Душа тосковала по ней, мучилась: как она там справляется с хозяйством, ладит ли с пьющим папашей?..

Покуда Красная армия добивала гитлеровцев, дальняя поездка существовала лишь в мечтах. Железная дорога была или разбита, или занята доставкой на фронт пополнения; пассажирские составы по освобожденной территории ходили редко и нерегулярно.

Зато с мая 1945 года Катина мечта с каждой неделей обретала все более реальные контуры.

– «С первого августа сего года возобновляется регулярное сообщение по маршруту Симферополь – Москва, – читала заметку в свежей газете Екатерина. Глаза ее горели от восторга и нетерпения. – Пассажирские поезда будут отправляться с железнодорожного вокзала Симферополя дважды в неделю, по понедельникам и четвергам. Прибытие поездов из Москвы ожидается по воскресеньям и средам…»

Здание Симферопольского вокзала было взорвано гитлеровцами при отступлении. На его месте сиротливо торчали остатки стен и дымовая труба. Однако депо, платформы и рельсовые пути рабочие бригады железнодорожников и строителей успели восстановить. Теперь можно было запланировать поездку, купить билет, прибыть к нужному часу на перрон, занять свое место в вагоне и без пересадок спокойно доехать до столицы.

* * *

Катя сумела собраться в поездку и купить билет до Москвы только в сентябре. На перроне ее провожали Аглая Петровна и старый лекарь Музафар. Обняв ставших родными пожилых людей, она дала слово, что вернется, и медленно поднялась в вагон…

Поезд шел почти трое суток с многочисленными остановками на полустанках и долгими стоянками на узловых станциях. Страна приходила в себя после тяжелейшей войны. Тут и там шли стройки: где-то восстанавливались вокзалы и жилые дома, где-то ремонтировались пути и переезды.

Вначале Катя стеснялась своих костылей и изуродованной ноги. Но еще на перроне разрушенного симферопольского вокзала вдруг отметила среди простого народа большое количество инвалидов. В вагоне, помимо нее, таких оказалось пятеро: кто с палочкой, кто без руки, кто с такими же костылями. Да, покалеченных было много, и люди к ним уже привыкли. И все же иногда девушка ловила на себе жалостливые взгляды попутчиков…

В Москву поезд прибыл субботним вечером, когда небо погасло, а городские улочки осветились желтым светом фонарей. Спустившись с помощью проводника и незнакомого мужчины на перрон, Екатерина поежилась и накинула на плечи шерстяную кофту, которую дала ей в дорогу Аглая Петровна. Крымский сентябрь, по сути, был тоже летним месяцем, а в Москве уже ощущалось холодное дыхание осени.

Лишних денег у Кати не было, поэтому путь ее лежал мимо стоянки такси к остановке общественного транспорта. Автобусных маршрутов, разбегавшихся в разные стороны от вокзала, было много, пришлось разбираться, спрашивать.

Военный морячок с добрым улыбчивым лицом помог ей загрузиться в старенький ЗИС. Девушка уселась на деревянное сиденье, поставила на колени небольшой чемоданчик и всю дорогу придерживала рукой костыли, чтобы не мешались в проходе. Выйти пришлось на Бутырской, недалеко от железнодорожного переезда. Это была ближайшая к Астрадамскому тупику остановка.

Вдохнув полной грудью воздух, Екатерина оглядела знакомые места и, опираясь на костыли, медленно зашагала по Хуторской улице в сторону Нового шоссе…

Глава семнадцатая

Москва, 2-й Астрадамский тупик

сентябрь 1945 года

Встреча с Борькой прошла как по маслу. А точнее, именно так, как запланировал Бобовник. Он не стал ходить вокруг да около, а выложил все как на духу, разумеется, утаив план подземных коммуникаций. Эти сведения он решил держать при себе до последнего.

– Понимаешь, какая удача! Старый коллектор проложен под Красной площадью прямо вдоль кремлевской стены! – запальчиво объяснял Ян. – С севера и с юга проход перекрыт решетками, которые охраняют легавые. Зато в центре к старому тоннелю примыкает новый, со стороны Арбата. И он не охраняется! Я не знаю, почему они про него забыли, но по нему можно пройти, миновав решетки, и нырнуть в кремлевский коллектор – я проверял!..

Борька слушал старого приятеля и оставался невозмутимым. Дескать, на кой черт мне сдались твои сложности? Лезть под землю, ползать по колено в дерьме, подставляться под пули кремлевской охраны…

Ян уловил его настрой и начал успокаивать:

– По территории Кремля, Боря, гулять вообще не придется.

– А как же ты собираешься брать музейные ценности?

– В том-то весь и фокус, что коллектор в некоторых местах проходит непосредственно под зданиями.

– Хочешь сказать, что сдвинув люк, можно вылезти прямо в музее?

– Именно, Боря! Но не в выставочном зале, конечно, а в одном из подвалов.

Это меняло дело, Борька преобразился. Но оставался один неразрешенный вопрос.

– Зачем же тебе понадобились мои кореша, если ты сам можешь спокойно попасть под Кремль со стороны Арбата?

– Спокойно не получится, Боря. Легавые патрулируют коллектор, я опасаюсь, что могу нарваться на патруль. Твои кореша нужны для того, чтобы двумя группами охранять вход в новый коллектор. С севера и с юга, понимаешь?

– А ты не так прост, чертяка! – хлопнул Борька Яна по плечу. – Ладно, давай подробно обмозгуем это дельце…

Около получаса они толковали у пустыря в проезде Соломенной Сторожки. Бобовник подробно излагал придуманный им план, Борька задавал наводящие вопросы, уточнял детали.

Расставаясь, обнадежил:

– Сегодня уже поздно. Завтра вечерком соберу корешей, потолкуем, думаю, послезавтра можно будет обстряпать дело. Значит, по дербанке[20] договорились? Моих две трети, твоя – одна.

– Зарубка[21], Боря.

На том и порешили. Договорившись о следующей встрече, разошлись в разные стороны.

* * *

Убрать опасного свидетеля Бобовник решил сразу, не откладывая в долгий ящик. «А вдруг Катька тоже меня узнала? – всерьез озаботился он справедливым вопросом. – Узнала, но виду не подала. Она ведь та еще сука… Хитрая бестия, знает, как маскироваться! Недаром окончила разведшколу…»

Разговор с Борькой закончился, когда вокруг уже стемнело, в окнах домов загорелся электрический свет. Субботние гулянки продолжались и вечером: отовсюду доносились пьяные крики, песни под гармонь или патефонные голоса любимых исполнителей.

Завернув во 2-й Астрадамский тупик, Ян не обнаружил ни одного фонаря. С трудом отыскав впотьмах заросшую хмелем калитку, он остановился, прислушался…

В проулке было удивительно тихо. О том, что он обитаем, напоминали только слабые огоньки, пробивавшиеся сквозь облетавшие кроны садовых деревьев.

Глаза понемногу привыкли к мраку. Сразу за палисадником с сиренью и жасмином Бобовник разглядел одноэтажный деревянный дом с резными ставнями. Света в окнах не было, стало быть, хозяева либо спали, либо отсутствовали. Возможно, отошли в баню или в сарай, который Ян приметил еще днем.

Просунув руку между штакетинами, он нащупал плоскую щеколду, подвинул ее и плавно приоткрыл калитку. Опять замер, прислушался…

Никого. Он проскользнул на участок, подошел к крыльцу, подергал старую почерневшую дверь. Заперто.

Тогда он решил осторожно прогуляться по тропке, что вела между яблонями в глубь участка. Однако, сделав несколько шагов, заметил впереди трепещущий лучик света. Кто-то шел ему навстречу.

Бобовник метнулся к ближайшему кустарнику, присел и на всякий случай нащупал рукоятку пистолета.

Через несколько секунд на тропинке появилась… Екатерина. Прихрамывая, в одной руке она несла ведро, в другой держала керосиновую лампу, еле-еле освещавшую пространство вокруг.

«Она! Ей-богу, она! Вот так удача!» – обрадовался бандит.

Пропустив девушку чуть дальше по тропе, он поднялся в полный рост и, бесшумно ступая, стал ее нагонять. На ходу вынул из-за пояса пистолет.

Нет, шуметь он не собирался. Сначала хотел ударить по голове, а потом придушить. Он уже убивал таким способом и сейчас почти не ощущал волнения. Напротив, душу обуяло удивительное по силе желание отомстить за унижение в партизанском лагере. За то, что Екатерина легко распознала его трусость и слабости характера, за брезгливый отказ знакомиться с ним.

Приблизившись к девушке, он замахнулся, чтобы нанести удар, но… совершенно неожиданно сам получил по запястью, да так сильно, что пистолет вылетел на землю, а боль прострелила аж до плеча.

Вскрикнув, он шарахнулся в сторону, пришибленно обернулся.

На тропе позади него, опираясь на костыль, стояла… еще одна Екатерина Лоскутова. В свободной руке она держала другой костыль, которым, видимо, и заехала ему по руке.

На шум обернулась та, что шла впереди, и приглушенно вскрикнула:

– Катя!

Бобовника охватил животный страх. Он в ужасе попятился, запнулся о кусты, упал.

– Вот мы и свиделись, фашистский прихвостень! – наступала на него, занося над головой костыль, какая-то из Лоскутовых.

Один удар пришелся по коленке, второй – по вытянутой вперед руке. Третья попытка не увенчалась успехом, потому что предатель пришел в себя, вскочил и, не разбирая дороги, помчался к калитке.

Спустя несколько секунд в саду снова установилась тишина. Лишь Дарья, прижавшись к родной сестре, тихо всхлипывала и что-то радостно шептала…

Глава восемнадцатая

Москва, 2-й Астрадамский тупик

сентябрь 1945 года

В дом сестры не пошли. Там было полно окон, да и старую дверь при желании любой сумел бы сломать с первой попытки. А баня была крепкой, надежной.

Пока Дарья топила печь и грела воду, Екатерина отыскала в кустах оброненный Бобовником пистолет, проверила его, спрятала в кармане шерстяной кофты. Потом ходила к колодцу – таскала неполные ведра.

Помывшись, сестрицы перекусили и, оставив гореть керосиновую лампу, устроились на диване. Сначала Катя рассказала об учебе в разведшколе, о партизанском отряде, о засаде в лощине, о том, как лишилась ноги, и о последующей своей жизни в крымском селе Кокташ.

Потом настала очередь Даши. Трагическая смерть отца Екатерину не удивила, равно как и то, что к его кончине приложила руку сестра. Она хорошо знала папашу, помнила его пьяные фортели и похмельное помешательство, потому и не осуждала Дашу. А вот то, что та сблизилась с Борькой Бутовским и стала едва ли не его сообщницей в темных делишках, Катю озадачило.

Однако Дашка с присущей ей детской непосредственностью объяснила:

– Так папаша меня продал Борьке за шесть бутылок водки. Продал вместе с баней. Да и пропала бы я без Борьки. Денег не было, а на работу меня, убогую, никто бы не принял…

Как бы то ни было, обвинять сестру в связях с бандитом Бутовским Катя не имела права и не хотела. Для этого надо было пережить то, что пережила Дарья.

А та все еще не могла поверить в чудесное появление исчезнувшей сестры. Прижимаясь к ней, Дашка роняла слезы счастья.

Спать не хотелось даже глубоко за полночь.

– Расскажи про «Артек», – тихо попросила сестра. – Ты же говорила, он тоже в Крыму?

– «Артек»… Да, он тоже в Крыму, – с улыбкой вздохнула Екатерина. – Это было в 1936 году, мне тогда исполнилось четырнадцать. Мы жили в нижнем лагере, в просторных длинных бараках. По пятьдесят девочек в каждом. Ходили все в одинаковой казенной одежде – в синих трусах и белых рубашках с короткими рукавами. Одежду можно было менять ежедневно у кастелянши, которая по утрам дежурила в палатке.

– Ты говорила, что в вашем отряде было два героя, – напомнила Дарья. Она десятки раз слышала от Кати историю об отдыхе в «Артеке» и наверняка знала ее наизусть. Но подобные посиделки в обнимку с любимой сестрой, ее тихий певучий голос, ее тепло и близкое дыхание с давних пор представлялись Даше настоящим человеческим счастьем.

– Была девочка по имени Ванда, задержавшая возле границы шпиона-диверсанта. И был мальчик Баразби Хамгоков, который вырастил коня для маршала Буденного. Оба – и Ванга, и Баразби – были награждены правительственными наградами.

– Что там еще было интересного?

– Я ежедневно ходила в читальню просматривать свежие газеты. Эта привычка у меня появилась со дня убийства Кирова. Каждый вечер мы разжигали на специальном месте отрядный костер, сидели вокруг, пекли картошку, пели или рассказывали разные истории. Однажды нас возили в Суук-Су на встречу с отдыхавшими там народными комиссарами.

– Ты говорила, что видела товарища Молотова.

– Да, под конец смены начальник лагеря отобрал группу лучших пионеров – орденоносцев, поэтов, танцоров, музыкантов. Не знаю, почему в ту группу попала и я. Нас посадили в два автобуса и повезли в гости к Вячеславу Михайловичу Молотову на его правительственную дачу.

– Как это здорово, Катя! – мечтательно произнесла Дарья. – Крым, лесистый берег, теплое море, костер… Скажи, а сливы там растут?

– Еще как растут! – засмеялась сестра. – Там даже алыча растет!

– Алыча?

– Да, это такой сорт сливы. Крупный, яркий и очень сладкий.

– Ты когда-нибудь отвезешь меня в Крым?

– Обязательно, – еще крепче обняла сестру Екатерина. И вдруг спросила: – Кстати, а где ты прятала ключи от бани и сейфа? Ведь наш любознательный папаша обязательно их нашел бы.

Нагнувшись, Даша отстегнула анатомический протез, выполненный в форме аккуратной женской ступни. Сняла с его туфельку, светлый носочек и открыла незаметную крышку в районе пятки. Под крышкой оказалась узкая полость, заполненная ватой.

– Здесь как раз умещается два ключа, – пояснила она. – А вата для того, чтоб ключи не гремели.

Изумленная Катя осмотрела тайник и покачала головой:

– Ну ты даешь! Я бы, наверное, до такого не додумалась…

Потом она долго изучала протез и даже приложила его к собственной культе.

– Короткий, – с сожалением заключила она. – Мне нужен в два раза длиннее.

* * *

Вечером должен был появиться Борька с друзьями. Подготовку к его приходу сестры начали вместе и заблаговременно. К полудню все было готово: полная бадья ледяной колодезной воды дожидалась в моечном отделении, пяток свежих веников висел там же на стене, на диване лежала стопка чистого отглаженного белья, в доме на печи в чугунке томился борщ на отменном говяжьем бульоне. Оставалось растопить печь, нарезать свежий хлеб, охладить в бадье водку, встретить гостей и подать к столу закуску.

Едва погасло небо, Дарья вооружилась костылями сестры, вышла за калитку и покинула участок в неизвестном направлении. На ней было длинное темное платье, скрывавшее отсутствие стопы и протеза.

Катя этим вечером также надела самую длинную юбку, какую отыскала в неожиданно разнообразном и богатом гардеробе сестры. Около восьми вечера она частично накрыла стол и, по совету Дарьи, присела на лавочке в ожидании гостей.

Первым с соседнего участка завалились Моня и Яша Филин. Одного из них Екатерина помнила с довоенных лет, второго узнала по описанию Дарьи.

– Здорово! – по очереди пожали ей руку Борькины кореша. – Мы чо, первые?

– Пока никого не было, – чуть протягивая слова, ответила Катя. Уж что-что, а Дашину манеру говорить она преотлично знала и могла неплохо воспроизвести.

Следом появился несуразный Гоша Смирнов, которого сестра тоже описала во всех подробностях. И только к девяти часам в сопровождении двух дружков подрулил сам Борька. Он заметно изменился: возмужал, раздался в плечах, на подбородке появился шрам. Но Катя его узнала сразу.

– Все готово? – коротко спросил он, по-хозяйски заходя в предбанник.

– Готово, – кивнула Катя, оставшись на лавочке.

По заведенному обычаю ледяную водку и горячую закуску она обязана была подать к столу, когда раскрасневшийся от веника Борька выходил из парной. Обычно это происходило через двадцать пять – тридцать минут. Екатерина глянула на Дашины золотые часики и засекла время…

Она ужасно волновалась. Такое же волнение охватило ее, когда она впервые отправилась в Бахчи-Эли в качестве связной. Самостоятельно, без сопровождения Алима Агишева. Ей всего-то и надо было, минуя площадь с комендатурой, дойти до заброшенного амбара. Катя до сих пор в деталях помнила то ощущение, будто шла по улочкам раздетой под многочисленными взглядами сельчан и немцев.

Вот и сейчас, пока прислуживала бандитам, ей казалось, будто все они глядят на нее с подозрением и вот-вот догадаются о подмене.

Тем временем мужики, присаживаясь за стол между походами в парилку, говорили о каком-то предстоящем деле и почти не обращали на девушку внимания. Катя вела себя так, как наставляла ее сестра. Убирала со стола грязную посуду, подрезала и подкладывала свежий хлеб, приносила охлажденную водку, следила, чтобы не пустели тарелки с закуской. При этом она старалась не обращать на себя чужого внимания.

«И не вздумай присаживаться на диван, когда все переделаешь!» – смешно округлив от страха глаза, сказала Дарья. «Это почему же?» – удивилась Катя. «Не любит Борька, когда разговор слушают чужие. Он однажды мне строго высказал на это. Дескать, обслужила и гуляй на улицу – жди на лавочке, когда позовут…»

Так Катя и поступала, хотя и старалась обслуживать бандитов не так резво, чтоб подольше послушать, о чем они говорят.

Фокус с подменой она задумала с единственной целью – разузнать что-нибудь о предателе Бобовнике. Беседуя с Дарьей, она подробно описала его внешность, но та стояла на своем: «Никогда такого не видала. Нет среди Борькиных приятелей мужика, похожего на бабу…»

«Но раз Бобовник наведывается в этот глухой район и знает о бандитской «малине» на нашем участке, то и бандиты должны о нем знать», – заключила Екатерина и решила на вечерок подменить сестру.

Конечно, риск в подмене был немалый – затея могла легко провалиться. Однако по-другому не получалось. Дашка сама призналась, что мало что понимает из того, о чем говорят бандиты. Борька наверняка привлек Дарью в качестве прислуги не просто так, а главным образом потому, что она плохо соображает и не обладает хорошей памятью.

«Ежели и нагрянет сюда участковый с уголовным розыском, то много она им не расскажет…» – так или примерно так рассуждал он, когда строил тайную баню.

* * *

Дружки обсуждали дело, которое намеревались обстряпать будущей ночью. Вначале Екатерина мало что понимала из разрозненных фраз: «Лазать по вонючему коллектору», «Пострелять в каменном мешке», «Вынырнуть из дерьма в музее», «Выбрать золотишко среди экспонатов»…

Борька несколько раз задерживал взгляд на Кате, подозрительно присматривался к ее движениям, к фигуре, к тому, как на ней сидела одежда. Старательно копируя сестру, она старалась не выдать себя и внимательно слушала разговор. Даже в те минуты, когда сидящие за столом бандиты ни в чем не нуждались и ей приходилось покидать большую комнату, она оставляла двери чуть приоткрытыми и, сидя на лавочке, напряженно вслушивалась в доносившиеся голоса.

К полуночи, когда компания изрядно напилась, сердце Екатерины радостно затрепетало в груди. Она все поняла! И самое главное – несколько раз услышала фамилию Бобовник. Этот негодяй не состоял в банде, но тоже участвовал в предстоящем походе по коллекторам до одного из кремлевских музеев. Теперь надо было дождаться окончания застолья и действовать.

Около часу ночи Бутовский сильно захмелел и повелел корешам расходиться. Те засобирались, и вскоре баня опустела. Борька допил содержимое очередного стакана, закинул в рот четвертинку хрустящего огурца и перебрался на диван.

– Поди-ка сюда, – позвал он.

Катя исполнила приказ, остановившись в шаге от дивана.

– Ближе.

Она подошла вплотную. Сердце снова пустилось вскачь, но теперь по иному поводу: Екатерина жутко опасалась, что сидящее перед ней чудовище в обличье симпатичного мужчины начнет распускать руки… И что тогда? Как поступить в этом случае, она не знала.

– А ну-ка покрутись, – неожиданно приказал Борька пьяным голосом. – Ты похудела, что ли? Или стала выше?

– Не знаю, – потягивая гласные, ответила Катя.

Он достал что-то из-под лежащей на диване одежды и сунул ей в руки.

– Ладно, держи.

Она приняла сверток, развернула газетную бумагу и обнаружила аккуратно сложенную новенькую пуховую шаль, от которой еще пахло галантерейным магазином.

Пока девушка рассматривала подарок, широкая ладонь легла на ее грудь, по-хозяйски ощупала, скользнула по талии на бедро искалеченной ноги и медленно поползла вниз.

Словно о чем-то догадываясь, Борька испытующе смотрел прямо в ее глаза. Копируя сестру, Катя изображала довольную улыбку – чуть надув и растянув губки, немного хмурила брови. Потом развернула шаль и прикрылась ей, чтобы не выдать настоящих чувств. При этом лихорадочно соображала, как поступить, если Бутовский обнаружит сложную протезную конструкцию, над которой сестры корпели битый час.

Катина культя была сантиметров на пятнадцать короче Дашиной – одним анатомическим протезом ступни не обойтись. Пришлось напрячь извилины. Вначале они накрепко приладили к голени Екатерины старый протез из алюминиевой трубки. Затем туго обмотали резиновый наконечник бинтами, искусственно соорудив некое подобие нижней части голени с лодыжкой. Потом обрядили все это в женский носочек и вставили в новый протез ступни. Если не особенно присматриваться, получилось похоже. Последующий час Катя тренировалась – ходила сначала с одним костылем, потом с палочкой. Когда появилась уверенность в надежности конструкции, попробовала передвигаться без вспомогательных приспособлений. Получилось.

Борькина ладонь ползла вниз по ноге к подолу длинной юбки. Ниже колена она наткнулась на верхний ремешок крепления старого протеза. «Не поймет. Не должен понять, – у Екатерины участилось дыхание. – Новый Дашин протез тоже крепится ремешками за голень».

Он и вправду не понял. А до гильзы мужские пальцы не добрались. Борькина голова вдруг упала на высокую спинку дивана, глаза закатились, и через несколько секунд комната наполнилась мирным храпом.

«Господи… Уснул!» – облегченно выдохнула Екатерина.

* * *

Она чертовски устала от нервного перенапряжения, от постоянной суеты возле стола. Голень, зажатая в узкую гильзу протеза, с непривычки изнывала от боли.

Пьяный Борька спал на диване. Катя быстро прибралась, заперла баню снаружи и, сильно хромая, отправилась по садовой тропинке в дом. В левой руке она несла керосиновую лампу, в правой держала готовый к стрельбе пистолет Бобовника.

Она начинала догадываться, что привело того поздним вечером на участок и почему он поджидал сестру в кустах у тропинки. Связавшись с бандой Бутовского, он, вероятно, повстречал Дашу и принял ее за Екатерину. Может быть, когда она шла на базар за продуктами или когда он сам топал на встречу с Борькой. В баню, судя по разговорам бандитов, его не приглашали.

Катя была для Бобовника смертельно опасным свидетелем. После войны по стране прокатилась волна судебных процессов. К ответу привлекались изменники Родины всех мастей: полицаи, перебежчики, доносчики, дезертиры… Их казнили сотнями без оговорок и сожаления. Бобовник явно понимал: одно дело – грабежи и налеты, за которые при поимке тоже по головке не погладят, но совсем другое – предательство и служба у немцев. Тут поблажек не жди. Поставят к стенке.

Так или иначе, но подленькая натура Бобовника заставляла Екатерину проявлять максимальную осторожность. Потому и шла она по тропке подобно дикой кошке: мягко ступая, прислушиваясь, всматриваясь в пляшущие тени от кустов и деревьев.

В доме она первым делом занавесила окна, потом присела к столу и с величайшим облегчением освободила покалеченную ногу от тяжелой и неудобной конструкции из двух протезов.

Отдышавшись, придвинула поближе лампу, вырвала из тетрадки чистый лист, вооружилась карандашом и принялась писать…

Глава девятнадцатая

Москва

сентябрь 1945 года

Это была самая важная ночь в его жизни. Ян представлял ее в красках и подробностях с весны 1942 года, когда судьба забросила его на холодную вершину одной из Крымских гор – в лагерь партизанского отряда. Хорошая память прекрасно сохранила ощущение полной безысходности и запах смерти, бродившей тогда вокруг лагеря. Накрывшись с головой тонкой шинелью, он лежал в палатке на ветках молодой ели и под завывания ветра строил планы и мечтал.

Именно тогда в его несуразной голове родился дерзкий план: во что бы то ни стало вернуться в Москву, сколотить небольшую банду, разнюхать хитросплетения подземных коммуникаций и пробраться в один из музеев Кремля. Он оттачивал свой план едва ли не каждый вечер, ворочался, не мог заснуть. И вот эта ночь наступила.

В назначенный час они с Мусиенко и Ковалевым прибыли в район пересечения Большой Молчановки и Серебряного переулка. Именно под этими узкими улочками проходил новый Арбатский коллектор. От тихого местечка до Кремля было почти полтора километра, на таком солидном удалении канализационные люки не охранялись. Возле одного из люков уже ждал Бутовский с семью надежными корешами.

Поздоровались. Планы не поменялись, все договорки оставались в силе. Как и порешили ранее, Борька с Яшей Филиным примкнули к компании Бобовника, а Лешка Мусиенко влился в Борькину банду. Так было надежнее: никто никого не подставит.

Бобовник помог открыть тяжелый люк и еще раз пояснил:

– Главное – выдержать направление на восток. Идем прямо, никуда не сворачиваем, стараемся не шуметь.

Первыми под землю спустились четверо: Борька Бутовский, Яша Филин, Ян Бобовник и Женька Ковалев. За ними последовала другая четверка, а трех надежных корешков Бутовский на всякий случай оставил стеречь люк сверху.

Топать по новому коллектору предстояло немало. Включили электрические фонари и дружно двинулись в сторону Кремля…

Коллектор постоянно петлял из стороны в сторону. Перед каждым поворотом группа невольно замедляла шаг – мало ли что ждало их за изгибом вонючей кишки… Спустя тридцать минут шедший первым Бобовник остановился и шепотом предупредил:

– Вижу пересечение со старым коллектором.

Впереди, действительно, вместо черной глотки уходящего в неизвестность тоннеля появилось красно-коричневое пятно, в котором угадывалась старая кирпичная кладка.

Погасив фонари, осторожно подошли ближе.

Ни слева, ни справа – ни души. Почти тихо. Только под ногами журчит зловонный ручей.

– Куда теперь? – спросил Бутовский.

– Тише, Боря. Слева метрах в трехстах охраняемая решетка. Звук по этим норам уж больно хорошо разносится.

– Понял. Так куда нам?

– Вправо. Тут в полусотне шагов решетка без охраны. Сразу за ней поворот в кремлевский коллектор.

– А ежели топать дальше на юг?

– Упремся во вторую решетку с охраной.

Передохнув, двинулись вправо и почти сразу же заметили преграду из стальных прутьев. Пока Бобовник искал в связке нужный ключ, Женька Ковалев выудил из кармана железную масленку и смазал замок с петлями. Механизм приглушенно хрустнул, железная дверь бесшумно отворилась.

Бутовский кивнул Моне – половина корешей из второй команды осталась дежурить возле открытой решетки.

– Не курить, фонарей не зажигать, не базарить, – отдал последний приказ Борька. Группа двинулась дальше…

* * *

Вторая половина Борькиных корешей осталась караулить вход в кремлевский коллектор. Бутовский, Филин, Бобовник и Ковалев двинулись на восток, прямо под Кремль.

Эта нора оказалась еще уже. Шли, согнувшись в три погибели, и все равно задевали плечами и головами влажные кирпичные стены. Через сотню метров остановились посередине вертикальной шахты. Пробивая ее насквозь, тоннель уходил дальше.

– Это что? – шепотом спросил Борька.

– Первый выход, – так же тихо ответил Бобовник.

– Ты туда поднимался?

– Да. Над нами длинная треугольная площадь, зажатая однотипными зданиями.

– А это куда? – кивнул Бутовский на уходящую вверх следующую шахту.

– Это подвал, но не тот, что нужен. То ли Арсенал, то ли Теремной дворец, – пояснил Ян. – Нам дальше…

Дальше они прошли, не останавливаясь, еще три шахты, выходящие на улицы и площади Кремля. Рядом с площадями красовались древние соборы, церкви, другие здания. Но все это бандитов не интересовало. Они шли к подвалам Оружейной палаты.

Наконец в очередной вертикальной шахте Бобовник остановился.

– Пришли. Этот люк ведет в подвал музея-сокровищницы.

Борька решил подняться первым. Сунув свой фонарь в карман пиджака, он взялся за скобы и полез вверх. Через несколько секунд голова его уперлась в ржавый металл. Помогая себе рукой, он попробовал поднять крышку люка.

Не вышло.

Тогда он уперся в нее плечом…

И опять ничего не получилось.

– Что за черт? – прошипел он. – Похоже, сверху на люк что-то поставили.

– Сейчас помогу, – быстро поднялся по скобам Бобовник. – Давай вместе.

Вдвоем, упираясь в скобы, бандиты поднатужились и… не сумели сдвинуть крышку ни на один миллиметр.

– Да она, сука, приварена! – зарычал Бутовский. – Ты точно ее поднимал?!

– Клянусь, Боря! Два дня назад поднимал ее башкой и наблюдал за сотрудниками музея! Коваль свидетель.

– Было. Сам видел свет и слышал голоса, – подтвердил снизу Женька Ковалев.

Они предприняли еще одну попытку. После их сменила другая пара, но и у Филина с Ковалем тоже ничего не вышло.

Назревала большая буза. Но до разборок дело не дошло, потому что по узкой кишке внезапно донеслись звуки далеких выстрелов.

– Что за дела?! – Бобовник и Борька быстро спустились вниз.

В руках бандитов оказались стволы.

Прислушались. Стреляли там, где узкий кремлевский тоннель примыкал к старому коллектору.

– Погнали! – Борька первым направился в ту сторону.

Ян категорически не хотел идти к коллектору, но в спину ему ткнулся ствол Яши Филина:

– Шагай смелее.

* * *

Согнувшись пополам, Бобовник бежал по тоннелю. Сзади грохотали выстрелы, громко щелкали по камням пули. Одна из них срикошетила и на излете больно ударила в поясницу, другая застряла в ляжке.

Чтобы оторваться от погони, он оборачивался и стрелял. Опустошив два магазина, загнал в рукоять пистолета последний и теперь экономил патроны.

«Но куда бежать?! – пульсировал в голове главный вопрос. – Куда?!»

Не останавливаясь, он проскочил ту шахту, что вела в подвал музея. Ее люк был заварен – он лично в этом убедился. Дальше по кремлевскому тоннелю он не ходил, но вариантов отступления все равно не было. Вдруг повезет? Вдруг крышка какого-то из люков сдвинется с места и даст выбраться из проклятой кишки?

Ян понятия не имел, куда вела следующая шахта. Дважды выстрелив в сторону преследователей, он быстро вскарабкался по скобам и пихнул плечом металл.

Намертво прихваченная сваркой крышка не поддалась.

Выругавшись, он спрыгнул вниз и побежал дальше…

Совершив плавный разворот влево, кремлевский коллектор закончился глухим тупиком. Вверх уходила последняя вертикальная шахта. Люки всех предыдущих были заварены, надежда оставалась только на нее.

Совершенно выбившись из сил, Бобовник сунул за пояс пистолет, ухватился трясущимися руками за ржавые скобы и упрямо полез к люку. Погоня за ним продолжалась: жерло тоннеля доносило до слуха голоса и шаги легавых.

Темя легонько стукнулось о металл. Отдышавшись, Бобовник напряг шею и попробовал поднять крышку.

Бесполезно. Последняя надежда улетучилась вместе с последними силами. Едва удерживаясь за скобы, он глядел вниз и не знал, что делать.

Рука сама ухватилась за рукоять пистолета, вытянула его из-за пояса. Приставив ствол к виску, Ян закрыл глаза и за несколько долгих секунд припомнил свою короткую жизнь.

Пока перед глазами проплывали картинки из детства и юности, указательный палец медленно давил на холодный спусковой крючок…

Глава двадцатая

Московская область, Реутов

октябрь 1945 год

– Какая странная штука жизнь, – грустно улыбнулся Иван. – Я ведь отлично помню, как посмеивался над батей. Он сидел на этой же веранде, на этом же стуле и за этим же столом. В одиночку пил водку, закусывал чем-то странным. Мне тогда лет пятнадцать было, и я жутко удивлялся.

– Чему? – спросил Александр.

– Не понимал. Правда не понимал, как так можно? Сидит один на веранде, пьет водку, заедает супом, смотрит в окно или заводит одну и ту же пластинку на патефоне. Можно ведь собрать друзей, повеселиться и хорошо провести время!..

Друзья сидели на веранде деревянного дома, доставшегося Старцеву по наследству от бабушки. Дом стоял в глуши, недалеко от железнодорожной станции городка Реутова, что зеленел в семи километрах от восточной окраины Москвы. Напротив дома шумел лес, за лесом текла неширокая река, слева и справа жили тихие соседи. Чем не шикарное место для отдыха?

За пустующим домом по просьбе Ивана приглядывала соседская семья, хорошо знавшая покойную бабушку. Иван наведывался сюда раза три-четыре в год: навести порядок, поправить калитку или забор, отдохнуть от городского шума, подышать чистым воздухом. Ну и конечно, сходить на рыбалку. В этот раз они приехали в Реутов с Сашкой. Выпросили у комиссара на выходные служебную эмку, купили пару бутылок водки, закуску и махнули на природу.

– …Вначале время текло как переваренный кисель, а после школы так закружило, что опомниться не успел. Артиллерийское училище, оборона Москвы, первое ранение, первый орден. Потом разведка, опять ранение, госпитали, полдюжины операций, демобилизация. Работа в МУРе: бессонные ночи, поиск преступников… Ни выходных, ни праздников. Из друзей остался только ты, Сашка, все остальные не вернулись с войны, – вращая на столе стакан с водкой, печально говорил Иван. – Дикая усталость, хронический недосып, бытовая неустроенность. Батя до сорока пяти не дотянул, потому что жил в таком же бесконечном водовороте и в итоге посадил сердце. И вот сидим мы с тобой на этой же веранде. На столе початая бутылка, простенькая закуска. Патефон крутит старую отцовскую пластинку. За окнами тихая желтая осень. Все в точности так, как было в детстве, только я сам теперь вместо бати…

Друзья выглядели уставшими. Последняя цепочка уголовных преступлений, оперативным расследованием которых занималась их группа, отняла много сил и времени. Иван к тому же угодил в больницу, где ему сделали срочную операцию. После выписки боль окончательно ушла, голеностопный сустав восстанавливался и, как показалось Ивану, даже начинал нормально работать.

Вчера Старцева и Василькова вызвал к себе в кабинет комиссар Урусов. Первым делом он поздравил сыщиков с успешным окончанием сложного расследования. А потом огорошил:

– Готовьтесь, товарищи, к повышению. Тебе, Иван Харитонович, после окончательного выздоровления надлежит занять соседний кабинет – приказ о назначении моим заместителем уже подписан. А ты, Александр Иванович, назначаешься на должность старшего оперативно-разыскной группы.

* * *

Урусов и впрямь был доволен их работой. Операцию по ликвидации двух опасных банд Васильков разработал лично, и прошла она как по маслу. Накануне с помощью комендантской службы за три часа заварили на территории Кремля крышки канализационных люков. Все до одной. Затем отобрали полсотни опытных бойцов и расположили их таким образом, чтобы бандиты беспрепятственно проникли в новый коллектор в районе Арбата.

Так и случилось. Ночью Васильков лично наблюдал, как восемь головорезов исчезли под землей в районе пересечения Большой Молчановки и Серебряного переулка. Трое остались стеречь люк сверху, их взяли первыми. Тихо и без шума.

Тут же в люк нырнула первая боевая группа. Вторая группа заранее была размещена в старом коллекторе возле северной решетки, третья охраняла решетку южнее Кремля.

Самой многочисленной группой была первая. На нее возлагались две основные задачи: не дать бандитам отступить тем же путем в сторону Арбата и запереть банду в кремлевском тоннеле. Запереть, а дальше, как выразился Васильков: «Действовать по обстановке. Сложат оружие и сдадутся – хорошо. Решат принять бой – уничтожить».

План бывшего фронтового разведчика сработал. Банда в полном составе угодила в ловушку. Сдаваться бандиты не пожелали, принялись отстреливаться и почти все полегли под плотным огнем. Четверо были убиты, трое получили ранения различной степени. Последнего нашли в дальнем тупике. Он сидел в вертикальной шахте под крышкой люка и трясся от страха. В его пистолете оставался последний патрон: видимо, хотел покончить с собой. Но духу нажать на спусковой крючок так и не хватило.

* * *

– Что надумал предпринять по сестрам и по письму? – плеснул в стаканы Старцев.

Васильков вынул из кармана аккуратно сложенный тетрадный листок, еще раз пробежал глазами по ровным строчкам.

– Занятно получилось, – усмехнулся он и положил письмо на стол.

– Ты о Лоскутовой?

– О ней. Мы с таким трудом раздобыли в секретном архиве ее «личное дело»! И, к своему разочарованию, узнали про гибель связной в Крыму. Потом вдруг пришло известие, что Лоскутова нашлась. Она лишилась ноги, но выжила. Мы отправили в Крым запрос и опоздали: она уехала в неизвестном направлении. И вдруг в МУР приезжает взмыленный участковый Тимирязевского района и передает мне это письмо! Дескать, нашел рано утром под дверью.

Иван протянул товарищу стакан, пододвинул тарелку с закуской.

– Сведения о готовящемся грабеже Оружейной палаты припозднились: вы и без Лоскутовой поняли, что к чему, – задумчиво сказал он. – И все-таки девчонка молодец!

– Героическая девчонка. Тем более что раскрыла все карты по банде Бутовского: кто, где, когда. И вывела на чистую воду предателя Бобовника. Причем сделала это вовремя – аккурат к его аресту в кремлевском тоннеле. Если бы не она, глядишь, и проскочил бы мерзавец по чужим документам.

Друзья выпили по глотку, закусили малосольными огурцами и ржаным хлебом.

– Так что же ты решил по ней? – настаивал Старцев.

– Я с тобой хотел посоветоваться.

– Нет, брат. Ты заканчивал дело, тебе и принимать решение.

Сашка почесал затылок. И, посмеиваясь, стал загибать пальцы:

– В установленном в бане сейфе найдено большое количество драгоценностей и ювелирных изделий, награбленных Бутовским и его подельниками. Но там оказалось подозрительно мало наличных советских денег. Это раз. Дом с участком по 2-му Астрадамскому тупику поспешно продан за символическую цену родной тетке сестер; кажется, ее имя Евдокия. Это два. И наконец, обе сестры бесследно исчезли в ту же ночь, когда бандиты попытались пробраться на территорию Кремля. Это три.

– Ну? И какой же вывод? – насмешливо глядел на товарища Иван.

– Вывод таков: я знаю, где искать Екатерину и Дарью Лоскутовых. Сейчас они в крымском поселке Кокташ – живут у той пожилой женщины, что спасла и выходила Катю. А ближе к будущему лету на южном склоне лесистых гор – где-нибудь в районе Судака – строители возведут новенький одноэтажный дом с большим садом, с хорошей верандой и прекрасным видом на море. Кстати, догадываешься, почему дом будет одноэтажным?

– Конечно, – опять улыбнулся Иван. – Потому что с протезом неудобно скакать по лестницам. Это я тебе доложу как инвалид со стажем.

– Верно. И обретут наконец эти три женщины свое заслуженное счастье. Поэтому, Ваня, искать сестер я не буду и письмо к уголовному делу приобщать не стану. – Васильков чиркнул спичкой и закурил папиросу.

Выпустив клуб дыма, он поднес спичку к уголку исписанной тетрадной странички и поджег ее.

Остатки почерневшей бумаги с минуту догорали в пепельнице.

– Но ведь Лоскутова должна дать показания против Бобовника, – напомнил Старцев.

– Мы его уже раскрутили на признание. А на суде против него будет свидетельствовать начальник штаба отряда Анатолий Студеный. Думаю, этого будет достаточно для высшей меры.

– Одобряю, – кивнул Иван.

* * *

Друзья сидели на веранде до позднего вечера. Глядя на неподвижный огонек керосиновой лампы, долго молчали. Потом Александр сказал:

– Я одного не пойму, Ваня. Нам с тобой уже по тридцать оборотов вокруг Солнца, а мы все как пацаны: бегаем, воюем… Казалось бы, честно исполнили долг, отстояли Родину. Ты вон с ногой мучаешься до сих пор, у меня шесть шрамов на теле. Чего еще надо? Так нет же, опять нас тянет на приключения. Опять не спим ночи напролет, напрягаем до предела мозги, выслеживаем, стреляем…

– Я, кажись, отстрелялся, – вздохнул товарищ. – Теперь буду сидеть в кабинетной засаде.

– Брось, еще побегаем. Вон даже Урусов иногда выезжает с группами на место преступления. А тебе сам бог велел помогать мне на первых порах.

– Ну, если попросишь – с радостью помогу.

– Вот это другое дело. Наливай…

Примечания

1

Бригадмил (сокр. Бригады содействия милиции) – добровольные организации в СССР, члены которых оказывали помощь милиции в охране общественного порядка.

2

РОМ – районный отдел милиции.

3

Перо (жарг.) – нож.

4

Шулер (жарг.) – до 1943 года командир Красной армии, далее – офицер Советской армии.

5

ОСОАВИАХИМ – Общество содействия обороне и авиационно-химическому строительству СССР. Советская общественно-политическая оборонная организация, создана в 1927 году. Являлась предшественницей ДОСААФа.

6

Парпачский перешеек – перешеек между Азовским и Черным морями, соединяющий основную часть Крыма с Керченским полуостровом.

7

Скобарь (жарг.) – жадный.

8

Слесарь (жарг.) – вор-взломщик.

9

Ливерщик (жарг.) – магазинный вор, совершающий кражи с помощью отмычек.

10

Подборщик (жарг.) – вор, проникающий в помещение с помощью подбора ключей или отмычек.

11

Фильда (жарг.) – сложная трехзубчатая отмычка.

12

Литер (жарг.) – большой начальник, должностное лицо.

13

Сверкальцы (жарг.) – драгоценные камни.

14

Прибрать (жарг.) – убить человека.

15

Жимануть (жарг.) – отнять.

16

Нарисовать красный галстук (жарг.) – перерезать горло.

17

Первый отдел НКГБ СССР – отдел Народного комиссариата государственной безопасности, отвечавший за охрану первых лиц государства.

18

Аусвайс (от нем. Ausweis, сленг) – временный паспорт, выданный германскими властями на оккупированных территориях.

19

Антонов огонь – гангрена конечности, когда омертвение плоти поднимается все выше и выше.

20

Дербанка (жарг.) – дележ добычи после удачного дела.

21

Зарубка (жарг.) – воровское слово, клятва.

Content

Валерий Шарапов
Смерть в конверте

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания