Валерий Георгиевич Шарапов

Секретная часть

© Шарапов В., 2023

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава первая

Сигнал тревоги из поселка Шаврино поступил в пять утра. Предрассветная серость сочилась сквозь тюлевые шторы. В прихожей надрывался телефон.

Настя застонала, натянула одеяло на голову, одновременно отползая подальше от мужа. Событие не регулярное, но… случалось.

Выражаясь сквозь зубы, Михаил сполз с постели, побрел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь. Валюша проснуться не должна, детская комната – за тремя дверями.

– Михаил Андреевич? – заговорила трубка. – Это Щедрин, дежурный по управлению. Прошу прощения за ранний звонок. С нами связался старший лейтенант Никитин. Это сотрудник «семерки», осуществляет наблюдение за домом Лавровского. Никитин взволнован, ему кажется, что во дворе дома труп…

– Кажется? – прохрипел Кольцов, прилагая усилия, чтобы проснуться. – Креститься не пробовал? Пять утра, Щедрин, какие трупы?

– Похоже, все серьезно, товарищ майор, – настаивал дежурный. – Нужно выезжать. Вы сами просили сообщать, когда появится любая информация. Водитель собирает по городу ваших людей. За вами заедут минут через десять. Еще раз примите извинения.

К черту извинения от тех, кто и так не спит! Не любил Кольцов сюрпризы в темное время суток. Днем они ему тоже не нравились, но ночью – особенно. Каша в голове, на ум приходят лишь бранные обороты.

Он быстро почистил зубы, сполоснул лицо. Воду с заваркой перемешивал уже во рту – опыт наработал.

– Снова на фронт? – прошептала Настя, высовывая нос из-под одеяла.

– Да, враги уже в городе… – шутка вышла корявой, но не в том он был настроении, чтобы шутить удачно. Одевался как новобранец, скрипели дверцы шкафов. Назад уже не вернуться, скоро утро: придется ехать на работу. Нагнулся к кровати, поцеловал теплый нос. Настя застонала, выпуталась из-под одеяла, обняла его за шею.

«И куда я собрался?» – мелькнула предательская мысль.

– Все, родная, пока. Буду поздно, пьяный, возможно, не один… – шутка давно вошла в обиход.

«Лишь бы был», – обычно отзывалась Настя.

Пользоваться лифтом по ночам, особенно без нужды, майор не любил – ненадежный вид транспорта. Он скатился по лестнице, застегивая плащ. Утро было теплым, практически летним – хотя до календарного лета 1982 года оставалось две недели.

«Волга» с антенной уже ждала у подъезда. Водитель был незнакомый, троица же за его спиной давно плешь проела. Субординацию соблюдали – оставили начальнику место рядом с водителем. Михаил плюхнулся на сиденье, захлопнул дверь. Водитель решительно помчался со двора, огибая препятствия.

– Здравия желаем, товарищ майор, – бросил с заднего сиденья Алексей Швец.

– И вам здоровья, – буркнул Михаил, гнездясь удобнее. Приоткрыл свое окно, достал сигарету. Для полного пробуждения оставалось покурить. Спал сегодня как младенец – провалился в яму, едва коснулся подушки. Такое ощущение, будто Настя что-то подсыпала в чай. И пробуждение было мучительным.

Он дымил, косясь на мелькающие за окном городские пейзажи.

– Не страшно, товарищ майор, подумаешь, полтора часа недоспали, – сказал Вадим Москвин – самый юный в группе, – бывало хуже – сутками не спали. Я вот как чувствовал, лег пораньше, делать все равно было нечего.

– Ребята, вы так хорошо молчали, – бросил Михаил. – Может, продолжим?

Глухо засмеялся капитан Вишневский – статный, темноволосый, отрастивший баки – вроде как дань моде. Обиженно засопел Москвин. Завозился Алексей Швец – тоже доставал сигареты, дурной пример заразителен.

За окном мелькали пустые улицы столицы. Рассвет набухал, но Москва еще спала. Иногда встречались машины, появлялись одинокие прохожие. Проехал пустой трамвай, растаял в дымке как призрак.

Водитель поднажал – ничто не мешало. Напрягся инспектор ГАИ, вышел на обочину, но разглядел номера, вернулся на место. С фасада Дома культуры на улице Черняховского смотрела «святая троица» – Ленин, Маркс и Энгельс. Поперек дороги висел огромный транспарант: «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!» Со времени знаменательного события прошло больше года, полотнище выцвело.

За кольцевой водитель свернул на Рублево-Успенское шоссе. Оно вело в Звенигород, отстоящий от столицы на тридцать километров. Мелькали перелески, поселки. Место было непростое. Вдоль шоссе традиционно селились представители элит – начиная еще с Владимира Ильича. Здесь находились санатории Совета министров СССР, дачи партийных и советских руководителей, руководства вооруженными силами, КГБ, прокуратуры, прочих небожителей. Здесь любил гонять на машине Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев. Езда с ветерком была его страстью. Выгонял из машины водителя, сам садился за руль и мчал на полной скорости. Бедняги из Девятого управления, охраняющие генсека, сходили с ума от страха. Трассу в меру возможностей расчищали, гаишники метались как угорелые, перекрывали въезды на дорогу. Сотрудники «девятки» пытались угнаться за шефом, но такими скоростями не владели. Леонид Ильич всегда уходил от погони, а потом весь день находился в приподнятом настроении – в отличие от своих охранников, имеющих бледный вид…

Рассвет неумолимо приближался. Дорога была пустая. «Секретные» объекты за высокими заборами чередовались перелесками. Водитель снизил скорость, всматривался в указатели. В свете фар мелькнуло название «Шаврино». За знаком, означающим конец населенного пункта, машина съехала на проселочную дорогу. Дачный поселок располагался в стороне. Потянулся березняк, в прорехах листвы обозначилось озеро.

– Что молчите? – Михаил повернулся к товарищам. – Спим, бойцы?

– Вас не поймешь, товарищ майор, – проворчал Вишневский, – то заткнитесь, то «что молчите». Вы уж определитесь.

– Ладно, отставить режим тишины. Кто-нибудь знает, что произошло?

– Нас там не было, – огрызнулся Швец. – Парень из «семерки» с вечера висел у Лавровского на хвосте. В городской квартире семья уже не живет – зима кончилась, переехали на дачу. Чего им тут не жить? Просторно, красиво, расширенная жилплощадь, те же отопление и водоснабжение с канализацией. Лавровских двое – муж и жена. Обоих личные водители увозят и привозят. Сын имеется, но давно выпорхнул из семейного гнезда. В общем, вечером сотрудник довел Лавровского до дома, поставил машину в кустах, на обочине. Супруга уже приехала. Водитель высадил фигуранта, развернулся и убыл. Посторонних не было, только он и она. Сотрудник слышал разговоры, музыка играла. Потом супруга решила искупаться в бассейне…

– Где? – вздрогнул Кольцов.

– Вы не ослышались. У них бассейн рядом с домом. Красиво жить не запретишь. Борис Михайлович и не такое может себе позволить. Прохладно, конечно, еще не лето, но у них бассейн с подогревом, представляете?

– А ты откуда знаешь? – удивился Москвин.

– От верблюда, – отрезал Швец. – В отличие от некоторых, собираю информацию в полном объеме. Сам Лавровский в воду не полез, а вот Лариса Владимировна купалась. Барышня она закаленная, спортивная, несмотря на возраст. Говорят, что и зимой моржует, из проруби не выгонишь… В общем, что-то произошло. Барышня купалась, потом тихо стало. А свет у бассейна остался и всю ночь горел. Забор сплошной, но пространство освещено, все понятно. Наш сотрудник значения не придал – может, намеренно его оставляют, чтобы злоумышленников отгонять. Все ночь в машине просидел, божится, что не спал. В половине пятого тревожно, говорит, стало, прошелся вдоль дороги. Округа спит, темно, только этот свет у бассейна… Щель в заборе нашел, смотрит – в бассейне что-то на воде лежит, похоже на тело. А там особо не развернешься, щель узкая…

– Может, выбросили что? – предположил Москвин.

– Ага, фуфайку. В общем, это все, что рассказал дежурный. Будем надеяться, что тревога ложная. Но ребята из 7-го управления, в принципе, с головой дружат…

Настроение портилось. За березовым леском начинался поселок. Видимо, важный объект – будка со шлагбаумом, зевающий сторож. Поперхнулся, увидев корки, быстро заработал подъемный механизм…

Дорога расширилась. Проезды на дачах не часто укатывали в асфальт, но здесь укатали аж толстым слоем. Слева за обочиной – лес. Справа – глухие заборы в полтора человеческих роста, узкие переулки. За оградами – вполне приличные особняки со всеми удобствами. Советские люди жили хорошо. К сожалению, не все.

Борис Михайлович Лавровский занимал ответственную должность в Министерстве среднего машиностроения. Под неброским названием скрывалась огромная и значимая структура – центральный орган государственного управления, отвечающий за атомную отрасль промышленности и производство ядерных боезарядов. Именно за последнее направление отвечал товарищ Лавровский, возглавляя в министерстве отдел контроля над проектными институтами, разрабатывающими конструкции боеголовок.

Борис Михайлович имел доступ к любым документам и материалам по данной тематике. Выписка из личного дела характеризовала его как грамотного специалиста, блестящего организатора и исполнителя, беззаветно преданного делу партии.

Лавровского взяли в разработку неделю назад. Его раскрыл агент в Лэнгли, работающий под прикрытием. Разведчику пришлось постараться. Информация о подобных персонах, мягко говоря, не была в открытом доступе. К сожалению, всю сеть он раскрыть не мог – и так рисковал. Лавровского пока не брали, отслеживали связи и контакты, прослушивали телефонные разговоры. Информация подтверждалась, но железных доказательств пока не было. Имела место подозрительная встреча в парке Горького, впрочем, контакт с женщиной был недолгим, Лавровский ей что-то передал, после чего особа прыгнула в трамвай, а работники наружки развели руками: дама казалась не из тех, что ездят на трамваях…

Дом на участке в пятнадцать соток считался дачей, а отнюдь не загородной виллой. Рослый дощатый забор окружал территорию. Второй этаж большого дома, в принципе, просматривался, но для этого требовалось отойти и хорошенько подпрыгнуть.

Округа еще спала. Бледный свет растекался по пространству. Водитель пристроил машину за деревьями на левой стороне, пассажиры покинули салон. Здесь даже дышалось иначе, чем в Москве: свежий воздух насыщали ароматы трав и хвои. Закружилась голова. Сотрудники потянулись к забору. От «Жигулей», припрятанных за кустами, отделилась фигура, заспешила наперерез. Молодое лицо с налетом щетины. Служба работала сутками, на личную гигиену времени не было.

– Здравия желаю, товарищ майор. Никитин моя фамилия… – голос сотрудника подрагивал от волнения, – старший лейтенант Никитин Олег Петрович, подчиняюсь майору Шилову…

– Излагай, Олег Петрович, что у тебя тут случилось.

Обычная практика: разрабатывали фигурантов сотрудники одного управления, наблюдение вели другие (специально обученные). И нередко такая практика давала сбои, вызывала неразбериху.

– Все штатно было, товарищ майор… Довел объект до дома, расположился в кустах. Он слежку не заметил, можете поверить, не первый день работаю. К Лавровским никто не приходил. Жена приехала еще до нас. Слышал, как говорили, но суть разговора не уловил. Музыка играла, потом мясо жарили. Женщина спросила, не хочет ли муж искупаться, тот ответил, что еще не выжил из ума. Она посмеялась. Оба ушли, тихо стало. Я в машине сидел, окно было открыто, слышимость отличная… Долго сидел. Вышел, прошелся туда-сюда, снова сел. Кто-то дом покинул – дверь хлопнула. Свет во дворе загорелся – там лампочка бассейн освещает. Слышу – плеск, плавает кто-то. Но никаких разговоров, тишина, видимо, Лариса Владимировна одна вышла освежиться перед сном… Потом прекратила плескаться, я решил, что ушла. Свет остался, но мало ли…

– В котором часу это было?

– Около одиннадцати, – без запинки отчитался старший лейтенант. – Без двух или без трех минут – я как раз на часы посмотрел. Всю ночь просидел в машине. К утру неуютно как-то стало, сделал кружок. Вдоль забора погулял, щель нашел. Не стал бы тревогу поднимать, товарищ майор, но сами посмотрите…

– Показывай, Олег Петрович, свой глазок.

Щель находилась в метре от калитки и не превышала трех миллиметров. Странное чувство возникло: подглядываем, как подростки за голой бабой.

Просматривался узкий фрагмент здания, угол крыльца, часть бассейна, выложенного кафельной плиткой. Свет действительно горел – лампа под навесом освещала не только вход в дом, но и часть бассейна. На воде что-то лежало. Михаил всматривался, напрягал глаза. Похоже на тело с разведенными конечностями. Точно не фуфайка.

На звонок никто не отозвался. Позвонили еще. В урезанной картинке ничего не менялось.

«Сразу надо было брать, – мелькнула тоскливая мысль. – Но на каком основании? Волна могла пойти – объект ведь не в пельменной работал…»

– Вскрывайте.

Замок поддался через полминуты. Повозились со щеколдой, но и она сдалась. Водитель остался в машине, получив указание связаться с управлением. Сотрудники просочились на территорию, рассеялись. Двое обогнули бассейн, прошли через беседку и флигель, примыкающий к боковой ограде. Остальные прямо – мимо стриженых кустов, по дорожке, устланной тротуарной плиткой.

Особняк молчал. Силуэты собравшихся у бассейна бледно очерчивались в полумраке. Непроизвольно потянулись к оружию.

– Мать честная, – пробормотал Никитин, – ну, я так и знал…

В средней части бассейна лицом вниз лежала женщина в закрытом черном купальнике. Конечности были разбросаны в стороны.

Зрители угрюмо молчали. Неясное чувство подсказывало, что спешить уже некуда. У покойницы была неплохая фигура, хотя могла быть и лучше. Наверное, и была – лет пятнадцать назад.

– Майская ночь и утопленница, – недоверчиво прошептал Вадик Москвин. – А она… точно мертвая?

– Нет, притворяется, – огрызнулся Вишневский, с усилием отводя глаза. К женскому полу Григорий относился положительно, но предпочитал живых.

– Нервы как? – Михаил повернулся к Швецу.

– Нормальные, рабочие, – Алексей пожал плечами.

– Тогда неси багор – вон лежит, подцепи тело и переверни.

С поставленной задачей справились. Багор служил для уборки мусора из бассейна. Тело подтянули в четыре руки – Никитин помогал – перевернули. Явные признаки насильственной смерти отсутствовали, за исключением подозрительной сини на шее. Глаза покойницы были открыты, плавали в воде черные, как смоль, волосы – явно крашеные. Ей было далеко за сорок, но спортивную форму дама не растеряла. Приятное лицо исказила судорога.

«Ну все, – тоскливо подумал Михаил, – пошла жара в баню…»

Лариса Владимировна Лавровская работала в Агентстве печати «Новости» одним из заместителей директора и попутно возглавляла отдел, славящий достижения сельских тружеников. Ларису Владимировну ценили, она имела заслуги, пользовалась влиянием в партийных кругах. Посвящал ли ее муж в свои дела – вопрос интересный.

– Эх, незадача… – посетовал Швец. – Ладно, назад не отмотаешь…

– Ей не холодно было? – прошептал Вадик Москвин, отрывая взгляд от тела.

Григорий опустился на корточки, потрогал воду.

– Теплая, мы так и думали. Во живут люди…

Попятился старший лейтенант Никитин, запнулся о лавочку, на которой лежал свернутый халат, плюхнулся. Ему крупно не повезло. Он не мог повлиять на ситуацию, но на роль крайнего вполне годился.

– Она не утонула, – вкрадчиво проговорил Вадик Москвин, – иначе на дно бы ушла. Ее убили, товарищ майор, задушили, как пить дать… Искупалась, из бассейна стала выходить, в этот момент напали и задушили. Потом в воду столкнули. Плавает, потому что в легких воздух остался…

– Неужели? – пробормотал Кольцов. – Спасибо за урок физики. Никитин, ты слышал крики? – Михаил повернулся к «топтуну». – Москвин прав: женщину задушили в тот момент, когда она вылезала из бассейна. Или стояла рядом с бассейном. Должна была среагировать, хотя бы крикнуть.

– Не слышал, товарищ майор, – помотал головой Никитин. – Неужели не поднял бы тревогу? Могли напасть внезапно, схватить за горло, и все.

Могло быть и так, следствие установит… Взгляд скользил по зашторенным окнам первого этажа. Эх, Борис Михайлович… На ум пришла нелепая детская считалка: «А в каморке жил Борис, председатель дохлых крыс. А его жена Лариса…»

Мертвое тело покачивалось на воде, растревоженной багром. Смешно…

В дом входили аккуратно, достав оружие. Мутный свет проникал сквозь окна, разливался по холлу. Некоторые категории советских граждан жили действительно неплохо… Гостиная – мягкая мебель, явно не из отечественного магазина, роскошный ковер на полу, вызывающий инстинктивное желание разуться. Справа кухонный гарнитур, обеденная зона. Слева – лестница на второй этаж, какие-то двери. Москвин и Швец устремились наверх. Старший лейтенант Никитин обогнул лестницу, растворился в слепой зоне. Вишневский исчез в проеме за обеденным столом.

Мелькнуло в голове: «За этим столом хоть многодетную узбекскую семью корми…»

Михаил остался один, всмотрелся в полумрак. Прошел в конец холла – мимо дивана, обитого натуральной кожей, мимо помпезного камина, законсервированного на лето, подошел к задней двери, отогнул штору. Взгляду открылся задний двор, беседка, мангал для жарки мяса, далее – высокий забор. Дверь была заперта примитивным замком – со скошенным языком на пружине. Такие открывались несложно – шилом и вязальным крючком.

Он вздрогнул, резко обернулся – из проема рядом с лестницей вывалился взволнованный Никитин.

– Товарищ майор, сюда… – голос подрагивал, ломался. Оргвыводы, похоже, напрашивались сами. И доказывай потом, что тебя поставили наблюдать, а не стеречь… Спальня (по крайней мере, хозяйская) находилась именно здесь, за коротким коридором. Кубатура – умеренная, зачем много пространства для сна? Рассеянный свет фонаря блуждал по предметам обстановки. Шторы задернуты, рябил в углу цветной телевизор. Выключить технику оказалось некому. Двуспальная постель была смята. Между кроватью и порогом, на коврике ручной работы, лежало еще одно тело. Все логично, труп принадлежал Борису Михайловичу Лавровскому, важному лицу в Министерстве среднего машиностроения.

Никитин застыл в оцепенении, дрожал фонарик. Слов не было – одни эмоции. Михаил опустился на корточки. За спиной раздался топот – вбежали подчиненные.

– Ух ты! – расстроенно выдохнул Гриша Вишневский.

Труп остыл, но процесс разложения еще не начался, за исключением пары синих пятен на скулах. Крепкий мужчина лет пятидесяти, одетый в махровый халат, лежал навзничь, раскинув руки. В мутных глазах виднелось изумление. Похоже, использовали глушитель. Халат на груди распахнут, темнеет пятно. Кровь впиталась в коврик, засохла, безнадежно испортив дорогую вещь.

Тишина стояла как в морге по завершении дня. Результаты недельной работы пошли коту под хвост. Впрочем, не привыкать.

– Выходим, нечего тут топтаться, – буркнул Михаил. – Григорий, вызывай опергруппу.

К приезду оперов Кольцов сидел на лавочке у бассейна, курил и отрешенно смотрел на покойницу. Рассвело, утро было ясным, безветренным. Пятно на шее потерпевшей потемнело, причина смерти вопросов не вызывала.

Пожилой эксперт, носящий очки в старомодной оправе, был смутно знаком. Нечасто встретишь такое интеллигентное лицо, даже в их среде. Эксперт кивнул – значит, и майор из комитета ему тоже кого-то напомнил. Оперативники не задавали лишних вопросов. Одни ушли в спальню, другие колдовали у бассейна.

Тело извлекли из воды, положили на кафельный пол.

– Асфиксия, – заявил криминалист. – Душили руками, значит, убийца не доходяга и не женщина.

Никитин настаивал – криков он не слышал. Привычки спать на посту не имеет.

– Значит, тихо кричала или вовсе не кричала. Могла и не кричать, – допустил криминалист. – Поздно заметила нападение, пальцы сдавили горло, осталось только трепыхаться. Признаков борьбы не нашли, разве что соломенный коврик для шлепанцев лежал как-то криво.

– Вспомни, Олег Петрович, – допытывался майор. – Могло быть такое – в доме к приезду Лавровского уже находился кто-то третий? Может, Лариса Владимировна кого-то пригласила? Ты не мог об этом знать, потому что вел Лавровского.

– Только в теории, товарищ майор… – Никитин усердно тер лоб, – Нет, глупость, – он решительно покачал головой. – Прошу прощения. Посторонней машины во дворе не было, никто не выезжал. Лариса Владимировна могла кого-то привезти на своей машине, но где он? Я слышал только голоса двоих, третьего не было. Такой скромный и молчаливый?

– Ну да, не сходится, – согласился Кольцов. – Давай все заново. Никитин, вот ты поставил машину на обочине…

Криминалисты докладывали: заднюю дверь отмычкой не вскрывали, замок в порядке – и вообще, не похоже, что ей пользовались. Эксперты снимали отпечатки – с косяков, дверных ручек, но явно для галочки: работал не дурак. Время смерти членов семьи специалист определил примерно: с десяти до двенадцати вечера. Точнее будет позднее.

Это укладывалось в показания Никитина. Охрана поселка была формальной – видимо, гром еще не гремел и мужик не крестился. Будка с вахтером в двухстах метрах от въезда в поселок. Посторонних не впускали. Своих знали, а если не знали, граждане предъявляли документы. Никитину хватило служебного удостоверения для беспрепятственного проезда. Пешие проходили свободно – тем же лесом. У каждого жильца был номер вневедомственной охраны, а дома оснащались стационарными телефонами. В случае тревоги группа из Шаврино прибывала в течение трех минут.

Работа с соседями тоже не принесла результата. Бойцы невидимого фронта убыли опрашивать граждан, вернулись через полчаса с кислыми минами.

– Дом слева пустует, товарищ майор, – отчитался Москвин. – Московские хозяева еще не вселились. Дом закрыт, ворота на замке, клумбы во дворе в плачевном виде. Явно необитаемая территория. С обратной стороны – только горничная, уходящая на ночь в Шаврино. Наводит порядок, что-то поливает. Надменная особа, но напряглась, когда увидела наши документы. Хозяин – холостяк, иногда привозит женщин – не самых твердых моральных устоев. Имеет квартиру в Москве, но с середины апреля начал пользоваться загородным домом… Прошу прощения, товарищ майор, язык не повернется назвать его дворец дачей. Вчера приехал один, около девяти вечера, был расстроен, нагрубил горничной и через час снова умотал.

– То есть алиби у человека нет, – предположил Михаил.

– Алиби нет, – подтвердил Москвин. – Но есть депутатский значок. Это же лучше, чем алиби?

Вишневский было засмеялся, но тут же смутился, сделал серьезное лицо.

– Лучше, – кивнул Кольцов. – И где же этот товарищ депутатствует? Надеюсь, не в Верховном Совете?

– Московский совет народных депутатов. Товарищ Тандыкин – член правления Союза художников, имеет правительственные награды и заседает в Моссовете уже два срока. Заслуженная, кстати, личность, номинант на звание народного художника СССР. Но я его почему-то не знаю, – сконфуженно добавил Москвин, – Айвазовского знаю, Верещагина знаю, даже Ге знаю – странная фамилия, правда? А вот Тандыкина…

«Художник – от слова «худо», – подумал Кольцов. – Или от другого – близкого по смыслу».

Расследование упиралось в тупик. Формальности соблюли, тела погрузили на носилки и унесли в прибывшую санитарную машину.

Обогнув участок, опера обнаружили на задней стороне кое-что интересное.

– Пойдемте, товарищ майор, вы это оцените, – предложил оперативник средних лет в звании капитана.

Между участками были узкие проулки для пешеходов. К заборам на задворках примыкала тропа, далее начинались посадки, за которыми голубел пруд. Крякали утки. Недалеко от ограды Лавровских валялась внушительная коряга.

– Эта штука ночью была прислонена к забору, – сообщил наблюдательный оперативник. – Мы провели небольшой эксперимент. Смотрите… – он поднял корягу, приставил к забору, ее конец углубился в ямку. – Вот так установили, забрались – край коряги вдавился в почву. Подаетесь вверх, хватаетесь за гребень забора – и спокойно перелезаете. И уходил наш гость тем же путем – с обратной стороны придвинул к забору урну от беседки. Спрыгнул, отбросил корягу, чтобы не давать нам подсказок… Ждем кинолога, товарищ майор. Но должен предупредить, это вряд ли поможет. Преступник не мог прийти пешком – оставил машину где-то в лесу, не доезжая вахтера, а сюда пришел, прикрываясь посадками и лесополосой…

– К бабке не ходи, товарищ майор, – заключил Швец, когда они вернулись к бассейну. – Преступной деятельностью Лавровский занимался не один. Сообщники, кураторы из американского посольства… Всполошились, когда мы сели ему на хвост и решили ликвидировать, чтобы всех не сдал. Убийца был наемный, профессионал, так сказать. Он тоже следил за домом, знал про Никитина, поэтому и зашел с тыла. Перелез с обратной стороны, спрыгнул. Заднюю дверь не стал использовать, пробежал по дорожке вдоль дома, зашел от бассейна. Риск, что Никитин припадет к щели, был невелик. Дождался, пока Лариса Владимировна стала вылезать из бассейна, налетел на нее, задушил – та и не пикнула. Стрелять не рискнул – хлопок Никитин мог услышать. Опустил тело в воду, поднялся на крыльцо. Вошел в спальню, ликвидировал Лавровского. На обратном пути мог воспользоваться задней дверью – открыл изнутри и потом захлопнул за собой. Придвинул урну, залез на забор, спрыгнул. Корягу отбросил – и в кусты. А Никитин всю ночь куковал, пока под утро что-то его не торкнуло. Нормальная версия, Михаил Андреевич?

– Как скажешь, – пожал плечами Кольцов, – другой пока нет.

Впавшего в уныние сотрудника 7-го управления отпустили домой – свою задачу он выполнил («И перевыполнил», – мрачно пошутил Вишневский.) Никитин уходил раздавленный, сгибаясь под грузом вины.

Остальным пришлось задержаться – прибежал водитель, сообщил приятную новость: едет полковник Рылеев. В машине имелась система беспроводной телефонной связи. Нужды в этом визите не было, но всякое начальство имеет вредную привычку: держать руку на пульсе (или считать, что держит).

Настроение окончательно испортилось. Сотрудники расползлись, делая вид, что проводят следственно-розыскные мероприятия. Встречать руководство пришлось одному Кольцову.

Полковник Рылеев был хмур и раздражен, озирался исподлобья. «Все интересное» уже увезли. О неприятном событии напоминала лишь засохшая кровь на коврике в спальне.

– Ликуй, Кольцов, сегодня гора идет к Магомету, – проворчал полковник. – Есть сведения, что ты сел в лужу и мы потеряли единственную ниточку, ведущую к шпионской сети. Повествуй, не стесняйся.

– Вы же знаете, товарищ полковник, – не растерялся Кольцов, – я не любитель перекладывать свою вину на других. Но давайте все-таки зададим вопросы и 7-му управлению? Им следовало отправить двоих, обязав обходить территорию. Наличие шпионской сети – пока гипотеза. Данные имелись только на Лавровского. Избавиться от него могли иностранные кураторы, которым он передавал сведения. Не хотят они быть высланными из Москвы, любят этот город. Это не какие-нибудь вшивые Лондон с Нью-Йорком…

– Кольцов, не паясничай, – поморщился начальник подразделения «Х». – Распустились вы тут. К делу давай.

– Виноват, товарищ полковник. Наша вина, безусловно, есть. Подобный вариант не просчитывался. Теперь все ниточки оборваны. Будем отслеживать связи Лавровского – на работе и дома.

– Ладно, пошли в дом, – проворчал полковник. – Рассказывай, что произошло и каковы соображения.

На экскурсию ушло пятнадцать минут. Рылеев был мрачен, что-то мотал на ус. Версию для коллег и прессы предстояло выдумывать комитету. Ни слова о возможном нарушении закона. Вторглись грабители – и «нелепая смерть вырвала из наших рядов…» Суда над Лавровским уже не будет, а только суд может назвать человека виновным.

Прибежал знакомый опер, сообщил последние известия. Из города привезли кинолога с собакой. Овчарка взяла след, но остановилась в мелководной речушке, впадающей в озеро, пометалась и села с виноватой мордой. А на что еще рассчитывали? Лавровских посетил явно не дилетант.

Дом опечатали, опломбировали замок на калитке. Сотрудники потянулись к дороге, закуривали. Пассажиры проезжающих мимо авто с любопытством косились на чужаков. Разглядев номера на служебной «Волге», давали по газам.

У соседнего участка остановился светло-серый «Мерседес» – машина редкая. На подобной рассекал по Москве Владимир Высоцкий, но ему простительно. Из салона выглядывал тяжелый субъект с массивной челюстью – очевидно, народный и заслуженный. Ворошить болото не имело смысла, и без того потеряли время.

– Сочувствую, майор. – Рылеев щелчком отбросил окурок. – Но ошибки надо исправлять. Работай, проведи этот день с пользой. И еще. – Полковник сделал паузу, испытующе глянул на подчиненного. – Завтра в девять утра будь как штык в моем кабинете. Не забудь подготовить отчет о проделанной работе.

– Нечего готовить, товарищ полковник, – смутился Кольцов. – Достижения скромные. Сегодняшний день ситуацию не изменит – давайте смотреть правде в глаза.

– Приготовь все что есть, – отрезал полковник. – Освежи материал в голове. В девять утра, понял? – в глазах начальства мелькнуло что-то загадочное.

Он развернулся и зашагал к машине, оставив подчиненного теряться в догадках.

Глава вторая

За пределами населенного пункта Михаил приказал водителю остановиться. Тот сдал к обочине, выключил двигатель. Парень был не любопытный, знал свою работу, остальное его не касалось. Члены группы промолчали, только Москвин затянул под нос: «Луга налево, луга направо…» Мозговые клетки уже дымились от усердной работы.

Михаил очнулся, стал выбираться из машины:

– Перекур десять минут. Не разбредаться.

Никто не возражал, дополнительные перекуры только способствовали продуктивной работе. В машине остался один водитель, он откинул голову на спинку сиденья и задремал.

Бескрайние поля простирались до горизонта, зеленели перелески. В ясном небе метались зигзагами стрижи. Место было славным, хотя… и ничего особенного. Заурядный пейзаж средней полосы. Освежающий ветерок прочистил голову, выдул из нее все лишнее. Ботинки провалились в густую траву. Майор брел, погруженный в свои мысли, потом сменил направление, побрел обратно, закурил. Вернулся к машине через несколько минут, проводил глазами громыхающий самосвал. Подчиненные активно использовали свободное время: Швец дымил, привалившись к багажнику машины, остальные нежились в траве.

– Подъем, золотая рота. Лежать и ничего не делать будем на кладбище.

– Едем дальше, товарищ майор? – Москвин привстал, стряхнул с куртки прилипшие травинки.

– Хорошо здесь, – мечтательно вздохнул Вишневский. – Уеду когда-нибудь в деревню, заведу гусей, женюсь на доярке…

– Тут и сказке конец, – засмеялся Швец. – Ты, Григорий, городское дитя. Такие в сельской местности не требуются.

– Мозги отдохнули? – строго спросил Кольцов. – Способны совершать элементарные операции? Тогда слушайте и, если я ошибусь, поправляйте. Вас ничто не смущает? Вижу по лицам, что нет. Пусть начальник думает, у него голова квадратная. Кому выгодно, чтобы Лавровский замолчал? Тому, кого он мог сдать. И это могут быть не только иностранные дипломаты, но и советские граждане. Иностранцы как раз легко отделаются. Значит, были подельники, Борис Михайлович их знал, имел с ними дела. Интуиция подсказывает, что он мог рассказать такое…

– Разрешите перебить, товарищ майор? – сказал Швец. – Это понятно. Не ясно другое. Глупцом себя не считаю, но не могу взять в толк, почему Лавровская не кричала, когда ее стали душить. Не верю в стремительное развитие событий. Напасть на нее могли лишь в тот момент, когда она вышла из бассейна. До угла – приличное расстояние. До другого, кстати, тоже. Стремглав не подбежишь. Могла, конечно, отвернуться…

– Или знала того, кто к ней подошел, – добавил Вишневский, перехватил укоризненный взгляд майора и смутился, – это так, в качестве бредовой версии…

– Муж, например, – кивнул Михаил, – задушил жену, потом вернулся в спальню, выстрелил себе в сердце, после чего припрятал пистолет… Не огорчай меня, Григорий, а то в звании понижу.

– Куда уж ниже… – Вишневский сокрушенно вздохнул.

– С чего мы все взяли, что Лавровская не кричала? – Михаил обвел глазами подчиненных. Швец задумался, начал о чем-то догадываться, остальным момент прозрения еще предстоял.

– Кричала? – встрепенулся Москвин. – А глуховатый товарищ в «Жигулях» ее просто не слышал?

Кольцов промолчал, выдерживая паузу.

– Да ну, – с сомнением заметил Швец. – Версия, конечно, имеет право на существование, но уж больно завиральная… без обид, товарищ майор.

– Еще раз все разложим, – продолжал Михаил. – Итак, прибывает убийца, получивший заказ на устранение Лавровского. Действует обученный человек – в этом никто не сомневается. Прибывает пешком, оставив машину где-то неподалеку. Он не только обученный, но и осведомленный – знает о присутствии нашего сотрудника. Поэтому заходить с главного входа ему не с руки. Тем более калитка заперта. Но это не проблема, он заходит с тыла, перелезает через забор, используя подвернувшуюся корягу. Лучший способ – войти в дом с черного хода. Дверь перед глазами, замок – тьфу. Вошел, сделал дело и вышел – никаких свидетелей. То, что в бассейне купается Лариса Владимировна, он знать не может. Как он может это знать? Бассейн на другой стороне, стены не прозрачные, а подсмотреть с фронта он не мог – ввиду наличия Никитина. Тем не менее злоумышленник игнорирует здравый смысл, читай – черный ход, и тащится по дорожке вдоль дома на другую сторону.

– Зачем вообще убивать Лавровскую, если цель – муж? – спросил Вишневский. – Пусть он и знал, что Лариса в бассейне, мог войти через заднюю дверь, убить мужа и смыться. Зачем лишние трупы?

– Могли заказать обоих, – справедливо заметил Швец. – Что мы знаем о причастности Ларисы к делам мужа?

– Я продолжу, можно? – Михаил сдержал раздражение. – По моей версии, убийца знал, что Лариса в бассейне и может помешать выполнению задачи. Молниеносное нападение, удушение, сбрасывает тело в бассейн. Возможно, женщина кричала. Даже наверняка кричала. Обратили внимание, что мужа застрелили не в постели? Борис Михайлович смотрел телевизор, лежа в кровати, ждал жену. Услышал крик, не сразу сориентировался. Убийца не знал, где спальня, и какое-то время метался по дому. Борис Михайлович успел подняться, надел халат, затянул пояс, сделал несколько шагов. Ворвался убийца, произвел выстрел из пистолета с глушителем… Наличие последнего обязательно, не стал бы так рисковать. Почему не убил Ларису выстрелом из пистолета? Просто не хотел шуметь. Глушители несовершенны, хлопок чувствительный. Задушить – верное решение. Убив Лавровского, он покидает дом. Каким образом – не важно. Мог тем же путем, мог воспользоваться задней дверью. Дальше понятно – подтаскивает урну, перелезает забор, отбрасывает корягу – и в кусты…

Настало продолжительное молчание. Оперативники скептически кривились. Воображения и творческого мышления явно недоставало. Но основная работа того и не требовала.

– Подождите, Михаил Андреевич… – Григорий наморщил лоб. – Получается, что вы подозреваете… – он не стал заканчивать.

– Да ну, – повторил Швец. – Маловероятно. Чтобы работники нашей конторы…

– И все же, – перебил Кольцов. – Первый вопрос: почему убийца, не зная, что в бассейне кто-то есть, отправляется дальней дорогой – когда короткая… предпочтительнее? Напрашивается вывод: он знал, что в бассейне Лариса. Второй вопрос: зачем Лавровский покинул кровать? Мое мнение: он услышал крик жены, пошел выяснять. Возможно, тоже кричал, звал ее, чем облегчил убийце поиск спальни. Третий вопрос, вернее, констатация факта. Осмотрев тело Лавровской, мы вошли в дом, отправились на поиски ее мужа. Алексей и Вадим побежали на лестницу, и это логично. В таких домах спальни, как правило, наверху. У Лавровских по-другому, но кто об этом знал? И только Никитин сразу повернул за лестницу – будто был уверен, куда идти. Откуда? Дом большой. Значит, он бывал уже здесь. Когда? Когда убивал, несколько часов назад. Грубый просчет, но ошибки допускают все.

– М-да, последний пункт малообъясним, – признал Швец, – Может, догадался? Согласен, глупо звучит…

– Давайте просто предположим, что убийца – Никитин, наш коллега из 7-го управления. Звучит фантастично, но предположим. Он выполняет свое служебное задание – наблюдает за Лавровским. Как совпало, что в этот день он оказался на дежурстве, нужно выяснять. Сидит в машине, ждет момента. Лавровские в доме, ужинают. Поздний вечер. Выходят к бассейну, разговаривают. Оба уходят. Никитин покидает машину, чтобы с заднего крыльца пробраться в дом. В это время появляется Лавровская. Она решила искупаться перед сном. Никитин подглядывает в щель, злится. В округе никого, он может безнаказанно липнуть к забору. Лариса плещется в бассейне – куда ей спешить? Погода хорошая, вода подогревается. В отличие от супруга, она любит плавание. У Никитина кончается терпение, он идет в обход, подтаскивает корягу, перебирается на территорию. Понятно, почему он игнорирует заднюю дверь, – в бассейне Лариса. Эту неприятность нужно устранить, чтобы не мешала выполнять миссию. Пока он шел в обход, Лариса могла удалиться в дом, но он точно этого не знает. Идет по боковой дорожке, выглядывает за угол. Допустим, Лавровская поднимается из бассейна. Бежит, душит…

– Так не кричала же, – встрепенулся Москвин.

– Вадик, – рассердился Кольцов, – то, что она не кричала, известно лишь со слов Никитина. Еще как кричала. Но кто услышит? Художник с горничной? Между ними – глухой забор и живая изгородь. Может, слышали, но значения не придали. Или испугались. Обязательно кричала, иначе муж бы в доме не среагировал. Задушил, столкнул тело в воду, бросился в дом. Как узнал, что спальня внизу? Думаю, Борис Михайлович помог. «Дорогая, у тебя все в порядке? Я слышал крик…» Примерно так. Ворвался, а тот уже к порогу подходил – вечер в хату, далее без объяснений… Телевизор и свет у бассейна выключать не стал. Покинул территорию, перелез через забор. К машине не пошел – не дурак же. Знал, что будет кинолог. Блуждал по посадкам, прошел по мелкой речушке, мог переобуться…

– Сменку взял? – встрепенулся Москвин. – Как в школе?

– Повторяю: это не дурак. Хотя и не глыба ума. Поплутал, вернулся к машине и сидел с чувством выполненного долга. Всю ночь просидел. Ближе к утру решил действовать. Спасибо ему скажите, что в два ночи не поднял, дал поспать. Ну, что вы смотрите на меня, как на сумасшедшего? – рассердился Михаил. – Да, может, и так. Но версия нуждается в проверке. Если я прав, то наши дела плохи, и щупальца врага забрались даже в комитет. О моих подозрениях – никому, даже полковнику Рылееву. Дай бог ошибиться. В машину, друзья мои. Будем выяснять, что за фрукт этот Никитин…

После обеда стала появляться информация. Хороший знакомый в 7-м управлении, выслушав просьбу, осторожно поинтересовался: все ли у майора Кольцова дома? Начал мяться, но в итоге согласился помочь, не поднимая шума.

Олегу Петровичу Никитину было 34 года. Время подрасти до капитана, получить нормальную должность, а не зябнуть в «наружке». Родом из Тамбова, рано остался без отца, угодившего под «дело врачей». Евреев в родне держали, но кого это сильно беспокоило? Мама тоже была медиком, выжила, осталась на свободе. Та репрессивная кампания на ХХ съезде была официально признана ошибочной и даже преступной. Поэтому детей потерпевших в правах не ограничивали.

К медицине Олег Петрович не был расположен, отправился в школу КГБ. Серьезных взысканий за годы службы не получил, серьезных поощрений тоже. Добросовестно тащил свой воз, и все его устраивало. Младший брат по стопам старшего тоже окончил школу КГБ, служил в спецподразделении, сложил голову в Кандагаре в 80-м году, когда в прыгающий по ухабам «УАЗ» попала граната.

Гибель близкого родственника Олега Петровича опечалила, но не подкосила. Он продолжал выполнять свою работу. Мама состарилась, тяжело болела. На личном фронте ничего хорошего – супруга ушла к более удачливому прокурорскому работнику, ребенка взяла с собой. А от алиментов Олега Петровича никто не освобождал. Так что финансовое положение было так себе. Похаживал к некой женщине, проживающей в соседнем квартале, но на оформление отношений не отважился. Проживал один, дважды в неделю навещал мать, привозил ей лекарства, продукты. То есть имел возможность заниматься чем угодно и ни перед кем не отчитываться.

Последний свод данных все расставил по местам. Смена была не его, на суточное дежурство Никитину предстояло заступать только завтра. Но он написал заявление: хочет отработать сейчас, чтобы пораньше уйти в отпуск. Начальство, как правило, шло навстречу работникам.

Михаил осторожно, стараясь не спугнуть удачу, повесил трубку, погрузился в размышления. Бормотало радио на стене. «Радионяня, радионяня, есть такая передача…» Артисты Лившиц и Ливенбук в шутливой форме наставляли подрастающее поколение. Ну что ж, мы рады вас приветствовать, товарищи ребята…

Заглянул Москвин, вошел после разрешающего кивка. За ним бесшумно просочились остальные – поняли, что происходит что-то важное.

Кольцов описал создавшуюся ситуацию. Офицеры поежились.

– Ну что, ребята-трулялята, не много ли удивительных совпадений? – задал риторический вопрос Михаил. – Не пора ли побеседовать с товарищем Никитиным? Заметьте, я пока его ни в чем не обвиняю. Но беседа назрела.

– Похоже, вы правы, товарищ майор, – глухо сказал Швец. – Но мы не можем просто так задержать нашего коллегу и устроить ему допрос. Поставьте в известность полковника Рылеева и получите санкцию. А он пусть извещает руководство Никитина.

– Вообще-то можем, – возразил Кольцов. – Все зависит от выбранной тактики. Беседовать с коллегами на нейтральной почве уставы не запрещают. Но ты прав, самоуправство не пройдет. Всем оставаться на местах, скоро поедем…

– Кольцов, ты спятил? – голос полковника в телефонной трубке вибрировал и глох. – Только в твою воспаленную голову могла прийти такая дичь… Это же наш человек, порядочный работник…

– Вот поэтому, Валерий Леонидович, такие люди и работают на врага годами – никто не верит, что они могут предать. Они же наши! И все так считают, не только вы. А вспомните Олега Пеньковского, некоего офицера КГБ Владислава Ветрова…

– Так, отставить! – рассердился Рылеев. – Ты что себе позволяешь?

– Вы плохо слушаете, товарищ полковник. Позвольте, я еще раз опишу имеющиеся факты. Они не являются неопровержимыми уликами, но вызывают живой интерес.

Он снова говорил – понятным, незамысловатым языком.

– Разве доводы не разумные, товарищ полковник?

– Разумный довод еще не аргумент, – огрызнулся Рылеев. – Хорошо, я согласен: все это выглядит подозрительно. Нужно проверить. Но никаких захватов в людных местах. Просто разговор, и только не на Лубянке. Уверен, недоразумение разрешится. Представь, с каким дерьмом меня смешают, если возьмешь не того. Ночью – конфуз с Лавровскими, днем – с Никитиным. Что будет завтра? А я тебе скажу – оргвыводы. Так что выберите для беседы подходящее место, по окончании разговора не забудьте извиниться… Где сейчас Никитин?

– Надеюсь, дома, товарищ полковник. Отсыпается после суточной смены.

– Вот дома с ним и разберитесь. И не звони мне больше. – Голос Рылеева зазвенел от злости. – Вернее, звони, но только с хорошими новостями. Все. – Взбешенное начальство швырнуло трубку.

Старший лейтенант Никитин проживал на Череповецкой улице в северной части Москвы. Панельные девятиэтажки (так называемые брежневки – в противовес хрущевкам) стояли кучно, кое-где даже соприкасались. Рабочий день еще не кончился – праздно шатающихся граждан было немного. Никитин обитал в двухкомнатной квартире на восьмом этаже.

Под домом не светились – Никитин мог уже проснуться и стоять у окна с чашечкой кофе, наслаждаясь тишиной и глупостью коллег. Прошли по бетонной дорожке, проникли в подъезд. Вадик Москвин двинулся дальше, получив приказ обогнуть здание и взять под наблюдение заднюю сторону. Вишневский отправился пешком, Швец и Кольцов поднялись на лифте. Встретились на седьмом этаже. Григорий запыхался, смотрел на товарищей с нелюбовью, но гордо помалкивал.

Михаил позвонил в дверь – никто не открыл, все работали. Только загавкала собака. Кольцов позвонил в другую дверь. Послышался шорох, кашлянул мужчина. Михаил поднес к глазку раскрытое удостоверение. Дверь со скрипом приоткрылась. Показался мужчина не самого благополучного вида – небритый, в тельняшке. Вытянул шею, всмотрелся в документ.

– Ну и что, – пробормотал он, – я Мишке только раз в ухо съездил, и то с любовью. Он совсем охренел?

– Мы не по этой части, гражданин, – сухо объяснил Кольцов. – Ваши сложные отношения с Мишкой нас волнуют в последнюю очередь. Соседа сверху знаете?

Соседа сверху гражданин практически не знал. Одинокий мужчина, непьющий, раньше был семейный, теперь нет. Иногда здороваются, чаще – отворачиваются. Странный он, слова не вытянешь, где работает – непонятно, денег «до зарплаты» не занимает…

Прямо отсутствует всякое желание знакомиться ближе. Но пришлось. Через пару минут гражданин сомнительного вида звонил в квартиру на восьмом этаже, пугливо косился на людей за спиной.

– Эй, сосед, это Петрович с нижнего этажа… – хрипел гражданин. – Ты дома?

Послышался шум, зашаркали тапки, потом пауза – хозяин смотрел в глазок.

– Что надо? – голос был недовольный. Видимо, разбудили – спал с чувством выполненного долга.

– Что-что… топишь ты меня. По стенам бежит – сам посмотри, если не веришь… В домоуправление уже позвонил, сейчас сантехники придут, они тебе покажут…

– Весьма оригинально, – прошептал Вишневский. Михаил показал ему кулак.

– Сосед, ты перепил? – мрачно отозвался Никитин. – Ничего у меня не бежит. Иди проспись.

– Ладно, – вздохнул гражданин в тельняшке. – Но учти: ремонт за твой счет…

Скрипнул, проворачиваясь, язычок замка. Михаил схватил за плечо подставного, оттащил в сторону, встал на его место. Дверь открылась. Никитин начал было что-то говорить, но осекся, угрюмо уставился на смутно знакомое лицо незваного гостя. Он был в разобранном виде – в домашних штанах, в расстегнутой клетчатой рубашке. Страх искрой мелькнул в глазах – и все тут же встало на свои места.

– Товарищ майор? – Никитин застыл, глаза заметались. – А что, собственно…

– Уточнить надо, Олег Михайлович. – Кольцов сохранял доброжелательный тон. – Прошу прощения, что вторгаюсь в ваше пространство, но дело не терпит отлагательств. Позволите войти?

– Да, разумеется… – Никитин справился с волнением, усердно изображал удивление. – Конечно, проходите, если надо, работа есть работа… Вы один?

– Да, один, – Михаил шагнул за порог.

Никитин все понял, не нужно иметь семь пядей во лбу. Он с силой толкнул дверь! Михаил отшатнулся, охнул, получив по коленке. Хорошо, не по лбу. Дверь захлопнулась. Успел-таки, гад! Искры плясали перед глазами.

– Никитин, не отягощайте! – крикнул Швец. – Все кончено!

В квартире раздался грохот: что-то упало, скрипнула дверца шкафа. На что он рассчитывал? Восьмой этаж, планировка незатейливая, пожарные выходы не предусмотрены.

– Что стоите? Ломайте дверь. – Михаил отступил, морщась от боли в колене. Швец попытался высадить дверь плечом – она оказалась прочнее, чем выглядела. Швец разбежался и снова саданул, уже другим плечом. Дверь держалась, хотя и тряслась в створе. Ударили вместе с Вишневским – в четыре ноги. Заскрипела прочная конструкция, но опять удержалась.

Завибрировала рация в нагрудном кармане.

– Товарищ майор, он на балконе… – поставил в известность Вадик Москвин. – Одет кое-как, штаны не застегнуты, за спиной сумка болтается… Перелезает через перила… Прыгает. Ухватился за пожарную лестницу… Ничего себе трюкач! Висит, ноги болтаются…

Снова последовал сокрушительный удар. Дверь распахнулась, замок повис на вырванном шурупе. Михаил первым ворвался внутрь, кляня себя за бестолковость. Каким образом можно было предусмотреть эту пожарную лестницу?! Завертелся – планировка без хитростей: слева кухня, прямо – спальня без балкона. Бросился направо, влетел в сравнительно просторную комнату с телевизором.

Жил Никитин небогато, в интерьере – сущий аскетизм. Видимо, не тратил средства, добытые преступным путем. И знал, что однажды время придет: подготовил путь отступления, имел «тревожный рюкзачок»…

Кольцов кинулся к распахнутой балконной двери, выскочил наружу, схватившись за хлипкое ограждение. Закружилась голова. Перила были низкие, шатались, балконная плита – с уклоном. То еще удовольствие – находиться на таком балконе… Справа тянулась пожарная лестница. Добраться до нее в прыжке – акробатический номер. Никитин еще карабкался – он находился на уровне девятого этажа. «Уйдет по крыше? – мелькнула мысль. – Далеко ли, интересно? Хотя наверняка имеет план побега, и это опасно».

Времени облачиться у преступника не было. Натянул ботинки, но шнурки болтались незавязанные. Брюки кое-как надел, куртку, по спине стучала сумка с надписью «Спорт».

– Никитин, назад, стрелять буду!

Но тот лишь покосился раздраженно, скрипнул зубами. Сдаваться на милость победителей он явно не собирался. Михаил выхватил пистолет, но стрелять передумал – как-никак спальный район.

Никитин лез, как обезьяна, подал вперед упругое туловище, запрыгнул на крышу. Гудела, вибрируя, пожарная лестница. В голове творилось черт-те что. Кольцов бросился к ограждению. В этот момент преступник перегнулся – он и не думал убегать, выбросил руку с пистолетом. Михаил машинально отпрянул. У этого черта имелось оружие – явно не табельное! Никитин передумал открывать огонь – цель оказалась в слепой зоне. Пустился бежать – затопал по крыше. Соображалось так себе – майор вновь метнулся к ограждению, стал перелезать. Если встать с обратной стороны, можно допрыгнуть до лестницы – если повезет, конечно… Затея отдавала безумием. Швец схватил его за плечи, стал оттаскивать.

– Куда, Михаил Андреевич? Это чересчур, мы не можем вас потерять… Никуда он не денется, вы сами подумайте…

Майор опомнился. Гимнаст под куполом цирка – не его номер. Пути отступления преступнику отрезаны. Вот только сил сегодня мало…

Они ввалились обратно в квартиру. В нетерпении приплясывал Вишневский.

– Товарищ майор, это хорошо, что вы не прыгнули… – послышался в рации голос Москвина. – Я чуть со страха за вас не умер… Никитин по крыше убегает, слышу, как топает. Сейчас поймем, спустится он в соседний подъезд или перепрыгнет на соседнее здание… Он прыгает, товарищ майор, вот это да! – Москвин не сдержал восхищения. – Метра три пролетел… В соседнем доме всего два подъезда, товарищ майор, я уже бегу, смогу контролировать оба. Вы уж подтягивайтесь давайте…

Лифт оставался на седьмом этаже. Ввалились в него, пыхтя от возбуждения. Пусть лифты и неспешные, но все равно быстрее, чем пешком. Выглядывал из своей «блатхаты» сосед в тельняшке, учащенно моргал – ничего себе приключенческий фильм…

Кое-как дождались, пока лифт опустится, высыпали на лестничную площадку. План Никитина был прост и понятен. Москвин отчаянно семафорил, находясь у соседнего дома. Помчались, распугивая редких прохожих. Побег по крышам продолжался.

Спускаться в подъезд Никитин пока не собирался или у него не было возможности. Люки в подъезды работники жилконтор часто запирают.

Никитин пробежал по крыше второго здания, обозначил свое присутствие на карнизе. Дом имел переменную этажность – вплотную прилепилась пристройка в пять этажей – дом детского творчества. В заведении растили таланты – будущих Мусоргских, Репиных, Спасских. Преступник снова воспользовался пожарной лестницей – спустился на четыре этажа. Прохода в здание, по-видимому, не было, да и слава богу: не лучшая перспектива – брать убийцу в окружении детей.

Никитин бросился на торец здания, прыгнул, не раздумывая (стал бы раздумывать – не прыгнул бы. Землю в этом районе строители использовали рачительно, дома стояли почти вплотную. Преступник пролетел по воздуху, немного не рассчитал, повис, вцепившись в выступ на карнизе. Ахнула девчонка с ранцем, проходящая мимо, задрала голову.

Беглец подтянулся, забросил ногу. Едва не свалился незашнурованный ботинок. Никитин поднялся, побежал и пропал из вида.

Данное строение имело пять этажей. Завершающий пункт маршрута, дальше прыгать некуда. Дом строили в благословенные времена Иосифа Сталина – добротное кирпичное здание с покатой крышей, три подъезда, детские площадки. Густые тополя, под ними ютились лавочки, столики, за которыми пенсионеры «забивают козла». Людей почти не было. Стало легче – по крайней мере, появилась ясность. Никитин находился наверху, а может, уже в подъезде. Но в каком?

К дому они подбежали, изрядно запыхавшись, – физическую форму следовало подтянуть. Москвин остался у первого подъезда, нырнул под козырек – преступнику ничто не мешало открыть огонь с крыши. Вишневский припустил в обход – сзади находилась пожарная лестница. Кольцов и Швец бежали дальше. Алексей сменил направление, прижался к среднему подъезду.

На улицу выходила миниатюрная брюнетка с громоздкой коляской. Швец придержал дверь, помог гражданке выкатить из дома ее чадо, начал что-то быстро говорить. Гражданка побелела, вцепилась в коляску, погнала ее вдоль дома.

Кольцов направился к последнему подъезду, машинально косясь на крышу. В открытом окне первого этажа показалась пожилая женщина. Она что-то поливала из миниатюрной лейки, косясь на бегущего за окном.

– Гражданка, звоните в милицию, – строго сказал Кольцов. – Пусть высылают наряд. В доме преступник. Вы поняли? – он повысил голос.

Пенсионерка сделала круглые глаза, поколебалась и захлопнула окно. Вот и гадай теперь, что она будет делать.

Михаил пристроился за кустом акации, не доходя до подъезда. Ожидание не затянулось. Из дома вышел молодой человек – возможно, школьник – лохматый, как Робинзон Крузо, в красных кроссовках, приобретенных явно у фарцовщика. Помахивая пустой сеткой, спрыгнул с крыльца. Дверь еще не захлопнулась, как следом выскочил… Никитин! Он знал, что дом под наблюдением, но людей у преследователей немного.

Кольцов замешкался. В это мгновение преступник догнал паренька, обхватил его за шею, приставил пистолет. Что-то вполголоса процедил, видимо, посоветовал не дергаться. Паренек онемел от страха, подкосились ноги.

Кольцов выхватил пистолет, выбежал из-за куста.

– Никитин, не дури, отпусти парня!

Преступник предпочел не опускаться до разговоров. Прикрываясь парнем, попятился, надеясь убраться за угол. Парнишка едва дышал, смертельно побледнел. Никитин был не краше, кусал губы. Страх терзал его, но и решимости было – хоть отбавляй.

– Никитин, дом окружен, прекращай сопротивление!

Страшная ухмылка перекосила лицо недавнего коллеги. Терять ему было нечего, дважды не расстреляют. Он привел себя в порядок, пока пребывал в подъезде, застегнул куртку, завязал шнурки. Сейчас он был жесток и опасен.

Михаил медленно шел к ним, держа пистолет на вытянутой руке. Он целился, но риск попасть в мальчишку был реальный. Справа кто-то взвизгнул – еще одна жиличка собралась было выйти из подъезда.

Никитин, прячась за пацаном, отступал. Вишневский находился на той стороне, но он не мог знать, что здесь происходит.

– Майор, положи оружие на землю, – процедил сквозь зубы Никитин. – Добром прошу – положи. Я оставлю парня в покое и уйду. А если не положишь… сука, я убью его! – взвизгнул Никитин. – Как собаку убью! Живо, майор, я даже до трех считать не буду!

Нервы рвались к чертовой матери. Он действительно мог выстрелить. Парень что-то захрипел, дернулся.

– Не стреляй, кладу! – Михаил медленно нагнулся, положил пистолет под правую ногу.

Дальнейшие события развивались стремительно. Кривая ухмылка стала выпуклой, Никитин оттолкнул от себя пацана, вскинул пистолет. Кольцова обдало холодом: вот оно какое – предчувствие смерти! Предатель и впрямь собирался выстрелить в безоружного майора!

Неожиданно за спиной хлопнул выстрел. Пуля пробила череп, преступник рухнул навзничь. Сквозь гул в ушах прорывались крики. К месту происшествия никто не подходил – дурных не было. Ожил уцелевший паренек, завертел головой и умчался за угол со скоростью пули, как будто еще недавно у него не отказывали ноги.

Михаил обернулся. Швец тоже вспотел – лицо покрылось бисером мелких капель. Он опустил пистолет, протяжно выдохнул. В отличие от начальника, он не вышел на дорожку перед домом, а крался вдоль фундамента, и Никитин его не засек.

Преступник не шевелился, из простреленной головы вытекала кровь. Выстрел был удачный. Самое странное, что Никитин и сейчас продолжал ухмыляться – словно ничего не произошло. Плавно переступая, словно солист балета, подошел Швец, опустился на корточки. Ранение, увы, было смертельным.

– Дело мастера боится, Алексей? – глухо спросил Кольцов.

– Боится, – кивнул тот. – Виноват, Михаил Андреевич. Следовало ранить его – в ногу, в руку или еще куда-нибудь. Допросили бы, все выяснили… потом, правда, пришлось бы отвлечься на ваши похороны…

Стало дурно. А ведь действительно… Майор тоже опустился на корточки, уставился на окровавленное лицо лежащего на земле Никитина.

Подбежал Москвин, стал кого-то отгонять:

– Граждане, без паники, мы из органов! Проходите, не задерживайтесь, если не хотите стать свидетелями!

Желающих поучаствовать в событии не нашлось. Из-за угла выглянул озадаченный Вишневский, покачал головой: дескать, на минуту нельзя оставить.

С улицы свернула машина, окрашенная в бодрые милицейские тона, покатилась по узким переулкам. Подъезжая к дому, водитель включил сирену – видно, решил шикануть…

Глава третья

День был насыщен безрадостными событиями. Гибли люди, рвались ниточки.

Только к одиннадцати вечера Кольцов добрался до дома у Измайловского парка. Служебная машина покатила дальше. Он постоял на крыльце, с чувством покурил. К ночи растаяли облака, загадочно переливались звезды. Где-то рядом существовал другой мир, иногда удавалось в него заглянуть, но прочувствовать не получалось – майор снова уходил в работу, куда-то мчался, вертелся как заведенный…

Лифт на ночь отключили, пришлось тащиться на шестой этаж пешком. Будить домашних не хотелось, он открыл своим ключом, вошел на цыпочках, как вор.

В этом мире было тихо и уютно, почему он застрял в других измерениях? Несколько минут просидел на облезлом пуфике в прихожей, перестраивал сознание. Квартира, предоставленная ведомством, была неплохая: три комнаты, просторная кухня, прихожая, в которой хоть в теннис играй.

На цыпочках дошел до детской, постоял под закрытой дверью. Валюша сопела во сне, причмокивала, смотрела свои сны. Даже находясь в Москве, он видел ребенка нечасто. Уходил – она еще спала, приходил – уже спала. Выходные – понятие относительное и ненадежное. Про долгие командировки лучше и не вспоминать. Через год ребенок уже пойдет в школу, будет получать отметки, общаться со сверстниками…

Из супружеской спальни не проистекало ни звука. Настя тоже уставала, но день ее был нормированный, она всегда знала, когда придет домой и чем будет заниматься.

Вторгаться в спальню Михаил не рискнул, двинулся на кухню, плотно прикрыл дверь. В холодильнике было не то чтобы пусто, но и не продуктовый рай. Условно мясная колбаса, сыр, масло, яйца, что-то подозрительное в кастрюле. В дверце – бутербродное масло, очередное достижение советской пищевой промышленности. Есть его в чистом виде было невозможно – продукт был хуже маргарина. Опытные хозяйки покупали по несколько пачек, путем сложных манипуляций выжимали из продукта воду, и только то, что оставалось, походило на масло. Настя до такого искусства пока не доросла.

И все же поиски еды увенчались успехом. В морозилке нашлись пельмени, налепленные тещей. Как этой доброй женщине удавалось провезти их через всю Москву и не превратить в слипшуюся массу, оставалось загадкой. Перед тещей он всегда испытывал неловкость, забывал, где работал, терзался чувством вины: за «загубленную» жизнь ее дочери, за ребенка, растущего без отца, за то, что супруга в одиночку тащит весь этот воз…

Доставая пельмени, он уронил на пол упаковку с колготками – поднял, засунул обратно. Товар нечасто появлялся на прилавках, за его обладание женщинам приходилось участвовать в настоящих боях. К изделию относились бережно. Считалось, что перед началом носки колготки надо подержать в морозилке – для улучшения прочности. Почему – народ не задумывался. Колготки не выбрасывали, чинили до последнего, стрелки замазывали лаком для ногтей. Окончательно порвавшиеся тоже не выбрасывали – носили под брюками. Настя в этом плане ничем не отличалась от других – и это был еще один повод краснеть перед тещей…

Закипала вода на плите, бубнил компактный телевизор, подключенный к общей антенне. По экрану бегала полосы, но изображение угадывалось. Повторяли вечерние новости. С трибуны выступал Леонид Ильич Брежнев, Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР, обладатель других должностей и званий. Сейчас он что-то бубнил по бумажке. Анекдотам про него несть числа. «Брови черные, густые, речи длинные, пустые» – отгадавшие загадку награждались бесплатными путевками в санатории русской Италии – Золотой Колымы… За последние годы Леонид Ильич капитально сдал, хотя семьдесят пять лет не предел для мужчины. Лицо обрюзгло, речь стала невнятной. В данный исторический отрезок, в разгар одиннадцатой пятилетки, происходило важное событие – под руководством КПСС принималась «Продовольственная программа» – в целях преодоления товарного дефицита, охватившего всю страну. Автором программы считался некий Михаил Горбачев, курировавший в Политбюро вопросы сельского хозяйства. Предлагались меры по увеличению производства продуктов, возведению новых агрокомплексов, расширения посевных земель. Ничего нового, не считая того, что дефицит в стране все же признали даже «наверху». Назревала новая неразбериха на продуктовом рынке, вряд ли связанная с его насыщением.

– Ладно, переживем и этот виток процветания… – пробормотал Михаил, помешивая купающиеся в кипятке пельмени. Потянулся к телевизору, переключил. Легче не стало – в записи передавали репортаж с Пленума ЦК КПСС. На какое-то время тема грядущего изобилия должна была затмить все другие. Вспомнился еще один анекдот: мужик переключает каналы – везде Брежнев. Замаялся уже. Наконец появляется субъект в форме полковника КГБ, грозит пальцем с экрана: «Ты у меня допереключаешься»…

Анекдоты про КГБ в первую очередь обожали сами работники КГБ. Два чекиста сидят в купе, травят анекдоты про Брежнева. Один говорит: «Подожди, пленку переверну». Другой: «Да ладно, у меня потом перепишешь».

Телевизор пришлось выключить – раздражал. Информацию получали из более достоверных источников.

Настя появилась, когда он с аппетитом уминал пельмени, запивая чаем. Вошла, кутаясь в халат, заспанная, взлохмаченная, курносая, щурилась и молчала. Задумчивость на женском лице – это к беде. Михаил поднялся, поцеловал ее в припухшие губы, вроде не стала отворачиваться.

– Явилось ясное солнышко на ночь глядя… – вздохнула Настя. – Ешь, не отвлекайся. Мама специально для тебя налепила…

В последнее время она оттаяла – до разумных, конечно, пределов. Муж стал чаще появляться в зоне видимости, и это отодвинуло большой взрыв. Но он по-прежнему был женат на работе, иначе не получалось.

Настя села напротив, подперла подбородок кулачком.

– Завтра задержусь на работе, – сказала она. – Привезут новые шкафы, надо с ними что-то делать. Меня уже записали на внеплановый субботник. Заберешь Валюшу из садика?

Михаил смутился. Супруга пристально разглядывала его лицо, делала выводы. Временами злость брала: можно подумать, он развлекается!

– Это не твой ребенок? – вздохнула Настя. – Тебе его подбросили?

– Постараюсь забрать, – сказал Кольцов, отодвигая тарелку.

– Постараешься? – удивилась жена. – А если не станешь стараться? Ребенку придется ночевать на лавочке перед детским садом?

– Обещаю – заберу, – твердо подытожил Кольцов.

– То есть мы не будем сейчас разбирать пословицу «Не давши слова, крепись, а давши – держись»?

– Не будем.

– Ну ладно… – Она смягчилась, вымыла тарелку мужа, хотя он мог и сам.

В спальне тоже было неплохо, и силы откуда-то нашлись. Лунный свет заглядывал в окно, растекался по полу, но до кровати не доставал.

– Потрясающе, в это невозможно поверить, – шептала Настя и снисходительно разрешала себя гладить. – Никаких командировок, ты уже две недели находишься в Москве. Это явно не к добру, но все равно ты здесь, приходишь домой, правда, поздно, но ночуешь в моей постели…

– В твоей постели? – не понял Кольцов. – Это не наша постель?

– Нет, – Настя прыснула. – Судя по тому, как редко ты в ней появляешься, это моя постель. Подвинься…

Она уснула, а он лежал, разморенный, и не мог уснуть. Крутились кадры немого кино: мертвая женщина в бассейне, ее убитый супруг в спальне; злобная ухмылка на мертвом лице старшего лейтенанта Никитина… Он находился на волосок от смерти. Выстрели Швец секундой позже – и все. То есть совсем все: пустота, темень, полное небытие. Он обязан Швецу по гроб жизни, а толком даже не поблагодарил…

Сон не шел, майор ворочался, вздыхал. Настя на всякий случай отползла на другой конец постели и там опять забылась. Тишину оборвал скрип потолка, наверху что-то упало. Верхнему соседу тоже не спалось, начинались традиционные «ночные бдения». Иногда он включал музыку, впрочем, не громко, разговаривал сам с собой, ругался.

Однажды это надоело, Михаил поднялся, чтобы разобраться. Ушел через час – сконфуженный и с тремя стопками водки в желудке. Жена ушла от Виталика два года назад, когда он командовал в Афганистане взводом разведки. О том, что реально творилось в этой стране, советская пресса не сообщала. Силы ДРА с моджахедами не справлялись. Из Пакистана на помощь басмачам шел непрерывный поток западного оружия и подкрепление в живой силе. Весь удар доставался ограниченному контингенту Советской армии – девятнадцатилетним пацанам-срочникам. Профессиональный спецназ в Союзе был, но, мягко говоря, немногочисленный. Пацаны грубели, матерели, учились на своих ошибках и, если выживали, превращались в грозных вояк, способных выполнять любую задачу.

Виталик дослужился до капитана. До армии был веселый человек. Вернулся бирюком, весь серый, с запавшими глазами. Толком не работал, сидел в своей берлоге, употреблял, с людьми не общался. До розовых чертей, впрочем, не напивался, чуть перегибал палку – сразу засыпал. «А зачем тогда пить?» – недоумевал Кольцов.

В тот вечер Виталик разоткровенничался, рассказал, как в Панджшере погиб его взвод. Практически весь – остались только сам Виталик и раненый боец, позднее скончавшийся в госпитале.

Командование ставило нормальные задачи: уничтожение баз мятежников в ущелье, ликвидация системы управления группировками, занятие территории, где обосновались бандиты. Но реализация задач оставляла желать лучшего.

Взвод Виталика попал в засаду во время проведения разведки, откатился, а потом почти сутки держал горную дорогу, не давая мятежникам обойти батальонную группу. Силы таяли, люди гибли, душманы шли в лобовую атаку, отступали с потерями, ударяли сбоку – их забрасывали гранатами. Вчерашние мальчишки дрались, как черти, пятились, но не бежали. Люди умирали от страшных ран, многие гибли, даже не успев осознать, что умирают. В последний момент, когда никого уже не осталось, появились советские вертушки с ракетами, отстрелялись – и наступать уже было некому. Что им мешало появиться раньше?

Виталика комиссовали по ранению, приехал сломленный, контуженый, никому не нужный. «Может, в криминал податься? – рассуждал он, сильно подпив (в таинство своей работы Кольцов соседей не посвящал). – Даже не знаю, что делать, друг. Пустота внутри, обида, стыд перед парнями. Они там кровь проливают, гробы с «двухсотыми» эшелонами в Союз идут, и никому до этого дела нет…»

– Разрешите?

– Входи, майор. Ты сегодня как будильник, – усмехнулся полковник Рылеев. Минутная стрелка настенных часов с шелестом встала на деление. Ровно девять утра. В кабинете полковника сидел еще один субъект – невысокий, плотный, в штатском костюме, который никого не мог обмануть. Он пристально разглядывал майора, постукивая пальцем по столешнице.

«Странно», – подумал Михаил. Он мысленно приготовился к разносу за вчерашнее, вплоть до отстранения от работы, но при чем здесь этот товарищ? Он не имел отношения к текущему делу. Или снова все переплелось?

– Проходи, Кольцов, – пригласил Рылеев. – Это генерал-майор Беликов Виктор Афанасьевич, начальник 3-го Главного управления. Сегодня он у нас в гостях, так сказать.

– Надеюсь, не в качестве свадебного генерала, – проворчал товарищ, одетый в добротный «буржуинский» костюм. Он привстал, протянул руку: – Будем знакомы, майор.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

– Садись. – Генерал показал на стул. – И не вскакивай каждый раз, когда я буду подниматься, не мелькай перед глазами. Говоришь, это лучший сотрудник, Валерий Леонидович? – Беликов повернулся к Рылееву. – А по тому, что случилось вчера, я бы не сказал. Сели в лужу вы капитально…

– С ним всегда так, – отмахнулся Рылеев. – Сперва через заднее место, потом ничего, справляется. За последние два года ни одной нерешенной задачи.

Михаил молчал. Сказать было нечего. В грубых оценках его деятельности была доля истины. Что здесь забыл начальник 3-го Главного управления, ведущего контрразведывательную деятельность в вооруженных силах? Хотелось верить, что это дружеский визит. О репрессиях речь, похоже, не шла.

– Хорошо, если это так, – смягчился Беликов. – Дело уж больно щепетильное, первому встречному не доверишь… Я в курсе истории с Лавровским, этот негодяй сдавал на Запад серьезные сведения о нашем ядерном потенциале. За руку его, к сожалению, не поймали… но ладно, будем считать, что получил по заслугам. Еще эта история с лейтенантом из «семерки»… как там его, Никитин? Безрадостная ситуация, товарищи. Вербуют не только ученых и чиновников, но и людей, призванных обезвреживать лазутчиков… Вижу, майор, что у тебя накопились вопросы. Потерпи. Претензий к тебе никаких, Валерий Леонидович рассказал, что вчера произошло. Ты действовал правильно. Все предусмотреть невозможно, и от ошибок никто не застрахован. Никитина ты вычислил блестяще, снимаю шляпу. В деле Лавровского, как ты уже понял, пересеклись интересы наших управлений. Мы тоже разрабатывали Бориса Михайловича, царствие ему небесное, отслеживали – правда, безуспешно – его связи. К сожалению, не имеем понятия, на кого работал Никитин. Несложно догадаться, что эта фигура тоже окопалась в наших структурах…

– Прошу прощения, товарищ генерал-майор, – осторожно перебил Кольцов. – При всем уважении и почтении… задействованы серьезные силы. Что здесь делаю я?

– Во-первых, ты начал, тебе и продолжать. Во-вторых, я не могу привлекать людей из своего управления по той причине… – Беликов задумался, как бы выразиться деликатнее, ничего не придумал и сказал, как есть: – По той причине, что в нашем руководстве есть их человек.

– Вы серьезно? – удивился Михаил. – В руководстве 3-го Главного управления обосновался «крот»?

– Именно это я и пытаюсь сказать, – ворчливо отозвался Беликов. А Рылеев укоризненно покачал головой: дескать, Кольцов в своем репертуаре. – Нужен человек со стороны, грамотный, толковый, на которого можно положиться. Валерий Леонидович уверен, что это ты. Доверяю его выбору. Теперь мы действуем сообща, на что получена санкция от самого Юрия Владимировича. Не удивляйся, товарищ Андропов в курсе. Несладко, знаешь, осознавать, что у тебя под боком окопался враг… – Беликов передернул плечами, глухо выругался: – Недосмотрел, проявил близорукость. Чувствую себя как партизан во вражеском тылу… Ладно, оставим лирику. Организовать убийство Лавровских мог только человек из нашего ведомства, согласен? Он завербовал Никитина, посулив ему большие деньги, поставил Никитину задачу, зная, что мы вышли на Лавровского и скоро его возьмем. Лавровский на допросе мог его сдать.

– Соглашусь, товарищ генерал-майор, – кивнул Кольцов. – Обладать этими сведениями мог только сотрудник комитета. Не знаю, как насчет 3-го управления, но у нас знали пятеро, включая меня и товарища Рылеева. Все эти люди вне подозрений.

– Говорю же, – Беликов поморщился, – расклад такой. Ведомство господина Уильяма Джозефа Кейси выявляет места расположения наших баллистических ракет с ядерными зарядами. Их интересует любая, желательно достоверная информация о советском ядерном щите. Техническая документация, перспективные разработки, структура ракетных подразделений, снабжение, оснащение боезарядами и тому подобное. Операция называется «Ариадна». Красиво? С расходами янки не считаются, в бюджете ЦРУ заложены сумасшедшие суммы. Людей вербуют во всех структурах, имеющих отношение к теме. Я тебе их перечислю. Первое: Министерство среднего машиностроения. Это был Лавровский, а может, кто-то еще. Второе: 12-е Главное управление Министерства обороны – структура, непосредственно отвечающая за ядерное обеспечение. Третье: наше 3-е Главное управление – оно взаимодействует с перечисленными структурами, надзирает и курирует. Везде шпионы – не вымышленные, а, к сожалению, реальные. Пока мы знаем только Лавровского. О кротах из Двенадцатого ГУ еще узнаем – помяни мое слово. Главная задача – выявить человек из моего управления, с него и начнем распутывать клубок. Вред уже нанесен – колоссальный вред. Операция ЦРУ проходит успешно – об этом докладывает наша резидентура в Штатах. Места базирования ракетных полков давно известны. Враг в курсе практически всего. И что прикажете – менять места дислокации? Накладная работа. И бесполезная, пока не будут перекрыты каналы утечек. Мы добились локального успеха. В контейнеры, перевозящие по Транссибу секретную продукцию, люди из ЦРУ пытались установить приборы, фиксирующие радиацию. Дело тяжелое, неблагодарное, и затея провалилась благодаря помощи внедренного в ЦРУ нашего человека. К сожалению, он не волшебник, полной компетенцией не обладает. Данный успех снимает лишь часть проблемы. Со шпионской сетью надо что-то делать.

– Я понял, товарищ генерал-майор. Есть подозреваемые?

– Главку подчиняются особые отделы военных округов… – Беликов нахмурился. – Практически во всех округах находятся части 12-го управления МО. Есть подозрение, что изначально информация утекает с мест – именно из этих частей. Наиболее значимые объекты – в Московском и в Белорусском военных округах. Также Закавказский округ, Ленинградский, Киевский… Этим структурам я отдаю предпочтение, что не означает, что не надо проверять другие. Каждый отдел курирует определенное территориальное образование. Проверке подлежат полковник Мордвинов, подполковник Поляков, майор Сыроватов… Я предоставлю список, майор. Еще успеем поговорить, и не раз. Сколько нужно времени?

Вопрос был интересный.

– Понимаю. – Генерал-майор усмехнулся, не дождавшись ответа. – Сроки назначать не буду, но, сам понимаешь, дело горящее, тянуть нельзя. Вмешиваться в ваше расследование не буду, все нужные сведения предоставлю оперативно. Обращайся по любому вопросу, не надо стесняться.

– Первый пункт могу назвать уже сейчас, товарищ генерал-майор. Фамилии и фотографии сотрудников иностранных посольств, имеющих интерес к нашим ядерным объектам. Информация секретная, надеюсь, мы получим к ней доступ. Эти данные в ведении Первого и Второго управлений. Кто-то из этих людей работает с «кротом» из вашего управления.

– Хорошо, посмотрим, что можно сделать, – кивнул Беликов.

– Плачевно, товарищ генерал, если после инцидентов с Лавровскими и Никитиным «крот» заляжет на дно. В этом случае работа затянется. Но есть вероятность, что он не догадывается о нашей осведомленности насчет него. Он знает, что ни Лавровские, ни Никитин не успели ничего сказать. Поэтому продолжит свою деятельность. В этом случае у нас больше шансов.

– Как бы то ни было, работа предстоит непростая, майор. – Беликов буквально просверлил Михаила взглядом. – Надеюсь, ты вытащишь нас из этого дерьма…

Сор из избы не выносили. Операцию по выявлению «крота» в 3-м Главном управлении наглухо засекретили, работали только свои. Список из семи фамилий, представленный Беликовым, выглядел странно, разрабатывать в открытую этих людей было опасно (и Беликов с этим согласился). Фигуранты «тяжеловесные», со связями и влиянием, таких зацепишь без серьезного основания – пойдет волна, мало не покажется. Спрогнозировать последствия – весьма сложно. Комитет превращался в касту неприкасаемых благодаря стараниям Юрия Владимировича Андропова.

Пошли обходной дорогой – вернее, двумя обходными дорогами. Первое – иностранцы, сотрудники посольств и консульств. Шпионы работали не в вакууме, направлялись и обеспечивались кураторами из западных спецслужб. Личные встречи и прочие контакты были обязательны. Второе – углубленная работа по Лавровскому и Никитину.

Ненавязчиво отрабатывались связи покойного Бориса Михайловича – оперативники приходили к удручающему выводу: покойник был неглуп. Закулисная жизнь держалась в тайне, ничего незаконного, подозрительного. Работа на благо Отчизны отнимала много времени. Коллеги и подчиненные скорбели – причем натурально, кто-то – искренне.

Осмотр рабочего места ничего не дал – в сейфе и в шкафах Борис Михайлович компромат не хранил. Если с кем-то и встречался в нерабочее время, то делал это осторожно. Фигура его убийцы – старшего лейтенанта Никитина – выглядела перспективнее и при удачном сочетании мастерства и везения могла вывести на личность приобретателя выгоды от убийства.

– Какие-то мы недоношенные, друзья мои. – Михаил скептически оглядел понурое войско. – Да, будет трудно, сейчас всем трудно. Следует помнить, что только терпение и тяжелый созидательный труд приведут нас к победе. Не уверен, что ликвидация Лавровского – целиком и полностью инициатива «крота» из 3-го управления. Да, ему это выгодно в первую очередь. Открой Лавровский рот – и покатится голова «крота». Но без одобрения западных кураторов он действовать не станет. Те не дураки, одобрение дали. Лавровский все равно потерян, но нужно сохранить других. А вот исполнение акции «крот» мог обеспечить сам. И Никитин его человек, в этом я почти не сомневаюсь. Кто лучше поймет друг друга, чем два сотрудника одного ведомства? Контактировать с данной фигурой Никитин был обязан. Не исключаю, что это были физические контакты – в парках, рюмочных, в театрах оперы и балета. Ведь они не рассчитывали на то, что провалятся? Москвин – твоя тема. И бог тебе в помощь.

– Слушаю и повинуюсь, товарищ майор, – вздохнул молодой сотрудник. – Может, лучше Вишневского… вместо бога?

– Хорошо, – согласился майор. – Григорий, окажешь товарищу посильную помощь. Направление перспективное. А мы с Алексеем займемся господами иностранцами.

Направление действительно казалось многообещающим. Отчет о проделанной работе поступил к обеду следующего дня. Анализировались последние дни продавшегося Западу офицера. Он должен был получить инструкции. И вряд ли это был телефон или почтовый ящик. Гуси тертые – на глупость не пойдут. Но звонки тем не менее проверили. В последние четыре дня Никитин звонил только матери – два раза. Женщину проверили – ничего подозрительного, пенсионерка, бывший школьный завуч, положительные характеристики.

Никитин вел затворническую жизнь: дом, работа. Иногда выбирался в центр или на природу. Близких друзей не имел, с женщиной расстался, новой пока не обзавелся…

«Что значит «пока?» – машинально задумался Михаил.

Почтовые ящики в подъезде выглядели ужасно: облезлые, разбитые, ни один не запирался на ключ. Передавать с их помощью секретную информацию – непревзойденная глупость. Последний выходной у Никитина был три дня назад. Точная дата: 16 мая. До этого он плотно работал, после – тоже, вплоть до своей неожиданной кончины. Тело лежало в морге. Известили сестру – единственную родственницу, – проживающую в далеком Томске, но та еще не подтянулась на похороны брата.

Этот день исследовали пристально, со всех сторон, используя обаяние, умение разговорить собеседника и, несомненно, служебные удостоверения.

Было воскресенье. Никитин вышел из дома в половине одиннадцатого утра, поздоровался с бабушками у подъезда. Последние и стали источником информации. Вернулся часа через два и больше дом не покидал. До одиннадцати вечера скрипели половицы, потом его видели курящим на балконе, работал телевизор. Затем лег спать – вставать на работу надо было в шесть утра. Куда он отлучался утром, успев провернуть свои дела за два часа? Бабушки отчитались: Никитин завернул за угол, тогда как выход на улицу с другой стороны.

На задворках находились гаражи, один из них принадлежал Никитину, имеющему в личной собственности автомобиль «Москвич-412». То, что фигурант воспользовался машиной, подтвердил сосед по гаражу – тот всю первую половину дня провел за ремонтом своей «Волги ГАЗ-21».

– Источник надежный, – немного смущаясь, поведал Москвин. – Крановщиком работает… ну, пивной кран в ларьке открывает. Как увидел наши документы – весь скукожился. Узнал, что мы не по его душу, просто голова у человека с плеч свалилась… тьфу! Гора. Зачем ему врать? За машиной он следит – не машина, а кукла. Мог бы новую купить, но эта нравится. Никитин открыл гараж – время примерно совпадает с тем, что назвали старушки. Вывел «Москвич» и куда-то уехал. Отчитываться перед соседом не стал. Вернулся в половине первого или чуть раньше, «крановщик» еще чистил свою красотку. Не казался ни радостным, ни расстроенным. Постояли пару минут, покурили. Кстати, сосед не знает, что он работал в КГБ, а когда узнал, сразу заспешил домой – видимо, сухари сушить. В общем, время отбытия и прибытия фигуранта мы узнали. Вернулся довольно быстро – значит, уехал недалеко. По словам соседа, парень мрачноватый, нелюдимый, несколько раз предлагал ему выпить, но тот ссылался на занятость.

Удача сопутствовала оперативникам. Резонно допустить, что за эти два часа агент получил инструкции. По словам соседа, Никитин проигнорировал выезд на улицу, повел машину задворками, вдоль больничной ограды, а там единственный выезд – на узкую Коммунарскую улицу, ведущую на север.

По ней и отправились сотрудники, попутно связавшись с районной ГАИ. Вишневский предположил: Никитин отправился туда, куда сложно добраться общественным транспортом. Ярым автолюбителем, по словам соседа, он не был – машиной пользовался редко, предпочитая метро и автобус.

Сыщики изучили карту столицы, которую имели при себе. Улица Коммунарская, на которой практически не было перекрестков, переходила в улицу Амундсена, где находился стационарный пост ГАИ. До выезда из города совсем недалеко. Общественный транспорт по улице курсировал, но всего один маршрут, и тот появлялся редко.

Снова повезло: инспектор останавливал тот самый «Москвич»! Никитин послушно прижался к бордюру. Причина остановки банальная: сломанный колпак фары. Инспектор запомнил автолюбителя. Сперва показалось, что тот испугался. Выслушал претензии, показал удостоверение сотрудника КГБ, и все вопросы снялись. Водитель спросил, как проехать до ближайшей заправки, инспектор объяснил.

Заправка там одна – на выезде с улицы Комбинатской. И на заправке вспомнили Никитина – он нервничал, поглядывал на часы. Залил в машину смешные четыре литра, спросил, где улица Просторная, и отправился дальше.

На улице Просторной находился турбинный завод, закрытый в выходные, несколько кварталов двухэтажных строений барачного типа, а дальше – выезд из города.

За пределы кольцевой Никитин не выезжал – не хватило бы ни времени, ни бензина.

На улице Просторной имелись два продовольственных магазина, один винно-водочный, «Промтовары» и занюханная пельменная для местного гегемона. Заведение никогда не пустовало, поскольку к основному блюду подавалось пиво.

– Мы зашли, товарищ майор, – отчитывался Вадим. – Страшно, конечно, контингент тот еще, но и мы не литературоведы. Время неурочное, посетителей немного. Девчонка там работает разбитная – Эллочкой зовут. Как улыбнется – сущая Эллочка-Людоедочка. На любителя, в общем. Мы сначала заходить не хотели, кто же знал… В общем, поговорили с Эллочкой в кулуарах, показали фото. Она испугалась, давай в отказ. Но мы не только корками работаем – Гриша обаяние включил, мне на дверь показал. Когда я вернулся, наша «людоедочка» так мило щебетала, на шею Григорию вешалась…

– Не преувеличивай, – смутился Вишневский. – Как там у Дюма? «Все, что сделано подателем сего, сделано по моему приказу и на благо государства». В общем, исключительно для пользы дела. – Григорий смущенно кашлянул. – Самое смешное, что Никитин третьего дня сюда заезжал, и Эллочка его запомнила! Именно здесь происходила встреча. Зал был неполон, первая половина дня, рабочий класс еще просыпался. Почему его запомнила? Сама не понимает. Было в нем что-то не то. Во всех нас что-то не то, если смотреть глазами обычного советского человека, – вздохнул Григорий, и можно было не уточнять, что он имеет в виду. – Натужно улыбнулся Эллочке, сел в углу, заказал пельмени. От выпивки отказался, потому что был за рулем, но она-то этого не знала, поэтому гражданин запомнился. Первое время он сидел один, гонял пельмени по тарелке… кстати, вполне съедобные, просто аппетита не было. Потом пришел еще один товарищ, сел напротив, заказал кружку пива и порцию пельменей. Поздоровались сухо, проговорили несколько минут на пониженных тонах. Второй товарищ выпил полкружки, съел несколько пельменей, причем с такой миной, словно ему цианистый калий в чистом виде подали. Эллочке аж обидно стало. Но девушка тактичная, кричать не стала. Посетитель ушел, бросив еду и питье, все это добил какой-то алкаш. Никитин посидел немного, доел пельмени и тоже убрался…

– Приметы?

– Я еще не закончил, товарищ майор. Сравнительно высокий, без жира, волосы волнистые, но коротко стриженные – если это не парик. Носит очки – если не камуфляж, а также усики – если не приклеенные.

– Показать фотографии офицеров 3-го управления ты, конечно же, не догадался.

– Обижаете, товарищ майор, – Вишневский надулся, – догадался. Эллочка пришла в замешательство, определенно ни на кого не показала. На фото все безусые и без очков. А усы и очки сильно меняют внешность, к тому же она не всматривалась в лицо посетителя. Но одевался он не по-рабоче-крестьянски, в общем, не из тех, что ходят в пельменные. Как минимум трое из списка проходят по росту: Сыроватов, Поляков и Гальченко. Более точной информации нет. На вопрос, видела ли она их раньше, Эллочка пожала плечами – в ее смену точно нет.

– Свидание хоть назначил? – подмигнул Москвин.

Григорий в страхе замотал головой:

– Нет уж, не мое… Но ситечко для чая я бы ей подарил.

– Какое ситечко? – не понял Вадим.

– Забудь, иди классиков учи, – отмахнулся Вишневский. – И это весь улов, Михаил Андреевич. Лучше, чем ничего. Уговаривал Эллочку мысленно приклеить к лицам на фото очки и усы, но она ни в какую. У девушки отсутствуют пространственное и любое другое воображение. Но если ей покажут этого человека вживую, она его узнает. Наверное.

– А как ей показать этих товарищей вживую? – озадачился Москвин. – Параллельные миры не пересекаются.

– Пока никак, – усмехнулся Михаил. – Но уже хоть что-то. Молодцы, товарищи.

Список работников американского посольства, предположительно имеющих отношение к операции «Ариадна», состоял из двух человек. Смежники явно пожадничали, хотя и считали, что оторвали от сердца. Первого звали Рон Паттерсон, советник посольства и работник конторы Уильяма Кейси под прикрытием дипслужбы. Второй откликался на имя Филипп Горвиц, работал помощником атташе по вопросам культурного обмена, отметился в Афганистане, в Ливане, а также, будучи молодым, в Чехословакии и Вьетнаме.

За парочкой установили наблюдение, хотя не сказать, что раньше они бегали без надзора. Полковник Рылеев выделил в помощь Кольцову еще двоих – капитанов Вебера и Кучина.

Пару дней ничего интересного не происходило. Фигуранты посещали московские магазины (особенно любили ГУМ – за интерьеры, а не за то, что в нем продавали), гуляли по городу в нерабочее время, посещали парк Горького и Царицынский дворцово-парковый комплекс, переживающий очередную волну реконструкции. «Топтуны» не отставали. Работали грамотно: фигуранты несколько раз проверялись, но ничего криминального не совершали.

На третий день Паттерсон, одетый явно не на бал – в водонепроницаемую куртку, щегольские сапожки, с рюкзачком за спиной, – покинул посольство и поймал такси на ближайшем перекрестке. Машина его не ждала – двигалась по средней полосе. Швец и Кучин следили за ней на гражданской «копейке». Такси не останавливалось, выехало из города.

Паттерсон вышел у поселка Новый, где мелкая речушка Червянка впадала в Истру, отправился к берегу. Он оказался заядлым рыболовом! Истра, конечно, не горная речка на севере США, форель голый крючок не хватает, но тоже неплохо. Он нашел безлюдный залив, вытряс содержимое рюкзака, нарезал ветки для закидушек. Берег не пустовал, но рыбаков было немного. Местечко живописное, погода идеальная.

Швец и Кучин разместились в ста метрах от объекта, благо в багажнике у Кучина нашлись и штормовки, и какие-то снасти. Пришлось копать червей, тоже ставить закидушки.

Швец регулярно выходил на связь, ругался.

– Не психуй, – успокаивал его Кольцов. – Считай, что вы устроили себе выходной посреди рабочей недели.

Паттерсон действительно удил рыбу! Ни с кем не встречался, даже не разговаривал. Он наслаждался тишиной и покоем. Сидел на пригорке, жевал что-то хрустящее, тянул пиво из банки, которое привез с собой. Если звонил колокольчик, срывался с места, вытягивал снасть. За несколько часов он натаскал десятка два плотвы и окуней. Если долго не клевало, не расстраивался – лежал на пригорке, закинув руки за голову, мечтательно смотрел в небо. Временами осматривался, даже вышел на обрыв, но ничего опасного не засек.

– Товарищ майор, это ловушка, – жаловался Швец. – Паттерсон просто отдыхает, не совершает ничего противоправного. А у нас не получается отдыхать, мы так не умеем.

На другом конце Москвы, на улице Кировоградской, в Чертаново, происходили более занятные события. Капитан Вебер докладывал: какая-то дыра, скверик между домами, подстанция, бойлерная. Неподалеку – лавочки, клумбы, детская площадка. В этом захолустье Филипп Горвиц устанавливает «шпионский камень»!

Кольцов не поверил своим ушам. Вебер уверил: минутой ранее он не поверил своим глазам. Но факт имел место: американец присел на лавочку рядом с небольшой альпийской горкой, убедился, что рядом никого нет, достал из сумки «камень» и пристроил его на горке. Повертел, чтобы хорошо лег, оценил проделанную работу и ушел.

Подобные устройства были не редкостью, хотя и доставляли «пользователям» ряд неудобств. Иногда в них вставляли электронную начинку – эти камни помещали вблизи военных баз, секретных объектов. С последними в Чертаново было напряженно. Видимо, обыкновенный тайник для обмена посланиями.

Вебер тут же его проверил, предварительно перепоручив Горвица агенту-дублеру, сидящему в машине в соседнем квартале. Получив разрешение от Кольцова, пристроился на лавочке, сделал вид, что завязывает шнурок, а сам осмотрел и ощупал «камень». Предмет отличался цветом – для облегчения поиска. Легче настоящего, из пористой резины, полый внутри. Для открытия использовалась выемка. Механизм сработал. Внутри была полость – пока пустая. Механизм оказался с хитростью – незачем раскрывать камень, чтобы вынуть послание или поместить новое, достаточно воспользоваться потайной клавишей – и свернутый лист просто выпадал. Технический прогресс двигался семимильными шагами. Вебер вернул все, как было, перебрался подальше. Филипп Горвиц тем временем вернулся в посольство, подмигнул морпеху, стерегущему вход, и растворился в здании. Как хочешь, так и понимай.

Дальше было смешно. Получив приказ ждать, Вебер достал из кармана компактный журнал «Искатель» и погрузился в чтение. За полчаса на лавочке отметилась влюбленная парочка – интереса к камню не проявляла. Посидел пенсионер с газетой – тоже ноль внимания. Потом, как саранча, налетели пацаны – класс пятый-шестой, колотили друг дружку, ржали, как жеребята. Один вскочил на горку, издав индейский клич. Возмутилась жительница ближайшего дома, стала кричать из окна. Шкет спрыгнул с горки, споткнулся. «Шпионский камень» выстрелил у него из-под ноги. Он с изумлением уставился на него, попробовал носком. Затем поднял, повертел. И, видно, решил не отвлекаться – подбросил и пнул как футбольный мяч. Камень улетел в кустарник, где валялся мусор, там еще куда-то отскочил. Мальчишка засмеялся, спрыгнул с горки и побежал за своими дружками.

Вебер с тоской проводил его глазами, полез в кусты. Местные жители странно смотрели ему вслед. Камень не нашелся – видимо, скатился с горки и затерялся в мусоре. Вебер вышел на связь, описал ситуацию.

– От меня-то ты что хочешь, капитан? – задыхался от смеха Кольцов. – Не уследил – ищи. И будь снисходителен к нашим пионерам, они любому шпиону нос утрут.

Поиски успехом не увенчались. И как относиться к этому, никто не знал. Вебер ворчал: детей убивать нельзя, но что-то же надо с ними делать! Руководство, поставленное в известность, схватилось за головы: найти и положить на место! Пропавший «камешек» в итоге нашли – закатился под мятый лист жести, пристроили на горку, взяли участок под наблюдение. Оперативники ворчали: эти американусы вообще тупые?

Ждали у моря погоды – никто не объявился. Впоследствии выяснили: этот «камень» не имел отношения к операции «Ариадна». Филипп Горвиц вел свои проекты. Наблюдение за «камнем» перехватили контрразведчики из 2-го Главного управления.

Начинало темнеть, когда на связь вышел взволнованный Швец:

– Представляете, товарищ майор, этот Паттерсон тот еще жук! Усыплял бдительность в течение всего дня и думал, что усыпил! Рыбы наловил полный садок. Все, что поймал, отдал соседу и пошел на дорогу. Мы за ним. Тоже с уловом, Кучин упорно отказывался выбрасывать, говорит, жене отдаст, пусть жарит. В общем, Паттерсон со своим рюкзаком поймал частника, покатил в Москву. Очкарик какой-то – как у Высоцкого: «очкастый частный собственник»… Мы пропустили пару машин, и за ним. Он даже петлять не стал – до того был уверен, что нет «хвоста». Расплатился с частником в районе Сельскохозяйственной улицы, дальше пешком пошел. Представьте, где посольство и где Сельскохозяйственная улица? В общем, сейчас он сидит в сквере недалеко от Главного ботанического сада, смотрит, как безумная старушка кормит голубей. А Кучин из-за дерева ведет фотосъемку – у него объектив с хорошим увеличением… Вы бы видели, какая умиротворенная физиономия у этого Паттерсона. Только бы не пустышка… Ан, нет, их уже двое – подошел представительный товарищ, сел рядом, вроде говорят… Тезка, не жалей пленку… – шипел Швец. – Продолжают разговор, товарищ майор. Этот тип, кстати, высокий, носит очки и усы. – Сотрудник аж задыхался от волнения: – Товарищ майор, этот субъект что-то передает Паттерсону – маленький сверток в оберточной бумаге. Попался, который кусался…

Операция «Ариадна» продолжалась, несмотря на противодействие органов. Подступали сумерки, мужчины мирно разговаривали. Майор Кольцов уже и сам разнервничался. Возможно, это и была та самая ниточка Ариадны, что вывела Тесея из лабиринта…

Собеседник Паттерсона вдруг резко встал, двинулся по аллее, свернул на боковую дорожку и, ускоряясь, зашагал к выходу из сквера. Произошла заминка, предупреждать же надо! Когда его догнал Кучин, тот уже садился в такси. Удалось лишь запомнить номер. Машина свернула влево – на встречной полосе никого не было, и исчезла в темном переулке. Кучин вскинул руку, но никого не поймал. На лбу у него не было написано, где он работает. Все решили секунды – объект ушел. В принципе, ничего страшного, просто неприятно.

Кучин припустил обратно в сквер, догнал товарища, который пас Паттерсона. Дипломат решил прогуляться, шел не торопясь. Яуза в этом месте делала поворот, примыкая к Ботаническому саду. Снова промедлили – подзывали постового милиционера, показывали документы, объясняли задачу. Паттерсон что-то почувствовал. Он стоял у парапета, глазел на вечерний город.

Проинструктированный милиционер двинулся к нему с заготовленной фразой:

– Гражданин, задержитесь! Этот товарищ уверяет, что вы украли у него кошелек!

Швец при этом усердно кивал, изображая потерпевшего. Возникло опасение, что именно в этот момент Паттерсон избавился от свертка – незаметно извлек из внутреннего кармана, разжал руку. Секретные материалы подхватила Яуза, понесла по течению…

Паттерсон дежурно удивлялся, негодовал: в чем дело? Он иностранный подданный, дипломат, а значит, по определению не мог стащить кошелек у жителя Москвы! Страж порядка действовал в рамках закона: предъявил документы, предложил в присутствии понятого (на роль последнего любезно согласился Кучин) показать содержимое карманов. Свертка не было, зато имелись документы, подтверждающие личность предъявителя.

– Прошу прощения, господин Паттерсон, обознались, – извинялся милиционер, отдавая честь. – Вы свободны, если хотите, можете подать жалобу.

Задерживать его было не за что. Момент передачи свертка зафиксировала фотокамера, но данный факт преступлением не являлся. Существовал миллион объяснений. Паттерсон с иронией поглядывал на окруживших его людей. Радоваться было нечему: недавно потеряли ценного Лавровского, теперь уплывал еще один шпион…

Глава четвертая

Ниточку тем не менее нащупали. Домой никто не уходил, проявили пленку, распечатали фотографии. Снимки вышли чистые, лицо предполагаемого преступника было как на ладони. Правильные черты, «мужественный» взгляд, а очки и щеточка усов явно служили маскировкой.

Адрес «Эллочки-Людоедочки» лежал в кармане, Москвин и Вишневский без промедления выдвинулись к свидетельнице. Прошли в квартиру, распугивая родных и близких, вытащили барышню из кровати, где она мирно спала с неким субтильным субъектом, предъявили фото. Эллочка признала человека, встречавшегося в пельменной с Никитиным.

Контуры шпионской шайки приобретали очертания. С фотографии смотрел товарищ Поляков Игорь Евгеньевич – подполковник КГБ, начальник департамента «С» в структуре 3-го Главного управления. Догадки генерала Беликова худшим образом подтверждались. Департамент курировал работу особых отделов Краснознаменного Белорусского военного округа.

К сожалению, санкция на задержание пришла только утром. Разрешения Беликова было недостаточно – брали крупную шишку. Едва с «небес» последовала отмашка, группа офицеров в штатском поднялась на этаж, проследовала по ковровой дорожке, приглушающей звуки шагов.

Возглавлял процессию подполковник Соколовский, присланный генералом Беликовым. До кабинета оставалось несколько метров, когда оттуда прозвучал выстрел. Встали как вкопанные. Затем прозрели: Кольцов обогнал подполковника, первым ворвался в приемную. За печатной машинкой сидела секретарша – не первой свежести, но миловидная и потрясенно смотрела на закрытую дверь в кабинет шефа. Срываться с места она не спешила – от страха онемели ноги.

Швец оттер плечом майора, вошел в кабинет главы департамента. Картина предстала грустная. Мужчина представительной наружности, одетый в импортный костюм, сидел за столом с откинутой головой. Под правой рукой валялся пистолет. Пуля пробила кость, вышла из головы, раскроив висок, повредила портрет основоположника марксизма на стене. Портрет Ф. Э. Дзержинского не пострадал. Из виска сочилась кровь. Дверца напольного сейфа была раскрыта – видимо, оттуда Поляков извлек служебный пистолет. На столе красовалась початая бутылка «Наполеона», пустая стопка – покойник как минимум дважды успел приложиться, прежде чем решился на выстрел. Дюжина окурков в хрустальной пепельнице – курил без остановки…

– Да вы издеваетесь… – расстроенно прошептал Швец. – Товарищ майор, они что, сговорились – умирать при нашем приближении?

– Эх, Игорь Евгеньевич, – покачал головой подполковник Соколовский, – лучшего места для самоубийства вы, конечно, не нашли. Даже напоследок нагадили.

Ахнула секретарша. Она нашла в себе силы дойти до порога, оперлась на косяк, но это не спасло. Закатились глаза, подломились ноги, женщина картинно упала, откинув руку.

Разочарование было неописуемым. Кольцов не верил своим глазам. Снова начинать все заново? Ведь предупреждал еще вечером: куй железо, пока горячо! Нельзя тянуть. Поляков, покинув место встречи, возможно, ничего не подозревал. Но его куратор Паттерсон все понял, что мешало позвонить сообщнику, предупредить? Сразу надо было брать! Рылеев и Беликов выступали против – нельзя без санкции свыше. Всего лишь до утра подождать. Дом Полякова под наблюдением, до работы его доведут сотрудники 7-го управления (и, кстати, довели). Куда он денется? Как выяснилось, одна лазейка все же осталась…

Секретарше поднесли под нос нашатырь, привели в чувство. Женщину сотрясали рыдания. Видимо, с покойником ее связывало нечто большее, чем служебные отношения. Хотя и меньшее, чем совместная работа на ЦРУ, – типаж был не тот. Она сообщила, что вечером Игорь Евгеньевич на работе не задержался, покинул кабинет в шесть часов (его ждал Паттерсон у Ботанического сада). Никаких отклонений в поведении не было – казался немного озабоченным, но не более того. Улыбнулся перед уходом, пошутил, оценил новую кофточку (мог бы и утром оценить, для кого старалась?) Но сегодня явился – как подменили. Бледный, согбенный, слова не вытянешь. Смотрел в пространство с непередаваемой скорбью. «Дома что, Игорь Евгеньевич?» – спросила секретарша. Он не понимал, что она спрашивает, потом поставил в известность, что его ни для кого нет, закрылся в кабинете. Она было сунулась с рабочим вопросом, но он так посмотрел… Потом этот выстрел… То, что Полякова пришли арестовывать, до нее, похоже, не доходило.

Посторонних на этаж не пускали. Прибыли санитары, увезли тело. Но слухи поползли, утаить очевидное было невозможно. Сослуживцы гадали, что это могло быть: неурядицы в семейной жизни, третья стадия рака, вызывающая боли, которые подполковник не мог выносить? В любом случае его поджидало место на одном из лучших кладбищ столицы, чувственные речи коллег, вечная память в умах и сердцах. Слухи о его предательстве не должны были просочиться.

Следственная группа пребывала в растерянности. План дальнейших мероприятий не просматривался. Генерал-майор Беликов свою вину в случившемся не признал и умыл руки. Группа Кольцова выполнила возложенную на нее задачу: выявила «крота» в 3-м управлении. Враги в других структурах волновали генерала в меньшей степени. Полковник Рылеев убыл за инструкциями и пока ничего дельного не сообщил.

После обеда Кольцов со своими сотрудниками навестил безутешную вдову. Проживал подполковник в Столешниковом переулке, недалеко от нового здания Института марксизма-ленинизма. Дом с оригинальной архитектурой строился еще при царе. Безразмерная квартира на третьем этаже перешла к Полякову от отца – важного чина в системе НКВД, чудом избежавшего репрессий. Интерьеры позолотой не блистали, но мебель была заграничная, пол устилал паркет.

В квартире находилась убитая горем супруга – болезненно худая блондинка с вытянутым лицом. О смерти мужа ей сообщили три часа назад. Детей, по счастью, мама забрала еще позавчера. Женщина сидела на кухне за барной стойкой, тянула из бокала виски и бессмысленно смотрела в стену. Махнула рукой: садитесь куда-нибудь. Пьяной она не казалась, но в движениях чувствовалась заторможенность.

– Выпейте, если хотите, – пробормотала женщина. – Здесь такой бар, на пятилетку хватит.

– Спасибо, Ирина Яковлевна, мы на службе. Примите соболезнования.

– Как он умер? – блондинка повернулась.

– Самоубийство. – Смысла утаивать подробности не было. Самый близкий человек должен был знать правду. Женщина побледнела еще больше, стиснула граненый бокал с золотистым содержимым. Присутствующие тактично молчали. На подоконнике сиротливо лежал детский вертолет с механизмом-«дрыгалкой» для запуска – игрушка сыновей. Вадик Москвин разглядывал ее исподлобья: видимо, пытался сообразить, куда уходит детство.

– Какой ужас, – прошептала Ирина Яковлевна. – Когда я смогу его увидеть?

– Это не к нам, извините, медики скажут. Можете ответить на несколько вопросов, Ирина Яковлевна, или вам нужно время, чтобы прийти в себя?

– Конечно, спрашивайте, зачем я буду вас гонять лишний раз? Все же понимаю…

Судя по всему, муж не посвящал ее в свои дела. Иначе она вела бы себя по-другому. Потеря близкого человека выбила из колеи, начиналась апатия.

– Вы работаете, Ирина Яковлевна?

– Нет… – она помедлила. – Раньше работала инженером по системам автоматизированного управления… Когда родился первенец Володя, по настоянию Игоря ушла с работы, занималась домашним хозяйством, растила ребенка… Когда родился Сережа, все планы по возвращению на работу пришлось свернуть… В этом не было необходимости, Игорь нас полностью обеспечивал… Вы точно не хотите выпить?

– Мы бы с удовольствием, Ирина Яковлевна. Но не положено. – Михаил строго покосился на Вишневского – нашел время облизываться. – Вспомните, как вел себя Игорь Евгеньевич вчера и сегодня.

– Он сделал что-то незаконное? – женщина вздрогнула, стала вглядываться в лица присутствующих, словно только сейчас их заметила.

– Ни в коем случае, – успокоил Михаил. – Но мы должны выяснить, что толкнуло его на такой шаг.

Большой любви там, похоже, не осталось. Игорь Евгеньевич был далеко не образец супружеской верности, супруга это подозревала. Просто не хотела ничего знать. В любом случае, потеря кормильца – тяжелый удар. Где теперь возьмешь второго такого: надежного, представительного, работающего на ответственной должности в самом грозном ведомстве страны?

Поведение мужа стало меняться месяца два назад. Он стал задумчивым, нервным, вздрагивал от посторонних звуков. Грешила на новый адюльтер, но вроде не похоже: зарплату приносил в полном объеме, даже больше, нательное белье менял не чаще обычного. Иногда был нормальным, иногда погружался в оцепенение или мог вспыхнуть словно спичка.

Вчера утром ушел на работу абсолютно нормальный. И вернулся нормальный – правда, поздно и уставший. Сослался на внеурочную работу. Духами от него не пахло, пятен от помады не было. Ирина приготовила ужин, накормила мужа. Пока не зазвонил телефон в прихожей, все было обычно.

«Паттерсон», – догадался Кольцов.

Игорь Евгеньевич закрылся в коридоре, взял трубку. Больше, правда, молчал. Ирина Яковлевна даже не подслушивала. Окончив разговор, Поляков вернулся в гостиную – бледный как привидение. На вопрос «что случилось?» только отмахнулся. Заперся на кухне, кружками пил кофе, пару раз звякнуло богемское стекло. С женой он при этом практически не разговаривал. Вышел из кухни, шатался по квартире сомнамбулой. Супруга снова что-то сказала – он наорал на нее. Потом опять закрылся в прихожей, кому-то звонил. Говорил приглушенно, но пару раз звучало имя «Наталья Прокопьевна». Голос мужа срывался, он что-то взволнованно частил. Ирина Яковлевна обиделась и ушла спать. Пришел муж, лег рядом.

«Дура, – прошипел он. – Это по работе, а не то, что ты подумала».

Будучи безвольной и мягкотелой, Ирина Яковлевна решила помириться, но муж отвернулся. Ночью она спала чутко – слышала, как Поляков ходил туда-сюда, пахло табаком. Когда она проснулась, рассвет уже серебрил крыши домов в Столешниковом переулке. Полуодетый супруг стоял неподвижно у окна, затянутого тюлем, смотрел вниз.

«Заметил слежку за домом, – предположил Кольцов. – И потерял последнюю надежду».

Уходил на работу какой-то обмякший, понурый, надел один из лучших костюмов. Посмотрел на супругу с грустью, сделал попытку улыбнуться. А через два часа ей сообщили страшную новость…

Работали по горячим следам. Преступники нервничали, действовали не по протоколу, и это давало шанс. Раскалились телефоны, отправлялись гонцы по отделам кадров определенных учреждений и организаций.

Результат появился к вечеру, после того как перебрали тысячи персоналий. Помогло не очень распространенное отчество. Наталья Прокопьевна Гончарова – майор Советской армии, служила в центральном аппарате 12-го Главного управления Министерства обороны СССР. Солдат в атаку не водила, занимала канцелярскую должность в режимном отделе. Похоже, генерал Беликов и здесь не ошибся – 12-е управление МО было в деле.

Это был настоящий монстр – столп ядерной безопасности Советского Союза, отвечающий за ядерно-техническое обеспечение и безопасность. В секретных воинских частях, разбросанных по стране, осуществлялась сборка ядерных боеприпасов, их хранение, обслуживание. Из этих частей боеприпасы доставлялись в секретные части ракетных войск стратегического назначения, несущие боевое дежурство. Для работы управления были задействованы огромные материальные и человеческие ресурсы. Цепочка вырисовывалась очевидная: Минсредмаш – 12-е ГУ МО – военная контрразведка (читай – 3-е управление КГБ). И везде у потенциального противника были свои люди. Не удивительно, что секретная информация уходила на Запад эшелонами…

– Наталья Гончарова? – удивился Вишневский, листая личное дело. – Вы серьезно? Александр Сергеевич ничего там в гробу?..

Звучное имя фигурантки дополняла яркая внешность. С фотографии смотрела привлекательная особа тридцати семи лет – немного скуластая, с умными глазами. Коренная москвичка, выпускница физико-технического института, поступила на военную службу одиннадцать лет назад. Приличная семья. Что с ней было не так? По работе связана с шифрованием секретных данных, проходящих через структуры управления.

Замуж выскочила рано, рано и развелась. Детей нет – все силы и нервы отдавала любимой работе на благо социалистического Отечества. Член партии, морально устойчива, нетерпима к врагам Советского государства. Взысканий нет – сплошные поощрения, грамоты, награды.

Михаил недоверчиво разглядывал миловидное лицо, пытаясь отыскать в нем что-то вражеское. Потом раздраженно захлопнул папку.

– Что смотрим и глазам не верим? – он вскинулся на впечатленного Вишневского. – Связаться с телефонной станцией, выяснить, был ли вчера звонок из квартиры Полякова на квартиру Гончаровой.

Выяснили быстро. Звонок был. Примерно в то время, о котором говорила Ирина Яковлевна. Или это ничего не значило? Поляков, расстроенный новостью, поступившей от Паттерсона, мог позвонить старой любовнице – просто чтобы отвлечься. Или нет? Конечно, нет, глупо и неуместно. Наталью Прокопьевну надо брать, не ждать, пока она пойдет по стопам своих предшественников.

Рылеев не возражал. Вопрос следовало утрясти с руководством 12-го управления Минобороны, а это значит, что возникал риск утечки.

– Перебор, майор, – поморщился полковник, – у тебя шпиономания. Будь осторожен, эта штука заразная. В руководстве 12-го управления шпионов нет.

– Это они вам сами сказали? – проворчал Кольцов. – В руководстве 3-го управления КГБ шпионов тоже не было…

– Так, закрывай агитпункт, – рассердился Рылеев. – Да, я понимаю твои опасения. Попрошу генерала Светина тихо переговорить с товарищами. Брать Гончарову будешь без помпы, надеюсь, она не станет устраивать скачки с преследованием. Зайди через два часа, получишь полный расклад. Не думаю, что товарищи в лампасах вцепятся в эту особу – не та птица.

Фигурантка проживала на улице Измайловской, в недавно сданном в эксплуатацию квартале. Жилые дома тянулись в небо, состояли из нескольких секций, крылья зданий связывали замысловатые галереи и переходы.

Машину оставили у соседнего дома, шли поодиночке. Москвин остался на улице, остальные потянулись в подъезд. Ошибки прошлого старались учесть. «В самом деле, зачем совершать те же ошибки? – бурчал под нос Вишневский. – Будем совершать новые».

Лифт взмыл до десятого этажа. Осторожно спустились на нужный девятый, расположились за простенком вблизи благоухающего мусоропровода. О гибели сообщника из «тройки» Наталья Прокопьевна могла и не знать – слишком мало времени прошло. Или знала. Но никак не предполагала, что на нее выйдут так быстро (благодаря хорошему слуху безутешной Ирины Яковлевны). На этот раз исключали риски.

Наталья Прокопьевна вышла из квартиры в половине восьмого – видимо, припозднилась, спешила. Закрыла дверь на два замка, убрала ключи в сумочку, а когда повернулась, над душой уже висели три прилично одетых субъекта с самыми решительными намерениями. В глазах женщины мелькнул испуг. Реальное лицо не уступало фотографии – стройная, большеглазая, с копной завитых, аккуратно уложенных волос. Военную форму она носила только по особым случаям, сегодня надела немаркую, но элегантную тройку – юбка, жакет, безрукавка.

– Наталья Прокопьевна Гончарова? – сухо осведомился Кольцов, предъявляя служебное удостоверение. – Вы задержаны, следуйте за нами.

– Что за чушь? – женщина хрипло засмеялась, но в глазах уже мерцал тоскливый огонек. – На каком основании? Что вы себе позволяете? Немедленно освободите дорогу, я опаздываю на работу! – У нее был приятный запоминающийся голос, и был бы еще приятнее, не сорвись он в истерике.

– Подождет ваша работа, Наталья Прокопьевна. Давайте не качать права и не оскорблять работников при исполнении. Все кончено, гражданка Гончарова. Вы же понимаете, о чем речь? Прошу вас.

Она презрительно задрала нос, но нижняя челюсть уже дрожала. Лифт угнали в самый неподходящий момент! Загудело в недрах шахты, тяжелый подъемник со скрежетом отправился вверх. В доме проживали и другие люди. Пришлось спускаться пешком – разницы, собственно, не было.

Женщина шла неуверенно, оступилась, чуть не подвернула щиколотку, оперлась ладонью о стену. Пальцы на руках были ухожены, ногти покрыты прозрачным лаком. Она прекрасно выглядела, в отличие от большинства заморенных бытом советских женщин, являлась украшением своего сурового мужского коллектива. В какой-то момент Гончарова обернулась, хотела что-то сказать, но передумала, закусила губу.

На площадке восьмого этажа Вишневский остановился, ждал отстающих. Каверзы не ожидали – задержанная казалась смирной и подавленной. И вдруг она с силой толкнула Вишневского! Григорий отшатнулся, ударился спиной в дверь квартиры! Метнулся обратно, получил по голове дамской сумочкой. Такое ощущение, что там лежал кусок стальной трубы. Григорий впал в замешательство. Дорога вниз оказалась свободной, Наталья Прокопьевна пустилась в бегство, перепрыгивая через ступени. Каблуки не мешали, изящные стопы украшали туфли на сплошной подошве.

Ахнув, Швец бросился за ней, споткнулся о Вишневского – получилась заминка. Скрипя зубами, Кольцов оттолкнул их обоих, вцепился в перила, помчался через ступени. Какого черта она задумала? Невозможно сбежать от физически крепких мужчин! А у подъезда еще один!

Но голова у преступницы, похоже, отключилась, ее гнал страх. Мелькали пятки. Она спрыгнула на площадку седьмого этажа, обернулась, бросила под ноги преследователю сумочку. Почему ее не забрали?! Михаил споткнулся – вашу мать! Но вроде устоял, хотя и потерял секунды. Преступница сменила направление, припустила по галерее, связывающей корпуса жилого комплекса. А вот этого они не учли, местная география оказалась запутанной и непредсказуемой.

Беглянка оторвалась метров на двадцать. Она была в отличной физической форме. Михаил бежал следом, путались ноги. В какой-то момент она стала отрываться – просто позорище! Уйдет, затаится в каком-нибудь конспиративном логове…

Она выбежала из галереи, бросилась к двери, дернула – заперто. А это наши коммунальщики любят – запирают практически все запасные выходы… Женщина развернулась, бросилась вверх – там оказалась еще одна лестница. Не было у нее никакого плана – лишь бы оторваться!

Михаил бросился наверх, перепрыгивал через ступени. Дыхалка шалила. Они промчались несколько этажей, наверху хлопнула дверь. Кольцов подбежал, высадил ее плечом – мог и не стараться, дверь была не заперта – и вывалился на верхний уровень. Это была еще не крыша, а один из ее элементов, ограниченный бетонными стенами. Наверху завывал ветер, открывался вид на соседние здания. Женщина заметалась, потом поняла, что бежать некуда, остановилась. Сбилась прическа, забегали глаза. Она отступала к краю крыши. Бортик на краю бездны был символический, несложно перешагнуть. Строители явно пожалели бетона. Кольцов медленно подходил, она пятилась.

– Здесь короче, Наталья Прокопьевна? Зачем вы так? Как маленькая, право слово…

– Не подходите, – выдохнула Гончарова. – Я прыгну, видит бог, прыгну…

Просто эпидемия какая-то…

– Плохая мысль, Наталья Прокопьевна. Кому вы хуже сделаете? Представьте, что от вас останется, некрасивая будете лежать в гробу, что люди подумают?

– Мне плевать. Остановитесь, я сейчас прыгну…

Мелькнула мысль: а ведь действительно может прыгнуть. Здравый смысл в такие моменты отключается. Набрала воздух в легкие, отступила на шаг. Может, так и лучше – без подготовки, без мучительных раздумий, без коньяка, сигарет, опасных для здоровья…

Михаил кинулся, схватил женщину за руку, стал оттаскивать от края пропасти. Она вдруг вздумала сопротивляться, уперлась ногой. Тяжело дышала, страх сочился из глаз. Но продолжала отступать, сместился центр тяжести. Бездна уже надвигалась, пришли в движение тополя, карусель на детской площадке. Он где-то допустил ошибку, а соперница оказалась сильнее, чем казалась… С негодующим воплем подлетел Вишневский, схватил начальника за шиворот, удержал от падения. Появился Швец, обнял женщину за талию, поволок в безопасную зону.

– Зла на вас не хватает, товарищ майор. – Григорий заикался от волнения. – Постоянно из дерьма вытаскиваем… А представьте, однажды нас рядом не окажется, что тогда?

– Ваши ошибки, между прочим, исправлял… – бормотал майор. – Кто не уследил, позволил сбежать? Ладно, все нормально, спасибо, что в очередной раз вытащили…

Голова еще не встала на место, во рту образовалась горечь. Гончарову уволокли в здание, особо не церемонясь, у нее подкашивались ноги. Несостоявшуюся беглянку прислонили к стене. Слезы текли по ее щекам.

– Неразумно, Наталья Прокопьевна, очень неразумно, – наставлял преступницу Швец. – И чего вы добились? Теперь нам не стать ближе и роднее. Что за спорт такой, объясните – прыжки без парашюта? Григорий, держи ее, мы, кажется, теряем сознание…

Допрос начался только после обеда. К этому времени Наталья Прокопьевна пришла в себя, отдохнула. В комнате приглушенно работал вентилятор, шелестела магнитная лента. Михаил всматривался в лицо задержанной. Бездна еще качалась перед его глазами. Ощущения – не самые приятные. Впечатлительным он каким-то стал.

Арестантка успокоилась, насколько смогла, высохли слезы. На лицо легла маска равнодушия и безучастности.

– Зачем вы это делаете? – спросила Гончарова. Голос сел, потерял выразительность. – Я не совершала ничего противозаконного. Мне бы даже в голову такое не пришло. Я честный человек, несу военную службу, занимаю должность в серьезной организации. Вы представляете, какие у вас будут неприятности, когда эта история всплывет?

– Понимаю, Наталья Прокопьевна, у вас влияние и положение, заслуги и связи, ваше начальство сотрет меня в порошок… что еще? Кстати, зачем вы пытались покончить с собой, если невиновны? Разве это логично? Еще и меня с собой потянули.

Женщина молчала.

– Вы импульсивны, подвержены сиюминутным порывам? Об этом в вашей характеристике ничего не сказано. Отчаянный шаг – от обреченности, от безысходности, с этим соглашусь. Наказание за измену Родине – крайне суровое. Но явка с повинной и чистосердечное признание пока еще чего-то стоят. Это можно оформить. Будете запираться – сами же себя загоните в угол.

– Что вы мне инкриминируете? – вздохнула женщина.

– Вы передавали секретные материалы представителям иностранных спецслужб.

– Я никому ничего не передавала.

– А вот Игорь Евгеньевич Поляков утверждает обратное. Он полностью признался и уже подписал показания. Ваша роль в преступной цепи, Наталья Прокопьевна, может, и не определяющая, но очень важная.

Это был блеф чистой воды. О смерти сообщника Наталья Прокопьевна могла и не знать. Она трудилась в другом ведомстве, жили фигуранты в разных районах Москвы. А утечку информации о смерти Полякова, как могли, ограничили.

Выстрел оказался точным! Наталья Прокопьевна уже не могла сохранять самообладание, задрожали пальцы с маникюром.

– В чем дело, Наталья Прокопьевна? Зарплаты не хватает? Пошли против системы по идеологическим соображениям? Из партии вас, насколько знаю, не исключали. Уговорили, не буду вас мучить. Другим расскажете, что вас подвигло на измену Родине – лично мне глубоко плевать. Будете говорить?

Блеф сработал. Бывшая военнослужащая держалась из последних сил. Несколько ремарок – про господина Рона Паттерсона, про чиновника из Минсредмаша Лавровского, о гибели которого она, к сожалению, знала, но это уже не влияло на общую картину. Бастионы пали, женщина сломалась, новые слезы заблестели в глазах.

Михаил ее почти жалел. Хотя зачем ее жалеть? Девочка уже большая, своя голова на плечах, законы знает.

– Каким образом вы получали секретную информацию и кому ее передавали? Лично Паттерсону? Через Полякова? Каким образом вам удавалось получать секретные сведения с мест – с объектов вашего 12-го управления?

Информация, согласно данным внешней разведки, стекалась в полном объеме: места расположения хранилищ ядерных боезарядов, характеристики сборочных цехов, объем и номенклатура выпускаемой продукции, информация о поставках боеприпасов в части РВСН – когда, куда и в каком объеме.

– У меня нет возможности получать с мест секретную информацию… – Женщина опустила голову. – Этим занимается другой человек… Я могу лишь ее расшифровать, систематизировать и безопасно вынести из здания…

– Продолжайте, Наталья Прокопьевна. – Кольцов сменил тон. – Помните, вас спасет только полное признание и сотрудничество со следствием. Если ваша вина незначительная, суд это учтет, и наказание будет не столь суровым.

Гончарова говорила, не поднимая головы. Она не получала сведений из первых рук, хотя весь поток секретной информации с объектов 12-го управления МО проходил через нее. Схема доставки данных заинтересованным лицам была сложна. Начальным звеном, по крайней мере, в столице, являлся некий Владлен Жарковский – ее коллега. Данный субъект возглавлял отдел научно-технической информации, расположенный в отдельно стоящем здании на улице Горького. В его обязанности входила систематизация данных, хранение и обеспечение их безопасности. Проще говоря, что охраняешь, то имеешь. Контуры преступной группы, наконец, проявились. Гончарова получала «посылки» от Жарковского и передавала их Полякову. Последнее передаточное звено – дипломаты из американского посольства, которые щедро оплачивали работу предателей. Система доставки секретных данных была запутанной, но так требовали американцы, в первую очередь для собственной безопасности. Определенная логика в этом имелась – система усложненная, но в случае провала трудно выявить все звенья цепи.

– Вы хорошо знакомы с Владленом Жарковским?

– Ну… так, – Гончарова сделала неопределенный жест. – В личной жизни с подобными субъектами стараюсь не связываться. – Она смутилась и даже зарделась.

– Хорошо, об этом поговорим позднее. Сейчас ступайте в камеру, через некоторое время мы снова поговорим.

Хватило нескольких часов, чтобы собрать информацию о Жарковском, не потревожив его самого. Полковник Рылеев поворчал, но надавил на нужные кнопки. Фигура была в высшей степени любопытная. Формально Жарковский имел звание подполковника, но форму, как и Наталья Прокопьевна, носил редко. Структура, в которой он служил, была предельно засекреченной, в официальный перечень отделов и секторов даже не входила. Название организации не отражало суть ее деятельности.

Со своими обязанностями Жарковский справлялся, во всяком случае, так считалось. К зданию подключались коммутационные сети, то, что по ним текло, имело двойную степень шифрования. Здание неназойливо охраняли офицеры секретного подразделения.

Жарковский считался ценным, хотя и молодым работником, имел связи и покровителей на улице Знаменка, водил знакомства с влиятельными лицами. Поступающая информация не могла не удивлять. В рабочее время – собранный, деятельный товарищ, в свободные часы – свой в доску парень (опять же, в определенных кругах), любитель вечеринок, плейбой, повеса. Стройный красавчик с блестящим чувством юмора, весельчак, обходителен с дамами – именно то, что нравится женщинам в мужчинах. Семьи нет – и немудрено с таким образом жизни. Любитель выпить, посудачить на отстраненные темы, хорош в любой компании – от кордебалета до партсобрания. На работе всегда свеж, строг с подчиненными, компетентен. Как человеку это удается – загадка. Богата страна талантами.

Жарковский имел квартиру на Кузнецком Мосту и дачу в подмосковном поселке Светланово. В оба адреса выслали людей, откомандированных Рылеевым. Дело близилось к вечеру, но ни дома, ни на даче Жарковского не было. Часы показывали половину восьмого, когда в комнату для допросов снова ввели Гончарову.

– Я повторяю свой вопрос, Наталья Прокопьевна: вы хорошо знаете Жарковского?

– Нет, я же вам сказала…

– Наталья Прокопьевна, не расстраивайте меня. Мы договорились – только предельная откровенность. А вы начинаете юлить даже в мелочах. Боюсь представить, как у нас сложится дальше. Мне глубоко безразлично, в каких отношениях вы состоите с Жарковским, пусть даже вы тайно обвенчаны. Уверен, вы не питаете иллюзий после того, что сегодня случилось. Все кончено. Где он может находиться? Рабочий день закончен. Жарковского нет ни дома, ни на даче. Задерживается на работе? Где-то еще? Не тяните, Наталья Прокопьевна.

– Сегодня… как бы это выразиться… званый вечер в одной из квартир на проспекте Мира… – щеки женщины заалели, – он должен быть там…

– О, вы так осведомлены, – хмыкнул Михаил. – Вас тоже туда пригласили? Впрочем, молчу, вы же не собираетесь сегодня идти на вечеринку? Подробнее, Наталья Прокопьевна, что за квартира, адрес?

Краска не сходила с женского лица. Майору было плевать. По идее, и Гончаровой следовало плевать, но не скажешь. Странная женщина. Она сбивчиво назвала адрес. Шикарная квартира на четвертом этаже в добротном «сталинском» доме, шесть или восемь комнат (да еще каких!), квартира формально записана на дочь директора ЦУМа, хотя, возможно, ей и принадлежит, папа в состоянии делать своим чадам царские подарки. Вечеринка начиналась в семь…

– Поправьте меня, Наталья Прокопьевна, если ошибусь. Вы там бывали. С Жарковским или без – не важно. Представлены контингенту, знаете квартиросъемщиков, даже номер телефона. Вы были в числе приглашенных и собирались пойти, поскольку еще не знали, что в вашей жизни произойдут столь серьезные перемены. Не надо смущаться, Наталья Прокопьевна. В посещении подобных мероприятий нет ничего противозаконного. Партия и правительство разрешают гражданам проводить досуг по их усмотрению. Справились со смущением? Звоните. – Майор пододвинул к арестантке телефон. – Убедитесь, что Жарковский там. Позовите его к телефону, скажите, что задерживаетесь. Придумайте убедительную причину. Смелее, Наталья Прокопьевна. И без глупостей.

Она колебалась, потом сняла трубку, стала набирать номер. Пальцы срывались, пришлось повторить попытку. К телефону долго не подходили. Потом сняли, наконец, трубку. Глухо доносилась музыка.

– Яна Викторовна? – Наталье пришлось повысить голос. Он нервно подрагивал. – Это Гончарова, здравствуйте… Да нет, я знаю, просто… задерживаюсь. Владлен у вас? Дайте ему, пожалуйста, трубку… – На другом конце возникла пауза. Гончарова угрюмо смотрела на майора госбезопасности, потом отвела глаза. – Владлен Тимурович? – Она встрепенулась, вся подобралась. – Это Гончарова. Прошу прощения, дела задерживают… У вам там все в порядке? Я так и думала, – женщина невесело усмехнулась. – Смотрите, не налегайте… Ах, сегодня пятница… Я буду примерно через час. Яна Викторовна уже в курсе…

Она положила трубку и тоскливо посмотрела на майора. Кольцов придвинул к себе аппарат, сделал срочный звонок. Продиктовал адрес. Двух сотрудников – немедленно туда, снабдив приметами подозреваемого. Одному – дежурить у подъезда, другой пусть выяснит насчет черного хода. Повесил трубку, сухо улыбнулся:

– Вот видите, Наталья Прокопьевна, ничего ужасного. Теперь молитесь, чтобы все закончилось благополучно.

Глава пятая

Проспект гудел, невзирая на девятый час вечера. Еще не стемнело, только начало смеркаться. Столица жила вечерней жизнью. Одну из основных артерий Москвы заполонили гуляющие москвичи, гости столицы, иностранные туристы. Проспект Мира в окрестностях ВДНХ был помпезен и величав.

Водитель остался в машине, прижавшейся к тротуару, остальные чинно проследовали к дому – через симпатичный сквер. Здание недавно отреставрировали, окрестности сияли чистотой. Сотрудник, гуляющий по дорожке, лаконично доложил: подозреваемый не выходил. Коллега дежурит с обратной стороны дома.

Подъезд был просторный, недавно помытый. На площадках между маршами можно было устраивать многолюдные дискотеки.

– Какие же здесь квартиры, если такой подъезд? – бормотал Швец.

– Советские граждане должны жить хорошо, – ухмылялся замыкающий процессию Москвин. – Пока не всем это удается, но однажды очередь дойдет и до нас.

На площадке четвертого этажа мялись двое крепких мужчин в легких куртках. Из-за двери, обитой декоративными панелями, доносился шум, смеялись женщины.

– Вы приглашены? – Мужчина заступил дорогу, смотрел придирчиво. Министерством внутренних дел от него разило, как от алкаша – перегаром. И это было странно.

– Мы всегда приглашены. – Михаил показал удостоверение. – Освободите проход, если не сложно. Мы выполняем свои служебные обязанности.

– Здесь? – Мужчина не поверил, переглянулся с напарником. Тот пожал плечами: – Майор, а не пойти ли тебе?

– Любезный, вы не охренели?! – Михаил повысил голос. – Понимаете, кому вы хамите? Повторяю, мы пришли не развлекаться, и нам плевать, кого вы здесь сторожите. Уйдите с дороги, если не хотите стать фигурантом дела. Или постреляем?

– Майор, ты тоже не понимаешь, что делаешь, – процедил бугай, но все же отодвинулся. – Хочешь неприятностей? Будут тебе неприятности.

«А что я, интересно, такого делаю?» – подумал Михаил.

Все это выглядело несколько странно. Сотрудники с каменными лицами проследовали мимо охранников.

– Иди, звони, – бросил один другому.

За дверью заразительно смеялись женщины.

– Бордель, что ли? – прошептал Москвин. – Эх, давненько мы не посещали вечеринки…

– Как называется охранник в борделе? – Швец подмигнул Кольцову и покосился на стражей. И сам же ответил: – Бордельтерьер, гы-гы…

Прыснул Вишневский и позвонил в дверь. Из квартиры доносились сокрушительные дискотечные ритмы. Дверь открыла дама в коротком платье, даже не посмотрела, кто пришел, убежала. Очевидно, пускали всех, кто мог пробиться через охрану. Чекисты шагнули в чужие владения.

– Швец, оставайся в коридоре, никого не выпускай…

Это было форменное сумасшествие. С досадным опозданием Кольцов сообразил, во что они вляпались. Шалман гудел, грохотала музыка, веселились люди. Квартира была огромной – просто неприлично огромной. Мельтешили нарядно одетые женщины, мужчины подшофе – кто-то в пиджаках, кто-то уже их скинул, остался в рубашке. Звенели бокалы, рекой текли горячительные напитки. Несколько человек смеялись в коридоре: лысоватый тип в белоснежной сорочке, испачканной вином, рассказывал смешной анекдот. На работников КГБ внимания не обращали. Впрочем, кто-то покосился, сделал недоуменное лицо. Прибыли к самому угару.

В просторной гостиной, оклеенной обоями с вертикальным рисунком, собралось большинство гостей. Огромный стол, стулья сдвинули к стене – гости уже насытились. Стол ломился от яств – коммунизм здесь уже наступил.

Гремели колонки на подоконнике. Гости радостно кричали, хлопали в ладоши. Продукты сдвинули на край стола. На свободной половине танцевала женщина в теле – немолодая, с широким мясистым лицом. Развевались спутанные черные волосы, угрожающе прогибалась столешница. На ногах у дамы были свободные босоножки. Она смеялась, закатывала глаза к потолку, виляла бедрами в такт динамичной музыке. Развевалась пестрая юбка, едва прикрывающая колени, светлая сорочка, подчеркивающая растущий живот. Танцовщица была пьяна – иначе не залезла бы стол. Но не настолько, чтобы с него упасть.

«Влипли», – ужаснулся Кольцов.

Мало им неприятностей, надо еще. Могли бы еще в подъезде насторожиться. В принципе, возможность незаметно испариться оставалась. На них не смотрели. Просто отступить, похлопав в ладоши, а Жарковский, если он здесь, никуда не денется. Но Вадик Москвин все испортил, выступил вперед и грозно проорал:

– Выключить музыку! Комитет государственной безопасности!

Музыку не сразу, но все-таки выключили. Гости недоуменно переглядывались, пожимали плечами. Женщина на столе словно очнулась, удивленно посмотрела вниз. Подбежал дородный охранник – один из тех, что ошивались в подъезде, – помог даме спуститься, стал ей что-то шептать. Женщина нахмурилась, уставилась пронзительным взглядом на майора госбезопасности. Холодная змейка юркнула по позвоночнику. Дама подошла – не такой уж пьяной она оказалась. В фигуре сохранились остатки женственности, а также некоторая миловидность в опухшем лице. Лоб и шея блестели от пота. Трусом майор никогда не был, но в этот момент откровенно запаниковал, захотелось провалиться сквозь землю.

– Галина, может, это розыгрыш? – предположил кто-то из гостей. – А почему нет? Весело же.

– Галина, значит, – продолжал нарываться Москвин. – А отчество у вас есть?

– Малыш, ты издеваешься? – Женщина прищурилась. И вдруг не выдержала, расхохоталась – громко и грубо. Опять ее отвлекли – подбежала рыхлая мадам в брючном костюме, стала что-то шептать. Хозяйка слушала, не сводя глаз с Кольцова.

– Вадик, ты сдурел? – прошептал Вишневский. Он заметно побледнел.

– А что такое? – не понимал чересчур смелый сотрудник. – Кто она такая?

– Кретин… – Вишневский максимально понизил голос, – ты на брови ее посмотри…

Брови, что ни говори, были в папу. Вадик начал соображать, побелели скулы. Галине Леонидовне Брежневой было 53 года. Возраст не мешал устраивать шумные сабантуи, интересоваться мужским полом и пускаться во все тяжкие. Последней любовью Галины был некто Борис Буряце – писаный красавец, сын цыганского барона и один из солистов ансамбля «Ромэн». Этот парень обладал сильным и красивым голосом. Страсть была безумной, Галина влюбилась как кошка, одаривала любовника дорогими подарками, драгоценными камнями, неслась к нему по первому зову. Эта страсть изменила ее до неузнаваемости. Но счастье продлилось недолго – пока все это не надоело ее мужу, заместителю министра МВД Юрию Чурбанову. Об этой связи не знал только ленивый, а лишние позоры Чурбанову были ни к чему. По протекции Галины Буряце взяли в Большой театр, и это стало перебором. Бориса арестовали, повесили на него всех собак: организацию кражи бриллиантов из квартиры цирковой актрисы Бугримовой, причастность к ограблению вдовы Алексея Толстого и даже убийство актрисы Зои Федоровой. Судебный процесс курировал сам Андропов. Незадачливому любовнику дали семь лет и отправили в сибирскую глушь. Галина не могла ничего поделать. Отец умыл руки. Оставшись одна (а это случилось несколько месяцев назад), Галина Леонидовна пошла вразнос, непутевая дочь выдающегося отца погрузилась в разгульную жизнь, вешалась на всех подряд, погрязла в кутежах с обильными возлияниями и прочими непотребствами.

– Родные мои, вы вообще соображаете, что делаете? – у Галины был густой бархатистый голос, насмешливые глаза. Она выпила, но с ног не падала, пристально смотрела на майора. А у того мурашки ползли по коже. Увольнение из органов маячило вполне отчетливо. Ворвались, блин. Ни улик, ни постановления, ни мало-мальского ордера. – Будем увольняться, милейший? – подтвердила Галина Леонидовна. – Вы понимаете, куда пришли и что с вами сделает мой муж? Вы уверены, что уже научились работать?

– А кто у нас муж? – прошептал за спиной Москвин.

– Вадик, не дури… – зашипел Вишневский.

– Мне очень жаль, Галина Леонидовна, – учтиво начал Кольцов. – Это не розыгрыш, а всего лишь недоразумение. Мы не знали, что это ваш праздник. Майор Кольцов Михаил Андреевич, 6-е управление КГБ. Вы вправе обжаловать испорченный отдых, а я готов понести наказание. Проводится операция по задержанию опасного преступника, и есть сведения, что он находится здесь. Мы работаем по горячим следам, и этим обусловлено наше внезапное вторжение.

– Это же не я, майор? – Галина вульгарно засмеялась и сделалась как-то ближе. От женщины пахло странными духами и потом – комбинация не самая изысканная.

Нервы продолжали натягиваться. От смешного до грустного был всего лишь шаг.

– Нет, Галина Леонидовна. Это Владлен Жарковский.

– Владленчик? – удивилась Галина. – Мама дорогая, а его-то за что? Что он натворил?

– Прошу прощения, Галина Леонидовна, это следственная тайна.

– Ну, конечно, у вас повсюду тайны, – снова хриплый смех. Въедливый взгляд царапал, как тупое лезвие, в нем уже не было гнева, появилось что-то похотливое – и это тоже напрягало.

– Галина Леонидовна, еще раз прошу прощения… – Он начинал ненавидеть себя за малодушие. – Вы позволите нам закончить работу, и мы уйдем? Также будем признательны, если этот визит будет считаться недоразумением.

– Эй, народ, Владленчика кто-нибудь видел? – выкрикнула Галина. – Здесь его вроде нет. Но, кажется, был… – Галина Леонидовна задумалась. – А ведь точно, подходил, рассыпался в комплиментах, врал, как я прекрасно выгляжу… Или это было в прошлый раз? – она свела «домиком» свои неповторимые фамильные брови.

– Был Жарковский, Галина Леонидовна, – услужливо отозвался кто-то из клевретов. – Только ему по телефону позвонили, и он убежал. Расстроился очень, даже с вами не попрощался.

– Ах, какая незадача, – покачала головой хозяйка. – Напрасно потратили время и мои нервы, дорогой товарищ… – она прыснула и снова изучила майора прищуренным взглядом.

Напряжение не отпускало. Наталья Прокопьевна в его присутствии звонила на эту квартиру, позвала Жарковского. Подала условный сигнал, чтобы валил оттуда к чертовой матери? Какой? Вроде не было сигнала. Кольцов заскрипел зубами: назвала Жарковского по имени-отчеству… Возможно, в этом и состоял сигнал. И ведь не докажешь теперь. Сама провалилась – должна была и сообщника за собой потянуть, чтобы не так обидно было. Но нет, не стала. Питает нежные чувства к этому любителю баб? И ведь подставила же чекистов, тварь, отомстила в меру сил – не могла не знать, кто будет на вечеринке, наплела про дочь директора ЦУМа. Впрочем, квартира могла принадлежать кому угодно, когда это смущало Галину Брежневу?

– Галина Леонидовна, разрешите осмотреть квартиру? – решился Михаил. – Вдруг он еще здесь? Мы быстро.

– Разрешаю, – вальяжно дозволила «первая советская леди» (почему-то супруге Леонида Ильича этот титул не достался). – Только сам не уходи, пусть твои солдаты это сделают, – в темных и влажных глазах заблестел веселый огонек.

Михаил сделал отмашку: двое, что стояли сзади, испарились. Последующие пять минут он бы с удовольствием вычеркнул из биографии. «Диск-жокей» завел пластинку, загремел «Дом восходящего солнца» в исполнении модной группы «Hot RS». Динамичную композицию насыщали эротические стоны певицы. Народ оживился, задвигался, зазвенела посуда. Сладострастные стенания лились из колонок и никого не смущали.

Галина смеялась, предлагала выпить, нависала над душой дамокловым мечом. Потащила майора к столу, стала наливать, совать в руки бокал. Михаил улыбался, отнекивался, сгорал от стыда. Статный майор госбезопасности явно привлек Галину. Дама предложила выпить на брудершафт, и сама же расхохоталась над своей шуткой. Хихикали лизоблюды, но шибко не лезли, держались на заднем плане.

Кружилась голова от царящей вокруг какофонии. Михаил деликатно отказался от выпивки, пригубил заморскую колу – напиток странный, чуждый нашему народу и явно уступающий отечественному «Байкалу». Галина что-то спрашивала, фривольно поглаживала его по плечу – и внутри все сжималось. Что такого? Женщина «свободная», любовник посажен, муж вообще не в счет, кто такой этот Чурбанов, взлетевший до небес лишь благодаря женитьбе на Галине?

– В 6-м Управлении, говоришь, работаешь, майор? – кокетливо ворковала Галина. – А почему всего только майор? Это плохо, надо исправить. Такой орел, и на побегушках у начальства. Слушай, я тебе номерок черкну, а ты уж сам решай, чего хочешь в этой жизни, договорились? Не обижу, не бойся, еще «спасибо» скажешь… Эй, народ, дайте кто-нибудь бумагу и ручку!

Сумасшествие захлестывало. Перспектива умереть председателем КГБ, в принципе, устраивала, но не таким же способом! Можно представить, в какой крендель свернул бы его Юрий Владимирович…

Галина многое понимала, смеялась, ее глаза буквально издевались. «Вообще-то, она баба нормальная, – характеризовали дочку Брежнева знающие сослуживцы. – Гулящая, взбалмошная, вспыльчивая, но все равно нормальная. И с юмором все в порядке. Не повезло ей в личной жизни, не те попадались, вот и страдает, бухает, в загулы пускается…»

Прибежали подчиненные, доложили, что в квартире никакого Жарковского нет. Кто бы сомневался…

Галина не хотела его отпускать, надувала губы, словно у нее отнимали новую игрушку. Форменная клиника! Кольцов вел себя по-джентльменски, учтиво раскланялся, пообещал, что, может быть, обязательно позвонит. В глазах Галины стояло насмешливое сожаление. Ей было плохо – среди всего этого блеска, материального изобилия, толпы подхалимов. Не было в жизни счастья, приходилось топить кручину в вине. Майор ловил себя на мысли, что жалеет эту женщину. Но когда захлопнулась дверь квартиры и за спиной остался первый лестничный пролет, груз облегчения свалился ему прямо под ноги.

– Слушайте, а что это было-то? – волновался Швец. Его оставили у входа, и самого интересного парень не видел. – Жарковского нет на хате, это понятно, а кто есть-то? У вас такие лица, прошу прощения…

– В Галину Брежневу вляпались, – икнув, сообщил Вишневский. – И у нашего командира начинается непростой период жизни.

– Да вы что? – изумился Швец. – Вот это поворот! И что, нас завтра уволят?

На улице стало легче, распрямилась спина. Сотрудники сдавленно хихикали, прятали глаза. «Им смешно, а мне жениться», – подумал Михаил.

– Ну а что, – разглагольствовал Вишневский. – Баба, кстати, в соку, с такой не стыдно выйти в свет. Вы подумайте, товарищ майор, может, оно того стоит? Через год полковником станете, через два года – генералом. Про нас, конечно, забудете, кто мы такие? Чурбанов, в принципе, препятствие, но ведь для нас не существует нерешаемых задач?

– Вы даже похорошели, товарищ майор, – подметил Москвин. – К чему бы это?

– Так, хватит глумиться, – отрезал Кольцов. – Разговорились больно. А с вами, товарищ старший лейтенант, мы еще побеседуем. – Он со злостью уставился на Москвина. – Ты какого черта лезешь поперек батьки? Из-за тебя мы чуть не вляпались в историю!

– А вы его до микромайора разжалуйте, – посоветовал Григорий, – пусть бегает с одной маленькой звездочкой.

– Так я же как лучше хотел… – стал оправдываться Москвин.

У машины закурили, приходили в чувство. Водитель поглядывал с нетерпением – дома ждали жена, дети. На улице темнело, но движение на проспекте не прекращалось. Столица жила своей насыщенной жизнью.

– Слушайте, а с Жарковским-то что? – вспомнил Швец. – Где его теперь искать?

– И зачем ты только это спросил? – всплеснул руками Вишневский. – Такой вечер испортил…

Об инциденте с Галиной Леонидовной Брежневой следовало доложить. Смех смехом, а последствия никто не отменял. И запустить их могла даже не Галина, а любой из присутствующих в квартире. О том, что это не люди с улицы, Михаил уже догадывался.

Полковник Рылеев работал допоздна. Он сидел за столом, что-то читал в свете настольной лампы. Поднял голову, снял очки.

Кольцов рассказывал с виноватым видом. Роль в случившемся Вадика Москвина Михаил опустил – сам с ним потом разберется. По мере изложения полковник становился как-то меньше в размерах, втянул голову в плечи, казалось, сейчас зажмурится.

– Кольцов, ты с дуба рухнул? – полковник закашлялся, начал подниматься, но передумал. – Ты что делаешь, майор? Хочешь, чтобы нас всех тут разогнали к чертовой матери? На Чурбанова мне плевать, но если твоя история обрастет липкими подробностями и все это дойдет до самого верха…

– Не дойдет, товарищ полковник. Галина Леонидовна папе не расскажет – она вменяемая и с юмором.

– С каких это пор? – проворчал Рылеев. Потом опомнился, смутился: – Ты ставишь нас в глупое положение, майор. Вот какого рожна ты туда поперся?

– Нас не предупредили, кто там гвоздь программы…

– А у самого головы нет, чтобы подумать? Полезли со своими корками, переполошили порядочную публику… Не могли притвориться кем-то другим?

– Кем, товарищ полковник? Танцорами балета телевидения ГДР?

Рылеев подавился, начал кашлять, выплевывая мокроту и нервный смех. Махнул рукой:

– Уйди с глаз долой, Кольцов, не могу тебя больше видеть… Нет, подожди, присядь.

Михаил примостился на край стула, преданно уставился начальству в глаза. Полковник вытер набежавшую слезу, откашлялся.

– А как вообще прошло?

– Нормально, Валерий Леонидович, чарам не поддался.

– Были чары? – насторожился полковник.

– Еще какие, вы же знаете Галину, пристала как репей, еле сбежал…

– Эх, майор, подводишь ты нас под монастырь… Ну все, теперь, как честный человек, ты обязан на ней жениться. Про меня-то не забудешь, когда взлетишь в поднебесье? Но учти, возможны варианты, и свое «поднебесье» ты встретишь в подвале на известной площади.

– Товарищ полковник, и вы туда же? – взмолился Михаил. – Мне и так уже все косточки перемыли. Может, достаточно?

– Не надейся. – Рылеев сглотнул. – Теперь жить с этим будешь. Ладно, что с Жарковским?

– Работаем, Валерий Леонидович. С вечеринки на проспекте Мира он сорвался до приезда наших сотрудников. Думаю, разминулись за считаные минуты. Квартира Жарковского под наблюдением, дача в Светланово – тоже. Куда он может податься, пока не знаем. В любом случае он долго не пробегает, фигура видная. Нужны деньги, одежда, еда, надежное убежище. Понимает, что его объявят в розыск и рано или поздно возьмут.

– Хотелось бы рано, а не поздно, – проворчал Рылеев. – А для тебя это единственный способ поправить свое шаткое положение… Ладно, шучу, хотя когда-нибудь мы с тобой дошутимся. Привлекай все силы, отправь людей на усиление постов. Сам иди спать. Но если что-нибудь случится – будь готов.

– Вы серьезно, Валерий Леонидович? – удивился Кольцов. – Могу идти спать?

– Иди, пока я не передумал, – поморщился Рылеев. – Ты сегодня пострадавшая сторона, восстанавливай силы. – Полковник не удержался от язвительного смешка: – И помни, что мечтать не вредно…

Насмешки в этот день на службе не кончились. На свою беду он рассказал о случившемся жене, опустив секретные рабочие моменты. И рассказал не где-нибудь, а в супружеской постели. Едва закончил, сразу пожалел – Настя смеялась до упада, даже подушка намокла.

– Я думал, ты меня пожалеешь, – обиделся Кольцов.

– Да ну тебя, – отмахнулась Настя. – Это меня жалеть надо, а не тебя. Ты-то в любом случае не пропадешь. Странно, что ты вернулся домой. Или за вещами? Эх, родной, тебя ожидало такое светлое будущее… Слушай, – Настя приподнялась, – а Галина Леонидовна не будет тебе мстить за то, что ты так подло с ней обошелся? Обманул ожидания несчастной женщины. Я пока не готова ехать на Колыму. Не забывай, что у нас с тобой маленький ребенок…

Он решительно пресек дальнейшие насмешки – крепко обнял жену, и оба они утонули в ворохе постельного белья. Потом она уснула, а Кольцов лежал, боялся пошевелиться, разглядывал рисунок на обоях, проступающий в лунном свете. Уснул и подпрыгнул, когда часовая стрелка едва оторвалась от цифры три. В прихожей верещал телефон. Стонала и ворочалась Настя, умоляла заткнуть проклятый аппарат. Михаил втиснул ноги в тапки, заспешил в прихожую.

– Капитан Нетребин, – отчиталась трубка. – Докладываю, товарищ майор. Примерно час назад у дачи Жарковского в Светланово остановилось такси. Сотрудники не успели среагировать, объект прошел через калитку и заперся в доме. Там двое наших на «Жигулях» и ваш Москвин. Боюсь, уснули, хотя и отрицают. Лицо гражданина они не зафиксировали, но, судя по сложению, это Жарковский. И дача его. Штурмовать строение не стали, взяли под контроль выход и окна. Сначала в доме горел свет, потом погас. Вас решили не беспокоить, но на центральный пост доложили.

– Однако сейчас ты телефонируешь именно мне, – подметил Кольцов.

– События последовали, товарищ майор, – разъяснил дежурный. – Свет не горел, решили, что он спать лег. Приготовились взламывать дверь – не ждать же до утра, пока выспится? Тут и случилось. Засек он их, видимо, из окна, когда они под домом шли… Гараж примыкает к дому, выезд прямо на дорогу, а в гараже машина – ГАЗ-24, еще первой модели. Он на другой ездит, это и сбило с толку… В общем, ворота распахнулись, он выехал, повредил соседскую ограду, но как-то развернулся и уехал. Крепкий орешек оказался, товарищ майор… Наши пока до машины добежали – а он уже далеко. Гнались по поселку, потом по лесу, приблизились к нему – номера разглядели… Потом наехали на препятствие, там участок дороги – просто ужас… В итоге врезались в дерево, бампер всмятку…

– Все целы?

– Так точно. Вернее, не совсем, ваш Москвин ударился ребрами, пока непонятно, что с ним. Говорят, ругается. А Жарковский ушел…

– Послушай, Нетребин, – разозлился Кольцов, – ты там роман, что ли, пишешь? Короче нельзя?

– Все равно машина к вам только выехала, товарищ майор, – простодушно объяснил дежурный. – Это же ваша операция, хотите участвовать? К розыску подключили ГАИ, они засекли машину Жарковского на Ярославском шоссе. Стационарный пост недалеко от кольцевой. «Волга» шла, ничего не нарушала. Поздно спохватились, пока наладили погоню, время ушло. Преследовали без сирены и мигалок, зафиксировали съезд машины с шоссе. У знака «Хавино» свернула в лес. Догонять не стали – он бы бросил машину и сбежал. Есть информация, что в Хавино по адресу: улица Лесосечная, 14, – дача его тетки, Альбины Григорьевны Суровцевой. Не очень умный тип. Понял, что дома и на собственной даче лучше не появляться, а вот к тетке можно нагрянуть, как будто мы ее не пробьем. Наши доложили пять минут назад: дачу окружили, ответственность на себя брать не будут. Во дворе – машина Жарковского. Свет горел – клиент сидел на кухне с теткой, потом погас. До утра точно проспит. Мы не ошиблись, товарищ майор, отправив к вам машину?

– Молодцы, Нетребин, у вас просто дар провидческий.

– Старость тебя точно дома не застанет… – простонала Настя, зарываясь в подушку. – Почему тебе сверхсрочные не платят?

– Обязательно поставлю вопрос, родная, – пробормотал Кольцов, влезая в брюки. – В самом деле, форменное безобразие… Прости, милая, без меня не справятся, надо ехать… – Он чмокнул супругу в затылок и побежал в прихожую.

Машина летела по пустынным московским улицам мимо светофоров, мигающих желтым светом, мимо инспекторов, виновато прячущих за спины жезлы. Сегодня не хотелось завидовать спящим – волнение разбирало. Клубок не мог плестись бесконечно, на Жарковском все должно закончиться!

Водитель гнал как по гоночному треку, мелькали столбы электропередачи, плотные ельники. Поворот у Хавино, зашуршал щебень под колесами. Гнать по такой дороге было немыслимо. Водитель глухо ругнулся, сбрасывая скорость. Поползли деревья, простучал под колесами мостик через символическую речушку. Справа остался тихий пруд, заросший камышами. Выплывали из мрака крыши домов дачного кооператива. Поселок был не из богатых – видимо, тетка Жарковского не имела отношения к власть имущим. Раньше ненужная – и вдруг понадобилась, когда над головой сгустились тучи.

«И долго он тут собрался отсиживаться? – размышлял Михаил, вглядываясь в неказистые очертания дач. – Шпионы такого уровня должны продумывать пути отхода, если есть мозги».

Водитель вытянул шею, всматриваясь в темноту. Где эта улица, где этот дом? Фигура выскочила из полумрака, заступила дорогу. Скрипнули тормоза, погасли фары. Кольцов опустил стекло.

– Это вы, товарищ майор? – приглушенно спросил Швец. – А мы гадаем, кто тут крадется… Все пока тихо. Дача Альбины Суровцевой – через три дома. Совсем плохи дела у Жарковского, раз сюда приперся. Спят они, товарищ майор. Весь мир спит, одни мы не спим… Дальше ехать не стоит, спугнем. Выходите, пешком пойдем. Эй, приятель, отгони машину на обочину, только фары не включай. Могли бы и раньше взять упыря, – посетовал Швец. – Он вряд ли вооружен, и дачу окружили плотно. Но решили не лезть вперед батьки – вдруг у вас особое мнение на этот счет? Выпьет яду или еще чего-нибудь, а нам потом отвечать…

– Ладно, не умничай, – проворчал Кольцов, выбираясь из машины. – С Москвиным что?

– Ребрами ударился о приборную панель. Ушиб или трещина, врачи выясняют. В медпункт его отвезли, а потом домой поедет. Повезло Вадику, хоть выспится по-человечески…

Дачный поселок спал. На другом конце кооператива лениво брехала собака. Искомая дача пряталась за шаткой оградой и кучкой яблоневых деревьев. Дыру в заборе давно проделали, бойцы находились на территории, ждали приказа. Из туалета, прижавшегося к сараюшкам, доносились душистые запахи. Перебежали, пригнувшись, к дому, присели под крыльцом. На шум из-за угла выглянул сотрудник, прижал палец к губам: не мешайте, мол, людям спать, им и так недолго осталось.

– Трое нас, товарищ майор, – прошептал Швец. – Рылеев людей подбросил. Нормально, хватит. Этот тип у нас уже на блюдечке с голубой каемочкой…

Дверь выбивать не хотелось. Вина Суровцевой заключалась лишь в том, что она была теткой шпиона. Откуда эта жалость к малообеспеченным слоям населения?

Михаил ударил в дверь кулаком.

– Откройте! Комитет государственной безопасности!

Путей отхода не оставалось – на это раз просчитали точно. Владлен Тимурович не производил впечатление человека, готового покончить жизнь самоубийством. Дачники спали чутко – в доме что-то скрипнуло, упало. Ахнула женщина, быстро заговорила. Воцарился гвалт – такое ощущение, что разбудили стадо слонов!

На задней стороне дачи распахнулось окно. Едва одетый человек с сумкой и ворохом одежд под мышкой пытался спрыгнуть с подоконника. Не окажись на посту работника госбезопасности, ушел бы через дыру в соседской ограде. Чекист даже оружие не доставал.

Разглядев силуэт в полумраке, Жарковский отшатнулся, свалился с подоконника. Заголосила женщина.

Терпение лопнуло – пришлось высадить дверь плечом. Оторвался крючок, прибитый гвоздями, – невелика потеря. Швец оттер плечом начальника, первым вошел внутрь. Мелькнула мысль: работаем так, словно рецидивиста берем. Попятилась пожилая седоволосая женщина, закутанная в халат, испуганно крестясь. Но это еще вопрос, кто тут на темной стороне…

В маленькой спальне, куда выходила задняя сторона печки, царил кавардак. В распахнутое окно заглядывал сотрудник. Валялись вещи, дверцы шкафа были распахнуты. Сдвинулась кровать. Полуодетый мужчина попал в ловушку – сверзился с подоконника так удачно, что нога застряла между перекладинами кровати. Он пытался ее вытащить, но безуспешно.

Михаил шлепнул по выключателю, подавил смешок. Жарковский извивался, лежа на полу. Эдакий мученик, библейский персонаж – в майке, в расстегнутых брюках. Действительно красавчик – из тех, на кого западают неразборчивые женщины. Всклокоченный, правда, волосы дыбом, ужас в глазах – не человек, а лежачая карикатура. Он понял, что все кончено, закрыл глаза.

– Нужно быть смешным для всех, Владлен Игоревич? – вкрадчиво спросил Кольцов. – Вы думали, что мы не придем?

– Что вам нужно? Я ничего не сделал… – прохрипел шпион. – У меня большие связи, я буду жаловаться на этот произвол…

– Все так говорят, – кивнул Кольцов. – Даже скучно, гражданин Жарковский. Ничего нового так и не придумали. Вставайте, что вы тут разлеглись?

Плечистый сотрудник освободил зажатую конечность. Жарковский вскричал от боли. Его подняли, прислонили к стене. Шпион затравленно озирался; когда в спальню вбежала женщина, сделал скорбное лицо.

– Что вы делаете? – запричитала дачница. – Почему вы врываетесь просто так посреди ночи?

– А разве мы не представились, Альбина Григорьевна? – удивился Михаил и предъявил удостоверение. Женщина сникла, со страхом смотрела то на майора, то на племянника. Жарковский сделал попытку расправить плечи, но страх опутал его как веревка. Это было жалкое зрелище. А вообще-то, видный сукин сын.

– Что он вам сказал, Альбина Григорьевна? Почему примчался на дачу посреди ночи?

– Сказал, что у него неприятности, но скоро все решится, а пока он должен уехать… Что он сделал? – нервно выкрикнула пенсионерка. – Владлен, что ты натворил?

Преступник молчал, лицо его покрывалось пятнами.

– Родину предал, а в остальном ничего серьезного, – пояснил Михаил. – Пакуйте его, наручники наденьте. И следите, а то уж больно прыткий. Не повезло вам с племянником, Альбина Григорьевна. Понимаю, что в его воспитании вы участия не принимали. Не будем вас мучить, оставайтесь на даче. Завтра за вами заедут, доставят к нам в управление, где вы дадите подробные показания, после чего вас отвезут обратно. Вы же не собираетесь сбегать?

На этот раз преступнику не оставили шансов. Майор курил, наблюдая, как Жарковского грузят в машину. Тот сник, не сопротивлялся.

«Дожили, – подумал Кольцов, – единственное задержание за последнее время, прошедшее почти без сюрпризов».

Подошел Швец, попросил зажигалку, пошутил:

– С хорошими результатами завершили уборочную, Михаил Андреевич? Теперь мы этого гада не упустим, выжмем, как тряпку. Лавровского потеряли, Никитина и Полякова проворонили, зато имеем Гончарову и Жарковского – в принципе, неплохой результат?

Глава шестая

От хронического недосыпания слезились глаза, в голове периодически что-то сдвигалось. Подкрадывалось опасение: ничего еще не кончилось, все сюрпризы впереди, эта шпионская сеть еще попьет кровушки.

Четыре часа он поспал в Управлении на кожаном диване – наверстал упущенное ночью. Потом глушил кофе в буфете – напиток был, мягко говоря, так себе, и пить его можно было только со сгущенкой.

Жарковский выделывался недолго – сломался на очной ставке с Гончаровой. Та рассказала, опустив голову: с этим человеком ее связывали недолгие интимные отношения, но на что-то серьезное она не рассчитывала, потому что не дура. В дальнейшем отношения стали деловыми: получала от него заклеенные конверты и запечатанные свертки, которые передавала дальше по цепочке. Встречи происходили в скверах, парках, музеях – попутно повышали культурно-образовательный уровень. Дважды встречались на водном трамвайчике, курсирующем по Москве-реке. Зимой были встречи в раздевалке на катке, на лыжной базе. Попутно со свертками Наталья Прокопьевна получала от Жарковского денежные средства, о происхождении которых не задумывалась.

Жарковский тоже не задумывался – деньги забирал из камер хранения на вокзалах, из арендованных в почтовых отделениях ячеек. Каждый конверт с наличностью имел своего адресата. Суммы были не такие, чтобы ах (триста-пятьсот рублей), но поступали регулярно. Какое-то время Жарковский запирался, потом прекратил это делать. Сообщил, что будет говорить, но не в присутствии своей сообщницы. Наталью Прокопьевну увели.

– Что со мной будет? – обреченно спросил Жарковский.

– Вы знаете, – пожал плечами Кольцов, – уверен, вы изучили предмет, прежде чем заняться преступной деятельностью. Но все же занялись. Видимо, от страсти к материальным благам, а отнюдь не по идейным соображениям. Советская власть вас не обижала, напротив, всячески обласкивала. Вашу судьбу решит суд – который гуманный, увы, только в кино. Но даже для него чистосердечное признание и сотрудничество со следствием являются смягчающими обстоятельствами. Давайте к делу, Владлен Тимурович.

Завербовали Жарковского полтора года назад. Особых угрызений совести будущий шпион не испытывал – красивая жизнь требовала регулярных денежных поступлений. Знакомство с Галиной Брежневой было не единственным знакомством с влиятельными персонами. Художники, артисты, певцы, представители партийной и хозяйственной номенклатуры столичного уровня…

Жарковский был умен, изящен, остроумен, имел входы практически в любую компанию. Выпивал с «Песнярами», здоровался за руку с Ильей Глазуновым (причем последний даже не представлял, где работает этот парень, наивно считая его представителем богемы). Пытался приударить за Ядвигой Поплавской – солисткой ансамбля «Верасы», и даже добился определенных результатов, но что-то не срослось, выбрал другую красотку из Белорусской государственной филармонии. Работа на благо ядерной безопасности причудливо сочеталась с прожиганием жизни.

Сталкиваться с подобными персонами еще не доводилось. Но меру Владлен Тимурович знал, ни разу не переступил черту, в скандальных историях не светился. Завербовал его некий Джулиан Сойерс (возможно, имя вымышленное), дал пару телефонов для экстренной связи, снабдил паролями, номерами и шифрами ячеек в камерах хранения, ключами от абонементных ящиков. Вживую с иностранцами встречался редко – пару раз в год. Действующая схема передачи информации всех устраивала, характер передаваемых сведений – тоже. На деньги западные хозяева не скупились.

О существовании Полякова он знал – этот человек мог прикрыть его в трудную минуту. О Лавровском – не в курсе, там действовала другая цепочка (хотя и по схожей тематике).

Передаваемая информация подразделялась на три категории. Первое – чертежи и рабочая документация по элементам ядерных боеприпасов и средствам их доставки. Второе – местонахождение и структура частей РВСН, несущих боевое дежурство; типы пусковых установок, конструкции шахт, количество единиц вооружения и обслуживающего персонала. Особое внимание – обеспечению безопасности этих частей.

И третье – информация о секретных предприятиях 12-го Главного управления Минобороны, разбросанных по просторам страны. Передавалось все: какие боеприпасы и по каким технологиям производят, особенности функционирования данных предприятий, слабые места, каким образом осуществляется хранение, обслуживание и доставка собранных боеголовок в части РВСН. Надежна ли система защиты от радиации? Есть ли возможность ее обойти?

Никто не сомневался – как только появится возможность учинить маленький ядерный Армагеддон на территории СССР, англосаксы ее не проигнорируют, невзирая на безумие затеи.

Информацию по первым двум пунктам Жарковский добывал через столичные организации: сведения стекались в его бюро, следовало лишь выбрать наиболее значимые. Утечка по третьему пункту представляла собой наибольшую опасность для государства. Данные сведения Жарковский получал из Белоруссии, от «крота», окопавшегося в одной из частей 12-го Главного управления…

Предчувствия сбывались: беготня по Москве – это только начало. Жарковский курил выданные ему «Родопи» (стаканчика виски, к сожалению, не нашлось), говорил под шелест магнитной ленты.

Михаил смотрел на него с растущей тоской, заговаривал злость. Всплывал некий секретный объект с почтовым индексом Гомель-39. Воинская часть 42600 – общее название объекта. Дислокация – Гомельская область, 20 километров от райцентра Речица. Непроходимые леса и болота, полное отсутствие какой-либо цивилизации. До ближайшей деревушки Володарки – десять верст. Воинская часть – один из главных узлов в системе ядерного обеспечения. Главный рубеж, фактически западная граница (если не считать Прибалтику). Объект особой важности – даже на фоне ему подобных. Современный узел связи позволяет контактировать практически с любым объектом 12-го управления. Самый крупный завод по производству ядерных боеприпасов. Логистика налажена, на предприятии трудятся несколько сотен человек – офицеры и прапорщики. Боеприпасы по стране развозятся железнодорожным транспортом под охраной. По республике и в ближайшие регионы – автомобилями «Урал». На объекте – обширная техническая территория, где и вершится таинство. Помимо производственных площадей, предусмотрены огромные подземные арсеналы, где хранится опасная продукция. Среди персонала есть сотрудник с высшей формой допуска, передающий Жарковскому горячую информацию. Он знает все, что происходит в 12-м управлении маршала артиллерии Бойчука – от Клайпеды до Владивостока…

– Кто он? – последовал резонный вопрос.

– Я не знаю…

– Издеваетесь, Владлен Тимурович?

– Нет, я правда не знаю, – Жарковский сделал жалобное лицо. – Мне нет никакого смысла утаивать. Этот человек, скорее всего, работает на секретном заводе. Или служит в штабе части. Склоняюсь к первому – судя по его компетенции. Он знает обо всем, что происходит на объекте, – то есть человек не случайный, работает давно. Есть ли у него сообщники, я не знаю. Имя агента Сойерс не сообщил. Вы находите это странным? Но этот человек знает про меня…

– Какой канал он использует для пересылки информации?

– Не поверите, – усмехнулся Жарковский, – почту СССР.

– Неужели? – не поверил Кольцов.

– Именно так, – вздохнул шпион, – это самый простой и, как ни странно, надежный способ. Почта работает хорошо. Не было случая, чтобы что-то потерялось или пришло на другой адрес.

– Минуточку, – нахмурился Кольцов. – Это режимный объект, почтовые отправления досматриваются.

– Только не в Речице. Город не закрыт, в нем отсутствуют оборонные объекты. Обитатели воинской части свободно передвигаются, предъявляют на КПП пропуск, садятся в автобус и едут в Речицу или в любой другой населенный пункт. Для отправки небольшой бандероли паспорт не требуется. Это может сделать любой человек. На КПП в части личные вещи не досматриваются. Человек доезжает до Речицы, отправляет бандероль в Москву, что-то покупает для отвода глаз и возвращается в часть. Да, дыра в обеспечении безопасности, – пожал плечами Жарковский, – но невозможно предусмотреть абсолютно все.

– Хм, хитро… Чье имя в графе «отправитель»?

– Да какая разница? – отмахнулся Жарковский. – Имена выдуманные, адреса тоже. Разве кто-то проверяет?

«Забавно, – подумал Михаил, – хочешь что-то спрятать – положи на видное место».

Но люди отчаянные, этого не отнять. Почта СССР – не такой уж гарант безопасности.

– Бандероли приходят на ваш домашний адрес?

– Нет, отправления производятся на адрес моей сестры Татьяны… – Последняя фраза далась Жарковскому с трудом. Сдавать родственников даже для предателей Родины – непростое занятие. – Она проживает у метро «Тушинская». Сразу скажу, Татьяна не знает, что внутри, она ни в чем не виновата, просто оказывает мне услугу… Татьяна получает на почте бандероли, дома снимает верхнюю упаковку, заворачивает бандероль в газету и привозит мне домой.

– С какой регулярностью осуществляются пересылки?

– Примерно раз в две недели. Строгой периодичности нет…

– Когда была последняя пересылка?

– Кажется, три дня назад…

– У вас есть сестра?

– Да, это двоюродная сестра…

– Минуточку, – Михаил нахмурился. – Это не дочь Альбины Григорьевны?

– Да, ее дочь. Татьяна развелась с мужем, детей у нее нет, живет одна…

– Любопытная у вас семейка, Владлен Тимурович. И вашу сестру ничто не смутило, когда вы обратились к ней с необычной просьбой? Признайтесь, вы ей приплачиваете? Двоюродное родство не подразумевает бескорыстную помощь в сомнительном предприятии.

– Да, за каждую посылку Татьяна получает от меня по десять рублей, – неохотно признался Жарковский. – Я настаиваю, гражданин майор, Татьяна понятия не имеет, что она получает…

– Это уже не важно, Владлен Тимурович. Вы вовлекаете в свою преступную орбиту невиновных людей, тем более родственников, превращая их в таких же преступников. Мне вот интересно, вам действительно стыдно или вы только вид делаете?

Татьяна Суровцева проживала в старенькой пятиэтажке в десяти минутах от станции «Тушинская». Родственница явно не процветала. Два червонца в месяц от двоюродного брата были неплохой добавкой к зарплате.

Ордер на обыск лежал в кармане – повторять ляпы вроде случая с Галиной Леонидовной не хотелось (и неважно, ошибка это или драгоценный опыт).

На часах было семь утра. Татьяна работала в проектной организации недалеко от метро, на работу ходила пешком и, по идее, должна была находиться дома. Дверь открыла заспанная особа под сорок, в домашнем халате, со спутанными волосами. У нее было самое обыкновенное лицо, ничего особенного – такие, как правило, долго ищут свое счастье, и не факт, что находят.

– Ой, – сказала женщина, прочитав, что написано в предъявленном удостоверении. Явление трех молчаливых незнакомцев в серых костюмах не предвещало ничего хорошего.

– Татьяна Сергеевна Суровцева?

– Да, это я… – Она не сразу сообразила, в чем дело, но когда догадалась, начала бледнеть.

– Позволите?

– Но подождите… – забормотала женщина, пятясь в глубину прихожей. – В чем дело? Я не могу, я уже опаздываю, надо бежать на работу, у нас аврал, скоро конец месяца…

– Да хоть конец света, Татьяна Сергеевна. – Кольцов вошел в прихожую. Как и ожидалось, золотые светильники со стен не свешивались. Женщина отступала, кутаясь в халат, зябко ежилась. – Вы уже догадались, почему мы к вам пришли?

– Нет, я не имею ни малейшего представления…

– Уверен, что имеете. Ваш кузен был арестован вчера вечером и уже дает признательные показания. Вы облегчите задачу, если не станете запираться. Поговорим, Татьяна Сергеевна? Можете одеться, мы подождем.

В квартире было душно, не убрано. Татьяна жила одна, стараться было не для кого. Предъявленный ордер на обыск стал еще одним гвоздем в крышку гроба. Она застегивала кофточку, пальцы не слушались.

Кольцов лаконично объяснил: вы участвовали в деятельности преступной группы, передающей на Запад информацию государственной важности. И, как ни крути, являлись важным передаточным звеном.

– Вы могли это в полной мере не осознавать, – допустил Кольцов. – Но неужели вас ничто не смутило? Просьба вашего брата несколько необычна, не так ли? Он отводил от себя угрозу, подставляя вас.

– Но я ни о чем не догадывалась, – бормотала женщина. – Пусть необычно, но Владлен сам по себе необычный человек… Он может заговорить вам зубы, и вы согласитесь на что угодно… Он объяснил, почему не может сам забирать бандероли – нет времени, почтовое отделение находится далеко от дома…

– В соседнем доме – это не очень далеко, Татьяна Сергеевна. Понимаю, лишняя копеечка в хозяйстве пригодится. Сочувствую, у вас большие неприятности. Вы участвовали в шпионской деятельности. Брат говорил, что находится в этих бандеролях?

– Да нет же! – вскричала женщина. – Мне это не интересно… Он просил никому не говорить, мол, это связано с его работой, он просто хочет дать мне возможность заработать… Под почтовой упаковкой, которую я снимала, была обертка из темного целлофана, перетянутая изолентой. Перед тем как отнести Владлену бандероль, я заворачивала ее в газету. Однажды мне стало любопытно, попыталась отогнуть край пленки, но ничего не вышло – изолента была намотана туго. Поверьте, да, это странно, но ничего такого я не подумала. Я даже не знаю, где работает Владлен, какой-то закрытый «ящик»…

– Вы близки со своим кузеном?

– Вовсе нет. Пока он не пришел ко мне со своей просьбой, мы виделись редко, только иногда созванивались…

Обыск проводили деликатно, вещи по квартире не разбрасывали. Осматривали полки с бельем, шкафы с одеждой и посудой. Суровцева сидела на софе, сжавшись в комок, смотрела волчонком. Вишневский забрался в книжный шкаф, перетряхивал книги. Их в квартире было много. Что еще делать тоскливыми зимними (да и летними) вечерами? Старая книжонка с ветхой обложкой привлекла внимание, он листал ее, невольно углубился в чтение.

«Третий том «Мертвых душ» нашел?» – раздраженно подумал Михаил.

Григорий спохватился, захлопнул книжку, чихнул, в нос ударила пыль.

– Когда в последний раз вы отвозили бандероль Владлену, Татьяна Сергеевна? Прошу не юлить, принимается только правдивый ответ.

– Господи, не помню… Два или три дня назад… наверное, три, не скажу точно, в голове такой сумбур…

– Вы не волнуйтесь, соберитесь, раньше надо было волноваться.

Кухня, как и вся квартира, не блистала чистотой. В раковине посуда, на плите – засохшие пятна от «сбежавшего» кофе. Михаил приоткрыл покосившийся шкафчик под раковиной, поморщился. Мусорное ведро было переполнено, испускало неприятные запахи.

– Когда в последний раз вы выносили мусор, Татьяна Сергеевна?

– Давно, – вздохнула женщина. – Вы не подумайте, что я такая неряха. Давно обещают поставить мусорные баки, но так и не поставили. Машина с мусором приходит в половине седьмого вечера, стоит всего десять минут, а я в последнее время поздно прихожу домой, просто не успеваю вынести. А когда мы выставляем мешки с мусором на улицу, дворники поднимают дикий крик…

– Понятно. Подойдите, Татьяна Сергеевна. Вас не затруднит постелить на пол газету и высыпать на нее содержимое ведра?

Копаться в пищевых отходах было то еще удовольствие. Мусор Татьяна Сергеевна не просто копила, а еще и утрамбовывала. Вишневский и Швец пришли на помощь, заткнули носы, перебрали отходы скрученными газетками.

Внимание привлекла скомканная бумага. Есть контакт! Швец взял находку двумя пальцами, развернул. Это было именно то, что нужно, – почтовый конверт для бандеролей из грубой бумаги. Его осторожно расправили, вынесли на свет, жадно разглядывали, словно карту пиратских сокровищ. Данные отправителя и получателя были заполнены явно женской рукой. Почерк размашистый, но аккуратный, буквы не плясали. Получатель – Татьяна Суровцева, город Москва, отправитель – некая Горобец Олеся Владимировна (персонаж явно вымышленный). Адрес – БССР, город Речица Гомельской области, улица Танкистов, дом 4, квартира 12. Внешне все нормально, не подкопаешься. Очевидно, есть такая улица в славном городе Речица, и дом, и квартира…

– Понятно, – встрепенулся Михаил. – Конверт упаковать, берем с собой. Пусть фотограф сделает четкие снимки с увеличением. Не таскать же с собой эту вонючку. Можете убирать свой мусор, Татьяна Сергеевна. И сами собирайтесь, поедете с нами. И не делайте такое трагическое лицо – следствие определит степень вашей вины.

Вадик Москвин находился дома, с трудом добрел до входной двери, чтобы открыть. Грудь безжалостно забинтовали – не вздохнуть. Каждый шаг давался с болью.

– Лежать, боец, – приказал Михаил, – и не шевелиться. Теперь ты узнаешь, что такое ничегонеделание и как от него лезут на стенку. В принципе, сам виноват. Наши машины оборудованы ремнями безопасности, который ты поленился пристегнуть.

– Я поленился? – пострадавший чуть не плакал. – Да я хотел его пристегнуть, а этот гонщик сказал, не надо, ремни лишают подвижности, он водитель-ас, довезет в лучшем виде… Остальные целы, а со мной вот такая ерунда…

– Держи, – Михаил поставил на тумбочку сетку. – Тут яблоки и апельсины. Дефицитные, между прочим. Чтобы не было так больно за бесцельно прожитую неделю. Справишься? А мы поработаем за себя и за того парня. Может, медсестру прислать – чтобы веселее было?

– Да есть уже одна, придет вечером, – фыркнул Вадик. – И медсестра, и кухарка, и уборщица, и замуж за меня хочет…

– Но тебе нельзя, мама не разрешает, – хихикнул Вишневский и спрятался за дверью, чтобы не попало ложкой от обуви.

– Ладно, проходите, чаем угощу, – проворчал Москвин.

– Нет уж, извини, некогда нам, работать надо.

Полковник Рылеев, получив подробный отчет, впал в задумчивость. Потом зашевелился, отыскал глазами сидящего на стуле майора. Словно удивился: кто еще такой?

– Насчет этого не обольщайся, Кольцов, – ткнул он пальцем в фотографию 12×15, запечатлевшую добытый из мусора конверт. – Баба может и не знать, на кого работает. Если в Белоруссии такие же цепочки передачи информации… – он не стал продолжать.

– Не обольщаюсь, товарищ полковник. Но найти особу, подписывающую конверты, мы обязаны.

– Ладно, что имеем, – крякнул полковник. – Как всегда, ничего хорошего. Все рассекреченные шпионы в Москве – и живые, и мертвые – лишь часть шпионской сети, посягнувшей на нашу ядерную безопасность. Еще один «крот», а может, и не один, – полковник покосился на фото, – обосновался на закрытом объекте в Гомельской области. Гомель-39, воинская часть… как там ее… – Рылеев посмотрел в бумажку: – 42600. Где-то в задней части мира, в Беловежской Пуще…

– В Белорусском Полесье, – поправил Михаил.

– Да какая разница? – фыркнул Рылеев. – Наведу справки об этом объекте. Вернее, ты наведешь.

– Уже навел, товарищ полковник. Двадцать километров от Речицы, непроходимая лесисто-болотистая глушь. Передвигаться можно только дорогами, которых там кот наплакал. В/ч обнесена колючей проволокой со всеми примочками, есть только выезд через КПП на асфальтовую дорогу до Речицы. На объекте – жилой городок для персонала и офицеров части, автобаза, ГСМ, узел связи, ж/д площадка и батальон – там проходят службу срочники, занимаются караульной деятельностью. Техническая территория занимает внушительную часть объекта. Она дополнительно обнесена ограждением. Под землей – завод и арсеналы. Строгая система безопасности, постоянная проверка уровня радиации. Система пропусков и допусков – как на любом режимном объекте. Персонал объекта – в основном офицеры и прапорщики, проживают здесь же, в городке, который местные жители называют Заречье. Это десяток пятиэтажек на компактной территории, штаб части, Дом культуры, магазины, больница, прочие объекты жизнеобеспечения. Несколько домов для командного состава части. Выехать можно только в Речицу плюс несколько деревень на пути. Пришлых работников немного – уборщики, грузчики, подсобные рабочие. Костяк коллектива – военнослужащие на инженерных должностях. Утром их привозят автобусами из Заречья, вечером увозят. Покидать воинскую часть разрешается, это не тюрьма. Формальный досмотр на КПП – и гуляй. «Крот» – офицер в звании от майора до полковника с первой формой допуска – другого быть не может. Он владеет не только данными о производстве секретной продукции, но и имеет сведения, куда и в каких количествах вывозят изделия. Поставки в части осуществляются постоянно – вагонами, закамуфлированными под почтовые или багажные. Их везут тепловозами до Речицы или Гомеля, где цепляют к пассажирским или грузовым составам. При каждом вагоне – караул.

– Вижу, владеешь темой, – хмыкнул Рылеев. – Ну что ж, Кольцов, ты влез в это дело, тебе и заканчивать. Возможно, я несколько оптимистичен, м-да… Чем-то недоволен, майор?

– Показалось, товарищ полковник. Подумаешь, Полесье. Нам любые до́роги дороги.

– Правильный ответ, – кивнул Рылеев. – Готовься к командировке. Кто там у тебя остался в строю? Сам разберешься. Я свяжусь с Беликовым, он в свою очередь свяжется с конторой товарища Бойчука. Думаю, препятствий не возникнет, никому не нужны «кроты», подрывающие нашу безопасность. Первый отдел объекта будет предупрежден, тебе окажут содействие и выдадут допуск. Не мне тебя учить, как проводить подобные расследования, ты на них собаку съел. Работать будете в форме – получите ее на месте, дабы не выглядеть белыми воронами. С женой-то уладишь вопрос? – полковник сменил тон, сразу как-то подобрел, мол, и нам не чуждо все человеческое…

Глава седьмая

Братская Белоруссия встретила проливными дождями. За полчаса до посадки в Минском аэропорту лайнер безжалостно затрясло, пассажиры напряглись. Смотреть в иллюминатор решительно не хотелось.

Михаил сидел, откинув голову, ждал, когда закончится эта езда по ухабам. Зона турбулентности никак не кончалась. Он покосился на товарищей. Швец сидел, стиснув зубы и изо всех сил держался за подлокотники. Вишневский казался спокойным, закрыл глаза – видимо, вспоминал прожитую жизнь. Так, на всякий случай. По проходу, хватаясь за спинки кресел и вымученно улыбаясь, прошла стюардесса. Инстинкт сработал – Григорий приоткрыл один глаз, проводил точеную девичью фигурку, снова откинул голову, стал готовиться к неизбежному…

Опасная зона осталась позади, пассажиры недоверчиво переглядывались, робко улыбались. Насторожился Швец, завертел головой. Засмеялся Григорий, подмигнул пробегающей в обратном направлении бортпроводнице. В салоне кто-то ругался. Зачем поел? Теперь все, что было на ужин, перекочевало в картонный пакет. «Ладно, не на потолок», – смеялся сосед.

Включился динамик, командир воздушного судна извинился за неудобства и предложил пассажирам приготовиться к посадке в аэропорту города-героя Минска.

«Хорошо, что не к падению», – подумал Кольцов.

В здание аэропорта пассажиры бежали под дождем. У кого имелись зонтики, судорожно их раскрывали. Предусмотрительная Настя положила мужу зонт – правда, в чемодан, а не в ручную кладь.

У стойки регистрации дорогу заступили местные товарищи.

– Майор Кольцов? – осведомился мужчина представительного вида (документы мог бы и не показывать, все понятно). – Капитан Ворович, Минское управление. Добро пожаловать на белорусскую землю. Нам поручено проследить, чтобы вы нормально добрались до Гомеля. Погода меняется, рейсы задерживают, нет смысла отправлять вас самолетом. Часовой перелет может обернуться суточным ожиданием. Не возражаете продолжить поездку на поезде? Отдельное купе, мягкий вагон. Билеты уже куплены, на перрон вас доставим. До Гомеля триста километров, за шесть часов сможете выспаться и отдохнуть. К десяти утра будете в Речице, в полдень – уже на месте.

– Вот это дело, – обрадовался Вишневский и смутился, – а то, признаться, немного потрясло…

– Хорошо, капитан, – одобрил Кольцов. – Сегодня не самые подходящие условия для воздушных перелетов.

Служебную машину подали к выходу из здания аэровокзала. Близилась полночь, пассажирский поезд отправлялся через сорок минут. Из окна «Волги» Михаил разглядывал пустые улицы республиканской столицы. Моросил плотный дождь, ретушировал картинку. Проплывали добротные многоэтажные здания, светофоры на перекрестках, мигающие желтым. Говорили, что Минск – безумно красивый город. Убедиться в этом, увы, не удалось – природа капризничала.

Пассажирский поезд покинул станцию с небольшой задержкой. Купе действительно было отдельным, никого не подселили. Мерно постукивали колеса, переливалась лунным огоньком ночная лампа. Есть не хотелось. Вишневский в шутку предложил выпить – при себе ничего, но зачем тогда нужен проводник? Идея не нашла поддержки, любители выпить из присутствующих были так себе, включая самого Вишневского.

«Подумаешь, не очень-то и хотелось». – Григорий застелил верхнюю полку, вскарабкался на нее и через минуту уже сопел.

Сон приходил постепенно, со всеми остановками. В коридоре кто-то смеялся, скрипел пол. Поезд подрагивал, стучали колеса на стыках рельсов. Свет фонарей проникал сквозь задернутые занавески, озарял дверь.

«Я так и знала, – бормотала Настя, собирая мужу чемодан, – это должно было случиться, и просто чудо, что не случилось раньше. Надеюсь, в белорусском Полесье найдется тройка-другая телефонов и ты сможешь изредка мне звонить?»

Он уверял, что Гомельская область – это тот же Советский Союз, то есть территория предельно обжитая, цивилизованная и гостеприимная. Разумеется, там найдется пара-тройка телефонов. Обида и печаль в супруге копились, он это чувствовал, но выбора не было. Работа подразумевала командировки. Он держал хрупкую жену в своих объятиях, чувствовал, как ей хочется вырваться, хлопнуть дверью. И только присутствие маленькой Валюши не давало это сделать…

Всю республику накрыл циклон. Но «служба доставки» работала четко – машину подали прямо к выходу из здания вокзала. Простых автолюбителей сюда не пускали. Дежурные милиционеры уныло смотрели, как гости садятся в черную «Волгу» с характерными номерными знаками.

Дождь не унимался. Откуда в небе столько воды – только один Бог знал.

До Речицы доставили за час – могли бы быстрее, но постоянно тащились за какими-то грузовиками, не желающими уступать дорогу. Дважды водитель включал сирену – большегрузные «МАЗы» и «ЗИЛы» неохотно прижимались к обочинам. Где-то неподалеку велось большое строительство. Лесные массивы уплотнялись, населенных пунктов становилось все меньше.

Речица оказалась крупным городом – районный центр с населением более шестидесяти тысяч человек. Мелькали затрапезные пятиэтажки, предприятия, магазины. Застряли на железнодорожном переезде – ползли не спеша нефтеналивные цистерны.

Водитель загнал машину под навес на автостанции. На этом его миссия закончилась. «Вас встретят, товарищ майор, ждите». Машина развернулась, покатила обратно в Гомель.

Оперативники стояли под навесом, курили. Разъезжались междугородние автобусы, давились люди у кассы. В северо-западном направлении, где находилась в/ч, маршрутов практически не было – там начиналась глушь.

Остановилось такси, разбитной водитель осведомился, куда ехать. В любую точку района – за ваши деньги. Кольцов покачал головой, зябко поежился, поднимая ворот плаща. Усилился ветер, дождевые капли попадали под навес. Таксист пожал плечами: ладно, стойте. Идея, возможно, была неплохой – вряд ли местные таксисты кровожаднее московских.

Станция гудела, люди смеялись, волокли сумки и чемоданы. Белорусская речь казалась забавной. Многие говорили по-русски, но не так, как в Москве или, скажем, в Сибири.

Разогнав воду из лужи, лихо затормозил внедорожник «УАЗ» с металлической крышей. Выбрался подтянутый мужчина в штатском – лет сорока с небольшим, с жестким «ежом» на голове, как у обувной щетки. Осмотрелся, заглянул под навес:

– Едем, товарищи?

– Уверены? – насторожился Михаил.

– Убежден, – мужчина приветливо улыбался. – Вас описали. Приветствую. Майор Игнатов Виктор Петрович, начальник первого отдела в/ч 42600. Прибыл за вами. Долго ждете?

– Минут пять.

– Тогда ладно. – У встречающего были гладко выбритые впалые щеки и уверенное рукопожатие. – Карета подана, прошу садиться.

Субъект производил неплохое впечатление. Машиной управлял уверенно, обгонял вяло ползущих «тихоходов». Немного раздражал запах одеколона «Шипр», которого Игнатов вылил на себя, наверное, полфлакона. Пришлось приоткрыть окно. Парфюмерная промышленность особо не утруждалась – ассортимент выпускаемой продукции был, мягко говоря, небогатый. Окончательно угробить отрасль не давал лишь рижский «Дзинтарс», но изделия с этой маркой найти было непросто.

За считаные минуты юркий внедорожник вырвался за пределы городской черты. Асфальтовое покрытие было неважным, изобиловало трещинами и вздутиями, но подвеска позволяла проходить препятствия без тряски. Дорога уходила в дикую местность. Встречный и попутный транспорт практически отсутствовал. Навстречу проехал небольшой пассажирский автобус. Игнатов обогнал «Запорожец» с пыхтящей выхлопной трубой. Дальше дорога была пустая.

– В глуши живем и работаем, – объяснил Игнатов. – На всем протяжении до части – заброшенные деревни и пара хуторов, где еще что-то теплится. Названия такие милые – Погорельцы, Подбабье…

– Сам-то давно здесь служишь? – спросил Михаил. Переход на «ты» прошел незаметно.

– Давно, – вздохнул майор, – восемь лет с хвостом. Сам из Омска, там начинал службу в ракетной части. Затем сюда перевели. Возражения не принимались. Мы – люди военные, под козырек – и вперед. В Омске женился, ребенка завели. Город огромный, все для жизни. Жена как узнала про новое место назначения – аж в слезы. Не хочу, мол, в Европу, хочу здесь, в Сибири, на каторге… Потом смирилась, переехали, пока не жалуется. Дочь растет, все в порядке. Развлечений, правда, негусто, но жить можно. По выходным – в Речицу или в Гомель – мир посмотреть, в отпуск – куда угодно, кроме заграницы… Нормально у нас, – подытожил Игнатов, – и работа ответственная, важная, не дает заскучать. Такой секретности, как на нашем объекте, признаться, нигде не видел.

– Инциденты были?

– В каком смысле? – покосился Игнатов.

– Попытки обойти секретность.

– Не припомню. – Игнатов озадаченно пощипал подбородок. – Инциденты, разумеется, случаются. В основном это связано с военными из батальона. Неуставные отношения, драки и тому подобное. Призывают сюда народ в основном приличный – без пятен в биографии, без судимостей, у многих незаконченное высшее образование. И все равно случается всякое. Дедовщина, пусть и в мягком виде, но присутствует. И не только дедовщина. Пару недель назад один бедолага из часовых на технической территории сел ночью под дерево и пальнул себе в голову из автомата. Накануне письмо получил от девушки – бросила его. Комиссия работала: действительно письмо от девушки виновато. Дебил какой-то, трудно сообразить, что вся жизнь впереди и этих баб будет как грязи… Бывает, и среди офицерского состава что-то произойдет – личная неприязнь или женщину не поделят, а то и того хуже – жену за изменой поймают… Поножовщина случается, мордобитие… А кроме мордобития, никаких чудес. – Игнатов засмеялся. – А что касается попытки обойти режим секретности, да еще и в преступных целях – бог миловал.

Игнатов прибавил скорость, выехал на сравнительно ровный участок. Дождь превратился в мутное марево, висящее в воздухе. Стеклоочистители работали без остановки, разгребая липнущую к стеклам влагу. Подчиненные на заднем сиденье молча грустили, поглядывали на унылые пейзажи. Дорога тянулась через бесконечный осинник.

– Сколько человек работает на технической территории? – спросил Кольцов.

Игнатов пошевелил губами, подсчитывая.

– Больше двух сотен – согласно штатному расписанию. Половина занимает инженерные должности. Высококлассные специалисты – химики, физики, ядерщики. Почти у всех высшее образование. Многие работали на гражданке, потом поступили на армейскую службу. Да что для них эта армейская служба? – Игнатов презрительно фыркнул. – Дважды в год пробежать кросс, пострелять из пистолета на полигоне да форму еще приходится носить. А в остальном – та же гражданка, только дисциплина и ответственность другие. И зарплата, конечно… Местных жителей у нас немного, в большинстве народ из Москвы, Ленинграда, Татарии, много сибиряков. Проживают в части – это обязательный пункт при заключении контракта. А чего бы тут не жить? Государство предоставляет квартиру – живи и радуйся. У семейных по две комнаты, по три, все удобства. Спортплощадки, футбольное поле, Дом культуры с кинозалом и кружками по интересам, больница, школа, детский сад… – Поболтать начальник Первого отдела явно любил. Но знал, о чем болтать и с кем.

– «Крот» в твоей епархии, Виктор Петрович, – негромко поведал Кольцов.

– Тьфу ты, обрадовал… – Игнатов приглушенно ругнулся, но руль не выпустил. Машина продолжала покорять дорогу. – Ведь чувствовал, догадывался, что не в отпуск сюда едет команда из Москвы… Ошибки нет? – он покосился как-то неласково.

– Увы, товарищ Игнатов, все следы ведут сюда.

– Хреново… – майор помрачнел. – То есть «крыса» завелась, говоря уголовным языком.

– В точку, – кивнул Михаил. – И все, что вы тут производите и охраняете, для наших противников из ЦРУ уже не новость. Не прими как камень в твой огород, Виктор Петрович. Нужно разбираться. Мы не знаем, кто передает информацию. Надеюсь, твой отдел поможет выяснить.

Остаток дороги майор Игнатов угрюмо молчал. Видимо, смирялся с мыслью о завершении спокойной жизни. Мелькнула развилка, поворот направо. Асфальтовая дорога уперлась в контрольно-пропускной пункт – шлагбаум и несколько прижавшихся друг к дружке строений. В обе стороны убегали густые лесополосы. Вид у них был откровенно диковатый.

– Повсюду болота, – сообщил Игнатов, начиная притормаживать. – Топи у нас коварные, лучше не соваться. За лесополосой – ограждение из колючей проволоки по всему периметру. Площадь части без малого двенадцать квадратных километров.

Как ни странно, закончился дождь. Сизое марево повисло в воздухе. Машина стояла у КПП.

– Здесь караульное помещение, – объяснил Игнатов. – Постоянно присутствуют бодрствующая и отдыхающая смены. Часовых развозят на автобазу, ГСМ, в штаб батальона. Гауптвахту охраняют – она здесь же, за караулкой.

Он опустил стекло, подошел молоденький часовой в накидке, с АКМ на плече.

– Здравия желаю, товарищ майор. – Нагнулся, заглянул в салон, скептически оглядел пассажиров.

– Бумаги давайте, – сказал Игнатов. – Свои, боец. Проверочная комиссия из Белокаменной.

Проверка документов не затянулась. Шлагбаум пополз вверх, хрустнула трансмиссия. «Уазик» въехал на территорию части.

Михаил с любопытством вертел головой. Лесополосы за обочинами смотрелись внушительно, открытые участки прорезали трещины и канавы. Еще один часовой, стоящий на обочине, проводил машину взглядом. На летнюю форму Советская армия перешла месяц назад, теперь шинели носили в скатках, в непогоду выдавали брезентовые плащ-палатки. Лес расступился, образовалось открытое пространство. Асфальтовая дорога тянулась дальше, убегала в бесконечность.

– Вся жизнь бурлит вокруг этой дороги, – объяснил Игнатов, прибавляя скорость. – Все на ней: автобаза, узел связи, ГСМ, батальон. Через три километра дорога упирается в техническую территорию и на этом обрывается. По дороге курсирует автобус из жилого городка, делает несколько остановок. Батальон там, – кивнул он, – в конце пути, практически рядом с техтерриторией.

Навстречу проследовал грузовой «Урал» с личным составом. Рядом с водителем сидел офицер в полевой форме. В двухстах метрах от КПП к шоссе примыкала второстепенная дорога. Игнатов притормозил – с дороги выползала и сворачивала вправо грузовая машина. В будке-кузове было прорезано зарешеченное окно.

– Скрывать не буду, – проворчал Игнатов, – все равно узнаете. В клубе батальона проходит судебный процесс. Судят двух срочников – «дедушек» Советской армии, так сказать. Оба с Ростова, напрочь долбанутые. Так-то контингент нормальный, но попадаются уникумы… Издевались над военнослужащими младшего призыва, челюсть пареньку сломали. Стучать у солдат не принято, считается позорным, оттого подонки и уходят от ответственности. Но здесь перегнули палку, вылезла некрасивая история, длящаяся больше месяца. Новобранцы от этой парочки просто стонали, потом накатали коллективный рапорт. Все проверили, провели расследование… теперь этим придуркам вместо дембеля светят пять лет дисбата. А это, считай, десять лет на зоне строгого режима… На заседание трибунала повезли арестантов. Сегодня им впаяют по полной, и ведь нисколько не жалко идиотов…

Игнатов дождался, пока проедут грузовая будка и сопровождающий ее «УАЗ», повернул направо, к жилому городку. Населенный пункт начинался сразу за лесополосой. Пятиэтажки стояли в несколько линий, их разделяли зеленые зоны, детские площадки. Внешне обычный населенный пункт городского типа, в стране подобных тысячи. Несколько проездов, школа, особняком в зеленой зоне – детский садик. Справа осталось приземистое здание штаба части – на крыльце курили солдаты в парадках и со штык-ножами на поясах. За штабом – промтоварный магазин, там же – продуктовый. Далее – еще какие-то строения, капитальные гаражи.

– В обиходе городок называют Заречье, – пояснил Игнатов. – Население – полторы тысячи – военнослужащие, члены их семей, гражданский обслуживающий персонал. Командир воинской части – генерал-майор Гапонин. Не удивляйтесь, объект действительно важный.

– А теперь и со своим шпионом, – пробормотал сидящий сзади Швец.

Игнатов вздрогнул, возникло ощущение, что он хочет перекреститься.

– Начальник штаба – полковник Колпаков. Любимчик солдат и гроза офицеров. Не любит он по ряду причин нашего брата, м-да… Любитель устраивать внезапные ночные проверки, отправлять офицерский состав на «губу». Человеку скоро на пенсию – люди ждут не дождутся…

– Придется закрыть выезд из части, Виктор Петрович, – порадовал Кольцов. – Без этого дело не сделаем.

Игнатов снова поежился:

– При всем уважении, Михаил, это не ваша компетенция, и даже не моя. Нужно распоряжение командира части. Если сможете его добиться – сделаем. Но я бы советовал не доводить до потрясений, работать тихо. Часть выполняет боевую задачу, не нужно забывать. Запомнили, где штаб? Там ваша база, выделю помещение. Будут телефоны с выходом на межгород, вся информация по личному составу и персоналу. Форму вас подберем, радиостанциями обеспечим. Выделю машину – в гараже есть еще один «УАЗ». Но сами понимаете, ездить тут особо некуда. В общем, всем необходимым обеспечим.

«Лишь бы не крупными неприятностями», – подумал Кольцов.

– С документами проверяющих у вас полный порядок, – продолжал Игнатов. – Теперь насчет жилья… – он объехал бойлерную, направил машину в узкий проезд между жилыми домами и детскими площадками. – Ваш дом – последний в третьей линии. Гостиницы нет, держим зарезервированными несколько однокомнатных квартир. К сожалению, можем выделить только две. Ваши товарищи уживутся в одной квартире?

– Не подеремся, – уверил Вишневский. – Было бы где упасть, и чтобы тараканы не донимали.

– Тогда все отлично, – усмехнулся Игнатов. – С тараканами мы еще в семидесятые договорились. Квартиры одинаковые, на четвертом и пятом этажах. Окна, слава богу, во двор, а не на пустырь. Вода, свет, туалет, душ, ванна… Все, приехали. – Машина остановилась у крайнего подъезда последнего здания. – Ваши хаты с краю, как говорится. – Игнатов усмехнулся, порылся в багажнике, доставая ключи. – Пойдемте, все уже готово, доставайте свои чемоданы…

У подъезда произошла заминка. Молодая женщина выталкивала маленькую коляску, в которой сидел пухлощекий крепыш и грозно поглядывал на незнакомцев. Вишневский среагировал, схватил коляску, переставил, осветился лучезарной улыбкой. Женщина скромно поблагодарила, опустила голову. Выйдя на дорожку, обернулась, мазнула Григория ничего не значащим взглядом.

– Боевая подруга старшего лейтенанта Гончаренко, командира ПГВ – пулеметно-гранатометного взвода. – Игнатов проявлял недюжинную осведомленность. – Родила в позапрошлом году – показалось мало, снова беременна. Видимо, хотят из двухкомнатной квартиры переехать в трехкомнатную. Зря они это, жилой фонд не резиновый.

– Вы всех знаете? – с уважением спросил Михаил.

– Не то чтобы всех… но многих, работа такая. Вы бы видели этого Гончаренко. Два года как из училища, пацан пацаном, уши торчком – никак повзрослеть не может. Над ним вся рота угорает, «сыночком» окрестили. «Сын», согласно здешней классификации, человек, отслуживший менее полугода. За ним следует «шнурок» – это до года, затем «фазан», «дед» и, разумеется, «дембель». И хоть ты тресни, не искоренить эти порядки, каленым железом не выжечь.

– Зато наша армия лучшая в мире, – усмехнулся Швец.

– Да, это так, – с некоторым сомнением подтвердил Игнатов.

Он помог поднять чемоданы до площадки четвертого этажа, перевел дыхание.

– Ну, все, дальше сами. Работать нужно. Столовая при штабе части, увидите вывеску – голодные, поди. Кормят недорого и, в принципе, съедобно. Если спешите, могут в отдельный пакет завернуть. Подпишите пару бумаг – получите право на сухой паек. Сегодня отдыхайте…

– Не выйдет, товарищ майор, отдыхать будем в другой жизни. – Кольцов посмотрел на часы. – Ждите в штабе через два часа. И подготовьте, пожалуйста, машину. Без обид, майор, хорошо? Дело, сам понимаешь, не терпит.

– Хорошо, давайте так. – Игнатов сдержанно кивнул и заспешил вниз.

Подчиненные потащили наверх свои чемоданы. Вопрос, где им жить – под крышей или ниже, – даже не обсуждался.

В квартире было душно, пахло плесенью. Порядок к прибытию «проверяющих» навели, но проветрить помещения забыли.

Михаил бросил чемодан, побродил по квартире. Все было серо, безвкусно, казенно. Старая, но прочная мебель, обои в «рюмочку», на кухне – электрическая плита, стол со стульями, подобие кухонного гарнитура. Свет горел, вода текла, даже горячая, канализация работала без нареканий. Старый телевизор долго не хотел включаться, пришлось применить испытанный метод – треснуть кулаком. Полосы на экране растянулись, появилось изображение. Выступал дорогой Леонид Ильич, кто бы сомневался. Читал по бумажке, половину слов съедал, в принципе, старался. Казалось, это будет всегда, даже если мир полностью изменится.

На память пришел антисоветский анекдот: «В Москве приступил к работе 32-й съезд КПСС. С приветственной речью перед делегатами съезда выступил Леонид Ильич Брежнев»…

Михаил помылся под душем, сменил нательное белье, испытал диван, который со скрипом раскладывался, превращаясь в кровать. Давили пружины, но кому легко на этом краю света? Ощущение отдаленности от мира не проходило. Вроде Европа, не самая пропащая республика в составе Советского Союза… Спать не хотелось, выспался в поезде, подошел к окну. Установить в квартире балкон строители забыли. В наличии имелись два окна с видом на заросший тополями двор. Ненастье, накрывшее республику, оказалось скоротечным. Грозы ушли на север, небо затянули перистые облака, не препятствующие солнечным лучам. Погода изменилась разительно.

По дорожке вдоль дома катила коляску супруга старшего лейтенанта Гончаренко. Малыш спал, откинув голову. Мимо девушки, дожевывая бутерброд, пробежал мужчина в капитанской форме, что-то бросил, видимо, приветствие. Молодая особа обернулась, проводила его взглядом. Из дома напротив выбралась еще одна мама – с коляской для грудничков. Девушки начали сближение. Городок Заречное был молод – населяли его люди трудоспособного возраста. Пенсионеры здесь вряд ли водились.

До штаба части Михаил добрался пешком, засек время – восемь минут хода. Солдатики срочной службы проверили документы, пропустили. Штаб работал, сновали люди, в основном одетые по форме. Пробежала женщина с завитыми кудряшками, окинула незнакомца пристальным взглядом.

В канцелярии стрекотала печатная машинка. «Апартаменты» генерала и начальника штаба находились в правом крыле второго этажа. Наверх Кольцов не пошел, свернул налево. Здесь было тише, работали служба снабжения и Первый отдел. Режимная часть занимала несколько помещений, одно из них пустовало.

– Располагайтесь здесь, – сообщил возникший за спиной Игнатов. – Есть столы, телефоны, вся необходимая канцелярия. Мой кабинет напротив. Ваши товарищи уже пришли.

Подчиненные находились в комнате, сгребали со столов ненужные бумаги. С виду довольные, значит, поели, в отличие от Кольцова, который проигнорировал столовую, ограничившись кипяченой водой и пачкой печенья.

– Посетили столовую, товарищи? – спросил Игнатов. – Понравилось?

– Вполне, – кивнул Вишневский, – биточки удались. А другие гарниры, кроме картошки, бывают?

– Редко, – улыбнулся Игнатов, – это страна Бульбония. Картошка – главный продукт, национальное блюдо, так сказать. Бульбу варим, бульбу парим, просто так… – майор смущенно кашлянул, – едим. Извините. Иногда завозят капусту, вот тогда наступает праздник. Зато никаких ограничений с мясом – на любой вкус и цвет… Машина на стоянке перед штабом, держите ключи, Михаил. Левое крыло помято, зато правое целое. ВАИ не беспокоит, но все же постарайтесь ездить аккуратно. Пройдите на склад, получите форму. Вы майор, остальные капитаны. В штатской одежде вы здесь, извините, как в розовых штанах. Оружие не просите, оно вам здесь не положено. И я в этом плане бессилен. Оружие лишь у тех, кто выполняет боевую задачу.

– Хорошо, мы поняли, спасибо, Виктор Петрович. Еще несколько вопросов. Первое: нужен список лиц, работающих на технической территории и имеющих высшую форму допуска. А также личные дела этих товарищей и любая дополнительная о них информация. Назовем это «предварительным знакомством».

– Сделаем, – подумав, кивнул майор. – Но будьте готовы к тому, что стол треснет от тяжести бумаг.

– Не пугай раньше времени, Виктор Петрович. Второй вопрос. – Михаил извлек из папки увеличенный фотоснимок, положил на стол. – Этот конверт подписала предполагаемая сообщница «крота». Почерк явно женский. Задачка трудоемкая, но вполне решаемая. Нужно найти эту особу, желательно не поднимая шума. Если найдем и вытрясем из нее нужную информацию, значительно облегчим себе жизнь. Подумай, Виктор Петрович, как это сделать. Особа, очевидно, не семейная, бездетная, часто ездит в Речицу, возможно, крутит роман с кем-то из военно-технического персонала. Действуйте методом исключения. Не так уж много женщин, соответствующих нужным критериям.

– Хорошо, отработаем, – кивнул Игнатов, убирая снимок.

– Последнее, Виктор Петрович. Я могу со своими бумагами попасть на техническую территорию?

– Сомневаюсь, – майор задумался. – Вы можете беспрепятственно перемещаться по всей части, но что касается технической территории… Давайте так, Михаил. Я поставлю вопрос перед генералом Гапониным, и он решит. Думаю, положительно, неприятности ему ни к чему. Получите дополнительный пропуск. Но без «экскурсовода» вряд ли что поймете.

– Тогда составь компанию, Виктор Петрович. Достаточно пропуска на меня одного. Я вас оставлю на несколько часов, поезжу по округе, осмотрюсь. Отберите для моих сотрудников личные дела, пусть приступают к изучению. И прошу простить, что отрываю от основной работы, но это необходимо. Преступника нужно выявить как можно скорее.

– Уже сбегаете, товарищ майор? – надулся Швец. – На нас, значит, всю канцелярскую тоску, а сами – гулять?

– Именно так. К семи вечера доложите о первых результатах.

Глава восьмая

Форма сидела ладно, но это было странно. Никогда он не помышлял о карьере военного. Майор крутился перед пыльным трюмо, критически оценивал свой внешний вид. Форма не полевая, брюки ниже щиколоток, ботинки, мундир без ремня. В петлицах эмблемы войск связи – у всех такие, вплоть до командира части. Что-то вроде маскировки. Где-нибудь на Урале в аналогичной части люди носят петлицы артиллеристов, на Дальнем Востоке – танкисты или инженерные войска. Это ни о чем не говорило.

Получив на складе сверток, поехал на квартиру, поработал утюгом. Картинка в зеркале в принципе устраивала. «Модником становишься», – подумал Кольцов, выключил утюг и покинул жилище.

«УАЗ» с зачехленным верхом стоял у подъезда. Вмятина на левом крыле в глаза не бросалась, но раздражала.

«С танком столкнулись, – пошутил Игнатов, – танк не пострадал».

Бак залили доверху, спасибо местным товарищам. Время летело незаметно, часовая стрелка перешагнула за цифру «три». Он выехал со двора, обогнул бойлерную. Навстречу прошли двое военных, энергично жестикулируя. Незнакомый водитель привлек внимание, обернулись. Похоже, в этом городке все знали друг друга.

Две женщины в легких плащах шли по тротуару в попутном направлении. Обернулись на шум. Та, что повыше, махнула рукой – без особой надежды. Женщины продолжили движение. Что называется, «позднее зажигание» – Михаил проехал метров тридцать, притормозил, сдал назад. Самое время обзаводиться знакомствами.

Зацокали каблучки – дамы ускорились. Одна была постарше, но симпатичнее. Вторая – тоже ничего, но, по мнению майора, имела слишком большой рот. Но фигурами бог наградил обеих.

– Ой, мы вас не знаем, – обнаружила, открыв дверь, миловидная рослая особа. – Прошу прощения, товарищ, думали, свои.

– Свои и есть, – улыбнулся Кольцов. – Прибыл в командировку из Москвы, живу на третьей линии. Подбросить, гражданки?

– Если не трудно. – Дама пытливо разглядывала новое лицо. – Меня Оксаной зовут. А это Белла, мы соседки. Нам недалеко: Белла у штаба выйдет, а я чуть дальше, на трассе.

– Садитесь, – великодушно предложил Кольцов. – Довезу, куда скажете.

«Неплохо провожу рабочий день», – мелькнула мысль.

Дамы рассыпались в благодарностях, стали рассаживаться. Оксана села сзади, Белла – рядом, пристроила на коленях сумочку. У нее был действительно слишком развитый рот, а в остальном все на месте. Недостаток или нет – дело спорное. Кому-то нравится. Оксана подалась вперед, оперлась о спинки сидений. У нее был курносый нос, кокетливо поблескивали глаза.

– Как плохо, что вы в командировку, а не навсегда, – сказала Оксана. – Такой видный мужчина.

– Серьезно? – удивился Михаил, трогаясь с места. – В ваших краях нехватка мужчин? Не заметил.

– Смотря какие мужчины, – сказала Белла. У нее был бархатный голос и красивые глаза. Обе женщины засмеялись.

– Хорошо тут у вас, – сделал вывод Кольцов, – думал, хуже будет.

Они опять захихикали – беззаботно, непринужденно, с откровенным интересом таращились на нового знакомого.

– А вы правда из Москвы? – спросила Оксана. – Вы такой счастливый, в Москве живете…

– Не задумывался о таком счастье, – откровенно признался Кольцов. – Где родился, там и пригодился. У вас тоже славно: природа красивая, девушки как на подбор.

Белла прыснула.

– А вы надолго к нам?

– Пока не знаю. Решу служебные вопросы – и на крыло. Неделю пробуду, может, две.

– Везучий, можете путешествовать, – мечтательно произнесла Оксана. – А для нас земной шар – это Речица.

– Неправда, – возразила Белла. – В Гомель в марте ездили. Там как раз снег сошел, и было очень красиво. Грязь, собачьи какашки, брызги из-под колес…

Девчата попались жизнерадостные – из тех, что смеются при виде пальца. Или строили из себя простушек.

– Расскажите о Москве, – попросила Оксана. – Что там нового? С женой, поди, каждый вечер гулять ходите.

– А что там нового? – смешную «провокацию» можно было и проигнорировать. – Стоит Москва – тысячу лет стоит и еще две тысячи простоит. Краше только становится. О себе лучше расскажите, девчата. В штабе работаете?

– Ага, я в штабе, – согласилась Белла. – В секретариате на гражданской должности. Бумажками заведую. А Оксана Юрьевна у нас – настоящий врач в больнице, терапевт, людей лечит.

– И вас полечу, если придете, – подхватила Оксана. – У вас же что-то болит, признайтесь? У любого человека что-то болит.

– Надо подумать, – засмеялся Михаил. – С ходу так и не скажешь.

– Ой, остановите, – спохватилась Белла. – Мы штаб проехали. Вот спасибо. – Она бросила на прощание любопытствующий взгляд, выпрыгнула из машины, обежала вокруг капота и засеменила к штабу.

– А мне чуть дальше, – сказала Оксана. – На дороге выйду. Вам же направо? А мне налево, сама добегу.

– На волю собрались? – пошутил Кольцов, включая передачу.

– На волю, – вздохнула попутчица. – Какое удивительное слово… До вечера хочу в Речицу съездить, там тетушка живет, а потом вернусь последним автобусом, и утром на работу.

– От КПП ходят автобусы до Речицы? – удивился Михаил.

– Конечно, ходят, – пожала плечами Оксана. – Но не от шлагбаума, нужно километр до развилки пройти, там трасса местного значения и остановка. Автобусы каждый час курсируют.

– Понятно, – пробормотал Кольцов. – Часто бываете в Речице?

– Вы словно допрос ведете, – засмеялась женщина – А куда еще можно съездить? Только в Гомель, но это дальше. В Речице неплохой универмаг, можно что-нибудь купить. За универмагом – красивый парк, через квартал – колхозный рынок. Здесь, в Заречье, снабжение неплохое, с голода не помрешь, но уж больно все однообразно, иногда так надоедает. Хочу еще по аптекам пробежаться, лекарств купить… Ой, остановите перед выездом на дорогу, – встрепенулась Оксана. – Тут двести метров до КПП, добегу. Пешая ходьба, между прочим, укрепляет иммунитет.

– Поберегите, Оксана, свои ноги, – проворчал Кольцов, поворачивая влево. – Довезу до шлагбаума, а там уж, извиняйте, сами – работа ждет.

– Ой, спасибо, – обрадовалась врач-терапевт. – Я вам тоже когда-нибудь доброе дело сделаю. – Она выразительно сверкнула глазами.

Михаил остановился в пятнадцати метрах от пропускного пункта, прижал внедорожник к обочине. Оксана рассыпалась в благодарностях, обворожительно улыбнулась и покинула машину. Застучали каблучки по бетонному покрытию.

Кольцов наблюдал, как она проходит пост, предъявляет пропуск. Следил за женщиной не только он. Стоящий на обочине солдатик из бодрствующей смены зачарованно проводил Оксану глазами, вздохнул, когда она вышла за пределы части. Служить в 12-м управлении было, безусловно, почетно, но муторно. Солдат держали в черном теле. Гражданских они видели только издали. Увольнений не было в принципе – куда увольняться? Повсюду леса и болота. Отпуска предоставляли в крайнем случае – в основном в связи со смертью близкого родственника. Солдаты срочной службы два года сидели в части, бурно радуясь командировкам (хоть мир посмотреть) – оттачивали боевые навыки, несли караульную службу. День увольнения в запас был самым счастливым в их жизни. Но даже в этой части (если верить Игнатову), находились люди, желающие остаться на сверхсрочную службу. Подписывали контракт, получали лычки старшин или звездочки прапорщиков, что было абсолютным тупиком в военной карьере. Путь от прапорщика до лейтенанта был длиннее, чем от солдатского ранца до маршальского жезла…

Михаил вышел из машины, осмотрел местность. Солдатик бодрствующей смены сделал вид, что он здесь один, отвернулся. Из-за забора, где находилась гауптвахта, доносились грозные крики, перемежаемые матом. Неудачникам, загремевшим на десять суток, поблажек не давали.

Со стороны городка подошел мужчина в штатском, покосился на Кольцова, на всякий случай кивнул. Караульные людей не обыскивали – только проверяли документы и проводили визуальный осмотр. Могли заглянуть в чемодан или в хозяйственную сумку. А могли и не заглянуть.

С обратной стороны к КПП подъехал грузовой «Урал», водитель призывно загудел. Поднялся шлагбаум, и семитонная махина въехала в часть. За рулем, рядом с сопровождающим, сидел ушастый ефрейтор, на вид совсем мальчишка. Пренебрежительно покосился на майора, стоящего на обочине.

Вывод назревал неутешительный – из части можно вынести все. Могли попасться, но пока не попадались. Женские сумочки точно не досматривали.

Майор докурил, развернул машину и двинулся прямо по дороге. Проехал развилку на Заречье, свернул направо, к железнодорожной площадке. Поставил машину у ограды, понаблюдал за работой объекта. Входить на территорию смысла не было.

Солдаты охраняли площадку. Пыхтел тепловоз. Вагоны загоняли в продолговатое строение, где проходила загрузка. Лязгали сцепки, что-то громко стучало, ухало.

С обратной стороны задним ходом выбрался «Урал». С подножки спрыгнул водитель, прислонился к колесу, закурил, подставив майскому солнышку скуластое лицо. Из здания доносился утробный гул – работал мотор подъемника. Перекликались рабочие, осуществляющие погрузку. Дернулся тепловоз, поволок из загрузочного цеха зеленый вагон. На вид обычный почтово-багажный. Настоящими были только одно окно и одна дверь (купе для караула), остальные – «нарисованы». Под усиленной стальной оболочкой находился отсек для перевозки изделий.

Тепловоз оттащил вагон за соседнее с цехом строение, остался работать на холостом ходу. Образовалась рабочая пауза. На свежий воздух потянулись люди в комбинезонах – явно не солдаты. Закурили.

Следующая остановка была здесь же, на правой стороне шоссе. За железными воротами работала автобаза. В центре предприятия возвышалась караульная вышка. Часовой в пилотке зорко осматривал вверенную территорию. Здесь тоже что-то лязгало и гремело. Работало ремонтное хозяйство.

На объекте несли службу бойцы автороты. У ворот выстроились грузовые «Уралы», выкрашенные в темно-зеленый цвет. Между ними мельтешили солдаты в промасленных робах, двое перетаскивали тяжелый ящик с инструментом.

Михаил отпустил сцепление, двинулся дальше. За автобазой, в узком проезде, находился склад ГСМ, обнесенный двумя рядами колючей проволоки. Несколько кирпичных построек, цистерны под жестяным навесом, двое часовых – один на вышке, другой на земле.

Кольцов медленно проехал мимо, уперся в тупик перед лесом, развернулся. Шоссе, когда он вернулся, было пустынным. Открытая местность заканчивалась, к обочинам подступали леса. Он снова поехал, поглядывая на уплотняющийся ельник. По обочине навстречу проследовал караульный наряд – разводящий сержант, трое рядовых с автоматами и полными подсумками. Явно старослужащие, шли вразвалку, ломая строй, вели задушевную беседу. Гимнастерки и штаны ушиты до неприличия, крючки на воротнике расстегнуты, пилотки на затылках или, наоборот, – на глазах. При виде приближающегося «УАЗа» немного подобрались, выровняли строй. Машина проехала – снова расслабились, приняли прогулочный вид.

Следующим объектом на дороге, теперь уже слева, был узел связи. Михаил остановился, покинул машину. Курить не хотелось, но для порядка закурил. Строения прятались за деревьями, шевелились часовые – неизменный атрибут секретных объектов. Над деревьями возвышались антенны, путались провода.

Объект был невзрачный и на первый взгляд незначительный. На деле, наоборот, – на местный узел связи стекалась информация чуть не со всех частей 12-го управления, по крайней мере, находящихся в европейской части Союза. Под землей располагались бункеры, напичканные аппаратурой. Связисты работали круглосуточно, перегоняя с объекта на объект важную информацию.

Мог ли «крот» работать на этом участке? Однозначного ответа не было. То, что «крот» – один из ведущих специалистов с технической территории, сомнений не было. Об этом говорил характер передаваемых на Запад секретных сведений. Никакой связист такое не добудет. Но сообщника на узле он мог иметь, это позволяло синхронизировать действия и точнее бить в цель. С тем же успехом сообщник мог быть из офицерского состава батальона, с автобазы, ж/д площадки…

Из задумчивости Михаила вывело появление группы местных спортсменов. Военные бежали кросс, их было не меньше взвода. Большинство бежали кучкой, остальные растянулись. Без оружия, но по всей форме: за спинами – тяжелые вещмешки. Судя по бритым черепам и затравленным взглядам – молодое пополнение, так называемый карантин. Месяц или два их изолируют от общества, безжалостно гоняют, муштруют, выжимают семь потов, а потом более-менее подготовленные солдаты вливаются в дружную армейскую семью.

Бедолаги пробежали мимо – бледные как призраки, едва переставляли ноги. Кто-то держался, кто-то отставал, задыхался, хватался за сердце. Трое едва плелись позади колонны. На них орали плечистые сержанты, бегущие сзади, обещали сгноить, зачмырить до самого дембеля…

Зрелище было душераздирающее. Михаил проводил глазами жалкое подразделение. Далеко им еще до дембеля. На многие месяцы – полнейшая безнадега. Но иначе и не выкуешь из инертной массы полноценных солдат…

Солнце неумолимо опускалось, но пока еще висело над деревьями. Часы показывали половину пятого.

Внедорожник продолжил осваивать асфальтовую дорогу. Хвойные леса перемежались с осинниками, стеной вставал ветвистый подлесок. Слева показались серые ворота батальона, трехэтажные казармы из силикатного кирпича. Батальон занимал небольшую площадь – примерно половину квадратного километра. На раздвижных воротах алела пятиконечная звезда.

Михаил сделал очередную остановку – напротив ворот. Рядом расположился стенд для разряжания оружия, плакат, подробно рассказывающий, как это делать. У батальонных ворот стояли машины – «уазики», окрашенные в защитные тона, «буханка», почему-то гражданские «Жигули». Впереди по курсу виднелись пассажирские автобусы, прижавшиеся к обочине. Водители курили, смеялись. До технической территории здесь было рукой подать – она находилась по соседству с батальоном. Дорога обрывалась через полтораста метров, у контрольно-пропускного пункта. На технической территории его сегодня не ждали. Но было бы крайне любопытно туда заглянуть…

Решение созрело спонтанно. Он перешел дорогу, шагнул на КПП батальона. Военный с красной повязкой на рукаве исподлобья посмотрел на незнакомое лицо, прочитал бумаги.

– С какой целью в нашу часть, товарищ майор?

– Там написано, сержант. Проверка из Главного управления.

– Хорошо, товарищ майор, проходите. – Дежурный, поколебавшись, освободил проход. Едва незнакомец прошел мимо, юркнул в свою каморку и стал звонить.

Это не имело значения. Осмотру подлежало все. Батальон жил по распорядку. Справа – вытянутое одноэтажное здание, видимо, штаб батальона. У крыльца произрастал роскошный каштан. Листва была настолько густая, что закрывала ствол. Под каштаном примостилась лавочка, на которую никто не садился.

У входа в штаб курили офицеры. По асфальтовой дорожке Михаил вышел к плацу. Площадка была внушительной, на ней поместился бы целый пехотный полк. Справа от плаца – столовая, на противоположной стороне – гарнизонный клуб, остальные стороны прямоугольника – трехэтажные бараки для размещения личного состава.

Игнатов просвещал: в батальоне несколько полностью укомплектованных рот. Три из них – караульные, авторота, рота связи, кое-что по мелочам – хозяйственный взвод, строители. Военнослужащие задействованы в охране объектов, занимаются боевой и политической подготовкой. Каждый день занятия – стрельбы, окапывание, изнурительные кроссы, бойцы осваивают станковые гранатометы АГС-17, переносные зенитные комплексы «Стрела». Время на отдых – только вечером, после обязательного просмотра программы «Время». И это правильно: дашь солдату послабление – вся оборонная мощь посыплется…

И здесь же терзали молодых из карантина – учили ходить строевым шагом, делать повороты, развороты, держать строй и правильно отдавать честь – в строю и вне строя. Отличить молодых солдат от старослужащих было несложно. Угловатые фигуры, неверные движения, несогласованность – кто в лес, кто по дрова. Старались топать как можно громче, закусывали губы от усердия. Обмундирование – мешком (ушиваться – прерогатива «дедушек»), ремни затянуты так, что невозможно вздохнуть. Крючки застегнуты, если расстегнешь – огребешь по полной. Драли глотку сержанты, оскорбляли неопытных вояк, по десять раз заставляли выполнять одни и те же упражнения.

– Обленились, военные, расслабились, вконец оборзели? – рычал коренастый старшина срочной службы, обходя шеренгу и впиваясь в каждого солдата маленькими глазками. – Ну, хорошо, в столовую не идем, будем тренироваться. Упор лежа принять! Сорок отжиманий, и не дай бог кто-то остановится!

«Нас дерут, а мы крепчаем», – подумал Кольцов, проходя мимо.

Армейская жизнь была ему чужда, крепить оборонную мощь он предпочитал другими способами. Но кому-то это нравилось. У «чипка» (солдатского кафе) оживленно разговаривали старослужащие. Они свое отбегали, теперь вели спокойную жизнь, которую портили только суточные наряды. На волейбольной площадке раздетые до пояса игроки перекидывали мяч через сетку.

Кольцов обошел плац, ловя недоброжелательные взгляды (чужаков везде не любят), снова вышел к столовой, повернул за казарму. Здесь находились подсобные строения, за казармой – площадка для физических упражнений, пустующая в неурочное время. Дальше тянулись кусты, хозяйственные постройки, сломанная автотехника. Хрюкали свиньи в свинарнике, во дворе хозблока возились солдаты в расстегнутых фуфайках. Здесь была епархия хозяйственного взвода.

Через пару минут майор вышел на границу батальона. Деревянная ограда, усохший плетень, смешная калитка, для вида запертая на висячий замок.

Он постоял у калитки, закурил, вглядываясь в гущу растительности за пределами периметра. Тропа в эту гущу, пусть не отчетливо, но все же выделялась. Периметр части пролегал дальше – с датчиками, контрольно-следовой полосой, двумя рядами колючей проволоки. Если срабатывал периметр, выдвигалась тревожная группа – ей хватало несколько минут, чтобы достичь места. Тревога срабатывала часто, но всегда ложная – то сбой в цепи, то ветку с дерева отломит, и замкнутся провода, то лесная живность заденет.

И все же с периметром было что-то не так. По словам Игнатова, солдаты бегали в самоволки. Не часто, но случалось. Каким образом они это делали – большая солдатская тайна. Голь на выдумки хитра. На недоуменный вопрос, куда тут можно бежать, Игнатов объяснил популярно: единственный населенный пункт – деревня Володарка в десяти верстах – замшелая, забытая властями и Богом. Но винно-водочный магазин в ней есть. Тропа протоптана поколениями, и бороться с этой напастью невозможно (да особо и не пытаются).

Бойцы хозяйственного взвода угрюмо поглядывали на чужака. Контроль над ними почти отсутствовал, жили сами по себе. Возникло ощущение, что он находился на сцене перед зрительным залом…

Докурив, Михаил зашагал обратно. В районе столовой возникло неожиданное препятствие: жилистый старший лейтенант с красной повязкой на рукаве и двое солдат за его спиной – в чистом х/б, серьезные, со штык-ножами на поясах.

– Прошу прощения, товарищ майор, – офицер по-уставному отдал честь. – Старший лейтенант Ведерников, помощник дежурного по части. Я могу посмотреть ваши документы? Нас не предупреждали о внеплановой проверке.

А какой смысл в плановых проверках? Дорожки подметут, траву покрасят – неинтересно…

Михаил подавил улыбку, достал документы. Ведерников, морща лоб, просмотрел бумаги: сталкиваться с подобным ему еще не доводилось. Он был молод, в обозримом прошлом окончил военное училище. На такое счастье – загреметь в тьмутаракань – конечно, не рассчитывал. Но какой выбор, если приказали?

– Вы не могли бы проследовать со мной к дежурному по части и объяснить цель визита? – Ведерников поколебался, отдавать или нет документы «шпиону», в итоге все же отдал. Но лица у военных оставались напряженными.

– Разумеется, Ведерников, – кивнул Кольцов. – Ведите к дежурному, поговорим.

В принципе, военные поступали правильно. Прошел сигнал: в доме чужак. Вроде имеет право, но кто его знает? Чужаки никому не нужны – ни офицерам, ни солдатам. Мирок замкнутый, стабильный, что здесь происходит, всех устраивает, вмешательства извне – явления нежелательные.

До штаба батальона было три минуты ходьбы. Ведерников шагал размашисто, не оборачивался. Рядовые приотстали, на всякий случай делали вид, что они народ подневольный. В коридоре напротив входа размещалось знамя батальона в стеклянном колпаке. Обязательный часовой – в парадной форме, с автоматом. В подсумке три снаряженных магазина – на случай, если придется отбиваться от вражеского нападения. Часовой стоял по стойке «смирно» – среагировал на скрип двери.

Вошедшие небрежно козырнули, «незнакомый» майор тоже.

Дежурный по батальону сидел в «аквариуме» – угловая часть здания имела сплошное остекление. Он видел все казармы, клуб, частично столовую, плац и даже фрагмент местного арсенального хозяйства. Комнату обжили – пульт под рукой, поблескивали огоньки. Стол, застеленная кушетка у дальней стены.

Капитан, державший руку на пульсе, пружинисто поднялся, как бы ненароком заслонил собой раскрытый журнал «Дружба народов». Остальные в комнату не заходили – доставили, и ладно.

– Капитан Романенко, дежурный по батальону, – представился осанистый мужчина лет сорока с живыми глазами. – Мы вас не знаем, товарищ майор. Допускаем, что вы имеете право здесь находиться, но так не делается. Вы должны были поставить в известность хотя бы меня.

– Буду знать, капитан. – Кольцов не стал спорить, сунул дежурному бумаги, с любопытством огляделся.

«Мир отстояли, мир защитим!» – бодро уверял плакат со стены. «Честь и слава отличникам боевой и политической подготовки!» – гласил другой образец агитпропа. Офицеры батальона дежурили, видимо, посуточно – в порядке живой очереди.

– Вы присаживайтесь. – Дежурный оторвался от бумаг, мельком глянул на Михаила, снова погрузился в чтение.

– Спасибо, капитан, постою. Ты же отпустишь меня? Или что-то не в порядке?

– Не знаю, товарищ майор, – честно признался Романенко. – Это вы мне скажите. Мы имеем право знать, что делают в нашей части посторонние.

– Просто осматриваюсь, капитан. – Похоже, начиналась неизбежная сказка про белого бычка. – Я вхожу в группу, присланную с инспекцией из центрального аппарата Главного управления. Проверка комплексная… если позволите, не буду сообщать вам подробности. Не спешите сажать меня под арест, договорились? Позвоните начальнику Первого отдела майору Игнатову Виктору Петровичу, полагаю, он вам знаком.

Тень недовольства пробежала по лицу дежурного. Он сел к телефону, достал потертую «шпаргалку» с номерами служб и отделов. Палец скользил по списку. Михаил терпеливо ждал.

С плаца уводили новобранцев. Они неумело чеканили шаг, выбрасывая ноги. Романенко отыскал нужный номер, дозвонился до Первого отдела. Игнатов был на месте, он все объяснил сомневающемуся дежурному.

– Я понял, товарищ майор. – Дежурный повесил трубку и устремил на Кольцова печальный взгляд.

– Не в претензии, капитан, вы действовали согласно инструкциям, – успокоил его Михаил. – Я могу идти?

– Да, конечно, товарищ майор. Но в будущем извещайте о ваших визитах хотя бы дежурного по части. Можете подождать подполковника Баклицкого и майора Гизатуллина – это командир батальона и начальник штаба. В данный момент они на совещании, но скоро прибудут.

«Вручить верительные грамоты?» – подумал Кольцов.

– Хорошо, подожду на улице. Прошу прощения за беспокойство.

Под сенью каштана вились полчища мелкого гнуса. Понятно, почему на лавочку никто не садится.

Пересекаться с руководством батальона откровенно не хотелось, но Кольцов подождал – не стоит ссориться с военными. Снова закурил, стал прохаживаться вдоль здания.

К вечеру активная жизнь затихала. Ворота батальона были закрыты. На крыльце КПП курили срочники с красными повязками. Бойцы предпочитали сигареты без фильтра. У штаба дымили офицеры – местные штабисты еще не разошлись по домам. Командиры предпочитали сигареты «Гродно» с фильтром.

Михаил ловил обрывки фраз.

– Еще неделя, и в отпуск со своим самоваром, – посмеивался полноватый капитан. – В Одессу поедем, к родне моей благоверной. Ах, Одесса, как же она хороша…

За чужаком украдкой следили – спину жгли взгляды. Офицеры перешептывались, думали, Кольцов их не слышит.

– Какой-то тип подозрительный вертится – вон он, Ведерников про него рассказывал. Что хочет, непонятно, врет, что с инспекцией… Какая на хрен инспекция под вечер? Помяните мое слово, мужики, это военная прокуратура. Прапорщик Сурков, сука, проворовался, половину тушенки со склада на сторону продал, а теперь из-за этого жулья всем отдуваться…

Вспомнился анекдот, порочащий Советскую армию. Идет международная конференция по вооружению. Американцы хвастаются: а мы водородную бомбу изобрели. Страшное оружие: личный состав гибнет, а здания и материальные ценности – остаются. Русские встают: «А мы еще лучше оружие изобрели! «Прапорщик» называется. Личный состав остается, а материальные ценности – исчезают».

Офицеры накурились, скрылись в здании. Михаил посмотрел на часы. Руководство батальона задерживалось. Он знал, что сказать, не привлекая внимания к основной теме, но ждать уже не хотелось. Им надо – пусть приходят.

Майор выбросил окурок и зашагал к КПП. Вздрогнул – над плацем раздался дружный рев:

– У солдата выходной, пуговицы в ряд!

Пели с удовольствием и явно не новобранцы. Михаил остановился у КПП, насладился зрелищем. Репертуар строевых песен в Советской армии не отличался разнообразием.

Незаметно подошло время ужина. В части кормили рано – чтобы переварили до сна. Рота повзводно шла на ужин в столовую. Путь к еде был непрост – через плац и хоровое пение. Шли красиво, хоть и расхлябанно. У столовой песня оборвалась, бойцы топтались, изображая шаг на месте. Человеческая змейка потянулась в столовую. Под ложечкой засосало – просыпался голод…

Михаил поднялся на крыльцо к турникету. Хотелось надеяться, что машину не заминировали…

Оперативники еще не разошлись, листали дела работников секретного предприятия. Стопка отобранных дел была, слава богу, тоньше забракованной. Игнатов помогал – внешне ничем не выказывал раздражения. Дым в помещении висел коромыслом, стеклянную пепельницу переполняли окурки. На переносной электроплитке бурчал чайник.

– Развлеклись, товарищ майор, потратили казенный бензин? – проворчал Швец. – Ну, теперь работа просто галопом помчится…

– Не завидуй, – отрезал Михаил, падая на стул. Устал он в этот день изрядно. Не сказать, что прокатился зря – остались кое-какие впечатления.

– Дежурный из батальона звонил, – сказал Игнатов. – Хотели тебя арестовать. Этот парень, кстати, прав: мог бы предупредить, что хочешь погулять по батальону. Не любят там нашего брата. Так и ждут какой-нибудь пакости.

– Не будет оснований – не будет и пакости, – уверил Михаил. – Что с успехами?

– Ничего, – вздохнул Вишневский. – Работать будем долго, трудно и мучительно. Пока отобрали восемь кандидатур – самые компетентные и значимые фигуры с технической территории. Инженерно-технический персонал, все военнослужащие в звании от майора до полковника. Начальники цехов, производственных линий, отделов материально-технического обеспечения и безопасности. Есть завсклады…

– Товароведы, – пошутил Швец. – Завтра список расширится, мы просмотрели только сотню дел. Если составите компанию, работа пойдет веселее.

– Что по почерку на конверте? – Михаил повернулся к Игнатову.

– Люди работают. Пока результата нет. Трудность заключается в том, что нельзя действовать грубо, чтобы не спугнуть. Есть список женщин, проживающих в Заречье. Почерк не принадлежит подростку. Нужно проверять всех женщин от восемнадцати… до конца. Таковых больше трехсот, не удивляйтесь. Исключать нельзя никого – даже пенсионерок, которых, кстати, немного. Женщин-военнослужащих проверить несложно – они пишут рапорты, докладные записки и тому подобное. Тут главное – без рекламы. С гражданскими, особенно с молодыми мамами, куда сложнее. Многие из них вообще не работают, сидят на шее у мужей. Где добыть образцы их почерка? Придется проявлять фантазию и, опять же, не засветиться. А гражданские объекты – школа, больница, детский сад, магазины? Даже не рассчитывай на быстрый результат, Михаил Андреевич. Все, достаточно на сегодня, а то скоро шарики за ролики закатятся. – Игнатов посмотрел на часы. – Двигайте в столовую, она пока работает, и домой, отдыхать. Я тоже пойду, жена заждалась. Она, конечно, привычная, но однажды может рвануть… Да, забыл сказать, Михаил Андреевич, получено разрешение, завтра с утра едем на техническую территорию. А то, чую, не успокоишься, пока не сунешься в наше пекло…

Кормили в столовой более-менее, но привкус во рту остался. Сотрудники оказались умнее – купили в местной кулинарии котлеты-полуфабрикаты и убежали жарить их самостоятельно.

– Ума не приложу, когда это я вырос? – удивлялся Вишневский, прощаясь с начальником.

Михаил в одиночестве доехал до третьей линии. Единственное место у подъезда было занято подержанной «буханкой». Пришлось огибать дом, бросать машину на пустыре и пешком возвращаться.

Небо темнело. Там, где зашло солнце, переливались огненные полосы. Он постоял под деревом, миновал бойлерную, побитую временем и социалистическим хозяйствованием. Из кладки вываливались кирпичи, рубероид, залитый гудроном, порвался и вздулся. Детская площадка пустовала, всех малышей развели по кроватям.

В квартире на первом этаже ругались мужчина и женщина – еще и окно открыли, чтобы соседи лучше слышали. Вникать в местечковые дрязги не хотелось – майор прошел мимо.

– Я видел, как ты, гадюка, на него смотрела! – рычал мужик. – Ну, подожди, радость моя пучеглазая, когда-нибудь досмотришься…

Опасные интриги и адюльтеры были неизбежной составляющей подобных городков. Чем еще заняться?

На лавочке у подъезда сидел ушастый паренек с погонами старшего лейтенанта, курил с печалью во взгляде. Очевидно, комвзвода Гончаренко – счастливый отец и муж девушки, любящей оглядываться на чужих мужчин. Начал было подниматься, чтобы приветствовать старшего по званию, но Кольцов отмахнулся – сиди уж. Вошел в прохладный подъезд, освещенный единственной лампочкой…

Посторонние квартиру не посещали (что было бы странно). Он рухнул в колченогое кресло, бросил на диван фуражку, провалился в забытье. Подавляющее большинство советских граждан мысли о работе оставляли на работе. Майор был не такой. Мысли о работе путешествовали вместе с ним, и когда он впадал в состояние покоя, пухли, как дрожжевое тесто.

Привкус ужина во рту остался, пришлось перебить его холодной заваркой. Курение, душ, снова курение – процедуры отработанные. Отсутствие балкона начинало злить – почему именно в этой части дома их забыли поставить? Что за подлый архитектурный прием?

На месте не сиделось: он блуждал из кухни в ванную, из прихожей в комнату. Включил телевизор, терпеливо дождался, пока пропадут полосы. Снова вечер с Леонидом Ильичом? Угадал, выдающийся политический деятель современности невнятно вещал с трибуны. Принятие «Продовольственной программы» было в самом разгаре, назревали эпохальные события. Замерли в тревожном ожидании советские граждане. Мелькнула мысль: где будем хлеб покупать, если в США коммунизм построят?

Несколько минут Михаил честно пытался вникнуть в происходящее. Брежнева было жаль – в принципе не старый, и не такие древности заседали в Политбюро. Что с ним случилось? Долго будут мучить неплохого, в сущности, человека? Он же не понимает, о чем говорит! Помнит хоть, что является лидером международного коммунистического движения? А еще большим писателем: закопать на целине, присыпать малой землей, чтобы не было возрождения…

Каким-то злым он становился. Собственные мысли порой пугали. Прикрыл глаза, стал успокаиваться. Потянулся к ящику, переключил программу. Потрясающе! На втором канале начинался мультик про Малыша и Карлсона – одно из любимых зрелищ советских детей и их родителей. Михаил устроился в кресле и посмотрел с удовольствием. А также продолжение – «Карлсон вернулся». Помимо эстетического удовольствия – масса полезных знаний: как грамотно прятаться, вести конспирацию, опять же использование малых летательных аппаратов…

Ночью ворочался, долго не мог уснуть. Сотрудники наверху топали, как слоны, – чем они там занимались? За стенкой плакал ребенок – жалобно, надрывно. Сон наступал и тут же откатывался, воспоминания сменялись видениями…

Глава девятая

Солнце выглянуло из-за леса, ударило ярким светом. Михаил поморщился, опустил козырек, висящий над лобовым стеклом. Завозился Игнатов, сидевший рядом на пассажирском сиденье, вынул пачку «Севера», стал разминать папиросу.

– Ты эстет, Виктор Петрович, – хмыкнул Михаил. – Зарплаты не хватает на приличное курево?

– Это и есть приличное курево, – проворчал спутник. – А зарплаты хватает только на то, чтобы всю отдать жене. А она уж решает, сколько мне на курево, сколько – ей на шубу…

– Зимой в шубах ходите? – удивился Кольцов. – Я наивно считал, что здесь мягкий климат, и зимой может понадобиться только куртка.

– Может, и так, – пожал плечами Игнатов. – Куртка так куртка. Только жена мне горло перегрызет за эту куртку. В Полесье повышенная влажность. Температура нормальная, ниже минус десяти зимой не бывает. Но ниже и не надо. При минус двух солдатам на посты выдают тулупы – из плотной овчины, до пят. И то подпрыгивают, мерзнут, ждут конца смены, а потом в караулке отогреваются. Ездил я по молодости в Якутию, так там минус пятьдесят легче перенести, чем здесь минус пять. Может, утрирую, но близко к истине. Зимой просто гибель, хотя бывает, что снега нет и в декабре. Приезжай зимой, погостишь, с женой познакомлю.

– Нет уж, лучше вы к нам. – Михаил поежился.

– А скоро комары пойдут, мухи, прочая гнусь, – развивал тему Игнатов. – Пока ничего, так – отдельные проявления. Болота лишь недавно ожили, куколки еще формируются. Начнут нас кушать со дня на день – белугой взвоешь и о зиме размечтаешься. Хозяйки запасы ванили еще зимой делают – нормальную дэту в магазине не купишь, вонючая больно, и толку от нее нет. Вот и приходят на выручку народные средства. Так что смотри, Михаил Андреевич, не затягивай со своим расследованием, а то хлебнете наших природных прелестей.

– Это ты деликатно намекаешь, что пора и честь знать? – усмехнулся Михаил. – А ты помоги, Виктор Петрович, если хочешь от нас избавиться. Чего сидим, пошли работать.

– Подожди, – поморщился Игнатов. – Видишь, автобусы подходят? Толпа пойдет.

Машина стояла у кромки леса. За спиной остались ворота батальона, по курсу был КПП технической территории. Несколько минут назад прибыли два автобуса, высадили пассажиров, развернулись и покатили обратно. Народ потолкался у поста и потянулся внутрь. Начинался рабочий день. Гудели двигатели, подходила новая партия. Автобусы, полные людей, проехали мимо, встали у проходной. Выгружался персонал – несколько человек в штатском, остальные в форме. Попадались и женщины – одна так вовсе с погонами майора. Кто-то закуривал, делал остановку, остальные сразу направлялись к проходной.

– Никакого порядка, – вздохнул Игнатов. – Сплошная анархия, прапорщики с полковниками на «ты», а после работы выпивают по-приятельски. Гражданские почему-то в форме. Зато у них мозги, знания, колоссальный опыт. Ты даже не представляешь, что тут, под землей, происходит, какие решения рождаются. За это им любая анархия прощается…

У КПП образовалась очередь: медленно продвигалась. Шли по одному, предъявляя пропуска, за воротами разбегались по рабочим местам. Разворачивались пустые автобусы, чтобы снова направиться в городок.

– Десять минут ждем и заходим. – Игнатов зевнул и закрыл глаза.

Когда у будки появились «проверяющие», народ уже схлынул, над КПП висела тишина. Дежурные приступали к чаепитию. Появление еще двоих посетителей вызвало недовольные взгляды. Игнатова знали, пропустили без вопросов. Бумаги Кольцова изучали всем составом, чесали затылки. Популярное «это со мной» в данной ситуации не работало.

В конце концов. все закончилось благополучно, турникет открылся. Вглубь леса уводила щебеночная аллея, от нее, как ветки от ствола, разбегались дорожки. Лес был смешанный – хвойники, осины, березы, вездесущие рябина и шиповник – не сказать, что очень плотный. В разное время здесь рубили деревья – пеньки зарастали зеленой порослью. Дорожка петляла между деревьями, углублялась в лес. На первый взгляд, ничего особенного, лес как лес, дорожки, холмы, заросшие кустарником.

По параллельной аллее навстречу двигался часовой с лычками ефрейтора. К автомату за плечом был примкнут штык-нож. Он безучастно покосился на двух майоров, даже ухом не повел. На посту честь не отдавали – другими делами занят человек. Караульный обогнул холм, пропал из вида.

Все это было крайне интригующе. В соседнюю возвышенность упиралась дорога, вполне пригодная для движения автотранспорта. Возник микроавтобус «УАЗ» без опознавательных знаков. Деревья глушили шум двигателя. Машина уперлась бампером в холм. Что-то лязгнуло, пришло в движение, поползло. Отъехали ворота, незаметно вписанные в местность. Машина въехала внутрь, встала перед вторыми воротами, до которых было метров восемь. В обширный «тамбур» поместился бы и танк. Внешние ворота закрылись, и что происходило дальше, можно было только догадываться.

С обратной стороны холма показался часовой, сделал остановку, о чем-то задумался. Открылась невидимая дверь слева от ворот, вышли трое в темных комбинезонах, двинулись к беседке для курения. Дверь за ними закрылась. Теперь ничто не говорило о том, что это не холм. Мужчины разместились в курилке, потянулся дымок, донеслись голоса.

– Занятно, – оценил Кольцов.

– Это только верхушка айсберга, – отозвался Игнатов. – Здесь шестое сооружение, производственные цеха и мастерские. Также химическая лаборатория и служба контроля радиации. Далее – четвертое сооружение. Накопительный конвейер и отдел технического контроля. Между ними – цех сборки. Точно хочешь знать, что там собирают? – Игнатов насмешливо смотрел на спутника. – Ядерные боеприпасы – боеголовки для ракет средней и большой дальности. Процесс неспешный, нужны предельная точность и концентрация. Меры безопасности принимаются на каждом этапе работы.

«То есть теоретически может повториться Хиросима, – подумал Кольцов. – А кто-то ведь здесь постоянно живет».

– Не бойся, не грохнет, – усмехнулся Игнатов. Он неплохо читал с лица. – Нет, может, конечно, и грохнуть чисто гипотетически. Скажем, случится мощное землетрясение, которого здесь никогда не было. Думаю, ты сообразил – подобные объекты не строят в сейсмоопасных районах. Подземной части сооружения хорошо достанется, там никто не выживет. Но наружу не выйдет – все рассчитано, мощный слой бетона. Так что спи спокойно, дорогой товарищ… Здесь восемь подобных сооружений. В двух последних – склады, хранится то, благодаря чему нашу страну еще не проглотили проклятые империалисты… Часть боеголовок хранится отдельно, другие присоединяются к носителям, чтобы на месте не возиться… Но что я тебе рассказываю? Лучше, как говорится, один раз увидеть. Пошли. Хотя экскурсию со всеми подробностями не обещаю – на это неделя уйдет.

Сотрудники в комбинезонах закончили перекур, потянулись к месту работы. На посторонних они внимания не обращали. Раз пустили – значит, уже не посторонние.

Шахта спускалась под крутым углом, ярко освещалась. Внизу находился целый город – со своей инфраструктурой, коммуникациями, населением. Что-то гудело, доносились голоса. Нехватки освещения здесь не было. Работали мощные генераторы. Игнатов объяснил – ежесуточно объект потребляет цистерну горючего.

Закрылись двери толщиной в несколько десятков сантиметров. Процесс был полностью автоматизирован. Все достижения научного прогресса направлялись на оборонку. Гражданские сектора экономики снабжались по остаточному принципу.

В огромных подземных помещениях, как ни странно, легко дышалось – работали вентиляционные установки. Путались коридоры. Огромные «пещеры» сменялись узкими клетушками. Сновали люди – в комбинезонах, в белых халатах. На поясах у многих висели противогазы. В залах был сделан неплохой ремонт. Стены и потолки окрашены, под ногами каменный пол. Над головой путались провода, тянулись трубы – в них постоянно что-то бурлило. Сквозь вереницу помещений тянулся вмурованный в пол рельсовый путь. Видимо, использовались вагонетки. Разобраться в этих хитросплетениях неподготовленному человеку было невозможно.

Игнатов шагал по длинному широкому коридору. Рельсы находились не только в полу, но и на потолке – направляющие для портального крана. Мигали плафоны. Наверх, к закрытым люкам, убегали лестницы наподобие пожарных. Пол был расчерчен загадочными символами, из которых знакомыми были только пешеходные «зебры». Стены расписаны надписями предупреждающего содержания, висели инструкции в рамочках. Без вездесущего «Народ и партия едины» не обошлось и в подземелье – лозунг на фронтоне бросался в глаза. Попадались люди – все спешили, огибали праздно шатающихся «экскурсантов». Игнатов с кем-то здоровался за руку, кому-то просто кивал.

За спиной раздался шум, они прижались к стене. По рельсам шел состав – сцепленные вагонетки везли продолговатые стальные контейнеры. Что в них находилось, можно было представить, включив воображение. Вагонетками управлял один человек, он шел в голове, держа в руках тяжелый пульт, контролировал скорость и наличие посторонних предметов на пути следования.

Коридор вывел в холл, от которого ответвлялись проходы. Вагонетки по дуге ушли вправо. Люди в рабочей одежде разгружали тележки – аккуратно ставили друг на друга цинковые контейнеры.

– Виктор Петрович? Какими судьбами в наши пенаты? – к ним подошел мужчина в форме подполковника – крупный, с добродушной физиономией. Офицеры обменялись рукопожатием.

– Работаем, Николай Ильич, крутимся. Как жена, дети? Не обижают?

– Все штатно, Виктор Петрович, – мужчина засмеялся, – младшенький так и норовит обидеть. Давненько в гости не заходил – зазнался?

– Есть немного, – поддержал легкомысленный тон Игнатов. – Где вы со своими «трюфелями» и где мы? Познакомьтесь, майор Кольцов, город Москва.

– Да неужто? – оживился подполковник, пожимая Михаилу руку. – Ну и как она, Москва, товарищ майор?

– Хорошеет, товарищ подполковник.

– Ну и славно, – улыбаться этот человек любил. – Осенью буду в отпуске, обязательно навещу вашу Первопрестольную, Белокаменную и Златоглавую. Ничего не забыл? – подполковник по-приятельски подмигнул Кольцову. Меньше всего он походил на военного человека.

– Николай Ильич, пойдемте со мной, это срочно, – подбежала женщина средних лет и средней комплекции с погонами капитана, с любопытством кинула взгляд на незнакомую фигуру. Но дела были важнее. – На пятом складе сложности с вентиляцией, Николай Ильич, снова работники недосмотрели, наблюдается повышенная влажность. Пока не критично, но нужно вызывать ремонтную бригаду…

– Хорошо, Анна Макаровна, пойдемте. До новых встреч, Виктор Петрович, и вам всего хорошего, товарищ из Москвы…

Они торопливо уходили, женщина что-то энергично говорила, распекала нерадивых работников. Как-то ненароком покосилась через плечо, показно смутилась.

– Пользуешься спросом, Михаил Андреевич, – подметил Игнатов. – Новый человек всегда вызывает интерес, особенно у женщин. У них ведь так мало развлечений… А что, Анна Макаровна – женщина хоть куда, опытная, мудрая, двух мужей похоронила… Ладно, забудь. Полковник Баранников Николай Ильич, начальник сектора «К», занятого хранением и обслуживанием выпускаемых изделий. В его же компетенции – отправка на утилизацию отслужившей свой срок продукции. Анна Макаровна Латынина – его правая рука и верный товарищ, грамотный, между прочим, специалист, до поступления на службу работала в Новосибирском институте ядерной физики. Променяла, как и я, обжитую и комфортную Сибирь на этот суровый край…

По рельсам простучали вагонетки, уперлись в ворота с крупным предостережением «Стой» и пояснением помельче: «Проход и провоз груза до полной остановки ворот запрещен». Сопровождающий терпеливо ждал, пока ворота откроются.

Экскурсия продолжалась еще недолго. Кружилась голова от непривычной обстановки. Подземный мир действовал негативно, несмотря на вентиляцию и простор помещений. Начинало подташнивать. Муравейник жил своей суетливой жизнью, и вникать в его устройство не было смысла. Это не приближало решение задачи. В цеха и на склады не заходили – для этого требовались специальные костюмы. В дальнем секторе разгружали корпуса ракет – работал подъемник, соединяющий завод с земной поверхностью. Изделия крепились в специальных пазах, подъемник двигался плавно, без рывков. Корпуса увозили в специальные цеха, где к ним монтировали дополнительные изделия. Для местных тружеников это было буднично, рутинно, не представляло интереса. Каждый божий день они совершали одни и те же манипуляции.

Под землей время шло как-то иначе. Когда офицеры выбрались на поверхность в дальнем краю территории, часы показывали без двух минут два. Время просто ухнуло.

В лесу было тихо – в ушах звенело от тишины. Солнце проникало сквозь ворохи листвы, чирикали птицы.

Они посидели в курилке, приходя в себя, подышали свежим дымом. С непривычки кружилась голова, в которой все еще стучали вагонетки. Самое невероятное, что вся эта сеть производств, хранилищ и исследовательских отделов размещалась глубоко под землей. Возникал резонный вопрос: как все это строили? А остальные десятки объектов 12-го управления, врытые в землю по всей стране? Какие деньги ушли, чтобы все это соорудить и теперь содержать?

Игнатов посмеивался, наблюдая за спутником:

– Впечатлен, Михаил Андреевич? Признайся, ничего подобного ты не видел. Мы и малую часть не прошли. Не знаю, зачем тебе это понадобилось – спускаться под землю, но ладно, спустились, теперь не забудешь. Ты кури, не спи, да давай выдвигаться на базу…

День выдался теплым, безветренным. Солнце пекло с безоблачного неба. Похоже, месяц май был единственным приличным месяцем в этой части света. Лето – жаркое, душное, напоенное гнусом, осень сырая, слякотная, с зимой – все ясно…

За несколько минут они добрались до жилого городка – расстояния здесь были смешные. Сотрудники перелопачивали личные дела, погрязли, как в болоте, с черной завистью поглядывали на командира. Подчиненные Игнатова, отрабатывающие женский почерк, с добрыми новостями не выходили. Следствие уперлось в преграду, и оперативники пока не знали, с какого конца ее разбирать.

В шестом часу вечера Игнатов заспешил домой – приболел ребенок, а жаропонижающее в доме кончилось.

– Пойду в больницу, – вздыхал Игнатов, – пусть роются в своих закромах, а то хрен я им буду положительные характеристики выписывать.

Через полчаса бумажная работа смертельно надоела.

– Полчаса работаете и уходите, – распорядился Михаил, – Но не раньше – проверю. А я в столовую, хватит на сегодня.

В половине седьмого он добрался до дома, запил чаем съеденный в столовой бефстроганов. К привкусу во рту добавилась горечь. Время бездарно уходило, дело с мертвой точки не двигалось. От присутствия в штабе части ничего не менялось. Перед глазами мелькали лица из просмотренных личных дел – молодые, не очень, мужские и даже парочка женских. Женское ли это дело: обеспечение ядерной безопасности огромной страны? Вспоминались фамилии – полковник Добровольский, тот самый подполковник Баранников, некий подполковник Рубич – глава конструкторско-технологической службы (прямо как на гражданке), майор Хусейнов, майор Шаховец, майор Веретенников… Приемами экстрасенсорики Михаил, к сожалению, не владел, вскрыть их подноготную не мог…

Мир тускнел, бледнели, расплывались краски. Михаил распахнул окно, закурил, высунувшись по пояс и сбрасывая пепел на козырек подъезда. В соседнем доме играла музыка – не очень почитаемые чиновниками от культуры «Битлз». Одобрялись исполнители и коллективы из братских стран – Карел Гот, «Червоны гитары», Анна Герман, набравшая в последние годы невероятную популярность.

Визжала малышня на детской площадке. Девочка лет четырнадцати выгуливала длинношерстную красавицу колли. Автобусы привезли работников с технической территории, высадили где-то за домами. Люди разбегались по квартирам, хлопали двери подъездов. Дворы оживали. Какой-то карапуз на детской площадке радостно горланил:

– Папа вернулся!

В подъезд, где проживали командированные, вошли сразу двое – капитан и старший лейтенант. За ними подтянулся упитанный прапорщик – почти бежал, сетка со свертком стучала по ноге «добытчика». Некоторые лица Кольцов узнавал – видел их на фотографиях в личных делах.

К соседнему подъезду подошла Анна Макаровна Латынина, подняла голову, прежде чем войти в дом. Не узнать майора, торчащего из окна, было трудно. Женщина заулыбалась, помахала рукой. Она была расслаблена, деловой настрой остался на работе. Майор вздрогнул, помахал в ответ. Ничего себе, старые знакомые.

Анна Макаровна смотрела выразительно, хорошо, что недолго. Скрипнула дверь, она вошла в подъезд. «Не за стенкой ли живет? – задумался Кольцов, – Будем перестукиваться, обмениваться любовными посланиям. Что еще делать, когда командировка затянется…»

Стало стыдно. Отворилась дверка в памяти, выглянула Настя, укоризненно покачала головой: дескать, что за мысли? Михаил ужаснулся – так ведь и не позвонил в Москву! И оправдывайся теперь, что не нашел телефон. Совесть ты не нашел! А телефоны даже в Полесье имеют выход на межгород…

Он выбросил окурок, раздраженно захлопнул окно. Уличные звуки стали глухими, навалилась духота. Растянулся на софе, чтобы поработать головой. Какое-то время поработал, переваривал информацию, потом задремал.

Проснулся от звонка в дверь – звонили требовательно. Майор скатился с софы, сел, ошарашенный. Первая мысль: «Анна Макаровна решила познакомиться ближе. Не вынесла томлений женская душа». Но зачем так яростно звонить? Он пошел открывать.

В квартиру влетел возбужденный майор Игнатов:

– Спишь, Михаил Андреевич? Вставай, труба зовет. Мои люди выяснили, кто подписывал конверт! Почерк выразительный, экспертиза не нужна. Это некая гражданка Вдовина, вольнонаемная, работает в канцелярии штаба части! Представляешь, всех по-тихому проверили, а ее – в последнюю очередь. Так получилось. Живет на первой линии, дом номер два. Надо брать, Михаил Андреевич. На работе ее уже не было, домой ушла – иначе взяли бы на работе…

– Виктор Петрович, здесь все живут неподалеку. – Кольцов нервно рассмеялся, глянул на часы. Сорок минут проспал, половина восьмого. – Ошибки быть не может? Все точно? Ладно, неважно, сами у нее спросим, пошли… С сыном-то как?

– С каким сыном? – не понял Игнатов.

– С твоим! Простыл который.

– Да так, – отмахнулся майор, – бывало и лучше. Температура спала, кашляет. Жена у постели, не даст зачахнуть. Пошли, говорю. Мои там ее подъезд караулят…

Шнурки пришлось завязывать практически на бегу. Откуда столько нервов? Куда денется гражданка Вдовина с этой «подводной лодки»?

Первым делом Кольцов бросился на последний этаж, ударил в дверь. Подъем, сонная команда! Ждать реакции не стал, помчался догонять слетающего со ступеней Игнатова. Два совершенно идентичных внедорожника стояли во дворе.

– В мой садись, – бросил Игнатов. – Ты все равно ключи забыл дома…

– Уверен, Виктор Петрович? Пешком быстрее.

– Садись, говорю, – проворчал Игнатов, карабкаясь за руль. – Дольше по дворам плутать будем, пока их все обогнешь…

Нервы шалили, машину швыряло от бордюра к бордюру. Шарахнулась визгливая болонка, сбежавшая от хозяйки, колеса проехали по поводку.

Объездной маршрут имел свои недостатки, но местным виднее. «УАЗ» влетел во двор, затормозил у второго подъезда облупленной пятиэтажки.

– Спокойствие, Виктор Петрович, только спокойствие, – предупредил Кольцов. – Мы же не хотим, чтобы весь городок был в курсе?

Машину покидали демонстративно неспешно. Положительный момент заключался в том, что в городке практически отсутствовали бабушки на лавочках. Вместо пенсионерок сидела пара невыразительных субъектов в штатском.

– Не выходила, Виктор Петрович, – доложил один из них.

– Петренко, останься. Лапин, с нами, – распорядился Игнатов.

С балкона второго этажа удивленно пялилась пышная молодуха, она выгуливала малыша в коляске – прямо на балконе. Лишний вес был против утомительных прогулок по городку.

Гражданка Вдовина проживала на третьем этаже за обитой дерматином дверью. Игнатов приложил ухо, ничего не услышал. Потянулся к звонку. Донесся отдаленный перезвон. Искусственная кожа с нитроцеллюлозным покрытием была неплохим звукоизолятором.

Открывать никто не спешил. Игнатов позвонил еще раз. Офицеры переглянулись. Начальник Первого отдела скрипнул зубами, продолжая давить на кнопку.

– Где же вы, черт вас побери, Белла Аркадьевна? – процедил он сквозь зубы.

– Ладно, не трагедия, – разочарованно выдохнул Кольцов. – Может, в магазин вышла или погулять – разминулась с твоими людьми. Вернется, никуда не денется. Она всего лишь подозреваемая, не преступница… Подожди. – Михаил нахмурился. – Как, ты сказал, ее зовут? Белла?

– Белла Аркадьевна Вдовина. Тридцать четыре года, секретарь-машинистка при штабе части. Дамочка незамужняя, бездетная…

– Такая стройная, улыбчивая, можно сказать, привлекательная, если ценишь крупный рот?

– Не ценю, – огрызнулся майор, – я жену свою ценю. У нее нормальный рот, хотя и ест много. Нинель мне за такие оценки уши надерет – валидол потом горстями пить буду… Да, примерно такая, как ты описал. Познакомился уже?

Вспомнилась поездка на машине, когда он подобрал двух дамочек по доброте душевной. Одна у штаба вышла – ее как раз Беллой звали, вторая дальше поехала – дай бог памяти, Оксана, врач в больнице. Мир не просто тесен, он буквально стиснут со всех сторон…

Послышался шум, задрожали перила. Прихрамывая, поднималась женщина средних лет с хозяйственной сумкой. Обнаружив на лестнице посторонних, удивилась. Но вроде не испугалась – бандитизм в городке не процветал.

– Проходите, гражданка, не задерживайтесь, – проворчал Игнатов. – В этом доме живете? Лицо у вас знакомое, а вот вспомнить не могу…

– Куликова Галина Семеновна, – охотно отозвалась гражданка. – Супруга капитана Куликова, замполита 3-й караульной роты. Выше этажом проживаем.

– Точно, – не очень убедительно вспомнил Игнатов. – Проходите, Галина Семеновна. Чудный вечер, правда?

– Правда, Виктор Петрович, – женщина засмеялась, – мы с вашей женой сегодня в аптеке встретились. Она лекарство покупала вашему сыночку. Приболел ребеночек, надеюсь, вы знаете? К Белле? – соседка кивнула на обитую дерматином дверь. – Так нет ее, хоть зазвонитесь.

– Видели, как уходила? – встрепенулся Кольцов.

– Видела, – кивнула женщина, – примерно полчаса назад это было. Я во дворе с соседкой разговорилась. Белла как раз из подъезда вышла – и туда, вдоль дома, – она показала направление. – Довольная такая шла, в легком платьишке, хотя не сказать, что лето, сумочкой помахивала. Поздоровалась со мной так вежливо, но задерживаться не стала, спешила куда-то. Я в магазин сбегала, вот, возвращаюсь. Видимо, не вернулась еще, бывает. А чего вам надо-то от нее?

– Да ерунда, – отмахнулся Игнатов. – Спасибо, Галина Семеновна.

– Ну, я так и подумала, что ерунда, – соседка глянула на Игнатова, тот перевел взгляд на потолок, смерила взглядом незнакомого мужчину с напряженным лицом и, подволакивая ногу, двинулась выше.

«Значит, Белла ушла на прогулку примерно в семь, – сделал мысленную зарубку Кольцов. – На работе не задержалась, пришла домой, привела себя в порядок – и на променад».

– Приятно жить в маленьком городке, где все тебя знают, черт их подери… – Игнатов воздержался от более крепкого словца. – Ладно, майор, пошли, что мы тут топчемся, как электрики…

На улице переминались Швец и Вишневский, заходить в подъезд почему-то стеснялись.

Григорий удрученно вздохнул:

– Обычная история, товарищ майор? Все, как мы любим? Фигурантки нет дома, когда придет, неизвестно, и неизвестно, придет ли…

– Помолчи, – поморщился Кольцов, – и без тебя уже весь двор в курсе. Виктор Петрович, машину отгони – чего ты ее выставил, как броневик на Финляндском вокзале?

Мозолить глаза добропорядочным гражданам они не стали. На них и так уже косо поглядывали. Чекисты разбрелись, продолжая наблюдать за подъездом.

День близился к закату. Солнце еще не село – зависло над горизонтом. Население высыпало на улицу – не каждый вечер бывает такой погожий. Кричали дети, лаяли собаки.

Вишневский и Швец решили прогуляться – двинулись вдоль пятиэтажек в сторону границы населенного пункта. Неприятные предчувствия не ждали, тоже подкрадывались. Михаил присел на лавочку под деревом, ждал у моря погоды. Подступали сумерки.

Все случилось в начале девятого. Сначала донеслись отдаленные крики, потом по дорожке вдоль дома протопал Вишневский, встал у подъезда, завертелся. Кольцов негромко свистнул. Подчиненный бросился на зов.

– Товарищ майор, давайте за мной, там такое… Ну, ей-богу, все как мы любим…

Без шумихи не обошлось – как ни пытались отогнать посторонних. На пустыре за пределами первой линии мальчишки гоняли мяч. Пришли четверть часа назад, обозначили ворота кирпичами и начали матч. Взрослые далеко, никто не лезет, отцы не командуют. Пустырь протяженный, с редкими кустами, от жилых домов отделен жидкой лесопосадкой. Недалеко – старая подстанция, заброшенные склады, снова лесополоса, кустарник, ручей, а дальше, в тридцати метрах – охраняемый периметр части. Люди в той глуши появляются редко, там нечего делать. Разве что выпить у ручья, пока жена не видит…

Дури в ногах – не меньше, чем в голове: кто-то из пацанов пнул мяч со всей мочи, тот полетел к ручью, пробился через кустарник, скатился с горки. Незадачливый футболист отправился искать мяч. Пролез через гущу флоры, спустился к источнику… и вылетел обратно с вытаращенными глазами. Нервишки у ребенка были так себе, вид крови поверг его в ужас. Еще двое любопытных спустились к ручью – но зрелище тоже не оценили. Крик поднялся как на базаре.

Швец и Вишневский среагировали, перехватили орущих футболистов. Те тыкали пальцами, туда и отправились все вместе. Швец остался караулить тело, Вишневский бросился искать командира…

Милиции в городке не было. Функции органов правопорядка выполняли военные. В особых случаях вызывали военную прокуратуру. Сегодня работали только люди Игнатова и Кольцова.

Женщина лежала рядом с ручьем, широко раскинув руки. Рассыпались по траве пепельные волосы. Одна нога была подогнута, другая отведена в сторону. Обута в туфельки (видимо, хотела пощеголять перед своим убийцей). Задралось короткое платье, обнажились кружевные трусики. Лицо покойницы (а это была та самая Белла) залила кровь. Глаза, исполненные пронзительного изумления, смотрели в небо. Голова казалась вывернутой. Под правой рукой валялась дамская сумочка – довольно дорогая и дефицитная. Под левой рукой – по злой иронии – тот самый укатившийся мяч.

– Осторожнее, товарищ майор, – предупредил Швец, – Место преступления, какое-никакое. Я немного осмотрелся – есть следы мужских ботинок, примерно 43-й размер. Обувь не армейская. Больше ничего. Ушел вон туда, по ручью. Это та самая дамочка, что подписывала шпионские конверты? Мы так и думали…

Михаил присел на корточки, всмотрелся в мертвое лицо. Чего ей не хватало в жизни? С кем связалась на свою голову? Лицо исказилось, будто крик застрял в горле – при жизни она выглядела намного лучше.

За спиной раздался шум, съехал на пятках, едва не оступившись, Игнатов. Встал, как конь перед барьером, ошарашенно уставился на покойницу.

– И где тебя носит, Виктор Петрович? – покосился Кольцов. – То впереди планеты всей, то резко пропадаешь.

– Так это самое… – Игнатов сглотнул, поборов позыв к рвоте. – Бегал звонить на КПП, чтобы не выпускали Вдовину. Кто ее знает, могла и рвануть, когда узнала, что ее ищут…

– Уже не может, – вздохнул Михаил.

– Вот же несчастье какое… – Игнатов подошел ближе, присел на корточки. Потом встрепенулся: – Петренко, стой там, никого не подпускай, а то кружат тут как мухи… Что же это происходит, Михаил Андреевич? – У майора дрожали губы; кровавые убийства в его епархии происходили, как видно, нечасто. – Как такое могло случиться? Где мы допустили ошибку?

– Где-то допустили, Виктор Петрович. Искали женщину, саму Вдовину не спугнули, а вот ее работодателя напугали. Кинологов, конечно, не найти?

– Даже не мечтайте, – фыркнул Игнатов. – Поисковые собаки в нашей части не используются. Это дело милиции, особых органов. Ближайшие кинологи в Гомеле, да и тех никто не даст, пока не прокрутится бюрократическая машина. Дождь пройдет – и никаких следов.

– А ночью он точно будет… – солнце сегодня садилось в какую-то подозрительную хмарь. – Ладно, понял, товарищ Игнатов, на собачек можем не рассчитывать. Часто убивают людей в вашей части?

– Люди гибнут, такое случается… – Игнатов помедлил. – Как правило, несчастные случаи или от болезней… Иногда происходят самоубийства, но каждый подобный инцидент расследует военная прокуратура. Убийства… Ну да, бывает, – неохотно признался майор. – На бытовой почве, из мести, из неприязненных отношений, по дурости, в конце концов… В прошлом месяце один Отелло – капитан Никифоров из батальона – прирезал свою жену за то, что с другим связалась. Выслеживал ее, собирал, так сказать, компромат. И зарезал в свободное от службы время. С поличным накрыл неверную. И ее ухажеру ранение нанес, но того откачали. Следователь из прокуратуры быстро разобрался. Никифорову пожизненное светит – если заслуги учтут, ухажера комиссовали из армии…

– Ты же понимаешь, Виктор Петрович, что военную прокуратуру в нашем случае привлекать нельзя? Работать будем своими силами – с начальством я утрясу. Алексей, есть мнение?

Швец сидел на корточках перед телом, проводил предварительный осмотр.

– Точно убийство, товарищ майор. Еще теплая, скончалась недавно. Предполагаемая картина преступления такая. Женщина сама сюда пришла, никто не принуждал. Нападение стало для нее полной неожиданностью. Сопротивляться не могла – сразу получила удар в лицо. Сломанный нос, кровь, в общем, потеряла сознание. Больше не поднималась. Преступник нагнулся или сел на колени, рывком свернул жертве шею. Сила есть, товарищ майор. Делаем вывод, что это мужчина, причем не слабой комплекции. И это не спонтанное решение – он все обдумал. Пусть немного времени имел на размышление, иначе нашел бы более подходящее место, без риска быть засвеченным. Но все же форой он располагал. Следы оставил, но руку даю на отсечение, что они никуда не приведут. Это не та обувь, которую он обычно носит. И с отпечатками пальцев не стоит возиться – с чего их снимать? С головы жертвы? Единственная зацепка – сбитый кулак, но это, сами понимаете… А вы что думаете, товарищ майор?

– Вдовина – передаточное звено в преступной цепи. «Крот» собирал информацию, упаковывал документы – пока не представляю, в каком виде они передавались – готовую посылку передавал Вдовиной. Та в личное время ездила в Речицу и отправляла бандероли с почты в Москву сестре Жарковского. Потом включались остальные звенья, по которым ползла бандероль. «Крот» – отнюдь не глупый, владеет ситуацией в части, не исключаю наличие информированных сообщников. Понял, что под него копают, а наша группа – не совсем те, за кого мы себя выдаем. Вдовина не знала, что ее ищут. А он знал. И понимал, что рано или поздно ее найдут. Назначил встречу в странном месте… дальше вы знаете. Он мог прийти и уйти незамеченным – вдоль того же ручья. А у Вдовиной не хватило ума понять, что с ней будет. Рабочий день закончен, «крот» вернулся домой, помылся, переоделся… Что подвигло Вдовину на участие в преступной группе, надо выяснять. Страсть к мужчине, любовь к деньгам… Теоретически она могла не знать, что делает что-то незаконное, хотя я сомневаюсь.

– Значит, мужчина видный, не урод, – хмыкнул Вишневский. – Лично мне версия со страстью импонирует больше. Любовь к деньгам – в этом богом забытом уголке, где даже деньги, добытые преступным путем, потратить негде?

– Гм, – сказал Игнатов.

– Нет, у вас очень красиво, – поспешил исправиться Вишневский, – исторические места, Беловежская Пуща…

– Полесье, – поправил Кольцов. – Насчет «не урода» – замечание интересное. Забудем устоявшийся постулат, что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны. Это не так. Физическая сила – тоже аргумент. В первую очередь, надо выяснить, с кем крутила потерпевшая. Не могла не крутить. Женщина незамужняя, мужиков вокруг – в изобилии, есть из чего выбрать… – он покосился на мрачнеющего Игнатова. – Итак, наши действия, Виктор Петрович? Имеешь полномочия оформлять убийства? Не доводилось. Надо сделать все по закону, неприятности нам не нужны. Пусть твои люди все зафиксируют после осмотра, тело отвезите в морг при больнице. Выяснить, есть ли родственники. Если нет, похоронить за счет государства. Подруги точно есть, даже знаю одну…

Осмотр места преступления не затянулся. Мужские следы обрывались в районе бетонной опалубки у старой подстанции. Дальше тянулись дебри – кустарники плавно переходили в свалку. Содержимое сумочки тоже не натолкнуло на мысль: пудра, помада, тени для век, чистый блокнот, кошелек с двенадцатью рублями. В отдельном кармашке – ключи от квартиры и таблетки от больной головы. Вишневский не удержался от соблазна – подбросил мяч, ударил по нему ногой. Мяч проделал впечатляющую дугу, перелетел через кусты и приземлился где-то на пустыре.

«Детский сад», – подумал про себя Кольцов.

Темнело медленно, но верно. Время поджимало. Подошла машина с красным крестом, санитары забрали тело. За пустырем уже наблюдалось скопление граждан. Шило в мешке не утаили.

Несколько человек поднялись в квартиру потерпевшей, провели осмотр. Одинокая женщина проживала в однокомнатной квартире. Порядок наводить не любила, но пыль вытирала и полы мыла. Постельное белье поменяла недавно – вероятность обнаружения волос с мужской головы была небольшой. Питалась Белла полуфабрикатами, пила кофе с цикорием. Из литературы предпочитала русскую классику и Эмиля Золя с его жгучими любовными историями.

В ящике письменного стола нашли письмо из далекого Ангарска. Некая женщина (по контексту выходило, что соседка) сообщала Белле о скоропостижной смерти ее тетушки. Письмо датировалось декабрем – то есть давно. Возможно, это была последняя родственница. Ездила ли Белла на похороны, неизвестно. Да это и не имело значения.

Пока осматривали квартиру, Игнатов и его сотрудник опросили соседей во дворе. На знакомые лица местные жители реагировали лучше.

– Да гуляла она, – вынесла неутешительный вердикт старшая по дому. – Вечно бегала, хвостом крутила, часто спиртным от нее пахло.

На просьбу рассказать в подробностях, назвать имена, фамилии старшая по дому впала в задумчивость, неохотно признала, что ничего толком не знает. Но Белла – баба точно беспутная. Домой в последнее время никого не приводила, сама куда-то бегала. Мнение насчет гулящей не являлось преобладающим. Большинство соседей склонялись к мысли, что она «баба как баба». Добрая, приветливая, могла денег дать до получки. Не повезло ей в жизни, не нашла своего «единственного». Но куда-то бегала в последнее время, сильно грустной не была. О своей жизни соседям не докладывала.

«Причудливо, – недоумевал Кольцов, – что можно скрыть в этом городке, где все на виду?»

Оказывается, можно, если захотеть. Многие видели Беллу в этот вечер. Уходила из дома, не скрываясь. Но куда потом делась, никто не видел. Когда подростки с мячом пришли на пустырь, она уже была мертва. Злоумышленник пришел со стороны, по ручью. Постороннего жильцы не видели. Хотя какой он посторонний, если здесь живет? Могли заметить, даже поздороваться, как со многими другими.

Что-то вдруг стало подсказывать Кольцову, что эта ветка расследования упрется в тупик.

Глава десятая

Полковник Рылеев, сидящий в Москве, ничем не мог помочь. Так и заявил сквозь треск эфира:

– И чем я тебе помогу, майор? Ты находишься в гуще событий, тебе и флаг в руки. Но кое-что настораживает – согласись. Везде, где появляешься ты со своим расследованием, трупы укладываются штабелями. Это ненормально. Нельзя ли притормозить этот процесс? И не говори, что количество трупов прямо пропорционально твоим успехам. Люди же они – пусть и оступившиеся.

– Вы отлично умеете напутствовать, товарищ полковник, – похвалил Михаил. – Прямо отец солдатам… прошу прощения. Продолжаем работать. Мы на верном пути, и устранение «кротом» сообщницы это косвенно подтверждает.

Ночь прошла бессонно – вскакивал, метался по квартире, травил табаком организм. Сколько еще человек должно умереть, прежде чем дело передадут в суд (или в архив)? Задремал перед рассветом, в восемь утра вскочил без всякого будильника, кинул кипятильник в стакан с водой.

Начинался четверг – впереди еще два рабочих дня.

Майор Игнатов ходил мрачнее тучи, огрызался. Дело принимало не лучший оборот. Появился труп, а перспективы в ближайшее время выявить «крота» становились все туманнее.

– Нужно закрыть часть, – настаивал Кольцов. – Чем дальше мы будем копать, тем сильнее будет нервничать преступник. Сбежит – ищи тогда ветра в поле.

– А с закрытым КПП не сбежит? – задавали неудобные вопросы подчиненные.

Пусть болота, глухие леса, ноль населенных пунктов и дорог – но разве теоретически это исключено? Есть тропа из батальона, по которой солдаты бегают в самоволку – ведь как-то же ухитряются? Есть наверняка многое другое.

Игнатов неохотно признавал: это маловероятно. Пройти по лесам можно только с проводником. Преодолеть «звенящий» периметр – трудно. Сгинуть в болоте – проще простого. А батальонную тропу просто заделать – и пусть «дедушки» Советской армии дружно тебя проклинают! Единственный нормальный выход – через КПП. Слева, справа, через кусты, топи и ловушки… попробовать, конечно, можно, если есть в запасе вторая жизнь. Но Игнатов не решался выйти к начальству с предложением – работу объекта просто парализует. В Речицу ездят не только развлекаться, но и по делам. Постоянные командировки с караулами – а это не только солдаты и их командиры, но и сопровождающие из персонала технической территории. Захочет преступник скрыться, он это сделает.

– Совсем ты не видишь разницы, Виктор Петрович? – горячился Кольцов. – Пусть просочится – мы хотя бы будем знать, кто сбежал. Далеко не уйдет – объявят розыск. И преступная деятельность прекратится – он уже физически не сможет вредить.

Сошлись на компромиссе: от решительных мер пока воздержаться. Но на КПП, помимо караула, будет дежурить свой человек – составлять списки выезжающих. Пока их будет немного – рабочая неделя еще не кончилась.

Радио исполняло концерт по заявкам «В рабочий полдень», когда из больницы доставили Оксану Осипенко. Она вошла робко, теребя пуговицу плаща, окончательно расстроилась, увидев знакомое лицо.

– Это вы… – произнесла она убитым голосом. – Кажется, Михаил…

– …Андреевич. А вы – Оксана Юрьевна Осипенко, врач-терапевт поселковой больницы. Садитесь, Оксана, не надо волноваться.

– Ничего себе, не волноваться… – в глазах собеседницы заблестели слезы – ей уже сообщили трагическую новость. – Ладно, я в порядке. – Она села, положила на колени сумочку. – Что случилось с Беллой, Михаил… Андреевич?

– Ее убили. Выясняем обстоятельства. Вы же дружили с Беллой?

– Да, если можно так сказать…

– Вы замужем?

– Была. Сейчас нет. С мужем расстались восемь лет назад, ребенок живет с моей мамой в Оренбурге… Это долгая и печальная история, Михаил Андреевич. Вы хотите ее знать?

Кожа на руках и морщинки в уголках глаз выдавали возраст. Пока не критично, но пора призадуматься, как (и с кем) жить дальше. Она уже не казалась такой легкомысленной, как день назад.

– Хорошо, можете не рассказывать. Хочу уточнить, Оксана, вас ни в чем не подозревают. Мы всего лишь задаем вопросы о вашей подруге. Как она жила, с кем встречалась. Когда вы ее в последний раз видели?

– Тогда же, когда и вы. Это правда. Я съездила в Речицу, потом заступила на смену…

– Все в порядке, Оксана. Помогите нам. – Михаил перешел на доверительный тон: – Помните, когда мы прощались, вы обещали сделать для меня доброе дело. Пришло время. Пусть не совсем то, о чем шла речь, но все же. Вы умная женщина, с богатым интеллектом и хорошей памятью. Я уж молчу про вашу привлекательность…

– Ой, давайте без этой пудры для женских мозгов… – Оксана поморщилась, но все же успокоилась, даже приосанилась. – Спрашивайте, что вы хотите знать. Но ума не приложу, чем я могу вам помочь.

– Меня интересует, с кем в последнее время встречалась Белла. Были ли у вас общие знакомые? Или она о ком-то рассказывала? Я имею в виду не только любовные связи – просто знакомые, друзья. Остались ли у нее родственники?

Родственников у Беллы не осталось. Последняя тетушка скончалась в Ангарске еще в декабре. На похороны Белла не поехала, выслала деньги на памятник. Сложности с передвижением по свету есть даже у вольнонаемных. Родители погибли на пожаре лет двенадцать назад. Замужем была короткое время – очень давно. Говорила, что не понравилось (конечно, врала). В молодости сделала два аборта и вряд ли после этого могла иметь детей. В городке жила с 78 с 78-го года, с Оксаной близко сошлась примерно пару лет назад.

– Вы не думайте, что я все про нее знала, – продолжала Оксана. – Белла была болтушкой, но если что-то хотела скрыть, то скрывала – клещами не вытянешь. Не такая уж она простая. Не повезло ей, конечно, в жизни… Мы виделись не так часто, как вы думаете, живем в разных домах. Могли неделями не встречаться, потом встречались, делились новостями. Однажды так напились у меня дома… Она как раз рассталась с очередным возлюбленным, позвала морально ее поддержать. Утром просто ничего не соображала, работа валилась из рук…

– С кем она рассталась?

– Шаховец его фамилия. Зовут Алексей. Звания не знаю, работает на техплощадке. Видный такой мужчина. Планы были, он ведь не женатый… Год уже прошел, после этого Беллу так закрутило… Не подумайте, она не такая, – спохватилась Оксана, – искала своего мужчину, каждый раз думала, что вот, нашла, потом выяснялось, что ошиблась, заводила новые отношения, в том числе с женатыми, снова обжигалась…

Белла действительно в последний год пустилась во все тяжкие. Шаховец был мужчина хоть куда, но отношения оборвались, едва успев начаться. Причину Белла не называла, только плакала. Но как-то оклемалась (всего лишь месяц понадобился), закрутила с неким Борюсиком – капитаном Рудниковым из батальона. Месяц «дружила», потом офицера перевели в другую часть – уехал на «материк».

Истерика длилась всего неделю – Белла уже привыкала. Потом ее видели в компании майора Хусейнова. Красавец-мужчина, какой-то начальник на закрытом предприятии, член партии, да еще и женатый. Жена, правда, больная, ослабленный иммунитет, постоянно лечится – Оксана ее неплохо знает. А также их сыночка Рената, растущего не по дням, а по часам. Связь была недолгой, потом на время стало тихо, а однажды в откровенной беседе Белла сообщила по секрету, что ей оказывает знаки внимания полковник Иволгин – тоже труженик с технической территории, заведующий крупной лабораторией. Дескать, прибыл по делам в штаб части, подкараулил в коридоре и… стал оказывать знаки внимания. Белла, конечно, не устояла, хотя у полковника двое детей и жена модельной внешности. Чем закончился роман, Белла не рассказывала, но явно ничем хорошим. Оксана подозревает, что пик близости пришелся на один из осенних месяцев, когда супруга с детьми убыла в отпуск, а благоверный остался, чтобы крепить оборонную мощь страны. После этого – тишина…

– В каком смысле – тишина? – насторожился Кольцов.

– В прямом, – ответствовала Оксана. – Говорила, что на данном историческом этапе она находится в поиске. Но я видела, что с ней что-то не то. Появился кавалер – определенно, да и Белла не из тех, кто может долго обходиться без мужчины. Просто не хотела называть его имя, сохраняла таинственность. Порой появлялось чувство, что, кроме похоти, там есть что-то еще… не могу объяснить, не спрашивайте. Сама не разбираюсь в своих ощущениях, а вам и подавно не разобраться. Я не настаивала, не хочет говорить – и ради бога. Однажды мы снова наклюкались, трещали обо всем на свете, но Белла даже в подпитии ничего не сказала…

– То есть со своим новым знакомым она на людях не мелькала?

– Ни разу, – подтвердила Оксана, – я бы знала. И не думайте, что в нашем городке нельзя спрятать двух влюбленных. Еще как можно! Эх, – она сокрушенно вздохнула, – так желала ей удачи в личной жизни, думала, наконец-то у Беллы все хорошо, просто боится сглазить… А оно вон как вышло. Подождите, – Оксана начала что-то соображать, забегали глаза, – вы подозреваете, что этот таинственный мужчина мог иметь отношение к ее смерти?

– Мог, Оксана, – кивнул Кольцов, – а также остальные полторы тысячи жителей поселка Заречье. Белла выезжала за пределы части?

– Да, она посещала Речицу, – пожала плечами Оксана. – Если время нерабочее, никто не запрещает. Там все же городская жизнь. Магазины, рестораны, парки, кинотеатры… Возможно, что в Речице она и пересекалась со своими мужчинами – особенно с женатыми. Там можно уединиться, снять номер в гостинице… Но об этом Белла не распространялась, а я свечку, знаете ли, не держала…

– Большое спасибо, Оксана, вы нам очень помогли…

Происходящее все меньше напоминало кулуарное расследование. О гибели Беллы Вдовиной знали все. А также о том, что обстоятельствами ее смерти интересуются органы.

Люди Кольцова вооружились радиостанциями. Докладывал Швец с КПП: происшествий пока не было. Пост работает в обычном режиме. Лица, о которых его известили, покинуть часть не пытались. Проследовали несколько гражданских, в том числе с детьми, многие удивлялись, почему их вдруг стали досматривать и записывать фамилии?

Пока Кольцов работал с Оксаной Осипенко, майор Игнатов лично побеседовал с коллегами потерпевшей Вдовиной. Сверили списки лиц, с которыми контактировала Белла, обнаружили забавные совпадения.

– Не думаю, что это важно, но приятно, когда некоторые люди говорят правду, – проворчал Игнатов.

– Не согласен, это важно, – возразил Кольцов. – Городок маленький, если человек с кем-то контактирует, это должно стать достоянием общественности. По крайней мере, хоть кого-то. Делового сообщника можно выдать за любовника, почему нет? Пусть люди осуждают, завидуют, наивно верят, что у вас романтическая связь… Или это и есть романтическая связь, и Белла настолько влюблена в своего партнера, что выполняет любые его команды? Отталкиваться нужно именно от этого списка. Другого все равно нет. Те лица, которых нам назвали, входят в перечень. – Михаил показал на стопку дел на столе. – Мы проверили: это люди, действительно обладающие информацией и имеющие возможность ею манипулировать. Итак, давай по хронологии. Сведения передаются не менее полугода. Допускаем по умолчанию, что именно Вдовина передавала их в Москву через почтовые отделения Речицы. Глупо иметь вторую или третью сообщницу для этой части операции – за всеми бабами не уследишь.

– Допустим, – Игнатов сделал кислую мину, – девчонки из канцелярии, кстати, отличные осведомительницы. Перетрут любого или любую, и глаза у них на самых разных местах, в том числе на… Ладно, это не важно. Шаховец Алексей Германович, майор, руководитель группы по обслуживанию и хранению тактических ядерных зарядов к ракетам средней дальности – личность реально существующая. Была амурная связь – девчата в курсе, примерно год назад. Приходил, цветы дарил, смущался. Связь недолгая, видимо, однажды утром разглядел свою пассию без косметики… – Игнатов криво усмехнулся.

– А ты циник, Виктор Петрович.

– А также женатый уже четырнадцать лет. На одной и той же, заметь. Шаховец, насколько мне известно, парень свободный, семейным грузом не обременен. Ему тридцать восемь лет, толковый специалист с большим опытом, взысканий не имеет. Проживает где-то на второй линии, точно пока не скажу. Но на кой ляд он нам сдался, Михаил Андреевич? Был и сплыл. Для Беллы Вдовиной он – дела давно минувших дней.

«Белла Вдовина сама – дела минувших дней», – поймал себя на мысли Кольцов. Чем он уступал Игнатову в цинизме?

– Встречались какое-то время, потом перестали, – продолжал Игнатов. – Белла бы продолжала, но Шаховец передумал. Его право, в наше время в загс на аркане не тащат. Белла сильно горевала, ходила унылая, всхлипывала сама с собой. Но пережила эту неприятность, вернулась в общество.

Потом был недолгий роман с офицером из батальона Рудниковым. За глаза его прозвали Борюсиком. Давай не громоздить сущности, договорились? Офицеры батальона о делах на техплощадке не осведомлены. К секретам их допускают лишь частично. Так что к черту товарища Рудникова…

Дальше, кстати, идут женатые, и они имеются в нашем списке. Майор Хусейнов Анвар Каримович – девчата от него были просто в восторге. Свои отношения эти двое не афишировали, но все знали. Интрижка тоже оказалась скоротечной, что-то узнала жена, у которой, кстати, неважно со здоровьем. Со Вдовиной они не подрались, товарищ майор разрешил ситуацию, и все закончилось мирно. Хусейнов парень горячий, но не дурак – неприятности в быту могли отразиться и на службе. Белла, к слову, долго не горевала, отнеслась к разрыву философски.

Потом в рядах ее поклонников отметился полковник Иволгин Федор Романович, начальник сектора безопасности сборочного производства. – Майор не удержался от язвительной усмешки. – Чем уж брала эта баба, не знаю. Зашел по делам в канцелярию… и, в общем, пропал мужик. Белла четко знала свое дело, умела обольщать. За руку или за какие другие места их не ловили, но слухи циркулировали. У полковника жена, дети – все как положено. Ходила молва, будто он для своих утех использует служебную квартиру на третьей линии. Но слухи остались слухами. Зато есть факт: однажды Белла явилась на работу изрядно запудренной. Под глазом разглядели синяк и царапину. Попутно выяснилось, что супруга полковника Иволгина имеет спортивное прошлое – посещала занятия по легкой атлетике, а также курсы женской самообороны. С этого дня слухи прекратили хождение, Белла стала паинькой…

– Да уж, погуляла баба, – покачал головой Кольцов.

– Могла и тебя закадрить, но ты ей был уже не интересен. – Игнатов понизил голос, нагнетая таинственность. – Происшествие с предположительным участием жены Иволгина произошло осенью, примерно полгода назад. Похоже, Белла перебесилась. Но что-то с ней происходило. Она становилась загадочной. Приступы хорошего настроения сменялись унынием. То трещала как сорока, то замыкалась в себе. В общем, кто-то у нее появился, и в этом заключалась драма. В нашем болоте тайн обычно не существует, но тут все-таки одна образовалась. Белла ничего не говорила, только таинственно улыбалась. Лишь однажды Мария Федоровна, старший делопроизводитель при штабе, видела ее в компании подполковника Рубича.

– Кого? – шевельнулся Михаил.

– Подполковник Рубич Дмитрий Марьянович, начальник конструкторско-технологической группы, блестящий специалист, выпускник Московского технического университета имени Баумана, неясно за каким хреном оказавшийся в нашей глуши. Но работает человек, имеет хорошую репутацию. Есть супруга, но нет детей. Возможно, это ничего не значит, но факт имел место. Дело было вечером, но еще не стемнело. Мария Федоровна вышла из магазина и свернула во двор – так быстрее выйти к детскому садику, где ее ждала внучка. В закутке за пожарной лестницей она увидела двоих. Они разговаривали, причем расстояние между ними было не пионерское. Говорили тихо, Мария Федоровна ничего не поняла. Смутилась, ускорила шаг, сделала вид, что ничего не заметила. Двое прекратили беседу. Наутро Белла вела себя как ни в чем не бывало, пару раз, впрочем, опустила глаза. Явный вывод не напрашивался, но пища для ума появилась. Инцидент произошел примерно месяц назад. Больше ее с Рубичем не видели. Вот, пожалуй, и все, Михаил Андреевич. Рубича надо проработать, это несомненно. Остальные, как говорится, пройденный материал. Нужно искать, с кем якшалась Вдовина в последние месяцы.

– Нужно, – согласился Кольцов. – Но и бывших сбрасывать со счетов нельзя, всякое может всплыть. Но сейчас у нас с тобой, Виктор Петрович, другая задача. Понимаю, что ты хотел дотянуть до последнего, но отступать уже некуда…

Генерал Гапонин угрюмо слушал свалившегося на его голову гостя из Москвы. Мужчина лет шестидесяти, грузный, с дряблой кожей на лице, он слушал с такой миной, словно не мог взять в толк, зачем он вообще это слушает. Кольцов излагал свои доводы четко и лаконично. Игнатов прятался за его спиной, делал вид, что его здесь нет.

Михаил закончил. Генерал молчал, и это молчание становилось угрожающим. Потом командир в/ч 42600 шумно выдохнул, откинулся на спинку стула. Лицо немного расслабилось, но глаза продолжали сверлить. По отзывам сослуживцев, генерал Гапонин не был самодуром, но неисповедимы пути армейского генералитета.

– Это что же вы хотите сказать, товарищ Кольцов… – Гнерал вел себя сдержанно, не срывался в хамское «ты». – Я должен закрыть часть под каким-то надуманным предлогом – полностью перекрыть выезд за пределы для сотрудников техплощадки? Тем самым поставить под удар выполнение заказа Министерства обороны, если не сказать хуже? Вы отдаете отчет своим словам, майор?

К разговору Михаил готовился, знал, что с некоторыми категориями граждан бывает непросто.

– Вы не поняли, товарищ генерал-майор. Часть будет функционировать в прежнем режиме, производство не пострадает. Командировки будут продолжаться, но временно участие в них военнослужащих с технической территории следует ограничить. Через КПП из части никто не выпускается. Повторяю, никто – если речь не идет о жизни и смерти. В этом случае надо проводить проверку. Следует усилить охрану периметра и быстро реагировать на все сигналы тревоги. Перекрыть лазейку из батальона в направлении Володарки – это полчаса работы для связистов и радиотехников.

– Майор, не могу избавиться от мысли, что вы мной командуете, – усмехнулся генерал.

– Это не так, товарищ генерал-майор. Но прошу прощения. Дело крайне важное. В части действует агент западных спецслужб, передающий важную информацию иностранной разведке. Это долго объяснять, товарищ генерал-майор, мы давно работаем над этим вопросом. Ошибка исключена. Один человек уже погиб – и это только здесь. Преступник чувствует угрозу, он может сбежать. Мы прикладываем усилия, чтобы его выявить. Я работаю по поручению 3-го Главного управления КГБ СССР в сотрудничестве с вашим Главным управлением. Наверху обещали оказывать содействие. Можете позвонить в Москву, вам все подтвердят. Мы имеем дело с опасным явлением – с тем, кто действительно разрушает нашу оборонную способность. Промедление опасно. По сравнению с уже нанесенным ущербом закрытие части – просто незначительное неудобство. Объявите, например, учения – люди потерпят.

Он, видимо, попал в незащищенное место. Генерал явно выражал недовольство. Неприятностями он себя уже обеспечил – если выяснится, что шпион действительно существует.

– Сколько времени вам потребуется, майор?

– Не могу знать, товарищ генерал-майор. Постараемся все сделать быстро. Рассчитываю на три-четыре дня. Мы уже имеем круг подозреваемых.

Генерал поморщился. Он был немолод, рассчитывал без потрясений дожить до пенсии, поселиться с семейством в каком-нибудь уютном уголке Союза. Откуда взялся этот майор – да еще из другого ведомства?

– Постарайтесь закончить за три дня, майор… и держите меня в курсе.

– Спасибо, товарищ генерал-майор, непременно буду держать вас в курсе – через майора Игнатова.

– Игнатов, ты чего там прячешься? – генерал наклонился, отыскал глазами скромно молчащего подчиненного. – Зайди к секретарю через десять минут, получишь подписанный приказ. Лично ты будешь отвечать за все, что здесь будет происходить.

– Конечно, кто же еще… – буркнул Игнатов и откашлялся: – Так точно, товарищ генерал-майор. Разрешите идти?

Что-то было не так. Субъект, покусившийся на Беллу, находился рядом. Михаил перебирал папки с личными делами. Эти четверо – не факт, но побеседовать с ними стоило, в качестве трамплина.

С КПП телефонировали Швец и Вишневский. Выезд закрыли – народ недоволен. Не за горами выходные, когда люди массово устремляются на просторы. На этот раз никто не поедет, наверняка начнут жаловаться. О предстоящих «учениях» объявления не было, и почему они должны быть связаны с массовым затворничеством?

– Держитесь, ребята, – напутствовал Кольцов, – Родина вас не забудет. Ссылайтесь на указания сверху, пусть жалуются.

Игнатов был против допроса бывших кавалеров Вдовиной.

– Зачем бессмысленно ворошить болото, Михаил Андреевич? Среди них нет нашего преступника. Нужно искать человека, с которым Вдовина связалась недавно. Это может быть Рубич, но не остальные. Есть десяток более подходящих кандидатур, – он выразительно глянул на стопку с делами.

– Может, и так, Виктор Петрович. Не узнаем, пока не проработаем. С этой публики и начнем. Мы не рискуем насторожить противника. Он и без того насторожен – это подтвердит покойная Белла. Убита женщина, под подозрением люди, когда-то имевшие с ней отношения. Это естественно и логично, при чем тут шпион? Так что не бунтуй, организуй мне к вечеру этих людей. Адреса у тебя есть. Они как раз вернутся с работы, приведут себя в порядок. Ничего, прогуляются перед сном. Передай своим – пусть наблюдают за их реакцией в момент оповещения. Недоумение – это одно, а испуг или страх – совсем другое. Именно в такие моменты преступник может раскрыться.

Впоследствии он просматривал отчеты – ничего такого. Видимо, не там копали. Страх и испуг присутствовали, но другого рода. Попробуй не испугайся, когда в присутствии жены (или другой женщины) тебя вызывают на допрос в связи с гибелью особы, с которой ты когда-то спал!

Отказников не было, явились все – нервные, обеспокоенные, недовольные. С каждым Кольцов провел беседу.

Шаховец был статен, привлекателен для женского пола, но нервно тер пальцами подушечки ладоней. Внешне казался спокойным, но тревожно бегали глаза.

– Просим прощения за беспокойство, Алексей Германович, но мы вынуждены опросить вас в связи со смертью гражданки Вдовиной.

– Вы кто? – процедил майор. Офицерскую форму он оставил дома, прибыл на беседу в брюках и в кофте. Просмотрел бумаги, пожал плечами. В глазах было только раздражение.

– Вы знакомы с гражданкой Вдовиной?

– Глупо отрицать, – буркнул Шаховец. – Был знаком. Давно. Насколько я знаю, она мертва.

– Откуда вы это знаете?

– Издеваетесь? – вспыхнул майор. – Все Заречье об этом знает. И не только вы на меня пальцем показываете. Что происходит, можете объяснить?

– Мы расследуем обстоятельства ее смерти, Алексей Германович.

– Но я-то здесь при чем? – мужчина действительно не понимал. – Да, мне жалко эту женщину, год назад мы с ней немного общались… Связь была недолгой, мы расстались. Или вам причину объяснить? Мне не нравились некоторые нюансы ее характера, в частности, назойливость и привязчивость. Потом мы не общались, хотя, если честно, Белла несколько раз меня караулила и пыталась снова соблазнить. Не входят дважды в одну реку, понимаете? Сейчас у меня другая женщина, мы собираемся пожениться, она присутствовала в квартире, когда заявились ваши люди… К чему все это, товарищ майор? Меня подозревают, что я ее убил? Но зачем?

Переливание из пустого в порожнее продолжалось четверть часа. Шаховец ерзал, делал недовольное лицо.

– Где вы были вчера вечером?

– Да боже ты мой… Дома я был. Вторая линия, дом 4, квартира 14. В девять вечера ко мне пришла Ольга, осталась до утра, чего абсолютно не хочется стыдиться, поскольку на август мы планируем свадьбу… Перед этим я сходил в магазин, купил бутылку вина, потом находился дома. Знать бы, что такое случится, обзавелся бы алиби…

Майор Хусейнов был не таким взвинченным, натужно посмеивался. Мужчина он был видный, черноволосый, с гордым крючковатым носом, говорил по-русски без акцента, но как-то в нос.

– Вы не шутите? – он искусно изображал недоумение. – Забыл, что есть такая женщина. Нет, вчера во дворе сказали, что ее убили – пришлось вспомнить… Ай, как жаль! – Хусейнов поцокал языком. – Ну и зачем мне убивать Беллу? Вы ведь на это намекаете? А вы уверены, что ее убили? С таким-то истерическим темпераментом… Убежден, она сама – просто не подумала, что это навсегда, или переусердствовала. Бросил ее очередной воздыхатель, вот и устроила такое… Помню, как она обещала покончить с собой, если я ее брошу…

– Но вы бросили?

– Бросил. – Хусейнов передернул плечами. – Терпеть эту липкую женщину стало просто невозможно…

Просьба описать вчерашний вечер оскорбила человека до глубины души. Михаил уже чувствовал себя его кровным врагом. Из автобуса вышел, не доехав до городка, были личные дела на автобазе (обещали подточить одну запчасть). Другого автобуса не дождался, отправился пешком через лес, минут за двадцать добрался до городка. Там есть тропа, по которой ходят люди, не желающие зависеть от автобусного расписания. Все. Пришел, помылся, поиграл с сыном, завалился к телевизору. И кто докажет обратное?

Полковник Иволгин тоже приглашение не проигнорировал. Рослый, коротко стриженный, основательный, он смотрел на собеседника из-под тяжелых бровей, демонстрировал возмущение и тщательно скрывал растерянность.

– Вы сошли с ума… как вас там? – его пониженный голос напоминал глухие раскаты грома. – Вы понимаете, с кем имеете дело? Я полковник Советской армии, занимаю ответственную должность, что вы мне тут втираете про какую-то женщину? На что вы намекаете?

– На вашем месте, Федор Романович, я бы вел себя сдержаннее, – вкрадчиво отозвался Кольцов. – Я вас не знаю и меньше всего на свете хотел бы предъявлять голословные обвинения. Говорите, пожалуйста, правду. Все, что вы скажете, дальше этого кабинета не уйдет, при условии полной искренности и отсутствия состава преступления. Но если вы откажетесь сотрудничать, возникнут вопросы. Убита женщина, подозреваются все, кто имел или имеет с ней отношения. У вас такие отношения были, не надо наливаться кровью. Зачем вам неприятности, Федор Романович? Скажите правду. Вы имели интимные отношения с гражданкой Вдовиной – такое бывает. Пусть неприлично, аморально, но не противозаконно. Мы закроем глаза на то, что для встреч вы использовали служебную квартиру. Итак?

Полковник сдался. Отвел глаза в сторону, начал рассказывать. История банальная – ничего нового Кольцов не услышал. Если бы судили за супружескую неверность, половина страны не вылезала бы из тюрем. Да, эта штучка умела соблазнять. Потерял голову, как какой-то студент, вел себя недостойно. От сослуживцев свой роман тщательно скрывал, плел жене всякую чушь. Двадцать лет с ним такого не было! В постели – просто валькирия! Как устоять? Водил ее на служебную квартиру – дважды в неделю, вел себя как подпольщик, увиливающий от охранки. Но, слава богу, взялся за ум, начал остывать, совесть проснулась. Ведь семья – это главное! Ячейка общества, дети, все такое. Стал выдумывать отговорки, чтобы не встречаться с Беллой. А та, наоборот, входила в раж, становилась прилипчивой, как монтажный пластырь, подбивала Федора Романовича развестись с женой и построить новую ячейку. В противном случае обещала полковнику вывести их отношения на суд общественности. Жену, похоже, просветили «доброжелатели», но повела она себя не так, как хотелось бы Белле. Однажды Белла не пришла, потом он мельком видел ее – исцарапанную, с подбитым глазом. Жена вела себя как ни в чем не бывало, явно намекая: не поднимай вопрос, и все останется как прежде. Это устраивало. Белла ходила злая, надутая. Как-то предложила встретиться, обсудить их дела, но полковник держался, к тому же их тайную квартиру уже заняли. Все закончилось несколько месяцев назад, развеялось как дурной сон. Белла смотрела на него как на пустое место, и хоть бы что дрогнуло на ее лице. И зачем ему ее убивать?

– Рад, товарищ полковник, что разум возобладал, – похвалил Кольцов. – Вы знали, что Белла часто ездит в Речицу, навещает почтовые отделения?

Он внимательно следил за реакцией собеседника. Полковник Иволгин не менялся в лице. Возможно, сказанное Кольцовым ничего для него не значило или он приготовился к этому вопросу. Уставился злобно и раздраженно – о чем он? А майор не мог избавиться от мысли, что истина где-то рядом. Тот факт, что Белла с кем-то рассталась, не означал, что они прекратили общение. Ею ловко управляли, манипулировали, видимо, было что предложить…

– Чем занимались позавчера вечером, Федор Романович? Не закипайте, вопрос дежурный, всем задаю.

– Вы неисправимы, – полковник Иволгин скрипнул зубами. – Вернулся после работы в городок, посидел в сквере, потому что разболелась голова, зашел в универмаг, сделал остановку в офицерском кафе, выпил кружку пива – там меня, кстати, видели…

Полковник смутился. Он что-то недоговаривал, чувствовал себя не в своей тарелке. Завел очередной роман – поскольку супруга держит на голодном пайке? За этим кадром следовало понаблюдать…

Начальник инженерно-технического отдела подполковник Рубич упорно не мог понять, что он здесь делает. Почему его вызвали на беседу с представителем Главка? Хорошо сложенный, с волевым лицом, он идеально смотрелся бы на плакате «Ты сильней и крепче год от года – армия советского народа!»

Какая Вдовина? Какое убийство?

– Вы не из Главного управления, – догадался Рубич, и глаза его сузились в щелки. – Не стали бы лица вашего уровня интересоваться смертью женщин легкого поведения.

– С чего вы взяли, что гражданка Вдовина – женщина легкого поведения, если вы не были с ней знакомы?

– Потому что трое отсюда уже вышли, – буркнул подполковник и сразу поскучнел. – И такие колоритные типажи! Рискну предположить, что подобные нравятся женщинам.

– Тоже рискну предположить, – хмыкнул Кольцов, – что и вы из той же когорты. Предлагаю не ходить вокруг да около, Дмитрий Марьянович. Время позднее, пора спать. Вы были знакомы с Вдовиной, вас видели. Причем совсем недавно. Не надо юлить, говорите правду. Чего вы боитесь? За супружескую неверность к стенке не ставят.

То, что их видели только раз, да и то на задворках, Михаил предпочел не говорить. И оказался прав. Представитель армейской интеллигенции дружил с головой и выбрал меньшее из зол. На его губах застыла сардоническая усмешка – она давалась непросто. На этот раз все предстало ровно наоборот – не Белла занималась поиском мужчины, которого можно заарканить, а Рубичу требовалась женщина! Не писать же объявление в газету… Семья есть, но без детского смеха в квартире. Супруга занимает ответственную должность заместителя директора Дома культуры. А поскольку директор Лютиков Пал Палыч любит приложиться к бутылочке, то жена фактически возглавляет местный очаг культура. Дама строгих нравов, вся в делах, какой тут секс? Раньше знала, что это такое, теперь забыла. Считает, что пора прекращать в таком возрасте (38 лет) заниматься глупостями, в жизни есть много другого. И супруг это должен понимать, а не лезть с непристойными намеками. Развод чреват потерей должности – у супруги родной дядя занимает высокий пост в командовании КБВО. Приходится крутиться.

К Белле присматривался несколько дней – нашептали добрые люди, что она всегда «за». Столкнулся с ней в магазине, предложил поговорить на «пленэре». Белла не устояла перед красавцем, встречались они на природе, в лесу, дважды в кинозале на последнем ряду (если кто-то считает, что это не эффективно, то он не прав).

Однажды рискнул, привел Беллу домой в отсутствии супруги, но не понравилось, то же самое, что играть в русскую рулетку. Однажды, прикрывшись капюшоном, проник в квартиру к Белле. Тоже не понравилось. Он отметил нечто странное: Белла не заводилась, ее что-то терзало, и она тоже боялась. Посматривала в окно, прислушивалась к шуму в подъезде. Получала разрядку и охладевала к любовнику. Можно подумать, что у нее есть муж. Но мужа не было. Белла перестала «прилипать», сделалась задумчивой, пугливой. Однажды обмолвилась, что в субботу собирается съездить в Речицу, проветрить голову. Рубич предложил составить ей компанию. Белла испугалась. Во всяком случае, пожалела, что упомянула Речицу. Стала отнекиваться, придумала неубедительную причину, почему он не должен с ней ехать…

– В общем, быстро надоело, – резюмировал подполковник. – Мне плевать, что вы думаете про мораль, про семью и все такое. Мою ситуацию не назовешь семейной жизнью. Жаловаться не хочу, но и оправдываться не буду. Мы расстались тихо-мирно, по взаимному, так сказать, согласию. Я сказал, что мы больше не встретимся, она пожала плечами: мол, ладушки. Ни слез, ни истерик, даже как-то приободрилась. Это было три недели назад. С тех пор мы даже на улице не сталкивались. Жалко девчонку, но зачем мне ее убивать?

– И все же задам дежурный вопрос, Дмитрий Марьянович. Где вы были в вечер ее смерти?

– Дома, – буркнул подполковник. – Где мне еще быть? Вернулся в половине седьмого вместе со всеми. Натальи дома не было, опять допоздна работала в своем клубе. Приготовил ужин, поел, лег отдыхать. Да, сбегал в магазин за картошкой – овощной до восьми работает, – но быстро вернулся. Больше не выходил. Наталья пришла около десяти, сказала, что на улице шумно, вроде убили кого-то. Поужинала, потом сидела допоздна со своими бумагами… Почему вы так смотрите? Нет алиби – значит, виновен? Нет, вы о чем-то другом думаете, – Рубич растерялся.

«Дурак ты, подполковник, – подумал Михаил, глядя в спину уходящему подозреваемому, – жена тебе изменяет в своем ДК, а тебе этот факт даже в голову не приходит. Неплохо баба устроилась…»

Страсти в городке кипели нешуточные. Романы, измены, обманутые ожидания. Выбор досуга, мягко говоря, невелик. Ох уж эти защитники Отечества. Стало неприятно – словно самого окунули во все это.

Глава одиннадцатая

В субботу на въезде в часть произошло громкое ЧП. Ничего подобного еще не случалось. Погода безнадежно испортилась, с раннего утра хлестал дождь, лил, не переставая. Небо потемнело, низкие тучи плыли прямо над головой. Иногда дождь стихал, затем разражался с новой силой. Потоки воды текли по обочинам, затопили водоотводные канавы.

Запрет на выезд из части продолжал работать. Но желающих и не было. Непогода притушила недовольство. Съежились деревья и кустарники, пропали люди. На КПП под навесом мялся часовой в брезентовой накидке с капюшоном. Автомат пришлось спрятать под накидку – благодаря чему на спине вырос горб. Похолодало – солдат переминался с ноги на ногу, прятал руки в рукава. Проверки в этот час он мог не опасаться.

По трассе к КПП подъехала машина – что-то невзрачное, вроде «Жигулей» второй модели, – остановилась метрах в тридцати от шлагбаума. Дальний свет фар слепил часовому глаза. Из машины проорали что-то оскорбительное в адрес лично этого бойца и всей Советской армии в целом. Событие исключительное, в Белоруссии, где в годы войны погиб каждый четвертый, солдат любили.

Часовой не реагировал. Машина подъехала ближе, человек, сидящий рядом с водителем, высунул голову. Он продолжал орать – матерно, обидно. Мол, вертел он на приборе всю вашу долбаную армию, в которой одни чмошники и тому подобное.

Националистические традиции были характерны лишь для западных областей – да и от тех очистились еще в сороковые, физически уничтожив белорусских «бандеровцев». Но иногда кое-что еще всплывало.

Солдат сделал вид, что снимает автомат с плеча, но брань из машины не утихала, наоборот, стала двухголосой. Боец вышел из-под навеса, чтобы шугануть хулиганов, в этот момент грохнул выстрел! Стреляли для острастки (как-то уж чересчур – на поражение). Но выглядело все по-настоящему.

Часовой отскочил под навес, стал неловко стаскивать автомат – запутался в накидке. Снова прогремели выстрелы. Стреляли из берданок, тратя время на перезарядку. Машина медленно отъезжала задним ходом. Пуля попала в закрытый шлагбаум, срикошетила, разнесла стекло в караульной будке.

Часовой присел на корточки, трясущимися пальцами снял оружие с предохранителя. Распахнулась дверь, выскочила бодрствующая, а за ней и отдыхающая смена. Многие не успели натянуть накидки, бежали рассупоненные, но с автоматами наперевес. За их спинами разорялся начкар:

– Рассыпаться, взять нарушителей! Стрелять в воздух!

Водитель «Жигулей» прибавил скорость – машина пятилась рывками, виляла. Незнакомцы продолжали стрелять. Легковушка притормозила, в трансмиссии что-то хрустнуло. Стрельба оборвалась. Караульные бросились к машине, самозабвенно паля в воздух. Часовой, поколебавшись, присоединился к ним – сбросил накидку, сдернул с плеча автомат.

До машины оставалось метров десять, когда она опять пришла в движение – рванула задним ходом. Бойцы бежали за ней с негодующими криками. Начальник караула так и не рискнул отдать команду стрелять на поражение. Все свободные от дежурства караульные бежали по дороге. Никому не пришло в голову, что их просто выманивают!

Дождь стоял стеной, видимость была паршивой. Бойцы отдалялись от КПП. Водитель выжал газ – машина сделала вираж, он переключил передачу, до упора вывернул баранку. «Жигули» едва не свалились в водосток, но кое-как удержались на дороге, стали стремительно удаляться.

– Огонь по колесам! – кричал начкар.

Солдаты беспорядочно стреляли, разбилось заднее стекло, пули покорежили бампер, то место, где должен крепиться регистрационный знак (его не было). По колесам никто не попал – и немудрено в таких условиях. «Жигули» улепетывали на полной скорости, водитель сильно рисковал так гнать на скользкой дороге. Но, видимо, родился в рубашке…

Никто не видел, как в это время со стороны части через шлагбаум проскочил человек. Очередное размытое пятно. Он был закутан во что-то влагонепроницаемое, голову закрывал капюшон. На КПП никого не было, все события происходили дальше. Незнакомец пробежал, пригибаясь, несколько метров по дороге, свернул к обочине, присел, чтобы перепрыгнуть через залитый водой водосток. Могло получиться – до густого подлеска оставалось метров десять. В этом лесу – ни колючей проволоки, ни опасной топи – все осталось сзади. Можно двигаться лесом, выйти на дорогу – и весь мир у твоих ног…

Но злоумышленнику не повезло. Нога поплыла, и он съехал в канаву. Извернулся, упав на корточки, стал выбираться на ровный участок, используя все четыре конечности. Снова собрался прыгать, но тут его заметили!

Начальник караула бежал последним, обернулся по воле случая, засек серое пятно в мутной хмари. Лейтенант был остроглазый, да, собственно, и не дурак, учился на своих же ошибках. Догадался, что означало это представление. Крикнул поставленным голосом:

– Прекратить стрельбу! Все за мной! – и помчался олимпийскими прыжками обратно по дороге.

Незнакомец запаниковал. Оружия у него не было, быть схваченным не хотелось. Он понял, что не успеет добраться до леса, выбежал на дорогу и бросился обратно к шлагбауму.

– Стоять! – кричал начкар. – Стрелять буду!

И действительно выхватил пистолет из кобуры и дважды выстрелил в воздух. Но это не впечатлило незнакомца. Согнувшись, он пролез под шлагбаумом, побежал дальше по той же дороге. Он уже находился в части!

Когда начкар перебежал КПП, тот уже свернул к правой обочине, перепрыгнул через канаву – на этот раз удачно – и метнулся к опушке. Местность была перепахана, все в воде, в грязи, но страх быть схваченным гнал. Он оступился лишь раз – у самой кромки леса, повалился и все же кое-как закатился под кусты.

Лейтенант был не рохля, помчался за ним, но нога провалилась – и вместо того, чтобы красиво перелететь канаву, он чуть не утонул в ней. В итоге все же выбрался – грязный, злой, подобрал выпавший пистолет. Его обгоняли солдаты караула, добежали до леса, нырнули под деревья. Но догнать нарушителя не смогли – у того была протоптана тропа. Солдаты завязли, уперлись в залежи бурелома.

Ругался громче всех разводящий сержант, которому так и не удалось отличиться перед дембелем. Злоумышленник ушел, преследовать его не было смысла.

Начальник караула побежал на КПП, дозвонился до штаба части. Дежурный по штабу принял сообщение, выслал тревожный наряд навстречу предполагаемому преступнику. Но зона поисков оказалась слишком обширной – к жилому городку примыкали гектары леса. Кого искать, никто не знал.

Пока известие дошло до Кольцова, прошла уйма времени. Михаил находился в квартире, подчиненные должны были дежурить на КПП, но именно в этот час их там не оказалось. Вишневский вернулся в городок, Швец еще не заступил, ждал (с разрешения майора), пока окончится дождь. Ничего подобного никто не ожидал. Время бездарно упустили, незнакомец давно пробрался в городок, вернулся домой, сейчас греет кости и пьет чай с клубничным вареньем…

Начальник караула лейтенант Востриков победно рапортовал:

– Караул задачу выполнил, нарушителя из части не выпустили.

– Один – один, – невесело резюмировал Вишневский, – преступника не поймали, но и не дали ему уйти. Товарищ майор, мы на верном пути – аллилуйя, как говорится. «Крот» почуял угрозу и хочет сделать ноги. Теперь нужно постараться, чтобы он не вырвался.

Каким, интересно, образом? «Крот» действительно чувствовал удавку на шее, призвал каких-то ребят со стороны, чтобы те отвлекли внимание караула. Ребята постарались, увели караульных, но хвала лейтенанту Вострикову, разглядевшему сквозь туман мутное пятно.

Не стоило выяснять, что за ребята были и как с ними связался преступник – от лишних персонажей только голова распухнет. «Крот» в отчаянии, ему нужно непременно покинуть часть. Пройти через периметр теоретически возможно (пусть звенит, пока прибегут солдаты, он будет уже далеко), но куда дальше? Непроходимые чащи, коварные болота, в одиночку он точно завязнет и сгинет – значит, местность не знает. Тропа «самовольщиков» на Володарку? Он может не знать о ней, а если и знает, то – дело рискованное. На тропе могут ждать, и, кстати, ждут.

Подспудная мысль не давала покоя. Почему преступник чувствует угрозу? Он один из полутора сотен знает, что к нему подбираются. Если затаится, могут подбираться годами и потерпят фиаско. Допрашивали только четверых – в связи со смертью Вдовиной. Он – один из этой четверки? Эти люди имели интим с Беллой. По идее они вне подозрений, нужно искать того, с кем крутила Белла в последнее время. Или подводит теория? Суха, а древо жизни пышно зеленеет? Что мешает Белле вновь крутить с одним из бывших, и держит она, по его требованию, это в тайне? Возможно, и не любовная связь, а деловая – оба имеют с нее барыш?

Тема была интересной. Рождался резонный вопрос: озаботился ли преступник алиби на случай неудачи с прорывом? Он же не был уверен, что добьется своего? Умный человек должен озаботиться.

Эта четверка вызывала живой интерес. Их лица в порядке живой очереди вставали перед глазами. Майор Шаховец, майор Хусейнов, подполковник Рубич, полковник Иволгин… Видные, самоуверенные, члены КПСС, грамотные специалисты в своих областях. Смерть Вдовиной их напугала, кто-то боится, что вскроется тайна интима, кому-то, как кость в горле, причастность к делу об убийстве. Как удобно прикрыть этой боязнью страх быть расстрелянным за измену Родине…

Выстрелы в городке не слышали. Буйствовала стихия, гуща леса глушила звуки. Да и акустика в районе имела причудливый характер. Глухие зоны – например, из городка не слышно, как шумит автобаза, хотя по прямой она почти рядом. А если и слышали выстрелы, то списали на учения, о которых намекало командование части.

Дождь к обеду пошел на спад, в воздухе повисло марево. Задача предстояла деликатная, спорная. Рядовые граждане могли помочь – даже в непогоду у людей есть глаза. Работали подчиненные Игнатова, знакомые с местными реалиями. Приказ был недвусмысленный: фигурантов не нервировать! Проявлять смекалку, привлечь соседей. Субботний день, все дома – на работу не надо, за бортом проливной дождь.

Информация стала появляться лишь к вечеру. Все фигуранты были в городке. Шаховец всю первую половину дня просидел дома (якобы). Никто не видел, чтобы он уходил (хотя никто и не смотрел). Невеста, с которой он решил связать свою дальнейшую жизнь, в этот день была у себя, возилась по хозяйству, и только к вечеру побежала к жениху. Проверить алиби было невозможно, в подъезде с ним никто не сталкивался. В окна соседи видели пробегающие закутанные фигуры, но это мог быть кто угодно.

Майор Хусейнов в одиннадцать утра вышел на пробежку – отправился на местный стадион позади ДК. Кольцов не поверил своим ушам. Но нет, все верно, Хусейнов поддерживал форму и всегда в выходные наматывал круги по полю. Что нам снег, что нам зной? Ключевое слово – всегда. Дождик не помеха, одет как надо, а здоровья столько, что можно с соседями поделиться. Люди видели, как он выбежал в стихию в спортивном костюме, и в нем же вернулся минут через сорок. Вбежал в подъезд, поднялся на свой этаж. Время удивительно совпадало. На стадионе его никто не видел – да там никого и не было. Все необходимое для побега он мог держать в укромном месте, а после неудачной попытки вырваться на свободу спрятал обратно в тайник.

Семейство Иволгиных пригласили в гости соседи с первого этажа. Многодетный подполковник Якушев – троюродный брат его супруги – праздновал день рождения. Иволгин сослался на простуду – зачем заражать хороших людей? Остался дома. Он и вправду внезапно прихворал. Жена с детьми ушли в гости. Отряд не заметил потери бойца – две семьи хорошо провели время, дети играли в свои игры. Хорошо ли провел время Иволгин, история умалчивает, но два часа он находился без присмотра, ничто не мешало ему совершить пробежку до КПП, а потом вернуться несолоно хлебавши.

Дмитрий Марьянович Рубич также находился один дома. Супруга с раннего утра убежала в ДК, где появились срочные дела, вернулась только к обеду. Сильный дождь супругу не смутил – очевидно, дела были очень срочные. И этот тип практически полдня находился дома и мог делать все, что заблагорассудится! К тому же проживал он на первом этаже, под окнами – заросли дикой акации, можно выбраться из окна, если не хочешь светиться в подъезде, а потом вернуться тем же способом…

– Потрясающе, – резюмировал Кольцов. – От чего ушли, к тому и вернулись. Хорошо же нам подгадила эта непогода…

Как выглядел злоумышленник, караульные не заметили. Ростом выше среднего, бесформенный балахон, под которым можно спрятать даже «пивной» живот. Это ни о чем не говорило, среди подозреваемых не было ни одного карлика.

К вечеру дождь пошел на убыль. Михаил приказал собрать команду опытных солдат и еще раз пройти по следам злоумышленника – от места, где он свернул в лес, до выхода к городку. Он наверняка падал, что-то терял, рвал одежду. Да и где он, собственно, вышел из леса?

Неудачи продолжали преследовать. Затишье оказалось обманчивым. В шесть часов вечера разразился страшный ливень, продолжался он до темноты, и поиски в лесу вылились в поиски крыши над головой…

Наутро неожиданный поворот в деле окончательно сбил с толку. Люди Игнатова работали, невзирая на красный день календаря. Стихия ушла на юг, к Чернобыльской атомной станции, находящейся на территории УССР.

С раннего утра светило солнце. Дома не сиделось, Михаил нагрянул в штаб. Майор Игнатов склонился над подробной картой местности, что-то мерил циркулем, прикладывал его к огрызку ученической линейки, что-то беззвучно шептал.

– Ага, – сказал он вместо приветствия, – как раз собирался посылать за тобой нарочного. Приходят интересные данные от наших людей из Василевичей. Смотри сюда. Василевичи – это вот здесь, – он ткнул острием циркуля в точку на карте южнее Заречного, – это единственный более-менее значимый населенный пункт к югу от нас. Есть еще деревня Шкварки, но о ней позже.

Из Василевичей сообщили о прибытии в поселок трех неизвестных лиц. Это нормально, район частично закрыт, все, что происходит, мы контролируем. Местные органы милиции обязаны сообщать в Речицу, а оттуда – нам. «Телефон» выходит испорченный, но работает. Мужчины средних лет, одеты по-походному, с рюкзаками. Прибыли в поселок на машине «УАЗ», особо не скрываясь, поставили автомобиль у сельпо на северной околице. Бдительные сельчане сообщили в милицию, но пока те решали, что делать, пока добрались до места… В общем, пришли к закрытой машине.

По словам очевидцев, троица прошла пешком краем озера и растворилась в лесу. Вот здесь. – Игнатов с силой надавил иглой, карта порвалась. – Милиционеры дошли до леса, постояли, почесали репы и вернулись в участок. Закона такого нет, чтобы незнакомым лицам не ходить в лес. Но обо всех подобных случаях следует сообщать. Но ребята сообщили.

Кто такие? Для грибников и ягодников вроде рано. Рыбаки ходят с удочками, а у тех только рюкзаки. Да и негде там особо рыбачить. Через час позвонили в Шкварки – это вот здесь. Местечко глухое, десять домов, но есть участковый и даже телефон. Местные видели, как троица проследовала мимо Шкварок. В деревню не заходили, прикрылись плетнем – и в лес. Участковый прибежал, но ситуация, как в Василевичах, – постоял, прождал зря. А теперь смотри, майор, они вошли в лес вот здесь, движутся в северном направлении – вполне целеустремленно. Между ними и нами нет ничего – ни деревень, ни санаториев, ни даже речушки завалящей. Сплошная непроходимая глушь. Но при наличии проводника эта глушь становится проходимой. Сообщение из Шкварок поступило пятнадцать минут назад. То есть вот этот лесной массив они только начали покорять. Давай погадаем – куда они идут?

– К нам, черт возьми… – голос предательски сел. Михаил вонзился взглядом в карту. – Как долго они будут идти?

– Учитывая характер местности, несколько часов. Пять, шесть… точно не скажу. Допустим, они идут сюда. – Игнатов поднял голову: – Есть мысли, зачем?

– Подожди, их приметы кто-нибудь засек?

– Без подробностей. Крепкие мужчины среднего возраста. Двое – кряжистые, небритые, похожи на местных. Третий – тоже не дохлый, но какой-то другой, еще очки носит.

– Понятно… – где-то в глубинах мозга начинался нетерпеливый зуд. – Мысли такие. Идут к нам, больше некуда. На территорию части не полезут, не полные же идиоты. Станут бельмом на глазу и быстро спалятся. Идут к нашему «кроту». Встретятся у периметра. Первый вариант: что-то заберут, и мы даже догадываемся что. Второй: выведут «крота» на большую землю. Сам он не справится, а терять ценного агента иностранцам не хочется. Склоняюсь ко второму варианту. Он, кстати, сочетается с первым – «крот» будет не пустой. Вчера на КПП он тоже был не пустой, но пришлось вернуться с секретными материалами.

– Устроим засаду изнутри? – предложил Игнатов.

– Плохая идея, – возразил Михаил. – Периметр протяженный, мы не знаем, где они подойдут. Не так уж много сил в нашем распоряжении. Эх, проследить бы за ними, да так, чтобы не заметили… Есть идеи, Виктор Петрович? Довести до периметра и одним ударом убить двух зайцев – возьмем и «крота», и этих ребят с поличным.

– За двумя зайцами погонишься… – начал было Игнатов.

– …давай без народных мудростей, – отрезал Кольцов, – другого выхода нет. Не сидеть же в неведении.

– Подожди… – Игнатов снова склонился над картой, задумался. – Какой-то конкретной тропы на их пути нет, места нехоженые. Но есть заимка, заброшенная сторожка лесника, так сказать… Примерно в двух километрах от части. К ней точно есть тропа, вот отсюда, с запада, по крайней мере, была, когда несколько лет назад мы участвовали в учениях… Сторожка нежилая, тропа быльем поросла, но, думаю, можно пройти… Допускаем, что очкарика ведут знатоки здешних мест. Про сторожку они знают. Им потребуется отдых перед последним рывком. В сыром лесу особо не поваляешься…

– Понял твою мысль, Петрович. Соображай быстрее. Сколько нужно времени этой троице, чтобы дойти до сторожки? И сколько времени нужно нам – если выступим через полчаса?

– Мы прибудем раньше, если постараемся… – Игнатов до боли кусал губы. – Эти трое быстро идти не могут, они уже устали, ползут как черепахи… Да и куда им спешить? Если мы домчимся на машине до Павловки, возьмем с собой знающего местного следопыта… Сопли жевать не будем – имеем все шансы их опередить.

– Так чего же мы сидим?

Это был впечатляющий марш-бросок. Обстановка менялась стремительно. «Студенческая» штормовка из плотной дерюги, резиновые сапоги с высокими голенищами, ясное видение цели… Сомнения остались за бортом. Троица шагает именно в часть!

Михаил трясся вместе со всеми в грузовом «Урале», заставлял себя успокоиться. Могло не срастись, но попытка – не пытка. Он сидел в глубине затянутого тентом кузова, перед глазами покачивались равнодушные лица солдат. Отобрали четверых старослужащих – степенных, неспешных, но опытных и способных при необходимости показать кузькину мать. У заднего борта сидели плечистый белобрысый сержант и майор Игнатов, решивший размять старые кости. От большого числа людей Кольцов отказался – незачем толкаться в лесу.

Швец и Вишневский получили не менее ответственное задание: следить за фигурантами внутри части. Как только кто-то из них начнет выдвижение к периметру, все станет ясно, задача упростится.

Машина неслась на полной скорости, не доезжая до Речицы, съехала с дороги, и началась трясучка по разбитой грунтовке. Мелькали деревья, проплыл неказистый пруд. Потянулись разбитые амбары, крыши изб, покрытые соломой. Прохромала пожилая женщина, помахала костлявой рукой сержанту. Тот не остался в долгу – тоже помахал.

Деревушка была крохотной – несколько дворов. Водитель сделал остановку, перевалился через задний борт Игнатов. Солдаты зашевелились.

– Курим, товарищ майор? – поинтересовался крепыш в сдвинутой на затылок пилотке. Кольцов пожал плечами – он давно перестал ориентироваться.

– Успеете обкуриться, – буркнул сержант, – идут уже.

Такое ощущение, что местный следопыт их ждал. Игнатов подсадил пожилого морщинистого мужика в расстегнутой фуфайке. Тот посмотрел на воинство с любопытством, втиснулся на свободное место. Запрыгнул Игнатов, тронулись.

– Что, дядя, партизанил, поди, в этих лесах? – спросил осанистый ефрейтор со щеточкой усов под носом.

– Партизанил, сынок, – крякнул дед. – Мы фрицев в этих лесах штабелями укладывали. Заимка та, к которой вы идете, несколько раз из рук в руки переходила…

– Так вот откуда анекдот про сторожку лесника, – засмеялся боец. – А что, мужики, где-то лев – царь природы, а у нас – лесник.

Посмеяться не дали – началась тряска. Пассажиры вцепились в выступающие части кузова, стало не до смеха.

– Товарищи майоры, может, лучше пешком? – простонал отбивший мягкое место ефрейтор. – Воздухом подышим, хоть живые останемся… А то брательники в Куйбышеве со смеха подавятся, когда узнают, отчего я в армии помер…

Игнатов снисходительно помалкивал, прятал усмешку. С «дедами» все понятно, им бы до осеннего приказа дожить и – по домам с чувством выполненного священного долга.

Тряслись минут десять, «фронтовой» проселок уперся в осиновую чащу, дальше проехать было невозможно.

– К машине! – бросил Игнатов. – Строиться для инструктажа.

Постановка задачи прошла быстро. Бойцы соображали, как надо, схватывали на лету.

Потом поперлись через лес – словно нож вошел в растаявшее масло. Впереди семенил проводник – чересчур проворный для своих лет, хотя и отдувался часто. Улыбка цвела на морщинистом лице – попал в родную стихию.

Пот катился градом. Михаил старался не отставать, смотрел на широкую солдатскую спину. Боец иногда озирался, снисходительно поглядывал, мол, полезно для этих москвичей…

Группа углублялась в лес, перебиралась через упавшие деревья, несколько раз спускалась в овраги, пересекла журчащий ручей. Дальше заросли уплотнялись, приходилось пробиваться как через джунгли.

– Что, Сергеич, много изменилось в этих лесах за сорок-то лет, а? – спрашивал запыхавшийся Игнатов.

– Люди изменились, – бурчал в ответ проводник, – а больше ничего. Скоро придем, будьте наготове…

В извилистой лощине сделали привал. Сидели на коленях, приводили в порядок дыхательную систему.

– Там заимка, – показал пальцем вспотевший Сергеич. – Метров полтораста, не больше. А в этом овраге мы, помню, фрицев ждали. Их один подонок должен был к сторожке вывести, чтобы нам дорогу отрезать. Но мы их раскусили, положили человек восемь и этого подонка вместе с ними. Остальные отступили вон туда, да нечаянно в болоте утопли. Оно такое – вроде полянки, цветочки, и не поймешь, что это болото.

– Сергеич, а ну-ка поподробнее, – насторожился сержант. – А то кто тебя знает, вспомнишь сейчас свою боевую молодость, заведешь, как Сусанин…

– Ладно, хватит болтать, – перебил Кольцов, глянул на часы. Время вроде терпело. – Дальше только ползком. Подбираемся на пятьдесят метров, ждем, не встаем. Без команды не шевелиться. Придут трое, надеюсь, без оружия. Брать в крайнем случае – только если засекут. Если нет – тихо сопровождаем. Нет бестолковых?

– Никак нет, товарищ майор, – отозвался сержант. – Мы толковые. Задачу поняли. Разрешите выполнять?

Проводника поблагодарили, пожелали всяческих благ и отправили домой. Мужик обиделся, побрел, озираясь.

Ползли по парам, стараясь не шуметь, не тревожить лес. Земля была сырая, солдаты кряхтели, глухо выражались. Лес на этом участке сильно сгустился. Ветки осин, усыпанные листьями, закрывали обзор.

– Окапываемся, – пошутил кто-то.

Сторожка – полуразвалившаяся бревенчатая сараюшка с выбитыми стеклами – находилась на сухом пригорке. У дома – навес, что-то вроде лавочки. Бурьян активно прорастал сквозь половицы крыльца. Дверь, сбитая из горбыля, была закрыта, но заметно перекошена. Сторожка не подавала признаков жизни.

Михаил улегся за деревом, засунул под себя ветки, чтобы не холодило от земли. Подполз Игнатов, перепачканный мхом, примостился рядом. Несколько минут пребывали в молчании, всматривались. Бойцы рассредоточились по кругу, тоже затихли.

– Ну, и как оно, в «поле», Виктор Петрович? – Михаил покосился на соседа.

– Тебе такой же вопрос, Михаил Андреевич. Сидишь в своей столице, в кабинетах, если куда и выходишь, то только на проспект… Наслаждаешься, поди, близостью к природе?

– Не то слово, Виктор Петрович, просто весь вывалялся в этой вашей природе… Все отлично, будем ждать. Не могла наша троица уже пройти?

– Не думаю, они же не реактивные… Другой дорогой теоретически могли воспользоваться, вот тогда будет весело. Но тоже сомневаюсь. Бывалый люд осведомлен про эту сторожку, она удобно расположена, зачем проходить мимо? Так что набираемся терпения, ждем.

Ждали долго – какие только мысли в голову не приходили. Оживали комары, мерзко звенели, впивались в кожу. Муравьи и прочие букашки не проползали мимо. Оставалось ухмыляться – увидела бы его в таком виде жена, схватилась бы за голову: и куда подевалось его «фирменное» чистоплюйство?

Медленно текли минуты. Лезли предательские мысли: может, вправду уже прошли, а Игнатов ошибся в своих расчетах. Отправились в другую сторону – и вообще эти люди не имеют отношения к «кроту»? Или засекли посторонних вблизи сторожки, решили не искушать судьбу, повернули обратно?..

Дрогнули ветки лещины справа по курсу. Вышел плотный мужчина в штормовке, обвел пространство тяжелым взглядом. Не выявил ничего подозрительного, двинулся к избушке. Снова отогнулись ветки, показался второй – повыше, жилистый, но из той же породы. Поводил глазами, пристроился за товарищем.

Эти двое не казались уставшими. С третьим было сложнее. Мужчина лет сорока, с вытянутым холеным лицом, в очках с резинкой, охватывающей затылок – что смотрелось карикатурно. Он был неплохо сбит, но сильно умотался. Все происходящее было не его видом спорта. Штормовка расстегнута, на плече болтался полупустой рюкзачок. Он еле тащился на подгибающихся ногах.

Первые двое подошли к сторожке, насмешливо посмотрели на третьего. Но от комментариев воздержались. Очкарик вошел в строение, там что-то заскрипело, раздался душераздирающий стон. Похоже, рухнул на первую же попавшуюся горизонталь. Остальные в сторожку не заходили. Один заглянул внутрь, обернулся к товарищу, бросил что-то насмешливое. Ухмыляясь, они присели на подобие лавочки под навесом, достали сигареты без фильтра.

– Иностранец, что ли? – зачарованно прошептал Игнатов. – Ну, тот, четырехглазый? Рожа уж совсем не наша.

– А что тебя удивляет? К объекту вроде вашего иностранцы липнут, как мухи к сахару. Просто обычно их не видно, а сегодня нам представилась счастливая возможность.

– Да уж, счастья полные штаны… Может, возьмем их? Чего ждать?

– Не узнаю тебя, Виктор Петрович, где твоя рассудительность? Долго терпели, потерпим еще. Доведем их до периметра, посмотрим, что будут делать. Не срастется – возьмем.

– Ладно, – проворчал Игнатов, – мы люди советские, и не такое выдерживали. Будем ждать до вечера, пока очкарик выспится. А то притомился, бедняга, через чащу топать…

– Не психуй, Петрович, долго не проваляется. А уснет – свои поднимут. Им еще назад возвращаться, не могут не понимать.

Двое на лавочке докурили, тоже немного вздремнули. В рядах залегших военнослужащих назревал глухой ропот.

Рослый вздрогнул, посмотрел на часы. Оба засобирались. Крепыш распахнул дверь, что-то бросил внутрь. Его послали – на чистом королевском, в котором товарищ был не бельмеса, иначе бы обиделся. Появился заспанный очкарик, потянулся, размял кости. Чувство долга звало в дорогу.

Колонна из трех человек снова втянулась в лес.

Михаил выжидал, пока затихнет хруст веток. Прошла минута. Майор привстал – взгляды подчиненных устремились на него.

– Сержант, двух самых ловких отправляй вперед. Пусть висят на хвосте, но не приближаются. Чуть что, давайте знак.

– Ясно, товарищ майор. Рядовой Бобров, ефрейтор Латышевский, уяснили задачу? Выполнять.

Это были непростые минуты. Пот катился градом. Пятеро передвигались по пересеченной местности с черепашьей скоростью, аккуратно перебирались через препятствия. Двое ушли в авангард. Каждый шаг приходилось выверять, чтобы ничего не хрустнуло, не выстрелила ветка из-под ноги. В таком режиме двигались не меньше часа, ползли, как тяжелораненые. Сержант Рябинин перемещался, как цапля, задирая ноги. Остальные старались ступать след в след за ним.

Справа, в просвете, что-то блеснуло – еще одна коварная топь, «замаскированная» под полянку? Внезапно встали: прямо по курсу появился ефрейтор Латышевский, прижал палец к губам, стал яростно сигнализировать, что впереди что-то происходит.

Путешествие подходило к концу. Впереди был периметр – колючая проволока, натянутая между бетонными столбиками, датчики, встроенные в электрическую цепь. С обратной стороны тянулась дорожка – по ней периодически проходили часовые, ей пользовались ремонтники, обслуживающие периметр. Током колючая проволока не била – век гуманности на дворе, но шум при прорыве учинялся знатный, особенно громко звенело в караульном помещении.

Солдаты попрятались за деревьями и бугорками, охватили место действия с трех сторон. За деревьями в нескольких метрах от периметра копошились люди. Ограждение тянули по сравнительно открытым участкам, спиливали ветки деревьев, чтобы случайно не замкнуло провода. И все же ложных срабатываний хватало, в тревожные группы набирали физически крепких парней, умеющих хорошо бегать.

Разглядеть, что там происходит, пока не удавалось. Кольцо сжималось, подползали все ближе. За колючей проволокой проходил открытый участок, дальше начинались дебри. Жилой городок был дальше, примерно в километре.

Приглушенно говорили люди. Двое стянули рюкзаки, сидели на корточках, что-то раскладывали. Очкастый находился в сторонке, отдыхал. Стащил с головы кепку, достал платок, промокнул крупную залысину, разделяющую пополам короткий волосяной покров. Потом подошел к колючей проволоке, но браться за нее не стал, всматривался, потом тоже присел на корточки. Такое ощущение, будто он с кем-то разговаривал…

Не помогла хваленая «дедовская» подготовка! Хрустнула ветка под коленом старослужащего – эдак громко, недвусмысленно! Глухо выругался сержант Рябинин: какого хрена?! Виновник повалился в траву, застыл, в ужасе вращая глазами. Вдруг пронесет?

Не пронесло. Вскочили мужики, сидевшие на корточках, стали озираться вокруг. Отшатнулся от колючки очкарик, застыл, стал медленно поворачиваться. Разбойничий свист огласил участок леса. Сигнал тревоги! Дрогнули кусты на обратной стороне ограждения. Там действительно кто-то был!

Застонал в отчаянии Игнатов, треснул кулаком по стволу осины. Острое разочарование впилось в горло.

– Ни с места! – проорал Кольцов. – Вы окружены!

Солдаты поднялись, двинулись вперед. Мужики заметались – рослый и кряжистый. Участники группы захвата перешли на бег. Матюкнулся ефрейтор Латышевский – ногу защемило в скрещенных корягах – повалился в груду бурелома. Но остальные шли, замыкая полукруг. Смертельно побледнел щетинистый рослый тип, метнулся вдоль колючки. Сержант подставил ногу, мужик споткнулся, покатился кубарем. Но быстро вскочил, вскинул руки со скрюченными пальцами, словно собрался расцарапать сержанту лицо, оскалился. Удар прикладом пришелся в челюсть – не из тех, что сокрушают кость, но чувствительный. Злоумышленник схватился за поврежденное место, рухнул на колени. Тут же над ним оказались двое с автоматами.

Кряжистый бросился в обратную сторону. На пути оказался Игнатов, решил размяться. Мужик отбросил его – словно несущийся «КамАЗ» маленькую легковушку. И все же майор схватил его за ногу. Субъект поехал юзом, запутались ноги.

Злость кипела в груди. Михаил метнулся наперерез, врезал лазутчику в глаз. Тот отшатнулся, ударился о бетонный столбик, скрипя зубами, сполз на землю. Подбежали двое, схватили его за шиворот, подняли пинками.

– Виктор Петрович, ты в порядке? – крикнул Кольцов.

– Да ладно, подумаешь, упал… – сконфуженно буркнул Игнатов, ворочаясь в траве. – Что-то староват я становлюсь для этого дела…

– В спортзал ходи, – оскалился Михаил, – а чуть зима – сразу на лыжи.

Больше никто не сопротивлялся. Нарушителей бросили на землю, скрутили руки ремнями. Они злобно пыхтели, отворачивались. Очкарик смирно стоял, удивленно хлопал глазами. Он робко улыбался, держал руки на виду. Бить иностранца Кольцов не стал – тот не выказывал враждебных намерений. Поколебался, поднял руки, мол, сдаюсь.

– Послушайте, мне очень жаль… – забормотал он с акцентом. – Я не понимаю, что происходит, очевидно, мы заблудились… Уверяю вас, это досадное недоразумение…

– Разумеется, – кивнул Кольцов, – мы так и подумали. Представьтесь, пожалуйста. Документы предъявите, если имеются.

– Да-да, конечно. – Задержанный был сама любезность, он судорожно полез в карман, стал вытаскивать бумаги, заграничный паспорт. – Мое имя Томас Беллингтон, я американец, работаю в консульстве Соединенных Штатов, расположенном в городе Минске… Мы не сделали ничего плохого, мы просто немного заблудились, шли по лесу, и вдруг такое…

– Запретная зона – о чем вы, понятно, не знали, – кивнул Михаил. – Можно выслушать вашу версию событий, мистер Беллингтон? Или мне самому рассказать? Вы с друзьями решили съездить отдохнуть. Скажем, на рыбалку. Ближе Гомельской области ничего не нашлось, но ладно. Оставили в Василевичах машину, дальше пошли пешком, видимо, искали подходящую речушку. Но так и не нашли, потеряли полдня. Уперлись в колючую проволоку, очень расстроились…

– Да-да, именно так все и было, – обрадовался иностранец. – Мы уже хотели возвращаться… Послушайте, а вы кто?

– Комитет государственной безопасности СССР, майор Кольцов.

– Ох, как нехорошо… – зацокал языком Беллингтон. – Нам так жаль, мы дико извиняемся… Но мы действительно не сделали ничего противозаконного. Разве мы не можем ходить по лесам?

– Просто не успели, суки… – процедил Игнатов. – Дай ты ему в рожу, майор, хоть душу отведем.

– Пожалуйста, не надо бить, – испугался иностранец. – Я гражданин другой страны, дипломат, я не сделал ничего криминального…

Он вел себя чертовски умно: не хамил, не грубил, не грозил сокрушающими санкциями в адрес советского правительства. Был подчеркнуто доброжелателен, готовый осознать свои ошибки. Ирония и злорадство в его словах практически не звучали. Господин уверенно играл в дурачка. Все было ясно как божий день, и Беллингтон прекрасно понимал, что майору все ясно, но правила игры никто не отменял. С тихим ужасом Кольцов начал осознавать, что снова упирается в тупик.

Беллингтон что-то вкрадчиво бормотал. Кривился Игнатов, угрюмо молчали солдаты. Переминался с покаянным видом виновник несчастья – плечистый рядовой с курносым носом – прятал глаза.

– Мухин, какого хрена? – процедил сержант. – Ясно было сказано – ползти бесшумно.

– Да черт его знает, Серега, как это вышло, – оправдывался боец. – Вроде не шумел, ума не приложу, откуда эта хворостина взялась… Но все же нормально, а? – он заискивающе посмотрел в глаза Кольцову. – Взяли же супостатов, что еще надо?

– А в самом деле, товарищ майор, взяли же? – начал заступаться за земляка сержант. – Вот они, как живые, никуда не денутся. Мухин, конечно, получит, но такое ведь с каждым может случиться?

Михаил раздраженно отмахнулся, отошел к колючке, вынул рацию. Расстояние до городка было символическим. Швец отозвался, голос звучал чисто.

– «Крот» был здесь, – глухо произнес Кольцов. – Еще минуту назад он был здесь, а теперь сбежал. Вы засекли его?

– Где «здесь», товарищ майор? – не понял сотрудник. – Где вы находитесь? Мы уже обегали весь городок и прочесали всю зону. Эта колючка тянется на много километров. Где вы?

Все было ясно. Снова жирное фиаско. Усилилось желание врезать кулаком промеж американских очков. Беллингтон был в своем амплуа, смотрел чуть ли не с преданностью дворняжки, хлопал глазами.

Игнатов высыпал на землю содержимое рюкзака. Там действительно были снасти – намотанные на деревяшку лески с крючками и грузилами. В жестяной банке – поплавки, запасные крючки, пара блесен. Содержимое второго рюкзака было интереснее. Резинотканые перчатки электромонтажника, кусачки с изолированными рукоятками, мотки проволоки, короткая саперная лопатка. Все для того, чтобы сделать брешь в ограждении и, по возможности, не поднять тревогу.

– Что это, мистер Беллингтон? – спросил Кольцов.

Иностранец с искренним недоумением пожал плечами.

– Не знаю, честное слово, не знаю. Это не мой рюкзак…

– …а одного из ваших друзей. Понятно. – Михаил глянул на связанных мужчин. Те молчали, угрюмо зыркали по сторонам, в принципе, тоже вели себя правильно. Хотя большого интеллекта в их узколобых физиономиях не читалось.

– О, не скажу, что это мои друзья, – поспешил внести поправку Беллингтон. – Просто эти господа любезно согласились составить мне компанию, послужить проводниками, так сказать. Они сказали, что знают несколько чудесных мест, где можно провести время, поймать много рыбы… И я не имею ни малейшего представления, что лежит у них в рюкзаках… хотя, по моему мнению, это всего лишь безобидный инструмент…

– Убегали-то зачем? – проворчал Игнатов. – Вы же ни в чем не виноватые?

– Я убегал? – изумился Беллингтон, и глаза его за стеклами очков превратились в пятикопеечные монеты. – Позвольте, разве я убегал? Я законопослушный человек. А мои товарищи просто испугались, да. Вы бы тоже испугались, когда на вас наставляют автоматы…

Глава двенадцатая

Только к вечеру задержанных доставили к воротам части. Люди падали от усталости. Начальник караула, проведя согласования с начальством, предоставил помещение и три свободных камеры на гауптвахте. Не везти же эту публику на секретный объект. Документы задержанных собрали в одну стопку, внимательно просмотрели.

Спутники Беллингтона – некие Гнатюк и Вакулович, граждане БССР, один прописан в Речице, другой в селе Громады южнее Василевичей. Вишневский убыл наводить о них справки. Задержанных поселили в камерах – по два квадратных метра полезной площади каждая. Права они не качали, смиренно приняли участь, только иногда выражались сквозь зубы. Создавалось впечатление, что они умеют изъясняться только матом. И татуировки у них на руках смотрелись весьма живописно.

Допрос Беллингтона продолжался не менее часа. Ловить его на нестыковках было бесполезно – весь его бессвязный лепет являлся сплошной нестыковкой. Но он придерживался выбранной тактики – вел себя подчеркнуто вежливо, даже услужливо, с серьезным видом выдавал откровенные глупости и ни разу не выразил иронии.

– Мне, правда, так жаль, что пришлось вас побеспокоить… – бормотал задержанный. – Не могу сказать, почему мы оказались около этого забора… Просто дичайшее недоразумение! Разумеется, мы бы повернули обратно, если бы не ваше нападение. А у вас тут что – секретный военный объект? Ах, простите, я не должен об этом спрашивать…

– Мои аплодисменты, мистер Беллингтон! Вы идеально прикидываетесь дурачком. Мы оба понимаем, что происходит на самом деле. Вы выполняете свою работу, я – свою. Не делайте такое умильное лицо, прошу вас, надоело уже… Вы должны были вывести с территории части человека, полагаю, с очередной партией секретных материалов, касающихся советского ядерного оружия. Не будь этих материалов, вы бы своего агента просто бросили, как делаете это всегда, когда он перестает приносить пользу. Вы его едва не вывели – вы имели все, чтобы проложить дорожку. Но мы появились внезапно, и ваш человек сбежал. Он будет арестован уже сегодня. Но вы сбережете наше время, если прямо сейчас сообщите его имя. Итак, мистер Беллингтон?

– О чем вы? Какой человек? Я вас решительно не понимаю, – упирался иностранец. – Мы никого не ждали, это просто нонсенс! Вас ввели в заблуждение! Думаю, вы используете неверные источники информации! Мы с товарищами просто хотели отдохнуть… Ну хорошо, хорошо, – замотал он головой, – они мне никакие не товарищи, просто согласились помочь… за небольшое вознаграждение. Мне и в голову не могло прийти, что мы зайдем так далеко…

Он мог нести любую ахинею – лишь бы в ней был хотя бы малый процент правдоподобия. У органов на этого человека ничего не было. И Беллингтон этим пользовался. Впрочем, надо признать, собеседника он не унижал.

– Расскажите о своих спутниках. Где вы их нашли?

– О, в этой истории нет ничего интересного. Я нахожусь в маленьком отпуске, решил отдохнуть на природе, приехал в ваш прекрасный уголок. Эти люди находились в каком-то селе, я с ними просто договорился. Они оказались так любезны, что согласились мне помочь… Одного из них зовут Василием… Впрочем, второго тоже зовут Василием, представляете? – Беллингтон залился глупым смехом. – Словно братья. Вот ведь смешно…

И такая белиберда продолжалась битый час. Терпение лопалось.

– Посидите пока в камере, мистер Беллингтон. – Кольцов посмотрел на часы. – Согласен, это не то, к чему вы привыкли, но надо, знаете ли, привыкать. Вы же понимаете, что мы не можем вас просто так отпустить?

– В камере? – расстроился иностранец. – Сэр, но это так жестоко. Неужели у вас нет здесь приличной гостиницы?

Засмеялся Вишневский, появившийся на пороге. Только и осталось – нервно смеяться. Шпиона вывели – чекист посторонился.

– Навели справки про парочку, сопровождающую американца, товарищ майор. Вакулович и Гнатюк, одному тридцать восемь, другому – сорок лет. Там клейма ставить негде. Оба с биографией: один отсидел за мошенничество, другой – за воровство. Вакулович освободился три года назад, Гнатюк условно-досрочно вышел в прошлом сентябре. В принципе, не блатные, у обоих гражданские специальности. Гнатюк – электрик, разбирается в сложных схемах. Вакулович до посадки работал в здешнем лесничестве, отлично знает район.

– Кто бы сомневался, – проворчал Кольцов. – Они-то хоть раскололись?

– С ними без проблем, товарищ майор. Только их показания никуда не пришьешь. Беллингтон заявит, что его оговорили, и весь дипломатический мир взвоет: опять в СССР выкручивают руки дипломатам. Отдохнуть на природе не дают, замучили со своей подозрительностью. Задачу им американец поставил такую: довести его до колючки и проделать в ней дыру. Больше никаких деталей. То ли вывести кого-то, то ли сам забраться хотел. И заплатил он им по пятьсот рублей на брата. Для сельской местности – вообще капитал. Что делать с ними будем? Практической пользы от этих «специалистов» никакой – больше они ничего интересного не скажут, просто не знают. Можно, конечно, привлечь за сговор с иностранными спецслужбами и попытку проникнуть на секретную территорию…

– Потом разберемся с этой публикой. Пусть сидят. А теперь докладывай о вашем фиаско, Григорий. Почему не выследили «крота»?

– Мы следили, товарищ майор… – Вишневский стушевался, опустил глаза. – Это просто мистика какая-то… Сегодня воскресенье, народ шатается где попало. Одни на стадионе, другие в кино, третьи в универмаге пытаются что-то купить…

Майор Хусейнов с раннего утра побежал на автобазу за деталями для своей машины – ему там обещали что-то выточить – и пропал с концами. Мы ходили по ангарам – не нашли. Но бойцы говорили, что недавно его видели, то здесь пробегал, то там… Зачем ему машина в этой части – уму непостижимо. Но владеть не запрещается, мы же не в рабовладельческом строе живем… Шаховец с подругой в лес пошли – к северу от автобазы есть массив. Слух пронесся, что появились то ли сморчки, то ли строчки, я в этом не силен. Наш человек за ними пошел – ну, и не уследил. Одет по-городскому, ни рюкзака, ни лукошка… Глупо, в общем, получилось. Мялся у развилки, ждал, пока они выйдут из леса. Вышли – уже время было послеобеденное. Довольные такие, невеста чирикала, правда, грибов подозрительно мало собрали – хрен знает, чем они там занимались…

– Тем и занимались, – фыркнул Кольцов.

– Так это дело недолгое. А потом? У самих же не спросишь… Полковник Иволгин вывел свое семейство в кино. Фильм был двухсерийный, шел почти три часа. Человек Игнатова в зал не ходил, сидел на лавочке у входа. Кончилось кино, вышли всем семейством, детям купил мороженое, с женой любезничал. Дальше весь день на виду держался… С Рубичем вообще история глупая. «Топтуны» пришли, позицию заняли. Битый час просидели. Потом смотрят – Рубич появляется, в дом заходит, сетку картошки несет. А они-то все это время думали, что он дома! И как раз в то время, когда «крот», по вашим словам, в кустах у периметра сидел…

– Отлично работаете, – оценил Кольцов. – Ладно, люди Игнатова этой науке не обучены, но вы-то что? Майское солнышко разморило? Противник над вами потешается, а вам хоть бы хны. А ведь он должен быть испуган – едва не попался сегодня. Просто случай спас. Работайте, Вишневский, день еще не кончился. Выясняйте, где носило Рубича? Был ли Хусейнов в интересующий нас момент на автобазе? Не отлучался ли Шаховец из леса, оставив подругу собирать сморчки? Не выходил ли Иволгин из кинозала, воспользовавшись, например, служебным ходом? Все разжевал? Может, еще сделать за вас?

День неудержимо стремился к завершению. Рассчитывать на какие-то успехи было наивно. «Крот» был обычным человеком, допускал ошибки, но оперативно их исправлял.

Из штаба части Михаил связался с полковником Рылеевым, обрисовал создавшуюся ситуацию.

– У тебя, Кольцов, как всегда, все сложно и без бутылки не разобраться, – бесхитростно прокомментировал полковник. – Решай головоломку, с ножом у горла никто не стоит. Но помни, что времени у тебя немного. То, что взял американца, – это правильно. Ситуация требовала. Не руку же ему жать и клясться в вечной дружбе. А теперь будет правильно его отпустить.

– Как это? – не понял Михаил.

– Да хоть как! – начал раздражаться собеседник. – Не смог воспользоваться ситуацией, не нашел оснований для дальнейшего задержания – будь добр отпустить! Что ты ему предъявишь? Из-за вашего головотяпства он даже колючку не порезал. А стоять извне не запрещается. И инструмент с собой таскать не запрещается. Показания пары уголовников, с одной стороны, аргумент, с другой – подтереться ими можешь. Намерение еще не преступление. Так что отпускай гражданина чужой страны, пусть катится на все четыре, пока не разразился большой скандал. Так и быть, не извиняйся перед ним. Это тебя утешит? Нет? Ладно, подержи его ночку в камере на «губе», потом пинка под зад. Это тебя точно утешит.

Американца освободили утром, когда взошло солнце и из штаба части спустили соответствующий приказ. Беллингтон сполз с жестких нар, в ужасе уставился на «съезжающиеся» стены. Всю ночь его терзали приступы клаустрофобии, ему казалось, что он задыхался от удушья. Заморгала лампочка под потолком. Лязгнул замок, на пороге вырос солдат Советской армии – во всеоружии, со штык-ножом на поясе. Смерил узника строгим взглядом. Беллингтон втянул голову в плечи. Похоже, предстоял тяжелый допрос с применением психологического давления и физического насилия.

Но его вдруг выпустили. Он не поверил. Провели через двор гауптвахты, где под присмотром второго караульного провинившиеся работали метлами, ввели в отдельное помещение. Сонный начальник караула протянул на подпись какую-то бумажку. Беллингтон подписал, не читая, плевать, пусть даже согласие на казнь. Не подпишет – русские сами это сделают.

– Вы свободны, – с явным сожалением произнес начальник караула. – Выметайтесь, господин хороший.

Не веря своему тихому счастью, американец вышел во двор и направился к приоткрывшимся воротам.

– А что, этого хмыря уже выпускают? – с сожалением произнес один из уборщиков. – А нас? Мужики, так нечестно, дайте ему хотя бы метлу, пусть перед уходом дембельский аккорд исполнит.

Солдаты захихикали – даже караульные. Свои же люди, сегодня они охраняют, завтра, не дай бог, – их.

Беллингтон вышел с гауптвахты, прошел за шлагбаум. Воздух свободы пьянил. Сияло солнце, поблескивали лужи от ночного дождя. Он шел по обочине, набирая скорость. Оглянулся – не передумают ли? Но никому до него уже не было дела. Часовой на посту посматривал на часы и ждал смены.

Кажется, пронесло, этих русских удалось облапошить! Он прошел километр, свернул за лесом. В ста метрах от развилки находилась остановка. Каждый час курсировал автобус до Речицы. На остановке маялись несколько человек. Автобус подошел минут через десять – просто праздник души! Вместе с американцем в салон вошла неприметная молодая женщина в платочке. Автобус был наполовину пуст. Беллингтон рассчитался за проезд советскими дензнаками, пристроился у окна недалеко от водителя, уставился в окно. По губам шпиона скользила невнятная улыбка.

Женщина в платочке села сзади, через ряд. Достала книжку из простенькой сумки. У водителя работало радио «Маяк», автобус монотонно подбрасывало на ухабах. Это усыпляло. Беллингтон задремал, не стирая с губ загадочной улыбки.

В Речице водитель сделал еще несколько остановок. Люди выходили и заходили. Беллингтон вышел на автостанции, на конечной. Посмотрел по сторонам и направился к кассе. Купил билет до Гомеля – рейс уходил через тридцать минут. Затем посетил привокзальный буфет, отстоял небольшую очередь. Дородная продавщица смерила подозрительным взглядом странную фигуру, осталась недовольна. Но нацедила из конусовидной емкости стакан сока, выдала покупателю два беляша. Беллингтон пристроился за дальним столиком, ел жадно, глотал нежеваное. Насытился, срыгнул, допил остатки сока. На всякий случай осмотрелся, покинул буфет.

Прошелся по примыкающей к автостанции улочке, снова проверился, зашел в телефонную будку. В куче мелочи нашлась двухкопеечная монета. Он набрал по памяти номер, дождался, пока ответят. Невзрачная женщина в платочке, оказалась рядом и случайно слышала часть разговора. Внешность барышни была настолько неприметной, что все, в том числе Беллингтон, не обратили на нее никакого внимания.

Он говорил по-английски, но девушка понимала, потому что окончила филологический факультет МГУ и заочное отделение иняза.

– Меня отпустили, – сказал Беллингтон. – У нашего друга проблемы, но он готов в ближайшие два дня сделать очередную пересылку. С вами свяжутся. Лично я уезжаю, передаю эстафету.

Когда он повесил трубку, девушка уже отошла на приличное расстояние.

Американец посмотрел на часы – еще оставалось время. Он медленно пошел к автостанции. Девушка воспользовалась тем же автоматом, набрала номер и лаконично отчиталась.

– Вас понял, Екатерина Матвеевна, – отозвались на другом конце. – Купите билет и сопровождайте объект до Гомеля. Нужно убедиться, что он действительно выходит из игры.

– Принято, – девушка повесила трубку и направилась к кассам.

Майор Кольцов пребывал в ступоре. Что означали слова американца «наш друг готов в ближайшие два дня сделать очередную пересылку»? Понятно, что они означали, двусмысленности в этом вопросе не было, но как? «Крот» загнан в угол, должен сидеть, как мышонок, а не осложнять себе жизнь передачей новой порции материалов. Однако он намерен это сделать! Каким образом?

Голова пухла, майор метался по пустому кабинету. Выезд из части перекрыт (а если кто и выезжает, то подвергается досмотру – пусть унизительному, но необходимому), периметр под наблюдением. Обученные люди следят за четверкой подозреваемых. Каждый их нехарактерный шаг будет зафиксирован. Командировок в ближайшие дни не будет – вагоны и караул можно не досматривать. Лазейку из батальона в сторону Володарки заделали – возмущенные старослужащие готовы писать петицию в Международный суд по правам человека. Хрен им, а не дешевый деревенский портвейн…

Что же задумал «крот»?!

Дельные мысли в голову не приходили. Согласно поступившим данным, четверо подозреваемых находились на технической территории и выполняли свои прямые служебные обязанности. Понедельник – день тяжелый и ответственный. Следовало усилить наблюдение в свободное от службы время.

А если «крот» не из этой четверки? Ведь убедительных доказательств этого нет – одна только интуиция. Но все равно все лазейки перекрыты, мышь не проскочит. Караул на КПП усилен, солдаты бдят, вряд ли допустят инцидент, подобный позавчерашнему, – когда преступник пытался вырваться из части…

Коллективный разум в этот день не работал. Мозги отказали у всех сразу. Швец и Вишневский пожимали плечами, высказывали банальные версии, от которых майор давно отказался. Их «некомпетентные» физиономии уже бесили! В мире столько профессий, но нет, эти люди пошли работать в КГБ!

День прошел в пустых хлопотах и черных мыслях. Ничего не происходило. Невозможность достичь результата приводила в бешенство.

Фигуранты вернулись домой после работы, весь вечер просидели в своих квартирах. Ночью тоже их не покидали, утром встали, поехали на службу. Поступали доклады: ведут себя штатно, подозрительных телодвижений не совершают. И если «крот» не передал свои сведения вчера, то сделает это сегодня…

Подчиненные перебирали личные дела фигурантов, надеясь отыскать что-то новое (ну да, между строк напишут). Игнатов вспомнил, что, кроме ублажения группы из Москвы, у него есть и другие дела – и пропал. От бесцельных хождений по коридорам штаба уже тошнило.

Михаил вышел на улицу, сделал пеший кружок по жилому городку, зашел в магазин за сигаретами. Полезные мысли отсутствовали. Михаил вернулся к штабу, сел в «уазик». Предстояло сделать круг почета… и ни с чем вернуться на исходную.

Через пять минут он подъехал к КПП, вышел. «Народ и армия едины!» – гласил выцветший плакат на караулке. К его физиономии здесь стали привыкать, документы не спрашивали. Солдаты с автоматами скучали, их было непривычно много.

Майор поднялся в караулку, поговорил с начкаром. Тот недавно проснулся (использовал свои законные четыре часа), пил чай из алюминиевой кружки. За прошедшие двадцать четыре часа граждане и товарищи часть не покидали. Исключение – подъехала извне машина «скорой помощи», забрали в городскую больницу прапорщика Комиссарова, у которого критически подскочило давление. Местные врачи оказались бессильны. Вещей у прапорщика не было, да и не до того ему было, чтобы везти какие-то шпионские материалы.

Задержанные Гнатюк и Вакулович до дальнейших распоряжений сидели на гауптвахте. Распоряжения не поступали, начкар нервничал. Кольцов «успокоил»: все в порядке, ситуация неуставная, чрезвычайная.

Он медленно ехал по дороге в направлении технической территории. Посетил места, где уже бывал: автобазу, склад ГСМ. Ж/д площадка сегодня не работала, ворота на замке, «бронепоезд» – на запасном пути. Постоял напротив узла связи, покурил. Интуиция не просыпалась. Двинулся дальше.

В тупике, у ворот технической территории, стояли пустые автобусы. Время неурочное – никто между работой и городком не мотался.

В ворота батальона въехали друг за дружкой два «УАЗа», окрашенные в защитные цвета. Вытянулся дежурный с красной повязкой на рукаве, лихо отдал честь. Машины въехали внутрь, закрылись ворота. Видимо, прибыло важное начальство.

Внезапно потянуло в батальон – с чего бы это? Везде уже побывал, а вот в батальоне давно не отмечался.

Кольцов вышел из машины, пересек дорогу и оказался на проходной с документами в развернутом виде. Физиономия у сержанта за стеклом была постной. Он просмотрел документы, нерешительно кивнул, потом замялся.

– А вам точно туда надо, товарищ майор? – он сделал странное лицо. – Может, подумаете?

– Не понял, – нахмурился Михаил.

– Ладно, я вас предупредил, – дежурный по КПП небрежно отдал честь.

Все прояснилось через несколько шагов. По подъездной дорожке у штаба батальона метался какой-то колобок в мундире полковника – с широкой физиономией и маленькими свирепыми глазками. Перед ним навытяжку стоял дежурный по части с перепуганным лицом – мускулистый, на голову выше полковника, способный вбить его в асфальт одним ударом кулака.

– Это безобразие! – ревел начальник штаба части полковник Колпаков. – Обленились, страх потеряли! А ну, чтобы через пять минут все эти долбаные офицеры и прапорщики стояли перед гребаным деревом под названием каштан! – полковник выстрелил коротким пальцем в роскошное дерево у входа.

Дежурный побледнел, умчался оповещать личный состав.

Михаил попятился обратно на КПП. Лучше переждать стихийное бедствие. Заметут под общую гребенку – доказывай потом, что ты не верблюд…

Дежурный по КПП криво ухмыльнулся:

– А я вас предупреждал.

– Да, ты прав, сержант, посижу пока у тебя, не возражаешь? – Михаил вошел в будку, присел на крытую армейским одеялом кушетку.

– Конечно, товарищ майор, будьте как дома. – Дежурный, явно старослужащий, спрятал в кулак смешок, выглянул на улицу. Его товарищ мялся снаружи, не испытывая желания оказаться в замкнутом помещении.

– И часто у вас такое, сержант?

– Случается, товарищ майор, – военный вздохнул. – Чтобы служба медом не казалась. Полковник Колпаков снова встал не с той ноги. Угодить ему невозможно, всегда найдет, к чему придраться. Нас, солдат срочной службы, практически не трогает, а вот офицерский состав просто обожает. Ловит всех, кто попадется. Может нарядом вне очереди наградить, на офицерскую гауптвахту отправить. В прошлом месяце так наорал на майора Жарова, что у человека сердечный приступ случился. В принципе, откачали, но до сих пор лечится. А товарища полковника это даже и не тронуло, только проворчал, мол, что за дохлый народ пошел…

Снаружи что-то происходило. Ревел громкоговоритель, доносились истеричные выкрики. Потом громкость убавили, но выходить все равно не хотелось.

– Распекает офицерский состав, – сержант прислушался. – Накрутит наших командиров, те из себя выйдут – и на нас, простых людях, начнут отыгрываться… – сержант осекся, с опаской глянул на гостя – не слишком ли разоткровенничался?

– Все в порядке, – успокоил Михаил. – Мне до ваших разборок нет никакого дела.

– Вы словно не местный, товарищ майор, – сержант расслабился.

– Угадал, проездом в ваши пенаты заглянул…

Гроза была яростной, но короткой. Все закончилось. На крыльце затопали сапоги. Подскочил дежурный, сделав нужную физиономию. Паника в голове: не подумал, куда прятаться? «Колобок» прокатился по проходу через турникет, даже не глянул за стекло. За ним – еще несколько человек, видимо, челядь. Заработали моторы, через полминуты колонна из двух «УАЗов» выехала на дорогу.

Сержант недоверчиво улыбался – отпустило.

– Ладно, пойду, – Михаил поднялся. – Загостился тут у тебя. Бывай, сержант, тащи службу.

В столовой кто-то орал – срывал злость на наряде по кухне. Но крупных беспорядков не наблюдалось. Офицеры разошлись, получив положенный нагоняй. Батальон жил своей обыденной жизнью. Из казармы выбегали бритые солдаты с автоматами и вещмешками за спиной. Грозно орали сержанты. «Войско» припустило через плац, на тактические занятия – именно то, что превращает изнеженных маменькиных сынков в настоящих солдат.

Над плацем зависла тишина. Часть подразделений находилась в нарядах, остальные убыли на занятия.

Кольцов прошел по дорожке мимо казармы, свернул к клубу. Постоял у колонны, покурил. На входной двери висели объявления. В субботу – художественный фильм «Аты-баты, шли солдаты», в воскресенье – «Горячий снег». Репертуар оригинальностью не блистал, имел прямое отношение к военной тематике. Но даже это для солдат было праздником.

Кольцов зашел в клуб – непонятно зачем, просто не хотелось уходить. Дверь в библиотеку была открыта – зашел внутрь. В полумраке среди стеллажей с литературой царила мертвая тишина. Впрочем, нет – различался глухой шепот. Майор повернул за стеллаж. За столом сидела молодая женщина – не первая красавица, но ничего. Над ней склонился статный младший сержант в парадке, что-то тихо ей говорил. Фуражка была лихо заломлена на затылок.

Библиотекарь слушала, опустив голову, затем что-то подписала, видимо, запоздавший обходной лист. Военнослужащий засмеялся, погладил ее по затылку, чмокнул в щеку. Девушка вздохнула. Младший сержант оторвался от стола, двинулся прочь с миной на лице: «Не оставаться же из-за тебя на сверхсрочную». Козырнул, проходя мимо майора, затем обернулся, подмигнул библиотекарше. Девушка смахнула соринку с глаза. Когда к ней подошел Кольцов, она уже была спокойна.

«Странная работа, – подумал майор, – ежедневно находиться среди мужчин, которые по два года не видят женщин. Но, возможно, ей это нравилось».

– Вы что-то хотели? – тихо спросила работница библиотеки.

Навалилось внезапное оцепенение – он пока еще сам не понял, что происходило. Но включилось что-то в голове, стало интересно.

– Что?

– Вы что-то хотели, товарищ? – девушка смотрела хмуро, из-под выщипанных бровей.

– А, нет, ничего, просто зашел. Это кто был? – он обернулся к двери, которая осталась открытой.

– Младший сержант Филиппов Никита Петрович, – вздохнула работница. – Через сутки станет штатским, забудет, что служил… – Она не удержалась от сокрушенного вздоха. Что-то с этим парнем у нее, как видно, было – но так, несерьезно, оставило лишь легкую меланхолию.

– В запас увольняется? – догадался Кольцов.

– Увольняется… – теперь уже девушка впала в оцепенение, – в запас. Через два часа уедет с концами…

Михаил вышел на цыпочках, чтобы не прерывать хрупкий полет девичьей памяти. Зашевелилось что-то под черепной коробкой. Завиральная идея, но почему бы нет?

У входа в казарму, где размещались караульные роты, курили военнослужащие, бодро переговаривались. Трое были в парадках – щегольские, отглаженные – загляденье, а не солдаты. Такое ощущение, что их мундиры шили лучшие лондонские портные – ничего не топорщилось, все четко по фигурам. Что такое счастье – наглядно отпечаталось на лицах дембелей, остальные поглядывали на них с завистью.

Михаил прошел мимо казармы, снова вошел на КПП. Знакомый сержант что-то жевал, чуть не подавился:

– Опять вы, товарищ майор? Соскучились?

– Дело, боец – на сто миллионов рублей.

– Ого, таких денег не бывает, товарищ майор.

– Не поверишь, – бывает. И я почти не преувеличиваю. Дембеля сегодня уезжают?

– Ну да, – сержант озадаченно почесал шариковой ручкой переносицу, – Кажется, семеро их, из 1-й роты батальона. Вообще, народ давно уехал, это последние… у всех свои причины. Одни по пьянке залетели, другие с начальством повздорили – вот и отодвинули им дембель до упора. Хорошо, что на третий год у нас не оставляют… Дальше некуда отодвигать, уезжают. Дембель неизбежен, товарищ майор, – сержант приосанился, – как крах капитализма.

– Отличные слова. Дембелей обыскивают?

Сержант как-то переменился в лице:

– А вам это точно надо знать, товарищ майор?

– Точно. Я тебе свои документы показывал?

– Ну, показывали.

– Вот еще один, – он сунул сержанту под нос красную корочку КГБ. – Не пугаю, просто пытаюсь объяснить, что дело чрезвычайной важности. Будем говорить?

Сержант обреченно вздохнул.

Михаил вынул из кармана нетронутую пачку сигарет с фильтром, положил на стол.

– Держи. Не сочти за взятку.

– О, уважаю, товарищ майор, – лицо дежурного засветилось. Он быстро сунул сигареты в ящик. – Да никогда их не обыскивали. Зачем ребят унижать? У них событие – никогда уже больше такого не будет. Все это понимают – даже самые суровые офицеры. Парни с честью два года лямку тянули – и не важно, что залетчики. Да и что они могут вывезти, кроме дембельского альбома?

– Но в последнее время все строго, караулу на КПП дано указание досконально осматривать всех…

– Да это ерунда, – отмахнулся сержант. – Других осматривают, а своих не будут. Сделают вид для отвода глаз, будто проверяют. Западло это, товарищ майор, никто не будет своих шмонать. Им потом еще жить здесь…

Подобный поворот в расчеты не входил. В каждой части свои порядки, пусть странные и вздорные. И даже маршал Советского Союза не пресечет укоренившийся армейский обычай…

– Когда они поедут, сержант? Только правду говори, прошу тебя.

– Да через пару часиков и поедут… Они всегда так уезжают, чтобы успеть до Речицы, взять билет в кассе – и на проходящий пассажирский поезд до Гомеля…

– Спасибо, ты здорово помог. – Михаил рванул к двери, но остановился: – Самому-то долго осталось?

– Полгода еще, дотяну как-нибудь…

Он выскочил из КПП, бросился к машине. Начинался хорошо знакомый нервный зуд. Забрался на сиденье, включил рацию. Игнатов отозвался с небольшой задержкой, выслушал, поцокал языком.

– Ломаешь традиции, Михаил Андреевич?

– Ломаю, Виктор Петрович. Не каждый день у вас шпиона ловят, согласись?

– Соглашусь. А если ошибаешься?

– И что? Все семеро повесятся, когда до дома доедут? Я не местный и не чту здешние обычаи. Мы зиму не прогоняем, маслом с новобранцами не делимся… Извинюсь и забуду. Мои там рядом с тобой? Их тоже бери…

Старенький автобус малой вместимости «ПАЗ-672» показался через два часа с небольшим. Его остановили на пустынном участке дороги между автобазой и узлом связи.

Майор Игнатов, одетый в военную форму, вышел на дорогу, перегородив проезд, поднял руку. Водителю не осталось ничего другого, как остановиться.

В операции участвовали шестеро – Кольцов с подчиненными и майор Игнатов с парой своих.

Водитель открыл дверь, Игнатов и Кольцов поднялись в салон. Внутри находились семеро – все в парадном облачении, с чемоданами. Сидели, развалившись. Немного удивились, когда автобус встал, и вторглись незнакомцы. Озадаченно переглядывались, но помалкивали. Обычные ребята – кому-то 20, кому-то 21.

– Первый отдел и Комитет государственной безопасности, – сухо представился Игнатов. – Небольшая задержка, товарищи демобилизованные. Осмотрим ваши вещи и поедете дальше. Есть необходимость – иначе не стали бы останавливать.

Солдаты возмущенно зароптали: только этого не хватало…

– Спокойствие! – Игнатов повысил голос. – Повторяю: быстрее закончим – быстрее поедете. Никто не покушается на вашу свободу, нас не волнуют ваши дембельские альбомы и прочая ерунда – буквы на погоны, ножики, отшлифованные пульки. Играйтесь – никто не возражает. Осмотр проводится по поручению командования части. Забираем вещи и выходим на обочину. В салоне ничего не оставляем.

Дембеля, ворча, взяли свои чемоданы и пошли из автобуса.

– Вот суки, все настроение испортили, – прошипел кто-то.

Игнатов недовольно поморщился. Кольцов сделал вид, что ничего не слышит. Строиться не стали – вышли из того возраста, мялись на обочине, двое закурили. Человек Игнатова поднялся в салон, проверил, не оставили ли чего. Задумчиво смотрел на происходящее водитель в штатском.

– На поезд не успеем, – буркнул белобрысый младший сержант – именно он миловался с библиотекаршей.

– Успеете, – уверил Кольцов, – если пререкаться не будете. Чемоданы к осмотру.

Процедура была неприятной. Сотрудники ковырялись в солдатских вещах, стараясь не оставлять беспорядок. Дембеля презрительно воротили носы, фыркали. Везли всякую всячину – как цыгане. Где-то добывали аксельбанты – чтобы нацепить на мундиры после КПП; медные отшлифованные буквы «С» и «А» (Советская армия), которые армейские пижоны приклеивают на погоны поверх уже существующих. Шевроны КБВО, творчески увитые вязью и прочими вставками, – смотрелись аляповато, но лучше, чем уставные.

«Детский сад какой-то», – подумал Кольцов.

Он не участвовал в обыске, отошел в сторону, достал сигарету. До личного осмотра, слава богу, не дошло.

– Есть контакт, товарищ майор, – глухо сообщил Швец.

Забилось сердце. Неужели не зря вся эта унизительная процедура? Внутри дембельского альбома между фотографиями лежал обычный не подписанный, но заклеенный конверт – довольно пухлый, хотя и не настолько, чтобы выпирал.

Михаил повертел его в руках, вскрыл. К черту юридические процедуры! Внутри лежали согнутые пополам листы. Он отошел в сторону. Сердце выскакивало из груди, но лицо оставалось спокойным. Это были копии документов – тусклые, но вполне читались. Графики, диаграммы, формулы, размытый текст. Кое-где рукописные вставки – мелким убористым почерком. Чертежи засекреченных изделий, тактико-технические характеристики. Данная «посылка» посвящалась ядерной артиллерии Советского Союза. Снаряды «Конденсатор», «Трансформатор» для реактивных орудий С-103 и 405-мм гладкоствольных минометов. Боеприпасы к самоходным орудиям «Мста», «Акация», «Гиацинт», «Тюльпан», «Пион». Вся эта «клумба» относилась к устаревшим видам вооружений, но запускалась программа ее модернизации и улучшения тактических характеристик, а это уже был сегодняшний день! Материал был горячий, просто обжигал пальцы…

Михаил сунул бумаги обратно в конверт, пристально уставился на владельца альбома. Осанистый, физически развитый ефрейтор с обычным русским лицом. Парень начал бледнеть, забегали глаза, он сглотнул, поперхнулся. Насторожились его товарищи. Сдвинул брови сержант Филиппов.

– Эй, Квашнин, что это у тебя?

– Дембель в опасности, – пробормотал кто-то за спиной сержанта.

– Обыскать его, – приказал Кольцов.

Сотрудник Игнатова обхлопал карманы демобилизованного – больше ничего не нашли.

Сам Игнатов тоже начал бледнеть. Видимо, представлял обретающие реальные очертания последствия.

– Излагай, боец, – вздохнул Кольцов. – Откуда это у тебя? Только правду, не усугубляй. Неприятностями ты уже обзавелся.

– Да что я такого сделал? – жалобно промямлил Квашнин. Бледнеть уже было некуда. – Откуда я знаю, что это такое? Капитан Романенко сегодня утром попросил довезти до Речицы, сказал, что это медицинская карточка его родственника, в больницу надо передать… Дал телефон в Речице, чтобы я позвонил, когда на вокзал прибудем, – родственник подойдет, я ему передам… А что, товарищи начальники? Я должен был отказаться? Капитан Романенко – нормальный мужик, не вредный. Мне жалко, что ли? Просто попросил помочь человеку…

– Я тоже видел Романенко, – подтвердил один из дембелей. – Пришел в казарму, что-то говорил Пашке…

Фамилия «Романенко» была знакомой. Вспомнил – дежурный по части, имел с ним короткую беседу!

– Товарищи начальники, отпустите Квашнина, – вступился за сослуживца сержант, – Мы не знаем, что там за преступление такое, вам виднее, но такое с любым могло случиться. Никто бы не отказал Романенко в услуге. Он реально мужик нормальный – спокойный такой, в чужие дела не лезет, пацанов не гоняет. Не за деньги же Квашнин ему помогать взялся.

– Да какие, к черту, деньги, – буркнул Квашнин. – Совал мне треху, но я отказался – чего унижаться-то…

– Не могу, мужики, – покачал головой Кольцов. – Верю, что парень действовал без злого умысла, но не могу. Формальности соблюдем, еще раз допросим – завтра поедет. Слово офицера – если не вылезет ничего другого.

– Да что еще может вылезти? – Квашнин схватился за голову и сел на корточки. Долгожданный дембель накрывался медным тазом…

В шестом часу вечера капитан Романенко снова заступил на дежурство по батальону. Повязал повязку, сунул в ящик стола початый кубик чая «со слоном», сел к пульту. Большая часть армейского городка была перед глазами. Пробежали дневальные в столовую. Представитель младшего командного состава обучал на плацу отделение новобранцев.

За спиной открылась дверь:

– Разрешите?

Капитан обернулся.

– Снова вы?

– Так точно. Снова здравия желаю, товарищ капитан. – Кольцов приблизился с каменным лицом. За ним стояли еще двое.

Романенко поднялся, в глазах мелькнуло беспокойство.

– Вы что-то хотели… простите, забыл ваше имя-отчество?

– Капитан Романенко, вы задержаны. Давайте без сцен. Несколько часов назад вы передали ефрейтору Квашнину конверт с секретными государственными материалами, чтобы он передал их в Речице связному вашей шпионской сети. Запираться бессмысленно, вы не могли не знать, что это незаконно. Следуйте с нами. До КПП дойдете самостоятельно, выйдете к дороге, там стоит машина. Мы будем идти сзади. Надеюсь, не сбежите. Не будем давать волю слухам и кривотолкам.

Капитан усиленно боролся со страхом, но мел уже покрыл его гладко выбритые щеки.

– Но я не могу, я же дежурный по…

– Ничего страшного, батальон не убежит. Временно ваши обязанности будет выполнять ваш помощник. На выход, товарищ капитан. Повязочку не забудьте снять…

Ставить на уши военных, разумеется, не стоило. Часовой у знамени вытянулся по швам, но Романенко его словно не видел. Он покинул здание, неуверенно вышел на аллею, словно задумался, в какую сторону идти. Побрел, ссутулившись, к КПП, миновал проходную. Знакомый сержант уже сменился, подмигнуть было некому. Капитан забрался в машину – хорошо хоть не на водительское сиденье.

– Ну, что вы, как маленький, товарищ капитан, – усмехнулся Михаил. – Назад садитесь. Передние сиденья теперь не для вас.

Офицер пересел. Он потускнел, стал вялым. По бокам от него уселись Вишневский и помощник Игнатова. Кольцов завел двигатель, вывел «УАЗ» на дорогу. Проехал триста метров, остановился в безлюдном месте. Задержанный прерывисто дышал, по переносице выступила капля пота.

– Я далек от мысли, что вы главный злодей, товарищ капитан, – обернувшись, сказал майор. – Не тот уровень компетенции, знаете ли. Агент иностранной разведки работает на технической территории. Вы с ним знакомы. Вы знали, в отличие от того же Квашнина, что совершаете незаконное действие. Да, вы всего лишь кадровый офицер, но что мешает шпиону иметь своего человека в батальоне? Всегда подставит плечо, поделится ценной информацией, прикроет. Опять же сегодня вы оказались очень кстати. Имеете долю? Не спорьте, имеете. Хотя и не страдаете любопытством, верно? Меньше знаешь – крепче спишь. У вас есть две минуты, гражданин Романенко, чтобы сообщить имя человека, которого мы ищем. Это вам зачтется. Вы получите всего лишь срок. В противном случае… сами представляете размер наказания.

– Закурить дайте, – прохрипел капитан, – мои в столе остались…

– Может, за мороженым сбегать? – ухмыльнулся Вишневский.

– Держите. – Михаил выбил сигарету из пачки, поднес горящую зажигалку. – Итак, товарищ капитан, мы вас внимательно слушаем.

Закончился рабочий день. Сотрудники секретного подземного объекта выходили через КПП, направлялись к автобусам. Самые хитрые обгоняли товарищей, чтобы занять сидячие места. Кольцов предупредил: надо тихо и именно сейчас, в этой ситуации преступник не ждет подвоха. Но тихо уже не получалось, слишком много людей. Впрочем, в этой толчее можно было укрыть своих сотрудников.

Офицеры дружно распределялись по автобусам. Подошел полковник Иволгин – какой-то отяжелевший, уставший, словно весь день таскал тяжелые мешки, заметил рядом с автобусом знакомые лица, нахмурился. Но ничего не сказал, забрался в салон.

Подошел майор Шаховец – ему на пятки наступал незнакомый капитан, что-то выспрашивал. Майор неохотно отвечал. У двери образовалась толкучка, пришлось ждать. Со стороны жилого городка подъехал «УАЗ», вышли майор Игнатов и трое солдат с автоматами – очевидно, «позаимствовал» бодрствующую смену на КПП части.

Михаил поморщился – просил же без помпы… Быстрое движение глаз, враг все понял, он давно выработал звериную чувствительность! Их взгляды встретились – преступник побелел, скрипнул зубами. На что он мог рассчитывать? И все же рассчитывал.

С силой оттолкнув приставшего к нему капитана, Шаховец бросился вдоль автобуса, обогнул капот. Кто-то ахнул, другой ругнулся матом, получив в живот локтем.

– Шаховец, ни с места! – крикнул Кольцов.

Просто выдернуть его из толпы уже не получалось. Открыл рот от изумления Игнатов, растерянно мялись автоматчики. Шаховец бросился в лес, который находился в нескольких шагах. Вишневский не успел схватить преступника, пристроился сзади, перемахнув водосток, но оступился, упал. О его вытянутую ногу запнулся Швец и, падая, высказал все, что думает о товарище.

Кольцов протянул резину.

– Взять его! Живым! – Под гневный рев Игнатова сорвались с места солдаты, вломились в лес…

Дальше все было вязкое, как кисель. Преступник явно спятил, действовал нерационально. Уйти ему было некуда, его гнали безысходность с отчаянием. Или он держал в уме запасной план?

Они вбежали в лес – густой, заваленный буреломом, изобилующий ловушками. В этой части секретного объекта ничего не было, кроме леса, он тянулся до периметра с колючей проволокой.

«Километра полтора», – мысленно прикинул Михаил.

Справа и слева трещали ветки. Игнатов отстал, чертыхался где-то сзади. По курсу перекликались солдаты – их тоже разбросало. Зла не хватало. Как могли такое допустить?! Преступник был уже в кармане!

Впереди вдруг раздался отчаянный крик, треснула короткая автоматная очередь! Все присели от неожиданности, замерли. Оружия им так и не выдали – вроде не было необходимости…

Михаил хватался за стволы деревьев, шатко переступал, стараясь не вляпаться в какой-нибудь сюрприз. Впереди кто-то выл, бессвязно бормотал. Он пробился через кусты, вырвался на крохотную поляну, встал как вкопанный. На коленях над телом товарища сидел солдат, тряс его, давился слезами. Лопоухий боец судорожно сглатывал, таращился в небо. Распахнутые глаза затягивала муть. Совсем молодой, форма еще не ушитая – от силы полгода прослужил. На груди расплывалось красное пятно.

– Я не успел, товарищ майор… – глотал слезы боец. – Он на Егорку, видать, из-за дерева набросился, автомат отобрал, в грудь выстрелил…

– Давай, парень, вперед, – пробормотал Кольцов. – Все понимаю, но этого вурдалака надо взять живым, понимаешь?

Солдатик бросился дальше, догнал своего товарища. Остальные бежали сзади – вернее, шли, раздвигая ветки, норовящие хлестнуть по лицу. Впереди опять ударила очередь, за ней вторая, третья…

– Что же он делает, товарищ майор? – прохрипел догнавший командира Вишневский. – Крыша у гада поехала, совсем страх потерял…

Михаил уходил с поляны, озирался. Дрожь прошла, солдатик лежал неподвижно, устремив в пространство тоскливый взгляд…

Игнатов орал в рацию, вызывал подкрепление. Выстрелы оборвались. Лес стал редеть, образовалось открытое пространство. По курсу – заброшенное овощехранилище, пара дощатых построек. Ими пользовались много лет назад, но так и не снесли, потому что никому не мешали…

Солдаты подкрадывались к овощехранилищу, перебегали, стали спускаться в подвал. Проверить, конечно, стоило. Но что-то подсказывало, что Шаховец не идиот (хотя и сумасшедший). Впереди за пустырем – заросли кустов, вроде не густые, за ними периметр.

Чувство самосохранения внезапно пропало, Михаил побежал дальше. Оглянулся на бегу – подчиненные не отставали. Где-то в арьергарде ковылял Игнатов, подвернувший ногу. В кустах рассыпались, каждый бежал своим курсом. В какую сторону подался преступник? Да хрен его знает, товарищ майор…

В какой-то момент дошло, что он остался один – товарищи шли параллельными путями. Мысль, что рядом никого и нет оружия, немного напрягла. И все же он бежал рысью, огибал кусты, поднял увесистую корягу – неудобную, плохо сбалансированную… Не заметил, как выбежал к периметру, обросшему лопухами.

Под оградой кто-то возился. Майор Шаховец потерял фуражку. Он сидел на коленях и штык-ножом, отстегнутым от автомата, кромсал колючую проволоку, надеясь проделать проход. Где-то в дежурной части звенело и свиристело, но это не имело значения – здесь все решали секунды. Автомат валялся под рукой.

Открылось второе дыхание, Михаил перешел на бег, сжимая корягу. Преступник что-то почуял, бросил свое занятие, подскочил, хватая оружие. Передергивать затвор не требовалось – автомат был уже взведен.

Михаил остановился. В живот ему смотрело дуло АКМ. Горячий пар ударил в голову. Впервые он находился практически перед лицом смерти.

Беглый майор трясся от страха, отвисла челюсть, и все же он сумел изобразить усмешку. Палец дрожал на спусковом крючке.

– Стоп, Шаховец… – Кольцов не узнал свой голос. – Не вздумай стрелять, не отягощай…

– Не отягощать? – преступник хрипло рассмеялся. – На три расстрела уже наработал, хуже не будет. А вот прикончить тебя, майор, будет честью, уж больно въедливый ты, гад, оказался…

Палец уже оттягивал спусковой крючок. Предательское оцепенение не давало пошевелиться. Внезапно слева раздался пронзительный свист! Из-за кустарника выскочил Вишневский, покатился по земле. Преступник дернулся, ствол автомата обрисовал дугу, выплюнул очередь. Михаил швырнул корягу, та ударила предателя в грудь, устроить ей достойный прием Шаховец уже не смог. Михаил повалил его на колючку, схватил за ворот двумя руками, чтобы отбросить. Но тот словно прилип, стальные шипы впились в одежду, отбивался кулаками, ядовито шипел. От удара по печени потемнело в глазах, Михаил утратил контроль. Откуда-то сбоку взялся Швец, врезал Шаховцу наотмашь. Голова предателя дернулась, поникла.

– Вишневский жив? – прохрипел Кольцов.

– Жив, даже не пострадал, – отмахнулся Алексей, потирая отбитую ладонь. – Вон в траве копошится, сейчас подойдет…

Ноги не держали, Михаил сползал по бетонному столбику, сел на землю. Рядом в странной позе корчился Шаховец – то ли сидел, то ли висел. Проволока не отпускала. Он стонал, приходя в чувство. Опустился на землю и Алексей Швец. Подошел и сел в траву Гриша Вишневский. Из кустов вылез солдат Советской армии с выпученными глазами, наставил автомат:

– Ни с места!

– Дурак, что ли? – Григорий постучал по голове.

Солдат смутился, подумал, повесил автомат на плечо. Показался второй, держался за живот, в котором разыгрались колики. Прихромал, бормоча под нос, майор Игнатов. Кросс был энергичным, уморил всех.

Шаховец издал булькающий звук, открыл глаза.

– С пробуждением, Алексей Германович, – прошептал Кольцов. – Нормально себя чувствуете? Будете жаловаться? Вас злобно и бесстыдно оклеветали? На что вы, интересно, надеялись? Покинуть часть, уйти в болота? Долго бы не протянули, сами понимаете. Есть такая штука – всесоюзный розыск, мало кто от него ушел…

– У вас ничего не выйдет, я буду все отрицать… – выдавил Шаховец.

– Даже убийство солдата срочной службы? Ваше право, Алесей Германович. Вам все равно вынесут приговор, получите по заслугам. У вас такие впечатляющие заслуги… Но мощь страны вы не обрушили, не надейтесь, броня крепка. Деньги-то где храните? В одном из заграничных банков? Надеялись выслужить срок, уволиться из армии и, наконец, зажить по-человечески? Невеста-то в курсе была? Думаю – да, и мы с ней тщательно поработаем. Это ведь она вас прикрыла, когда вы пытались уйти за периметр с Беллингтоном? Она не могла не знать о ваших продолжающихся встречах с Вдовиной, которые отныне носили рабочий характер. Не она ли их придумала? Не она ли помогала вам осуществить убийство Беллы? Ладно, разберемся. И про связного в Речице, и про ребят, устроивших представление на КПП. За убитого мальчишку получите отдельно – очень жаль, что вас не смогут расстрелять дважды…

– Да иди ты лесом, майор… – Шаховец закрыл глаза. Его опять колотила дрожь. Ржавые шипы впивались под кожу. Плевать на него. Хотелось курить, но не хотелось шевелиться и лезть в карман.

Подступал вечер. Природа теряла краски, погружалась в сонную зыбь.

– Ну, что, товарищ майор, взяли свой маленький рейхстаг? – спросил Вишневский.

Походило на то. Но почему же снова так много смертей – ненужных, ничем не обоснованных?

Молчали все, кто добежал до периметра. По небу что-то летело – то ли запоздалые журавли, то ли самолет двоился в глазах. Надо шевелиться, что-то делать, дембель пока не светит…

Content

Валерий Георгиевич Шарапов
Секретная часть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая