Эрин Дум

Творец слез

Тем, кто с самого начала поверил в эту историю

Erin Doom

Fabbricante di lacrime

Copyright © 2021 Adriano Salani Editore s.u.r.l., Milano Published by arrangement with ELKOST International literary agency Cover design by Alessia Casali (AC Graphics)

© Жолудева К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

По вечерам в Склепе нас развлекали разными историями. Рассказывали нам при свечах вкрадчивым шепотом сказки и легенды. Самой излюбленной была о Творце Слез.

В ней говорилось о далеком затерянном во времени селении… Жители этого местечка не умели плакать и жили с пустотой в душе, не испытывая никаких чувств. Таясь ото всех, замкнувшись в бесконечном одиночестве, жил там маленький загадочный человечек, бледный и сгорбленный. Из ясных, как стекло, глаз нелюдимого ремесленника текли хрустальные слезы.

К нему приходили односельчане и просили дать им возможность поплакать, испытать хоть самую малость чувств, ведь в слезах, как считали они, таятся любовь и сострадание, а эти сокровенные переживания души в большей мере, чем радость или счастье, позволяют почувствовать себя человеком.

И ремесленник вливал в их глаза свои слезы вместе со всем, что в них было, и те принимались плакать от злости, отчаяния, скорби и тоски.

Слезы лились от болезненных переживаний, потому что кустарь вносил смуту в чистые души, осквернял их пронзительными и мучительными чувствами.

«Помните, нельзя обманывать Творца Слез», – говорили воспитательницы в конце.

Нам рассказывали эту легенду, чтобы внушить, что каждый ребенок может быть хорошим, что он должен быть умницей, ибо никто не рождается плохим, мол, по природе своей человек не плох.

А я… я думала по-другому. Для меня это была не только легенда.

Он не был загадочным. Не был маленьким, бледным, сгорбленным человечком со светлыми, как стекло, глазами.

Я лично знала Творца Слез.

Глава 1. Новый дом

Облаченная в боль, она оставалась самым прекрасным созданием на земле.

– Тебя хотят удочерить.

Не думала, что когда-нибудь все-таки услышу эти слова.

Я мечтала об этом с детства и теперь на мгновение даже засомневалась: может, я заснула и мне снится сон? Снова тот же самый.

Однако этот голос звучал наяву – грубый тон госпожи Фридж, приправленный досадливыми нотками, которых она для нас никогда не жалела.

– Меня? – едва слышно недоверчиво спросила я.

Она взглянула на меня, скривив верхнюю губу.

– Тебя.

– Вы уверены?

Миссис Фридж стиснула перьевую ручку толстыми пальцами и посмотрела на меня так, что я невольно вжала голову в плечи.

– Ты оглохла? – рявкнула она. – Или, может, думаешь, что я оглохла? Долго гуляла, и теперь у тебя ветер в ушах свистит?

Я помотала головой, от изумления вытаращив на нее глаза. Это невозможно. Совершенно неправдоподобно!

Кому нужны взрослые дети? Никому, никогда, ни по какой причине… Проверенный факт! Сиротский приют в этом смысле похож на собачий питомник: все хотят щенков, хорошеньких и беззащитных, подходящих для дрессировки; никто не хочет брать собак, проживших в приюте много лет.

Горькая правда, которую мне нелегко принять, ведь я выросла в этих стенах.

Пока ты маленький, на тебя хотя бы смотрят. Но по мере того как ты растешь, брошенные на тебя взгляды все чаще случайные, а жалость, которую ты читаешь в них, пригвождает тебя к этому месту навсегда.

Но сейчас другое дело… Сейчас…

– Миссис Миллиган хочет немного пообщаться с тобой. Она ждет внизу. Проведи ее по нашему учреждению и смотри не испорть все. Будь посерьезнее и, если тебе чуть-чуть повезет, сможешь уйти отсюда.

Когда я спускалась по лестнице, перед глазами у меня плыло, и, чувствуя, как подол моего лучшего платья скользит по коленям, я спрашивала себя, не является ли происходящее одной из моих бесконечных фантазий.

Это явно сон! У подножия лестницы меня ждала женщина средних лет с добрым лицом, в руках она держала пальто.

– Привет, – сказала женщина с улыбкой. Она глядела мне прямо в глаза, а так на меня уже давно никто не смотрел.

– Доброе утро, – выдохнула я тонким голоском.

Женщина сказала, что видела меня в саду, когда вошла в кованые ворота, – я стояла в высокой траве в лучах солнца, просачивающихся сквозь деревья.

– Меня зовут Анна, – представилась она бархатным голосом, и мы вместе пошли по коридору. Я зачарованно смотрела на нее. Интересно, спрашивала я себя, возможно ли влюбиться в звук чужого голоса.

– А тебя как зовут?

– Ника, – ответила я, еле сдерживая дрожь в голосе, потому что ужасно волновалась. – Меня зовут Ника.

Анна взглянула на меня с любопытством, а я даже не смотрела, куда ставлю ноги, так мне хотелось поймать ее взгляд.

– У тебя очень редкое имя. Никогда раньше его не слышала.

– Да… – Я застеснялась, и глаза у меня тревожно забегали. – Меня так назвали родители. Они… были биологами. Ника – название какой-то бабочки.

О маме с папой я мало что помнила. И воспоминания были смутными, словно проглядывали сквозь запотевшее стекло. Если я закрывала глаза в тишине, мне удавалось увидеть их расплывчатые лица, смотревшие на меня откуда-то сверху. Когда родители умерли, мне было пять. Их любовь – одна из немногих вещей, которые я помнила с детства, и именно ее мне не хватало больше всего.

– Очень красивое имя. Ника… – Миссис Миллиган перекатывала имя во рту, словно пробовала его на вкус. – Ника, – наконец сказала она утвердительно и мягко кивнула сама себе. Потом снова посмотрела мне в лицо, и я почувствовала, что вспыхнула от смущения. Моя кожа как будто зазолотилась, словно я могла засиять лишь от ответного взгляда – для кого-то это пустяк, но не для меня.

Мы продолжали гулять по коридорам Склепа. Она спросила, давно ли я живу здесь. С раннего детства, ответила я, можно сказать, выросла в этом приюте. Погода стояла хорошая, мы вышли в сад и пошли вдоль шпалер с плющом.

– А что ты там делала, когда я тебя увидела? – поинтересовалась она, указывая на дальний уголок сада, где расцвел дикий вереск. Мои глаза метнулись к тому месту, и не зная почему, я почувствовала желание спрятать руки. «Будь посерьезнее!» – промелькнуло в голове наставление миссис Фридж.

– Я люблю гулять на свежем воздухе, – медленно сказала я, – мне нравятся… существа, которые там живут.

– Здесь водятся животные? – спросила миссис Миллиган немного удивленно, и я поняла, что непонятно выразилась.

– Да, очень маленькие, – неопределенно ответила я, широко шагнув, чтобы не наступить на сверчка, – часто мы даже не видим их.

Я слегка покраснела, встретившись с ней взглядом, но Анна не стала ничего уточнять. Мы молча постояли в тишине, нарушаемой лишь щебетом соек и шепотом детей, которые наблюдали за нами из окна.

Анна сообщила, что скоро приедет ее муж, чтобы познакомиться со мной. От этих слов стало так легко, мне показалось, что я могу летать. На обратном пути я думала о том, как было бы здорово закупорить радостные ощущения в бутылку и сохранить их навсегда. Или спрятать их в наволочку и наблюдать в ночном сумраке, как они сияют, словно перламутр. Я давно не чувствовала себя такой счастливой.

– Джин, Росс, не бегайте! – шутливо-строго сказала я, когда двое детишек проскользнули между нами, задев меня. Они захихикали и помчались вверх по скрипучим ступенькам старой лестницы.

Повернувшись к миссис Миллиган, я поняла, что та за мной наблюдает. Теперь она рассматривала мои радужки, и на ее лице отразилось что-то похожее на… восхищение.

– У тебя очень красивые глаза, Ника, – сказала она вдруг, – ты об этом знаешь?

От смущения у меня аж защипало щеки, и я поняла, что не могу произнести ни слова.

– Хотя, наверное, ты уже много раз это слышала, – шутливым тоном продолжала она, но правда заключалась в том, что никто в Склепе никогда не говорил мне ничего подобного.

Младшие дети наивно спрашивали, вижу ли я мир в цвете, как другие. Они считали, что у меня глаза «цвета плачущего неба», потому что мои радужки были серыми, но на редкость светлыми и в крапинках, отчего казались необычными. Да, многим мои глаза представлялись странными, но никто не говорил, что считает их красивыми. От комплимента миссис Миллиган мои пальцы задрожали.

– Я… нет… но спасибо, – неловко пробормотала я, и она улыбнулась. Тайком ущипнув себя за ладонь, я страшно обрадовалась, когда почувствовала слабую боль.

Значит, это не сон. Все происходит в реальности. Эта женщина действительно стояла передо мной. Она олицетворяла собой семью, жизнь, которую можно начать заново за пределами Склепа.

Я всегда думала, что заперта в этих стенах надолго, я не могла уйти отсюда, пока мне не исполнится девятнадцать и по законам штата Алабама я не стану совершеннолетней. Но, получается, теперь мне не нужно ждать совершеннолетия и больше не нужно молиться, чтобы кто-нибудь пришел и забрал меня…

– Что там такое? – вдруг спросила миссис Миллиган. Она запрокинула голову и взволнованно оглянулась. Я тоже слышала красивую мелодию. Сквозь потрескавшиеся и облупившиеся стены здания прорывались вибрации гармоничных и глубоких нот.

По Склепу разливалась ангельская музыка – завораживающая, как песня сирены, и я почувствовала, как нервы внутри меня стягиваются в узел.

Миссис Миллиган, завороженная, пошла на звук, а мне лишь оставалось в оцепенении следовать за ней. Она подошла к арке, что вела в гостиную, и остановилась. Она замерла, глядя на источник этого невидимого чуда – старое фортепиано, облезлое и немного расстроенное, но которое, несмотря ни на что, еще играло. А еще она смотрела на руки… на бледные руки с тонкими запястьями, которые плавно и изящно скользили по клавишам.

– Кто? – воскликнула миссис Миллиган через мгновение. – Кто этот мальчик?

Я спрятала кулаки в складках платья, пытаясь справиться с оцепенением. Музыка смолкла. Не спеша, как будто все предвидел и уже обо всем знал, исполнитель повернулся.

Колыхнулась шапка волос, густых и черных, как вороново крыло. Тонко очерченный овал бледного лица, резные губы, миндалевидные жгучие глаза чернее угля… Ох уж это его убийственное очарование, оно, конечно же, сразило и миссис Миллиган, которая молча стояла рядом со мной, околдованная красотой его тонко выточенного лица. Мальчик невозмутимо смотрел на нас через плечо, несколько прядей упало на высокие скулы, глаза чуть блестели. И, хоть я и была на взводе, клянусь, успела заметить его усмешку.

– Это Ригель.

Жить в семье – это то, о чем я всегда мечтала. Молилась, чтобы появился тот, кто захочет забрать меня с собой и даст мне шанс, которого у меня никогда не было.

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, думала я и тщетно пыталась отогнать от себя эту мысль.

– Ты как, нормально? – спросила Анна, сидевшая рядом со мной на заднем сиденье.

– Да, – выдавила я, натягивая улыбку, – отлично.

Я сцепила руки в замок и вжала их в колени, но она этого не заметила. Время от времени она обращалась ко мне, указывая на что-то за окном. Но я едва ее слушала. Украдкой я посматривала на отражение в лобовом стекле. Рядом с водительским сиденьем, которое занимал мистер Миллиган, над подголовником торчала копна черных волос. Он без интереса смотрел в окно, опершись локтем об дверцу и подперев щеку кулаком.

– А вон там река, – сказала Анна, но его черные глаза не смотрели, куда она указывала. Зрачки под темными ресницами почти не двигались. Затем резко, как будто почувствовав что-то, они вперились прямо в меня.

Под его пронзительным взглядом я быстро опустила голову. И снова стала слушать Анну, часто моргая и кивая с улыбкой, но при этом чувствуя, как его взгляд держит меня под прицелом.

Через несколько часов машина замедлила ход и свернула в затененный деревьями городской квартал. Дом Миллиганов был кирпичным, как и многие другие по соседству. На белом штакетнике висел почтовый ящик, во дворе среди гардений торчал флюгер-мельница.

В маленьком саду за домом я заметила абрикосовое дерево и, вытянув шею от любопытства, попыталась получше рассмотреть этот зеленый уголок.

– Тяжелая? – спросил мистер Миллиган, когда я вынула из багажника картонную коробку со своими пожитками. – Помочь тебе?

Я покачала головой, тронутая его добротой, и он пропустил нас вперед.

– Проходите здесь. Дорожка немного разбита. Осторожно, там плитка торчит! Вы проголодались? Хотите чего-нибудь перекусить?

– Пусть сначала положат вещи, – сказала Анна.

Смутившись, мистер Миллиган поправил очки на носу.

– О, конечно, конечно… Вы, наверное, устали? Входите…

Он открыл дверь. У порога лежал коврик с надписью «Дом», и в это мгновение я почувствовала, как бешено застучало мое сердце. Анна склонила голову набок и ласково произнесла:

– Ника, заходи скорее.

Я перешагнула порог и оказалась в узкой прихожей. Первое, что меня поразило, – запах. Не влажный запах плесени, проступающей сквозь штукатурку на потолках в Склепе. Нет, этот запах приятный, густой, почти… родной. В нем было что-то особенное, и я поняла, что тем же ароматом веяло от Анны.

С жадным любопытством я оглядела прихожую. Слегка потертые обои, на стенах кое-где пустые рамки; у двери на столике салфетка, на ней – миска для ключей. Во всем этом чувствовалось что-то настолько личное, что я на мгновение замерла на пороге, не в силах шагнуть вперед.

– Тут у нас не слишком просторно, – смущенно почесывая затылок, сказал мистер Миллиган, но я не могла с ним согласиться.

Боже, это… идеальный дом.

– Ваши комнаты наверху.

Анна стала подниматься по узкой лестнице, и я, воспользовавшись моментом, украдкой взглянула на Ригеля. Он держал свою коробку двумя руками и осматривался, слегка опустив голову, его лицо не выражало никаких эмоций.

– Клаус! – позвал мистер Миллиган, ища кого-то. – Куда он опять залез?

Я слышала, как он вышел из дома, а мы поднялись на второй этаж.

Нам с Ригелем отвели две свободные комнаты.

– Раньше здесь располагалась вторая гостиная, – сказала Анна, открывая дверь комнаты, которая должна теперь стать моей. – Потом мы сделали из нее гостевую. На случай если кто-то из друзей… – Она запнулась на полуфразе, зажмурилась и улыбнулась. – Неважно… Теперь она твоя. Посмотри, нравится? Если захочешь что-то здесь поменять или переставить мебель, то пожалуйста…

– Нет… – прошептала я, стоя на пороге комнаты, которую наконец-то могла считать своей.

Больше никаких общих комнат и жалюзи, разрезающих на полосы утренний свет! Теперь я не буду ходить по холодному пыльному полу, не стану смотреть на мышиного цвета серые стены.

Передо мной предстала скромная маленькая комнатка с красивым паркетным полом и высоким зеркалом в раме из кованого железа в дальнем углу. В открытое окно дул ветерок и мягко колыхал льняные занавески, на пурпурном покрывале белела стопка чистейшего постельного белья – не удержавшись, я пощупала уголок простыни, подойдя к кровати с коробкой под мышкой. А когда Анна ушла, я нагнулась и, закрыв глаза, глубоко вдохнула свежий, пьянящий запах белья.

Как же здесь хорошо!

Я долго осматривалась, не в силах осознать, что теперь у меня есть личное пространство. Потом поставила коробку на комод, открыла ее и пошарила по дну. Достала куколку-гусеницу, уже сильно выцветшую и потрепанную, – единственную памятную вещицу, подарок от мамы с папой, – и положила ее на подушку.

Какое-то время я простояла, с восхищением рассматривая подушку: моя…

Потом стала разбирать свои немногие вещи, что у меня были. Повесила одну за другой на вешалки кофты, единственный свитер, весь в катышках, и брюки; осмотрела носки и затолкала самые изношенные в дальний угол ящика, надеясь, что там их никто не найдет.

Спускаясь вниз и еще раз взглянув на дверь своей комнаты, я спрашивала себя, скоро ли и я пропитаюсь домашним запахом, который витал вокруг.

– Вы уверены, что не хотите пообедать? – позже спросила Анна, с тревогой глядя на нас. – Может, все-таки перекусите чего-нибудь…

Я отказалась, поблагодарив. По дороге мы перекусили фастфудом, и я пока не проголодалась. Но Анна, судя по ее внимательному взгляду, кажется, в этом сомневалась. Затем она повернулась к Ригелю:

– А ты, Ригель? Кстати, я правильно произношу твое имя? Ригель, верно? – осторожно повторила она, произнося его имя так, как оно писалось.

Он кивнул, а потом, как и я, отказался от предложения пообедать.

– Хорошо, – сдалась Анна, – вероятно, вы хотите отдохнуть. Но если проголодаетесь, в коробке печенье, а молоко в холодильнике. Ах да, наша комната в конце коридора. Когда что-нибудь понадобится, не стесняйтесь!

Анна волновалась. У нее подрагивал голос, слегка сбивалось дыхание, а значит, она волновалась за меня, Анна беспокоилась, сыта ли я и не нуждаюсь ли в чем-нибудь.

Она правда стремилась окружить меня заботой, и не затем, чтобы угодить социальной службе, – так действовала миссис Фридж, которая выставляла нас напоказ инспекторам чистенькими и сытыми. Нет, Анна в самом деле за меня переживала…

Когда я поднималась по лестнице, барабаня пальцами по перилам, мне в голову пришла идея спуститься на кухню посреди ночи и съесть печенье, сидя за стойкой, как делали люди в фильмах, которые мы смотрели через щелочку, пока миссис Фридж храпела в кресле перед телевизором.

Чьи-то шаги заставили меня обернуться – по коридору шел Ригель. Я видела его со спины, но почему-то была уверена, что он меня заметил. Только сейчас я вспомнила, что он был одним из героев на картинке из моей сказки. Новая жизнь, какой бы желанной и прекрасной она ни была, теперь не казалась безоблачной. Нет: картинку портило черное пятно, которое невозможно убрать.

– Ригель! – против воли сорвалось с моих губ, я не успела сдержаться.

Он остановился посреди пустого коридора, и вся моя уверенность испарилась за секунду.

– Теперь… теперь, когда мы…

– Теперь, когда мы что? – произнес он в своей издевательской, мучительной манере.

Я вздрогнула.

– Теперь, когда мы здесь вместе, – продолжила я, глядя ему в спину, – я… хочу, чтобы все получилось.

Хочу, чтобы все получилось, даже если он тоже герой этой волшебной истории и я не могу ничего с этим поделать. Даже если он был тем самым черным пятном, я молилась, чтобы он не испортил эту прекрасную сказку…

Не говоря ни слова, он двинулся дальше и подошел к двери своей комнаты. А я с поникшими плечами осталась стоять у лестницы.

– Ригель…

– Не входи в мою комнату, – сказал он стальным голосом, – ни сейчас, ни в будущем.

Я бросила на него беспокойный взгляд, чувствуя, как мои добрые намерения разбиваются о его стальную преграду.

– Это угроза? – тихо спросила я, когда он нажал на дверную ручку.

Он открыл дверь, но в последний момент повернулся и посмотрел на меня через плечо. Прежде чем дверь за ним закрылась, я увидела жестокую усмешку на его губах. Ухмылка Ригеля была моим приговором.

– Это совет, бабочка.

Глава 2. Потерянная сказка

Судьба порой неприметная тропинка.

Мой сиротский дом называется «Санникрик-Хоум». Он находился в конце тупиковой улицы на глухой окраине городка, расположенного на юге штата. Дом принимает таких несчастных детей, как я, но мне никогда не доводилось слышать, чтобы кто-то произносил его настоящее название. Все по-простому называют его Склепом, то есть могилой, и вскоре я поняла почему: всякий, кто туда попадает, обречен на деградацию, ведущую в тупик, как и улица, на которой он стоит.

В Склепе я жила как за тюремной решеткой. Все годы я каждый день мечтала о том, чтобы за мной кто-нибудь пришел, посмотрел мне в глаза и выбрал меня, именно меня из всех детей, которые там жили. Чтобы он захотел забрать меня такую, какая я есть, даже если я и неидеальная. Но меня не выбирали, потому что никогда не замечали… Я словно невидимка.

Другое дело – Ригель. Он не потерял родителей, как многие из нас. Беда не коснулась его семьи, когда он был ребенком. Его нашли у дверей приюта в плетеной корзине без записки и без имени, брошенного в ночи и охраняемого только звездами, этими огромными спящими великанами. Младенцу была всего неделя от роду. Его назвали Ригелем – в честь самой яркой звезды в созвездии Ориона, которая в ту ночь сияла, как алмазная паутина на пологе из черного бархата. Фамилией Уайльд дирекция заполнила прочерк в его анкетных данных.

Мы все привыкли думать, что он родился среди звезд. Об этом говорила и его внешность: молочно-бледная, лунного цвета кожа, уверенный взгляд черных глаз, которые не боятся смотреть в темноту.

С раннего детства Ригель являлся красой и гордостью Склепа. Звездный ребенок – так называла его наша первая кураторша. Она обожала Ригеля и даже научила его играть на пианино. Занималась с ним часами, проявляя невиданное терпение, которого на нас у нее никогда не хватало, и нота за нотой превращала его в примерного мальчика, яркую личность, сияющую на фоне серых стен нашего учреждения.

Добрый и умный Ригель с ровными белыми зубами, с неизменно высокими оценками, с карамельками, которые кураторша тайком совала ему перед ужином, – ребенок, которого все хотели забрать себе.

Но я знала, что он не такой. Я научилась видеть то, что скрывалось за его белозубой улыбкой и маской идеального мальчика, которую он никогда не снимал.

Он носил внутри себя ночь, прятал в складках своей души тьму, из которой его вырвали.

Не знаю почему, но Ригель всегда вел себя со мной странно. Вроде бы ничего плохого я ему не делала, чтобы заслужить такое отношение. Помню, когда мы были еще совсем маленькими, он любил молча наблюдать за мной издалека. Все началось в самый обычный день, даже не помню, в какой именно. Проходя мимо, он задел меня и сбил с ног, я упала на коленки. От боли я повалилась на бок и подтянула ноги к груди, а когда посмотрела на него, не увидела в его глазах и намека на сожаление. Он стоял на фоне потрескавшейся стены и равнодушно смотрел на меня.

Ригель дергал меня за одежду и волосы, срывал с косичек бантики – мои ленты валялись у его ног, как мертвые змейки, и, прежде чем убежать от него, сквозь мокрые от слез ресницы я часто видела, как его губы растягиваются в ехидной улыбке.

И тем не менее он никогда не нападал на меня. За все годы он ни разу меня не ударил. Одежда, косички, ленты… Бывало, толкал меня, тянул за рукав, но никогда не дотрагивался до моей кожи, как будто не хотел оставлять доказательств своей вины. Не знаю, может, его останавливали мои веснушки. Или он так сильно меня презирал, что даже брезговал прикасаться.

Ригель всегда был сам по себе и редко присоединялся к чужим играм.

Но помню, когда нам было около пятнадцати, в Склепе появился новенький – белокурый паренек, которого через несколько недель должны были передать опекунам. Он почти сразу сошелся с Ригелем. Наверное, потому, что был еще хуже его, если это, конечно, возможно. Они любили стоять, привалившись к ветхому заборчику, причем Ригель всегда со скрещенными руками, надменной ухмылкой и темными поблескивающими глазами. Я никогда не видела, чтобы они спорили или ссорились.

Но однажды вечером паренек появился в столовой с синяком под глазом и распухшей скулой. Миссис Фридж смерила его свирепым взглядом и громовым голосом спросила, что, черт возьми, случилось. «Ничего, – пробормотал он, не поднимая голову от тарелки, – я упал в школе». Но что это за «ничего», уж я-то знала. Ригель тоже опустил голову, пряча глаза. Он ухмылялся, и его ехидство проступало как трещина на гладкой маске.

И чем старше он становился, тем ярче становилась его красота, хотя мне неприятно это признавать. Но она не была приятной, мягкой или доброй – нет, красота Ригеля обжигала глаза, он привлекал к себе внимание, как притягивает взгляды горящий дом или разбитая машина на обочине. Его красота была жестокой, вы старательно избегали смотреть на него, но его коварное очарование застревало в вашей памяти. Оно проникало вам под кожу и разносилось по венам, как яд.

Колдун, одиночка, обманщик – вот кто он такой! Кошмар, проникающий в ваши сокровенные мечты.

В то утро я проснулась словно в сказке. Чистое и ароматное постельное белье, мягкий матрас с незаметными для тела пружинами. Чего еще желать?

Полусонная, я села на кровати. Обнаружив себя в уютной комнате, которая к тому же принадлежала мне и только мне, я почувствовала себя очень счастливой. Правда, в следующую секунду темным облачком в голове промелькнула мысль, что я живу в сказке лишь наполовину – черную кляксу мне не убрать…

Я покачала головой и потерла веки, чтобы прогнать мрачную тучку. Не стоило об этом думать. Нельзя допускать мысли, что кто-нибудь может все разрушить.

Однако я слишком хорошо знала процедуру усыновления, чтобы обманывать себя и думать, что наконец обрела семью. Дети в Склепе представляют усыновление как историю со счастливым концом, в которой вы встречаетесь с будущими родителями и всего через несколько часов попадаете к ним в дом, в свою новую семью, автоматически становитесь ее частью. А все происходит совсем не так, точнее, так бывает только с котятами и щенками. На самом деле усыновление – длительная процедура. Сначала устанавливается испытательный период, чтобы понять, складываются ли нормальные отношения в семье и уживутся ли все друг с другом. Инспекторы называют это предварительным усыновлением. На данном этапе нередко выявляются несходство характеров и прочие проблемы, которые мешают наладить семейную гармонию, поэтому и взрослые, и дети используют это время, чтобы решить, продолжать или нет. Очень важный период! Если все идет хорошо и нет серьезных препятствий, родители окончательно оформляют усыновление.

Вот почему я еще не могла считать себя членом новой семьи в полном смысле слова. Впервые я жила в красивой, но хрупкой сказке, способной раскрошиться, как яичная скорлупа в моих руках.

Буду умницей, пообещала я себе. Я буду умницей, и все пойдет как надо. Я готова стараться изо всех сил, чтобы все получилось. Изо всех сил…

Я спустилась вниз, полная решимости бороться за возможность обрести семью. Дом был маленьким, поэтому я быстро дошла до кухни, откуда доносились знакомые голоса. В нерешительности я встала на пороге и поняла, что не могу говорить.

Миллиганы сидели за обеденным столом в пижамах и стоптанных тапочках. Анна смеялась, обхватив ладонями дымящуюся чашку, а мистер Миллиган с сонной улыбкой на лице насыпал в керамическую миску хлопья. Между ними сидел Ригель.

Черные волосы бросились мне в глаза, и я часто заморгала, чтобы убедиться, что это мне не мерещится. Ригель что-то рассказывал, развалившись на стуле в расслабленной позе. Даже взлохмаченные, его волосы красиво обрамляли лицо. Миллиганы не сводили с него веселых глаз и снова рассмеялись, когда он выдал очередную остроту. Их журчащий смех долетал до меня словно эхо, как будто я раздвоилась и вторая я была сейчас где-то далеко отсюда.

– О, Ника! – воскликнула Анна. – Доброе утро!

Вместо ответа я почему-то пожала плечами. Миллиганы с любопытством смотрели на меня, и я вдруг подумала, что моя персона здесь лишняя, хотя сидеть между Миллиганами должна я, а не Ригель.

Теперь на меня смотрел и он. Я отчетливо видела его черные радужки. Мне показалось, что уголок рта парня дернулся в усмешке. Потом он склонил голову, миленько улыбнулся и произнес:

– Доброе утро, Ника!

По спине пробежали холодные мурашки. Я застыла на месте и не смогла ответить, чувствуя, что погружаюсь в ледяное оцепенение.

– Как спалось, Ника, хорошо? – мистер Миллиган выдвинул стул. – Садись завтракать!

– Мы тут потихоньку знакомимся поближе, – сказала Анна.

Я снова взглянула на Ригеля, этакого хорошего мальчика, который идеально смотрелся между супругами.

Взяв себя в руки, я села за стол напротив них. Мистер Миллиган налил Ригелю чаю, и тот улыбнулся ему так непринужденно, что я опять почувствовала себя за пределами семейного круга.

Я буду умницей. Миллиганы о чем-то переговаривались между собой. Я буду умницей, молнией пронеслось у меня в голове, буду умницей, клянусь…

– Ника, сегодня у вас первый день в новой школе, – ласково, как и всегда, сказала Анна, – ты, наверное, волнуешься?

Не без труда я попыталась загнать свои страхи в дальний угол сознания.

– Нет. – Кажется, у меня получилось немного расслабиться. – Я не волнуюсь, мне всегда нравилось ходить в школу.

Это правда, ведь школа давала возможность хотя бы ненадолго уйти из Склепа. Мы, приютские, вместе с обычными детьми шли по улице к школе, и я шагала, задрав голову к небу: глядя на облака, было легче обманывать себя, мол, я такая же, как все. Я мечтала сесть в самолет и улететь навстречу далекому и свободному миру. В эти редкие моменты я чувствовала себя почти нормальной.

– Я уже позвонила в администрацию, – сообщила нам Анна, – директор примет вас перед уроками. С документами, сказали, все в порядке, вы зачислены и можете учиться с сегодняшнего дня. Понимаю, все происходит как-то очень быстро, но, надеюсь, мы справимся. Если хотите, можете попроситься в один класс, – добавила она.

Анна с такой надеждой смотрела на меня, что я не посмела ее огорчить и спрятала протест за улыбкой.

– Ой, да, спасибо.

И тут я почувствовала на себе взгляд. Я повернула голову и встретилась с глубокими, темными глазами Ригеля, устремленными прямо на меня. Я резко отвернулась, словно обжегшись. Сразу захотелось уйти. Сказав, что мне нужно переодеться, я встала из-за стола и быстро вышла из кухни.

Взбегая по лестнице, я чувствовала, как пружина сжимается в животе. Я спряталась от Ригеля в комнате, но его взгляд как будто преследовал меня.

– Я буду умницей, – судорожно шептала я, – буду умницей… Клянусь!

Он был последним человеком на свете, с кем я хотела бы жить под одной крышей.

Научусь ли я когда-нибудь не замечать его?

Новая школа представляла собой квадратное серое здание. Мистер Миллиган припарковался недалеко от входа; несколько ребят быстро проскочили прямо перед капотом. Он поправил массивные очки на носу и неловко положил руки на руль, как будто не знал, куда их деть. Мне нравилось наблюдать за выражением его лица. Мистер Миллиган был немного неуклюжим человеком с мягким характером и, наверное, именно поэтому вызывал у меня симпатию.

– После уроков за вами заедет Анна.

Как бы тревожно ни было у меня на сердце, оно затрепетало от мысли, что теперь в моей жизни есть кто-то, кто встретит меня и отвезет… домой. Я кивнула с заднего сиденья и взяла свой потрепанный рюкзак:

– Спасибо, мистер Миллиган.

– Вы можете… зовите меня Норманом, – сказал он, когда мы выходили из машины, его уши немного покраснели.

Я смотрела, как машина Нормана исчезает в конце улицы, а когда повернулась, то увидела, что Ригель уже идет ко входу. Я следила за его стройной фигурой, за тем, как свободно и уверенно он шел. В его манере двигаться присутствовала естественная, гипнотическая грация, его шаг был твердым, и, казалось, земля уплотнялась за секунду до того, как на нее ступит его ботинок.

Я вошла в здание, но лямка рюкзака случайно зацепилась за ручку, и меня рывком отбросило на того, кто входил вслед за мной.

– Какого хрена! – услышала я, когда обернулась. Парень раздраженно отдернул руку, в которой держал пару учебников.

– Извините, – тонким голоском пропищала я, нервно заправляя волосы за уши.

Приятель, шедший позади, хлопнул приятеля по плечу, поторапливая. Парень, которого я задержала, наконец посмотрел на меня, и, казалось, в ту же секунду досада исчезла с его лица, он застыл, словно пораженный моим взглядом, и уронил учебники. Они упали у его ног, а так как он не спешил их поднять, я присела на корточки, подобрала их и протянула ему, чувствуя себя виноватой в этом маленьком происшествии. А он продолжал глазеть на меня.

– Спасибо! – Парень едва заметно улыбнулся, осматривая меня с ног до головы так, что я покраснела, и, похоже, ему это показалось забавным.

– Ты новенькая?

– Пошли, Роб, – пихнул его приятель, – мы уже опаздываем.

Но тот явно не спешил уходить. Вдруг я почувствовала покалывание в затылке, как будто в меня попала стрела из горячего сжатого воздуха. Ощущение не из приятных, тем более что оно сопровождалось тревожным предчувствием. Я отступила на шаг и, опустив голову, пробормотала:

– Мне пора идти.

Поплутав по коридорам, я добралась-таки до секретариата. Дверь в кабинет была открыта. Надеюсь, не заставила секретаря долго ждать. Переступив порог, я увидела Ригеля. Скрестив руки на груди, опустив голову и глядя в пол, он стоял, упершись ботинком в стену.

Ригель всегда был намного выше других мальчиков и, когда злился, имел довольно устрашающий вид, но мне не нужны были основания, чтобы немедленно сделать шаг в сторону. Все в нем пугало меня – и его внешность, и то, что за ней скрывалось.

– Директор вас ждет, – голос секретаря вывел меня из оцепенения. – Проходите!

Ригель отделился от стены и прошел мимо, даже не взглянув на меня. Директор, молодая, серьезная и красивая женщина, пригласила нас сесть. Она полистала какие-то бумажки, задала несколько вопросов об учебном плане в прежней школе, а когда добралась до личного дела Ригеля, то, похоже, очень заинтересовалась тем, что там было написано.

– Я позвонила в «Санникрик-Хоум», – сказала она, – чтобы получить дополнительную информацию о вашей успеваемости. Вы меня приятно удивили, мистер Уайльд. – Директор улыбнулась, переворачивая страницу. – Высокие оценки, безупречное поведение, ни одного замечания. Самый что ни на есть образцовый ученик. Учителя характеризуют вас только с положительной стороны. – Она подняла глаза на Ригеля и с довольным видом заключила: – Рады приветствовать вас в «Барнеби»!

Я сидела и задавалась вопросом, существует ли вероятность, что она вдруг возьмет и усомнится в том, что эти рекомендации правдивы, ведь приютские учителя, как и все остальные, неспособны увидеть то, что скрывается под маской этого образцового ученика. Жаль, мне не хватало духу сказать все это вслух.

А Ригель улыбался так, как это он умеет: очень тепло и мило. В который раз я удивилась, как люди могут не замечать, что его глаза всегда остаются холодными, темными и непроницаемыми, а еще блестящими, как лезвие ножа.

– Сейчас помощники проводят вас на урок, – сказала директор. – Если есть желание, вы можете подать заявление на зачисление в один класс с завтрашнего дня.

Напрасно я надеялась избежать такого предложения. Я схватилась за подлокотники и наклонилась вперед, чтобы ответить, но Ригель меня опередил.

– Нет! – Ригель улыбнулся, и прядь волос упала ему на лоб. – Это необязательно.

– Вы уверены? Подумайте хорошенько, потому что потом нельзя будет перевестись.

– О да, уверены. Мы и так проводим много времени вместе.

– Хорошо, – сказала директор, видя, что я молчу. – Что ж, вам пора на урок. Пойдемте!

Я оторвала взгляд от Ригеля, встала, схватила свой рюкзак и вышла в приемную.

– Два старшеклассника ждут вас в коридоре. Хорошего дня!

Директор закрыла за собой дверь кабинета, а я вышла из приемной, не оглядываясь. Подумала, что надо постараться уйти от Ригеля подальше, но, поддавшись внезапному импульсу, повернулась и оказалась лицом к лицу с ним.

– Что это значит? – спросила я и прикусила губу, потому что задала бесполезный вопрос, и, чтобы понять это, не нужно видеть, как он поднимает бровь. Но я не доверяла Ригелю. Наверняка он что-то задумал, чтобы меня помучить.

– В смысле? – Ригель склонил голову. Рядом с его внушительной фигурой я почувствовала себя еще более незначительной. – Или, может, ты действительно думала, что я хочу учиться с тобой в одном классе?

Я кусала губы, сожалея о своем вопросе. Под жестким взглядом Ригеля меня замутило, а его язвительная ирония обожгла мне лицо.

Ничего не ответив, я схватилась за ручку двери, чтобы выйти. Но что-то мне помешало. Я замерла. Тонкие пальцы Ригеля вцепились в дверь и придержали ее, каждым своим позвонком я ощущала его присутствие за своей спиной.

– Держись от меня подальше, бабочка, – сказал он.

Я сжалась, почувствовав, как мои волосы шевелятся от его горячего дыхания.

– Поняла?

Близость его напряженного тела действовала на меня парализующе, я застыла от ужаса. Держись от меня подальше, говорил он, и он же пригвоздил меня к этой двери, дышал на меня, не давал уйти…

Замерев на месте, широко раскрыв глаза, я смотрела, как Ригель обходит меня и исчезает где-то в коридоре.

Если бы это зависело от меня…

Если бы это зависело от меня, я бы вычеркнула его из своей жизни навсегда. Вместе со Склепом, миссис Фридж и болью, пронизывающей все мое детство. Я не хотела оказаться с ним в одной семье. Мне страшно не повезло. Видимо, я обречена тащить на себе тяжесть прошлого и никогда не стану по-настоящему свободной.

Но разве ему все это объяснишь?

– Привет!

Оказывается, я уже вышла из секретариата и стояла в коридоре. Я подняла голову и увидела чью-то сияющую улыбку.

– Мы с тобой учимся в одном классе. Добро пожаловать в «Барнеби»!

Я увидела уходящего по коридору Ригеля, темные волосы которого колыхались в такт уверенной походке. Сопровождавшая его девушка, казалось, едва смотрит, куда ступает, она часто спотыкалась и смотрела на него так завороженно, как будто новенькой в этой школе была она. Парочка свернула за угол.

– Я Билли, – представилась моя одноклассница, протягивая руку для рукопожатия и солнечно улыбаясь. – А как тебя зовут?

– Ника Довер.

– Мика?

– Нет, Ника, – повторила я, протянув звук «н», и она в задумчивости постучала указательным пальчиком по подбородку.

– А, это сокращение от Никита`!

Я улыбнулась и покачала головой.

– Нет, просто Ника.

Любопытный взгляд Билли меня не смущал. У нее было добродушное лицо, обрамленное вьющимися волосами цвета спелой дыни, в лучистых глазах пробегали искорки. Пока мы шли, я заметила, что она наблюдает за мной с живым интересом, и, только когда я снова встретилась с ней взглядом, поняла почему: ее внимание привлекли мои серые в крапинку радужки.

«Это из-за твоих глаз, Ника», – говорили малыши, когда я спрашивала, почему они смотрят на меня так настороженно. «У Ники глаза цвета плачущего неба», «большие, блестящие, как серые бриллианты» – подобное я слышала довольно часто.

– Что у тебя с пальцами? – спросила Билли, и я посмотрела на кончики своих пальцев, заклеенные пластырем.

– О… – пробормотала я, невольно пряча руки за спину, – да так, ничего…

Я улыбнулась, думая, как сменить тему, и в памяти снова промелькнули слова миссис Фридж: «Будь посерьезнее».

– Это чтоб не грызть ногти, – выдала я, и Билли, казалось, мне поверила.

Она гордо растопырила пальцы, показывая мне обкусанные кончики.

– А в чем проблема? Лично я уже добралась до мяса! – веселым тоном сказала она, рассматривая остатки своих ногтей. – Бабушка говорит, что мне надо макать пальцы в горчицу, мол, «посмотришь, захочется ли тебе после этого совать их в рот». Но я никогда так не делала. Сидеть дома с пальцами, обмазанными в соусе, – это как-то… странно, скажи? А представляешь, что будет, если придет курьер?

Глава 3. Неразрешимые противоречия

Поступки, как и планеты, подчинены невидимым законам.

Билли помогла мне освоиться в «Барнеби». Школа была большой и предлагала много факультативов на выбор. Билли показывала аудитории, рассказывала о разных курсах, провожала меня с одного урока на другой, знакомила с учителями. Я старалась не обременять ее собой, не хотела казаться надоедливой, но Билли говорила, что рада моей компании. От этих слов сердце радостно трепетало, как никогда прежде. Билли добрая и отзывчивая, а эти два качества редко встречаются там, где я раньше жила.

Когда звонок возвестил об окончании уроков, мы вместе вышли из класса. Билли достала из рюкзака и повесила на шею кожаный чехол на длинном ремешке, а затем распустила кудрявые волосы.

– Это фотоаппарат? – Я с интересом рассматривала предмет, который висел у Билли на груди, а она просияла.

– Это полароид! Ты никогда такие не видела? Мне его когда-то давным-давно родители подарили. Я люблю фотографии, у меня вся комната ими завешана! Бабушка говорит, что я должна прекратить портить стены, но потом приходит и, весело насвистывая, стирает с фотографий пыль… Видимо, забывает о том, что мне сказала.

Я старалась не отставать от Билли и в то же время ни на кого не натыкаться. Я не привыкла передвигаться в таком быстром темпе, а у Билли, похоже, с этим не было проблем: она продолжала рассказывать мне о фотоаппарате, толкая встречных плечом и наступая им на ноги.

– …Мне нравится фотографировать людей. Интересно ловить на пленку выражения лица и потом рассматривать. Мики всегда отворачивается, когда я ее снимаю. Жалко, что она не любит фотографироваться, ведь она такая хорошенькая… Ой, смотри, вон она! – Билли энергично замахала рукой. – Мики!

Я попробовала угадать, кто среди стоящих девчонок является легендарной подругой, рассказы о которой пришлось слушать все утро, но не успела, потому что Билли потянула меня за лямку рюкзака, волоча сквозь толпу.

– Ника, пошли, я тебя с ней познакомлю!

Неуклюже перебирая ногами, чтобы не упасть, я едва поспевала за Билли.

– Вот увидишь, она тебе понравится! Мики может быть очень милой. Она суперчувствительная! Я говорила, что она моя лучшая подруга?

Я кивнула, и Билли дернула меня за лямку, поторапливая. Когда мы в конце концов прорвались через людской поток и добрались до подруги, Билли подбежала к ней и подпрыгнула на месте.

– Привет! – пропела она, сияя. – Как прошел урок? Ты была на физкультуре с теми, из секции D? Это Ника!

Она подтолкнула меня вперед, и я чуть не врезалась в приоткрытую дверцу шкафчика. Мики взялась за нее и открыла пошире. Милая, вспомнила я слова Билли и приготовилась улыбнуться. На меня смотрели обведенные темным карандашом глаза, которые располагались на привлекательном и несколько угловатом лице, обрамленном густыми черными волосами, торчавшими из-под капюшона мешковатой толстовки. В левой брови – пирсинг, она перекатывала во рту жвачку, явно собираясь выдуть пузырь. Мики посмотрела на меня без интереса, затем закинула на плечо рюкзак и резко захлопнула дверцу – от металлического грохота я аж подпрыгнула. Потом, ни слова не сказав, она повернулась и пошла по коридору.

– Ой, не обращай внимания, это в ее стиле, – прочирикала Билли, наверное, заметив в моих глазах недоумение. – Ей трудно знакомиться с новыми людьми, но в глубине души она очень добрая!

Надеюсь, речь не о большой глубине…

Я вопросительно посмотрела на Билли, но она отмахнулась и потянула меня за руку. Мы двинулись к выходу в общем потоке и на крыльце увидели Мику. Она курила и сосредоточенно следила за тенями облаков, бегущими друг за другом по бетонному покрытию двора.

– Классный сегодня денек! – весело сказала Билли, постукивая пальцами по полароиду. – Ника, ты где живешь? Если хочешь, мы с бабушкой тебя подбросим. Сегодня она сделала тефтели, и Мики обедает у нас. – Билли повернулась к подруге. – Ты ведь обедаешь у нас, да?

Мики вяло кивнула, сделала очередную затяжку, и Билли довольно улыбнулась.

– Ну так что, подвезти?

Какой-то парень быстрым шагом возвращался в школу и случайно толкнул ее, проходя мимо.

– Эй! – запротестовала Билли, потирая плечо. – А извиниться?

В школу быстро заходили и другие ребята. Билли дернула Мики за рукав.

– Что происходит?

Что-то явно случилось, потому что теперь в здание возвращались те, кто, как и мы, уже успел выйти. Все держали наготове мобильники, парни и девушки выглядели взволнованными. Воздух, казалось, завибрировал от тревоги, и я прижалась к стене, напуганная толпой.

– Эй! – крикнула Мики какому-то парню. – Что там случилось? Ты в курсе?

– Они дерутся! – ответил он, доставая мобильный телефон. – В коридоре у шкафчиков!

– Они – это кто?

– Фелпс и новенький! Он его колошматит не по-детски! Фелпса, представляешь?! Это надо снять! – И он поскакал к двери, как кузнечик, а я с выпученными глазами так и стояла, приклеившись к стене.

Новенький?

Билли нервно мяла плечо Мики, как игрушку-антистресс.

– Не выношу насилия! Не хочу на это смотреть! Какому дураку пришло в голову драться с Фелпсом? Надо быть совсем чокнутым… Эй! – Глаза Билли расширились от испуга. – Ника! Ты куда?

Я ее почти не слышала: голос Билли растворился в общем гуле. Я обгоняла ребят, вклинивалась между плечами и спинами, пробивалась, как бабочка, сквозь лабиринт стеблей. Воздух вокруг уплотнился, было трудно дышать. Я слышала крики дерущихся, потом раздался металлический грохот и что-то ударилось об пол. В висках у меня стучало. Я пробиралась сквозь толпу, сунула голову под чью-то руку и наконец увидела двоих парней, которые яростно вцепились друг в друга и перекатывались по полу. Их было трудно рассмотреть, но мне и не нужно разглядывать их лица, потому что я увидела черные волосы, выделявшиеся на фоне пола, как чернильное пятно.

Ригель мертвой хваткой держал какого-то парня за рубашку, костяшки его пальцев побелели, свободной рукой он бил куда придется, навалившись на парня всем телом. Его глаза сияли безумным блеском, от которого у меня в жилах застыла кровь. Меня затрясло. Ригель с пугающим остервенением наносил жестокие быстрые удары, противник пытался ответить на них хаотичными тумаками в грудь. Мне показалось, я услышала хруст хрящей. Толпа кричала, ревела, аплодировала… Затем все стихло – это пришедшие учителя разогнали любопытных, а дерущихся кое-как растащили. Один преподаватель загарпунил Ригеля за воротник и потянул его на себя, остальные прижали к полу второго, он лежал и смотрел на Ригеля затравленным взглядом. Только сейчас я узнала парня, с которым утром столкнулась у входа.

– Фелпс, ты же только сегодня вернулся после отстранения! – крикнул учитель. – Это третья драка! Ты перешел все границы!

– Это все он! – крикнул парень. – Я ничего не сделал! Он ударил меня без причины!

Учитель оттолкнул Ригеля на шаг назад, и, хотя тот стоял, опустив голову, и взлохмаченные волосы закрывали лицо, я разглядела кривую ухмылку на его губах.

– Это все он! Посмотрите на него!

– Довольно! – рявкнул учитель. – Оба к директору! Сейчас же!

Ригель всем своим видом демонстрировал снисходительное отношение к окружающим, мол, так уж и быть, он позволит отвести себя к директору. Уходя, он запросто сплюнул на пол. За ним поплелся Фелпс «под конвоем» учителей, которые с двух сторон придерживали его за плечи.

– Все на выход! – крикнул один из педагогов. – И выключите свои мобильники! О’Коннор, я тебя исключу, если ты сейчас же не уберешься отсюда! Все быстро по домам! Не на что здесь смотреть!

Ученики неохотно потянулись к выходу, и коридор вскоре опустел. А я по-прежнему стояла у шкафчиков, хрупкая и маленькая, и тень Ригеля мелькала в моих глазах, нанося удар за ударом, без остановки…

– Ника!

Прибежала Билли, волоча Мики за лямку рюкзака.

– Боже, как ты меня напугала! Ты в порядке? – Встревоженная, она смотрела на меня во все глаза. – Не могу поверить, что это случилось с твоим братом!

По телу пробежала дрожь. Я смотрела на Билли в недоумении, как будто она только что залепила мне пощечину. Но через секунду замешательство прошло – я поняла, почему она так сказала. Да, конечно, Билли не знала всех обстоятельств, что мы с Ригелем не родственники, а администрация школы никого не посвящала в подробности. Билли было известно только, что мы с Ригелем из одной семьи, но то, как она его назвала, резануло меня, как скрип гвоздя по стеклу.

– Он… он не…

– Тебе надо пойти в секретариат, – перебила она меня с участливым видом, – и подождать его там! Боже, подраться с Фелпсом в первый же день… У него будут проблемы!

Нет, у Ригеля не будет никаких проблем. А вот у второго… Вспомнилось распухшее лицо парня, которого вырвали из рук Ригеля.

Билли тихонько подтолкнула меня вперед:

– Пойдем!

И они с Мики проводили меня до входа в приемную директора. Я поймала себя на том, что нервно сжимаю и разжимаю руки. Наверное, со стороны могло показаться, что я переживаю за Ригеля, а на самом деле я была потрясена произошедшим. Вспомнились его безумные глаза, его ярость… В общем, я оказалась в абсурдной ситуации.

Из-за двери доносились громкие голоса. «Обвиняемый» кричал как сумасшедший, отчаянно пытаясь защититься, но учитель умудрялся его перекричать. Судя по истеричным ноткам в голосе, он до крайности возмущен поведением «злоумышленника», который участвовал уже в сотой драке. Но что больше всего меня удивляло, так это взволнованный тон директора и слова, с которыми она обратилась к Ригелю: мол, он же такой молодец, такой весь из себя образцовый, он не из тех, кто совершает нехорошие поступки. Он тот, кто «никогда не спровоцировал бы серьезного конфликта», и второй парень снова принимался громко протестовать, клялся, что никого не провоцировал. Встречное молчание красноречиво говорило о непогрешимости другой стороны, которой не нужно себя защищать, крича о своей невиновности.

Когда через полчаса дверь открылась, в приемную вышел Фелпс – с разбитой губой и ссадинами по всему лицу. Он скользнул по мне рассеянным невидящим взглядом, но в следующую секунду снова посмотрел на меня, уже внимательнее, и по его глазам я поняла, что он вроде бы меня узнал. Я не успела до конца расшифровать значение его взгляда, потому что учитель утащил незадачливого Фелпса в коридор…

– Думаю, на этот раз его исключат, – пробормотала Билли, когда он исчез за дверью.

– Давно пора, – отозвалась Мики. – Еще после случая с девчонками-первогодками его надо было навсегда запереть в свинарнике.

Дверь открылась, и в приемную вышел Ригель. Билли с Мики сразу примолкли.

Вены проступали на его запястьях, как резной рисунок на слоновой кости, и одним своим появлением он, казалось, заполнил тишину. Трудно не поддаться его магнетическому обаянию!

Ригель нас заметил только теперь. Хотя нет, не нас.

– Что ты здесь делаешь? – в его резком голосе прозвучала нотка удивления.

Я посмотрела на него снизу вверх и поняла, что у меня нет ответа. Действительно, зачем я здесь сижу, если мне до него нет никакого дела? Ригель велел мне держаться от него подальше, он прорычал свой приказ мне в ухо, можно сказать, прямо в мозг, и у меня до сих пор в голове звенит эхо его слов, оно гуляет там среди моих мыслей.

– Ника хотела убедиться, что с тобой все в порядке, – сказала Билли, привлекая его внимание, она неловко улыбнулась и помахала рукой. – Привет!

Ригель не ответил, и Билли, казалось, стушевалась под его взглядом. Она покраснела от смущения, поддавшись жестокому обаянию черных глаз.

И Ригель это заметил. О, он точно заметил.

Он прекрасно знал, насколько привлекательна его маска и какую реакцию она вызывала. Он щеголял ею с вызовом и высокомерием, его зловещее обаяние сияло чарующим, обманчивым светом. Ригель улыбнулся уголком рта, загадочно и сдержанно, и Билли еще больше смутилась.

– Ты хотела убедиться, – усмехнулся он, переводя взгляд на меня, – что со мной все в порядке?

– Ника, ты не познакомишь нас со своим братом? – прочирикала Билли.

– Мы не родственники, – выдала я, как будто кто-то тянул меня за язык, – просто нас с Ригелем из приюта забрали в одну семью и скоро усыновят.

Билли с Мики удивленно смотрели на меня, а я пристально смотрела в глаза Ригелю, твердо решив выдержать его взгляд.

– Он мне не брат.

Ригель смотрел на меня с ухмылкой, его явно забавлял мой маленький бунт.

– Не говори так, Ника, – саркастическим тоном произнес он, – а то все могут подумать, что для тебя это большое облегчение.

Так и есть, сказала я ему глазами, и Ригель ответил мне обжигающей молнией исподлобья.

Зазвучал рингтон. Билли вынула из кармана мобильник и виновато зажмурилась.

– Нам нужно идти, моя бабушка ждет нас. Она уже несколько раз пыталась до меня дозвониться! – Билли посмотрела на меня, и я кивнула. – Увидимся завтра.

Я сделала усилие, чтобы улыбнуться в ответ, потому что чувствовала на себе взгляд Ригеля. Тут я поняла, что хмурая Мики внимательно изучает его, скрываясь в тени капюшона. Потом она тоже повернулась, и девочки вместе пошли по коридору.

– В одном ты права…

Голос Ригеля прошуршал сухо и резко, как ногти по шелку. Я осмелилась взглянуть на него. Ригель смотрел на девушек, но больше не ухмылялся. Потом его зрачки, колючие черные шарики, встретились с моими – они царапали меня.

– Я тебе не брат.

В тот день я решила стереть из памяти слова и свирепый взгляд Ригеля, а вечером, чтобы отвлечься, читала допоздна. Лампа на прикроватной тумбочке освещала мою комнату мягким успокаивающим светом, способным рассеять все тревоги.

Анна поразилась, когда я спросила, могу ли я взять почитать энциклопедию, большую книгу с прекрасными иллюстрациями. Анна удивилась моему выбору, сказала, что наукообразные статьи вряд ли меня заинтересуют. А я, наоборот, читала их с интересом.

Пока мои глаза скользили по тонким маленьким усикам и кристально прозрачным крылышкам, я вдруг поняла, как мне нравится погружаться в этот светлый и красочный мир, который я находила и в своих цветных пластырях.

Кому-то мои интересы наверняка показались бы необычными. Я знала, что отличаюсь от остальных, и лелеяла свои причуды, как секретный сад, ключ к которому был только у меня, потому что многие меня не поняли бы.

Указательным пальцем я провела по нарисованной божьей коровке, вспомнила, сколько желаний я загадывала им в детстве, наблюдая, как они улетают с раскрытой ладошки. Я смотрела, как они плывут по воздуху, и, беспомощная, думала о том, что хочу сделать то же самое: вылезти из куколки и, расправив серебряные крылышки, перелететь через стены Склепа…

Какой-то шум привлек мое внимание. Я повернулась к двери. Может, послышалось? Но звук вскоре повторился – кто-то царапал деревянную поверхность. Я осторожно закрыла энциклопедию и откинула одеяло. Медленно подошла к двери, повернула ручку и высунула голову в коридор – в темноте кто-то двигался. Низко у пола, быстро и мягко скользнула тень и, кажется, остановилась, вероятно, потому что заметила меня. Тень скользнула вниз по лестнице за секунду до того, как любопытство толкнуло меня проследить за ней. Мне показалось, я увидела пушистый хвост, но дотянуться до него не успела.

В итоге я оказалась на первом этаже, одна в полной тишине. Хвоста нигде не было. Я вздохнула, собираясь вернуться наверх, но заметила свет на кухне. Анна еще не легла спать? Я подошла, чтобы проверить свою догадку, и сразу пожалела об этом.

Когда я легонько толкнула дверь и заглянула внутрь, мои глаза встретились с другой парой устремленных на меня глаз. На кухне был Ригель.

Он сидел, упираясь локтями в стол и слегка опустив голову, волосы черными прядями спадали на лицо, затеняя взгляд. Он что-то сжимал в пальцах. Присмотревшись, я поняла, что это кубик льда.

Я застыла, увидев парня, хотя пора уже привыкнуть к возможности натолкнуться на него в любой момент. Мы больше не в Склепе с его большими пространствами, теперешний дом маленький, и, как ни крути, мы в нем жили вместе.

Нет, вряд ли я когда-нибудь к этому привыкну.

– Разве тебе не пора спать?

От его голоса, усиленного тишиной, по спине пробежала дрожь.

Нам было только по семнадцать, но в Ригеле ощущалось нечто странное, трудное для понимания. Яркая красота и острый ум, способные обворожить любого. Но кому какая от этого радость? Всякий очарованный им попадал в ловушку – Ригель словно создан для того, чтобы придавать форму людям, гнуть их как металл. Он пугал меня, потому что не был похож на сверстников.

Интересно, каким он станет, когда вырастет? Я представила на секунду и мысленно отшатнулась от жутковатого типа с ядовитым обаянием и глазами чернее ночи…

– Так и будешь на меня смотреть? – спросил он с сарказмом, прикладывая кубик льда к кровоподтеку на шее. Расслабленный, небрежный, властный, прогоняющий меня вон. Такой же, как всегда.

Прежде чем я смогла восстановить внутреннее равновесие и убежать от него, я произнесла:

– Почему?

Ригель приподнял бровь.

– Почему что?

– Почему всегда решаешь ты?

Он пристально посмотрел мне прямо в глаза, будто что-то осознавая в этот момент.

– Думаешь, в жизни что-то когда-нибудь зависело от меня? – медленно произнес он, выделяя тоном каждое слово и продолжая буравить меня взглядом.

– Да, – ответила я тихо, чувствуя, что от моей смелости не осталось и следа. – Это ты постарался, чтобы все так сложилось… В тот день ты играл на пианино.

Глаза Ригеля горели неприятным блеском.

– Играл ты, которого все всегда хотели усыновить и который никогда не позволял забрать себя из приюта!

Семейные пары наведывались в Склеп довольно редко. Они смотрели на детей, изучая их как бабочек в инсектарии, и больше внимания доставалось маленьким детям, ведь они намного симпатичнее, у них ярче окрас. Но потом замечали его – с чистеньким личиком, спокойного – и, кажется, забывали об остальных детях. Они как будто видели диковинную черную бабочку и замирали в восхищении от ее больших глаз и красивых бархатных крыльев. Любовались тем, как грациозно двигается этот мальчик в толпе неуклюжих детей.

Ригель – коллекционный экземпляр, единственный в своем роде. От него не веяло сиротством, как от других детей; он был окутан ореолом печали, которая ему очень подходила. Однако каждый раз, когда кто-то изъявлял желание его усыновить, Ригель, похоже, предпринимал все возможное, чтобы этому помешать. Делал пакости, убегал, капризничал. И в конце концов потенциальные родители уходили восвояси без ребенка, не подозревая, на что способны эти руки, скользящие по белым клавишам пианино.

Но в тот день он привлек к себе внимание, вместо того чтобы, как обычно, уйти в тень.

Почему?

– Тебе точно пора спать, бабочка, – сказал он тихим насмешливым голосом, – ты полусонная и уже ничего не соображаешь.

Вот что он делал! Он кусал меня словами. В этом весь Ригель. Он провоцировал меня, а потом унижал язвительной улыбкой, заставляя меня усомниться в своих словах, уничтожая уверенность в себе.

Мне надо презирать его – за его характер, внешность, привычку рушить все, к чему он прикасается. Надо конечно, но что-то внутри меня этому сопротивлялось. Мы с Ригелем выросли вместе, провели много лет за решеткой одной и той же тюрьмы. Я знала его с детства, почти каждый день видела его, поэтому, наверное, и не могла испытывать к нему презрение, как бы этого ни хотела. Странно, но я привыкла к Ригелю и в глубине души чувствовала к нему симпатию как к человеку, рядом с которым прошла большая часть моей жизни.

Я не умела никого ненавидеть, даже если у меня были на то причины. А может, я все еще надеялась, что у этой сказки будет счастливое продолжение.

– Что у вас произошло с тем парнем сегодня? – спросила я. – Почему вы сцепились?

Ригель медленно наклонил голову, возможно, удивляясь, почему я до сих пор не ушла. Мне показалось, что он смотрит на меня оценивающе.

– Неразрешимые противоречия. Но вообще-то, это тебя не касается.

Он прогонял меня взглядом, но я не уходила. Впервые в жизни мне захотелось попробовать сделать шаг вперед, а не назад. Показать ему, что, несмотря ни на что, я хочу двигаться дальше. Стоило попробовать. И когда Ригель приложил кубик льда к брови, морща лоб от боли, у меня в голове зазвучал далекий голос. «Обращайся с ними бережно и нежно, Ника… Не забывай, они очень хрупкие…» – мягко говорил он. Ноги сами шагнули вперед.

Я уверенно переступила порог кухни. Подошла к мойке, оторвала кусочек бумажного полотенца и смочила его холодной водой. Спиной я чувствовала взгляд Ригеля. Затем подошла и сочувствующе посмотрела ему в глаза, протягивая салфетку.

– Лед очень жесткий. Приложи лучше это.

Казалось, Ригель очень удивился, что я не убежала. Он недоверчиво посмотрел на бумажное полотенце, взгляд у него был строптивый, как у дикого животного. Так как он продолжал сидеть неподвижно, я протянула руку, чтобы приложить салфетку к его брови. Но не успела: он резко отшатнулся. Черная прядь упала ему на глаза, из которых в меня полетели молнии.

– Не смей! – прошипел он сквозь зубы. – Не подходи, не прикасайся ко мне! Только попробуй!

– Да что такого? – Я снова протянула руку, но он ее оттолкнул. Я вздрогнула, когда снова встретилась с его глазами. Они сияли, как звезды, которые излучают ледяной холод, а не теплый свет.

– Никогда не прикасайся ко мне!

Я сжала кулаки и, выдерживая его взгляд как наказание, спросила:

– А иначе что?

Послышался резкий скрежет отодвигаемого стула, и я вздрогнула от неожиданности. Ригель навис надо мной. Миллионы тревожных лампочек мигали у меня под кожей, когда я пятилась, пока не уткнулась в кухонный остров. Судорожно вцепившись в край мраморной столешницы, я собралась с духом и посмотрела на него. Его глаза вцепились в меня темной хваткой и не отпускали. Он стоял очень близко. Меня била дрожь, я с трудом дышала, поглощенная его тенью. Ригель наклонился, его горячее дыхание обожгло мне ухо.

– А иначе… я не удержусь.

Потом он отпихнул меня в сторону. Я слышала стук льда по столу и его удаляющиеся шаги, пока стояла неподвижная, как мраморная статуя.

Что это сейчас было?

Глава 4. Пластыри

В чувствительности – чистота души.

Солнце плело веревочки из света и опутывало ими деревья. Воздух в этот весенний полдень пах цветами.

Громада Склепа осталась где-то за моей спиной. Я растянулась в траве, раскинула руки и смотрела в небо, как будто хотела его обнять. Щека надулась и болела, но я не хотела снова плакать, поэтому смотрела в бесконечность надо мной, позволяя облакам убаюкивать себя.

Эх, буду ли я когда-нибудь свободной?

Вдруг я услышала слабый шорох. Неподалеку от меня в траве что-то шевелилось. Я встала, убрала с глаз непослушные пряди и осторожно подошла ближе.

Шуршал воробей, который копался в траве острыми коготками. У него были блестящие, как черные шарики, глазки, крылышко странно оттопырилось в сторону, поэтому, наверное, он не смог взлететь, когда меня увидел.

Я опустилась на колени, и из его клювика вырвался резкий тревожный писк. Он испугался.

– Извини, – прошептала я, как будто он мог меня понять. Я не хотела причинить ему зло, наоборот, собиралась помочь ему. Я чувствовала его отчаяние так, словно оно было моим. Я тоже не могла взлететь, тоже мечтала о том, чтобы убежать, и тоже была хрупкой и слабой. Мы похожи: маленькие и беззащитные перед лицом огромного мира.

Я протянула ладошку, чувствуя необходимость сделать что-нибудь, чтобы выручить его из беды. Я была всего лишь маленькой девочкой, но хотела вернуть ему свободу, как будто этим поступком могла в какой-то степени вернуть свободу самой себе.

– Не бойся, – продолжала я разговаривать с воробушком, надеясь его успокоить. По детской наивности я думала, что он и правда может понять мои слова. Что же сделать? Могу ли я помочь ему? Пока он в страхе отскакивал от меня, в моей памяти всплыли воспоминания.

«Нежно, Ника, – шептал мамин голос, – помни, они очень хрупкие». Мне вспомнились мамины добрые глаза.

Я осторожно взяла воробья в ладошки, стараясь не сжимать его слишком сильно. И не отпустила его даже тогда, когда он клюнул меня в палец и когда его коготки царапали подушечки пальцев.

Я прижала его к груди и пообещала, что по крайней мере, один из нас получит свободу.

Я вернулась в Склеп и попросила помощи у Аделины, девочки постарше меня. Мы решили, что воспитательница ни в коем случае не должна узнать про птичку. Эта тетенька была очень злой, я боялась ее больше всего на свете, поэтому спрятала воробушка в укромном месте.

Аделина помогла наложить ему на крылышко шину из палочки от мороженого, которую мы отыскали в мусорной корзине. И потом все дни я кормила его крошками от обедов.

Он больно клевал меня в пальцы, но я не сдавалась.

– Я вылечу тебя, вот увидишь, – обещала я ему, пока он топорщил перья на грудке. – Не волнуйся.

Я наблюдала за ним часами, сидя в сторонке, чтобы не напугать.

– Ты полетишь, – шептала я тихо. – Однажды ты полетишь и станешь свободным. Еще немножко, подожди еще немножко.

Когда я пыталась проверить, как заживает его крылышко, он снова меня клевал. Пальцы были постоянно красные и болели. Я старалась сидеть от него подальше и обращалась с ним очень бережно и нежно. Стелила ему подстилку из травы и листьев и шептала, чтобы он ни о чем не беспокоился.

И воробей выздоровел. В день, когда он вылетел из моих рук, я, грустная замарашка, впервые в жизни почувствовала себя чуточку более живой. Чуточку более свободной, как будто бы ко мне вернулась способность дышать. Я нашла внутри себя краски, которых, думала, во мне нет, – краски надежды.

С разноцветными пластырями на пальцах моя жизнь не казалась больше такой серой.

Подцепив липкий кончик, я аккуратно сняла синий пластырь с указательного пальца, который был все еще немножко припухший и покрасневший. Днем раньше я высвободила осу из паутины. Я делала это очень аккуратно, чтобы не повредить ее хрупкое тельце, но не успела вовремя убрать руку – и она меня ужалила.

«Ника все время возится со своими букашками, – говорили обо мне дети, когда мы были поменьше. – Сидит с ними почти весь день среди цветов». Они привыкли к моим странностям. Может, потому, что в нашем заведении отклонение от нормы было почти нормой.

Я испытывала симпатию ко всему, что было маленьким и непонятным. Стремление защищать всякое живое существо родилось во мне, когда я была еще ребенком, и с тех пор меня не покидало. Я расцвечивала свой маленький странный мир любимыми цветами и благодаря этому чувствовала себя свободной, живой и легкой.

Мне вспомнилось, как Анна спросила, что я делала в саду. Если бы она услышала точный ответ, интересно, что бы подумала. Посчитала бы меня странной?

Почувствовав, что кто-то стоит у меня за спиной, я обернулась – и отскочила в сторону.

На меня смотрел Ригель. Черная прядь падала ему на лоб. Я испуганно вытаращила на него глаза, вспомнив вчерашнее столкновение.

Моя реакция его не смутила, наоборот, – он криво улыбнулся. Он обошел меня и направился на кухню. Я услышала, как с ним поздоровалась Анна, и поежилась. Всякий раз, когда Ригель оказывался поблизости, меня бросало в дрожь, но на этот раз понятно, откуда она взялась. Я весь день снова и снова прокручивала в голове то, что случилось вчера. Но чем больше я об этом думала, тем сильнее меня мучили те загадочные слова.

Что значит «Я не удержусь»? От чего он не удержится?

– А, вот и ты, Ника! – приветствовала меня Анна, когда я робко вошла в кухню. Я все еще находилась в тревожных мыслях, и вдруг произошел яркий, пунцово-фиалковый взрыв: в центре стола в хрустальной вазе стоял огромный букет цветов. Я смотрела на россыпь нежных бутонов, ошеломленная этим великолепием.

– Какие красивые!

– Тебе нравятся?

Я кивнула в ответ и улыбнулась Анне.

– Их доставляют нам каждый день из магазина.

– Из магазина?

– Ага, из моего магазина.

На лице Анны сияла искренняя улыбка, к которой я не могла привыкнуть.

– Ты продаешь цветы? Ты цветочница?

Ну что за глупый вопрос! От смущения я сразу залилась краской, а Анна кивнула просто и доверчиво.

Я любила цветы так же сильно, как и существ, которые в них живут. Припухшим пальцем я погладила нежный, как бархат, лепесток.

– Магазин довольно далеко отсюда. Он старый и расположен неудобно, но клиентов хватает. Приятно видеть, что людям нравится покупать цветы.

Я спрашивала себя, а не была ли Анна специально создана для меня? Вдруг в тот день, когда она заметила меня в саду, еще до того как мы посмотрели друг другу в глаза, нас связало что-то невидимое? Хотелось в это верить… Да, сейчас, когда она смотрела на меня сквозь цветочное сияние, мне очень хотелось в это верить.

– Всем привет!

В кухню вошел Норман в потертой синей униформе, из кармана торчали рабочие перчатки, на поясе висели разные инструменты.

– Ты как раз к ужину! – сказала Анна. – Как прошел день?

Судя по экипировке и секатору, который тоже висел на поясе, Норман, похоже, работал садовником. Как здорово! «Самая великолепная пара на свете!» – вот о чем я думала, когда Анна положила руки Норману на плечи и произнесла:

– Норман работает в дезинсекции.

Я чуть не вскрикнула.

Мистер Миллиган поправил кепку, и тут я разглядела эмблему над козырьком – перечеркнутого полосой большого дохлого таракана с согнутыми лапками. Я так и застыла, вытаращив на него глаза и раздув ноздри.

– В дезинсекции? – с ужасом переспросила я.

– Да! – Анна погладила Нормана по плечу. – Вы не представляете, сколько паразитов водится в местных садах. На прошлой неделе наша соседка обнаружила пару мышей у себя в подвале. Норман остановил вторжение грызунов.

Теперь секатор перестал мне нравиться. Я смотрела на таракана так, будто съела что-то тошнотворное. Только заметив на себе вопросительные взгляды обоих, я не без труда расслабила сжатые губы. Вновь захотелось спрятать руки.

Из-за вазы с цветами на меня внимательно смотрел Ригель.

Через несколько минут мы уже сидели за столом. Мне было неприятно слушать рассказы Нормана о работе, я пыталась скрыть напряжение, но рядом сидел Ригель, что совсем не помогало расслабиться. Даже сидя на стуле, он умудрялся возвышаться надо мной, к тому же я не привыкла находиться к нему так близко.

– Раз уж мы знакомимся поближе, почему бы вам не рассказать нам что-нибудь о себе? – улыбнулась Анна. – Вы давно друг друга знаете? Воспитательница ничего об этом нам не сказала. Вы дружили в приюте?

Сухарик упал с моей ложки в суп. Даже Ригель рядом застыл. Это самый ужасный вопрос на свете!

Анна посмотрела мне в глаза, и при мысли о том, что она могла в них прочитать, у меня свело живот. Как бы она отреагировала, если б узнала, каких усилий мне стоит сидеть рядом с ним? Что бы она подумала, если б поняла, что у нас с Ригелем натянутые отношения, далеко не родственные, а, попросту говоря, враждебные? Кто знает, может, Анна решит, что семья в такой атмосфере жить не может, и передумает.

Я запаниковала и, прежде чем Ригель успел что-то сказать, ляпнула страшную глупость:

– Конечно! – От лжи язык стал липким и непослушным. – Мы с Ригелем всегда ладили. На самом деле мы с ним как брат и сестра.

– Серьезно? – удивленно спросила Анна.

Я нервно сглотнула, чувствуя, что стала жертвой собственного вранья. Оставалось подождать пару секунд, когда Ригель наконец громко обзовет меня подлой врушкой.

Только повернувшись к нему и увидев его напряженные губы, я окончательно поняла свою ошибку.

Я опять назвала его братом. Но если бы существовал способ изменить ситуацию, обернуть ее против него, тогда я, конечно, произнесла бы совсем другие слова.

Ригель спокойно посмотрел на Миллиганов и со своей привычной улыбочкой выдал:

– О, еще бы! Мы с Никой крепко связаны. Я бы даже сказал, мы очень близки.

– Но это же замечательно! – воскликнула Анна. – Прекрасная новость! Значит, вы рады, что вместе оказались у нас. Норман, ну разве не здорово, что дети дружат?

Миллиганы обменялись довольными комментариями.

Мне на колени упала салфетка, и только через пару секунд я поняла, что моя салфетка по-прежнему лежит на столе. Ригель протянул руку, но вместо того чтобы забрать свою салфетку, с силой сжал мое колено, и его прикосновение подействовало на меня как электрошок.

Чуть не опрокинув стул, я выскочила из-за стола под удивленными взглядами Нормана и Анны. Сердце колотилось так, что было трудно дышать.

– Мне… мне надо в туалет.

И, опустив голову, я чуть ли не выбежала из кухни.

В темном коридоре я уткнулась лбом в стену. Нужно унять сердцебиение, но я не умею быстро справляться с эмоциями. Я по-прежнему чувствовала его пальцы на своем колене, они как будто выжгли на мне клеймо.

– Ай-ай, нехорошо так убегать, – послышался голос за спиной, – ты заставляешь волноваться наших будущих родителей.

В полумраке я увидела в углу Ригеля. Его ядовитое очарование вредоносно! Он настоящий вредитель.

– Для тебя это игра? – с дрожью в голосе спросила я. – Всего лишь игра?

– Ты сама это сделала, бабочка, – ответил Ригель, наклонив голову набок. – Вот, значит, каким образом ты решила завоевать их сердца? Враньем?

– Отстань от меня! – Я попятилась, чтобы хоть на несколько шагов оказаться от него подальше. Его черные глаза зияли двумя безднами и пробуждали во мне эмоции, названия для которых у меня не было. Ригель меня пугал.

Наклонив голову, он внимательно наблюдал за моей реакцией.

– И вот, значит, какие у нас отношения… – чуть ли не прошипел он.

– Оставь меня в покое, – выпалила я, собрав всю злость, на какую только была способна, хотя сейчас я чувствовала себя особенно уязвимой, меня била дрожь. По его лицу пробежала тень.

– Если бы Анна с Норманом узнали, как сильно ты презираешь меня, если бы они увидели, как ты постоянно от меня убегаешь, если бы они поняли, что не все так прекрасно, как им кажется, то они могли бы дать задний ход, ведь так?

Поразительно, но Ригель как будто прочитал мои мысли. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной перед ним. Он хорошо меня знал, читал мою простую душу как открытую книгу, пользуясь моей искренностью, которой в нем самом никогда не было.

Я просто не хотела упустить свой шанс обрести семью, но если бы Миллиганы узнали правду и поняли, что наша жизнь под одной крышей невозможна, они могли бы отослать нас обратно. Или только одного из нас. И меня мучил вопрос: кого бы они предпочли?

Я старалась не думать об этом, но не могла не заметить, как Анна с Норманом смотрят на Ригеля; я не могла не заметить красивый, тщательно отполированный рояль в гостиной.

Я не могла не помнить, что именно его все всегда хотели забрать из приюта.

Я прижалась к стене. «Не приближайся!» – хотела я прокричать Ригелю, но сомнение смяло меня, а сердце снова сильно забилось.

Я буду умницей, стучало в висках, буду умницей, буду умницей… Я не хотела возвращаться в Склеп, слышать эхо криков в коридорах и снова чувствовать себя в ловушке. Мне нужны были эти улыбки, взгляды, которые впервые в жизни остановились на мне. Я не могла вернуться назад, не могла, нет-нет-нет…

– Однажды все поймут, кто ты есть на самом деле, – прошептала я тихо.

– Да ну! – с насмешкой сказал Ригель. – И кто же я?

Я сжала пальцы в кулак, подняла на него осуждающий взгляд и с упреком, переполнявшим мое сердце, произнесла:

– Ты – Творец Слез.

В полумраке коридора повисло долгое молчание. Потом Ригель откинул голову и… расхохотался.

От смеха у него затряслись плечи, и я поняла, что он знает, о ком я говорю.

Он смеялся надо мной, Творец Слез, скаля блестящие зубы. И его смех преследовал меня, пока я уходила от него по коридору и когда закрылась у себя в комнате, отгородившись от него кирпичными стенами.

И на меня потоком полились воспоминания.

– Аделина, ты плакала?

Маленькая белокурая головка выделялась на фоне стены с облупившейся штукатуркой. Она свернулась калачиком, маленькая и скрюченная, как всегда, когда ей было грустно.

– Нет, – ответила она, но глаза у нее были припухшие.

– Не ври, а то тебя заберет Творец Слез.

Она обняла руками коленки.

– Нам про него рассказывают, только чтобы напугать.

– А ты в него не веришь? – прошептала я. Все в Склепе в него верили. Аделина посмотрела на меня тревожными глазами, и я поняла, что она не исключение. Я младше ее на два года и относилась к ней как к старшей сестре, но некоторые вещи никогда не перестают нас пугать.

– Сегодня в школе я сказала про него одному мальчику, – призналась Аделина, – он не из Склепа. Он соврал, и я ему сказала: «Нельзя лгать Творцу Слез». А он меня не понял, потому что никогда не слышал эту сказку, но знает похожую – про Черного Человека.

Я смотрела на нее непонимающе. Мы обе жили в Склепе с раннего детства и никогда о таком персонаже не слышали.

– И я его спросила, а что делает Черный Человек? Тоже заставляет людей плакать и расстраиваться? А мальчик сказал: «Нет! Он всех пугает и утаскивает с собой. И тебя он тоже утащит. Он ужасно страшный».

Я спросила себя, чего я по-настоящему боюсь. И мне вспомнился темный подвал. Я спросила себя, что меня по-настоящему ужасало. И мне вспомнилась Она.

Тогда я поняла, что Она и есть Черный Человек. Для меня, для Аделины и для всех нас. Но если о нем рассказал мальчик не из Склепа, это значило, что таких чудовищ много.

– Черный Человек на свете не один, их много, – сказала я, – а Творец Слез – только один.

Я всегда верила в сказки.

Всегда мечтала жить в какой-нибудь из них.

И моя мечта сбылась.

Я гуляла среди страниц, шагала по бумажным тропинкам.

Но чернила растеклись.

Я попала не в ту сказку.

Глава 5. Черный лебедь

Даже у сердца есть тень, которая неизменно следует за ним.

Тело покрылось испариной. Виски пульсируют. Тесно, пыльно, душно. Вокруг темно. Вокруг всегда темно.

Не получается пошевелить рукой. Кричу, но никто не слышит. Кожа горит, пытаюсь протянуть руку, но не могу. Дверь закрывается, и я тону в черноте.

Я резко проснулась. Темнота вокруг напомнила ту, из моих кошмаров. Я целую вечность шарила по стене в поисках выключателя, при этом продолжая судорожно сжимать одеяло.

Свет залил комнату, осветив контуры моего нового дома, но сердцебиение не перестало пульсировать в горле.

Ко мне вернулись кошмары, хотя на самом деле они никуда и не уходили. Мало поменять кровать, чтобы от них избавиться.

Я провела пальцами по запястьям, где бился пульс. Пластыри успокаивали меня своими цветами, напоминая, что теперь я свободна.

Синий, розовый, зеленый… Я могла их видеть, значит, я была не в темноте, мне ничего не угрожало…

Чтобы успокоиться, я сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, но тревога не проходила. Угроза притаилась где-то там, в темноте моих снов, и ждала, когда я снова закрою глаза.

Неужели я когда-нибудь стану свободной?

Откинув одеяло, я встала с кровати. Потерла лицо руками, вышла из комнаты и побрела в ванную.

Чистая белая кафельная плитка, блестящее зеркало, мягкие, как облака, полотенца помогли осознать, что мои кошмары теперь где-то далеко, а здесь все иначе, тут другая жизнь.

Я открыла кран и подставила руки под холодную воду. Постепенно ко мне возвращалось спокойствие. Я простояла у раковины довольно долго, представляя, как свет от лампочек в ванной проникает в самые темные уголки моего сознания.

Все хорошо. Я вырвалась из плена воспоминаний и теперь могла ничего не бояться. Я убежала далеко, я жива и здорова, я в безопасности. И наконец-то свободна. У меня появилась возможность стать счастливой.

Когда я вышла из ванной, то заметила, что уже наступило утро.

Сегодня первый урок биология, я решила ни в коем случае не опаздывать, ведь учитель Крилл не отличался мягким характером.

Около школы, как всегда по утрам, толпились старшеклассники. Я очень удивилась, когда, пробираясь через толпу, услышала громкое «Ника!».

У ворот стояла Билли и махала мне. Она сияла, ее локоны колыхались в такт руке. Меня ошеломило такое внимание ко мне.

– Привет! – смущенно сказала я ей, стараясь не показать, как я счастлива, что она заметила меня в толпе.

– Как тебе первая неделя в школе? Уже подумываешь отсюда сбежать или как? От Крилла крыша едет, скажи?

Я почесала щеку. Его классификация беспозвоночных показалась мне любопытной, но, судя по тому, что о нем рассказывали, свой предмет он преподавал в жесткой манере.

– В общем-то, он не показался мне таким уж неприятным.

Билли рассмеялась, наверное, подумав, что я пошутила.

– Ну конечно!

Я подскочила от ее дружеского похлопывания по плечу.

Когда мы шли ко входу, на молнии рюкзака Билли я заметила брелок – маленький вязаный фотоаппарат.

В коридоре она снова вся засветилась. Побежала вперед, восторженная, остановилась рядом с кем-то и схватила сзади за плечи.

– Доброе утро! – пропищала Билли радостно, хватаясь за рюкзак Мики. Та обернулась, вид у нее был хмурый, заспанный, под глазами – темные круги.

– Ты сегодня рано! Как дела? Какие у тебя уроки? Пойдем сегодня ко мне обедать?

– Сейчас восемь утра, – вяло проговорила Мики, – пощади, у меня от тебя голова трещит.

Тут Мики заметила меня в сторонке. Я подняла руку и помахала ей, но в ответ ничего не дождалась. У нее на рюкзаке тоже висел вязаный брелок – голова панды с большими черными кругами вокруг глаз.

Мимо нас прошли несколько девчонок, оживленно переговариваясь, и остановились группкой у соседнего класса. Кто-то из них вытягивал шею, чтобы заглянуть в дверную щель, другие ладонями прикрывали сообщнические улыбки. Они были похожи на богомолов.

Мики окинула это маленькое собрание скучающим взглядом.

– Чего они там размяукались?

Мы подошли поближе. Точнее, Мики подошла, а Билли потянулась за ней, успев ухватить меня за лямку рюкзака. Мы тоже попыталась заглянуть в класс, все-таки любопытно узнать, что там происходит.

Слишком поздно я поняла, что заглядывали мы в музыкальный класс. Я окаменела. Там был Ригель. Он сидел в профиль, прекрасный, как Аполлон. Черные волосы блестели в утреннем свете, пряди красиво обрамляли лицо. Тонкие пальцы легко касались клавиш, делая наброски мелодий, растворявшихся в тишине.

«Он великолепен!»

Я отогнала эту мысль, но она тут же вернулась. Ригель казался черным лебедем, проклятым ангелом, способным извлекать на свет таинственные, неземные звуки.

– Не знала, что такие парни вообще существуют! – прошептала одна девушка.

Ригель даже не играл. Его пальцы извлекали простые аккорды, но я знала, на что способны эти пальцы при желании.

– Он реально крутой…

– Как его зовут?

– Я не запомнила, у него какое-то странное имя.

– Слышала, что драка почти сошла ему с рук. Его не отстранили от учебы.

– Ради такого парня я согласна каждый день получать нагоняи.

Девчонки похихикали, а у меня снова заныло в животе. Они смотрели на него как на божество, они позволили заворожить себя сказочному принцу, не подозревая, что он волк. Кстати, а разве демон не был самым красивым среди ангелов?

Почему никто не видел истинное лицо Ригеля?

– Тссс, а то он нас услышит!

Ригель поднял голову, и все замолкли. Он просто неотразим. Все в нем прекрасно: правильные изящные черты лица, взгляд, который буквально прожигал тебе душу, черные глаза, умные и проницательные, контрастировали с его ангельским лицом, отчего перехватывало дыхание.

Увидев теперь, что он не один, Ригель поднялся и пошел к двери. Я сжалась, опустила глаза в пол и пробормотала:

– Уже много времени, нам пора на биологию.

Но Билли меня не слышала. Замерев, она так и держалась за лямку моего рюкзака. И никто не подвинулся, чтобы меня пропустить.

Ригель предстал в дверном проеме во всем великолепии. Девушки застыли, покоренные таинственным очарованием его беспощадной красоты. Ригель взялся за дверь, чтобы ее закрыть, но тут одна из девушек протянула руку и рискнула ее придержать.

– Жаль, если ты это сделаешь, – сказала она с улыбкой. – Ты всегда так хорошо играешь?

Ригель посмотрел на ее руку, державшую дверь, как на что-то малозначительное.

– Нет, – ответил он с холодной иронией, – но иногда я по-настоящему играю…

Он шагнул вперед, и девушка вынужденно отступила. Ригель смерил ее холодным взглядом, потом обошел нас и двинулся по коридору.

Фан-группа обменялась многозначительными взглядами, а я отвернулась, не желая видеть их восхищенные лица.

После разговора в темном коридоре я решила делать то, что всегда делала в Склепе: держаться от Ригеля подальше. Его хохот не затихал в моей голове. Не получалось от него отделаться.

– Твой брат как будто с другой планеты прилетел…

– Он мне не брат, – ответила я резко, как будто эти слова жгли мне губы.

Билли с Мики удивленно посмотрели на меня, и я покраснела от стыда. Не в моем характере было так отвечать. Но как можно думать, что он и я родственники? Мы совершенно разные.

– Извини, – виновато сказала Билли, – ну да, точно, я… я забыла.

– Ничего страшного, – ответила я уже мягким голосом, надеясь загладить свою оплошность, но Билли снова была веселой. Она посмотрела на настенные часы и выпучила глаза от ужаса.

– Боже, надо бежать на биологию, иначе Крилл нас испепелит на месте! Мики, увидимся после! Хорошего дня! Ника, пошли!

– Пока, Мики, – прошептала я, прежде чем побежать за Билли. Мики не ответила, но я чувствовала спиной, что она смотрит нам вслед.

Смотрела ли она на меня как на чужачку?

– А как вы познакомились с Мики? – спросила я, когда мы подбегали к классу.

– Ой, это смешная история. Все началось с наших имен. У нас с Мики имена, скажем так, довольно необычные. В первый день в начальной школе я сказала ей, что у меня имя очень странное, а она ответила, что мое имя не может быть страннее, чем ее. Теперь мы используем только прозвища. Но с того дня мы стали неразлучными.

Я поняла, что Мики необычная девушка. Не сказала бы, что успела почувствовать ее, но я не сомневалась в ее привязанности к Билли. Мики вела себя грубовато, но в ее глазах светилось доверие, когда они разговаривали. Их дружба похожа на удобные штаны, которые носишь с радостью всю жизнь.

В конце учебного дня я сильно устала, но чувствовала себя очень довольной.

– Уже иду, бабуль, – сказала Билли в мобильный телефон.

После уроков все высыпали во двор и болтали, прежде чем разойтись по домам.

– Мне надо бежать. Бабушка припарковалась на второй линии, и, если ей придет еще один штраф, у нее случится приступ. А, кстати, давай обменяемся телефонами!

Я замедлила шаг, а потом остановилась. Билли тоже пришлось остановиться. Она захихикала, махнув рукой:

– Знаю-знаю, Мики говорит, что я надоеда. Но ты ведь ей не веришь, правда? Только потому, что я ей когда-то отправила семиминутное голосовое сообщение, она называет меня болтушкой.

– Я… У меня нет мобильного. – Жар в груди мешал говорить. На самом деле я хотела сказать Билли, что совсем не возражаю против ее болтовни. Пусть говорит сколько душе угодно, ведь это значит, что она мне доверяет. Благодаря ей я чувствовала себя частью этого нового мира, хотя бы на время я становилась такой, как все, – нормальной. Волшебное ощущение.

– У тебя нет мобильника? – спросила она удивленно.

– Нет… – пробормотала я, но договорить помешал резкий гудок клаксона.

Из окошка огромного «вранглера» показалась голова старушки в черных солнцезащитных очках, которая что-то прокричала мужчине, припарковавшемуся за ней, и тот разинул рот от возмущения.

– Ой-ой, сейчас на мою бабулю подадут в суд. – Билли схватилась за кудрявую голову. – Извини, Ника, я побежала. Увидимся завтра, о’кей? Пока!

И она улетела, как стрекоза.

– Пока, – пробормотала я, запоздало помахав ей вслед. На душе было невероятно легко. Я глубоко вдохнула уличный воздух и, сдерживая дурацкую улыбку, пошла домой. Голова после уроков слегка гудела, но все, что я пережила за этот день в школе, можно выразить в двух словах – абсолютное счастье.

Миллиганы не могли забирать нас каждый день: Норман до вечера был на работе, а цветочный магазин требовал постоянного присутствия Анны.

Ничего, мне нравилось ходить пешком. К тому же теперь, когда Ригеля, хоть частично, но наказали, днем дом был полностью в моем распоряжении.

Я вовремя посмотрела на тротуар, а иначе наступила бы на муравьев, которые вереницей «переходили дорогу». Перешагнула огрызок яблока, которым они лакомились, и свернула в свой квартал.

Взгляд упал на белый штакетник, на почтовый ящик с надписью «Миллиганы», и я вошла в калитку, радостная и спокойная, но с трепещущим сердцем. Может, я никогда не привыкну к тому, что теперь у меня есть дом, который всегда ждет моего возвращения.

Прихожая встретила меня уютной тишиной. Я старалась запомнить все, что вижу: уютное креслице, узкий коридор, на стене у двери пустую рамку, где когда-то, наверное, была фотография.

На кухне я первым делом зачерпнула ложкой ежевичного варенья. Варенье – моя слабость. В Склепе нам его давали только в дни посещений: гостям нравилось видеть, что с нами хорошо обращаются, и мы расхаживали по учреждению в своей лучшей одежде, делая вид, что все это в порядке вещей.

Напевая веселый мотивчик, я достала из холодильника продукты для сэндвича. Мне сейчас так спокойно и хорошо. У меня, возможно, уже появилась подруга. Два замечательных человека хотели стать для меня семьей. Мир вокруг казался сияющим и ароматным, даже мои мысли.

Когда сэндвич был готов, я обнаружила маленького гостя: у стены за тарелками виднелась головка геккона. Видимо, он залез через открытое окно, привлеченный запахом.

– Привет, – тихо сказала я. Рядом не было никого, поэтому я не стыдилась. Но если бы кто-нибудь меня сейчас увидел, наверняка принял бы за дурочку.

Есть люди, которые разговаривают сами с собой, а я с самого детства разговаривала с животными – тайком, чтобы никто не услышал и не высмеял меня. Я до сих пор уверена, что порой они понимают меня лучше людей. Неужели разговаривать с животными – это более странно, чем разговаривать с самим собой?

– Извини, мне нечем тебя угостить, – сообщила я ему, задумчиво похлопывая подушечками пальцев по губам. У геккона были смешные плоские пальчики. Я шепотом выдохнула: – Какой же ты малюсенький!

– О, Ника! – послышался голос сзади. На пороге кухни стоял Норман.

– Привет, Норман! – ответила я, удивившись, что он пришел домой в обед. Иногда мне случалось сталкиваться с ним днем, но это происходило крайне редко.

– Я забежал перекусить чего-нибудь. С кем ты разговаривала? – спросил Норман, снимая ремень с инструментами.

– А… всего-навсего… – Я запнулась, увидев дохлого таракана у него на кепке.

Я обернулась к ящерке, она наклонила головку и смотрела на меня. Пока Норман возился с ремнем, я быстро схватила геккона и спрятала руку за спиной.

– Да вроде ни с кем.

Норман бросил на меня удивленный взгляд, а я пожала плечами и глупо улыбнулась. У меня в ладони как будто шевелился маленький угорь, и я напрягла запястье, когда почувствовала укус в палец.

– О’кей, – сказал он, подходя к холодильнику.

Я бегала глазами по кухне в поисках выхода из ситуации.

– Сегодня мне предстоит тяжелая работенка. Утром позвонила одна клиентка… Кстати, надо взять кое-что из кладовки, тяжелую артиллерию. Хотя неизвестно, понадобится ли. Госпожа Финч слегка чокнутая, она уверяет, что нашла гнездо шершней в своей…

– Ой! – воскликнула я, указывая пальцем ему за спину. – Что это?

Норман обернулся, и я воспользовалась этим: зажала геккона в руке и бросила его в окно. Он перевернулся в воздухе, как волчок, а потом приземлился на мягкую траву в саду.

– Там светильник… – Норман снова повернулся ко мне, а я улыбнулась ему как ни в чем не бывало. Он недоверчиво посмотрел на меня, а я надеялась, что он не придаст значения моему странному поведению, хотя выражение его лица говорило об обратном. Он спросил, все ли у меня в порядке, и я успокоила его, стараясь выглядеть непринужденно.

Услышав, как за Норманом закрылась входная дверь, я огорченно выдохнула.

Смогу ли я когда-нибудь произвести на них хорошее впечатление? Понравиться им, несмотря на то что я странноватая и необычная?

Я посмотрела на свои пластыри и вздохнула. Вспомнила про ночные кошмары, но загнала их в дальний угол памяти, пока они не успели испортить мне настроение.

Потом наконец помыла руки и села есть сэндвич, наслаждаясь каждой минутой самого обычного обеденного часа в самом обычном доме. На полу в углу стояла миска. Интересно…

Периодически я слышала, как кто-то скребется в коридоре, и, когда рассказала об этом Анне, она махнула рукой:

– Не обращай внимания, это Клаус. Рано или поздно он покажется… Он у нас немного диковатый, этакий одинокий разбойник.

Интересно, когда же он объявится? Помыв посуду и убедившись, что после меня на кухне остался порядок, я поднялась в комнату и взялась за уроки. А когда оторвалась от алгебраических уравнений и истории Войны за независимость, был уже вечер. Потянувшись, я заметила, что укушенный гекконом палец покраснел и слегка пульсировал. На всякий случай стоило заклеить его пластырем… Пусть будет зеленый, как ящерка, подумала я, выходя из комнаты.

Я подошла к ванной и потянулась к ручке. Однако, прежде чем я успела за нее ухватиться, она сама опустилась, щелкнул замок, и дверь открылась. Я подняла голову и обнаружила, что стою под прицелом черных глаз. По спине пробежала дрожь. Я невольно отступила назад, а Ригель невозмутимо стоял в дверном проеме; капли воды стекали по его плечам, в ванной еще клубился пар, вероятно, он только что принял очень горячий душ.

Его присутствие подействовало на меня удручающе: в животе опять возникло неприятное ощущение.

Когда же я научусь игнорировать Ригеля и не нервничать, глядя в черную бездну его глаз, от которых, казалось, невозможно спрятаться? Это были глаза Творца Слез. И неважно, что они не были светлыми, как в легенде. Глаза Ригеля таили в себе опасность.

Он прислонился плечом к косяку, макушкой почти касаясь притолоки. Вместо того чтобы уйти, скрестил руки на груди и стоял, глядя на меня.

– Мне нужно в ванную, – сухо сообщила я ему.

Капли продолжал стекать по голым плечам Ригеля, делая его похожим на демона-искусителя на краю адской бездны. Я содрогнулась, представив, как сейчас войду в этот туман и исчезну в нем навсегда…

– Входи, – сказал он, не двинувшись с места.

Я посмотрела на него строго, с упреком, чтобы он наконец перестал валять дурака.

– Почему ты так себя ведешь?

Я не собиралась играть в его игры, я хотела только, чтобы он прекратил надо мной издеваться и оставил в покое.

– Как?

– Ты сам прекрасно знаешь. По-другому ты себя никогда и не вел.

Ригель ни во что меня не ставил. И я впервые осмелилась на прямой разговор. Наши отношения всегда строились на молчании и недоговоренностях, на его сарказме и моей наивности, на его атаках и моих отступлениях. Я не пыталась понять причины его поведения, предпочитала просто держаться от него подальше. По сути, это даже нельзя было назвать отношениями.

Ригель приподнял уголок рта в насмешливой улыбке.

– Я тебе не мешаю.

От возмущения я сжала пальцы в кулак.

– Ты этого не сделаешь! – выпалила я со всей решимостью, на какую только была способна. Мой голос прозвучал чисто и искренне, поэтому, наверное, Ригель сразу помрачнел.

– Не сделаю что?

– Сам знаешь! – отрезала я. От эмоционального напряжения я даже встала на цыпочки. Что управляло мною сейчас – упрямство или отчаяние? – Я не позволю тебе сделать это, Ригель. Ты ничего не испортишь. Слышишь?

Рядом с ним я выглядела жалкой маленькой девочкой с пластырями на пальцах, но смотрела ему прямо в глаза, потому что всей душой хотела защитить свою мечту. Я верила в человеческую доброту и чуткость, в силу ласкового голоса, но Ригель будил во мне эмоции, о которых я не подозревала. Все происходило, как в той легенде…

Ригель больше не улыбался, его темные глаза были прикованы к моим губам.

– Повтори еще раз, – тихо пробормотал он.

Я процедила сквозь зубы:

– Ты этого не сделаешь!

Ригель пристально смотрел на меня, потом скользнул по мне изучающим взглядом, и я опять ощутила, что теряю уверенность в себе, к горлу подступила тошнота. Он как будто медленно ощупывал меня, а в следующее мгновение развел скрещенные руки.

– Повтори еще раз, – прошептал он, делая шаг вперед.

– Ты ничего не испортишь, – пролепетала я.

Еще один шаг.

– Повтори…

– Ты ничего не испортишь…

Чем больше я повторяла, тем ближе он подходил.

– Еще, – безжалостно шептал Ригель, пугая и лишая меня последней смелости.

– Ты не испортишь… Ты не… – От волнения перехватило горло, и я тоже шагнула, но назад.

Теперь он стоял прямо передо мной. Мне пришлось задрать голову, чтобы встретить его острый взгляд. Он прокалывал меня насквозь. В его зрачках малюсенькой точкой отражался закат – все, что осталось от света в мрачной бездне. Ригель сделал еще один шаг, я снова попятилась и уперлась в стену. Он наклонился и прошептал мне прямо в ухо:

– Ты даже не представляешь, как ласково и невинно звучит твой голос.

Я старалась сдержать дрожь. Ригель умел довести меня до трясучки одним лишь взглядом.

– У тебя трясутся коленки. Ты не можешь даже стоять рядом со мной, ведь правда?

Я подавила желание протянуть руку, чтобы оттолкнуть его. Я почему-то точно знала, что не должна к нему прикасаться. Если бы я уперлась руками в его грудь, чтобы оттолкнуть, я сломала бы некую хрупкую защиту от него, и восстановить ее было бы невозможно.

Между нами пролегала невидимая граница. И глаза Ригеля всегда просили меня не переступать ее, не совершать ошибку.

– У тебя бешено колотится сердце, – продолжал он нашептывать. – Ты, случайно, не боишься меня, бабочка?

– Ригель, пожалуйста, прекрати это!

– О нет-нет, Ника, – тихо, с упреком проговорил он, цокнув языком, – это ты прекрати. Если будешь и дальше блеять, как беспомощная овечка, станет только хуже.

Не знаю, где я нашла силы оттолкнуть его. Секунду назад ядовитое дыхание Ригеля касалось моей кожи, а в следующий миг он уже стоял в паре шагов от меня и хмурился.

Но оказалось, это была не я… Что-то метнулось у ботинок Ригеля, вынудив его снова отступить. Два желтых глаза с рептильными зрачками сверкнули в тусклом вечернем свете.

Кот зашипел на Ригеля, прижав уши, потом молнией кинулся вниз по лестнице и чуть не сбил Анну на ступеньках.

– Клаус! – воскликнула она. – Ты меня когда-нибудь уронишь! Старый разбойник, ты наконец-то решил показаться?

Анна поднялась наверх и удивилась, обнаружив нас у ванной.

– Он всегда прячется в твоей комнате, Ригель! Любит отсиживаться под кроватью, которая…

Я не стала слушать дальше, а воспользовалась ситуацией, чтобы ускользнуть. Быстро заперлась в ванной, надеясь укрыться там от невыносимого взгляда, от мира, от всего. Я прислонилась лбом к двери, закрыла глаза и поняла, что у меня ничего не получается: он протиснулся в мои мысли и опять стоял передо мной, нашептывая что-то ужасное вкрадчивым голосом, обволакивая разрушительной аурой.

Я попыталась прогнать это видение, но оно мне не подчинялось.

Бороться было бесполезно, я чувствовала, что тону в его тумане.

Некоторые яды проникают тебе в душу и одурманивают. И от них нет противоядия.

Никакого.

Глава 6. Элементарная вежливость

В глазах того, у кого в душе весна, мир всегда утопает в цветах.

Ригель выбил меня из колеи. Два дня я не могла избавиться от гадкого ощущения, будто что-то ядовитое попало мне в кровь.

Порой мне казалось, что я знаю о нем все. А потом представляла многочисленные серые области на карте его личности и понимала, что ничегошеньки о нем не знаю.

Ригель был похож на вальяжного зверя с красивой шкурой, под которой скрывается дикий непредсказуемый нрав. Такой зверь опасен, поэтому другие животные не рискуют подходить к нему близко.

Он делал все, чтобы я не могла узнать его получше: когда я подходила слишком близко, Ригель кусал меня словами и рычал, чтобы я держала дистанцию, как в тот вечер на кухне. И когда потом возникали нелогичные и противоречивые ситуации, я не могла понять мотивов его поведения.

Он сбивал меня с толку, расстраивал меня. Как ни крути, Ригель – коварный человек, поэтому я решила, что правильнее всего прислушаться к предостережению и обходить его за километр.

Если не считать проблемы с Ригелем, то все, в общем-то, шло хорошо. Я обожала свою новую семью. Норман был трогательно неловким и добрым, а Анна все больше становилась похожа на приемную маму из моих детских снов, о которой я мечтала. Заботливая, проницательная, внимательная, она следила за тем, чтобы я, худая и бледная (не в пример сверстницам), была сыта и довольна жизнью. Я не привыкла к такому вниманию. Она вела себя как настоящая мать, и, даже если у меня не хватало смелости сказать ей об этом, я все больше привязывалась к ней, как будто она уже была «моей». Подросшая девочка, которая много лет назад мечтала обнять небо и найти кого-то, кто ее освободит, теперь смотрела на новую реальность зачарованными глазами.

Получится ли удержать это счастье?

Я много времени проводила за учебниками, решив быть прилежной ученицей и радовать Анну с Норманом. Как-то раз, долго просидев за учебниками, я вышла в коридор и увидела Клауса. Видимо, котику надоело прятаться. Я обрадовалась, потому что любила животных, общение с ними делало меня счастливой.

– Привет!

Клаус был поистине великолепен: мягкая, длинная, как сахарная вата, шерстка дымчато-серого цвета, огромные желтые глаза. Анна сказала, что ему десять лет. Да, похоже, Клаус знал себе цену и взирал на этот мир с высоты прожитых лет.

– Какой ты красивый…

Интересно, он разрешит себя погладить? Кот смерил меня подозрительным взглядом, вздернул хвост и гордо прошествовал дальше по коридору. Я пошла за ним, как любопытный ребенок, но он угрюмо посмотрел на меня, давая понять, что такое поведение ему не нравится. Потом Клаус сиганул на крышу через окно, оставив меня в коридоре одну. Теперь понятно, почему Анна назвала Клауса одиноким старым разбойником…

Я уже собралась вернуться к себе, когда услышала странный звук, похожий на чье-то шумное прерывистое дыхание. Я не сразу поняла, что шум доносился из комнаты Ригеля.

Я знала, что не должна туда входить, но забыла о запрете. Дверь была приоткрыта, я заглянула внутрь.

Он стоял в центре комнаты спиной ко мне. Сквозь щелочку я разглядела вздувшиеся вены на его вытянутых вдоль тела руках, бледные пальцы были сжаты в кулаки, кожа на костяшках натянулась. Спина и плечи словно окаменели от напряжения. Что с ним такое? Непонятно…

А может, так проявлялась его… ярость?

Пол подо мной предательски заскрипел, и Ригель резко обернулся, метнув в мою сторону острый взгляд. Я вздрогнула и попятилась. В следующий момент дверь захлопнулась, оборвав все мои догадки.

В голове забегали мысли: он увидел, что это была я, или подумал, что кто-то другой? Мне стало тревожно и стыдно одновременно. Я сбежала вниз по лестнице, изо всех сил стараясь не поддаваться панике. Главное – помнить, что Ригель меня не волнует, мне все равно…

– Ника, – позвала меня Анна, – ты мне не поможешь?

Она держала корзину с выстиранными вещами. Отбросив тревожные мысли, я немедленно подошла к ней, чувствуя волнение, как всегда, когда она ко мне обращалась.

– Конечно!

– Ой, спасибо! Пойду загружать вторую порцию, а ты пока разложи все по местам, ладно? Знаешь, что куда положить?

Я взяла у нее корзину с ароматным бельем, заверив, что смогу найти правильные ящики и знаю, куда положить ее кружевные салфетки. Дом был не слишком велик, и я уже изучила его вдоль и поперек, в том числе благодаря тому, что помогала Анне с уборкой. Развешивая свою одежду в шкафу, я почувствовала стыд из-за того, что Анна видела, какая она старая и поношенная.

В корзине осталась всего пара рубашек с коротким рукавом, мужских. Я пыталась понять, куда их отнести. Хм, на Нормане таких полинялых рубашек я не видела, нет, это явно не его вещи.

Я посмотрела на дверь комнаты Ригеля. После того, что произошло всего полчаса назад, появляться в «опасной зоне» не хотелось. Где гарантия, что он меня не узнал, да и вход туда мне воспрещен – Ригель ясно дал мне это понять.

Но, с другой стороны, я выполняла просьбу Анны. При таком отношении ко мне разве я могла ее подвести и не выполнить маленькое задание? Я сама просила ее поручать мне хотя бы простую работу по дому. И что теперь – нарушить слово и вернуться к ней с этими рубашками?

Я долго колебалась, но все-таки подошла к страшной двери. Нервно сглотнула, подняла руку и, зажмурившись, легонько постучала. Ответа не последовало. Может, стоило посильнее постучать? Мысль о том, что, возможно, Ригеля нет в комнате, подбодрила меня и придала смелости. Ригель запретил мне входить в его комнату, и, конечно, лучше его слушаться, но, может, все-таки воспользоваться его отсутствием и положить ему на кровать эти рубашки?

Я нажала на ручку двери… И ахнула, когда она ушла из-под моих пальцев. Дверь открылась, и все мои надежды рухнули.

Казалось, его черные глаза в эту секунду насылали на меня черное проклятие. Ригель стоял прямо передо мной. У меня задрожали ноги. Как мог семнадцатилетний парень уметь так испепеляюще смотреть на людей?

– Можно узнать, что ты здесь делаешь? – медленно спросил Ригель ледяным тоном. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Я опустила глаза на корзину с рубашками, и он тоже на нее посмотрел.

– Это… – промямлила я, – это твои, я просто хотела их положить…

– Что-что? – раздраженно прорычал Ригель. – Значит, фразу «Не входи в мою комнату» ты не понимаешь?

Я почувствовала, как сгибаюсь под его гневным взглядом.

– Меня попросила Анна. – Я чувствовала необходимость убедить Ригеля и себя, что в его комнату меня вело не любопытство, а только чувство долга. Слишком поздно я поняла, что эти слова были лживыми на вкус. – Она попросила разложить по местам постиранные вещи. Я просто выполняю ее просьбу…

– Выполни теперь мою просьбу, – Ригель взял корзину из моих рук, колючим взглядом пригвождая меня к полу. – Уйди отсюда, Ника.

Когда он разговаривал со мной сквозь зубы, то всегда называл меня Никой, а не бабочкой. Как будто мое имя – финальный аккорд, усиливающий значение его неприятных слов. Я сжала пальцы, почувствовав легкое натяжение пластырей. Ригель начал закрывать дверь перед моим носом.

– Это элементарная вежливость, – укоризненно сказала я, тщетно пытаясь отстоять свою правоту. – Как ты не понимаешь?

В глазах Ригеля промелькнула тень, и, едва шевеля губами, он пробормотал:

– Вежливость?

Я напряглась, видя, что Ригель открыл дверь. Он шагнул вперед, высокий и устрашающий, и уперся рукой в косяк.

– Мне не нужна твоя… вежливость, – угрожающим тоном медленно произнес он. – Я хочу, чтобы ты убралась отсюда.

Его вкрадчивый голос действовал на меня ошеломляюще, будто проникая в мою кровь. Я отскочила от Ригеля и испугалась собственной реакции. Впервые в жизни мне захотелось почувствовать злость, или презрение, или обиду в ответ на его поведение, но сердце больно сжалось от гораздо более глубокого мучительного чувства.

Потом он закрыл дверь, и я осталась одна в полной тишине. Прикусив губу и сжав кулаки, я пыталась избавиться от болезненного ощущения. Ну почему мне так больно, если только что между нами произошло самое обычное столкновение в череде похожих стычек? И надо быть полной дурой, чтобы подумать, что что-то изменилось.

Сколько я помнила, Ригель всегда меня кусал. Не хотел, чтобы я к нему прикасалась, приближалась или пыталась его понять. Вроде бы ему ничего от меня не было нужно, и в то же время он умудрялся мучить меня. Он преследовал меня как кошмар. Иногда мне казалось, что он хочет меня уничтожить, а иногда всячески демонстрировал, что не может находиться со мной в одном помещении.

Строптивый, загадочный, подозрительный – настоящий волк.

Его очарование сродни очарованию ночи, его глаза мерцали далеким холодным светом, как звезда, чье имя он носил. Я должна перестать тешить себя надеждой, что все изменится.

Я вернулась к Анне, чтобы сказать, что все сделала. С трудом получалось говорить нормальным голосом. Она одарила меня красивой улыбкой и спросила, не хочется ли мне чаю, и я кивнула. Мы сели поболтать, устроившись на диване с горячим напитком.

Я спросила о магазине, и Анна рассказала о своем помощнике Карле, хорошем парне, которому она очень доверяет. Я слушала, стараясь не упустить ни одной подробности, и грелась в теплом свете ее улыбки. Голос у Анны был ласковый и мягкий, как шелк. От ее светлых волос и нежного лица исходило свечение, которое, наверное, видела только я.

Мне Анна казалась сказочной героиней, но она, конечно, об этом не знала. Иногда я смотрела на нее и узнавала в ней черты мамы, ее ласковые глаза, когда она шептала мне в детстве: «Обращайся с ними бережно и нежно, Ника. Не забывай, они очень хрупкие».

Анна мне нравилась и не только потому, что я отчаянно нуждалась в родительской любви и всегда мечтала о чьей-нибудь улыбке или ласке, но и потому, что она была необыкновенно чуткой и отзывчивой, таких людей я никогда не встречала.

После того как мы поговорили за чаем, я поднялась в свою комнату, чтобы взять энциклопедию, а потом снова спустилась в гостиную, где стоял книжный шкаф на всю стену.

Я вошла, прижимая к груди тяжелую книгу, и какое-то время постояла, любуясь отражениями вечернего света в предметах. Лучи закатного солнца окрасили занавески в розовый цвет и создали уютную атмосферу. В центре комнаты тускло поблескивал величественный рояль.

Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы поставить энциклопедию на место, и она чуть не выпала из рук, но я справилась. Когда я обернулась, сердце подпрыгнуло в груди.

На пороге, опершись плечом о косяк, стоял Ригель и внимательно наблюдал за мной. Так, наверное, гепард перед броском изучает свою жертву. Теплый свет гостиной, казалось, сразу рассеялся, у меня по телу пробежал озноб, в висках застучало. Никак не ожидала столкнуться с ним и, как всегда, не была готова к встрече. Как бы я хотела не реагировать на него так болезненно!

И дело не только в странном поведении Ригеля, меня пугала и его красота – она обманывала. Прямой нос, тонко очерченные губы, волевой подбородок, изогнутые брови сложились в красивое лицо, и потом… его взгляд: глаза излучали обезоруживающую, дерзкую уверенность.

– Это вечно будет продолжаться, да? – Я удивилась, услышав свой голос. Но, раз начала, надо продолжать. – Наши отношения не изменятся даже сейчас, когда мы здесь?

Я заметила в руке Ригеля книгу Честертона. Последние несколько дней он действительно что-то читал, я видела. Значит, он ее закончил и пришел вернуть на полку.

– Ты так говоришь, как будто об этом сожалеешь, – сказал он текучим голосом.

Я отступила на шаг, хоть и стояла далеко, потому что тембр его голоса произвел на меня странное впечатление. Ригель медленно наклонил голову, настороженно глядя на меня.

– Ты хотела бы, чтобы все сложилось по-другому?

– Я хотела бы, чтобы ты нормально ко мне относился, – отрезала я, удивляясь, почему мои слова прозвучали почти как мольба. – Я хотела бы, чтобы ты не смотрел на меня так…

– Так? – повторил Ригель. Он всегда превращал мои утверждения в вопросы и произносил их отрывисто и насмешливым тоном.

– Так, как будто я тебе враг. Наверное, ты не знаешь, что такое вежливость, поэтому когда встречаешь ее в людях, то не узнаёшь.

В чем я не хотела признаваться себе, так это в том, что мне больно. Мне было больно, когда он так со мной говорил. Больно, когда он на меня рычал сквозь зубы. И когда не давал мне шанса исправить ситуацию.

За столько лет я должна уже к этому привыкнуть и тихо его бояться, но… я хотела наладить отношения. Так уж я устроена.

– Я считаю, что вежливость – это лицемерие. – Теперь Ригель смотрел на меня серьезно и задумчиво. – Это блеф – показная порядочность.

– Ошибаешься, – возразила я, – вежливость – бескорыстное качество, она ничего не просит взамен.

– Неужели? – Глаза Ригеля сверкнули из-под прищуренных век. – И все же я должен тебе возразить. Вежливость – это притворство, особенно когда ее проявляют к первому встречному.

Мне показалось, я услышала в его словах какой-то подтекст, но сейчас меня больше интересовал прямой, а не переносный смысл сказанного, потому что я ничего не поняла. Что он пытался мне сказать?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – выдохнула я, выдавая свое замешательство.

От взгляда Ригеля по спине бежали мурашки, сердце опять застучало, и я ощутила приближение паники, понимая, что все это происходит только из-за его взгляда.

– Я для тебя Творец Слез, – отчеканил он, – мы оба знаем, о чем речь. «Ты ничего не испортишь», – сказала ты. Я в этой истории – волк. Правильно? Тогда скажи мне, Ника, разве вежливое обращение к тому, кого ты терпеть не можешь, это не лицемерие?

Меня поразил его цинизм. Для меня вежливость – это проявление человеческой доброты и участия, а он перевернул все с ног на голову извращенными рассуждениями, в которых прослеживалась логика. Ригель был саркастичен, презрителен и проницателен, но раньше я никогда не думала, что эти качества связаны с его искаженными представлениями о мире.

– Какими, по-твоему, они должны быть? – его голос вывел меня из задумчивости. Я встревожилась, когда увидела, что он подходит ко мне.

– Наши отношения, какими они должны быть?

Я попятилась и уперлась спиной в книжный шкаф. Его голос всегда на грани между шипением и рычанием, и порой мне трудно понять, сдерживал ли он гнев или просто пытался звучать убедительнее.

– Не подходи ко мне! – строго сказала я, плохо скрывая волнение. – Сам просишь держаться от тебя подальше, а потом… потом…

Слова застыли у меня во рту. Ригель подошел так близко, что мне стало трудно дышать. Не касаясь, он давил на меня телом, взглядом… В закатном свете его черные волосы отливали сталью.

– Продолжай. Я послушаю, – безжалостно прошептал он, слегка склонив голову.

Я едва доставала ему до груди. Воздух между нами пульсировал, как живой.

– Посмотри на себя! Даже мой голос тебя пугает.

– Я не понимаю, чего ты хочешь, Ригель! Не понимаю! Еще минуту назад ты на меня рычал, а теперь…

«Ты дышишь на меня», – хотела я сказать, но бешеные удары сердца не давали говорить. Я чувствовала сердцебиение даже в горле – это был сигнал тревоги, предупреждающий о близкой опасности.

– Знаешь, почему сказки часто заканчиваются словами «на веки вечные», Ника? – прошипел он. – Чтобы напомнить нам, что есть вещи, принадлежащие вечности. Неизменные. То, что не меняется. В их природе заложено быть такими, какие они есть, иначе рассказанная история не имеет смысла. Нельзя нарушить естественный ход событий, не нарушив концовку. А ты… ты постоянно фантазируешь, ты только и делаешь, что надеешься, ты зациклилась на своем хеппи-энде. У тебя хватит смелости представить себе сказку без волка?

Его шепот звучал свирепо и пугал меня. Я вздрогнула. Несколько бесконечных секунд Ригель пристально смотрел на меня из-под длинных ресниц. Его слова беспорядочно кружились в моей голове, как снежинки в новогоднем шаре. Потом Ригель поднял руку, протянул ее к моему лицу, и я зажмурилась от страха, думая, что сейчас он дернет меня за волосы или сделает что похуже. Он протянул руку и… ничего не произошло. Я открыла глаза, чувствуя, как колотится сердце, а Ригель был уже в коридоре. Я повернулась к шкафу и догадалась, что он всего-навсего поставил книгу на полку.

Сердце успокоилось, но я была слишком растеряна и взволнована, чтобы собраться с мыслями.

Как понять его жесты? Слова? Что он имел в виду?

В Честертоне осталась закладка. Я взяла эту книгу и открыла на заложенном месте. Внимание привлекли строчки, подчеркнутые карандашом. Читая их, я как будто падала в туманную бездну.

– Ты дьявол?

– Я человек, – строго ответил отец Браун, – и значит, вместилище всех дьяволов[1].

Глава 7. Мелкими шагами

Ты когда-нибудь видела падающую звезду?

Видела когда-нибудь, как они сияют ночью?

Она была такой – редкой, маленькой и яркой.

С улыбкой, которая сияла, даже когда она падала.

Утром было ветрено. Ветер гнул стебли травы и не пускал облака на небо; воздух пах свежестью, как кондиционер-ополаскиватель с запахом лимона. Февраль в наших краях всегда мягкий и теплый.

По асфальту передо мной, как пантера из расплавленного свинца, скользила тень Ригеля. Я смотрела, как уверенно он шагает, демонстрируя свое превосходство даже в походке. Я на всякий случай шла поодаль. Ригель не оборачивался.

После вчерашнего эпизода в голове беспрестанно крутились разные мысли. Я заснула с его голосом в ушах и проснулась, слыша его эхо. И, как бы я ни старалась избавиться от воспоминаний, я чувствовала запах Ригеля на своей коже. Я думала о подчеркнутой цитате, думала о его словах, которые казались фальшивыми нотами в песне. И чем больше я пыталась вникнуть в мелодию, тем сильнее я запутывалась в противоречиях.

Через секунду я уткнулась носом в спину Ригеля и, зажмурившись, ойкнула. Непонятно, почему он замедлил шаг. Я схватилась за нос, а он раздраженно посмотрел на меня через плечо.

– Извини, – выдавила я и отвернулась, пряча лицо. Ужасно не хотелось с ним разговаривать, но пришлось, а всему виной моя неуклюжесть.

Я подождала, пока Ригель отойдет на несколько шагов, прежде чем поплестись следом.

Через несколько минут мы уже шли по очень старому мосту, он был одним из первых городских сооружений. Я обратила на него внимание, глядя в окна машины, когда Анна с Норманом везли нас из приюта. Сейчас мост ремонтировали. Норман последнее время жаловался, что из-за пробок на мосту по утрам он теперь частенько опаздывает на работу. Скорее бы уже они закончили этот ремонт, вздыхал он.

Мы дошли до школьных ворот, когда я заметила движение на обочине дороги: маленькая улитка ползла по проезжей части, наивная и отважная. Автомобили проносились мимо нее, но она не обращала на них внимания. Из-за своей медлительности она через секунду-другую наверняка попала бы под колеса, и я кинулась к ней не раздумывая. Не знаю, что со мной происходит в такие моменты, но именно в это время я настоящая, а не когда пытаюсь быть похожей на других. Я всегда чувствовала потребность помогать маленьким существам – это зов сердца.

Я шагнула с тротуара на дорогу и быстро подобрала улитку, по счастью еще целую и невредимую.

– Ты в безопасности, – прошептала я, слишком поздно поняв, как легкомысленно себя повела.

Я услышала рев мотора: у меня за спиной яростно гудела машина. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я не успела обернуться, как вдруг кто-то схватил меня за свитер и резко потянул в сторону. Через секунду я уже стояла на тротуаре, открыв рот и от испуга выпучив глаза. Воротник неприятно сдавил горло, потому что меня продолжали крепко держать за свитер. Когда я увидела злое лицо, то перестала дышать.

Сжав губы, на меня смотрел Ригель, и взгляд у него был острый, как стальное лезвие. Потом он резко, чуть ли не с отвращением, отпустил меня, точнее, отпихнул. Свитер и без того висел на мне мешком, а теперь по его милости один рукав стал заметно шире второго.

– Черт, – прорычал он, – у тебя проблемы с головой?

Я открыла рот, но ничего не смогла ответить, потому что была слишком ошеломлена и напугана. Прежде чем я успела что-то промямлить, Ригель отвернулся и пошел к школьным воротам.

Я смотрела ему вслед, сжимая в ладони маленькую улитку. До дверей школы его провожали девичьи взгляды и шепот. Помня драку в первый день, ребята с опаской посторонились, пропуская его, а девчонки, напротив, пожирали его глазами, как будто надеялись, что он обратит на них внимание.

– Ника!

Ко мне шла Билли. Прежде чем она добралась до меня, я поспешила пристроить улитку в безопасное место – посадила ее на невысокую изгородь рядом с кустом, решив, что она оттуда не свалится.

– Привет! – крикнула я подруге, пробиравшейся сквозь толпу возбужденных старшеклассников. Сегодня у школы было более шумно, чем обычно, все, казалось, пребывали в приподнятом настроении, в воздухе витало странное возбуждение.

– Осторожнее! – буркнула Билли девчонкам, которые нас чуть не задели, проходя мимо, они что-то оживленно обсуждали.

– А что происходит-то? – спросила я, когда мы поднимались на крыльцо. – Сегодня вроде самая обычная пятница. Или я чего-то не знаю?

– Ты забыла, какой день понедельник? – Билли подняла руку, чтобы помахать Мики у ворот и дать мне время ответить. Я на мгновение задумалась, пытаясь отыскать в памяти что-то, явно ускользнувшее от меня.

– Четырнадцатое число, – пробормотала я.

– И? Это тебе ни о чем не говорит?

Мне стало немного стыдно, потому что, оглядевшись, я поняла, что каждая моя сверстница в этом дворе прекрасно знала, какой день в понедельник, очень хорошо знала. Но я не такая, как мои сверстницы, ведь выросла в особой обстановке, где не считалось нужным отмечать даже самые популярные праздники.

– Ну вот, приехали! Это самый сентиментальный день в году, – пропела Билли, – его обычно отмечают пары.

Я догадалась, о чем говорит Билли, и покраснела.

– А! День влюбленных, День святого Валентина.

– Бинго! – прокричала Билли чуть ли не в лицо подошедшей Мики, которая хмуро посмотрела на нее из-под капюшона.

– Ты чего такая возбужденная? Опять переела сладкого на завтрак? – резко спросила она.

– Доброе утро, Мики! – поздоровалась я тонким голоском.

Она перевела на меня взгляд, и я как можно более непринужденно помахала ей рукой. Как и всегда, мой привет остался без ответа.

– Я тут объясняю Нике, почему сегодня все стоят на ушах. Ничего удивительного, ведь День сада бывает раз в году!

Я удивленно наклонила голову:

– День сада? Что это?

– О, это самое долгожданное событие в нашей школе, – ответила Билли, хватая нас обеих под руки. – Праздник, который всех сводит с ума!

– Праздник, который жутко бесит, – вставила Мики.

Билли этих слов как будто не слышала и продолжала:

– В День святого Валентина школьный комитет ставит специальный шатер для… роз! Каждый может анонимно подарить розу кому захочет. Кстати, у каждой розы в зависимости от цвета есть символическое значение! Сама все увидишь. В этот день школа буквально завалена букетами. Больше всего цветов достается самым популярным девчонкам и игрокам бейсбольной команды. Однажды даже тренеру Виллеру забили розами шкафчик. А кто-то клялся, что видел, как директриса крадется…

Мики закатила глаза, и Билли подпрыгнула, хихикая.

– Да, драмы разыгрываются нешуточные! Признания, разбитые сердца… В общем, это День сада!

– Похоже, интересный день… – заметила я, улыбнувшись.

– Да, как день в психушке, – пробормотала Мики, и Билли шутливо ткнула ее в бок.

– Ну не будь врединой! Не слушай ее, Ника. В прошлом году мне подарили целые четыре шикарные розы. И все ярко-красные. – Она снова толкнула Мики локтем и захихикала. Та зажала бычок между пальцами, а затем бросила его туда, где я оставила улитку.

Я заметила парня, который в наушниках сидел в теньке на той самой изгороди. Я присмотрелась к нему получше и замерла от неожиданности, когда увидела кое-что, что мне очень не понравилось. Мики с Билли начали шутливую перебранку, на время забыв обо мне, чем я и воспользовалась: перешла через дорожку и подошла к парню. Листочки на деревьях колыхались от ветра и отбрасывали на него кружевную тень.

– Гм… извини… – робко начала я.

Парень продолжал что-то смотреть или слушать, уткнувшись в мобильный телефон. Я подошла на шаг ближе и махнула рукой, чтобы привлечь к себе внимание.

– Прости! Извини!

Он поднял голову от телефона и нахмурился, глядя на меня. Потом с недовольным видом вынул из ушей наушники. Видимо, я отвлекла его от чего-то очень интересного.

– Че такое? – спросил он.

– Улитка…

– А?

От смущения я сцепила руки в замок.

– Я… Можно я… можно я сниму у тебя с брюк улитку?

Он удивленно заморгал.

– Не понял, что?

– Я хочу забрать улитку.

– Ты о чем?

– Я аккуратно, – поспешила я сказать, прочитав недоумение в его глазах. – Дело в том, что я забрала ее с дороги и посадила сюда. А теперь надо перенести ее в другое место. Пожалуйста, резко не двигайся.

– О чем ты, вообще? Ай, вот дерьмо! – выругался парень, заметив наконец полоску слизи на брючине. Он вскочил, чтобы стряхнуть улитку, и чуть не уронил телефон.

– Подожди!

– Сними ее! Черт возьми, убери ее с меня!

– Да не волнуйся ты так.

Я отцепила от него улитку, прежде чем он успел грубо стряхнуть ее на землю или сделать с ней что-нибудь похуже. Парень отшатнулся, брезгливо уставившись на улитку у меня на ладони.

– Фу-у-у! Ей что, здесь места мало! Ну и гадость!

Улитка спряталась в раковину. Я с укором посмотрела на парня, потом – нежно – на улитку. Убедившись, что раковина не повреждена, я прикрыла ладонь, чтобы ей было теплее.

– Она пугливая, – пробормотала я обиженно, надеясь, что он меня не услышит, хотя говорила довольно громко.

– Чего-чего?

– Улитка ни в чем не виновата. Она ведь не понимает, по чему или по кому ползает.

Парень смотрел на меня, прищурившись, с недоверием. Я чувствовала себя сейчас маленькой и странной девочкой, которая живет в своем тайном мирке и на которую окружающие всегда смотрят такими глазами.

– Улитки не гадость, – продолжала я оправдывать улитку, как будто оправдывала саму себя, – они очень хрупкие и умеют только защищаться. А нападать они вообще не способны.

Ветер трепал мои волосы, и приходилось придерживать их одной рукой.

– Иногда улитки выползают на дорожки во время дождя. Они своего рода предсказатели наводнений и бурь. Они их чувствуют, представляешь? Раньше, чем другие.

Я подошла к стене, прижимая руку с улиткой к груди.

– В раковине она чувствует себя в безопасности, это ее дом. – Я наклонилась и посмотрела на сетчатое ограждение вокруг дерева, где никто не ходил. – Но если раковина треснет или сломается, осколки застрянут внутри тельца и могут ее убить. Впрочем, в этом случае она все равно погибнет, потому что раковина – единственное убежище, которое у нее есть. Грустно, правда? – говорила я, скорее, сама себе, чем парню. – То, что ее защищает, может причинить ей вред.

Я аккуратно положила улитку на землю у основания дерева. Бедняжка была слишком напугана, чтобы высунуть рожки из раковины. Я расчистила землю от сора, чтобы облегчить ей путь по влажной почве.

– Ну вот, – прошептала я, наконец улыбнувшись. В моих движениях была нежность, которой научила меня мама. Я выпрямилась, заправила прядь за ухо и, когда подняла голову, поняла, что парень все это время за мной наблюдал.

– Эй, Ника! – У входа в школу стояла Билли. – Что ты там делаешь? Пошли, а то опоздаем.

– Иду!

Сжав обеими руками лямку рюкзака, я смущенно посмотрела на парня.

– Пока, – сказала я тихо, прежде чем уйти.

Он не ответил, но я чувствовала, что он смотрит мне вслед.

– Не хочешь сегодня пообедать у меня? – услышала я вопрос после уроков. Пенал, который я засовывала в рюкзак, выскользнул из рук. Я наклонилась за ним, краснея. Предложение застало меня врасплох.

– Бабушка давно ждет тебя в гости. Она увидела тебя как-то на днях перед школой и схватилась за сердце. Говорит, ты очень худая. Она простояла у плиты все утро и, подозреваю, не примет отказа… Ну если, конечно, ты хочешь.

– Ты… ты уверена? – робко спросила я, когда мы выходили из класса.

Я не знала, как реагировать на приглашение. Я не любила быть в центре внимания, во мне прочно сидел комплекс, мучительное подозрение, что на самом деле все хотят поскорее от меня отделаться и никого мое общество не радует. Но Билли говорила искренне, к тому же ей незачем было приглашать меня в гости из простой вежливости.

Махнув рукой, Билли одарила меня приветливой улыбкой.

– А то! Бабуля чуть не сбросила меня с кровати сегодня утром. Она погрозила мне пальцем. Скажи, говорит, своей подруге, что сегодня она наша гостья. Бабуля говорит, что у тебя вид человека, который никогда не ел ее картофельного пирога. А это никуда не годится! – Билли захихикала и подмигнула. – Ну так что, идешь?

– Конечно, но сперва я должна предупредить Анну, чтобы ни о чем не беспокоиться.

– Конечно! – ответила Билли, пока я вынимала из рюкзака листочек с номером Анны.

Я пошла в секретариат и попросила разрешения позвонить.

– Домой, – уточнила я, счастливая, оттого что произношу это слово. Когда секретарь понимающе кивнула, я испытала еще большую радость за себя.

Анна ответила после трех гудков и не только сразу разрешила мне пойти в гости, но, судя по голосу, очень обрадовалась тому, что у меня появилась подружка. Она сказала, что я могу оставаться у Билли сколько хочу. И мое мнение о ней только укрепилось. Анна доверяла мне, она была деликатной и щедрой. Она волновалась за меня, но ее опека не казалась навязчивой. Анна предоставляла мне свободу, за что я ценила ее еще больше.

– Класс! Тогда сообщу бабушке. – И Билли отправила смс-сообщение.

Я почувствовала в душе дуновение легкости. И широко улыбнулась Билли, благодарная за то, что она давала мне возможность побыть в ее обществе еще какое-то время.

– Спасибо! – сказала я, и она улыбнулась мне в ответ.

– Да ладно, это нам нужно тебя благодарить.

– Никто никогда не приглашал меня в гости.

Билли прищурилась, глядя на меня так, будто неожиданно вспомнила о чем-то очень важном, но потом отвлеклась, когда мимо нас прошли весело болтающие девчонки.

Я увидела, как все вытаскивают из ящичков вещи и перед уходом снимают висячие замки. Хм, интересно…

– День сада на носу. В спортзале ставят шатер для цветов. В понедельник члены школьного комитета будут ходить по классам и доставлять их по адресу.

– А почему все забирают вещи из ящиков? – непонимающе спросила я. – И зачем снимают замки?

– О, это своего рода традиция. Некоторые предпочитают лично доставить розу получателю. Самые стеснительные. Или мазохисты… Кто хочет, может оставить свой ящик открытым, чтобы кто-нибудь незаметно на переменке или во время уроков положил туда розу. В общем, это делается для тех, у кого не хватает смелости передать розу через шатер. Компромиссный вариант. И это так весело – открыть дверцу шкафчика и обнаружить, что кто-то оставил для тебя розу. И потом ломать голову, кто бы это мог быть, кто думает о тебе, кто не думает. Какое послание скрыто в цвете розы? Любит, не любит… он… она… И все такое прочее.

– Тебе нравится этот день, правда? – догадалась я.

Билли пожала плечами.

– А кому он не нравится? Мне кажется, все от него в восторге. Девчонки сходят с ума, соревнуются друг с другом, спорят, кто получит больше цветов. И самые симпатичные парни тоже страдают этой ерундой. Бывает забавно за этим наблюдать, как будто смотришь документальный фильм об обезьянках в джунглях.

Я удивленно подняла брови, и Билли расхохоталась.

Она продолжала рассказывать байки про День сада, пока мы шли к выходу.

– Погоди-ка! – остановилась я, обыскивая карманы. – Листочек с номером Анны… Наверное, я забыла его у телефона.

Я еще не успела выучить номер наизусть, поэтому лучше пока его не терять и держать при себе. Расстроенная своей рассеянностью, я заверила Билли, что быстро вернусь. Не хотелось заставлять ее ждать, поэтому я бегом побежала в секретариат, где, по счастью, нашла бумажку у ножки стола. Подобрала ее, засунула в карман и вернулась.

В коридоре кто-то быстро шел мне навстречу. Вроде бы парень. Похоже, он чем-то рассержен. Он быстро пронесся мимо. Во всем его теле чувствовалось напряжение, что не ускользнуло от моего внимания, так же, впрочем, как и от внимания всех остальных, кто был в коридоре. Я почувствовала, как у меня опять сводит живот, и объяснила это страхом. В парне бурлила заряженная ненавистью ярость, предвещавшая насилие, а людская жестокость меня всегда пугала.

– Ты! Что ты делал с моей девушкой?

Парень остановился напротив двери. Я узнала эту аудиторию, и от дурного предчувствия у меня внутри все сжалось в комок. Я думала, что в такое время в музыкальном классе уже никого нет. И почему-то я сразу поняла, кто там был. Несколько учеников столпились перед дверью, привлеченные шумом. Как будто влекомая неведомой силой, я приблизилась и получила подтверждение.

На табуретке у пианино молча с невинным видом сидел Ригель. К фортепиано его влекло с детства, он чувствовал в нем странную для нас, приютских детей, притягательность. Я бы не назвала это страстью, скорее это был зов, которому он не мог противиться.

– Ты слышишь? Я с тобой говорю!

Я была уверена, что Ригель его слышит, тем не менее он не смутился и даже бровью не повел. Склонил голову и с невозмутимым спокойствием смотрел на парня снизу вверх.

– Я видел, как вы разговаривали! Ты к ней клеился! – Парень подошел ближе. – Чтобы больше такого не было, понял?

Ригель сохранял непроницаемое выражение лица, как будто ничего не слышал. Но я не была так же спокойна. Крылья черного ангела, невидимые никому, кроме меня, оборачивали тело Ригеля. Я боялась мгновения, когда они развернутся, проявив себя наихудшим образом.

– Решил, что тебе все можно, раз ты новенький? Ни фига! Здесь у нас другие правила!

– И кто их установил? – иронично спросил Ригель. – Ты?

Он пригвоздил его насмешливым взглядом и встал. Ригель оказался выше парня, но меня больше всего пугало отсутствие гнева в его взгляде, от его акульих глаз по спине бежали мурашки.

– На твоем месте я беспокоился бы о другом, – продолжал Ригель. – Может, спросишь у своей девушки, почему она со мной болтала?..

Парень сжал кулаки, огорченный и разозленный.

– Что ты сказал?! – крикнул он, когда Ригель повернулся к нему спиной, собирая ноты. – Куда ты собрался? Я еще не закончил! – закричал он, выходя из себя. – И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Козел!

Парень схватил Ригеля за плечо, и, когда он его коснулся, я со страхом подумала, что лучше бы он этого не делал. В следующую секунду парень врезался лицом в фортепиано. Раздался ужасный крик. Мое сердце подпрыгнуло, и я услышала, как рядом со мной кто-то испуганно ахнул. Сердце запульсировало в горле, когда я увидела, как Ригель вцепился парню в волосы, и тот истошно завопил. Он направил на него всю свою злость, немую и холодную. И отпустил его так же неожиданно, как схватил за секунду до этого. Не устояв на ногах, парень рухнул на пол. Все произошло очень быстро. Поразительно, откуда в Ригеле столько силы и жестокости. Он уложил его за секунду.

Ригель медленно обошел парня, наклонился, чтобы подобрать ноты, упавшие на пол. Все затаили дыхание.

– Твоя девушка сфотографировала меня, – пробормотал Ригель. – Спорю, она тебе об этом не сказала. Раз уж ты здесь, передай ей, чтобы она больше так не делала.

Потом он заметил в толпе меня и, не отрывая глаз, громко добавил:

– Очень вежливо тебя об этом прошу. – И ушел, прежде чем появился кто-то из учителей.

Я стояла неподвижно, а когда обернулась, увидела, как некоторые девушки провожают его взглядом, притихшие, но явно плененные его загадочным, агрессивным обаянием, которое от него исходило.

Он только что продемонстрировал холодную и равнодушную жестокость, и несмотря на это, многие хотели бы проникнуть в опасную тайну его глаз.

Я вернулась на школьный двор, ощущая странный вкус во рту. Сцена стояла у меня перед глазами, шок не проходил.

– Вот и ты! – встретила Билли меня с улыбкой. – Ну что, нашла листочек?

Я часто заморгала, стараясь не показать волнение. Ригель вызывал во мне непонятные ощущения, глубокие и тревожные.

– Да, – только и ответила я, закусив губу и опустив голову, чтобы она не заметила тревогу на моем лице.

– Нам пора.

Большой «вранглер» стоял прямо посередине проезжей части, за ним выстроилась очередь из автомобилей и мотоциклов. Водители были в бешенстве.

– Ситуация не кажется очень веселой, – констатировала Билли.

– Подожди, а разве мы не ждем Мики?

– Нет, она не придет, сегодня не может.

Я думала, что мы поедем втроем, но нет. Мы вышли из калитки и быстрым шагом дошли до машины. Когда я открыла дверцу, бабушка Билли посмотрела на меня поверх солнцезащитных очков.

– Привет, бабуль! Как твои ноги сегодня?

– Хватит болтать. Садитесь! – приказала она строго, и мы послушались.

Я устроилась на заднем сиденье, глядя на нее во все глаза.

– Это Ника, – представила меня Билли, пока ее бабушка трогалась с места.

Я подняла руку, смущенная, и она посмотрела на меня в зеркало заднего вида. От страха не понравиться ей у меня сжалось сердце. Я боялась не оправдать ее ожиданий, какими бы они ни были.

– Привет, дорогая! – ответила она мне ласково, отчего я сразу приободрилась и улыбнулась. Я наконец-то решила наслаждаться моментом и затолкала мысли о Ригеле в самый дальний уголок сознания.

Билли жила недалеко от школы. Их кондоминиум стоял в спокойном районе рядом с рекой, на такой узкой улочке, что «вранглер» с трудом по ней проезжал.

Мы поднялись по ступенькам, прежде чем оказаться в элегантной прихожей с красными стенами, где стояла латунная подставка для зонтов.

Квартира была маленькая, но уютная. На стенах висело много фотографий и картин, немного кривых и громоздких. Открытые деревянные балки поддерживали потолок, слегка обшарпанный паркет придавал комнате симпатичный вид. Мне у Билли сразу понравилось. По дому разливался запах жаркого, от которого у меня потекли слюнки.

Я наелась досыта и обнаружила, что бабушка Билли за грубоватыми манерами скрывает заботливость и доброту.

Она добилась того, чтобы я взяла второй кусочек пирога, и спросила, давно ли я приехала сюда. Я ответила, что выросла в сиротском приюте, а потом с радостной улыбкой сообщила, что прохожу через процедуру удочерения, и ее глаза наполнились добрым светом. Я рассказала, как мы познакомились с Анной, как увидела ее у лестницы и о нашей прогулке по залитому солнцем саду.

Бабушка слушала меня внимательно, не перебивала. Когда я закончила рассказ, она поднялась, наклонилась над столом и положила мне на тарелку третий кусок пирога.

После обеда Билли повела меня в свою комнату. Прежде чем я зашла, она опустила жалюзи и включила свет.

На стенах зажглась сотня блестящих искорок, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание. Огненные змейки чертили на стене лабиринт из фотографий.

– Ой!

Меня ослепила вспышка, я часто заморгала и увидела, как Билли смотрит на меня из-за фотоаппарата.

– У тебя было очень нежное лицо, – засмеялась она, опуская «полароид» и вынимая карточку, которая вылезла из прорези. Билли помахала ею в воздухе, а потом протянула мне.

– Держи!

Я взяла картонный белый квадратик, видя, что на поверхности, как по волшебству, проступает картинка. Я смотрела на себя с мечтательным взглядом и рассеянной улыбкой. Вселенная искорок отражалась в глазах Билли, делая их яркими, как зеркала, полные света.

– Забирай, я тебе ее дарю!

– Правда? – прошептала я, пораженная таким прекрасным подарком, который поймал время и краски мира. Было своего рода чудом держать в ладони фрагмент жизни.

– Конечно, для себя я еще одну сделаю, не беспокойся. Видишь, сколько у меня фотографий? Бабуля подарила мне альбом, в который я могла бы их собирать, но такой порядок не по мне. Видишь? – Билли кивнула на галактику из фотографий. – Восход на востоке, закат на западе, небо – рядом с письменным столом. Когда я делаю уроки, мне не скучно. И я не чувствую себя одиноко по вечерам, когда не могу заснуть. Я смотрю на людей и считаю их улыбки. Часто засыпаю раньше, чем успеваю их все сосчитать.

– А когда ты полюбила фотографировать? – спросила я, идя вдоль стены, мимо лиц.

– Эта любовь у меня от родителей.

Билли рассказала, что они уже месяц как в отъезде. Родители Билли фотографы, причем довольно известные, они сотрудничали с National Geographic, Lonely Planet и другими популярными изданиями. Они постоянно ездили по миру в поисках экзотических пейзажей и живописных уголков планеты. Часто между командировками они даже не заезжали домой, поэтому бабушка и переехала жить к ним.

– Какая у них интересная работа, Билли! – сказала я ей шепотом, восхищенная красотой запечатленных на фотографиях мест. Я смотрела на ее родителей в горах Большого каньона, у подножия пирамиды майя, в ореоле взлетевших бабочек, внутри древней красной кожаной палатки. – Наверное, ты ими гордишься.

Билли охотно кивнула, рассматривая снимки вместе со мной.

– Иногда мы подолгу не созваниваемся, потому что они попадают в места, где нет мобильной связи. Последний раз мы разговаривали четыре дня назад.

– Они наверняка очень скучают по тебе.

Билли меланхолично смотрела на фотографию, где родители улыбались. Она погладила ее пальцем, и я почувствовала ее тоску, как если бы сама испытывала ее сейчас.

– Однажды я стану фотографом, как они. Уеду вместе с папой и мамой, и здесь будет висеть наша общая фотография, сделанная на фоне какого-нибудь волшебного пейзажа. Так и произойдет. Когда я вырасту, я окажусь с другой стороны блестящей пленки.

Как же здорово! Я улыбалась, возвращаясь домой пешком.

В душе у меня царил абсолютный покой. Я возвращалась домой, пообедав у подруги. Нужно ли что-то еще, чтобы почувствовать себя нормальной и ощутить, что я своя в мире людей? Этого предостаточно.

Я прошла мимо школы. Так необычно видеть пустой тротуар. Вдруг мое внимание привлекло какое-то слабое движение. Я подошла поближе ко входу и увидела человека, стоявшего в дверях ко мне спиной, черные волосы из стороны в сторону колыхал ветер.

Мне показалось, я знаю, кто это.

– Мики! – позвала я.

Она вздрогнула и резко обернулась. Футболка с длинным рукавом, застрявшая между створками двери, затрещала и порвалась на плече. Я широко раскрыла глаза, удержавшись, чтобы не протянуть ей руку. Я с ужасом смотрела на разошедшийся шов.

– Мне очень жаль, – пробормотала я в ужасе.

Мики посмотрела на рукав и от досады цокнула языком.

– Просто замечательно… Моя лучшая футболка… – проворчала она.

Я пыталась сказать что-нибудь утешительное, но не успела: Мики прошла мимо, даже не взглянув на меня.

– Мики, подожди, пожалуйста! Мне очень жаль, я не хотела. Увидела тебя и захотела поздороваться.

Она ничего не ответила, и я пошла за ней.

– Я могу зашить. – Не хотелось, чтобы она вот так уходила. Я знала, что Мики мало кому доверяла. И успела понять, насколько стеснительной, необщительной и скрытной она была, но я не хотела, чтобы она меня ненавидела. Надо исправить ситуацию или хотя бы попытаться. Попытаться…

– Я умею обращаться с иголками и нитками и вмиг тебе ее зашью, если хочешь. Это раз плюнуть! – Я смотрела на Мики умоляюще. – Я живу тут рядом. Быстро зашью, за пару минут…

Мики замедлила шаг и остановилась. Я подошла к ней поближе и тоненьким робким голоском добавила:

– Пожалуйста, Мики, разреши мне все исправить. Дай мне возможность!

Дай мне одну-единственную возможность, я не прошу другой.

Мики медленно повернулась. Посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела проблеск надежды.

– Вот мы и пришли, – сказала я, указывая на белый штакетник. – Это мой дом.

Мики молча зашла в калитку. И все-таки странно было видеть ее рядом. Я посмотрела украдкой на футляр для скрипки у нее на плече, но удержалась от банального вопроса про уроки музыки.

– Заходи!

Мики критическим взглядом оглядела прихожую.

– Проходи на кухню, я сейчас вернусь.

Я бросила рюкзак и пошла за старой коробкой из-под печенья, в которой Анна хранила принадлежности для шитья.

Когда я вернулась, то застала Мики на кухне, где она рассматривала чайник в виде коровы. Я положила на кухонный остров коробку и предложила ей сесть на табурет, чтобы мне было удобнее дотянуться до ее плеча. Пока я искала нитки подходящего цвета, она сняла кожаный пиджак. Наконец я нашла подходящую катушку – темно-серую. Шов на футболке был слегка выцветший, так что моя нитка идеально подходила. Главное – сделать работу хорошо. Я кивнула сама себе, взяла иголку и вставила в нее нитку. В глазах Мики промелькнуло недоверие.

– Ни о чем не волнуйся, я тебя не уколю.

Я склонилась над ее плечом и соединила порванные края, потом начала штопать, подложив с изнанки палец, чтобы не уколоть Мики. Я почувствовала, как она вздрогнула при моем прикосновении. То, что Мики все-таки доверилась мне, необыкновенно ценно. Я не сразу заметила, что она смотрит, как я штопаю.

– Еще чуть-чуть, и все, – успокоила ее я, зная, что она наблюдает за тем, как игла ходит туда-сюда по ткани.

– Где ты научилась шить? – спросила она.

– В приюте. За нас никто этого не делал, поэтому приходилось чинить одежду самой. Поначалу это занятие казалось кошмаром, я все пальцы исколола. Но со временем приноровилась. Не хотела ходить в дырявых кофтах, – сказала я, встретившись с ней взглядом, и улыбнулась. – Старалась быть чистой и опрятной.

Смутившись под внимательным взглядом Мики, я опустила глаза.

– Ну вот, готово, – сообщила я через минуту и потянулась за ножницами, чтобы обрезать нитку.

Мики погладила пальцем ровный, прямой шов. Потом ее рука замерла.

– А это что такое?

Я поджала губы. Она заметила кое-что, чего раньше на ее футболке не было. Чуть повыше, где заканчивалась штопка, теперь была вышитая мордочка панды.

– В этом месте была дырочка, – виновато пробормотала я. – Я же знаю, что тебе нравятся панды… То есть мне кажется, что они тебе нравятся, судя по брелку на рюкзаке. Кстати, он очень симпатичный.

Она подняла на меня взгляд, и я в примирительном жесте вскинула обе руки.

– Ты можешь ее срезать. Пара движений ножницами – и все.

Звонок телефона прервал мое лопотание.

«О, ты уже дома!» – сказала Анна, когда я ответила. Она хотела убедиться, что я вернулась, – беспокоилась за меня, и, как обычно, сердце у меня в груди екнуло от радости. Анна спросила, как прошел обед, и сообщила, что скоро придет домой.

Нажав на отбой, я увидела, что Мики уже надела куртку и взяла футляр. Мне очень хотелось спросить про скрипку, но я опять сдержалась. Открыла дверь, улыбаясь, и увидела, как кот прошмыгнул в дом.

– Это Клаус.

Старый кот окинул меня суровым взглядом. Я пропустила Мики вперед и, не удержавшись, погладила его. Клаус отскочил и попытался меня оцарапать. Я прижала руку к груди, сожалея, что попыталась дотронуться до него без разрешения, или просто потому, что получила такое резкий отпор прямо на глазах у Мики. Я украдкой взглянула на нее и увидела, что она на меня смотрит.

– Видимо, сегодня он не в настроении, – сказала я и нервно засмеялась. – Вообще-то, он любит играть. Правда, Клаус?

Кот зашипел на меня, оскалив зубки. Он явно оскорбился. А потом убежал вверх по лестнице.

– Иногда он может показаться злюкой, но на самом деле… на самом деле он очень милый.

– Спасибо, – услышала я голос Мики.

Я подняла глаза, но Мики уже шла к калитке.

«Нежно, Ника», – говорил мне мамин голос.

И я не знала другого способа общаться с миром.

Но, может быть…

Может быть, мир начинал понимать меня.

Глава 8. Небесный цвет

Силен тот, кто бережно относится к слабости других.

Однажды я прочитала фразу, которую любил повторять Фуко: «Развивайте свою законную непохожесть».

Свою непохожесть я развивала втайне от других, потому что чем старше я становилась, тем лучше понимала, что в глазах людей «нормальность» более приемлема.

Я разговаривала с животными, которые не могли мне ответить; спасала мелкие существа, которые никто не замечал; придавала значение тому, что считалось незначительным, вероятно, потому, что была уверена: даже маленькие существа, и я в том числе, могут что-то значить.

Солнце мягко ласкало листву абрикосового дерева в саду на заднем дворе. Я поднесла палец к стволу и помогла маленькой гусенице ярко-зеленого цвета перебраться до коры. Я нашла ее в своей комнате у окна и только что вернула на свободу.

– Ну вот, – тихо прошептала я и улыбнулась, видя, как волнообразно ползет гусеница и прячется в трещине коры. Скрестив пальцы, я какое-то время постояла, наблюдая за насекомым.

Я часто слышала, что только большая власть в силах изменить мир. Что до меня, то я никогда не хотела изменить мир, но подозревала, что отнюдь не широкие жесты и демонстрация силы играют в этом решающую роль. Наоборот, думала я, мир держится на незаметных жестах, будничных действиях, простых поступках, на вежливости самых обычных людей. Именно они влияют на жизнь земли. И даже маленькое существо может подарить этому миру частичку себя.

Когда я вернулась в дом, то невольно улыбнулась. Было субботнее утро, из кухни доносился аромат жареных кофейных зерен. Я закрыла глаза, с удовольствием вдыхая этот приятный запах.

– Все в порядке? – услышала я мягкий голос Анны. Однако, когда я открыла глаза, то поняла, что она спрашивает не меня. Ее рука гладила по голове Ригеля. Он сидел спиной к двери, черные волосы были взлохмачены, рука крепко сжимала чашку с кофе. Он едва заметно кивнул. Я засмотрелась на его пальцы и на рисунок вен на его предплечье.

Эти руки демонстрировали агрессию и в то же время были способны извлекать на свет удивительно красивые мелодии. Твердые костяшки и подвижные связки, казалось, были созданы для того, чтобы прогибать и подчинять непослушные вещи и людей, но пальцы умели ласкать клавиши с невероятной нежностью…

Я вздрогнула, когда Ригель встал из-за стола, и на мгновение запах кофе потерял свою прелесть. Он подошел к двери, я сделала шаг назад. Заметив это, Ригель посмотрел на меня. Трудно объяснить, почему я боялась Ригеля и что именно меня в нем пугало. Его глаза, которые всякий раз впивались в меня, переворачивая душу, или его голос, слишком взрослый для парня его возраста? Возможно, меня пугала мысль о том, насколько жестоким он может быть. Или… или приступ дрожи, который он вызывал у меня каждый раз, когда я чувствовала на себе его дыхание.

– Боишься, что я укушу тебя, бабочка? – прошептал он мне на ухо, проходя мимо. Я отступила в сторону, не успев ничего сказать, так как он быстро скрылся в коридоре.

– Привет, Ника! Будешь кофе? – улыбаясь, спросила Анна.

Я вздрогнула, вынырнув из своих мыслей, и неловко кивнула. Хорошо, что она не услышала слов Ригеля. Я села за стол, и мы вместе позавтракали.

– Что скажешь, если сегодняшний день мы проведем вместе?

Кусочек бисквита упал в мой кофе с молоком. Я подняла голову и совершенно ошеломленная уставилась на Анну.

Она хотела провести со мной время?

– Я и ты? – уточнила я. – Только мы вдвоем?

– Да, день без мужчин, – игривым тоном ответила она. – Не возражаешь?

Я энергично закивала, стараясь не раздавить пальцами чашку. Сердце в груди как будто засияло, и мои мысли засверкали в лучах этого света. Анна хотела провести со мной время, будь то день, час или короткая прогулка, – какая разница, если от ее предложения моя душа возликовала.

Я чувствовала себя как в сказке, когда добрая улыбчивая Анна находилась рядом. Волшебными были ее смех и теплое сияние глаз. В такой сказке я хотела бы жить вечно.

– Ника, эта? Хотя нет, подожди… Как насчет этой?

Магазин одежды поразил меня своими размерами. Я уже перемерила кучу блузок, но Анна находила все новые и новые и прикладывала их ко мне. И снова, вместо того чтобы смотреть на себя в зеркало, я завороженно смотрела на нее. Я чувствовала исходящий от нее домашний запах, наслаждалась ее близостью, я словно грезила наяву. Никак не могла поверить, что действительно нахожусь в огромном магазине с ворохом пакетов, бьющихся об ноги, и есть кто-то, кто собирается пополнить их количество. Кто-то, кому не жалко потратить на меня деньги, хотя понятно, что я ничего не могу дать взамен.

Когда Анна предложила прогуляться по городу, я и подумать не могла, что она поведет меня по магазинам и накупит мне футболок, юбок и нижнего белья.

Мне захотелось ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что все это правда.

– А такая тебе нравится?

Я смотрела на Анну мечтательными глазами.

– Да, очень… – прошептала я, и она хихикнула.

– Ника, я вижу, ты на все согласна. – Анна посмотрела на меня так ласково, как я люблю. – Но у тебя же есть какие-нибудь предпочтения?

От смущения щеки стало покалывать. Мне правда нравились все вещи. Как бы преувеличенно и неправдоподобно это ни звучало, но это было так. Я хотела бы ответить ей, что каждое ее обращенное ко мне слово или предложение – чудо для меня. Раньше никто никогда не дарил мне своего времени. Когда живешь одними мечтами и фантазиями, учишься радоваться простым вещам: случайно найденному четырехлистнику, капле варенья на столе, мимолетному взгляду. А предпочтения… это непозволительная роскошь.

– Мне нравится яркий цвет, – пробормотала я с детской нерешительностью. – Разноцветные вещи… – Я взяла с полки пижаму с веселыми пчелками. – Такие, например.

– Думаю… я почти уверена, что она детская, – возразила Анна, часто моргая.

Я покраснела и посмотрела на бирку, а Анна расхохоталась. Затем она положила руку мне на плечо.

– Пойдем, я видела что-то похожее в чулочно-носочном отделе.

Через час у меня была куча новых носков, хлопковых и шерстяных. Я больше не буду ежиться от сквозняков зимними вечерами, и больше никаких застрявших соринок в протертой ткани на подошвах.

Мы с Анной вышли из магазина, я – обвешанная пакетами и абсолютно счастливая.

– Да, милый! – сказала Анна, отвечая по мобильному. – Да, мы все еще здесь… Конечно, у нас все хорошо, – улыбнулась она, забирая у меня несколько пакетов. – Всего пара вещей. Нет. Нет, Карл мне поможет, но в понедельник утром открываю я. А ты где? – Анна просветлела и остановилась, удивленная. – Правда? Возле какого подъезда? Я не думала, что ты придешь прямо сюда! А почему бы и нет. Что?

Я видела, как внимательно она слушала. Ее глаза расширились, и она приложила руку ко рту.

– Ах, Норман! – радостно вскрикнула Анна. – Ты не шутишь? Но это прекрасно, золотце! – Она расхохоталась. – Прекрасная новость! Я же говорила, что год очень удачный! Уверена, это станет хорошей рекламой для компании!

Я стояла рядом, не понимая, о чем они говорят, а Анна снова похвалила Нормана и сообщила ему, как она за него рада.

– Все в порядке? – спросила я, когда они закончили разговаривать.

– Конечно! На самом деле ничего сенсационного, но Норман только что получил долгожданные новости: его фирма будет присутствовать на ежегодной конференции! Ее выбрали вместе с несколькими другими. У них появится уникальная возможность выйти на новый уровень. Они так долго ждали этого момента! Норман уже и не надеялся. – Улыбнувшись, Анна махнула мне, поторапливая. – Ника, пойдем искать Нормана, он где-то здесь. Событие будет через неделю. У нас появился хороший повод завтра приготовить жаркое! Отметим это событие вкусным обедом. Как тебе идея?

Я кивнула, радуясь, что Анна приятно взволнована. Мы шли по торговому центру, и она продолжала рассказывать мне об этой ежегодной конференции, престижном событии для представителей отрасли. Мы подошли ко второму входу, и там Анна указала на магазин одежды.

– Он должен быть здесь. Норман!

Он поднял руку и подошел к нам.

– Как же я рада за тебя! – Анна кинулась к нему с объятиями, и Норман чуть порозовел от смущения.

– Спасибо, но все случилось, как ты и говорила. Ты никогда не ошибаешься. Привет, Ника! – Норман неловко улыбнулся мне, и я ответила ему тем же. Анна разгладила куртку на его плечах.

– Я с радостью поеду с тобой, ты же знаешь! Поговорим об этом позже. Кстати, как ты здесь оказался? Я думала, ты сегодня останешься дома!

– Мы здесь с Ригелем, ему тоже нужно было кое-что купить, – сказал Норман.

У меня мороз пробежал по коже, и я начала осматриваться в поисках Ригеля.

– Боюсь, я потерял его между отделами! – Норман почесал затылок, и Анна улыбнулась.

– Ника, хочешь туда заглянуть? – Она указала на вход в большой магазин одежды. – Вдруг найдешь что-нибудь, что тебе понравится. Почему бы тебе не посмотреть?

Я постояла в нерешительности, но потом ушла, чтобы у Миллиганов была возможность поговорить, Я пыталась сосредоточиться на одежде, но не могла: в любую секунду я рисковала наткнуться на Ригеля с его бездонными глазами и ехидной ухмылкой. Пробираясь между стеллажами и вешалками, я выронила пакет. Наклонилась, чтобы поднять его, и тут на меня кто-то наткнулся и тихо выругался. При звуке мужского голоса я испугалась.

– Простите, – пробормотала я, – я уронила пакет, и…

– Надо быть осторожнее, – ответил парень и повесил упавший свитер. Я поспешила собрать с пола свои вещи, и он протянул мне пакет. Я взялась за ручку и почувствовала сопротивление, парень на секунду придержал пакет.

– Спасибо.

– Кажется, я тебя знаю.

Тут я наконец подняла на него глаза, и он моргнул. Парень тоже показался мне знакомым.

– Ты девушка с улиткой. – Он пристально смотрел мне в глаза. – Это ведь ты, да? – спросил он, вызвав у меня удивление. Теперь и я вспомнила, где видела его: на школьном дворе. Меня поразило, что он меня помнит. Обычно я не задерживаюсь надолго в чужой памяти.

– Ого, сколько у тебя пакетов, – заметил он, – ты из этих, как их… импульсивных шоперов?

– Ой, – спохватилась я, – нет, я…

– А, значит, ты просто-напросто транжирка, – прокомментировал он, глядя мне в глаза с задумчивой улыбкой.

– Нет, сегодня просто редкий день…

– Все так говорят, – шутливым тоном сказал он, – но разве первый шаг к решению проблемы не в том, чтобы ее признать?

Я попыталась возразить, но парень снова меня перебил.

– Ладно, не переживай, я сохраню твой секрет, – сказал он наигранно-серьезно. – Почему-то раньше я никогда не видел тебя в «Барнеби».

– Я только что приехала, – ответила я, заметив, что парень подошел ближе. «Почему он стоит и разговаривает со мной?» – промелькнула у меня мысль.

– Ты в последнем классе?

– Да.

– Ну тогда добро пожаловать, – медленно пробормотал он и окинул меня изучающим взглядом.

– Спасибо!

– Девушка-с-улиткой, может, тебе стоит знать мое имя? Как думаешь? Чтобы в следующий раз, когда ты захочешь предупредить меня о какой-нибудь ползающей поблизости твари, ты знала, как меня позвать. – Он протянул руку и широко улыбнулся. – На самом деле все просто. Я…

– Разрешите!

Слово ножом прорезало воздух, и я застыла при звуке ледяного голоса. Парень обернулся и увидел, что за его спиной стоит Ригель и буравит его черными глазами, следя за каждым движением парня, который приоткрыл рот и снова повернулся ко мне.

– О, эм… извини, – проговорил он, застигнутый врасплох, потом отступил в сторону, прижавшись к полке, чтобы пропустить Ригеля. Тот прошел мимо медленным и уверенным шагом, не сводя с парня глаз, в которых не было ни намека на сожаление из-за того, что он поставил человека в неловкое положение.

Неожиданно Ригель остановился позади меня, так близко, что я не могла не почувствовать его за спиной. От его тела исходила сильная разрушительная энергия.

– А, – протянул парень, глядя на нас, – вы вместе?

Ригель молчал, и я нервно шаркнула туфлей, подавив желание посмотреть на его реакцию, и неловко сцепила руки в замок.

– Ну в каком-то смысле, – наконец выдавила я.

Парень с неохотой посмотрел на Ригеля и вяло сказал:

– Привет.

Ригель позади меня молчал. Уверена, его глаза все еще прикованы к парню.

Затем я почувствовала, как его рука коснулась моих волос. Вспышка ледяного удивления заморозила меня на месте. Ноги приросли к полу, я не могла пошевелиться.

Что он делал? Ригель трогал меня?

Только не это! Казалось, я чувствовала его прикосновение, но его пальцы не касались головы. Они медленно, как в замедленной съемке, ощупывали мою прядь. Не помню, как я обернулась, но теперь я смотрела на него снизу вверх. Приподняв брови, Ригель задумчиво смотрел на парня. Потом перевел глаза на меня. Он встретил мой напряженный растерянный взгляд, и на мгновение мне показалось, что его пальцы с силой вцепились в мои волосы.

– Ребята, мы уходим! – услышала я веселый голос. – Пошли!

Если бы Ригель не стоял так близко, я бы раньше заметила Анну. Она помахала нам рукой, и я вышла из оцепенения.

– Ой!

Я неуверенно взглянула на Ригеля и снова повернулась к парню, сжимая пакеты.

– Мне пора.

– Конечно, – кивнул он, засовывая руки в карманы.

– Тогда пока, – кивнула я ему, прежде чем удалиться.

Ригель отпустил мою прядь и пошел. Я смотрела на его широкие плечи и все еще чувствовала его пальцы у себя в волосах. В горле пересохло.

Что на него нашло?

– Ничего себе не подобрала?

Я обернулась на голос Нормана. Очки в массивной оправе делали его похожим на филина.

– Нет, да я уже и так купила слишком много.

Он кивнул, еще более неловкий, чем я, и я воспользовалась паузой, чтобы поздравить его с участием в конференции. Норман пробормотал что-то в ответ, но я заметила его улыбку. Он сказал, что ждал этого долгое время. Только самые крупные и известные фирмы участвовали в годовом собрании, и обсуждения касались последних разработок в их области: ядов для мышей, инсектицидов, инновационных хитрых приемов против каждого вида паразитов.

От его рассказа моя голова сделалась тяжелой, я прислонилась к витрине, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но Норман так увлекся рассказом о новейших пестицидах, что долго ничего не замечал.

– Эй, Ника, ты плохо себя чувствуешь? – услышала я тревожный голос Нормана. – Ты вся позеленела!

– Ника!

Анна махала рукой, стоя в нескольких метрах от нас. Ее лицо сияло. Я испытала огромное облегчение от того, что она нас прервала.

– Иди посмотри на это платье!

Я подошла к витрине и увидела, что привлекло ее внимание. На манекене было надето хорошенькое платьице пастельного цвета: простого кроя, из нежной ткани, мягко облегающее бюст и бедра: тонкие бретельки, ряд маленьких перламутровых пуговиц на груди, юбка-полусолнце, ниспадающая волнообразными складками.

Но больше всего меня поразил цвет платья – небесное, как лепестки незабудки, которыми в Склепе я натирала свою серую одежду, чтобы она не выглядела мрачной. Я залюбовалась им, как любовалась облаками, лежа на траве в саду Склепа. В нем было что-то, что напомнило мне приятные моменты, что-то нежное и чистое, как небо, на которое я смотрела, думая о свободе.

– Разве оно не прекрасно! – Анна схватила меня за руку, и я медленно кивнула. – Хочешь, зайдем, и ты его посмотришь?

– Нет, Анна, я… Ты мне уже столько всего купила.

Но она уже открыла дверь бутика и обратилась к продавщице:

– Добрый день! Мы хотели бы примерить это платье! – Она указала на манекен в углу витрины.

– Конечно, сейчас принесу, – вежливо ответила девушка-продавщица и ушла в подсобку.

Я потянула Анну за рукав.

– Анна, правда, не нужно.

– А почему нет? – ответила она, улыбаясь. – Я хочу посмотреть, как ты будешь в нем выглядеть. Ты ведь не откажешь мне? Сегодня мы гуляем!

Я пробормотала что-то, в зале появилась продавщица.

– Эти платья уже закончились, – сообщила она, – но мы достанем платье с витрины.

Она подошла к манекену и осторожно сняла с него платье.

– Последнее осталось. Специально для тебя.

Девушка вручила мне платье, и я посмотрела на него с восхищением.

– Примерочные в той стороне, пойдемте.

Анна, взглядом подбодрив меня, забрала пакеты. В бутик тем временем вошел Норман, а за ним Ригель.

Я последовала за продавщицей к примерочным, которые находились в глубине зала, и зашла в ту, что была в углу. Удостоверилась, что шторка хорошо задернута, разделась. Надела платье через голову, запутавшись в паутине своих волос. Я не привыкла примерять такие красивые вещи. Платья в Склепе были всегда или широкие, или растянутые, возиться с ними не приходилось. Хорошие платья я надевала всего несколько раз в жизни и пребывала в эйфории от того, что должна в них кому-то показаться на глаза.

Небесно-голубое платье скользнуло по мне и село на фигуре как влитое. Меня смущало, что оно плотно облегало грудь и открывало ноги. Я смотрела на него, не в силах поднять глаза. Я попыталась застегнуть молнию сзади, но не смогла.

– Анна! – нерешительно позвала я. – Анна, не поможешь мне с молнией?

– Конечно, – ответила она, – подойди к шторке.

Она протянула руки в щель и застегнула молнию. И, прежде чем я успела что-либо сделать, Анна отдернула занавеску, застигнув меня врасплох.

– Вот это да! – воскликнула Анна. – Оно на тебе отлично смотрится! Ника, какая ты хорошенькая!

Я смутилась, а она смотрела на меня сияющими глазами, полными удивления.

– Похоже, оно прямо создано для тебя! Ты видела, какая ты красивая? Посмотри в зеркало! Как оно на тебе сидит!

Анна подошла ко мне, и я увидела в зеркале свое красное от смущения лицо, чуть взлохмаченные волосы.

– Ну как? – спросила подошедшая продавщица, но, увидев меня, сказала: – Ой! Ты похожа на ангела! Мэм, она прекрасна!

Анна подхватила:

– Это правда.

– Тебе не хватает только крыльев! – пошутила девушка, а я скользнула за шторку, услышав, как в магазин вошли посетители. Стоя в примерочной, опустив голову, я в растерянности почесала щеку.

– Гм, я…

– Ника, оно тебе нравится? – спросила Анна.

– А тебе?

– Ника, как оно может не нравиться? Взгляни в зеркало!

Подняв голову, я посмотрела на себя. Я действительно это сделала! И обнаружила в своих глазах блеск, которого до сих пор никогда в них не замечала. Откуда он взялся – непонятно. Но благодаря ему я изменилась. В глазах было что-то живое, нежное, светлое. В них была я.

Меня окутывало небо, к которому я всегда стремилась. Платье как будто стало знаком того, что одна моя мечта уже сбылась и мне больше никогда не придется натирать себя незабудками, чтобы чувствовать себя менее грязной…

– Ника! – позвала меня Анна, и я опустила голову. Глаза защипало от подступающих слез. Хоть бы она не услышала, как я всхлипнула. Стиснув подол платья, я тихо прошептала:

– Оно мне нравится… Очень нравится. Спасибо.

Я почувствовала руку Анны на своем плече. Она так нежно меня коснулась, что я снова подумала о том, что мне хочется быть рядом с Анной каждый день. Она давала мне очень много, слишком много для такого мягкого сердца, как мое. Мысль, что я могу потерять ее, была невыносима. Если что-то пойдет не так на этапе удочерения, я больше никогда ее не увижу.

– Мы его берем, – услышала я ее слова.

Я провела пальцами по ряду белых пуговиц на груди.

Когда пришло время снимать платье, я вспомнила, что одной мне не справиться с молнией.

– Анна, прости, ты мне снова не поможешь? – спросила я, подходя к шторке примерочной. Я отодвинула ее ровно настолько, чтобы в прорезь поместилась спина. За шторкой было тихо. И все же я ощущала чье-то присутствие. Перекинув волосы на одну сторону, я придержала их, чтобы не мешали.

– Молния, Анна, – робко напомнила я, – извини, я не могу до нее добраться. Поможешь мне?

Анна не отвечала. Потом я услышала приближающиеся шаги. Мне на шею легла одна рука, удерживая воротник, другая взялась за застежку и медленно потянула ее вниз. Грубый, жужжащий звук резанул слух.

– Отлично, спасибо, – сказала я, когда застежка опустилась до лопаток. Но Анна не остановилась. Молния продолжала спускаться с упрямой медлительностью, и я почувствовала, как она скользнула вдоль моего позвоночника.

– Анна, теперь я смогу сама, – деликатно намекнула я, но пальцы по-прежнему придерживали воротник платья на шее, застежка продолжала ползти вниз. Вниз, ниже талии, до изгиба спины. Платье разошлось на мне, как крылья жука, и я сказала тверже:

– Анна!

Щелк!. Застежка добралась до конца и врезалась в углубление в ткани. Я поймала себя на том, что смотрю на свое отражение, обхватив руками грудь и поддерживая платье. Теперь я могла снять его без проблем.

– Ой, ну… спасибо, – пробормотала я, прежде чем закрыть шторку поплотнее. Я покачала головой, сняв платье через ноги, и осталась в нижнем белье. Надела старую одежду и вышла из примерочной. Рядом никого не было.

Я вернулась в зал и нашла Анну у прилавка с телефоном в руке. Норман снаружи рассматривал витрины.

– Все в порядке? – спросила она.

– Да, спасибо! – Я улыбнулась, сжимая платье в руках. – Без тебя я не сняла бы его.

Анна приложила руку к груди и извиняюще улыбнулась.

– Ой, Ника, прости меня! Мне позвонили, и я отвлеклась! Вижу, ты сама справилась, да?

Я смотрела на нее с той же улыбкой, застывшей на губах, ничего не понимая.

– Да, благодаря тебе, – снова сказала я. Замешательство в ее взгляде еще больше озадачило. И тут мне в голову пришла тревожная догадка. Я огляделась. Ригель стоял в холле снаружи, прислонившись к колонне. Скрестив на груди руки, со скучающим видом он равнодушно смотрел прямо перед собой. Нет, вряд ли… Что я придумываю?

Подошла продавщица и весело посмотрела на меня.

– Решили его купить, верно? Хороший выбор, – улыбнулась она. – Это платье смотрится на тебе великолепно!

– Спасибо! – Я немного смутилась, щеки порозовели.

– Ты можешь сочетать его с чем угодно. К нему подойдут вещи в повседневном стиле… Смотри! – Она сняла что-то с вешалки. – Например, вот такая… И теперь скажи мне, что это некрасиво!

Я слишком поздно поняла, что у нее в руках. Девушка накинула на меня ремень, но я не успела убрать руки, и они оказались прижаты к телу.

Одного этого мгновения было достаточно. Я почувствовала кожаный пояс у себя на коже, его трение. Я ощущала, как он давит, сжимает, застегивается и обездвиживает меня…

Я резко сорвала с себя ремень и отбросила его. Попятилась, в панике выпучив глаза. Продавщица с изумлением смотрела на меня, а я продолжала пятиться, пока не уткнулась в прилавок. По телу пробежала дрожь. В груди похолодело, где-то в глубине меня гулко билось сердце, грозя взорваться. Я понимала, что сейчас всех напугаю, и попыталась успокоиться, но руки дрожали, и пришлось схватиться за прилавок, чтобы удержаться в реальности, не упасть в темноту.

– Что происходит? – послышался голос Анны, которая до этого смотрела на Нормана. Она, конечно, увидела, как я дрожу, и сразу забеспокоилась. – Ника, что случилось?

Меня трясло. Я должна успокоиться, побороть панику, взять себя в руки… Я смотрела на Анну, и единственное, чего мне хотелось, это чтобы она не видела меня такой. Надо, чтобы она видела во мне только идеальную девушку в небесно-голубом платье, которой несколько минут назад она восхищалась. Ту, которую она хотела бы удочерить и которая никогда ее не огорчит, не даст ни малейшего повода для беспокойства.

– Все в порядке, – прошептала я, пытаясь звучать убедительно, но дрожащий голос выдавал мое состояние. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, но тщетно.

– Тебе плохо? – спросила Анна, с беспокойством вглядываясь в меня. Она подошла ко мне вплотную, и ее глаза показались мне огромными, как будто я смотрела на них через лупу.

Ситуация ухудшилась. Я чувствовала болезненную потребность прикрыть свое тело, увернуться от ее взгляда, спрятаться, исчезнуть.

Не смотри на меня, беззвучно молила я. Неконтролируемая тревога обнажала меня, я чувствовала себя неправильной, жалкой, грязной и виноватой. Сердце бешено колотилось, я с головокружительной скоростью погружалась в свои страхи, отчаянно цепляясь за ее взгляд.

Она откажется от меня. Она выбросит меня на помойку, потому что я этого заслуживаю. Там мне самое место. Там и оказываются такие, как я.

Я никогда не буду жить в сказке. У моей истории не будет счастливого конца. В этой истории нет принцесс, нет фей и эльфов.

Есть только одна маленькая девочка… Но она никогда не станет умницей.

Глава 9. Колючая роза

Знаешь, что делает розу такой красивой?

Шипы.

Она – самое прекрасное из того, что ты не можешь сжать в руке.

Острая нехватка человеческого тепла и любви, состояние на грани обморока – вот как можно описать приступ в торговом центре, симптомы которого я изо всех сил старалась скрыть от свидетелей произошедшего. Я пыталась заглушить сигналы тревоги, посылаемые моим телом, сдерживала себя как могла, и, после того как я тысячу раз повторила, что со мной все в порядке, Анна, кажется, мне поверила.

Я ненавидела себя за то, что лгу ей, но другого выхода я не видела. От мысли сказать ей правду к горлу подкатывала тошнота и было трудно дышать. Я просто не могла этого сделать. Да и как бы я объяснила ей, что вызвало во мне эти ощущения, ведь они исходили из глубин сознания, в которые даже я не хотела погружаться?

– Ника! – услышала я голос в понедельник утром.

В дверях стояла Анна. Ее глаза были ясными, как просветы в облачном небе. «Хоть бы она никогда больше не увидела меня такой, как в тот день», – снова подумала я.

– Что ты ищешь? – спросила она, наблюдая, как я копаюсь в столе. Она поверила моим словам, но это не мешало ей беспокоиться обо мне и интересоваться моей жизнью.

– О, ничего особенного, фотографию, – пробормотала я, когда она подошла. – На днях мне ее дала подруга, и теперь она куда-то подевалась.

Невероятно! Билли только подарила мне фотографию, а я умудрилась ее потерять.

– Ты смотрела на кухонном столе?

Я кивнула, заправляя волосы за ухо.

– Не переживай, ты ее обязательно найдешь. Наверняка она где-то тут, в доме.

Анна наклонила голову и поправила прядь у меня на ключице. Она посмотрела мне в глаза, и на душе сразу стало тепло.

– У меня для тебя кое-что есть.

У нее в руках я увидела небольшую коробочку. Несколько секунд я удивленно смотрела на нее, не зная, что сказать, а когда открыла ее, не могла поверить своим глазам.

– Знаю, он немного устаревший, – прокомментировала Анна, когда я снимала упаковку. – Это, конечно, не последняя модель, но зато я всегда буду знать, где вы с Ригелем находитесь. Я подарила ему такой же.

Мобильный телефон. Анна подарила мне смартфон! Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова.

– Симка уже вставлена, а мой номер записан в контактах, – пояснила Анна спокойным голосом. – Я всегда на связи. Номер Нормана там тоже есть.

Я не могла выразить, что чувствовала, держа столь ценную вещь. Я всегда мечтала обменяться номерами с подругой или услышать звонок, означающий, что кто-то ищет меня и хочет со мной поговорить…

– Я… Анна, даже не знаю, как… – ошеломленно пробормотала я, глядя на нее с благодарностью. – Спасибо!

Невероятно! Собственный мобильный телефон у меня, у которой, кроме игрушечной гусеницы, ничего своего не было.

Почему Анна так беспокоилась обо мне? Почему она покупает одежду, белье и такие хорошие вещи? Я знала, что не должна себя обманывать, знала, что еще ничего окончательно не решено… Я могла только надеяться.

Надеяться, что Анна захочет оставить меня у себя.

Надеяться, что мы будем жить вместе, что она привяжется ко мне так же, как я привязана к ней.

– Знаю, у девушек твоего возраста мобильные последнего поколения, но…

– Он прекрасный, – прошептала я, – идеальный, Анна. Спасибо!

Она улыбнулась и ласково погладила меня по голове. Сердце затрепетало.

– Ника, я очень рада. А почему ты не носишь одежду, которую мы купили? – Анна посмотрела на меня с легким упреком. – Эти вещи тебе больше не нравятся?

– Нет, – торопливо ответила я, – очень нравятся!

Даже слишком. Я повесила их в шкаф по соседству со старой одеждой и поняла, что не могу видеть их запертыми в одном ящике. Положила их обратно в пакеты и хранила как реликвии.

– Просто жду подходящего момента, чтобы их надеть. Не хочу их истрепать, – пробормотала я тихо.

– Но это вещи, – ответила Анна, – они сделаны для того, чтобы их носили. Разве ты не хочешь носить разноцветные носки, которые мы с тобой выбрали?

Я закивала, чувствуя себя немного ребенком.

– Тогда чего ты ждешь? – Анна успела погладить меня по лицу, прежде чем я опустила голову.

Она снова подарила мне частичку себя, и я радовалась этому разговору, во время которого Анна снова дала мне почувствовать себя чуточку более нормальной.

В то утро я долго крутилась перед зеркалом и поэтому пошла в школу одна. Не нужно было видеть пустой крючок вешалки в прихожей, чтобы понять, что Ригель меня не дождался. Тем лучше! В конце концов, я пообещала себе держаться от него подальше.

Когда Билли рассказала мне о Дне сада в прошлую пятницу, я представила себе день, полный романтики.

Я всегда думала, что День святого Валентина – это интимный праздник, не нуждающийся в громких поступках, ведь любовь кроется в неброских жестах.

Видимо, я ошибалась. В школьном дворе было тесно, как в муравейнике. Все прыгали туда-сюда, как кузнечики, возбужденные наэлектризованной атмосферой. Желтые, красные, голубые и белые розы складывались в пеструю мозаику. Эти красивые цветы без шипов несли в себе скрытое послание.

Несколько учеников ходили в толпе с корзинами, наполненными букетами, и читали имена на прикрепленных к ним открытках. Когда они подходили к очередной компании девушек, те затихали в предвкушении, а потом, когда букет отправлялся в руки получательнице, радостно вскрикивали, а кто-то разочарованно вздыхал в тревожном ожидании.

Я решила пробраться ко входу окольными путями, чтобы случайно не попасть в какую-нибудь скандальную сцену этого спектакля. Билли права: это «драматический» день.

Девушки в знак дружбы тоже обменивались цветами. Однако роза была и поводом для обид: ревнивые подружки, забыв поблагодарить за подаренный цветок, упрекали своих ухажеров в том, что те тайком посылают алые розы другим девушкам.

Я узнала в толпе одноклассника: он подбежал к девушке с шоколадно-коричневой кожей, приобнял ее за плечи и сунул ей под нос бутон, чем очень ее обрадовал. Я с удовольствием понаблюдала за ними, но недолго, потому что услышала яростные вопли чирлидерши:

– Розовая? Розовая?! После всего, что между нами было, вот кто я для тебя? Просто подруга? – кричала она на хорошо сложенного парня, который озадаченно чесал в затылке.

– Да ладно тебе, Карен, в каком-то смысле…

– Вот тебе моя дружба! – провизжала она, швырнув розу ему в лицо.

Ну и дела, подумала я и поскорее ретировалась.

Вдалеке в коридоре я заметила волнистую гриву безошибочно узнаваемой блондинки.

– Билли, привет! – простонала я издалека, пробираясь к ней сквозь толпу. – Извините, можно пройти…

Она просияла, когда я чуть не упала ей под ноги.

– Ника, ты вовремя! Спектакль только начался!

Я увидела, как Мики засовывает в свой шкафчик две ярко-красные розы.

– Ненавижу этот день, – похоронным тоном пробормотала она, бесцеремонно запихивая цветы внутрь.

– Мики, доброе утро! – мягко сказала ей я, и она взглянула на меня рассеянно, как делала каждое утро, но на этот раз я заметила в ее глазах теплую искорку.

– У Мики уже две алые розы, а день только начинается, – поддразнила Билли, когда я открывала свой шкафчик. – Спорю, их будет больше! А ты как думаешь, Ника? – Она легонько пихнула меня в бок и заговорщицки подмигнула. – Эй, какая ты сегодня красивая! – сказала она, осматривая меня с ног до головы.

Я смущенно затеребила манжет блузки, было приятно услышать комплимент.

– Анна подарила мне много новых вещей, – ответила я и увидела, что Мики тоже внимательно меня разглядывает.

– Блузка классного цвета! Посмотрим, может быть, ты тоже получишь прекрасную пылающую алую розу…

– Пойдемте в класс! – неожиданно громко прорычала Мики, хотя обычно по утрам каждое слово давалось ей с трудом. – Если я еще хоть слово услышу о розах, клянусь… Эй! А ну верни его!

Наша шалунья Билли извернулась и, прежде чем я успела понять, что происходит, быстро сняла замок с моего шкафчика.

– Оп-ля! Они побудут сегодня у меня! – победоносно сообщила она. – Расслабьтесь! В День сада все так делают!

– Ну все, тебе конец, – прошипела Мики с горящими глазами.

– Да ладно, я всего лишь помогаю нескольким застенчивым поклонникам! Кто знает, сколько цветов ты найдешь после уроков…

– Я неправильно выразилась: тебя ждет ужасный конец.

Смех Билли колокольчиком зазвенел по коридору.

В этот момент краем глаза я заметила у секретариата чью-то фигуру. Я сразу узнала его: по коридору в нашу сторону шел Ригель. Ни на кого не глядя, он шагал сквозь людской поток, рассекая его, как водную гладь.

Я уставилась на него, раскрыв рот, хотя понимала, что не надо так делать. Ригель, как всегда, излучал презрительную самоуверенность, как будто все понимал про этот мир и в то же время старался его не замечать. Он знал, что привлекает взгляды, но не отвечал на них. Ему было на всех плевать, но каждым своим шагом, казалось, он утверждал свое превосходство. Когда он остановился перед своим шкафчиком, я заметила застрявший в щели дверцы длинный зеленый стебель. Ничего себе!

Кто-то оставил розу в надежде, что Ригель ее возьмет.

Он распахнул дверцу, и красивая белая роза упала на пыльный пол, где валялись обертки от жвачек. Ригель достал учебник из шкафчика и быстро ушел, даже не взглянув на цветок.

– Не взял… – услышала я девичий шепот и обернулась, чтобы посмотреть, кто это говорит. Девушки провожали Ригеля жадными взглядами.

– Я же говорила тебе, что он не принял розу от Сьюзи, – сказала одна из них, – она лично подошла к нему, чтобы подарить. Я была уверена, что хоть эту возьмет, а он перешагнул через нее и пошел дальше.

– Может, у него есть девушка?

У меня не было желания это слушать, да еще в таких выражениях. Чуть ли не каждая первая девчонка в этой школе сохла по Ригелю, он для них был недосягаемым Черным Принцем из волшебной сказки. Хотя ничего удивительного: в конце концов, Ригель – редкий красавчик с пронизывающим, как лезвие меча, взглядом и таким же смертоносным. Вслед за ним всегда летел девичий шепот.

– Я иду на урок, – пробормотала я, мысленно стряхивая с себя непонятную тяжесть. Не знаю, откуда она взялась, но мне это не нравилось. А искать причину… Такая идея мне нравилась еще меньше.

День прошел с головокружительной скоростью. Посреди урока в дверь постучали два члена школьного комитета. Они вошли с плетеными корзинами и с милыми улыбками тех, кто дарит радость и слезы одним мановением руки.

Одна девушка получила очень редкую синюю розу.

– Легко догадаться, кто ее послал, – прошептала Билли, сидевшая рядом. – Синий означает мудрость. Кто-то в восторге от ее интеллекта, и уж точно это не качок из школьной сборной. Посмотри, какого цвета стал Джимми Нат!

Я посмотрела на пунцового Джимми, который с сосредоточенным видом рассматривал иллюстрацию в учебнике истории. Затем член комитета остановился у нашей парты. Удивленная, я наблюдала за тем, как он читает имя на записке, вытаскивает запутавшийся в общем ворохе цветок и протягивает его нам. У меня округлились глаза. Я повернулась к улыбающейся Билли.

– Это мне? – простодушно спросила она.

Парень кивнул, и Билли взяла розу.

– Белая, – просияла я, – если не ошибаюсь, символ чистой любви.

– Я получаю такую каждый год, – довольным тоном сообщила Билли. – Мне никогда не дарят много цветов. Если честно, то вообще их не дарят… Но в День сада я всегда получаю вот такую. – Она покрутила розу, осматривая ее со всех сторон. – Она всегда белая. Однажды я видела возле своего шкафчика какого-то парня, но не успела его рассмотреть.

Я заметила румянец на ее щеках и поняла, почему ей так нравится День сада.

– Надо поставить ее в воду, – сказала я с улыбкой, – после уроков.

Когда мы вышли с последнего урока, Билли посмотрела на розу и сказала:

– Смотри, она уже вянет!

– Ничего, мы ее спасем, – успокоила я, глядя на слегка обмякшие лепестки. – Пойдем к фонтану.

Излишне говорить, что вокруг фонтана в школьном дворе девушек столпилось больше, чем воробьев в жаркий день. Они гордо размахивали цветами и спорили, чья роза красивее.

– С другой стороны здания есть садовый кран, – шепнула мне Билли.

Мы развернулись и поплыли против течения.

– Кстати, как там моя фотография? Ты ее сохранила? – весело спросила Билли, пока мы шли.

Я почувствовала, будто у меня в животе завязался тугой узел. Мысль о том, что я потеряла фотографию, ужасно меня огорчала. Билли поделилась со мной своей страстью, и я очень ценила ее подарок, но умудрилась его потерять. Она не должна подумать, что я пренебрежительно отношусь к ее увлечениям, поэтому я снова решила соврать.

– Конечно, – выдала я с деланой веселостью.

Увидев ее улыбку, я пообещала себе, что, вернувшись домой, как следует поищу фотографию и обязательно найду. Она не могла раствориться в воздухе. Я ее не потеряла.

Мы свернули за угол школы и вышли на забетонированную площадку, где возле баскетбольной стойки из стены торчал кран.

– Ой, подожди! – Билли хлопнула себя по лбу. – Я оставила бутылку в классе! Вот балда! – Ее глаза расширились от возмущения. – Будем надеяться, что уборки еще не было!

И она убежала, пообещав вернуться через пару минут.

Я осталась на площадке одна, и мысли вернулись к фотографии. Где же она может быть? Потом я услышала звук шагов, покрутила головой, но не поняла, откуда раздается шум. На двор выходили окна классов, и несколько на первом этаже были открыты.

– Не удивлен, что вижу тебя здесь.

Я застыла на месте.

Этот голос. Мне казалось, что он звучит рядом со мной, и сразу представились черные глаза, излучающие жестокое обаяние.

Я осторожно заглянула в окно, и моя догадка подтвердилась: Ригель сидел в классе за партой, как будто задержался после урока, чтобы, как примерный ученик, дочитать последний абзац в учебнике. Как раз его он и засовывал сейчас в рюкзак, а чуть позади я увидела чью-то роскошную шевелюру.

Я сразу узнала девушку, которая придержала дверь музыкального класса. Надо признать, она очень красивая: стройная фигурка, мягкие черты лица, блестящие волосы – просто фея. Я обратила внимание на то, как красиво поблескивает прозрачный лак на ее ноготках, какие у нее ухоженные руки, тонкие и гладкие, не то что мои – все в царапинах и пластырях. И она держала… красную розу.

– Ждешь, что я ее возьму? – спросил Ригель равнодушным тоном, но, конечно, не без насмешки. В его взгляде, как всегда, блеснула пугающая искра, которая любого могла бы привести в благоговейный трепет.

– Ну это было бы мило.

Ее шепот произвел на меня странное впечатление: он меня смутил. Ригель застегнул рюкзак и встал со стула.

– Я не милый.

Он обошел девушку и двинулся к двери, но она схватила его за лямку рюкзака.

– Тогда какой ты? – спросила она, надеясь, что он обернется, и зря, потому что Ригель остановился и даже не думал оборачиваться. Тогда она отважилась сделать шаг вперед, приблизившись к его широкой спине.

– Мне интересно. Мечтаю с тобой поболтать с тех пор, как увидела тебя за пианино, – сказала она мягким голосом, и я увидела, как Ригель наконец медленно поворачивается. – Было бы здорово познакомиться с тобой поближе. – Она подняла розу, встретившись с ним взглядом. – Может, все-таки возьмешь розочку? …и расскажешь немного о себе. Я ничего о тебе не знаю, Ригель Уайльд, – игривым тоном добавила она. – Что ты за человек?

Ригель смотрел на розу, темные волосы красиво обрамляли его лицо, и я заметила, что его взгляд абсолютно ничего не выражает – бесстрастный, бесчувственный. В двух темных стекляшках, казалось, не отражался даже свет дня.

Его глаза пусты, холодны, безразличны, как мертвые звезды.

Потом Ригель взглянул на девушку. Я знала, что он готовится преподать бедной поклоннице урок. Ригель приподнял уголок рта… и улыбнулся очаровательной, коварной, кривой улыбкой. От нее перехватывало дыхание, она отравляла своим ядом и обольщала. Это улыбка человека, который никого к себе не подпускает.

Ригель поднял руку и обхватил пальцами бутон, продолжая смотреть девушке в глаза. Затем он начал медленно сжимать его, как тисками, и сжимал до тех пор, пока тот не распался. Помятые лепестки упали к ногам девушки, словно горсть мертвых бабочек.

– Я сложный человек, – процедил он сквозь зубы, отвечая на ее вопрос.

У меня по спине пробежали мурашки, когда я услышала его низкий хриплый голос.

Потом Ригель развернулся и ушел. Шаги стихли где-то в конце коридора, но я по-прежнему слышала его слова, как будто он все еще был в классе. Его голос проложил дорожку внутри меня.

Я вздрогнула, когда чья-то рука коснулась моего плеча, и резко обернулась. Билли посмотрела на меня в замешательстве.

– Я тебя напугала? Извини! Вот бутылка. Пришлось пободаться с уборщиком, но в итоге мне удалось ее заполучить! – Она помахала у меня перед носом своим трофеем, а я только делала вид, что смотрю, на самом же деле я была в ступоре и ничего не видела.

Мы наполнили бутылку водой из садового крана и пошли обратно. Билли продолжала о чем-то рассказывать, но я ее почти не слушала.

Мои мысли были заняты Ригелем, я размышляла о маске вежливой учтивости, за которой он скрывался. Любые попытки заглянуть за нее вызывали у него циничную улыбку, как будто его забавляла игра с людьми. Как ему это удавалось? Сначала очаровать, а в следующий момент напугать до смерти…

Из чего сделан Ригель? Из плоти и крови или из кошмаров?

Билли заметила Мики в толпе и подбежала к ней, сияющая, как подсолнух.

– Мики! Смотри! И в этом году тоже!

Мики рассеянно посмотрела на розу.

– Видишь, она белая!

– Как и всегда, – пробормотала Мики, открывая свой шкафчик. Одна из красных роз упала на пол, и, не обратив на это внимания, Мики засовывала учебники, не волнуясь о втором цветке. Билли подняла розу и протянула ее подруге с довольной улыбкой. Мики застыла, какое-то время смотрела на цветок, потом тяжело вздохнула и швырнула его в шкафчик.

– Хм! Как думаешь, я не слишком много воды налила в бутылку? Она не захлебнется? – спросила Билли, повернувшись ко мне, и я ответила, что цветы, безусловно, способны на многое, но захлебнуться они не могут.

– Ты уверена? Не хочу ей навредить, она такая нежная.

– Извини! – раздался чей-то голос.

Позади Мики стоял парень, совершенно не подозревая, что держит в руках ярко-красную бомбу.

– Прошу прощения! – Он улыбнулся, и мы с Билли наблюдали, как он тихонько похлопал Мики по плечу. И резко побледнел, когда Мики повернулась, сверкнув на него глазами.

– Ну что еще? – хмыкнула она, любезная, как разъяренный бык.

От смелости парня не осталось и следа.

– Я просто хотел… – Смущенный, он водил рукой по стеблю, и взгляд Мики стал еще острее.

– Что?

– Нннет… ничего, – торопливо ответил он и, спрятав цветок за спину, нервно рассмеялся, а потом убежал, да так быстро, как будто земля горела у него под ногами.

Мы молча смотрели парню вслед.

– Одно можно сказать точно, – нарушила тишину Билли, – ты многих сводишь с ума.

Мики замахнулась на Билли, и та весело взвизгнула. Они начали шутливую потасовку, извиваясь вокруг друг друга, как речные змеи. А я тем временем открыла свой шкафчик.

И в следующую секунду мир остановился.

Улыбка сползла у меня с лица, я перестала слышать окружающий шум, его, как бездна, поглотил открытый шкафчик.

Она была… черная.

Черная, как безлунная ночь.

Неправдоподобно черная. Не знала, что такие вообще бывают.

Чернильно-черная.

Забыв дышать, я потянулась и вытащила ее из металлической клетки. Перед моими глазами предстала черная роза, дерзкая и колючая, овеянная печалью.

Стебель она имела не гладкий и безобидный, как у других, а усеянный шипами. Я смотрела на розу так, как будто она ненастоящая.

И на этот раз сомнений не возникло. Я вдруг все поняла. Сердце забилось, в мозгу щелкнул механизм. Я поняла то, что давно должна была понять. Учебники упали на пол, когда я попятилась, в пластыри впились шипы.

Я не теряла фотографию. Я никогда ее не потеряла бы. И чем глубже становилась моя уверенность, тем глубже роза впивалась шипами.

Я повернулась и побежала. Мир перед глазами расплывался, когда я летела по коридору, двору, через ворота, повинуясь внутреннему импульсу. Я слышала слова девчонок: «Она черная…», «Никогда не видела черную розу…», «Какая красивая!»

«Она черная, черная, черная», – грохотало в голове, пока я бежала домой без оглядки.

Трясущейся рукой я вставила ключ в замок, вошла, бросила рюкзак у лестницы, куртку – на верхней ступеньке. Мой набег разбился об его дверь. Я остановилась.

Роза царапала пальцы через пластыри. Она как будто являлась доказательством его вины. Она развеяла мои сомнения, как бы безумно это ни было. Неправдоподобно, нелогично и абсурдно.

И все-таки, права ли я? Это он забрал фотографию?

Он мне сказал: «Не входи в мою комнату». Я резко нажала на дверную ручку и вошла. Ригеля дома точно не было, потому что после уроков он в наказание оставался в школе. Закрыв дверь, я осмотрелась. Все здесь стояло на своих местах. Шторы хорошо выглажены, кровать заправлена. Я не могла не отметить, что в комнате царил идеальный, я бы даже сказала, нечеловеческий порядок. Казалось, что Ригель никогда здесь не спал, хотя книги на прикроватной тумбочке принадлежали ему, и одежда в шкафу – тоже. Даже не подумаешь, что он проводил здесь большую часть времени…

Нет. Я нервно сглотнула. Это его комната. Ригель здесь спал, делал уроки, переодевался. Рубашка на спинке стула принадлежала Ригелю, и блокноты на столе, исписанные витиеватым почерком, принадлежали ему. В воздухе пахло его парфюмом.

Меня охватило странное беспокойство. Шипы кололи меня, напоминая, что надо поторопиться. Я осторожно подошла к столу. Перебрала стопку бумаг, передвинула несколько книг, потом заглянула в шкаф, в комод, даже в карманы пиджаков. Я рылась везде, стараясь класть вещи туда, где они лежали. Обыскала все ящики тумбочки, которые оказались полупустыми. Фотографии нигде не было.

Я остановилась в центре комнаты и провела ладонью по лбу. Где же она еще может быть? Вроде я везде посмотрела. Хотя нет, не везде…

Я посмотрела на кровать, подушку, на аккуратно подвернутый край простыни, на ровное, без единой складки покрывало. Потом глянула на матрас и вспомнила, как в приюте прятала под ним остатки шоколада, которым нас угощали гости, чтобы потом было чем себя побаловать; вспомнила, как прятала туда же палочки от мороженого, чтобы их не нашли во время уборки…

Я должна была его услышать.

Может, если бы я не потянулась к матрасу, чтобы приподнять его и ничего не найти, я заметила бы его раньше. А если не сжимала так крепко розу, то ощутила в пальцах холодок, предвещающий эти слова.

– Я же запретил тебе входить в мою комнату.

Секунда, и я рухнула в черную реальность. Я оказалась в ловушке.

Окаменевшая, я медленно повела глазами, пока наконец не уткнулась взглядом в стоящего в дверном проеме Ригеля, мрачного и надменного, таким только он умел быть.

Ужасный – по-другому его не описать. Взглядом он пригвоздил меня к месту. С по-кошачьи суженными зрачками, его черные глаза сияли, как две бездны, готовые меня поглотить. От страха я не могла пошевелиться, даже сердце замерло. В эту минуту он показался мне чудовищно высоким и страшным: напряженные плечи, жесткие глаза, как у хранителя ночных кошмаров.

Я только что нарушила установленные им границы… Я надеялась найти путь к отступлению, когда он медленно поднял руку и закрыл дверь. Язычок замка щелкнул, как затвор пистолета, я вздрогнула. Ригель только что закрыл дверь…

– Я… я просто…

– Просто? – его угрожающий тон царапал слух.

– …просто искала кое-что.

Его взгляд был пугающе тверд. Я сжала розу, не зная, за что еще держаться.

– Искала кое-что в моей комнате?

– Фотографию.

– И как, нашла?

Я не решалась ответить, мои губы дрожали.

– Нет.

– Нет, – зло прошипел он, прищурив глаза, и мне отчаянно захотелось убежать из этой комнаты как можно дальше.

– Ай-ай, Ника, ты забираешься в логово волка и при этом надеешься, что он не разорвет тебя на куски.

Я сжалась, когда он подошел. «Беги отсюда!» – громко и отчетливо звенело в голове, но я не сдавалась.

– Это был ты? – Я подняла черную розу. – Это ты положил ее в мой шкафчик?

Ригель остановился, равнодушно посмотрел на цветок, приподняв бровь.

– Я? – Его губы изогнулись в насмешливой улыбке, полной злобы. – Дарить? Цветок? Тебе? – Ригель опять кусал меня словами, и моя уверенность, что это сделал он, мгновенно рухнула. Его забавляла охватившая меня нерешительность, ухмылка на его губах сложилась в тонкую ниточку.

Вдруг он подошел и выхватил у меня розу. От неожиданности я открыла рот, потому что он начал обрывать с розы лепестки – на пол лился дождь из черного конфетти.

– Нет! Нет! Отдай! – Я бросилась к Ригелю. Все-таки роза моя, это подарок! Она ни в чем не виновата! И теперь, когда Ригель так жестоко расправлялся с ней, нужно было ее защитить. Я отчаянно царапала его руки, но он поднял розу так высоко, что я не могла дотянуться. Он оторвал последний лепесток, а я, все еще на что-то надеясь, тянулась за ней, встав на цыпочки.

– Ригель, перестань! – Я схватила его за грудки. – Прекрати!

И в этот момент я потеряла равновесие и начала падать. Ригель этого не ожидал и не успел среагировать и завалился на кровать вместе со мной. Что-то навалилось мне на грудь и заслонило собой потолок. Сквозь прищуренные веки я увидела размытые цветные пятна и зажмурилась.

Вдруг я почувствовала, как что-то мягкое коснулось сначала моих волос, потом ключицы. Лепестки! Когда я открыла глаза, у меня перехватило дыхание – лицо Ригеля находилось в сантиметре от моего, он буквально нависал надо мной.

Сердце бешено заколотилось в груди. Его колено оказалось между моими бедрами, ткань брюк касалась моей кожи. Дыхание Ригеля, влажное и тяжелое, обжигало лицо; его руки упирались в кровать, зажав мою голову, как ястребиные лапы.

Я вздрогнула, встретившись с горящими глазами, и мне показалось, что в его взгляде я уловила нечто, чего никогда прежде не видела, – искру света. И у меня пересохло в горле. В его глазах я видела отражение своих приоткрытых губ – мы оказались так близко друг к другу, что я не отличала свое сердцебиение от гулких ударов его сердца.

Мое изумление было его изумлением. Мое дыхание было его дыханием. Все было его, даже моя душа.

Я дернулась, ощутив дрожь во всем теле. «Беги отсюда!» – снова раздался крик в голове, и с силой, о которой я даже не подозревала, я резко оттолкнула Ригеля, вскочила с кровати и выбежала из комнаты. Так, наверное, заяц убегает в поле от ястреба.

Спотыкаясь, я пронеслась по коридору, проскользнула в свою комнату, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, осев на пол.

Сердце больно колотилось о грудную клетку, руки и ноги дрожали, кожа все еще помнила его грубое прикосновение, как будто он поставил на мне свою печать.

Что он сделал со мной? Каким ядом отравил?

Я немного успокоила дыхание, но внутри меня по-прежнему извивалось что-то жгучее. Оно что-то шептало мне в ухо, играло с моим сердцем и бродило по моим мыслям. Упивалось моими болезненными ощущениями и превращало их в озноб.

Может, я сходила с ума? Ведь этому нет объяснений, этому нет конца.

Мне не было никакой пощады.

Глава 10. Книга

Невинность – это не то, что теряешь.

Она никогда не исчезает, несмотря на всю боль.

Я не могу пошевелиться. Ноги трясутся, глаза не видят. Темнота слишком густая. Зрачки прыгают из стороны в сторону, словно на что-то надеясь. Ногти судорожно царапают металл, но я не могу освободиться. Никогда не могла.

Никто не придет меня спасать. На мои крики никто не ответит. В висках стучит, горло горит, кожа саднит под кожаной петлей. Я одна… одна…

Одна…

Сдавленно всхлипнув, я распахнула глаза. Комната закружилась, живот скрутило, я села на кровати, часто дыша, пытаясь успокоиться, но холодный пот, скатывающийся по спине, напоминал о пережитом ужасе.

По телу бежали мурашки, а сердце грозило взорваться в груди. Я прижалась к спинке кровати и, как в детстве, прижала к себе гусеницу.

Я в безопасности. В другой комнате, другом месте, другой жизни…

Но мучительное ощущение осталось прежним. Оно корежило меня. Выворачивало наизнанку и бросало в тьму. Я снова становилась ребенком.

А может, я все еще оставалась маленькой девочкой. Возможно, я никогда не переставала ею быть. Что-то внутри меня давно сломалось, осталось маленьким, детским, наивным и испуганным. Перестало расти.

И я это знала. Знала, что я не такая, как все, потому что, когда я росла, эта изуродованная часть меня – замерла. Я по-прежнему смотрела на мир глазами маленькой девочки. Мои реакции остались такими же непосредственными.

Я искала свет в других, как в детстве искала его в Ней, но так и не нашла. Я была бабочкой в паутине и, может, останусь ею навсегда.

– Ника, ты в порядке? – Билли смотрела на меня, наклонив голову, ее густые волосы были стянуты лентой. Я не спала всю ночь, боясь погрузиться в кошмар, поэтому вид у меня был не самый лучший.

Темнота не давала мне покоя. Несколько раз я оставляла ночник включенным, но Анна замечала свет и, думая, что я уже сплю, входила в комнату и выключала лампу. Не хватало смелости сказать ей, что я предпочитаю спать при свете, как маленькая девочка.

– Да, – ответила я, стараясь держаться как можно естественнее. – А что?

– Не знаю. Ты сегодня бледнее обычного. – Она внимательно посмотрела на меня. – Выглядишь усталой. Плохо спала?

Я почувствовала, как напряглись мои нервы. Червячок волнения зашевелился в груди. Но я привыкла к подобным реакциям, меня часто атаковали преувеличенные тревоги, когда самая хрупкая и инфантильная часть меня давала слабину. Так было всегда, когда дело касалось этого.

Ладони вспотели, сердце сжалось так, словно вот-вот разорвется, и единственное желание, которое у меня сейчас было, – провалиться сквозь землю.

– Все в порядке, – пропищала я тонким голоском. Вряд ли это прозвучало убедительно, но Билли, наверное, поверила или из деликатности решила не мучить меня расспросами.

– Если хочешь, я дам тебе рецепт расслабляющего отвара. Бабушка в детстве мне такой делала… Потом на мобильник пришлю!

Когда Анна подарила мне смартфон, мы с Билли тут же обменялись номерами, и она дала мне несколько советов, как его настроить.

– Я поставлю рядом с тобой бабочку, – сообщила она мне, сохраняя мое имя в адресной книге. – Это эмодзи, – объяснила она. – Смотри, для бабушки у меня скалка. Для Мики – панда, хотя она этого не заслуживает. Она меня с какашкой сохранила…

Нужно так многому научиться. Поначалу я не могла даже отправить сообщения, ничего не перепутав.

– Я все жду, когда вы закончите болтать! – прогремел возмущенный голос. – Я привел вас сюда не для развлечения. Это обычный урок, как и любой другой! Тишина в классе!

Гул стих. Учитель Крилл одного за другим буравил нас глазами. Мы делали лабораторную работу. Он велел нам надеть защитные очки, пообещав отстранить от занятий каждого, кто будет уличен в неправильном использовании инструментов.

– Почему ты пишешь свой домашний адрес на обложках учебников? – шепотом спросила Билли, когда я отложила листок для лабораторной на угол стола, за которым мы вместе сидели. Я посмотрела на наклейку на учебнике с моим именем, номером класса, годом и всем остальным.

– А что, это странно? – смущенно спросила я, вспомнив, с какой радостью писала домашний адрес. – Если я его потеряю, то сразу будет понятно, чей он.

– А имени недостаточно? – хихикнула Билли, окончательно меня смутив.

Имя могут перепутать, хотела ответить я, но не успела.

– Ну что, все готовы? – рявкнул Крилл, привлекая к себе внимание.

Я поправила на лице очки, заправила за уши волосы. Я немного волновалась, потому что никогда раньше не делала лабораторную работу.

Натянула резиновые перчатки и пошевелила пальцами. Необычные ощущения.

– Надеюсь, он не заставит нас потрошить угрей, как в прошлый раз, – пробормотал кто-то позади нас.

Я удивленно подняла брови и недоуменно улыбнулась.

Потрошить?

– Хорошо, – объявил Крилл, – теперь вы можете положить материал на стол.

Я наклонилась, чтобы найти папку с ручкой на шнурке, когда он добавил:

– И помните, скальпель не разрезает кости.

– Скальпель не разрезает… что? – наивно спросила я, прежде чем опустить глаза на стол. Лучше бы я этого не делала…

По телу пробежал ледяной озноб.

На металлической доске передо мной лежала распластанная мертвая лягушка. Я смотрела на нее с ужасом, кровь отлила от моего лица. Внезапно я по-новому оценила окружающую реальность: передо мной пара ребят с видом опытных мясников внимательно разглядывали набор ножичков; чуть дальше девушка с щелчком надела перчатки; парень у двери наклонился над столом явно не для того, чтобы реанимировать свою лягушку «рот в рот». Тогда для чего?..

На помощь!

Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть Крилла, выходящего из подсобной комнаты, которая походила на пыточную камеру: я мельком увидела банки, колбы и контейнеры, наполненные живыми бабочками, жуками, многоножками и цикадами. Меня замутило.

Билли с улыбкой взяла скальпель.

– Хочешь начать первой? – предложила она так запросто, как будто речь шла о мясном рулете.

Я была уверена, что на этот раз точно свалюсь в обморок. Я схватилась за край стола, и папка выскользнула у меня из рук.

– Ника, что с тобой? Ты в порядке? – спросила она меня.

Кто-то повернулся, чтобы посмотреть на меня.

– Да… – вяло сказала я, сглотнув.

– Ты вся прям позеленела, – констатировала бесспорный факт Билли, рассматривая меня сквозь очки. – Боишься лягушек, да? Не бойся, смотри, она мертвая как камень! Мерт-ва-я! Видишь? Смотри! – И Билли потыкала лягушку кончиком скальпеля.

Очки запотели от частого горячего дыхания, и я поймала себя на мысли, что впервые в жизни хочу, чтобы меня в наказание выставили за дверь.

Нет, я не смогу. Не смогу этого сделать. Это выше моих сил!

– Вот это да, – сказал кто-то позади меня, – повелительница улиток испугалась лягушки.

За столом позади нас сидел с защитными очками на лбу тот самый парень, которого я встретила в школьном дворе, а потом в торговом центре. Он улыбнулся:

– Привет, девушка-с-улиткой.

– Привет, – выдохнула я.

Он посмотрел мне в глаза, словно собираясь что-то сказать, но в следующее мгновение Крилл приказал нам вернуться к работе.

– Ника, не переживай, я беру это на себя, – заверила меня Билли, увидев, что я использую нашу папку как щит. – Наверное, ты никогда раньше не делала лабораторную. Не нужно стыдиться. Воспринимай это как детскую игру! Давай я буду резать, а ты станешь записывать, что у нас получается.

Я с трудом кивнула, оглядываясь, потом сочувственно посмотрела на лягушку. Билли улыбнулась, поднимая скальпель.

– Ну начнем. Смотри не испачкайся.

Я вжала шею в плечи, когда скрипящий звук ударил в уши. Я держала папку у самого носа и видела только пустую страницу.

– Вот… Это сердце. Или это легкое? Ой, какое же оно мокрое. И такой странный цвет! Посмотри. Ника, ты записываешь?

Я часто закивала, кривыми буквами записывая то, что слышала от нее.

– О боже, – услышала я ее бормотание.

Я нервно перевернула страницу.

– Ой, она такая скользкая. Послушай, какой влажный звук. Фу-у-у!

И тут мне на помощь пришло, наверное, само провидение. Что бы это ни было, оно материализовалось в виде клочка бумаги. Я обнаружила его на нашем столе. Развернула его дрожащими пальцами и внутри увидела четыре простые буквы: КУ-КУ.

Сзади кто-то покашлял, и я обернулась. Парень сидел ко мне спиной, но я заметила страницу без уголка в его тетради. Я собралась его позвать, но ахнула, прежде чем успела что-либо сделать.

– Довер! – крикнул Крилл, и я с ужасом повернулась к нашему столу. – Что там у тебя?

Теперь на меня смотрел чуть ли не весь класс. О нет!

– Где?

– В руке! Не думай, я все вижу!

Крилл подошел ближе, и у меня от паники туда-сюда забегали глаза. Что скажут Анна с Норманом, если узнают, что я плохо вела себя на уроке и меня поймали с запиской в руке?

Я не знала, что делать. Но долго думать нет времени. Учитель бодрым шагом шел к нашему столу, и я в порыве отчаяния повернулась к нему спиной, а потом сунула записку в рот. Я жевала ее как одержимая, думая о том, что глотать бумагу мне еще не доводилось в моей непутевой жизни. В довершение ко всему я проглотила записку под изумленным взглядом парня, который мне ее и передал и теперь смотрел на меня во все глаза.

Хорошо хоть, я жива. Крилл остался недоволен, когда ничего не обнаружил у меня в руках. Смерив меня подозрительным взглядом, он велел больше не отвлекаться от задания.

Интересно, что бы он подумал, если бы увидел меня сейчас, когда я семенила по тротуару, прижав руки к животу, как будто он болел.

Отойдя достаточно далеко от школы, я украдкой оглянулась через плечо. Рядом находился мост через реку и косогор, поросший травой. Я опустилась на колени и расстегнула молнию кофты. Скарабей метнулся в банке у меня в руках. Я смотрела на него сквозь пряди волос, падавшие на лицо.

– Не волнуйся, – прошептала я ему, как будто это наша тайна, – я тебя оттуда забрала.

Отвинтив крышку, я положила банку на траву. Жук, слишком напуганный, не двигался и не пытался выбраться на волю.

– Убегай, – прошептала я, – пока тебя никто не увидел.

Я опрокинула банку, и он камешком упал в траву, так и не шевельнувшись. Я посмотрела на него. Такой маленький, странный. Многим этот жук показался бы отвратительным, жутким, а во мне он вызывал только сочувствие. Многие не заметили бы его, потому что он ничтожно мал, другие убили бы, потому что он слишком уродлив в их глазах.

– Тебе нельзя здесь оставаться, тебе причинят боль, – грустно прошептала я. – Люди не понимают, боятся. Они тебя раздавят, чтобы ты не ползал рядом с ними.

Мир не принимает таких, как мы. Он запирает нас в разных учреждениях, чтобы на нас не смотреть, он держит нас подальше от себя, забывая о нашем существовании, потому что так удобнее. Никто не хочет жить рядом с нами, даже смотреть на нас неприятно. Я знала это слишком хорошо.

– Давай! – Я поскребла землю возле его лапок, и он расправил крылья, поднялся в воздух, а потом исчез из поля зрения. Я с облегчением вздохнула.

– Пока!

– Ну надо же, значит, не только чокнутые разговаривают сами с собой.

Я спрятала банку, поняв, что я здесь не одна. Рядом стояли две девушки, которые смотрели на меня иронично и сострадательно. Я узнала одну из них: она подарила Ригелю алую розу. Ее блестящие волосы и ухоженные руки были такими же красивыми, какими я видела их в окне. Когда я встретилась с ней взглядом, она жалостливо улыбнулась и сказала:

– Значит, пугаешь голубей.

Мне стало вдруг так стыдно, что даже живот заболел. Они видели, как я выкрала жука из лаборантской? Надеюсь, что нет, иначе у меня возникнут серьезные проблемы.

– Я ничего не делала, – поспешно сказала я. Голос прозвучал пискляво, и они расхохотались. Понятно, их забавляет не то, что я сижу в траве, а я сама. Они смеялись надо мной.

– «Я ничего не делала», – передразнила вторая. – Сколько тебе лет? Ты похожа на маленькую девочку из начальной школы.

Они рассматривали мои цветные пластыри, и я снова ощутила неуверенность в себе, как в детстве. Наверное, они правы. Я скукожилась под их взглядами, стала нелепой букашкой, маленькой девочкой с исцарапанными руками, с серой тусклой кожей, как у маленького монстра, слишком долго просидевшего в погребе.

Они застигли меня в то время, когда я входила в свой маленький мир, а потому оказалась особенно уязвима и беззащитна.

– У детсадовцев в конце улицы тоже есть воображаемые друзья. Может, тебе стоит сходить и послушать, что они расскажут. – Обе засмеялись. – Сможете поболтать о своем. Только смотрите не подеритесь. Давай, иди к ним прямо сейчас! – Девушка с розой пнула мой рюкзак.

Я вздрогнула и подтянула его к себе, и она больно хлопнула меня по руке. Я смотрела на нее с недоумением, не понимая, почему она так себя ведет. Девушка смотрела на меня сверху вниз так, что я почувствовала себя каким-то жалким существом.

– Может, хоть они отучат тебя подслушивать, раз родители не сказали тебе, что так делать нехорошо.

– Ника! – позвал вдруг чей-то голос.

Позади девушек, сжав руки в кулаки, стояла Мики и настороженно смотрела на моих обидчиц.

– Какие-то проблемы? – резко спросила она.

Девушка натянуто улыбнулась.

– О, смотрите, кто здесь! Социальная служба устраивает пикник? Не знала. – Она постучала крашеными ногтями по губам. – Какая прелесть! Принести вам чай?

– У меня есть идея получше, – ответила Мики. – Почему бы вам обеим не убраться отсюда к черту?

Лицо девушки перекосилось от злости, но ее подруга, стоявшая чуть позади, опустила глаза в землю, как будто желая спрятаться.

– Что ты сказала?

– Может, пойдем, – пробормотала вторая.

– У тебя, случайно, нет скотча, чтобы заклеить себе рот?

– Есть, конечно, – сказала Мики, – ношу на всякий случай в рюкзаке. Только почему бы нам не начать с твоего рта?

– Пошли, – позвала вторая, осторожно потянув девушку за рукав. Та оглядела Мики с ног до головы с брезгливой ухмылкой.

– Жалкая неудачница, – медленно, с отвращением произнесла она, потом повернулась и пошла с подругой по тротуару, не оглядываясь. Когда они отошли достаточно далеко, Мики посмотрела на меня и спросила:

– Они тебя ударили?

Я встала с травы и ответила:

– Нет.

Мики испытующе смотрела на меня, очень пристально, как бы прощупывая, и я надеялась, что она не увидит отражение унижения в моих глазах.

– Как ты здесь оказалась? – спросила я, чтобы отвлечь ее внимание от себя. – Ждала автобуса на остановке, чтобы поехать домой?

Мики колебалась. Она взглянула на перекресток метрах в двадцати от нас.

– Меня забирают в конце улицы, – неохотно сказала она через некоторое время.

Я проследила за ее взглядом.

– Ой, так далеко?

Не хотелось казаться любопытной, но сейчас мне слишком стыдно, чтобы следить за своими словами.

– Я предпочитаю так.

Возможно, Мики не нравилось, когда остальные видят, кто за ней приезжает или на чем она возвращается домой. Ей явно неприятно об этом говорить, а я уважала ее молчание, поэтому не стала допытываться.

– Мне надо идти, – сказала Мики, когда у нее в кармане зазвонил мобильный. Она посмотрела на экран, не отвечая на звонок, и я кивнула, заправив волосы за уши.

– Тогда увидимся завтра. Пока!

Чуждая всякой любезности, Мики пошла дальше по тротуару в ту сторону, куда и шла до этого. Я смотрела, как она уходит, и тут у меня вырвалось:

– Мики!

Она обернулась. Я смотрела на нее какое-то время, а потом… потом улыбнулась и крикнула:

– Спасибо!

Мики посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не ответила. Она посмотрела на меня так, словно впервые, с тех пор как мы познакомились, она увидела меня.

Через несколько минут я была уже дома. Как и всегда, прихожая приняла меня в свои теплые объятия. Я чувствовала себя обласканной и защищенной.

Но это ощущение длилось недолго: я замерла, увидев на крючке вешалки куртку Ригеля. При мысли о нем стало тесно в груди.

Теперь, когда Ригель больше не оставался после уроков, мне придется смириться с тем, что бо`льшую часть дня он будет находиться где-то поблизости.

Все утро я старалась не думать о нем. Не вспоминать, как он дышал мне в лицо. То, что я так болезненно реагировала на него, ненормально. Ненормально все еще чувствовать на себе его дыхание. То, что от звука его голоса во мне закипала кровь, тоже ненормально. В моей жизни не было ничего нормального, никогда не было.

Я хотела бы обо всем забыть, смыть с себя. Не обращать на прошлое внимания. Но мне хватало самой малости, чтобы снова погрузиться в те ощущения…

Трель звонка вырвала меня из размышлений. Я вздрогнула и повернулась к входной двери. Кто это в такой час? Анна в магазине, Норман вряд ли пришел бы домой обедать, потому что конференция уже не за горами и каждую свободную минуту он посвящал подготовке к выступлению. Я посмотрела через стеклянную створку, затем открыла дверь.

Передо мной стоял человек, которого я ожидала увидеть на пороге своего дома меньше всего.

– Привет! – парень помахал мне рукой.

Это был он: лаборатория, торговый центр, улитка. Я смотрела на него, от удивления расширив глаза. Что он здесь делает?

– Извини, что я без предупреждения. Я не помешал? – спросил он, почесывая за ухом.

Я покачала головой, пораженная его неожиданным визитом.

– Отлично. Я зашел, чтобы отдать тебе это, – сказал он, что-то протягивая. – Ты забыла его в лабораторной.

Мой учебник биологии. Я осторожно взяла его в руки, сама себе удивляясь. Неужели я его забыла? Странно, мне казалось, что парта была пустой, когда я выходила из лабораторной. Может, я так спешила за банкой, что не заметила его?

– Я увидел адрес на наклейке и как раз проходил мимо.

Что со мной происходит, ведь раньше я никогда не позволяла себе отвлекаться до такой степени, чтобы терять вещи. Сначала фотография, теперь учебник…

– Спасибо! – Я опустила голову и почесала кончик носа. – В последнее время я почему-то все теряю, – сказала я с улыбкой, словно смиряясь с рассеянностью, которая раньше была мне не свойственна. – Уже который день ищу…

– Я Лайонел.

Он выглядел смущенным и на мгновение отвел глаза, но потом снова посмотрел на меня.

– Меня зовут Лайонел. Насколько я помню, мы так и не познакомились.

Волнуясь, я обхватила учебник обеими руками и немного застенчиво произнесла:

– Я Ника.

– Знаю. – Он слегка улыбнулся и кивнул на этикетку с моим именем на обложке.

– А, точно…

– Ну это уже прогресс. Теперь ты хотя бы знаешь, как меня позвать в случае нашествия улиток!

Лайонел рассмеялся, и я тоже. Его шутливые слова для меня как глоток ключевой воды. И еще я подумала, что только неравнодушный человек мог сделать крюк, чтобы дойти до моего дома и вернуть учебник.

У Лайонела были густые светлые волосы и добродушный смех. Когда он смеялся, в его глазах цвета ореха пробегали веселые искорки и отражалось что-то, внушавшее мне спокойствие.

Однако внезапно его взгляд изменился. Теперь он смотрел мне за плечо. И легкого движения воздуха за спиной оказалось достаточно, чтобы я поняла. В следующее мгновение тонкие пальцы легли на ребро двери над моей головой. Я застыла, каждой клеточкой оцепеневшего тела ощущая его присутствие.

– Ты заблудился?

Ох уж этот голос! Хриплый, вкрадчивый тембр. Он звучал так близко, что меня бросило в дрожь. Я крепче прижала учебник к груди, желая только одного – не слышать его.

– Нет, я вообще-то проходил мимо. Я Лайонел, – ответил мой новый знакомый и недоверчиво посмотрел на Ригеля. – Я тоже учусь в «Барнеби».

Ригель молчал, а его молчание действовало на меня еще хуже слов. По спине побежали мурашки, я прикусила щеку, а потом выпалила:

– Лайонел принес мне учебник, который я забыла в классе.

Затылок кольнуло. Не иначе от взгляда Ригеля.

– Как это вежливо с его стороны.

Лайонел, слегка наклонив голову, внимательно разглядывал Ригеля. Появление этого персонажа всегда вызывало у людей странное замешательство.

– Ну да… Мы ходим к биологу Криллу на лабораторные занятия. – Лайонел смотрел на Ригеля так, словно хотел что-то высмотреть у него в глазах, найти ответ на незаданный вопрос. – А ты? – спросил он, сунув руки в карманы, словно спрашивал: «А ты-то сам кто такой?»

Ригель барабанил пальцами по ребру двери и смотрел на Лайонела из-под темных бровей, в уголках его рта промелькнула дерзкая усмешка. Он, как всегда, чувствовал себя хозяином положения. Только сейчас я заметила, что на нем простая футболка, а не привычная толстовка или свитер.

– А ты не догадываешься? – произнес Ригель вкрадчивым голосом.

Его тон и сама фраза звучали двусмысленно. Мол, понимай как хочешь, кто он и что делает в этом доме, где живу я. Они обменялись взглядами, значения которых я не поняла. И когда Ригель опустил на меня глаза, у него был вид человека, который знает, что последнее слово за ним.

– Анна висит на телефоне, – сказал он, – она хочет с тобой поговорить.

Я отступила в сторону, выскальзывая из-под его руки. Анна ждала у телефона, чтобы поговорить со мной?

– Еще раз спасибо за учебник, – кивнула я Лайонелу, не зная, что добавить. – Я должна ответить. Увидимся! – попрощалась я скомканно и побежала к телефону. Мне показалось, что Лайонел собирается что-то сказать, но Ригель его опередил:

– Увидимся, Леонард.

– Я вообще-то Лай…

Раздался сухой щелчок закрывшейся двери.

Глава 11. Белая бабочка

В каждом из нас есть загадка.

Это единственное, что мы знаем о себе.

Я всегда думала, что Ригель похож на луну – на черную, спрятавшую одну свою сторону от глаз наблюдателей луну, сияющую во тьме ярче звезд. Но я ошибалась – Ригель был похож на солнце. Гигантское, жгучее и неприступное. Оно обжигало, слепило глаза, высвечивало мои мысли, обнажало их, а все остальное оказывалось в тени.

Приходя домой, я всегда видела его куртку на вешалке. Сказать, что мне все равно, значило бы солгать самой себе.

Мир вокруг менялся, когда Ригель находился рядом. Поневоле я начинала искать его глазами. Сердце ухало вниз. Мучили тревожные мысли, и я закрывалась у себя в комнате до вечера, пока не приходили Анна с Норманом. Таков единственный способ не встречаться с его колючим взглядом. Я пряталась от Ригеля, но правда заключалась в том, что нечто пугало меня гораздо больше, чем резкий разрез его глаз, отчужденность или непредсказуемость. Что-то, что не давало мне покоя, даже когда Ригеля от меня отделяли кирпичные стены нашего нового дома.

Как-то раз посреди дня я все-таки решилась выйти на задний двор, чтобы погреться на солнышке.

Февраль в здешних краях мягкий, пасмурный и прохладный, впрочем, как и вся зима. Я родилась и всегда жила на юге Алабамы, поэтому не удивлялась голым деревьям, мокрым дорогам и белым облакам на небе, которое на рассвете было уже совсем весенним. Мне нравилось снова чувствовать траву под босыми ногами. Солнце сплело на лужайке сверкающее кружево, и я любовалась им, сидя в тени абрикосового дерева, погружаясь в безмятежность этого маленького сада.

В какой-то момент я услышала громкое настойчивое гудение. Я встала и пошла на звук, а когда поняла, в чем дело, то расстроилась. Гудел шершень. Одной лапкой он застрял в луже грязи и, трепеща крыльями, пытался взлететь.

Неприятно осознавать, что я ничего не предпринимаю, а стою в нерешительности и со страхом смотрю на существо, попавшее в беду. Я всегда считала пчел с их толстыми лапками и пушистыми воротничками очень милыми, но шершни меня пугали. Несколько лет назад один такой меня здорово ужалил, рука болела несколько дней, не очень-то хотелось вновь проходить через это.

Однако шершень продолжал так отчаянно извиваться, что отзывчивая часть меня взяла верх: я осторожно приблизилась к нему, разрываясь между страхом и жалостью. Попробовала ковырнуть жижу палкой, но сразу же отскочила с пронзительным визгом, когда он снова разразился грозным жужжанием. Потом я вернулась и снова принялась орудовать палкой.

– Не кусай меня, пожалуйста, – умоляла я его, – не кусай!

В результате при помощи второй палки, потому что первая сломалась, мне все-таки удалось его освободить. Фух, с облегчением подумала я и улыбнулась.

Шершень немного поползал по земле, приходя в себя, и наконец тяжело взлетел. А я побледнела от страха. Отбросив палку, я побежала, закрыв лицо руками и визжа, как маленький ребенок. Было стыдно, но я себя не контролировала.

Добежав до садовой дорожки, я запнулась о собственную ногу и наверняка расквасила бы нос об плитку, если бы в последний момент меня не поддержали чьи-то руки.

– Эй! – услышала я. – Ты чего?

Я обернулась, все еще цепляясь за обхватившие меня руки, и увидела ошеломленные глаза своего спасителя.

– Лайонел?

Что он делал на заднем дворе?

– Клянусь, – смущенно начал он, – я тебя не преследую.

Он отпустил меня, и я отряхнула грязь с брюк.

Лайонел кивнул в сторону дороги:

– Я живу недалеко отсюда, через несколько кварталов… Спокойно шел себе по дороге и услышал, как ты кричишь. Струхнул не по-детски, – шутливым тоном сказал он и вопросительно поднял бровь. – Можно узнать, чем ты там занималась?

– Ничем. Там было насекомое. – Я поглядела вокруг, чтобы убедиться, что шершня нет рядом. – Просто испугалась.

Лайонел нахмурил брови.

– А разве нельзя убить его, вместо того чтобы кричать?

– Конечно нет. Разве он виноват в том, что я его боюсь?

Теперь пришла моя очередь хмуриться. Лайонел какое-то время удивленно смотрел на меня, потом, опустив глаза на мои босые ноги, сказал:

– Ну, значит, все в порядке?

Я кивнула, и он, похоже, не нашелся, что еще сказать.

– О’кей, – пробурчал он и уставился на ботинки. Потом вскинул голову, посмотрел на меня и сказал: – Тогда пока.

Когда он повернулся и пошел, я поняла, что даже не поблагодарила его. Лайонел пришел проверить, что со мной случилось, и в результате спас мой нос. Он так добр ко мне.

– Подожди!

Лайонел обернулся. Я подошла и заговорщицким тоном спросила, наклонившись к нему, пожалуй, слишком близко:

– Хочешь фруктового льда?

Он посмотрел на меня несколько растерянно.

– Посреди зимы? – спросил он, и я решительно кивнула.

Он пытливо на меня посмотрел и, когда понял, что я не шучу, ответил:

– А давай!

– Лед на палочке в феврале, – прокомментировал Лайонел, рассматривая свое «зеленое яблоко», пока я с довольным видом покусывала свой брусок.

Мы сидели на бордюре недалеко от дома. Я обожала фруктовый лед. Когда Анна об этом узнала, она накупила много разных брикетиков с мармеладными животными внутри. Помню, когда я их увидела в морозилке, то не сразу поверила своему счастью.

Мы немного поболтали с Лайонелом. Я спросила, где он живет, ходит ли в школу по мосту через реку под крики рабочих. Разговаривать с ним было легко. Время от времени он перебивал меня на середине фразы, но меня это не обижало. Он спросил, давно ли я здесь, нравится ли мне город. Спросил и про Ригеля. Услышав этот вопрос, я напряглась, как случалось каждый раз, когда Ригель примешивался к моему разговору с кем-нибудь.

– Не подумал бы, что он твой брат, – признался Лайонел, когда я туманно объяснила, что Ригель член моей семьи. Он разглядывал какое-то время мармеладного крокодила на своей ладони, а потом закинул его в рот.

– А кем еще он может быть, по-твоему? – спросила я, стараясь не думать о том, как Лайонел его назвал. Каждый раз, когда я слышала слово «брат» применительно к Ригелю, мне хотелось вцепиться ногтями в игрушку-антистресс, чтобы снять нервное напряжение.

Лайонел фыркнул, качая головой:

– Забудь!

Он не спрашивал о моем детстве, и я умолчала про Склеп. Как и про то, что парень в доме на самом деле мне не брат. Было приятно делать вид, что я самая что ни на есть нормальная девчонка. Никаких казенных учреждений, никаких кураторов, никаких матрасов с дырками и торчащими пружинами. Я просто… Ника.

– Подожди, не выбрасывай! – остановила я Лайонела, когда он начал ломать палочку от фруктового льда. Он озадаченно посмотрел на меня, когда я забрала ее из его рук.

– Почему?

– Я их собираю.

У Лайонела засверкали искорки в глазах.

– Зачем они тебе? Неужели на досуге клеишь из них самолетики?

– Не-а. Накладываю их как шины к сломанным воробьиным крыльям.

Лайонел решил, что я шучу, и расхохотался.

Он смотрел, как я встаю и отряхиваю джинсы.

– Послушай, Ника…

– Да? – Я улыбнулась, повернувшись к нему. Мои серые глаза поймали его взгляд. Лайонел смотрел на меня, приоткрыв рот, и, казалось, не мог ничего сказать.

– У тебя… у тебя… такие глаза… – пробормотал он наконец, и я нахмурила брови.

– Что? – спросила я, наклонив голову.

Он торопливо покачал головой и провел рукой по лицу, отводя взгляд.

– Нет, ничего.

Я непонимающе посмотрела на него, но уточнять не стала, потому что пришло время прощаться. Меня ждала домашка.

– Увидимся завтра в школе.

Я пошла по подъездной дорожке, и Лайонел, кажется, понял, что ему тоже пора идти. Он колебался, прежде чем скороговоркой произнес то, что как будто вертелось на кончике его языка:

– Можем обменяться телефонами.

Я часто заморгала и услышала, как он прочистил горло.

– Если я пропущу школу, то смогу позвонить и попросить у тебя домашку.

– Но ведь мы в разных классах.

– Это да, но на лабораторные-то ходим вместе, – не сдавался Лайонел. – А вдруг я пропущу какую-нибудь важную вивисекцию? Мало ли, ты же знаешь Крилла. Хотя если не хочешь, то ладно.

Лайонел оживленно жестикулировал, и я подумала, что он ведет себя немного странно. Я покачала головой, останавливая поток слов, улыбнулась и сказала:

– Записывай номер.

В тот вечер Анна вернулась раньше обычного. До конференции дезинсекторов оставалась пара дней, и она спросила, не нужно ли что-нибудь купить для меня, пока они с Норманом не уехали.

– Нас не будет целый день, – сообщила она. – Уезжаем в аэропорт на рассвете, потом летим полтора часа, а домой возвращаемся поздно вечером, около полуночи. С твоим мобильником все в порядке, да? Если что, сразу звони…

– Анна, не беспокойся, у нас все будет нормально, – успокоила я ее. – Голодными не останемся. Мы с Ригелем…

Я не договорила. Имя застряло у меня в горле, как осколок стекла. Только сейчас я осознала, что придется провести с ним наедине целый день. Представилась тишина комнат, наполненная его присутствием: эхом шагов, грозными взглядами.

– Что?.. – вздрогнула я, услышав голос Анны.

– Ты не могла бы позвать Ригеля? – повторила она, выкладывая из пакета на стол несколько упаковок томатного соуса. – Хочу и с ним поговорить.

Мысль о том, чтобы пойти его искать, приблизиться к нему или снова оказаться перед дверью его комнаты, вгоняла меня в ступор. Анна посмотрела на меня, и я поймала себя на том, что поджимаю губы.

«Я буду умницей», – прошептал тихий голос у меня в голове. Анна ничего не знала о наших с Ригелем натянутых отношениях. Пусть так будет и дальше, иначе я рискую ее потерять…

Ничего больше не сказав, я пошла исполнять ее просьбу.

Ригеля в комнате не оказалось: заглянув в приоткрытую дверь, я его там не обнаружила. Прошлась по всему дому, а потом догадалась поискать его на заднем дворе.

Закатные лучи зажгли кусты гардении; темные ветви деревьев, словно артерии и капилляры, контрастно выделялись на оранжевом фоне красивого неба. Я ступала по деревянному настилу веранды босыми ногами. И остановилась, увидев Ригеля, он стоял посреди сада в профиль ко мне. Сумеречный свет заливал его одежду, отражался в темных волосах красноватыми отблесками. Его окружала такая совершенная тишина, что я почувствовала себя незваной гостьей. Замерев, я гадала, почему он там стоит.

Что делает в тишине, засунув руку в карман брюк, в свитере с растянутым воротом, облегающем покатые плечи?

«Ты слишком часто на него смотришь, – увещевал меня внутренний голос, – ты не должна».

Я отвела взгляд и заметила какое-то легкое движение в воздухе. По саду, приплясывая, порхала белая бабочка. Она скользнула среди ветвей дерева, а затем села Ригелю на грудь – прильнула к его сердцу, наивная и смелая, а может, просто глупая и безрассудная. Я снова смотрела на Ригеля, но теперь с беспокойством. Он наклонил голову к бабочке, которая, раскрыв крылышки, ловила последние теплые лучи солнца, такая хрупкая и беззащитная под его взглядом. Затем Ригель поднял руку, накрыл бабочку ладонью.

Мое сердце дрогнуло. Я поймала себя на том, что ожидаю, как он ее раздавит и разотрет в ладони. Сколько раз это делали дети в Склепе… Я так напряглась, что казалось, будто он сжимает в ладони не бабочку, а меня. Я ждала, ждала, а Ригель разжал пальцы. Бабочка поднялась по его руке, такая беззаботная, а он наблюдал за ней. Закатный свет отражался в его глазах, ветерок перебирал волосы.

Он смотрел, как бабочка улетает, взглядом провожая ее. Солнце рисовало передо мной невиданное зрелище.

Я смотрела на Ригеля, окутанного чистым светом, который, как я раньше думала, ему не к лицу, ведь ему подходят лишь тени и черные дыры, сумрак и темнота. Он идеально вписывался в образ изгнанного ангела, этакого красивого Люцифера, обреченного вечно проклинать небеса. Только таким он мне всегда и представлялся.

Но сейчас я поняла, что никогда не видела его таким красивым.

«Ты слишком часто смотришь на него, – прошептало мое сердце, – ты всегда слишком много смотрела на него, на того, кто разрушает, обижает и обманывает, на того, кто творит слезы, делает чернила, которыми пишется сказка. Ты не должна, не должна, не должна…» Я обхватила себя руками, вся сжалась, прежде чем крикнуть:

– Ригель!

Он повернул голову. Я почувствовала, как его глубокий взгляд проникает в меня, как будто роет во мне ходы без разрешения, прожигает кожу. И пожалела о том, что смотрела на него столько времени, что не смогла противостоять его взгляду и пустила его внутрь хозяйничать.

– Тебя зовет Анна.

«Ты всегда смотрела на него слишком много».

Я быстро ушла в дом, убегая от этого видения. Но у меня было ощущение, что какая-то частичка меня осталась там, навсегда запертая в этом мгновении.

– Ригель сейчас придет, – сообщила я Анне, зайдя в кухню, и сразу ушла.

Я стала жертвой непонятных эмоций, от которых не знала как избавиться. Я помнила, как он смял розу, как выгнал меня из своей комнаты, как постоянно требовал держаться от него подальше. Помнила неизменные насмешку, жестокость, поэтому меня пугали ощущения, которые, несмотря на все происходящее, не оставляли меня в покое.

Мне следовало презирать его, мечтать, чтобы он исчез из моей жизни. И все же… все же…

Я не переставала искать свет. Я не могла сдаться. Ригель был загадочным, циничным и лживым, как черт. Сколько еще он должен доказывать мне это, прежде чем я признаю поражение?

Остаток дня я провела в своей комнате, охваченная мучительными мыслями. После ужина Анна с Норманом предложили прогуляться, но я отказалась. При всем желании я не смогла бы улыбаться и казаться беззаботной.

Я с грустью посмотрела, как они выходят на улицу, и отправилась в свою комнату, и тут раздались ангельские аккорды. Я замерла и задержала дыхание. По дому разливалась чарующая мелодия, от звуков которой мое сердце бешено забилось. Словно невидимая паутина оплела мои руки и ноги. Я должна уйти наверх – это самое разумное, однако ноги сами понесли меня к роялю.

Он сидел спиной к двери, его черные волосы блестели в свете лампы. На рояле стояла красивая хрустальная ваза, в которую Анна поставила букет цветов. Над клавишами плавно двигались его руки. Вот где источник невидимой магии! Очарованная, я глядела на них, зная, что он меня не заметил.

Всякий раз, когда я слышала игру Ригеля, мне казалось, что он хочет что-то сказать. По природе он молчалив, и, возможно, такова его манера говорить с миром. Наверное, ноты стали буквами его тайного языка, который мне впервые захотелось понять.

Насколько я помнила, Ригель никогда не исполнял веселые или праздничные композиции. В его мелодиях всегда звучало что-то очень печальное, от чего сердце начинало тосковать.

На рояль запрыгнул Клаус. Он подошел к Ригелю и принюхался, словно проверяя, знает он этого парня или нет.

Ригель перестал играть, посмотрел на кота, затем протянул руку и схватил его за шкирку, чтобы спустить на пол. Но вдруг его плечи напряглись, пальцы сильнее впились в кота, Клаус пронзительно замяукал, дрыгая лапами. Ригель вскочил и швырнул его за рояль. Бедный кот опрокинул вазу с цветами, и та с грохотом упала на пол. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков.

Эта жестокая сцена повергла меня в ужас. Гармония была разорвана в клочья слепой яростью, потрясенная, я бросилась бежать по лестнице. Из гостиной вслед за мной летела волна беспорядочных звуков.

Паника затуманила мой ум, но в памяти неожиданно всплыл давно забытый разговор…

– Я его боюсь.

– Кого?

Питер не ответил. Он был застенчивым, тощим и очень пугливым. Но на этот раз его глазки кричали о каком-то другом страхе.

– Его…

Хоть я и была маленькой девочкой, но знала, о ком говорит Питер. Многие боялись Ригеля, потому что он был странным даже на фоне таких ненормальных детей, как мы.

– С ним что-то не так.

– То есть? Ты о чем? – неуверенно спросила я.

– Он злой, – поежился Питер, – устраивает драки и делает всем больно, потому что ему это нравится. Я видел, как он рвет траву – как чокнутый. Он выдергивал ее из земли, как зверь. Он злой, жестокий и может делать только всякие гадости.

– Не бойся его, – успокоила я Питера дрожащим голосом, – ведь ты никогда ему ничего плохого не делал…

– А ты? Разве ты ему что-нибудь плохое сделала?

Я кусала пластыри на пальцах, не находя, что ответить. Ригель часто доводил меня до слез, не знаю почему. С каждым днем наша с ним история все больше походила на легенду, которую нам рассказывали перед сном.

– Ты его не видишь, – прошептал Питер, чуть ли не плача, – ты его не слышишь, а я… я живу с ним в одной комнате. – Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и выражение его личика меня испугало. – Ты не представляешь, сколько вещей он разорвал на части без всякой причины. Он просыпался среди ночи и кричал, чтобы я ушел. Ты видела хоть раз, как он улыбается? Видела его ухмылку? Так у нас никто не улыбается. Он чокнутый и злой. Он жестокий, Ника! Нам всем нужно держаться от него подальше.

Глава 12. Акрасия[2]

Тот, кто рычит, шипит и царапается, обычно самое уязвимое существо.

«Злой и жестокий» – вот как Ригеля когда-то описали. Такова оборотная сторона человека, который умело манипулирует теми, кого хочет очаровать. Я видела кровь на руках Ригеля, царапины на его лице, ярость в глазах, когда он с кем-то дрался. Он рычал на меня, чтобы я не подходила к нему близко, но его мрачная насмешливая улыбка, казалось, призывала меня поступить иначе.

Он не был принцем – он был волком. Но, наверное, все волки выглядят прекрасными и хорошо воспитанными принцами, иначе Красная Шапочка не дала бы себя обмануть.

Мне придется с этим смириться. Света нет. Нет никакой надежды. С таким человеком, как Ригель, нет. Почему я не могла этого понять?

– Мы готовы! – крикнул Норман снизу.

День их отъезда наступил слишком быстро, и, ставя сумку у лестницы, я вдруг снова почувствовала себя сиротой. Я поймала взгляд Анны и поняла, что грущу, потому что знаю, что не увижу ее до поздней ночи. Уж слишком сильно я к ним привязалась, если даже их недолгий отъезд вызывал у меня чувство брошенности.

– Ну как, продержитесь тут без нас? – обеспокоенно спросила Анна. Ей явно не хотелось оставлять нас одних на целый день, особенно сейчас, на первом этапе усыновления.

Чтобы успокоить Анну, я заверила ее, что время пролетит быстро и, когда они вернутся вечером, застанут нас здоровыми и невредимыми.

– Мы позвоним, когда приземлимся. – Анна поправила шарф, и я кивнула, пытаясь улыбнуться. Ригель стоял позади меня.

– Корм для Клауса в шкафчике, – напомнил нам Норман.

Проходивший мимо кот хмуро посмотрел на меня и прошествовал дальше по своим делам.

Анна потрепала Ригеля по плечу, потом взглянула на меня и улыбнулась. От волнения я заправила непослушную прядь за ухо.

– Увидимся сегодня вечером, – ласково сказала она.

Я встала возле лестницы и помахала им на прощание. Дверь закрылась, щелкнул замок, и в доме повисла тишина. Через секунду я услышала звук шагов – Ригель поднялся по лестнице и ушел в свою комнату. Ушел, не взглянув на меня. Я посмотрела на пустую лестницу, обернулась на входную дверь и глубоко вздохнула.

Ничего, Анна с Норманом скоро вернутся…

Я постояла в прихожей еще какое-то время, как будто они могли появиться снова в любой момент. Потом села на пол, скрестив ноги, и побарабанила пальцами по деревянным дощечкам паркета, следуя за геометрическим рисунком щелей. Интересно, куда делся Клаус? Я встала, прошла по коридору и заглянула в гостиную. Клаус сидел посередине ковра и мыл лапу. Маленькая головка ходила вверх-вниз. Какой же он милый! Может, котик хочет поиграть? Я встала на четвереньки и тихонько поползла в гостиную. Он опустил лапу и повернулся, уставившись на меня круглыми глазищами. Я пригнулась к полу и тоже уставилась на него. В глазах Клауса появилось раздражение, хвост задергался.

Он отвернулся, и я снова поползла к нему. И снова остановилась, когда он на меня посмотрел. Мы играли в «Замри!»: он метал в меня испепеляющие взгляды, потом отворачивался, и я ползла вперед, как жук-скарабей. Но когда я добралась до края ковра, Клаус нервно мяукнул.

– Тебе не хочется играть? – разочарованно спросила я, надеясь, что он снова обернется. Но Клаус пару раз махнул хвостом и ушел. Немного обескураженная, я посидела на корточках, а потом решила подняться в свою комнату и позаниматься.

Шагая по ступенькам лестницы, я гадала, во сколько Анна и Норман приедут в аэропорт. Мои мысли прервал Ригель. Он стоял в коридоре ко мне спиной, чуть наклонив голову вниз и рукой опершись о стену. Точнее, он в нее как будто вцепился, чтобы не упасть. Что с ним? Я открыла рот, но не сразу решилась произнести:

– Ригель!

Мне показалось, на его запястье напряглись жилы, но он не шевельнулся. Я попыталась разглядеть его лицо и подошла ближе. Под ногами заскрипели старые доски. Теперь я видела, что у Ригеля закрыты глаза.

– Ригель, – осторожно позвала я, – ты в порядке?

– Я в полном порядке, – раздалось злобное рычание, и я чуть не задохнулась, услышав скрежет его зубов.

Я застыла на месте, но не из-за враждебного тона, нет… Остановилась потому, что его ложь была настолько обезоруживающей, что не давала уйти. Я протянула к нему руку.

– Ригель…

Я едва успела дотронуться до него, как сразу отшатнулась. Ригель резко повернулся, его глаза встретились с моими.

– Сколько раз я говорил, чтобы ты не трогала меня? – угрожающе прошипел он.

Попятившись, я тревожно смотрела на него и с досадой осознавала, что его реакция обижает меня сильнее, чем прежде.

– Я просто хотела… – Я замолчала, потому что сама до конца не знала, зачем к нему подошла. – Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

В этот момент я заметила, что зрачки Ригеля слегка расширены. В следующее мгновение выражение его лица изменилось.

– Зачем? – Его рот искривился в злобной ироничной ухмылке. На этот раз он перестарался с гримасой, она сильно уродовала его.

– Ах да, я забыл, – быстро добавил он, цокнув языком, будто готовился побольнее меня укусить, – это потому, что ты у нас такая – не можешь иначе.

Я сжала кулаки, чтобы унять дрожь.

– Перестань!

Но Ригель приблизился ко мне. Он возвышался надо мной с улыбкой, которая была и укусом и ядом одновременно, настолько жестокой и безжалостной она казалась.

– Это сильнее тебя, да? Хочешь мне помочь? – язвительным тоном прошептал Ригель, его зрачки были похожи на иголки. – Хочешь… меня исправить?

– Прекрати, Ригель! – Я снова попятилась, не разжимая кулаки, в которых не было смысла, потому что я слишком хилая, худая и беспомощная. – Мне кажется, ты делаешь все для…

– Для?.. – протянул Ригель с издевкой.

– Для того чтобы тебя ненавидели!

«А я особенно! – хотела крикнуть я. – Я, именно я, словно таким образом ты наказываешь меня!»

Как будто я сделала что-то ужасное и теперь заслуживала только его злобы. Каждый укус был наказанием, каждый взгляд – предупреждением. Иногда я думала, что этим взглядом он хотел мне что-то сказать и в то же время прятал невысказанное под острыми шипами других слов.

И пока я наблюдала за Ригелем, окутанная его тенью, мне показалось, что в его глазах опять промелькнуло что-то из того, что таилось по ту сторону его личности, и я не должна это видеть.

– И ты меня ненавидишь? – голос Ригеля ворвался в мои мысли, усиленный его близостью. Он слегка наклонился ко мне, видимо, чтобы удобнее было истязать свою жертву. – Ты меня ненавидишь, бабочка?

Сломленная его натиском, я пробормотала:

– А ты хотел бы этого?

Ригель сжал губы, потом посмотрел куда-то мне за плечо, а я представляла, как он произносит короткое слово, я знала ответ. Уже слышала резкий выдох, с которым он вытолкнет это слово из груди, как будто это требовало огромных усилий.

– Да.

Я убежала на кухню и оставалась там, пока хлопок входной двери не сообщил мне, что он ушел.

Весь день я провела в одиночестве. В доме стояла тишина, как в пустом святилище, а потом начался дождь и нарушил тишину. Капли скользили по окнам, отражаясь хрустальными дорожками теней на паркете. Я сидела на полу и наблюдала за тем, как они подбираются к моим ногам.

Хотела бы я найти слова, чтобы передать то, что чувствовала. Вытащить бы их изнутри и разложить на полу, как осколки мозаики, и посмотреть, как они соединятся друг с другом. Я была опустошена.

В глубине души я всегда знала, что ничего не получится. Мне известно это с самого начала, тех пор я покинула Склеп. По привычке тешила себя надеждами, потому что не умела справляться с трудностями по-другому. Мне казалось, чтобы жизнь сияла, нужно шлифовать ее и полировать.

Но правда заключалась в том, что я упрямо не желала видеть реального положения вещей. Правда заключалась в том, что, с какой стороны ни посмотри, черная клякса никогда не исчезнет со страницы.

Ригель был Творцом Слез. Для меня он всегда был главным героем этой легенды, ее олицетворением. Мучителем, который столько раз в детстве доводил меня до слез.

Творец Слез был воплощением зла. Он заставлял страдать, осквернял тебя горем, чтобы ты плакал. Он заставлял тебя лгать и отчаиваться. Так нам говорили.

Однако Аделина так не считала. Как-то она сказала, что, если послушать легенду внимательно, то ее можно понять по-другому: если слезы – проявление чувств, то в них есть не только зло, но еще и любовь, нежность, радость и страсть. Да, боль, но и счастье тоже. «Это то, что делает нас людьми», – сказала она. Стоило пострадать, чтобы что-то почувствовать. Но я не согласилась с ее интерпретацией.

Ригель ломал все, к чему прикасался. Почему он не позволял раскрасить себя в различные цвета жизни? Почему я не могла позолотить его так же, как и все, что меня окружало? Я сделала бы это медленно, бережно, не причинив ему вреда. Вместе мы стали бы другими, даже если мне трудно представить, каким еще Ригель может быть. Ну жили бы как в сказке – без волков, укусов и страхов. Могли бы стать семьей…

На столе прожужжал мобильный, сигнализируя о новом сообщении. Я вздохнула, будучи уверенной, что оно от Лайонела. Он писал мне несколько раз за последние несколько дней, и мы много разговаривали. Теперь я знала о его увлечениях, о любимом спорте, о теннисных турнирах, которые он выигрывал. Ему нравилось рассказывать мне о своих успехах, а мне приятно поболтать с кем-нибудь, кроме моей дорогой Билли. Но сегодня мне было не до веселых разговоров.

Я не удержалась и написала Лайонелу о Ригеле. То, что произошло, застряло во мне, как шип. Я рассказала, что на самом деле мы не брат и сестра и нас не связывают кровные узы. Лайонел долго не отвечал. Наверное, не надо так много говорить о себе. Возможно, я его утомила, ведь Лайонелу хотелось поболтать о том, как он выиграл последний кубок.

Потом пошел дождь, и я думала только о том, что он на улице без зонта.

Все-таки я умела существовать только так – шлифуя и полируя окружающую жизнь и ударяясь об острые углы тем больнее, чем сильнее я старалась.

Внизу громко зазвонил телефон, и я подскочила, как будто меня окатили ледяной водой из ведра.

Я вышла из комнаты, но тут же вернулась, чтобы взять мобильник. Бегом добежала до гостиной и подняла трубку.

– Алло?

– Ника! – раздался теплый голос. – Привет! Как вы там, все в порядке?

– Анна! – радостно ответила я, хоть и была немного удивлена ее звонком. Она позвонила в обед и сказала, что они прибыли на место и у них идет снег. Я не думала, что она опять позвонит так скоро. Мне показалось, что ее голос звучит немного нервно, он прерывался из-за помех.

– Мы в аэропорту. Здесь испортилась погода. Метель. И так продолжается весь день, и до завтрашнего утра улучшений не обещают. Мы в очереди на регистрацию, но… Ой, Норман, пропусти джентльмена. Ваш чемодан… Простите! Ника, ты меня слышишь?

– Да, слышу. – Я нервно сглотнула, услышав шорохи на линии.

– Они закрыли все гейты, переносят рейсы, и теперь мы ждем новую информацию о вылете. Ой, подожд… Ника… Ника?

– Я слышу тебя, Анна! – ответила я, держа трубку обеими руками, но ее голос звучал далеким эхом.

– Вот теперь говорят, что рейсов не будет до завтрашнего утра, – успела я разобрать и услышать голос спорившего с кем-то Нормана. – Или до тех пор, пока метель не утихнет, – сказала Анна, а я стояла, пытаясь осознать услышанное. – О Ника, дорогая, мне так жаль, я этого не предвидела. Извините, здесь очередь. Здесь очередь, разве вы не видите? Вы ходите по моему шарфу! Ника? Я знаю, мы обещали вернуться вечером…

– Все в порядке, – я сжала руками трубку, как будто это было ее плечо, и попыталась успокоить: – Анна, не переживай за нас. В холодильнике полно еды.

– Ты сказала, идет сильный дождь. Отопление включено, да? Вы с Ригелем в порядке?

В горле пересохло.

– У нас все хорошо, – спокойно сказала я, – В доме тепло. Клауса я покормила. – Я посмотрела на кота, свернувшегося клубочком на кресле. – Он все съел и теперь спит. – В трубке затрещало. – Правда, Анна, не волнуйся. Всего лишь одна ночь. Я уверена, что с рейсами скоро разберутся, а пока не беспокойтесь. Мы вас ждем.

Анна спросила, знаем ли мы, как запирать входную дверь, и велела звонить ей в любое время. Я наслаждалась ее заботой даже на расстоянии, но пришло время попрощаться.

Когда я повесила трубку, то обнаружила, что гостиная погрузилась в вечерний полумрак.

– В доме только ты и я, да? – с улыбкой сказала я Клаусу.

Он открыл один глаз и потянулся.

Я включила лампу и взяла с журнального столика мобильник, чтобы ответить Лайонелу на последнее сообщение. И нахмурилась, когда поняла, что он прислал мне фотографию. Пока она открывалась, за окном вспыхнула молния.

Я была не готова к тому, что произошло дальше, но должна была это предчувствовать, как предчувствуешь стихийное бедствие еще до того, как оно тебя настигает.

Входная дверь внезапно распахнулась от порыва ледяного ветра, и мобильник чуть не выпал у меня из рук. В прихожую шагнул Ригель: покрасневшие руки сжаты в кулаки, с мокрой одежды на пол капает вода, волосы прилипли к носу и закрывали глаза, губы посинели от холода, ботинки покрыты слоем грязи. Словом, Ригель выглядел ужасно.

Он захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Потрясенная, я стояла и смотрела на него, вытаращив глаза.

– Ригель…

Он откинул волосы с глаз и заметил меня. Я ахнула, увидев, что у него с лицом: из пореза на губе по подбородку текла струйка крови, разбитая бровь резко выделялась на бледном лице.

– Ригель… – с ужасом выдохнула я.

Слова застряли в горле. Он оторвался от двери и прошел в прихожую мне навстречу.

– Что… Что с тобой случилось?

Я растерялась при виде его окровавленного подбородка и только сейчас, когда он подошел поближе, обратила внимание на разбитые костяшки пальцев. Беспокойство переросло в плохое предчувствие, но я пока не понимала почему. На мобильный пришло еще одно сообщение, и я посмотрела на экран.

Пальцы закололо так, словно в руках я сжимала не телефон, а колючки или осколки стекла. На мгновение у меня перехватило дыхание, закружилась голова, и все поплыло перед глазами. С фотографии смотрело покрытое ссадинами и кровоподтеками лицо Лайонела. Я покачнулась и еле устояла на ногах. Под фотографией я прочитала слова, каждая буква в которых колола глаза: «Это был он».

– Что ты наделал?

Я подняла голову и уперлась взглядом в спину уходящего Ригеля.

– Что ты наделал! – заорала я так, что он остановился. Ригель повернулся, и я снова увидела кровь на его лице. Он посмотрел сначала на меня, потом на мой мобильный. Уголки его губ приподнялись, но гримаса мало походила на улыбку.

– А, овечка прокричала: «Волк!» – пробормотал он язвительно.

Я почувствовала, как что-то во мне взорвалось. Волна от этого взрыва поднималась по венам, обжигая тело изнутри, опаляя жаром. Меня затрясло, в висках стучало, сквозь слезный туман я видела, как Ригель поворачивается, чтобы уйти. Я чувствовала бешеную ярость, которую никогда раньше не испытывала. В голове что-то щелкнуло. Я бросилась вперед и ударила Ригеля. Я царапала мокрую ткань его одежды, локти, плечи, все, до чего могла дотянуться. Ригель растерялся от неожиданной атаки и стал загораживаться руками.

– Почему? – кричала я срывающимся голосом, вцепившись в его рукав. – Почему? Что я тебе сделала?

Он отпихивал меня и отступал к лестнице. Попытался разжать мои пальцы, но я вцепилась в него, как клещ, и царапала его через ткань свитера, желая причинить ему боль.

– Чем я это заслужила? – кричала я сквозь слезы до боли в горле. – Чем? Скажи!

– Не трогай меня, – прошипел он.

Но я продолжала борьбу с его руками, которые отталкивали меня, удерживали на расстоянии. Ярость придавала мне сил, я снова кинулась на Ригеля, и он прорычал:

– Я сказал тебе не…

Но я не дала ему договорить. Схватила его за руку и дернула со всей силы, чтобы наконец яростно вцепиться в его кожу под свитером, исцарапать его.

Единственное, что я увидела, когда он резко оттолкнул меня, это спутанные пряди его черных волос. Он больно сжал мои плечи, приперев к стене. Потом я увидела его губы, которые приблизились и сомкнулись на моих губах.

Глава 13. Шипы сожаления

Возможно, наш самый большой страх в том, чтобы признать, что кто-то способен искренне любить нас такими, какие мы есть.

В первый раз, когда он увидел ее, им было по пять лет. Ее привезли в самый обычный день, потерянную, как и все они, осиротевшие малыши. Она так и осталась стоять у железных ворот, сбитая с толку, в объятиях одной лишь осени, которая поглаживала ее каштановые волосы.

Вот и все, что он помнил о той первой минуте. Девочка как девочка, серая, как камешек на дороге: поникшая душа, худенькие плечи – в общем, бледная бабочка, невзрачное насекомое. И все тот же беззвучный плач, который он уже столько раз видел на разных лицах.

Затем вдруг – кружение листьев, и она повернулась. Она повернулась к нему. Вибрирующий шум остановил землю, остановил его сердце. Таких глаз он никогда раньше не видел – два серебряных круга, сияющих ярче горного хрусталя. На него смотрели ослепительные глаза невероятного серого цвета, ясные, как стекло, и полные слез. Его сразил ее взгляд. Она смотрела ему прямо в лицо, и у нее были глаза Творца Слез.

Настоящая любовь не кончается – так сказала ему воспитательница, когда он спросил, что такое любовь.

Ригель не помнил, где и когда впервые о ней услышал, но каждое утро своего детства он проводил в поисках любви – искал ее в саду, в полых стволах деревьев, в карманах других детей. Он ощупывал себя, вынимал стельки из ботинок, разыскивая эту хваленую любовь, но только потом понял, что она была чем-то большим, чем денежка или свистулька.

О любви ему рассказывали и мальчики постарше, те, кто уже испытал на своей шкуре, что это такое. Самые легкомысленные или, быть может, просто самые чокнутые мальчики. Мечтательно закатывая глаза, они говорили о ней как о чем-то, что нельзя увидеть или потрогать, и Ригель не мог не думать, что у них довольно глупый, но все же счастливый вид. Они напоминали потерпевших кораблекрушение моряков, убаюканных песней сирен.

Ему сказали, что настоящая любовь не кончается. Ему сказали правду.

Все попытки избавиться от нее оказались бесполезны. Она прилипала к стенкам души, как пчелиная пыльца, она манила и пленяла, не оставляя шансов на спасение; она была наказанием и наградой, нектаром и ядом; она подчиняла себе мысли, дыхание и слова, затуманивала глаза, заплетала язык, связывала по рукам и ногам.

Ника пронзила его грудь одним взглядом, разорвала на части в мгновение ока. Она безжалостно заклеймила его сердце своими глазами Творца Слез, а потом Ригель почувствовал, как она вырывает сердце из груди, и не успел ничего предпринять.

Ника ограбила его между вдохом и выдохом, оставив на месте сердца жука-точильщика, горячий зуд в груди. Она, эта бледная бабочка, с безжалостной грацией и нежной улыбкой оставила его истекать кровью, даже не прикоснувшись к нему.

Ему сказали, что настоящая любовь не кончается.

Однако ему не сказали, что она рвет все нутро, когда пускает в тебя корни.

* * *

Чем больше он смотрел на нее, тем труднее было перестать на нее смотреть.

Чудилось что-то милое в ее легких движениях, что-то детское, искреннее и наивное в ее поведении. Она смотрела на мир через решетчатые ворота, схватившись пальчиками за металлические прутья, и надеялась, мечтала о свободе так, как он никогда не мечтал.

Он наблюдал за тем, как она бегает босиком по некошеной траве, как согревает воробьиные яйца в руках, как натирает юбку цветами, чтобы она не казалась серой.

И Ригель задавался вопросом, как у столь хрупкого и глупого создания хватило силы причинить ему такую боль. Он отверг мучительное чувство с надменностью и упрямством маленького мальчика, каким он и был, упрятал его под своими косточками и кожей, надеясь таким образом задушить, уничтожить его в зародыше.

Ригель не мог его принять. Он не хотел его принимать: эта безымянная и ничтожная девчонка, которая ничего про него не знала, не имела права так запросто, без разрешения, забраться в него и разбить ему сердце, опустошить душу.

Однако в образовавшуюся в его груди воронку с пугающей скоростью засасывало все внутренние запреты и защитные механизмы, и Ригель прятал ее от самого себя, возможно, потому, что боялся ее, ведь признать ее существование означало бы признать неизбежность того чувства, к чему он совсем не готов.

Но еще вольготнее устроился внутри него жук-точильщик. Казалось, именно этот паразит подталкивает его к ней, дергая за нервы, о существовании которых Ригель даже не подозревал. Он толкнул ее в первый раз и почувствовал, как дрожат его руки.

Он смотрел, как она падала, видел, как она разбивает коленки, и убедился в своей правоте. У любви не бывает ссадин, настойчиво убеждал он себя, наблюдая за тем, как она убегает в слезах. Любовь не разбивает коленки и не распускает сопли. И этих доводов на тот момент оказалось достаточно, чтобы развеять сомнения, унять дрожь и прогнать тени.

Она не была Творцом Слез. Она не доводила его до слез, не вкладывала ему под веки хрусталики. Но его сердце плакало каждый раз, когда он смотрел на нее.

А может, говорил он себе, она подсовывала ему что-то другое, гораздо более ядовитое, чем радость или печаль. Какой-нибудь токсин, который обжигал, разъедал изнутри и отравлял. И теперь всякий раз, когда она смеялась, точильщик погружался в него чуть глубже, вгрызаясь когтями в мозг, а челюстями в дух.

Вот почему Ригель толкал ее, тянул за одежду, дергал за волосы – хотел, чтобы она перестала смеяться. Он испытывал мимолетное удовлетворение, когда она смотрела на него испуганными глазами, влажными от подступающих слез, чудно` видеть плачущими те самые глаза, которые должны заставить плакать от отчаяния весь мир. И тогда он улыбался.

Но это длилось мгновение, все то время, пока он видел, как она убегает, а после боль возвращалась и терзала его со звериной свирепостью, требуя, чтобы девчонка вернулась.

Ох, она всегда улыбалась. Даже когда нечему было улыбаться. Даже после того, как она из-за него снова ободрала коленки. Даже когда она появлялась утром со свежими следами на запястьях и растрепанными волосами после наказания кураторши.

Она улыбалась, и ее взгляд оставался чистым и искренним, Ригель слышал, как его тьма трещит от столкновения с ним.

– Почему ты продолжаешь им помогать? – спросил ее какой-то ребенок несколько лет спустя.

Ригель видел ее из окна верхнего этажа. Она сидела на земле в саду, запустив свои оленьи ножки в высокую траву.

Она только что спасла ящерицу, которую дети хотели проткнуть палочками, а рептилия ее цапнула.

– Ты этим мелким помогаешь, а они тебя кусают в ответ.

Ника посмотрела на мальчика кротким взглядом и часто заморгала.

И как будто вышло солнце, когда она приоткрыла губы. Пролился яркий свет, чудо чудесное, и даже точильщик затих, побежденный, когда она подняла два веера из пальцев, заклеенных цветными пластырями.

– Ну да… – прошептала она с теплой и искренней улыбкой, – зато глянь, какие они красивые!

Он всегда знал, что с ним что-то не так.

Он родился с осознанием этого. И чувствовал это, сколько себя помнил. Так Ригель объяснил себе, почему его бросили. Он был не таким, как все, не был похож на других. Он смотрел на нее и, когда ветер развевал ее длинные каштановые волосы, видел блестящие крылья на ее спине, мерцание, которое исчезало уже в следующее мгновение, будто его никогда не существовало. Он не хотел замечать выражение лица кураторши, ее предостерегающее покачивание головой, когда какая-нибудь семейная пара изъявляла желание его усыновить. Ригель наблюдал за посетителями из сада и замечал в их глазах жалость, о которой никогда не просил.

Ригель всегда знал, что с ним что-то не так, и понял, что чем старше он становится, тем больше разбухает чудовищный точильщик и тем дальше пролезает в жилы.

Со злобой он загонял любовь в себя поглубже, подавляя ее яростью и упрямством. И с возрастом сильнее озлоблялся, пышно разрастались в нем шипы и колючки, потому что никто не сказал ему, что любовь пожирает, никто не предупредил, что корни у нее из плоти и она разрушает, и требует, и требует, и требует без конца – хоть взгляда, ну хотя бы еще одного, хоть тени улыбки, удара сердца.

«Нельзя обманывать Творца Слез», – шептались по ночам дети. Они вели себя хорошо, чтоб он их с собой не уволок.

И Ригель знал, все это знали: обмануть его – все равно что обмануть себя. Творцу Слез ведомо все: кажая эмоция, от которой тебя бросает в дрожь, каждый вздох, разъеденный чувством.

«Нельзя обманывать Творца Слез» – летало по приюту эхом, и Ригель прятался и сдерживался, иногда боялся, что она своими глазами увидит то, как он жаждал прикоснуться к ней, как необходимо ему это касание, чтобы она почувствовала тепло ее кожи.

Он отчаянно хотел запечатлеться в ней, как Ника запечатлелась в нем одним только взглядом, хотя мысль о прикосновении к ней сводила его с ума и приводила точильщика в судорожное трепыхание.

И он не хотел думать о том, как посмотрела бы на него эта девочка с ясной и чистой душой, если б узнала об отчаянном недомогании, которое он в себе носил.

Любовь вовсе не бабочки в животе и не сладкие мечты. Для Ригеля любовь стала прожорливым роем мотыльков и смертельной болезнью, царапинами и слезами, которые он пил прямо из ее глаз, чтобы умирать медленнее.

А может, он просто хотел позволить себя уничтожить… ядом, который она в него впрыснула.

Иногда он думал отдаться любви, позволить ей владеть собой до тех пор, пока он не перестанет что бы то ни было чувствовать. Так бы он и сделал, если бы не дикая дрожь, которая пугала и ломила кости, если бы не было так больно представлять сны, в которых она бежала к нему навстречу, а не убегала.

– Ужасно страшно, да? – пробормотал однажды ребенок, когда небо заволокло черной пеленой.

Он, который никогда не смотрел на небо, тоже задрал голову. И в безбрежности увидел свинцовые пятна и красноватые ромбы – таким бывает штормовое море.

«Ну да… – услышал он внутри себя, прежде чем закрыл глаза. – Зато глянь, как красиво».

В тринадцать девчонки смотрели на него как на солнце, не подозревая о ненасытном чудовище, которое он носил внутри. В четырнадцать они стали подсолнухами, которые следили за ним, куда бы он ни пошел, восхищенными, вожделенными глазами. Он помнил и томные глаза Аделины, хотя она была старше. С каким самозабвением она прикасалась к нему, с какой покорностью склонялась перед ним – и в эти мгновения Ригель видел длинные волосы и коричневые отблески, серые глаза, которые никогда не посмотрят на него с такой нежностью.

В пятнадцать они казались ненасытными монстрами. Они распускались в его руках, как нежные цветы, и Ригель утолял голод точильщика девушками, которые всегда чем-то – ароматом духов, искорками в глазах – напоминали ее.

Ничем хорошим это не заканчивалось, ибо любовь не обманешь, когда она сжимает в своих огненных тисках и пульсирует в ритме чужого сердца. Потребность в ней стала еще более мучительной, и Ригель почувствовал, как злоба разбивает его мысли на осколки, заостряя колючки и шипы в его груди.

И тогда он выместил злобу за свои мучения на Нике: заменил ее имя на прозвище с маленькой буквы – бабочка, пытаясь хоть так уменьшить ее влияние на себя; он кусал ее резкими словами, надеясь занять место в ее мыслях, причинить ей хоть малую толику вреда в отместку за боль, которую причиняла ему каждый божий день она – та, которая разрушила его, которая ничего не понимала, которая никогда не должна ничего понять.

Та, которая никогда по своей воле не поселилась бы в таком хаотичном и грязном месте, каким было его сердце, для этого она слишком тихая и чистая.

И чем старше она становилась, тем яснее Ригель видел в ней беспощадную красоту, что не давала ему спать по ночам и заставляла зажимать в кулаке влечение вместе с простыней.

Чем взрослее становилась Ника, тем сильнее он горел мучительным желанием, тем меньше ему хотелось улыбаться, когда она плакала.

Именно в это время в Склеп пришел новый парень. Ригель не обращал на него внимания, слишком занятый борьбой с навязчивой и обременительной любовью. Но парень был не в своем уме, слегка чокнутый, если все-таки не побоялся к нему приблизиться. Ригель неплохо относился к сумасшедшим, их безрассудство его забавляло, к тому же они помогали отвлечься.

Возможно, они могли бы стать друзьями, если б тот парень не был так сильно на него похож. Уж слишком часто он видел свое отражение в его ухмылке и во взглядах, полных зловещего сарказма.

– Как думаешь, Аделина сделала бы со мной то же, что делает с тобой? – услышал он однажды вопрос с ухмылкой.

Эта ухмылка раздражала Ригеля, но он чувствовал, что точно такая же приросла и к его губам.

– Хочешь с ней потусоваться?

– Почему бы нет? Или с Камиллой… Одна другой стоит.

– У Камиллы вши, – соврал Ригель с грубой, издевательской веселостью в голосе, которая на мгновение пригасила жжение в груди. Жук-точильщик, хранитель царапин и вздохов, дремал в лабиринте вен.

– О, тогда Ника, – услышал он, – ее невинное личико так и просит меня сделать с ней много всякого такого… Ты даже не представляешь, как она меня заводит. Думаешь, она будет ломаться? А это было бы весело… Но спорю, если бы я засунул руку ей между бедер, у нее даже не хватило бы сил меня оттолкнуть.

Он не чувствовал, как хрящи царапают костяшки пальцев. Он не чувствовал своих рук, свирепости, с какой они рассекли воздух и разрушили тот солнечный день.

Но он всегда будет помнить красный цвет крови под ногтями, появившейся там после того, как он протащил парня за волосы.

Он не забудет и ее взгляд, который он встретил следующим утром, – далекую вспышку света, адресованный ему безмолвный крик ужаса и упрека, который провалился внутрь, прямо в дыру, которую он в нем пробил.

Отвечая на горькую ухмылку насмешливой судьбы, Ригель начал улыбаться. Он улыбнулся, потому что ему действительно было очень больно.

В глубине души он всегда знал, что с ним что-то не так.

Когда их вместе забрали из приюта, Ригель почувствовал, как нить осуждения обвилась вокруг его сердца.

Перспектива увидеть, как она уходит, казалась ему невыносимой, поэтому остаться с ней все-таки лучше, и он сел за фортепиано. Отчаянный поступок, последняя попытка удержаться рядом с ней, связанной с ним слабыми нитями, которые она, беспечная, деликатно оборвала бы, только выйдя за ворота.

И только теперь он понял, что сам назначил себе наказание, и будет отбывать его вечно: даже в самых страшных кошмарах он не представлял себе более мучительного ада, чем жить рядом с Никой в одной семье и быть разлученным с нею.

Единственная причина, по которой он мог считать ее своей сестрой, – ее присутствие в его крови, токсин, который никогда не выведется из организма.

– Ты видел, как она на меня смотрела?

– Нет. И как она на тебя смотрела?

Ригель не обернулся, он продолжал складывать новые учебники в шкафчик, слушая этот разговор.

– Как будто умоляла меня уронить что-нибудь еще… Ты видел, как она сразу наклонилась, чтобы поднять мои учебники?

– Роб, – сказал его приятель, роясь в своем шкафчике, – надеюсь, ты не хочешь повторить историю с первогодками…

– Слушай, у этой все на лице написано. Она глазами об этом кричит. Те, кто с виду кажутся примерными девочками, на самом деле совсем не такие, а наоборот.

Через минуту Ригель снова их услышал.

– Ладно, посмотрим, сколько времени это займет, – весело заключил Роб. – Я даю неделю. Если она раздвинет ноги раньше, в следующий раз в баре ты меня угощаешь.

Ригеля не удивила улыбка, словно прорезанная ножом на его челюсти, он увидел свое отражение в закрытой дверце шкафчика.

Он не мог перестать улыбаться, даже когда это отражение мелькнуло в глазах парня: удовлетворение от того, что тот рухнул на пол, оказалось слишком сильным, чтобы сдерживаться.

Он навсегда запомнит выражение ее лица в тот момент. Периодически сквозь ее нежность проступала неукротимая сила и храбрость, которая сверкала в ее глазах.

«Однажды все поймут, кто ты есть на самом деле», – прошептала она тем голосом, который сидел у него в мозгу сколько он себя помнил. И он не смог сдержать любопытства, когда она находилась так близко.

«Да ну? – он давил на нее. – И кто же я?»

Он понял, что не может отвести от нее глаз. Сообразил, что дышит, только в ту минуту, когда Ника собиралась произнести окончательный приговор, потому что даже в полумраке она сияла нездешним, искренним, чистым светом. Он сходил с ума.

«Ты – Творец Слез», – припечатала она его.

И Ригель почувствовал, как приливная волна увеличилась: его пронзила глубокая дрожь, точильщик раскрыл челюсти, и смех был таким громким, что хлестал с его губ, как кровь из сердца.

Сдавило грудь, и было так больно, что только в этой горькой боли он мог найти облегчение, обманывая страдания ухмылкой, как он всегда делал, сглатывая их с вызывающей покорностью побежденного.

Он… Творец Слез?

О, если бы она только знала!

Если бы она знала, как сильно она заставляла его трепетать, и мучиться, и отчаиваться… Если бы она испытывала хоть малейшее сомнение… И эта мысль, возможно, была крупицей облегчения, теплой искрой, которая вспыхнула, но в следующее мгновение погасла от дуновения ледяного страха.

Он отвернулся от этой надежды, словно обжегшись, потому что правда заключалась в том, что Ригель не мог представить себе большего ужаса, чем видеть ее чистые глаза оскверненными мутными, колючими и безнадежными чувствами.

Он слишком поздно понял, что любит ее черной, голодной любовью, медленно убивающей и изнуряющей до последнего вздоха. Ригель чувствовал, как точильщик толкается, нашептывает нужные слова, подсказывает жесты, порой ему еле-еле удавалось его сдерживать.

Он смотрел, как она уходит, и в тишине, воцарившейся позади него, почувствовал еще одну дыру, бездну последнего взгляда, которым она его даже не удостоила.

«Это был ты?»

Шипы. Колючки и шипы.

– Это ты положил ее в мой шкафчик?

Колючки и шипы, шипы, шипы… Он опустил глаза, уставился на доказательство своей слабости, на розу, которую он не смог не подарить, а должен был от этого удержаться. И теперь она оглушительно кричала о его вине.

Он обнаружил, что черный – это цвет конца. Конец тоски, и печали, и любви, которой не суждено сбыться. Символ настолько печальный и настолько подходящий, что Ригель задумался, а не выросла ли эта черная роза на истерзанной почве его сердца?

В любом случае это глупый порыв, просто в его решимости держаться от нее подальше образовалась трещина. Он, конечно, уже пожалел об этом, как раз в тот момент, когда застал ее в своей комнате с этой уликой из листьев и лепестков.

Он торопливо надел маску, которую держал наготове, скрывая под ней улыбку, настолько натянутую, что она грозила слететь.

«Я? – Он надеялся, что она не заметит, как напряжены его запястья. – Дарить цветок тебе?»

Он произнес эти слова как можно более брезгливо, с отвращением, вытолкнул их из себя с сарказмом и наглостью и умолял ее в это поверить.

Ника опустила глаза и не смогла увидеть, с каким ужасом он смотрел на нее: на мгновение Ригель испугался, что она все поняла, и сомнение кольнуло его душу, ведь он увидел, как разваливается на куски его дерганая лживая жизнь.

Итак, он сделал единственное, что умел делать, использовал известное ему средство от страха: укусить и напасть, рассеять любое подозрение, прежде чем оно укрепится.

Ригель увидел, как потухли ее глаза, когда он вырвал у нее розу. Стоя перед ней, он с ненавистью отрывал лепесток за лепестком, желая сделать то же самое с пронизанным чувствами цветком, который носил в себе.

Когда они упали на кровать, все замерло. Вены зазвенели, а пульс грохнул с такой силой, что Ригель услышал, как он прорывается сквозь побеги и корни. Он впервые посмотрел ей в глаза.

Смятение затуманило его взор, промелькнула надежда. Руки Ники, глаза Ники, губы Ники… Ника в одном дыхании от него, лежащая под ним. Он мог представлять это только в своих фантазиях.

Его как будто вырвали с корнем, и в этом безумии ему захотелось признаться, что он видит ее каждую ночь, что в его снах они еще дети и в ее образе всегда присутствует яркая деталь – свет, который делает ее совершенной. Он не может представить себе ничего чище.

Ему хотелось сказать, что он ненавидит ее за доброту, за то, что она всем улыбается, за ее бабочкино сердце, которое волновалось за всех без исключения, даже за него. Он знает, что о нем она не волнуется, просто так устроена и ведет себя так со всеми.

Ригель хотел сказать так много, все это собралось на кончике его языка: пульсирующий хаос, нагромождение слов и эмоций, страхи и муки.

Его оттолкнули прежде, чем он успел что-либо сделать. И все рассыпалось дождем стеклянных осколков. Разрушилась и какая-то часть его самого, Ригель заплатил сожалением за каждую каплю надежды.

Она никогда не захочет быть рядом с ним, в глубине души он всегда это знал. И именно он устроил, чтобы они вместе оказались в этой семье.

И видя, как она убегает, он закрыл глаза, чтобы было не так больно.

Ему захотелось уйти оттуда. Он должен уйти от нее, от этого дома – он сойдет с ума, если снова услышит ее голос или увидит ее пальцы, когда она снова попробует прикоснуться к нему.

Дождь промочил одежду, немного остудил эмоции. Сжав кулаки и стиснув зубы, Ригель расхаживая взад-вперед, как зверь, запертый в невидимой клетке.

– Ты! – крик прорвался через шум дождя.

Ригель увидел приближающуюся к нему фигуру. Немудрено догадаться, кто это. Ригель мысленно отогнал точильщика, когда парень приблизился.

– Леонард? – нерешительно пробормотал он, подняв бровь.

– Меня зовут Лайонел! – крикнул парень, будучи уже в нескольких шагах от него.

Ригель подумал, что, учитывая обстоятельства, ему без разницы, Леонард он или Лайонел. Оба имени раздражали. Все в этом парне ужасно его бесило.

– Скажи мне, Лайонел, почему ты слоняешься по этому району как какой-то маньяк?

– Маньяк? – Лайонел разозлился еще больше. – Я маньяк? Что, черт возьми, ты несешь? – Он был на взводе. – Если здесь и есть чертов маньяк, так это ты!

Ригель одарил парня насмешливым взглядом, его рот скривился.

– Неужели? Тогда всем сочувствую, что я здесь живу, – сказал Ригель и увидел вспышки досады в устремленных на него глазах. – Что, конечно, к тебе не относится, а потому проваливай отсюда.

Ригель кусал его словами, как и всех остальных, но с бо`льшим сарказмом, с бо`льшим презрением – он вонзал в него зубы и старался сделать ему больно, еще больнее, очень больно. Этот промокший насквозь Лайонел казался ему смешным и жалким.

Парень в ярости сжал кулаки.

– Твои гребаные уловки больше не работают! – прокричал он. – Думаешь, я не знаю? Думаешь, она мне не сказала? Ты не ее брат! Ты ничто, абсолютное ничто. Трешься вокруг нее, как будто имеешь на нее какие-то права!

Точильщик царапнул по запястьям, и Ригель потер их, закипая.

А что насчет этого парня? Какие права имел на нее он? Что он знал об их отношениях с Никой? Что, по его мнению, он знал?

– А ты? – Ригель резко наклонился вперед. – Знаешь ее один день и уже имеешь на нее права, не так ли?

– Я – да, – ответил Лайонел и улыбнулся. – Ника весь день писала мне о том, что больше не хочет тебя видеть. Ей нужен я. – Он надавил на последние слова, словно давая пощечину сопернику.

И Ригель почувствовал эту пощечину у себя на лице или, может быть, на сердце. Его как будто обожгло, по телу пробежал нервный спазм, пришлось сделать над собой усилие, чтобы не показать, что удар попал в цель.

Лайонел победно улыбался.

– Я ей нужен. Она только и говорит мне, что терпеть тебя не может. Ей противно жить с тобой в одном доме, видеть тебя каждый день. Она просто-напросто тебя ненавидит! И…

– Ого, как много она обо мне рассказывает, – язвительно заметил Ригель. – Очень жаль, что она никогда не говорит о тебе. – Он щелкнул языком. – Ни-ког-да, – произнес он по слогам. – Ты уверен, что существуешь?

Теряя голос от напряжения, Лайонел гневно прокричал:

– Я СУЩЕСТВУЮ! И она мне доверяет! И когда ты наконец отвалишь от нее…

Ригель запрокинул голову и рассмеялся хриплым, злым, презрительным смехом. Он смеялся от боли, черной, мучительной, потому что испытывал чертовскую боль, потому что слова о ее ненависти к нему, о ее дружбе с этим парнем вибрировали такой неоспоримой правдой, что прокляли его навеки.

Ему известно, что шипы порождают новые шипы, и то, что он носил в себе, слишком грязное и порченое, чтобы понадобиться такой доброй и чистой душе, как ее.

Да, он всегда это знал, но, услышав то же самое от чужого человека, разорвал в клочья все, что оставалось еще нетронутым. И как вообще он, вконец разочарованный, все-таки умудрялся находить среди чертополоха цветы надежды, а когда они увядали, особенно ощущалась боль.

Солнечные лучи не проникали в его мрак, только она золотила обломки надежды в его душе. Она излучала свечение, которое не давало ему спать по ночам, сияла во всех его воспоминаниях, как пульсирующая звезда, которая озаряла светом его опустошительное одиночество и приносила утешение.

И сейчас в нем засиял ее теплый свет… Ригель хотел бы погасить этот маяк во тьме, освободиться от беспощадной любви. Он сделал бы это, если мог, но, как и всегда, был не в силах причинить вред теплому нежному свету, в котором жило его чувство к ней. И в конце концов он ухватился за него всем своим существом, его отчаявшаяся душа не могла закрыться от этого света.

– Когда ты отвалишь от нее…

– Да-да, – едко прервал Ригель, пряча подальше образ Ники, – жди и надейся.

Первый удар пришелся ему по губе. Ригель почувствовал, как кровь смешивается с дождевыми каплями, и подумал, что физическая боль лучше отчаяния, из которого он выбрался минуту назад. Второй удар прошел мимо, и Ригель накинулся на Лайонела как разъяренный зверь. Костяшки пальцев хрустнули, когда попали в нижнюю челюсть парня, но Ригель не остановился, даже когда из его брови потекла кровь, даже когда мокрые волосы начали колоть глаза, как булавки. Он не останавливался до тех пор, пока Лайонел, корчась от боли, не упал на землю.

Ригель сплюнул на тротуар. Черный океан над его головой прорезали корявые молнии.

Он не хотел сейчас представлять, что бы она на это сказала.

– Увидимся, Леонард, – процедил Ригель сквозь зубы, уходя.

И еще не придя домой, он уже видел укор в ее лучистых глазах.

Он знал, что увидит черное пятно в искренней и прекрасной чистоте, знал, какая яростная волна захлестнет ее, когда она поднимет лицо от мобильного и вперит в него осуждающий взгляд.

Тот миг, когда он чувствовал себя на грани гибели, он запомнит на всю жизнь. Ригель смотрел в ее глаза Творца Слез и понимал, что не сможет ей лгать. Куда спрятать ссадины и царапины на костяшках? Да и Лайонел точно уже обо всем сообщил. Ригель только сейчас понял, что разочарование на ее лице – расплата за каждую его ложь. За то, что молчал и прятался, за то, что посточянно отталкивал ее.

Ригель улыбнулся колючей улыбкой, но чувствовал, что силы у него закончились. Внутри царила пустота. Он показал ей только то, что она ожидала увидеть, – маску конченого мерзавца. Другим она его себе и не представляла.

– А… овечка прокричала: «Волк!»

Что было дальше, Ригель помнил смутно, произошедшее распалось на спутанные, размытые фрагменты: ее глаза, ее свет, ее руки повсюду, волосы и аромат духов, и губы, которые шевелились, что-то говоря, а он не слышал, потому что его опалил жар, который исходил от нее как от солнца, и надо было как-то от него укрыться.

Ее пальцы в пластырях на его рукаве, точильщик метался и зудел, и она близко, очень близко, такая рассерженная и близкая, что по телу бежала дрожь.

Ригель был на грани фола, он отбивался равнодушно и грубо, но и тогда он не мог не заметить, что даже в ярости и презрении Ника удивительно прекрасна. Даже с пластырями и цыпками на руках Ника чертовски красива. Даже когда она пыталась причинить ему боль, исцарапать его, отомстить за все, что он ей сделал, Ника оставалась самым прекрасным существом, которого когда-либо касался взгляд Ригеля.

И это была только его вина, Ника тут ни при чем, она не знала своей силы, а он поддался и не сумел вовремя остановиться. Она оказалась слишком близко, и, когда Ригель отпихнул ее к стене, неистовый точильщик толкнул его вперед, к ее губам.

И впервые… впервые в жизни он растворился в красоте и боли. Бросился в бездну, летел в свободном падении, чуть не умер от восторга и приземлился на лепестки роз – после всех лет, проведенных среди шипов.

Как сладостно отдаться теплу, пока блаженство не сменилось другим чувством. Или просто сдаться на волю победителя-света, который мирно пульсировал в ее груди, освещая от края до края их поле битвы.

* * *

Я шагнула, пошатываясь. Комната кружилась перед глазами, я уронила телефон, неловко попятившись. Не хватало воздуха. Я вздрогнула, когда коснулась своих губ дрожащими пальцами. Я смотрела в растерянные глаза напротив, чувствовала вкус крови, его крови, на своих саднящих губах. Я нащупала маленький порез на губе.

Он укусил меня! На этот раз Ригель по-настоящему меня укусил.

Я смотрела, как порывисто он дышит, смотрела на его блестящие красные губы, на то, как он стирает с них кровь. В его сумрачных глазах, кажется, промелькнула раскаленная искра.

Он так на меня посмотрел, что на мгновение я увидела в его глазах отражение своего воспоминания.

Я увидела тот же обвиняющий взгляд, которым одарила его однажды вечером много дней назад.

– Однажды все поймут, кто ты есть на самом деле.

– Да ну? И кто же я?

– Творец Слез.

Ригель сжал губы, а потом твердо сказал:

– Творец Слез это ты.

Казалось, эти слова вырвались у него помимо воли, Ригель как будто их не удержал, они выплеснулись наружу, как яд, который слишком долго держали в склянке.

Я онемела от изумления, а он быстро повернулся и исчез.

Глава 14. Обезоруживающий

Некоторые виды любви невозможно культивировать. Они как дикие розы: редко цветут и больно колются.

Я помнила маму. Вьющиеся волосы и аромат фиалок, серые, как зимнее море, глаза. У нее были теплые пальцы и добрая улыбка, она часто давала мне подержать изучаемые ею экземпляры.

«Не торопись, – шептала она в воспоминании, и из ее рук мне на ладонь скользнула красивая голубая бабочка. – Осторожнее, – говорила она мне, – обращайся с ними бережно и нежно, Ника. Не забывай, они очень хрупкие».

Хотелось сказать ей, что никогда об этом не забываю. Я храню воспоминание о ней как кирпичик, на котором держится мое сердце. Как же хочется сказать маме, что я всегда помнила эти слова, даже когда тепло ее рук исчезло, а мои покрылись цветными пластырями, и это были единственные яркие краски в моей жизни, даже когда мои кошмары стали сопровождаться скрипом кожи.

Но тогда я хотела сказать маме, что иногда нежности недостаточно – не все люди как бабочки, что я могла сколько угодно быть вежливой и деликатной, но они никогда не позволили бы себя трогать. Я всегда искусана и исцарапана и в итоге могу покрыться незаживающими ранами. Вот какой была правда.

В темноте своей комнаты я чувствовала себя забытой куклой. Сидела на кровати с пустым взглядом, обхватив колени руками. На столе снова засветился телефон, но я не встала, чтобы ответить. Я не решалась читать очередное сообщение от Лайонела, к тому же оно вряд ли отличалось бы от предыдущих:

Посмотри, что он сделал.

Я просил его остановиться.

Он первый начал.

Это его вина.

Он ударил меня без причины.

Я не раз видела, как Ригель дрался, поэтому не сомневалась, что Лайонел говорит правду. В конце концов, Ригель всегда был таким – злым и жестоким, как говорил Питер. И как бы я ни старалась вписать его в страницы новой реальности, он туда никогда не впишется. Задача явно мне не по плечу, и если я продолжу, то в конце концов сойду с ума.

Как было бы хорошо, если бы Анна с Норманом никуда не уезжали. Будь Анна сейчас рядом, она сказала бы мне, что все в этой жизни поправимо…

Это все равно случилось бы, нашептывали мне мои мысли, уехали бы они или нет, рано или поздно все равно что-нибудь сломалось бы.

Я сглотнула и поняла, что очень хочу пить. Встала с кровати, на которой просидела несколько часов. Сейчас уже глубокая ночь.

Высунув голову за дверь, я убедилась, что коридор пуст: встречаться с Ригелем не хотелось. Я спустилась вниз в темноте, дождь прекратился, сияющая из-за туч луна заглядывала в дом, поэтому очертания мебели были хорошо видны.

Добравшись до первого этажа, я пошла на кухню и вдруг обо что-то споткнулась и чуть не упала. Я схватилась за стену и посмотрела на пол.

Что это тут?..

Быстро нащупала выключатель. Свет ударил в глаза. В следующее мгновение я резко выдохнула и невольно попятилась.

На полу лежал Ригель, его волосы разметались по паркету. Бледная рука выделялась на фоне коричневого дерева, на лице веером лежали черные пряди. Он не двигался.

Я так испугалась, глядя на его неподвижное тело, что отступила на шаг и замерла. В голове не было ни одной мысли – полная пустота. Ступор. Все мои представления о сильном, свирепом, властном Ригеле в этот момент рухнули. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах издать ни звука.

Это был он – на полу, неподвижный.

– Ригель… – дрожащим шепотом позвала я.

Внезапно мое сердце заколотилось о ребра, и на меня обрушилась реальность. Дрожь вывела меня из ступора. Я глубоко вздохнула и опустилась на колени.

– Ригель, – выдохнула я и в тот же миг осознала, что передо мной на полу лежит человек. Я бегала по нему глазами, протянула к нему руки, но не знала, к какому месту на его теле надо их приложить.

Господи, что с ним случилось?

Меня охватила паника, стало трудно дышать. В голове закрутились беспорядочные мысли. Я сидела и смотрела на него лихорадочными глазами.

Что я должна делать? Что?

Я дотронулась пальцем до его виска – и подпрыгнула. Через пластырь я почувствовала, какой Ригель горячий. Посмотрела на его лицо еще раз, прежде чем побежать в гостиную. Я была неспособна иным способом справиться с паникой, поэтому трясущимися руками стала набирать номер единственного человека, о котором вспомнила в трудную минуту и на кого я могла рассчитывать, о ком я, никогда в жизни не имевшая точки опоры, успела подумать.

– Анна! – Я затараторила в трубку еще до того, как она что-то ответила: – Случилось… случилось так, что… Ригель! – Я сжала трубку. – Я звоню из-за Ригеля!

Послышался шорох ткани.

– Ника, – ответила Анна сонным голосом, – что случилось?..

– Я знаю, что уже поздно, – поспешно сказала я. – Извини, но это важно! Ригель лежит на полу, он… он…

Я услышала дыхание Анны.

– Ригель? – ее голос зазвучал громче. – На полу? Как на полу? Ему плохо?

Я поняла, что говорю сумбурно, поэтому заставила слова выстроиться в нужном порядке и объяснила, что, спустившись вниз, я нашла его на полу.

– У него, кажется, жар. Я не знаю, Анна, я не знаю, что делать!

Я услышала, как она встала, шурша простынями, разбудила Нормана и сказала, что им надо прямо сейчас сесть на автобус или на что-нибудь еще, чтобы как можно скорее попасть домой. Я сожалела, что напугала ее и оказалась такой инфантильной. Может, будь я посмелее, вызвала бы скорую помощь, поняв, что Ригель потерял сознание от высокой температуры. Но вместо этого я в панике позвонила Анне, которая была за сотни километров отсюда и ничего не могла сделать, и теперь мне хотелось кусать локти от досады на свою глупость.

– Боже, я чувствовала, что мы должны вернуться, я знала это, – голос Анны дрожал. – Ригелю нужно в постель, и тогда, тогда…

Анна, казалось, находилась на грани истерики. Я задавалась вопросом, не зашло ли ее волнение слишком далеко, но я не могла оценить ситуацию. Может, для родителей такая реакция вполне нормальна. Если бы я так испуганно не тараторила…

– Анна, с температурой я… я могу справиться. – Мне хотелось исправить свою ошибку и быть полезной, а еще надо хотя бы немного успокоить Анну. – Я могу попробовать отвести его наверх и уложить в кровать…

– Ему нужен прохладный компресс, – перебила она, задыхаясь. – Боже, он, наверное, замерз, лежа на полу! И дай ему таблетку! Жаропонижающее в ванной, в боковой дверце шкафчика, флакон с белой крышечкой! Ох, Ника…

– Ты только не волнуйся, – сказала я, хотя волноваться, конечно, было о чем. – Сейчас я все сделаю! Анна, если ты подробно расскажешь, что делать, я…

Торопливые инструкции, которые она дала, отпечатались прямо в моем мозгу. Я пообещала позвонить ей позже, сказав, что все поняла и начинаю действовать.

Я вернулась в коридор и остановилась в метре от Ригеля. Судорожно вздохнула и решила больше не терять времени. Вот бы взвалить его на закорки и затащить наверх. Легко сказать… Для этого как минимум надо до него дотронуться. Ригель не позволял мне прикасаться или даже приближаться к нему, и, когда я неуверенно положила руку ему на плечо, мои пальцы дрожали.

– Ригель! – Я наклонилась, и мои волосы упали ему на плечо. – Ригель, сейчас… сейчас ты должен мне помочь.

Мне удалось перевернуть его на спину. Я попыталась приподнять парня и привалить к стене, но тщетно. Тогда я завела руку ему за шею и приподняла голову – волосы Ригеля легли мне на предплечье, вблизи кожа на его белой шее казалась очень гладкой.

– Ригель…

Он казался таким беспомощным сейчас, что мне стало его жаль. Я нервно сглотнула, посмотрела на лестницу, а затем на Ригеля. Я глядела на него с очень близкого расстояния, сидя рядом на полу, и только сейчас осознала, что сжимаю его плечо сильнее, чем нужно, чтобы поддержать его.

– Мы должны подняться, – сказала я мягко, но решительно. – Ригель, всего-то надо подняться по лестнице. И все! – Я закусила губу, подтягивая его туловище вверх. – Вперед!

«Вперед» – это, конечно, громко сказано. Я выхаживала раненых воробьев и застрявших в мышеловках мышей – в общем, привыкла иметь дело с существами совсем другого размера.

Я попыталась уговорить его сделать усилие, спросила, слышит ли он меня. А поняв, что не слышит, потащила его по полу. Мои ноги скользили по деревянному паркету, но мы каким-то образом добрались до лестницы. Я ухватилась за тенниску Ригеля и сумела приподнять его и прислонить спиной к стене. По сравнению с ним, высоким и внушительным, я была крошечной.

– Ригель, пожалуйста, – мой голос звучал умоляюще, – очнись!

Я справилась с первым трудным этапом, теперь предстоял второй. Со страдальческим стоном я прижала голову к его животу и не дала ему соскользнуть обратно на пол. Согнулась под тяжестью его туловища и пошатнулась – ноги тряслись.

Стиснув зубы, я шумно дышала. Мы с трудом тащились наверх. Руки Ригеля болтались у моей шеи, я чувствовала его подбородок у своего виска.

Я вздохнула с облегчением, когда мы добрались до второго этажа, но на верхней ступеньке я споткнулась. От ужаса я вытаращила глаза, но было поздно: стены закружились, и мы с грохотом упали на пол.

Я ударилась бедром о край ступеньки и от боли прикусила язык.

– О боже! – я судорожно сглотнула, почувствовав металлический привкус крови во рту. Ну почему я такая неловкая?

Я подползла к Ригелю, схватившись за бедро, потому что оно сильно болело, а второй рукой попыталась проверить, не ударился ли он головой.

Поставить Ригеля на ноги я не могла, поэтому потащила его волоком в комнату. Собрав остатки сил, пыхтя, я затащила его на кровать и накрыла одеялом. Прижала ладонь к своему лбу и отдышалась. Рука Ригеля свисала с кровати, волосы разметались по подушке.

Обессиленная, я побежала в ванную и налила стакан воды, затем открыла дверцу зеркального шкафчика и нашла нужный пузырек.

Я вернулась с таблеткой в комнату и села на край кровати – подо мной заскрипели пружины матраса. Я приподняла голову Ригеля и удерживала ее на сгибе локтя.

– Ригель, ты должен это выпить! – Я надеялась, что он меня услышит и позволит себе помочь. – От таблетки тебе станет лучше.

Ригель не шевелился. Его лицо было пугающе бледным.

– Ригель, – сказала я и положила таблетку между его губ, – давай!

Голова Ригеля склонилась мне на грудь, и таблетка выпала из его губ. Я нащупала белую кругляшку в складках одеяла, чувствуя, что у меня сдают нервы. Сейчас мне не до вежливости, поэтому я бесцеремонно пихнула таблетку Ригелю в рот. Его мягкие губы разошлись под давлением моего указательного пальца.

Дрожащей рукой я взяла с тумбочки стакан с водой. Мне хотя бы удалось заставить Ригеля сделать маленький глоток. Он напряг горло и наконец проглотил таблетку.

Я уложила его голову на подушку, почувствовав, какие горячие у него щеки. Потом спустилась на кухню и намочила полотенце холодной водой, как велела Анна. Вернулась и приложила компресс к его разгоряченному лбу.

Стоя у кровати, я пыталась собраться с мыслями. Выполнила ли я все указания или что-то забыла? Пока я перебирала в памяти инструкции Анны, где-то в доме зазвонил мой мобильник. Я побежала отвечать.

На экране мелькнуло имя Анны. Теперь, когда напряжение немного спало, я отчетливее услышала в ее голосе волнение. Я сказала ей, что сделала все, как она мне говорила. И даже задернула шторы и укрыла Ригеля вторым одеялом. Анна сказала, что через несколько минут они сядут в автобус и будут дома на рассвете.

– Держитесь, дорогие, мы скоро приедем, – заверила она взволнованным голосом. Сердце екнуло от ее слов, на душе стало спокойнее.

– Ника, я на связи, звони в любой момент.

Я взволнованно кивнула и только потом поняла, что она меня не видит.

– Анна, не волнуйся! Если что-то случится, я сразу тебе позвоню.

Она поблагодарила меня за заботу о Ригеле, дала еще несколько указаний и отключилась.

Я вернулась в комнату Ригеля и закрыла дверь, чтобы сохранить тепло.

На цыпочках подошла к кровати, положила мобильник на тумбочку и, посмотрев на Ригеля, прошептала:

– Они уже едут домой.

Ригель лежал с закрытыми глазами, его лицо оставалось неподвижным, словно было отлито из алебастра. Точно так же неподвижно стояла я, прилипнув взглядом к его лицу. Не знаю, сколько я так простояла, беспокойная и нерешительная, пока не села на краешек кровати, словно опасаясь его разбудить.

Я с ужасом представила его свирепую реакцию, когда он узнает, что я не только вошла к нему в комнату, но и сижу на его кровати, глядя на него так, будто не боюсь последствий. Он по-звериному рыкнул бы на меня и вытолкал за дверь. Резанул бы по мне лезвием своего презрения.

«Творец Слез – это ты». Я вспомнила это обвинение с горькой болью. Я? Как им могла быть я? Что он имел в виду?

Я с опаской разглядывала лицо Ригеля, как разглядывала бы зверя, осознавая, что он навсегда останется для меня загадкой.

И все же…

И все же, наблюдая за ним в этот момент, я испытывала необычное ощущение – безмятежный покой.

Я смотрела на длинные ресницы Ригеля, на очерченные скулы и припухшие губы – его гордое лицо выглядело умиротворенным. Таким, без кривой ухмылки и мрачного взгляда, я его никогда не видела.

Глядя, как поднимается и опускается в глубоком дыхании его грудь, как жилка на шее пульсирует в такт сердцебиению, я подумала, что впервые вижу Ригеля таким красивым.

Впалые щеки и тени под веками не портили его изящного лица, наоборот, придавали ему черты искушенной молодости, и ни бледность, ни царапины, ни ссадины не могли затмить его очарования.

Его лицо в своем спокойствии было таким красивым.

Как этот ангельский лик мог скрывать что-то… темное и непонятное? Разве волк с виду может казаться нежным, если он по природе своей страшный?

Внезапно Ригель судорожно вздохнул и шевельнул головой, отчего полотенце соскользнуло со лба. Я вернула на место компресс и придержала его рукой, невольно наклонившись к нему. В очередной раз я переступила запретную черту, оказавшись к нему ближе дозволенного. Сейчас он откроет глаза, и мне несдобровать! Но ничего не случилось, Ригель по-прежнему лежал неподвижно.

Я смотрела на него не как на Творца Слез, а как… на Ригеля. На обычного парня, спящего, больного, с сердцем и душой, как у всех нормальных людей. И меня охватила необъяснимая печаль, я почувствовала себя побежденной, униженной и беспомощной, покрытой невидимыми синяками и ссадинами, которые он оставил на мне, не прикоснувшись.

«Я тебя ненавижу», – хотелось прошипеть ему в ухо, как сделал бы любой на моем месте. – Я ненавижу тебя, твое молчание и все, что ты мне говоришь. Ненавижу твою улыбку, твои ультиматумы и укусы.

Ненавижу тебя за то, как мастерски ты умеешь портить прекрасные вещи, за презрительное ко мне отношение, как будто это я виновата во всех твоих бедах.

Я ненавижу тебя, потому что ты не оставил мне выбора!.

Но изо рта не вылетело ни слова. Гневный монолог растаял в сердце, и мною вновь овладели смирение, опустошение и жуткая усталость.

Правда в том, что я не могла ненавидела Ригеля. Я на это неспособна.

Мне просто хочется его понять. Хотелось бы мне разглядеть, что скрывается в глубинах его сердца. А еще убедить окружающий мир, что он ошибается на его счет.

– Почему ты меня отталкиваешь? – прошептала я с грустью. – Почему не позволяешь понять тебя?

Наверное, я никогда не найду ответы на эти вопросы. И Ригель мне их не подскажет.

Я почувствовала, как медленно клонюсь на кровать, все больше цепенея от усталости. Меня затягивало в темноту.

У меня хватило сил лишь на медленный долгий вздох.

Глава 15. Тонкая нить

Можно отталкивать любовь, отрицать ее, вырывать из сердца, но она всегда будет знать, как тебя найти.

Все вокруг горело огнем. Было жарко и тесно, как, наверное, бывает в тюремной камере.

Где он оказался – непонятно. Вокруг тишина. Он чувствовал лишь боль в мышцах и озноб, ныли кости.

И даже в этом густом забытье, как во снах, ему являлась она.

Ее очертания были настолько расплывчаты, что никто другой не распознал бы в ней Нику, а он узнал, потому что помнил каждую ее черточку, каждый жест. Он отчетливо представлял ее даже в бреду лихорадки. Ему временами казалось, что она, настоящая, рядом с ним излучает ласковое тепло.

О эти чудесные сны! Без ужасов и преград, когда не нужно сдерживаться, прятаться, отступать. Во снах он прикасался к ней, радовался ее близости, любовался ею, не испытывая необходимости что-либо говорить или объяснять.

Ригель мог бы полюбить этот нереальный мир грез, если бы эфемерное счастье, которое он испытывал каждую ночь, не оставляло глубоких шрамов на его сердце. Как бы ни было это прекрасно, Ника в конце концов исчезала, оставляя после себя пожар тоски. Она ранила его с той же нежностью, с какой ласкала. И, просыпаясь утром без нее, Ригель чувствовал, как болят порезы на сердце.

Но сейчас он чувствовал, будто прикасается к ней на самом деле. Его руки скользили по ее узкой талии, спине и волосам…

Это было так реально. Но возможно ли? Конечно нет. Ника рядом только в его снах.

Но какой же реальной, из плоти и крови, она сейчас была…

Он обнял ее и зарылся лицом в ее волосы, как делал каждую ночь. Ему хотелось раствориться в аромате ее духов, найти утешение в неизбывной сладкой горечи мгновений, когда Ника, вместо того чтобы убежать, баюкала его в объятиях, обещавших никогда не размыкаться.

Все было таким осязаемым в этом сне. Ее крохотное тело дышало и пульсировало рядом с ним…

* * *

Что-то щекотало подбородок. Я мотнула головой и ощутила щекой прохладную подушку. Щебетали птицы, окружающий мир уже проснулся, но мне потребовалось некоторое время, прежде чем я решила открыть глаза.

Тонкие ниточки света проникли под ресницы, и я сонно заморгала, видя, как реальность вокруг меня медленно принимает ясные очертания. Постепенно я осознала, что нахожусь в довольно странном положении: мне жарко, я почему-то не могу пошевелиться, комната вроде бы не моя и вдобавок что-то попало мне в глаза и мешало смотреть.

Это были волосы.

Волосы?!

Ойкнув, я обнаружила рядом Ригеля. Он лежал, прижавшись ко мне мускулистой грудью, носом я чуть ли не утыкалась в его широкое плечо. Ригель обнимал меня за талию. Его лицо спряталось где-то в изгибе моей шеи, я чувствовала его теплое дыхание.

Наши ноги переплелись, а простыня свисала с кровати, сброшенная неизвестно когда. На мгновение я забыла, как дышать.

Я уставилась на свои руки: одна лежала под шеей Ригеля, пальцы другой утонули в его черных локонах.

Мой мозг отказывался понимать, что все это значит. Горло сжалось в спазме, как при приступе клаустрофобии, сердце забилось о ребра.

Как мы до такого дошли? Когда? Как меня угораздило лечь на его кровать? А одеяла? Одеял тоже не было?

Я чувствовала под собой его руки, втиснутые между матрасом и моим телом, сжимающие меня одновременно нежно и крепко.

Ригель… Ригель обнимал меня. Он дышал мне в шею.

Тот, кто запрещал к себе прикасаться, прижался лицом к моей шее, а его тело было так близко к моему, что я не понимала, где начиналась я и где заканчивался он.

В это невозможно поверить.

Я попыталась отодвинуться, и тут запах его волос ударил мне в ноздри. Аромат накрыл меня с головой, как большая волна. Я не смогла бы его описать. Такой же сильный, коварный, дикий, как и сам Ригель. Дождь и гром, мокрая трава, тяжелые тучи и грозовые раскаты…

Ригель пах грозой. Чем пахнет гроза? Я отвернулась, чтобы избавиться от этого запаха, но тщетно. Мне нравился его запах, и он мне знаком. Очень странно, но я подумала, что он мой. Я с детства обожала стоять под дождем, пока одежда не промокнет насквозь, любила ветер за то, что он такой свободный, и столько раз обнимала небо… Запах Ригеля меня пьянил.

Кажется, я схожу с ума.

Я закрыла глаза, стараясь не дрожать в его руках, от которых всегда убегала. Я снова попыталась отодвинуться и снова замерла.

Ригель продолжал крепко спать. Сердце тихонько застучало в горле, когда я коснулась волосков у него на груди. Я осторожно погладила их и, когда поняла, что Ригель не двигается, медленно погрузила в них пальцы. Они были невероятно пушистыми и мягкими.

Я поймала себя на том, что рассматриваю Ригеля с трепещущим сердцем. Каждый его вздох, каждое прикосновение дарили незнакомые и в то же время тревожные ощущения. Наверное, я запомню этот момент навсегда.

Ригель тихо вздохнул, и по моей коже пробежала теплая волна. На душе вдруг сделалось очень спокойно. Реальность постепенно ускользала и сводилась к ритму его сердцебиения. Оно пульсировало мягко, убаюкивающе и нежно.

Что было в этом сердце? Почему Ригель держал его на замке, как зверя, если оно билось так умиротворенно?

Его удары отдавались у меня в животе. Мне очень захотелось прикоснуться к сердцу Ригеля, и я невольно прижалась щекой к его голове.

Я сдалась, у меня не было сил бороться с объятиями этого загадочного парня, от которого следовало держаться подальше. Я позволила его сердцу убаюкать себя. И в какой-то момент, прижавшись к нему, сердце к сердцу, вдали от остального мира, от того, чем мы друг для друга были всегда, в какой-то момент я спросила себя, почему мы не можем лежать так вечно.

Меня разбудил вибрирующий телефон. Я резко повернула голову, и комната закружилась перед глазами. Я попробовала освободиться из объятий Ригеля, чтобы дотянуться до мобильника. Не получилось.

– Ригель, – прошептала я, – мобильный телефон. Это может быть Анна.

Он продолжал крепко спать, уткнувшись лицом мне в шею. Попытка ослабить его хватку тоже не удалась.

– Ригель, надо ответить!

Телефон умолк. Вздохнув, я откинулась на подушку. Это Анна, я чувствовала. Скорее всего, она хотела предупредить, что они вот-вот приедут. Боже, она, наверное, так волнуется.

Я повернулась к Ригелю и с удивлением обнаружила, что моя рука лежит на его волосах. Когда это я успела?..

– Ригель, мне пора вставать.

И все-таки я не хотела его будить – боялась его реакции, боялась снова превратиться в овечку, на которую в очередной раз нападет злой волк.

– Ригель, Ригель, отпусти меня, пожалуйста, – прошептала я ему в ухо, надеясь, что просьба, высказанная мягким тоном, дойдет до его сознания.

Мой голос, казалось, потревожил его сон. Ригель шумно вздохнул, издав низкий стон, а затем еще сильнее прижался ко мне. Я снова почувствовала аромат его волос.

– Ригель! – с упреком повторила я.

Его руки крепче обхватили меня, и стало еще жарче. Он касался моей кожи. Я почувствовала, как от волнения у меня сводит живот и краснеют щеки. Ему наверняка что-то снилось, потому что он двигал руками, все сильнее прижимая меня к себе.

Может, стоило еще раз попытаться, только нежнее? Я осторожно отвела пряди от его уха, удерживая их, и очень тихо прошептала:

– Ригель…

Похоже, это не помогло, потому что он только разомкнул губы и его дыхание стало глубже. Он дышал медленно, как будто каждый вдох-выдох стоил ему усилий. Потом он поерзал головой по подушке, и я почувствовала, как его губы уткнулись мне в шею. У меня перехватило дыхание, по телу пробежала дрожь, и я схватила его за плечо.

Словно в ответ Ригель обнял меня еще крепче. Потом он провел губами по моей шее, приоткрыл их и снова впился в меня, заставив меня ерзать и извиваться. Я была так потрясена происходящим, что растеряла все слова и не могла выразить протест.

Изнутри меня разрывали сумасшедшие ощущения, на моей коже распускались огненные цветы.

Я изогнулась и плечом уперлась ему в грудь.

– Ригель! – наконец произнесла я, но его рот приоткрылся, и зубы мягко прикусили кожу на моей шее. Я поняла, что Ригель не спит, а находится в полубессознательном состоянии из-за высокой температуры. Видимо, он в бреду.

Я ойкнула, когда Ригель меня легонько укусил. «Когда же это кончится?» – думала я и молилась, чтобы он меня отпустил. Его язык, рот, укусы вызывали во мне бурю ощущений, которые казались невозможными, невыносимыми. Всего этого было слишком много для меня.

Ситуация ухудшилась, когда я услышала звук хлопнувшей двери и шаги в прихожей.

Меня охватила паника. Анна и Норман!

– Ника! – позвала Анна.

Я вцепилась пальцами в плечи Ригеля.

О боже, нет, нет, нет!

– Ригель, ты должен меня отпустить! – Сердце подпрыгнуло в груди, как испуганное насекомое. – Сейчас же!

Ригель по-прежнему впивался в меня горячим ртом. Его колено скользнуло между моих ног, и я почувствовала, как напряглись его мышцы. Я рефлекторно сжала бедра, и хриплое дыхание завибрировало в его груди.

– Ника!

Я чуть не задохнулась от ужаса, с тревогой посмотрела на дверь. Анна была уже близко, в коридоре… В приступе паники я схватила Ригеля за плечи и резко отпихнула его от себя. Он тихо застонал и перевернулся на другой бок, а я соскочила с кровати.

Когда в следующий миг я распахнула дверь, Анна как раз собиралась ее открыть с другой стороны: ее рука замерла в воздухе, не успев ухватиться за дверную ручку. Она с удивлением смотрела на мое раскрасневшееся лицо и взлохмаченные волосы.

– Ника?

– Сейчас ему намного лучше, – торопливо пробормотала я, оглянувшись на Ригеля, чье лицо исчезло под подушкой, которую пару секунд назад я швырнула ему прямо в голову.

Я проскользнула мимо Анны, прижав руку к шее. Я вышла из этой комнаты на трясущихся ногах, ошеломленная и с замершим сердцем. На шее жгло в том месте, куда прикоснулись губы Ригеля.

Я не могла избавиться от этого чувства еще несколько часов. Оно горячило кожу, пульсировало. Преследовало меня.

Спускаясь по лестнице, я невольно прикрыла шею рукой, хотя распущенные волосы должны скрыть небольшое покраснение, которое я заметила в зеркале.

Однако то, что сильнее беспокоило меня, не вышло на поверхность, а осталось глубоко внутри. Смятение дрейфовало во мне, как корабль в шторм, и я пока не понимала, как спастись.

Я вошла в кухню, когда было уже далеко за полдень, и остановилась в дверном проеме.

За столом сидел Ригель в голубом свитере со свободным воротом. Лицо у него немного осунулось, но очарования не утратило. Его черные волосы, густые и спутанные, блестели в дневном свете, а глаза впились в меня. Сердце подскочило и застряло где-то между ключицами.

– Ой… – я смущенно прикусила язык и посмотрела на пузырек с таблетками, который держала в руке. – Анна попросила принести тебе лекарство, – произнесла я, чтобы чем-то заполнить тишину. – Я… пришла за водой. – Заметив на столе рядом с Ригелем полупустой стакан, я сжала губы и добавила: – Думаю, в этом больше нет необходимости…

Медленно и неуверенно я подняла глаза и покраснела, увидев, что Ригель неотрывно смотрит мне в лицо. Его глаза, невероятно пронзительные и блестящие, даже после болезни не утратили магнетизма. Радужки сверкали на бледном лице черными бриллиантами.

– Как ты себя чувствуешь? – выдохнула я через некоторое время.

Нахмурив темные брови, Ригель отвел взгляд в сторону и скривил губы в ироничной гримасе.

– Чудесно, – ответил он.

Я смущенно покрутила пузырек в пальцах и посмотрела в ту же сторону, что и он.

– Ты… ты помнишь что-нибудь о прошлой ночи?

Я не сдержалась, потому что мне нужно знать, помнит ли он хоть что-нибудь, какую-нибудь крошечную, несущественную деталь. Молилась, чтобы это было так. И жадно ждала ответа, словно от него зависела судьба мира, потому что в моей жизни с прошлой ночи кое-что изменилось.

Вчера я впервые увидела хрупкого Ригеля, я прикасалась к нему, вдыхала его аромат, оказалась очень близко к нему. Я узнала, что и он может быть беспомощным. Увидела его безоружным и незащищенным, и даже маленькой девочке во мне пришлось отбросить навязчивую идею о Творце Слез и увидеть Ригеля таким, какой он есть: молодой человек, отвергший мир. Одинокий, колючий, сложный, закрывший от всех свое сердце.

– Ты что-нибудь помнишь о том, что произошло? – повторила я и обнаружила, что Ригель не сводит с меня глаз.

Что угодно! Достаточно любой мелочи. Что угодно, только бы не видеть волка, который всегда держал меня на расстоянии!

Во взгляде Ригеля промелькнуло замешательство, но лишь на секунду, потому что, когда он откинулся на спинку стула, его взгляд был полон высокомерия.

– Хм… Кто-то отвел меня в комнату. – Его глаза скользнули по комнате, прежде чем снова остановиться на мне. – Думаю, за синяк на плече я должен поблагодарить тебя.

В голове пронеслось воспоминание о нашем падении на лестнице, и я невольно поморщилась, ощутив укол вины.

Ригель только что дал мне понять, что граница между нами по-прежнему существует, но я решила не сдаваться сразу, не стала давать задний ход, прятать глаза за челкой и так далее. Рассматривая пузырек с таблетками на своей ладони, я продолжала стоять на пороге кухни, потому что во мне, пусть и слабо, но мерцала надежда. Ясная и непоколебимая, которую я несла в себе с детства. Та самая, что сейчас не позволяла мне признать поражение и капитулировать.

Я подошла к столу, открыла пузырек и вытряхнула на стол таблетки.

– Ты должен выпить две, – спокойно сказала я, – одну сейчас и одну вечером.

Ригель посмотрел на пилюлю, потом на меня. В его глазах отразилось легкое недоумение. Может, удивился, что я подошла, не обратив внимания на его сарказм. Или, может, что я его не боялась…

«Сейчас он меня прогонит, – подумала я. – Высмеет меня, скажет что-нибудь едкое, укусит». Вместо этого Ригель склонил голову и снова посмотрел на стол. Потом, не говоря ни слова, взял таблетку.

В груди у меня потеплело, когда Ригель взял и стакан. На радостях я потянулась к его стакану и прощебетала:

– Подожди, я добавлю воды…

Мои пальцы случайно коснулись его руки, которую он резко отдернул. Он вскочил на ноги. Скрежет стула разрезал воздух, стакан взорвался на полу, разбрасывая во все стороны осколки.

Я отшатнулась в испуге и смотрела на Ригеля, не в силах дышать. Отвращение, с которым он отдернул руку, больно ранило меня, больнее любого осколка. Я испытала горькое разочарование, когда встретила его взгляд. Он пробирался сквозь меня, как корни мертвого дерева, и добрался до места, где мерцала надежда. И она как будто угасала.

* * *

Ригеля бросило в жар. Дыхание обжигало. Ему следовало держать себя в руках, но это неожиданное прикосновение, как током, ударило по сердцу, и он ощутил гораздо более жгучий жар, чем при лихорадке.

Он едва не выругался. В панике подумал, заметила ли она, с какой дрожью он от нее отскочил. Но когда Ригель нашел в себе смелость поднять глаза, то ощутил пустоту. Он прочитал разочарование в ее недоверчивых глазах и почувствовал, как боль охватывает каждую частичку его души.

Ника медленно опустила голову, и этот ее простой жест поверг его в отчаяние. Он видел, как она садится на корточки, как ее крошечные руки подбирают с пола стеклянные осколки, которые теперь сверкали, словно драгоценные камни, в лучах полуденного солнца. И Ригель спросил себя: могла ли она когда-нибудь сделать то же самое с осколками его сердца, если бы он позволил ей к ним прикоснуться? Даже если они были беспросветно черными и грязными. Даже если бы они источали отчаяние, которое он всегда вымещал на ней. Они резали и царапали, и каждый осколок был цвета его серебристых глаз, каждый был улыбкой, которую он стирал с ее губ.

Ригель понимал, что ему просто нужно сказать Нике спасибо. И не только за вчерашнее. Он это понимал, но так привык кусать и царапать, что все происходило помимо его воли. А может, злая маска приросла к его лицу и он просто не мог вести себя иначе.

Его пугало, что она, такая чистая и наивная, может узнать о его сумеречных чувствах.

– Ригель… – услышал он ее тихий шепот.

И окаменел, как случалось с ним всякий раз, когда он слышал, как этот голос произносит его имя.

– Ты… действительно ничего не помнишь?

Странный вопрос. Что он должен помнить? Было что-то, что стоило запомнить?

Вряд ли! Все прошло, и ладно. Он и так сходил с ума от мысли, что руки Ники касались его, когда она вела его наверх. Вот что Ригель хотел бы помнить.

– Какая разница? – спросил он резче, чем собирался, и тут же пожалел об этом.

Ника подняла голову и робко посмотрела ему в глаза. Веснушки золотились на ее тонком, нежном лице, плотно сжатые губы выдавали растерянность. Как знаком ему этот взгляд… Ника смотрела на него как беззащитный олененок – доверчиво и невинно. У Ригеля перехватило дыхание. Он вдруг осознал, что она тут, совсем рядом, стоит на коленях и собирает осколки.

И снова почувствовал жар, но не в груди, а намного ниже.

Ригель быстро отвел взгляд, крепко сжал губы и, чтобы прекратить эту муку, обошел Нику, направляясь к двери.

Он так и ушел бы с пустотой внутри, если бы она не окликнула его сердце. Он бы так и ушел опустошенным, если бы она снова не произнесла его имя и на секунду не остановила бы землю под его ногами.

То, что он услышал, невозможно забыть.

– Ригель, я не ненавижу тебя.

* * *

Я только что сказала ему правду. Неважно, сколько раз я убегала. Неважно, что он продолжал ранить меня словами. Неважно, что он упорно держал меня на расстоянии. Это совершенно неважно…

Я не могла порвать ту тонкую нить, что связывала нас всю жизнь.

Для меня со вчерашнего вечера многое изменилось – после того как я держала беспомощного Ригеля в своих руках, после ощущений, которые он вызвал во мне и которые потрясли все мое существо.

Я увидела в нем не Творца Слез, а мальчика, которым он всегда был.

«И ты меня ненавидишь? – Я вспомнила наш разговор в коридоре. – Ты ненавидишь меня, бабочка?»

Нет!

Ригель вздернул подбородок – знакомый жест, дежавю. На моих глазах будто происходило что-то ожидаемое, запрограммированное, неизменное. Но оттого мне было не менее больно.

Он повернулся, взглянул на меня, а затем улыбнулся.

– Обманываешь Творца Слез, Ника, – медленно и грустно сказал Ригель, – ай-яй-яй, как нехорошо.

Вот так мы снова стали теми, кем были, и между девочкой из Склепа и Творцом Слез снова пролегла граница.

Мы опять оказались в той же отправной точке, что и в детстве.

История обречена на повторение.

Правило всегда было одно и то же: чтобы победить волка, сначала нужно заплутать в лесу. Только так можно добраться до счастливого конца. Как-никак сказки часто заканчиваются словами «на веки вечные».

Будет ли для нас сделано исключение?

Глава 16. За стеклом

Тихая любовь не слышна, но внутри себя она заключает необъятный сияющий мир.

Мальчик изо всей силы сжимал кулак. Ригелю было не очень больно. Ногти впивались в его нежную кожу, но он не ослаблял хватку.

– Говорю же, отдай мне ее! – снова прошипел он устрашающим тоном.

– Нет! Это мое!

Мальчик извивался, как дикая собака, царапался и толкался. Тогда Ригель яростно дернул его за волосы, и мальчик завопил от боли. Ригель вывернул его руку со всей жестокостью, на какую был способен.

– Отдай! – прорычал он, яростно впиваясь ногтями в пальцы мальчика. – Сейчас же!

Тот наконец разжал кулак, и что-то упало на землю. Как только вещица оказалась у его ног, Ригель оттолкнул мальчика, который кувыркнулся на земле, испуганно посмотрел на него, потом быстро поднялся и убежал.

Ригель стоял, тяжело дыша и глядя ему вслед. Потом наклонился, чтобы поднять то, за что дрался. Царапины болели, но добыча того стоила. Ему достаточно увидеть ее издалека, чтобы больше не чувствовать жжения в разбитых коленках.

Вечером она действительно появилась на пороге спальной комнаты. Она прижимала ладошки к глазам, вытирая слезы, которые лились уже несколько дней.

Ника посмотрела на свою кроватку в глубине комнаты, и ее личико озарилось улыбкой, отчего весь мир вокруг тоже стал ярче. Ригель смотрел, как она пробегает вдоль окон и бросается на подушку.

Он видел, как она берет в руки маленькую игрушку-гусеницу, единственную памятную вещь, оставшуюся от родителей. Только в тот момент Ригель понял, как сильно она испачкалась и потрепалась во время драки: швы разошлись, и из них, как белая пена, вылезла ватная набивка.

Ника зажмурилась от счастья и прижала эту тряпичную калеку к груди, как будто это самая дорогая вещь в мире.

Ригель молча наблюдал за тем, как она баюкает свое маленькое сокровище. Он затаился, спрятавшись в дальнем углу сада, и почувствовал, как из его шипов прорастают почки.

* * *

– Ты нормально себя чувствуешь? – произнесла Анна мягким голосом, подойдя к Ригелю.

Сидевший за кухонным столом Ригель лишь кивнул, не поднимая глаз от тарелки. Из-за температуры он уже два дня не ходил в школу.

– Точно? – спросила Анна еще мягче и откинула в сторону прядь волос с его лба. – Ох, Ригель… – вздохнула она, заметив ссадины. – Откуда у тебя эти синяки?

Ригель отвернулся и ничего не сказал. Мне показалось странным, что Анна не настаивала на ответе. Разве его молчание не было подозрительным?

Анна относилась к нам очень хорошо, по-матерински, и от этого мое сердце ликовало, она очаровала меня, однако каждый раз, когда я присутствовала при их разговорах с Ригелем, у меня возникало впечатление, что за их словами кроется что-то, чего я не улавливаю.

– Не нравится мне этот порез у тебя на брови, – сказала Анна. – Похоже, он воспалился. Ты, наверное, его не продезинфицировал, да? А надо бы… Ой, Ника!

Я встрепенулась, когда она меня заметила. И сразу же стало стыдно, что я наблюдала за ними исподтишка, как воришка.

– Ника, в ванной наверху есть дезинфицирующее средство и вата. Не могла бы ты принести?

Я кивнула, избегая взгляда Ригеля. Я не разговаривала с ним второй день и с ужасом ловила себя на том, что слишком часто смотрю на него исподтишка.

Казалось, между нами что-то происходило, и я не могла избавиться от этого ощущения.

Через пару минут я вернулась с перекисью и ватным тампоном и увидела, что Анна приложила к ранке Ригеля салфетку. Предвосхищая ее просьбу, я смочила и протянула тампон. Продолжая изучать порез, Анна отошла на шаг, уступая мне место.

Она хотела, чтобы я промокнула ранку? Нерешительно я подошла к Ригелю. Несколько секунд его взгляд бешено метался по моим рукам, волосам, лицу, плечам, потом с той же молниеносной скоростью отскочил в сторону.

Я случайно задела коленку Ригеля и заметила, как у него на скулах заходили желваки.

– Вот здесь, – указала Анна на ссадину и, чтобы мне было удобнее, чуть наклонила голову Ригеля, обхватив его лицо руками.

Ригелю, казалось, стоило неимоверных усилий стерпеть мое прикосновение. Он не уклонялся, однако я чувствовала, как напряглись его шея и плечи. Если бы не Анна, Ригель не позволил бы мне водить ваткой по лбу.

Что до меня, то и я напряглась, отчасти потому, что боялась сделать Ригелю больно, отчасти потому, что стояла ближе дозволенного. Ригель упрямо смотрел в сторону, положив руки на колени. Костяшки на кулаках, казалось, вот-вот порвут кожу.

Все наши хлопоты вокруг его ссадин раздражали Ригеля, уж я-то знала. Он не терпел заботы о себе. Дети в Склепе, в том числе и я, постоянно жаждали доброго слова, хоть какой-нибудь ласки, но не Ригель, он никогда не выпрашивал у взрослых любовь.

В гостиной зазвонил телефон. Анна резко повернулась на звук, и я тоже вздрогнула.

– Вы продолжайте, я скоро вернусь.

Я бросила на Анну умоляющий взгляд, от которого не было никакого толку, она ушла, оставив меня наедине с Ригелем. Стараясь не выдать смятение, я сосредоточенно смазывала перекисью багровую ссадину, но увидела, как Ригель вцепился в свое колено, как будто еле сдерживался, чтобы не отшвырнуть меня в другой конец кухни.

Мое сердце забилось медленнее. Неужели он физически не выносит меня рядом с собой? Я до такой степени ему противна? Почему?

Мне стало грустно. Я надеялась, что все может измениться, но между нами разверзлась пропасть, которую невозможно заполнить. Бесконечная бездна.

Пусть для меня теперь все иначе, но я не могла пробить стену, которая по-прежнему стояла между нами. Ригель прогонял меня. Душил во мне всякую надежду. Был далеким и неприступным.

Я снова посмотрела на руку Ригеля – его ногти, вонзившиеся в колено, вонзаются и в мою надежду, пытаясь уничтожить ее, заставить меня сдаться, отпустить ситуацию. Наверное, только утратив надежду, я могла смириться с таким положением вещей.

Но тут мое сердце екнуло. Я заметила, что Ригель расслабил плечи. Пальцы на его колене выпрямились и теперь лежали спокойно, будто долго вели невидимую борьбу с кем-то или чем-то и проиграли. Глаза смотрели в сторону уже не с упрямством, а со смирением. В его взгляде была печаль, которая, казалось, приносила ему успокоение.

Измученным, поникшим, обессиленным – вот каким он мне сейчас виделся. Ригель был настолько непохож на себя, что казался другим человеком. Я внутренне содрогнулась при виде этого хрупкого и печального незнакомца. Сердце заколотилось так сильно, что стало больно в груди.

Ригель вздохнул, не размыкая губ, словно не хотел слышать самого себя, и я почувствовала, что разбиваюсь на части. Сколько горечи было в его вздохе… Мне хотелось шепнуть ему, что так не должно быть, что мы могли бы сочинить другую сказку, если б он только захотел.

Я смотрела на Ригеля широко раскрытыми глазами, онемевшими от желания его понять. И как-то вышло, что мой палец сам собой скользнул по его лбу и медленно погладил ему висок. Я не осознавала, что делаю.

Ригель подпрыгнул. Он взглянул мне в глаза и замер, когда увидел, что я смотрю на него, когда понял, что я все это время смотрела на него.

Он вцепился мне в рукав и вскочил, нависнув надо мной всем телом. Я смотрела на него снизу вверх, затаив дыхание, и видела в его распахнутых глазах вспышки неуловимых эмоций. Его теплое дыхание щекотало кожу на моих щеках.

– Ригель… – наконец испуганно выдохнула я.

Сквозь ткань рукава я чувствовала его пальцы. Теперь Ригель смотрел на мои губы. В горле пересохло. Вся моя энергия как будто перетекла в Ригеля, я почувствовала слабость. Вибрирующая тишина разбила этот миг на множество пульсирующих частичек, а мое сердце гулко трепетало, требуя хотя бы одного вдоха.

Потом Ригель отпустил меня, да так неожиданно, что на мгновение я перестала чувствовать пол под ногами. В оглушительной тишине я услышала шаги.

– Это друзья звонили. Хотели узнать, не собираемся ли мы… – Анна не договорила, потому что Ригель прошел мимо нее и вышел из кухни.

– Все в порядке? – спросила она, повернувшись ко мне.

Я не сразу нашла слова для ответа.

Мысли не давали сосредоточиться на домашней работе, роем кружили вокруг Ригеля, словно пчелы. Я трясла головой, пытаясь их отогнать, но они тут же возвращались на свою орбиту.

Отвлек меня мобильный телефон, возвестивший о новом сообщении. Я отложила карандаш и посмотрела, от кого пришла весточка. От Билли.

Новое видео про козочек. Билли меня ими буквально завалила, но каждый раз, когда я открывала очередное видео, я не могла оторваться от экрана. Вчера она прислала мне радостно скачущую ламу, которой я любовалась, наверное, около часа, вместо того чтобы читать учебник.

Я вздохнула с легкой улыбкой. Смотреть такие видео было детской забавой, но они меня успокаивали. Я ценила внимание Билли как сокровище: в моей жизни есть кто-то, кто помнил обо мне, кому не нужен особый повод, чтобы послать мне сообщение, кто доверился мне и принял в круг друзей.

Мобильный вдруг зазвонил. Я уставилась на мигающий экран и помедлила, прежде чем ответить.

– Алло! Привет, Лайонел!

В последние дни мы часто общались – он звонил, подходил ко мне в школе на переменках, но наши встречи вызывали у меня странное, почти тревожное чувство. Мне не хотелось отталкивать Лайонела, но на его лице я всякий раз как будто видела следы драки с Ригелем. Я старалась забыть тот случай, отмахнуться от него и сделать вид, что вообще ничего не было…

С тех пор как я стала увиливать от встреч, Лайонел принялся писать мне более настойчиво. Помню, спросил, пытался ли Ригель оправдаться, осыпая его оскорблениями и лживыми обвинениями. Я сказала «нет», и Лайонел успокоился.

– Посмотри в окно!

Я глянула и с удивлением обнаружила его за нашим заборчиком. Лайонел помахал мне, и я робко помахала в ответ.

– Проходил мимо, – объяснил он с улыбкой. – Не хочешь выйти? Мы можем погулять.

– Я бы с радостью, но надо позаниматься…

– Да ладно тебе, смотри, как сегодня солнечно, – возразил он тихо. – И в такой прекрасный день ты хочешь сидеть дома?

– В пятницу контрольная по физике…

– Сделаем один круг по кварталу, и все. Давай, выходи!

– Лайонел, я бы с удовольствием, – сказала я, держа телефон обеими руками, – но мне действительно надо готовиться…

– Так и мне надо… Ну ладно, если ты и правда не хочешь…

– Не то чтобы я не хотела… – быстро сказала я.

– Тогда в чем проблема?

Я наблюдала за ним из окна, задаваясь вопросом, всегда ли он был таким настойчивым? Может, просто это я стала неуловимее.

– Ладно, – наконец сдалась я.

В конце концов, только один круг, верно?

– Буду через минуту. Только надену кроссовки.

Лайонел улыбнулся. Я схватила куртку и обулась. Потом посмотрела на себя в зеркало, чтобы убедиться, что покраснения на шее не видно за волосами. Этот знак все еще был там и пока не собирался исчезать. От мысли, что его оставили губы Ригеля, по телу пробежала нервная дрожь. Для пущей уверенности я повязала шейный платок бутылочно-зеленого цвета, спустилась вниз, предупредила Анну, что ухожу погулять, но перед этим зашла на кухню.

– Привет! – поприветствовала я Лайонела у калитки. Я остановилась перед ним, заправив волосы за ухо, затем протянула руку. – Держи!

Лайонел сначала удивленно посмотрел на палочку фруктового льда, которую я ему протягивала, потом – на меня.

– Внутри – крокодил.

На его лице появилась победоносная улыбка.

День выдался действительно прекрасный. Мы шли по улице, фруктовый грызли лед, Лайонел рассказывал о новой машине, которую купил его отец. Лайонел от нее не был в восторге, хотя, насколько я поняла, модель очень дорогая.

Я не сразу поняла, что обсаженная деревьями аллея больше не идет вдоль дороги.

– Погоди-ка! – Я растерянно огляделась. – Кажется, мы зашли слишком далеко. Не узнаю район.

Лайонел как будто меня не услышал.

– Слушай, мы же договорились сделать круг по кварталу, – сказала я и остановилась. Лайонел что-то говорил и шел дальше, пока не увидел, что меня нет рядом.

– Ты чего? – спросил он, обернувшись. – Не волнуйся, я хорошо знаю этот район, – добавил он спокойно, – пойдем.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Ну что не так?

– То, что наша прогулка перестает быть короткой.

– Мы просто немного увеличили круг, – ответил Лайонел, когда я медленно подошла к нему. Он посмотрел мне в глаза, затем опустил голову и пнул камешек. – Вообще-то, я живу тут рядом, в пяти минутах. – Он взглянул на меня, потом снова принялся рассматривать свои кеды. – Может, раз уж мы сюда забрели, заглянешь в гости?

Судя по всему, Лайонел сильно смутился, и я решила смягчить тон. Он просто хотел показать мне, где живет. Наверное, сейчас он испытывал то же чувство гордости за свой дом, как и я тогда, когда спонтанно пригласила к себе Мики. Я улыбнулась и сказала:

– Хорошая идея.

Лайонел обрадовался. Он посмотрел на меня веселыми глазами и почесал нос.

Его дом показался мне очень ухоженным. Ворота автоматического гаража сверкали на солнце, идеально подогнанные булыжники устилали всю площадку перед домом и тянулись до заднего двора, где виднелась баскетбольная стойка и на траве стояла огненно-красная газонокосилка.

Передний двор обрамляли аккуратные ряды прекрасных фиалок, и мне невольно вспомнились растрепанные гардении, привольно росшие у нашего штакетника.

Войдя в дом, я оказалась в просторном и чистом холле с мраморным полом. На окнах висели белые шторы, и ни один звук не нарушал здешнюю тишину. Красивый дом!

Лайонел бросил куртку на кресло и, казалось, удивился, когда я тщательно вытерла кроссовки об коврик у двери перед тем, как ступить на блестящий пол.

– Хочу пить. Не волнуйся, в это время дома никого нет.

Лайонел скрылся за дверью, я последовала за ним и обнаружила, что там кухня. Лайонел стоял у холодильника с бутылкой воды и стаканом, из которого он пил большими глотками. Он уже собирался поставить бутылку обратно в холодильник, но заметил, что я на него смотрю, и часто заморгал.

– Ой, да! Хочешь воды?

Я заправила прядь за ухо, радуясь вопросу.

– Да, спасибо.

Он с улыбкой протянул мне второй стакан, и через пару секунд в нем не осталось ни капли, уж очень вкусной была эта прохладная вода. Я выпила бы еще, но Лайонел уже убрал бутылку.

Лайонел провел меня по дому. Я обратила внимание на многочисленные фотографии в рамках, расставленные тут и там на столах, комодах и полках. Почти на всех – Лайонел в разном возрасте, в руках он держал мороженое или машинку.

– Выиграл его в прошлом месяце, – гордо сказал он, показывая мне кубок с последнего теннисного турнира.

Я его похвалила, и ему, похоже, это польстило. Он показал мне свои медали, и, чем больше я восхищалась трофеями Лайонела, тем довольнее он казался.

– Есть еще кое-что, что я хотел бы тебе показать. – Лайонел одарил меня хитрой улыбкой. – Это сюрприз. Пойдем.

Мы прошли через красивую гостиную, а потом он остановился перед закрытой дверью и повернулся, встретив мой любопытный взгляд.

– Закрой глаза, – сказал он, лукаво улыбаясь.

– Что это за комната? – спросила я, глядя на красивую дверь из красного дерева.

– Папин кабинет. Ну же, закрой глаза! – засмеялся он.

Игра Лайонела меня забавляла, и я послушалась. Щелкнула дверная ручка – это он открыл дверь. Взяв за плечи, Лайонел повел меня вперед. Мы дошли, наверное, до середины кабинета и остановились. Перед тем как убрать руки с моих плеч, Лайонел сжал их сильнее, как будто хотел подчеркнуть важность момента.

– Хорошо… Теперь открывай.

Я увидела перед собой красивую комнату и сразу окаменела: одна из стен была увешана рамками разных форм и размеров, а там, за стеклом, – бесчисленное количество насекомых. Блестящие скарабеи, золотистые бронзовки, куколки бабочек, пчелы, разноцветные стрекозы, богомолы, даже коллекция раковин улиток….

Я смотрела на рамки и ощущала, будто меня тоже засушили.

– Тебе хорошо видно? Не стесняйся, подойди и посмотри поближе! – в голосе Лайонела звучала гордость за коллекцию отца.

Он подвел меня к рамке с бабочками. Я смотрела остекленевшими глазами на неподвижные, пронзенные иглами тельца. Лайонел указал на экземпляр внизу:

– Прочитай, что здесь написано!

«Nica Flavilla» – гласила надпись из витиеватых букв рядом с мелкой ярко-оранжевой бабочкой.

– Ника Флавилла! Ее зовут так же, как тебя! – Лайонел улыбнулся во весь рот, как будто только что сообщил мне нечто невероятное и я должна быть польщена оказанным доверием.

Кровь отхлынула у меня от лица. Все, что я видела, это распростертые крылья и пронзенные брюшки. Но Лайонел неправильно истолковал мое молчание.

– С ума сойти, скажи? Отец любит собирать всякое-разное, но этой коллекцией он особенно гордится. Сам засушил, представляешь, своими руками, когда был… Ой, Ника, ты чего побледнела?

Я схватилась за край стола и сжала губы. Кажется, меня в любую секунду могло стошнить фруктовым льдом на мраморный пол.

– Тебе плохо? Что с тобой? – встревоженно спросил Лайонел, и я снова сглотнула, чувствуя бурление в животе.

– Подожди здесь, ладно? Я сбегаю за водой. Сейчас вернусь!

Он вышел из кабинета, а я, чтобы успокоиться, стала глубоко дышать. Удивление сыграло со мной злую шутку. Я знаю, что чувствительна к некоторым вещам, но такой реакции от себя я не ожидала. Лайонел вернулся с бутылкой воды, но тут понял, что забыл принести стакан.

– Подожди! – сказал он и снова вышел.

Я закрыла глаза, задержав выдох. Комната перестала вращаться. Лайонел вернулся со стаканом, и я его поблагодарила.

– Тебе лучше? – спросил он, когда я залпом выпила стакан холодной воды. Пришлось кивнуть, чтобы он не волновался.

– Голова закружилась, но теперь я в порядке.

– Это на тебя так мой сюрприз подействовал, – весело улыбнулся он. – Не ожидала такое увидеть, да?

Я натянуто улыбнулась и, чтобы сменить тему, спросила, кем работает его отец. Нотариусом, ответил Лайонел, и мы немного поболтали о его родителях.

– Уже поздно, – сказала я в какой-то момент, посмотрев в окно. Я вспомнила, что мне еще нужно сделать кучу уроков. Мы вышли из кабинета, и Лайонел настоял на том, чтобы проводить меня домой.

– Если вдруг тебе нужно в ванную, то она там!

Идя по коридору, я заметила приоткрытую дверь и невольно замедлила шаг. Лайонел проследил за моим взглядом и улыбнулся.

– Моя мама хранит здесь свои вещи, – объяснил он и толкнул дверь, открывая полностью. Перед моими глазами возникли длинные палочки, оплетенные блестящими лентами.

– Мама – тренер по художественной гимнастике, – услышала я слова Лайонела, когда вошла в комнату, восторженно оглядываясь вокруг. Большое зеркало занимало всю стену, рядом в коробке лежали кегли, но очень тонкие.

– Это булавы, – просветил меня Лайонел. – В молодости мама выиграла много медалей… Она была хорошей гимнасткой, теперь тренирует других.

Восхищенно я рассматривала фотографии на стенах: сколько в них красок и изящества! Мама Лайонела похожа на разноцветного лебедя, она излучала мягкое, чарующее обаяние.

– Как это здорово! – сказала я и повернулась к Лайонелу. Наверное, мои глаза в этот момент сверкали от восторга. А в его глазах я увидела тот же блеск, что и на фотографиях, где он победно держал над головой призовые кубки.

Лайонел взял палочку, и тут же в воздухе зазмеилась длинная лента, сверкая розовыми искорками. Я с восхищением следила за этой извивающейся полосой и смеялась, когда Лайонел закрутил ее вокруг меня, делал спирали над моей головой. Я несколько раз обернулась вокруг себя, пытаясь поймать ленту глазами, а Лайонел улыбался сквозь эту шелковую феерию. Затем, в какой-то момент, лента начала кружиться вокруг меня. И когда она обвилась вокруг моего тела, я перестала улыбаться.

– Лайонел! – вырвалось у меня.

Лента сковала руки, и меня охватил ужас. Я начала задыхаться. По телу пробежала судорога, сердце панически забилось, мой страх взорвался громким криком. Палочка ленты повисла на мне и свободным концом стукнулась об пол.

Я попятилась под изумленным взглядом Лайонела. Начала срывать с себя ленту, задыхаясь так отчаянно, что не могла дышать. Кровь ударила мне в виски, в голове пронеслись ночные кошмары, отчетливые черные кадры, перемежающиеся с реальностью, воспоминаниями о закрытой двери и облупившемся потолке.

– Ника?!

Я обхватила себя руками.

– Я… – выдохнула, потрясенная. – Извини… я… я…

Слезы беспомощности щипали уголки глаз. Мне захотелось куда-нибудь спрятаться, забиться в щель, скрыться от мира, чтобы меня такую никто не видел. От взгляда Лайонела мне стало совсем нехорошо. Я запаниковала и снова стала ребенком.

Меня никто не должен видеть.

Хотелось исчезнуть, стать невидимой. Хотелось содрать с себя кожу, чтобы отвлечь от себя его внимание.

«Знаешь, что будет, если ты кому-нибудь об этом расскажешь?»

Хотелось закричать, но у меня перехватило горло. Я выбежала из комнаты, заскочила в ванную и заперлась в ней. Накатила тошнота. Я бросилась к крану, включила воду и подставила запястья под холодную струю.

Лайонел настойчиво стучал в дверь и просил меня открыть.

Некоторые шрамы никогда не перестают кровоточить. Бывают дни, когда они трескаются и пластырей недостаточно, чтобы закрыть рану. Становилось ясно, что я такая же наивная, инфантильная и хрупкая, какой была раньше. Я – маленькая девочка в теле девушки. Я смотрела на мир глазами, полными надежды, потому что не могла признаться себе, что разочаровалась в жизни. Мне хотелось быть нормальной, но что толку от этого желания? Я другая, отличаюсь от остальных.

Домой я вернулась поздно. Закат просачивался сквозь деревья и устилал черными тенями тротуар. Лайонел проводил меня до нашего почтового ящика. Мы молчали всю дорогу.

Пробыв в ванной не знаю сколько времени, я наконец вышла и сто раз извинилась за то, что произошло. Я всячески пыталась сгладить впечатление от произошедшего, раз не могла стереть этот неприятный эпизод из памяти Лайонела. Объяснила, что испугалась, ничего страшного не случилось и волноваться не о чем. Это звучало, конечно, смешно, но я надеялась, что он мне поверил. Лайонел расстроился, думая, что сделал что-то не так, но я его в этом разубедила. Я избегала смотреть ему в глаза, и он не стал больше ничего говорить.

– Спасибо, что проводил, – пробормотала я перед домом. Не хватало духу посмотреть ему в лицо.

– Не за что, – только и сказал Лайонел, но по его голосу я поняла, как сильно он расстроен.

Тогда я нашла в себе силы глянуть на него. Мягко ему улыбнулась, и Лайонел попытался сделать то же самое, но от смущения перевел взгляд на дом Миллиганов. Его глаза задержались на чем-то. Потом я сказала:

– Тогда до встречи.

Лайонел вдруг взял меня за руку. Прежде чем я успела среагировать, он наклонился, и его губы коснулись моей щеки.

Я моргнула и увидела, как уголок его рта приподнялся в улыбке.

– Увидимся, Ника.

Я приложила руку к щеке и ошеломленно смотрела, как он уходит, а затем вошла в дом.

Внутри стояла тишина. Я повесила куртку на вешалку, прошла через прихожую, чтобы подняться наверх, но остановилась, когда почувствовала чье-то присутствие. Я тихонько подошла к гостиной, залитой закатными лучами, и увидела Ригеля, который молча сидел за фортепиано. Его ладонь спокойно лежала на клавишах. Через мгновение он поднял голову, обвел глазами комнату и остановился на мне.

Сердце дрогнуло. Ригель смотрел на меня как-то по-особенному. Его взгляд обдавал меня холодом и жаром одновременно – печальный взгляд и очень пронзительный. Он меня потряс.

Ригель встал. Однако прежде чем он успел уйти, я услышала свой шепот:

– Что у вас произошло с Лайонелом? – Все-таки смирение с ситуацией – это не про меня. Я шагнула Ригелю наперерез, преграждая путь. – Из-за чего вы подрались?

– Пусть он тебе расскажет, – сказал Ригель таким ядовитым тоном, что я вздрогнула, – хотя он уже все тебе рассказал, не так ли?

– Я хочу услышать это от тебя, – сказала я более миролюбиво.

Ригель приблизил ко мне красивое лицо, и злая улыбка скривила его губы. Но печальный взгляд не изменился.

– Почему? Хочешь в подробностях узнать, как я расквасил ему рожу? – спросил он с такой злостью, что я удивилась.

И тут я вспомнила, что окно гостиной выходит на передний двор. Он нас видел?

Ригель шагнул в сторону, чтобы меня обойти. Нет, подумала я, сначала надо разобраться. В порыве храбрости я тоже шагнула в сторону и снова преградила ему путь. Когда я подняла голову, по моему телу пробежала дрожь: надо мной возвышался Ригель с горящими в закатных лучах волосами, и я тут же пожалела о своем безрассудном поступке. Он пристально посмотрел на меня и странно хриплым голосом прошипел:

– Пропусти.

– Ответь мне, – умоляющим тоном сказала я, – пожалуйста.

– Пропусти меня, Ника, – сухо отчеканил он.

Я подняла руку. Не знаю, почему я постоянно искала контакт с этим миром, но когда речь шла о нем, я больше не могла сдерживаться. После той ночи, когда я проявила заботу о Ригеле, я больше не боялась переступить запретную черту, наоборот, я хотела ее стереть.

Он заметил мой жест и отклонился, не позволив к себе прикоснуться, отошел, устремив на меня холодный, но и жгучий взгляд. Его дыхание участилось. Ригеля все во мне раздражало, даже такой невинный жест.

Но он ведь позволял Анне прикасаться к нему, а Норман часто хлопал его по плечу. И с Лайонелом они мутузили друг друга явно не на расстоянии. Ригель не выносил только моих прикосновений.

– Тебя так сильно беспокоит, что я могу до тебя дотронуться? – Мои руки дрожали, сердце вдруг защемило. – Как думаешь, кто о тебе заботился, когда ты лежал в лихорадке?

– Я тебя об этом не просил, – сухо отрезал он.

Возможно, своим вопросом я загнала его в угол и он защищался, но его слова звучали обидно. Я вспомнила, как тащила его на себе по лестнице, как прикладывала ко лбу компресс и сидела рядом. И все это для него – навязанная услуга?

Ригель сжал кулак и стиснул зубы. Затем прошел мимо меня так быстро, как будто ему не терпелось уйти. Меня так сильно трясло, что я сама себя не узнавала.

– Я не должна к тебе прикасаться, но к тебе то же самое не относится, верно? – Я подняла на него яростный взгляд и стянула с шеи платок, сердце кипело, как вулкан. – Это ничего не значит, верно?

Ригель уставился на красное пятнышко у меня на шее, и я поджала губы.

– Это сделал ты, – выпалила я, – когда у тебя была температура. Ты даже ничего не помнишь.

Произошло то, чего я никогда раньше не видела: в глазах Ригеля мелькнула искра недоумения, из них исчезла самоуверенность. Красивая маска дрогнула. Взгляд стал холодным, и по его лицу пробежала тень страха. Однако смятение длилось так недолго, что я подумала, что ошиблась. Его глаза снова стали прежними, вернулась деланая улыбка, на этот раз очень жесткая, без малейшего намека на ранимость или хрупкость. Я сразу поняла: Ригель собирается меня укусить.

– Значит, я точно был не в себе. – Он усмехнулся, оглядывая меня с ног до головы саркастическим взглядом, а затем цокнул языком. – Ты правда думаешь, что я хотел это сделать с тобой? Мне наверняка снился приятный сон, когда ты меня разбудила. В следующий раз, Ника, не буди меня.

Ригель улыбнулся как дьявол-искуситель и бросил на меня презрительный взгляд. Он привык издеваться и таким образом обозначать границу между собой и мной. Потом он отвернулся, чтобы наконец уйти, и уж точно не ожидал услышать слова, которые сами собой вырвались у меня:

– Мне кажется, твоя злоба – это защита. Как будто кто-то когда-то сильно тебя обидел, и теперь ты так защищаешься.

Ригель замер. Мои слова его ошеломили.

Я больше не верила его маске. Чем дольше Ригель ее носил, тем яснее я понимала, зачем она ему: он не хотел показывать свои истинные чувства и мысли.

Язвительный, саркастичный, сложный и непредсказуемый, он никому не доверял. Но дело было не только в этом.

Возможно, однажды я пойму, как устроен замысловатый механизм движения его души, и я смогу разгадать тайну, которая стоит за его словами и поступками.

Однако в одном я была абсолютно уверена: Творец Слез или нет, кем бы ни был Ригель, никто не заставлял так трепетать мое сердце, как он.

Глава 17. Соус

Не таких, как все, узнаешь сразу.

У них целые миры там, где у других глаза.

Мы собирались принимать гостей: на обед из другого города к нам приезжали давние друзья Нормана и Анны.

Когда я об этом узнала, то усилием воли отогнала неприятные мысли и решила во что бы то ни стало произвести на гостей хорошее впечатление.

Я разгладила руками платье, которое было на мне: простое, белого цвета, с коротким рукавом и со сборками на груди. Я посмотрела на свое отражение в зеркале в коридоре и почувствовала, как заныло в животе от непонятного волнения. Я не привыкла видеть себя такой – наряженной, причесанной и чистенькой, как куколка. Если бы не пластыри на пальцах и не перламутровые глаза, я себя не узнала бы.

Пряди распущенных волос прикрывали шею. След за несколько дней уже побледнел, но лучше не рисковать.

– Ох, ну и жарко сегодня! – послышался женский голос в прихожей. – У вас здесь ни облачка, ни ветерка!

Приехали Оттеры. Говорившая женщина была одета в красивое кобальтово-синее пальто. Анна сказала мне, что ее подруга – портниха. Они радостно расцеловались.

– Мы поставили машину на подъездной дорожке, не страшно? Джордж переставит, если она мешает.

– Все в порядке, не волнуйся. – Анна взяла из рук подруги шляпу.

Они пошли через прихожую рука об руку, и миссис Оттер коснулась запястья подруги.

– Анна, как дела? – спросила она вкрадчиво.

Анна нежно сжала ее ладонь, и я поняла, что она смотрит на меня. Миссис Оттер пока меня не заметила. Когда они наконец остановились передо мной, Анна с улыбкой произнесла:

– Далма, это Ника.

Сдерживая волнение, я улыбнулась и сказала:

– Добрый день!

Миссис Оттер не ответила. Стояла, приоткрыв рот, в замешательстве. Затем она часто заморгала и повернулась к Анне.

– Я не… – казалось, она не может подобрать слова, – как…

Растерявшись, я тоже посмотрела на Анну, но в следующий момент миссис Оттер посмотрела на меня с новым изумлением. Казалось, она только сейчас поняла, кто я такая. Рука Анны все еще лежала на ее руке.

– Извините меня, – сказала она торопливо, – для меня это такая неожиданность. – Ее губы дрогнули в застенчивой и слегка недоверчивой улыбке. – Привет, – прошептала она сердечно.

Не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так меня приветствовал. Казалось, она погладила меня по щеке, не прикоснувшись. Как приятно чувствовать на себе такой ласковый взгляд!

Я обрадовалась и решила, что своим белым платьем произвела на гостью хорошее впечатление.

– Джордж, – позвала миссис Оттер, махнув рукой, – иди сюда!

Ее муж поздравлял Нормана с участием в конференции, и, когда Анна нас познакомила, его удивление было не меньшим, чем у жены.

– Ого! – вырвалось у него, и Анна с Норманом рассмеялись.

– Вот такой сюрприз, – застенчиво сказал Норман, когда мистер Оттер пожал мне руку.

– Здравствуйте, мисс!

Я взяла их одежду, чтобы повесить на вешалку, чем вызвала очередные одобрительные возгласы. Далма сжала руку Анны и повернулась к ней.

– И как давно?

– На самом деле не очень давно, – ответила она. – Помнишь, когда мы разговаривали предпоследний раз? Они приехали на той же неделе.

– Они?

– Да. Ника не единственная, детей двое. Норман, дорогой, где…

– Все еще переодевается, – быстро ответил он.

Наши гости обменялись нерешительными взглядами, но ничего не сказали.

– Кстати, а где Асия? – спросила Анна.

Я нахмурилась. Асия? Входная дверь снова открылась. Я удивленно моргнула, когда увидела, что кто-то входит в дом. В дверном проеме появилась стройная девушка, в одной руке она сжимала мобильный телефон, в другой – сумочку.

– Извините, мне звонили! – воскликнула она, вытерла ноги об коврик, положила ключи от машины в миску на комоде и улыбнулась. – Привет!

Анна вышла ей навстречу с широко распростертыми объятиями и с такой лучезарной улыбкой, что у меня кольнуло сердце.

– Асия, дорогая!

Они крепко обнялись. Я заметила, что девушка очень высокая, ее одежда казалась сшитой на заказ. Наверное, она на несколько лет старше нас с Ригелем.

– Анна, хорошо выглядишь! Как дела? Норман, привет!

Она обняла и его, да-да, нашего Нормана, который всегда ограничивался похлопыванием по спине, и даже поцеловала его в щеку. Теперь все улыбки были направлены на нее. От их взаимных приветствий, казалось, исходило какое-то незнакомое неуловимое тепло. Анна не говорила, что у Оттеров есть дочь…

– Проходи, – сказала она, пока девушка искала кого-то глазами.

– А где Клаус? Этому старому разбойнику лучше первому подойти и поздороваться.

– Асия, это Ника.

Ее веки на мгновение дрогнули, затем она опустила глаза и увидела меня. Я помахала ей:

– Привет! Приятно познакомиться.

Я на секунду зажмурилась, счастливая и улыбающаяся под ласковым взглядом Анны. Посмотрела на девушку в ожидании, что она ответит улыбкой, но Асия как будто застыла. Она даже не моргнула. Ее глаза оставались неподвижными, и мне стало как-то не по себе. Я почувствовала себя бабочкой, пронзенной булавкой энтомолога.

Асия повернулась к Анне и посмотрела на нее так, как могла бы посмотреть на мать дочь, недовольная родительницей: в ее взгляде читалось недоумение.

– Я не понимаю, – просто сказала она.

Казалось, Асия надеялась, что сейчас ситуация разъяснится и она вздохнет с облегчением.

– Ника живет здесь с нами, – объяснила Анна тихим голосом. – У нас сейчас предусыновительный период.

Я улыбнулась и подошла к Асии.

– Давай я повешу твою куртку?

И снова она, казалось, меня не услышала. Ее глаза были прикованы к Анне, которая будто на мгновение остановила мир и теперь держала на нем руку с раздражающим Асию спокойствием.

– Я, – пробормотала она, – все-таки ничего не понимаю.

– Ника станет частью нашей семьи. Мы в процессе удочерения.

– Вы хотите…

– Асия, – пробормотала миссис Оттер, но продолжала смотреть на Анну, при этом в ее взгляде промелькнула тревога.

– Я не… понимаю, – снова прошептала Асия, хотя объяснение Анны звучало довольно ясно. Девушку, скорее всего, смущал спокойный взгляд Анны, направленный на меня, это она и «не понимала».

Внезапно я почувствовала себя не в своей тарелке, как будто я виновата в том, что живу в стенах этого дома.

– Мы с Норманом чувствовали себя одиноко, – сказала Анна. – А Клаус… Ну, знаешь, он никогда не был слишком общительным. А нам хочется просыпаться по утрам и слышать еще чей-то голос, кроме нашего собственного.

Анна и Асия обменялись взглядами, и у меня сложилось впечатление, что они так разговаривают.

– Просим любить нас всех и жаловать, – весело сказал Норман, чтобы разрядить обстановку.

Анна ушла проверить жаркое в печке, и Асия с растерянным видом последовала за ней. Я шагнула к ней с улыбой и сказала:

– Если хочешь, я повешу твою куртку…

– Я знаю, где вешалка, – резко перебила она и сама пристроила одежду на крючок.

Я нервно сжала подол платья, снова почувствовав себя здесь лишней.

Анна объявила, что обед почти готов. Ко мне подошла Далма и мягким голосом спросила:

– Ника, я даже не спросила, сколько тебе лет.

– Семнадцать, – ответил я.

– А другая девушка? Ей столько же?

– Есть еще одна девушка? – насмешливым тоном спросила Асия.

– О нет, – ответила Анна.

Эти два слога повергли гостей в некоторый ступор. Они непонимающе уставились на нее, и я не могла понять, что только что произошло.

– На самом деле…

– Извините за задержку.

Все повернулись на голос. На пороге гостиной стоял Ригель в светлой рубашке, которая очень ему шла и на которой, я уверена, настояла Анна. Прядь волос закрывала ссадину на брови, придавая его лицу загадочность.

Ригель обвел гостей чарующим взглядом. Те смотрели на него замерев. Известно, какое впечатление Ригель производил при первой встрече, но их реакция показалась мне необычной. Крайнее потрясение и удивление – вот что выражали их лица.

Губы Ригеля сложились в такую приветливую улыбку, что в груди у меня все сжалось, хотя он даже не смотрел на меня.

– Добрый день! Меня зовут Ригель Уайльд. Приятно с вами познакомиться, миссис и мистер Оттер.

Он пожал им руки, спросил, хорошо ли они доехали. Я видела, как эти взрослые люди размягчаются, словно глина, в его руках. Асия окаменела. Она смотрела на него так пристально, что я даже заволновалась.

– Привет, – сказал ей Ригель безупречно вежливым тоном.

Последовала молчаливая пауза. Я крепче сжала подол платья.

– Ну, – нарушил тишину Норман, – сядем обедать?

Я устроилась за столом слева от Нормана и почувствовала на себе прожигающий взгляд Асии. Может, я заняла ее место? Нет, она села рядом с Анной и начала с ней оживленно болтать.

Слыша, как они смеются, я подумала, что для Анны она не только дочь друзей, но кто-то гораздо больший. Асия была красивой, утонченной, училась в университете. Похоже, им было о чем поговорить. Казалось, эта девушка знает и понимает Анну лучше, чем кто-либо.

Я отвела от них взгляд и посмотрела через стол.

Ригель сел подальше от меня. Когда мы рассаживались, он скользнул взглядом по пустому стулу рядом со мной, но выбрал место по другую сторону стола. Кроме того, он ни разу не взглянул на меня за все это время.

Он игнорировал меня? Тем лучше. От одной мысли, что он рядом, в животе делалось как-то неспокойно. Я пообещала себе тоже не смотреть на него, потому что уже вдоволь нагляделась во время нашего последнего столкновения.

– Ника, будешь мясо? – Норман протянул мне противень.

Я положила себе на тарелку кусочек, и он улыбнулся.

– Не забудь добавить соус, – сказал он мягко, а затем повернулся к миссис Оттер.

Я поискала глазами соусник и нашла его на другой стороне стола, рядом с Ригелем. Случайно переведя взгляд на Асию, я заметила, что она пристально разглядывает Ригеля: его руки, волосы, идеальный профиль, то, как он подносит вилку ко рту. Почему она так смотрела на него? Ригель улыбнулся миссис Оттер, и я быстро отвела глаза.

Я не должна на него смотреть.

Все бы ничего, но соус! Мы с Анной его вместе приготовили, я имела право попробовать его, разве нет?

Я украдкой взглянула на соусницу и снова огорчилась: ее взял Ригель. Густая смесь пролилась с ложки в его тарелку, потом он вернул соусник на место. Поняв, что испачкал в соусе большой палец, он его облизал. Ригель поднял на меня глаза, сразу ставшие жесткими, потому что он понял, что я на него смотрю.

– Ника, ты хорошо себя чувствуешь?

Я вздрогнула, повернувшись к миссис Оттер.

– Дорогая, ты вся красная!

Я уткнулась в тарелку, перед глазами все задрожало.

– Перчинка, – просипела я, сглотнув, – не в то горло попала.

Я чувствовала, как взгляд Ригеля пронзает пространство над столом. По телу волнами разливалось странное тепло. Я пыталась не обращать на это внимания, решив сосредоточиться на еде, только на еде.

– О, Ника, ты так и не добавила соус? – услышала я голос Нормана.

– Нет, – ответила я как можно спокойнее.

Норман смущенно моргнул, и я поняла, что мой короткий ответ прозвучал невежливо. Щеки запылали от стыда, и я поспешила добавить:

– Не хочется. Я предпочитаю так, спасибо.

– Без соуса?

– Да.

– Ты уверена?

– Да.

– Ты себя многого лишаешь. Ну-ка, передайте нам сюда соус!

– Он мне не нравится! – выпалила я хриплым голосом.

Фраза прозвучала очень резко, иначе Анна не посмотрела бы на меня таким растерянным взглядом.

– То есть он мне нравится, – проблеяла я себе под нос, наклонившись вперед и нервно сжав в руках вилку с ножом. – Я люблю такой соус, он очень вкусный! Лучше соуса не бывает. Он такой ароматный и… и… насыщенный! Просто… ну я уже столько его съела, пока мы готовили, что…

– Итак, Ригель! – вдруг воскликнул мистер Оттер, и я подпрыгнула, как будто меня ударило током.

Я поспешила вынуть из пюре упавшую туда прядь волос. От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

Асия, сидевшая напротив, смотрела на меня внимательно и, как мне показалось, осуждающе.

– У тебя действительно необычное имя, – продолжал мистер Остер. – Если не ошибаюсь, есть созвездие, которое так же называется, Есть, да?

Я замерла, а Ригель посмотрел куда-то на стол, улыбнулся, но мыслями, кажется, был где-то далеко.

– Так называется не созвездие, а звезда, – наконец спокойно ответил он, – самая яркая в созвездии Ориона.

Оттерам явно понравился ответ.

– Очаровательно! Юноша со звездным именем. Тот, кто дал его тебе, сделал нетривиальный выбор!

Улыбка Ригеля засияла загадочным светом.

– Да уж, – саркастическим тоном отозвался Ригель, – этот человек сделал так, чтобы я никогда не забывал о своем инопланетном происхождении.

Этот ответ ударил меня прямо в грудь.

– О… – пробормотал мистер Оттер. – Ну…

– Совсем не поэтому, – неожиданно для самой себя сказала я и сразу прикусила язык, но, увы, слишком поздно: все повернулись ко мне.

– Тот человек выбрал это имя, потому что тебе было около недели, когда тебя нашли. Семь дней. А Ригель – седьмая по яркости звезда на небе. В тот вечер она сияла ярче, чем обычно.

После моих слов в гостиной повисла тишина, которая в следующую секунду взорвалась восхищенными возгласами. Все снова заговорили, и Анна не без гордости в голосе сообщила Далме, что в приюте мы с Ригелем были «очень близки».

Я украдкой взглянула на Ригеля. Он сидел неподвижно, чуть наклонившись вперед. Его глаза медленно скользили по столу, а потом поднялись на меня. Я заметила в них что-то похожее на удивление.

– Красивая история, я ее не знала, – улыбнулась Анна. – Миссис Фридж ничего подобного нам не рассказывала.

Я отвела от Ригеля взгляд, и снова кто-то потянул меня за язык, потому что я выдала:

– В то время миссис Фридж еще не работала, была другая кураторша.

– Правда? – переспросила Анна с удивлением. – А я и этого не знала.

– Теперь понятно, – улыбнулась Далма, – почему этот юноша сразу привлекает к себе внимание.

Анна сжала руку Нормана, и в воздухе вдруг что-то изменилось. Казалось, все это почувствовали. В ее жесте было нечто большее, чем простая нежность.

Анна слегка улыбнулась.

– Ригель, не сыграешь нам? Пожалуйста…

В гостиной опять стало очень тихо. В тишине Ригель положил салфетку на стол и поднялся под взглядами гостей. С каждым его шагом к инструменту в их глазах, казалось, ярче светилась надежда на какое-то чудо.

Звуки музыки разнеслись по дому. Супруги Оттеры замерли на своих стульях, Асия сжала в пальцах салфетку, но все эти мелочи уже не имели значения. Он играл, и мира вокруг как будто больше не существовало.

Холодная капля скатилась мне на бедро. Я прижала колени к груди, шевеля пальцами ног в мокрой траве. По мне барабанил дождь.

– Кто знает, может, я ему нравлюсь, – пробормотала я, как неуверенная маленькая девочка, которая, сидя в поле под дождем, пальчиками ног пытается сорвать травинку. – Хотя у меня это плохо получается – кому-то нравиться. Вечно я делаю что-то не так.

Я посмотрела вверх и задумчиво вздохнула, наблюдая, как надо мной плачет небо.

– В любом случае я не могу его об этом спросить, понимаешь?

Маленький мышонок рядом продолжал чистить мокрую от дождя шерстку, не обращая на меня внимания. Я вытащила его из сетчатого забора, в котором он застрял. Высвободив его, я увидела, что он повредил лапку, поэтому я при помощи зубочистки смазала его ранку медом. Мед – хорошее средство против воспаления.

Я сидела в траве вместе с ним и незаметно для себя погрузилась в свой странный маленький мир: начала разговаривать с мышонком так, как будто он меня слушал и понимал. Я не знала другого способа высказать переживания. Именно так я уходила от реальности, где мне было неуютно. Кто-то, посмотрев на меня со стороны, подумал бы, что я чокнутая. Пусть так, но для меня это единственный способ не чувствовать себя одиноко.

Прохладная капля упала на щеку. Я поморщила нос и улыбнулась. Мне нравилось мокнуть под дождем. Он дарил мне чувство свободы, и им пахла моя кожа.

– Мне пора идти… Они вот-вот вернутся, – сказала я, вставая. Мокрое платье прилипло к ногам.

Анна с Норманом больше часа назад ушли прогуляться с гостями.

– Будь осторожен, ладно?

Я посмотрела на маленькое существо у ног. Мышонок был таким маленьким, трогательным и неуклюжим. Непонятно, как можно его бояться. Круглые ушки и заостренная мордочка вызывали у меня умиление, которое мало кто разделял.

Вернувшись домой, я заметила, что цветные пластыри на пальцах побурели от влаги и к тому же перепачканы медом. Я зашла в свою комнату, где аккуратно поменяла их один за другим – желтый, красный, синий, зеленый. Потом пошла в ванную, чтобы обсушиться полотенцем, и вдруг услышала, как кто-то говорит шепотом:

– И что ты обо всем об этом думаешь?

Я остановилась. В коридоре никого не было, шепот доносился с лестницы.

– Не вмешивайся, – услышала я ответ, – лучше держи свое мнение при себе.

– Я не могу молчать, – обиженно прошипел другой голос.

Я узнала его, он принадлежал Асии.

– Я не могу это принять. Они… Как они все это выдерживают?

– Это их выбор, – сказала женщина, судя по голосу, миссис Оттер. – Это их выбор, Асия.

– Но ты же видела! Ты ведь тоже видела, что сделал этот парень!

Ригель?

– И что в этом такого?

– Что такого? – переспросила Асия с раздражением.

– Асия!

– Нет. Ничего не говори. Не хочу ничего слышать!

Я вздрогнула, когда услышал шаги.

– Ты куда?

– Я забыла сумочку, – сказала Асия, которую отделяли от меня считаные шаги.

Мои глаза расширились от ужаса. Она приближалась. Не стоило подслушивать их разговор! Я схватилась за ручку первой попавшейся двери, которая, по счастью, вела в ванную. Оказавшись за дверью, я закрыла глаза и с облегчением выдохнула.

Ура, меня не заметили. Когда я снова открыла глаза, то обнаружила, что стою в густом пару. Мое сердце остановилось – в одних спортивных штанах напротив меня стоял Ригель с мокрыми волосами и влажным торсом.

В горле пересохло, мозг сразу отключился. Я смотрела на Ригеля, не в силах дышать: я впервые видела его без рубашки, и это видение меня ошеломило. Его сильные, мускулистые плечи казались мраморными, от широких запястий к предплечьям под белой кожей бежали нити вен. Бедренные кости торчали над резинкой штанов идеальной буквой V, а полумесяцы грудных мышц очерчивали широкую твердую мужественную грудь. Шедевр, живая статуя Давида или Аполлона.

– Что ты… – начал Ригель, но не договорил, осматривая меня критическим взглядом.

Только сейчас я вспомнила, что на мне мокрое платье, которое облепило ноги, бедра и грудь и к тому же просвечивало. Я запаниковала и вытаращила на него глаза. Могла поклясться, что он смотрел на меня так же.

– Выходи! – Его жесткие глаза встретились с моими; его голос звучал как хриплый рык. – Ника, – процедил он, стиснув зубы, – убирайся!

Мой мозг приказывал подчиниться. Я хотела уйти от него как можно дальше, но тем не менее не двинулась с места: Асия с Далмой всего в нескольких шагах от нас, из коридора долетало эхо их голосов. Я не могла выйти, по крайней мере, сейчас не могла. Да и что бы они подумали, если бы увидели меня выходящей в таком виде из ванной, где находится Ригель? Он, полуголый, и я, промокшая, заперлись вместе в ванной?

– Я же сказал, убирайся, – тихо прорычал он, – сейчас же!

– Подожди…

– Двигай отсюда!

Он стоял в двух шагах от меня, и я сделала нечто очень глупое: схватилась за дверную ручку и привалилась к ней спиной, надо мной нависла тень. От движения воздуха закружился пар.

Я обеими руками сжимала ручку, повернув лицо в сторону, а напротив, полностью закрывая от меня ванную, стоял Ригель. Его грудь оказалась чуть ли не в сантиметре от моего лица, а руки уперлись в дверь по бокам от моей головы. Ригель часто дышал. Исходивший от него жар обжег мою влажную от дождя кожу. У меня перехватило дыхание. Сердце бешено колотилось, сознание затуманилось, я больше ничего не понимала. Ригель тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, и его руки с такой силой упирались в дверь, что мне показалось, будто она вибрирует.

– Ты, – прошептал он с обидой и горечью, – ты нарочно это делаешь! – Я видела, как он сжал пальцы в кулак. – Ты играешь со мной!

Его губы, зубы и язык почти касались моего лица, которое чуть ли не упиралось в его обнаженную влажную грудь. Это уж слишком! Пытаясь включить мозг, я для разминки подумала, что произойдет, если я попробую дотронуться до Ригеля? Прямо здесь, прямо сейчас. Какой он? Теплый и упругий? Позволил бы он мне это сделать? Нет! Он наверняка поймает мою руку на полпути, как в прошлый раз.

Я думала, что свалюсь в обморок, когда спустя бесконечное мгновение Ригель вдруг наклонился к моим волосам, к месту за ухом, а затем… сделал глубокий вдох.

Его грудь медленно вздымалась, когда он вдыхал мой запах. Сердце теперь колотилось так отчаянно, что было больно. Я хотела попросить его уйти, но вырвался только умоляющий писк:

– Ригель!

Он схватил меня за волосы и откинул мою голову назад, я удивленно охнула. Наши взгляды столкнулись. Я задыхалась, щеки горели, в глазах потемнело от учащенного сердцебиения.

– Сколько раз тебе повторять, чтобы ты держалась от меня подальше?

Произнести эти слова, казалось, стоило ему больших усилий. Я смотрела на него глазами, полными отчаяния.

– Я не специально, – еле слышно выдохнула я.

Это все он. Это он не позволял мне держаться от него подальше. Он сам виноват.

Судьба связала нас так крепко, что все мои мысли так или иначе касались Ригеля. Теперь я даже не убегала, когда он собирался меня укусить. Это его вина, только его, потому что он оставил внутри меня следы, которые я не могла стереть. Чувства, с которыми я не могла справиться. Смятение, которое мучило меня.

Я следовала четкому правилу, потому что оно никогда не меняется: чтобы победить волка, сначала нужно заплутать в лесу. Волка я встретила, но заплутала в его противоречиях. И в конце концов они стали частью меня, теперь я прикована к нему невидимыми цепями.

Как найти слова, чтобы объяснить ему это?

Капля сорвалась с его волос и упала мне на веко. Я зажмурила глаза, а когда снова открыла их, капля уже ползла по моей щеке, как слеза. Ригель смотрел, как она бежит вниз, и в эту минуту его глаза как будто погасли: радужки затуманились, как пыльные бриллианты, и потеряли свой блеск.

Мы снова стали детьми.

В его глазах я увидела сцену, повторявшуюся много раз в разном возрасте: я перед ним, плачу от обиды на него.

Медленно он отпустил меня. Отвернулся и отошел. Я чувствовала, как натягивается связующая нас нить, до боли в груди.

– Уходи! – В его голосе не было резкости, только усталость.

Никогда раньше я не чувствовала такой тяжести в теле, как сейчас. Казалось, я тону. Руки дрожали. Я опустила голову, полная противоречивых эмоций. Потом, словно придя в себя, закрыла глаза, повернулась и распахнула дверь.

В коридоре никого не было. Я побежала в свою комнату, несколько раз чуть не поскользнувшись. Внезапно пол подо мной как будто превратился в непроходимую лесную тропу, как в сказках.

Я вбежала в угрюмый лес и скользила по бумажной тропинке, протянувшейся через страницы. Всю жизнь я убегала от него. Мне не хотелось читать приговор в его глазах, которые сияли как звезды, освещая путь, ведущий в неизвестность.

Спасения не было.

Глава 18. Лунное затмение

Я видела любовь, я испытала страх.

В ее кровеносных сосудах были букеты роз, а на коже – шрамы, следы от несказанных слов.

Она была мной больше, чем я была собой.

После случая в ванной Ригель сделал все, чтобы пересекаться со мной как можно реже. В общем-то, у нас не было никаких общих дел, но и те немногие моменты, когда мы видели друг друга, свелись к секундам: Ригель, что так для него типично, первый возникал в поле видимости и первый молча из него исчезал – как всегда, угрюмый и отчужденный.

Днем он избегал меня. Утром уходил в школу раньше. Идя в одиночестве в школу, я вспоминала, как всегда плелась позади Ригеля, не решаясь с ним поравняться.

И все-таки я не могла до конца разобраться в своих ощущениях. Разве я не мечтала с самого детства, чтобы он оставил меня в покое, исчез с глаз моих, из моей жизни. По идее, теперь, когда это почти случилось, я должна почувствовать облегчение, но все же…

Чем больше он меня избегал, тем настойчивее я его искала. Чем заметнее он игнорировал меня, тем чаще я спрашивала себя: почему? Чем дальше от меня был Ригель, тем сильнее я чувствовала, как связывающая меня с ним нить натягивается и перекручивается, как если бы она была продолжением меня самой.

Как-то я вернулась из школы и шла по коридору, погрузившись в мысли, которые неизбежно вели к Ригелю. Я услышала скрип паркета и поняла, что едва уловимый шум доносится из комнаты Ригеля.

Так как мое любопытство неизлечимо, я просунула голову в дверь. И замерла от удивления.

– Асия?

Как она здесь оказалась?

Девушка обернулась и молча стояла посреди комнаты, держа в руке шейный платок. Интересно, что она делает в нашем доме? Когда она приехала?

– Я не знала, что ты придешь в гости, – продолжила я, видя, что она не обращает на меня внимания.

Ее взгляд снова скользнул по стенам, как будто меня здесь и не было.

– Что… что ты делаешь в комнате Ригеля?

Очевидно, это прозвучало несколько грубовато, потому что Асия нахмурилась. Она прошла мимо меня, не ответив, и я была вынуждена посторониться, чтобы ее пропустить.

– Асия? – крикнула Анна с лестницы. – Все в порядке? Ты его нашла?

– Да, под стулом в твоей комнате. Он соскользнул на пол.

Асия махнула платком в воздухе и засунула его в сумочку.

Появилась улыбающаяся Анна, подошла и ласково погладила ее по руке. От Анны исходило приятное тепло, обращенное исключительно гостье.

– Никакого беспокойства, – тихо сказала она, – ты ведь знаешь, что можешь появляться, когда захочешь. Твой университет в двух шагах отсюда, так что приходи в любое время, мы всегда рады…

Ни с того ни с сего ощутив неуверенность, я пыталась выстроить перед ней преграду из посторонних мыслей, но она закралась в мое сердце, мелочная и злобная, испачкав все вокруг. Внезапно эта сцена выросла в моих глазах до огромных размеров и показалась значимой. Глаза Анны сверкали, когда она разговаривала с Асией. Любовь, которую она питала к этой девушке, была по-матерински глубокой. Анна улыбалась ей, гладила ее по руке и по волосам. Она относилась к ней как к дочери.

В конце концов, кем я была по сравнению с Асией? Чего стоят мои несколько недель в этом доме на фоне их знакомства длиною в двадцать с лишним лет?

Меня охватило знакомое чувство отчужденности. Я сжала кулаки, решив никогда не сравнивать себя с Асией, тем более что это совсем не в моем духе, я ни с кем никогда не соперничаю, однако пульс участился. Я с головой погрузилась в свои тревоги, и мир вокруг померк.

Вполне возможно, меня им никогда не будет достаточно. Может, Анна что-то поняла…

Что, если она поняла, что совершила ошибку? Наконец заметила, какая я легкомысленная, психованная и странная?

В висках пульсировало. Необоснованные страхи завладели моими мыслями, мне представился Склеп, передо мной снова распахивались его ворота…

Я буду умницей.

Анна смеялась.

Я буду умницей.

Меня бросило в дрожь.

Я буду умницей, буду умницей, буду умницей…

– Ника?

Клянусь.

Анна смотрела на меня с беспокойством. На ее губах застыла нерешительная улыбка.

– Ты в порядке?

Я спрятала глаза за челкой и заставила себя кивнуть. Мне вдруг стало холодно.

– Точно?

Я снова кивнула, желая только одного – чтобы она меня не расспрашивала. Анна чуткая и внимательная, но у нее слишком светлая душа, чтобы усомниться в моей искренности.

– Тогда я провожу Асию, помогу донести цветы, которые привезла из магазина для Оттеров.

Я едва расслышала, что она сказала.

Только когда они ушли, я смогла выдохнуть и разжать кулаки. Итак, очередной приступ слабости, с которыми я до сих пор не научилась справляться. Я привыкла к беспричинной панике, к внезапным вспышкам тревоги, к дезориентации в пространстве, которые наваливались на меня разом и запирали в удушающем пузыре. Одна какая-нибудь случайная фраза могла вызвать у меня неконтролируемую тревогу, другая – усилить неуверенность в себе.

Иногда я просыпалась посреди ночи от тревоги и больше не могла уснуть. В кошмарах я вновь переживала мучения, которые надеялась забыть, но тщетно. Слабость укоренилась во мне, спряталась глубоко внутри и ждала подходящего момента, чтобы показать всему миру мою хрупкость.

Приходилось постоянно прятать ее внутри себя. И прятаться самой. Выглядеть идеальной, потому что только такой я должна быть, чтобы Анна с Норманом меня выбрали. Только так я убежала бы от прошлого, только так я обрела бы семью, только так у меня появился бы шанс…

Я пошла в ванную и подставила под холодную воду запястья. Я медленно дышала, пытаясь освободить сердце от пропитавшего его яда. Успокаивалась, представляя, что сердце омывается прохладной чистой водой. На самом деле все в порядке, движения ничем не скованы, руки и ноги свободны, и я не маленькая испуганная девочка.

Она больше не властна над моим телом. Зато крепко засела в моей памяти.

Убедившись, что все прошло, я спустилась вниз. Сегодня Норман обедал дома, и я очень обрадовалась, увидев, как он улыбнулся мне, сидя на своем обычном месте.

Я поняла, насколько глупа моя реакция, ведь мы вместе с Анной и Норманом строили что-то важное, и Асия просто не могла это у меня отнять.

Ригель тоже сидел за столом и, как всегда, не удостоил меня взгляда. Он оперся локтем о стол и смотрел в свою тарелку.

Только через секунду я поняла, что его молчание какое-то необычное. Он выглядел… раздраженным.

– Это всего лишь оценка, – тихо сказала Анна, разрезая курицу и ища взгляд Ригеля, который он не спешил к ней обращать. – Пустяки, не переживай!

Я поняла, что упустила что-то важное, и попыталась поймать нить разговора, хотя догадаться, о чем речь, нетрудно. Неужели Ригель не написал контрольную? Ничего себе, вот это да! Поразительно. Судя по его раздраженному виду, он тоже к такому не привык.

Ригель просчитывал каждое свое действие и его последствия, он никогда ничего не делал случайно. А вот неуд по контрольной он не предвидел и не учел. Он не любил выглядеть неудачником или слабаком, потому что не выносил, когда Анна о нем беспокоилась. Наверное, это встревоженный учитель настоял на том, чтобы Ригель сказал дома о плохом результате теста.

– Почему бы вам не позаниматься вместе?

Я не донесла вилку до рта. Анна посмотрела на меня.

– То есть?

– Разве плохая идея? Ты сказала, что хорошо справилась с тестом. Так, может, вам вместе порешать какие-нибудь задачки…

– Это необязательно, – резко перебил Анну Ригель, чего обычно себе не позволял.

Анна посмотрела на него удивленно и немного грустно.

– Я вижу в этом только пользу, – сказала она более осторожно. – Вы могли бы помочь друг другу. Почему бы не попробовать? – Потом она повернулась ко мне: – Ника, а ты что скажешь?

Я всегда стремилась угодить Анне, но выполнить такую просьбу было тяжеловато. И почему я всегда попадала в такие ситуации? Мне было бы легче ответить «да», если бы Ригель не бегал от меня как от чумы.

– Да, – пробормотала я через некоторое время, пытаясь ей улыбнуться, – неплохая идея…

– Значит, ты согласна помочь Ригелю с задачами?

Я кивнула, и Анна просияла от радости. Она улыбнулась и положила всем еще по одному фаршированному перцу.

Непроницаемый Ригель хранил молчание. И все же мне показалось, что его пальцы сжимали столовые приборы сильнее, чем нужно.

Через час я сидела на стуле и оглядывала свою комнату.

Анна посоветовала заниматься наверху, чтобы нас никто не отвлекал: после обеда должны привезти цветы. Понятно, что Ригель не позволит заниматься в его комнате.

Я выдвинула письменный стол в центр комнаты, взяла второй стул и поставила его рядом со своим.

Почему у меня вспотели руки? Ответ пришел сам собой. Я не могла представить, что помогаю Ригелю с геометрией или просто что-то ему объясняю. Это сюр! Ригель всегда на шаг впереди всех… Когда и от кого он принимал помощь или просил о ней? К тому же мы не разговаривали несколько дней. Если бы не Анна с Норманом, он, наверное, обедал и ужинал бы без меня.

Почему он делал пять шагов назад всякий раз, когда мне казалось, что я делаю шаг вперед?

Я не сразу почувствовала его присутствие за спиной. Он стоял на пороге комнаты, высокий и молчаливый.

Рукава его рубашки были закатаны до локтей, в руке он держал пару учебников.

Казалось, Ригель стоял там и смотрел на меня уже довольно долго. «Успокойся», – приказала я своему сердцу, когда Ригель медленно огляделся.

– Я уже достала учебник, – пробормотала я.

В этот момент он вошел осторожными и размеренными шагами. Хотела бы я сказать, что уже привыкла к нему, но не тут-то было. Ригель не из тех парней, к которым привыкаешь. Лично меня он постоянно выбивал из колеи.

Его фигура заполнила пространство комнаты. Он подошел к столу, и я подумала, что в своей комнате вижу его впервые за все время, что мы здесь живем. По какой-то непонятной причине нервозность во мне усиливалась.

– Я возьму блокнот, – тихо сказала я и пошла к рюкзаку, потом подошла к двери и закрыла ее.

– Что ты делаешь? – Его стальные глаза были прикованы ко мне.

– Шум, – объяснила я, – чтобы нам не мешали.

– Оставь дверь открытой.

Ригель долго смотрел на меня, прежде чем отвернулся. Неужели его так сильно беспокоит, что он будет со мной в одной комнате? В груди неприятно покалывало. Я молча села за стол, взяла учебник и принялась искать нужный раздел. Ригель устроился на соседнем стуле.

Между нами повисло напряженное молчание, я понимала, что надо сохранять спокойствие, взять себя в руки. Речь идет лишь о совместной учебе, что в этом сложного?

Я собралась с силами и указала пальцем на страницу с задачками.

– Давай начнем с одной из этих.

Заметил ли он дрожь в моем голосе? Я не сводила глаз с задачи, которую выбрала, не в силах поднять глаза. Затем, не говоря ни слова, Ригель начал писать. Удивленная, я замерла, наблюдая за тем, как уверенно он записывает условие и решение. Еще больше меня удивляло, что он не одарил меня обычной нахальной улыбочкой, не укусил и с насмешкой не удалился восвояси. Вместо этого он пришел сюда, остался и начал заниматься.

Через какое-то время он положил ручку на стол. Я посмотрела на него с удивлением.

– Ты уже закончил?

Я наклонилась, чтобы взглянуть в блокнот, – и была потрясена: решение, точное и строгое, написанное его уверенным почерком, красовалось на листе. Сколько он решал задачу, три минуты?

– О’кей, – смущенно сказала я, переходя к более сложным задачам.

– Давайте попробуем эти.

Я указала кончиком карандаша на некоторые, и он стал решать их по порядку, одну за другой. Я зачарованно смотрела на ручку, скользившую по странице. Почерк Ригеля был извилистым и изящным, но без завитушек. Так, наверное, писал бы мальчик из позапрошлого века.

Я смотрела на плавные движения его руки, на четко очерченные запястья, натянутые жилки, на его длинные и сильные пальцы пианиста, которыми он переворачивал страницу, чтобы продолжить писать. Мой взгляд медленно скользнул вверх по его руке. Я смотрела на выступающие вены на коже, на крепкие руки, сильные и уверенные. Три верхние пуговицы синей рубашки были расстегнуты, на ключице едва заметно пульсировала жилка.

Какого Ригель роста? Он еще вырастет? Даже в сидячем положении он значительно выше меня. Ригель подпер кулаком голову и сидел в расслабленной, но сосредоточенной позе. Мягкие черные волосы падали ему на глаза, идеально обрисовывая его изящные черты.

Ригель такой очаровательный! До дрожи.

Да, этот парень умел околдовывать сердца, заклинать их, как змей, особенно мое. Ригель соткан из шелка и теней – убийственное сочетание. Вообще-то, он ужасен, но в его неистовой дерзости было что-то прекрасное…

Я вздрогнула. Мой мысленный пузырь лопнул под его пристальным взглядом.

– Гм… Ты… закончил? – пропищала я.

Заметил ли он, что я им любовалась? Ригель некоторое время меня изучал строгим взглядом, затем кивнул. Костяшками пальцев он слегка оттянул веко, отчего его глаза стали похожи на кошачьи.

Меня слегка лихорадило. Что это со мной?

– Отлично! Теперь попробуем что-нибудь другое.

Я перелистывала страницы, пытаясь скрыть нервозность, и наконец ткнула пальцем в одну из экзаменационных задач. Замкнувшись в упрямом молчании, Ригель начал ее решать. На этот раз я сосредоточилась на расчетах, только на расчетах. Я внимательно следила за этапами решения, убеждаясь, что он делает все правильно. Однако через какое-то время я с недовольством сказала:

– Нет, Ригель, подожди!

Его логика была безукоризненной, но так нельзя решать эту задачу. Я пролистала свой блокнот и робко показала ему запись о векторах.

– Видишь? Соотношение говорит, что модуль разности двух векторов заведомо больше или равен разности модулей этих двух векторов…

Я попыталась объяснить словами записанную в тексте формулу. Затем указала пальцем в пластыре на его задачу.

– Модуль должен быть записан следующим образом…

Ригель внимательно смотрел в мои записи и, похоже, действительно меня слушал. Потом он продолжил решать задачу, а я следила за тем, что он пишет.

– Хорошо. И посчитаем.

Шаг за шагом мы подошли к ответу. Впервые в жизни я заметила в Ригеле легкую неуверенность, и это побудило меня продолжить наше занятие. Другую задачу он решил правильно.

– Предлагаю сделать еще несколько.

Минуты летели как секунды, тишину нарушало мое бормотание. Через час или около того многие отмеченные моим карандашом задания были пройдены. Ригель заканчивал очередную задачу, и мы оба сосредоточились каждый на своем.

– Вот так! – Я потянулась через стол и подрисовала стрелочку к вектору, про которую он забыл. – Вектор S лежит на горизонтальной оси, верно…

Я уперлась в стол локтями и так увлеклась, что не заметила, как практически забралась с ногами на стул.

– Угол, который вектор образует с горизонтальной осью, равен сорока пяти градусам…

Я пробежала глазами по записям Ригеля и убедилась, что он нигде не ошибся. И эту задачу он тоже решил идеально.

У меня получилось? Неужели я действительно смогла помочь Ригелю? И на этот раз он действительно позволил себе помочь? Моей радости не было предела. Обернувшись к нему, я улыбнулась во весь рот.

– Ты все понял, – выдохнула я тихо.

Я хотела еще что-то сказать, но слова потеряли смысл.

Мы сидели очень близко друг к другу.

Я так увлеклась ролью репетитора, что, поставив локти на стол, чуть ли не привалилась к Ригелю. Повернув голову, обнаружила, что отражаюсь в его черных зрачках. Я смотрела на свое отражение в этой черной бездне, не смея дышать.

Ригель, подперев щеку кулаком, взирал на меня с холодным спокойствием.

Мои глаза в его глазах – как лунное затмение.

* * *

Глаза Ники. Ее волосы, спадающие на спину…

Он замер. Сердце остановилось, да и все вокруг резко остановилось, когда ее улыбка осветила мир.

Он знал, что не должен поддаваться слабости и подпускать ее к себе так близко. Но теперь слишком поздно об этом думать: Ника взглянула на него, улыбнулась и вырвала из его души еще один клочок.

Пальцы сильнее сжали ручку, такая светлая и близкая, Ника опять пробудила в его потаенных глубинах яростные толчки чувств.

Наконец она отстранилась, и это принесло ему такое облегчение, что даже стало больно в груди.

– Ригель, – прошептала она вкрадчиво, с некоторой опаской, – хочу тебя кое о чем спросить.

Ника опустила глаза на свой блокнот и положила руки на колени. Сплетя в замок тонкие пальцы, она на мгновение выключила в мире свет.

– Уже давно… хочу спросить.

Она повернулась к нему, и Ригель молился о том, чтобы она не заметила, как подрагивает его рука на столе. Она смотрела на него так же, как в детстве, – наивным, открытым взглядом. Ее изогнутые ресницы были похожи на лепестки маргаритки.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что я Творец Слез?

Ригель тысячу раз представлял, как услышит от нее этот вопрос, в тысяче разных ситуаций. В его воображении эти слова звучали в изматывающие и мучительные моменты, когда нервы были напряжены до предела и чувства требовали отмщения.

И в воображении он мстил ей за все, что никогда не мог выразить словами, бросал к ее ногам правду, выдергивал из себя шипы и истекал кровью. На смену страданию приходило облегчение, когда свет проникал в рваные ранки и заживлял их.

Ника была его спасением.

Но когда Ника действительно спросила его и ждала ответа, Ригель не испытывал ничего, кроме ужаса, поэтому, не дав ситуации ни малейшего шанса, он сказал не своим голосом:

– Забудь об этом.

Ника смотрела на него в замешательстве и была очень красива…

– Как?

– Я сказал, забудь.

Он видел, как она погрустнела.

– Почему?

Нельзя так просто бросать кому-то в лицо обвинение и надеяться, что о нем забудут. Он знал, ей важно знать ответ.

Для Ригеля ее взгляд был адским испытанием. Почему ее глаза наполнялись разочарованием всякий раз, когда он вел себя дерзко или замыкался в молчании? Откуда бралась печаль в ее серебристых глазах? Вопросы, на которые он не находил ответа.

Ее глаза призваны его терзать. И Ригель знал только один способ защититься от мучений.

– Только не говори, что ты мне поверила, – саркастическим тоном сказал Ригель. – Ты правда думала, что я это всерьез? – Он бросил на Нику вызывающий взгляд и приподнял уголок рта в усмешке. – Похоже, ты на этом зациклилась. Да, бабочка?

Ника, казалось, подпрыгнула на стуле. Из-под ее волос показался нежный изгиб шеи, и точильщик зашевелился где-то под ребрами.

– Не надо так! – ее голос стал жестче.

– Не надо как?

– Так. Сам знаешь, – сухо сказала Ника.

Ему очень понравились жесткие нотки в ее голосе. Ника казалась еще ослепительнее, когда показывала эту свою сторону. Деликатная и хрупкая, она способна проявлять твердость, и это сводило его с ума.

– Что поделать, я такой, – сказал он, слегка наклоняясь к ней.

– Нет, хочешь таким казаться.

Ника тоже наклонилась, и Ригель отшатнулся.

– И все-таки что ты имел в виду? – снова спросила она. – Ригель!

– Забудь, – процедил он сквозь зубы.

– Пожалуйста!

– Ника!

– Ну скажи!

Рука Ники легла на его запястье, и он почувствовал, как ее пальцы обжигают его сердце. Он резко вскочил на ноги.

В глазах Ники отразился испуг. Он видел, что она вздрогнула, и комната, казалось, задрожала. Где-то под ребрами сильнее зашевелился точильщик и принялся терзать укусами грудь. Ригель сжал кулаки, стараясь унять жука, погасить разгорающийся огонь, и посмотрел на Нику испуганными глазами, так как боялся, что она почувствует его внутренний жар.

– Не надо, – он сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. – Не прикасайся ко мне! – И поспешил натянуть улыбку поверх злобной ухмылки, которая причиняла ему боль. – Сколько раз говорить!

Вдруг Ника бросилась к нему, ее глаза горели гневом.

– Почему? – прокричала она хриплым голосом и в этот момент была похожа на раненого зверя. – Почему нет? Почему мне нельзя этого делать?

Ригель отступил под натиском ее ярости. Как прекрасна она сейчас, с раскрасневшимися щеками и глазами, сияющими решимостью. И как же ему больно сейчас, как же она влечет его к себе…

Это было слишком даже для него.

«Не прикасайся ко мне!» – хотел сказать он в тысячный раз, но Ника приблизилась к нему, прорвала его оборону, и ее тонкие пальчики опять обжигали его кожу. Его измученная душа онемела от изумления.

В следующее мгновение он услышал скрип своих зубов и ее шумный вздох.

* * *

От порыва воздуха у меня перехватило дыхание.

Еще секунду назад я цеплялась за его руку, а теперь упиралась спиной в стену, Ригель стоял прямо передо мной.

Я смотрела в его глаза как в бездну.

Он часто дышал, его рука уперлась в стену где-то у меня над головой. Его тело обдавало меня своим жаром, нависало надо мной, как яростно палящее солнце. Меня трясло, как лист на ветру.

Я задыхалась, мой голос стал хриплым.

– Я… я…

Он взял меня за подбородок, чуть приподнял голову, и наши лица оказались совсем близко.

Чувствуя, как его пальцы впиваются мне в кожу, я перестала дышать. В его глазах бушевали ураганы. Он был так близко, что от его горячего дыхания покалывало щеки.

– Ригель… – прошептала я, сбитая с толку и испуганная.

У него на скулах заходили желваки. Большим пальцем он коснулся моего рта, как будто останавливая шепот, вызывавший в нем дрожь. Медленно коснулся моей нижней губы кончиком пальца, обжигая, заставляя дрожать. У меня подогнулись колени, когда я увидела, что его взгляд прикован к моим губам.

– Забудь об этом, – еле слышно, словно гипнотизируя, прошептал он.

Казалось, я ничего не слышала, кроме этого шепота, текущего по моим венам.

– Ты должна об этом забыть.

Я пыталась понять, почему искорка горечи проблеснула в его глазах, но не смогла.

Две черные бездны грозили ураганами и грозами, опасностями и запретами, но желание вглядываться в них возрастало во мне. Сердце забилось быстрее, когда в голове промелькнула пугающая мысль: заблудиться в лесу означало в конце концов найти дорогу, но потеряться в чувствах волка – потерять ее навсегда.

Так почему стремилась прикоснуться к его миру и понять его? Почему я не хотела ничего забывать? Почему в его глазах я видела галактики, а в его одиночестве чувствовала душу, к которой следует прикасаться с осторожностью?

Через мгновение я поняла, что его рука больше не касается моего лица.

Когда Ригель успел отойти к столу? Он взял учебник и сжал его так, что костяшки пальцев побелели, а потом вышел из комнаты. Ригель убегал. В очередной раз.

Ну и ну… Получается, мы поменялись местами? И давно он убегает от меня?

«Всегда, – шептал в голове тихий голос, – он всегда убегал от тебя». Возможно, это был голос зарождавшегося во мне безумия. А как еще объяснить мое поведение, когда вопреки запретам и здравому рассудку я собралась с духом и побежала вслед за ним?

Глава 19. Вопросы

У меня есть защита от всего, кроме нежности.

– Ригель!

Я шла за ним по коридору, упрямо желая быть услышанной. Ригель бросил на меня недовольный взгляд и даже не остановился. Его походка выдавала твердую решимость отделаться от меня.

– Пожалуйста, остановись! Я хочу поговорить…

– О чем?

Ригель наконец остановился и повернулся ко мне. Он выглядел напряженным, почти напуганным.

О тебе, хотелось мне ответить, но я сдержалась, наверное, потому, что начинала приходить в себя. Стало понятно, что Ригель остался таким же отчужденным и недоверчивым, как дикий зверь, и на прямые столкновения реагировал агрессивно.

– Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы, – сказала я, решив зайти с другой стороны, – почему?

Я надеялась вызвать его на разговор, но сообразила, что ничего не получится, ведь его взгляд снова ускользнул от меня. Глаза Ригеля выдавали состояние его души, они оказались единственной чистой поверхностью, под которой он не мог спрятаться. Черные, как чернила, но в их глубинах сиял свет, который мало кому удавалось разглядеть. И когда он продолжил идти по коридору, мне захотелось рвануться вслед за ним и повиснуть на его руке, чтобы остановить.

– Потому что мои ответы тебя не касаются, – пробормотал он еле слышно.

– Все было бы иначе, если бы ты… позволил мне понять тебя.

Возможно, я зашла слишком далеко, но зато получила то, на что надеялась: Ригель остановился. Казалось, он прислушивался к каждому моему шагу, пока я медленно приближалась к нему. Он повернулся и наконец посмотрел мне в глаза. То, как он смотрел на меня, напомнило мне картинку из детской книжки про охотника и его добычу: Ригель – добыча, а я – охотник, наставивший на него ружье.

– Я хочу понять тебя, но ты не даешь мне. – Я неотрывно смотрела ему в глаза, стараясь не показывать свою грусть. – Знаю, ты ненавидишь, когда суют нос в твои дела. И ты не из тех, кто откровенничает. Но если бы ты попробовал открыться, возможно, мир показался бы тебе светлее. Какая польза от одиночества? Доверять кому-то – это совсем не плохо.

Ригель пристально смотрел мне в глаза, пока я подходила.

– Посмотри вокруг, – прошептала я, подойдя ближе, – и ты найдешь того, кто готов тебя выслушать.

Глаза Ригеля казались такими неподвижными, что никто не заметил бы, как эмоции сменялись в них одна за другой, быстрые и яркие. А стук моего сердца превратился в сумбур беспорядочных ударов. Я раньше ошибалась, считая взгляд Ригеля пустым, а он был полон оттенков чувств, уловить которые невозможно, как невозможно в северном сиянии отделить один цвет от другого. Сейчас он казался потрясенным, сбитым с толку и напуганным моим поведением. Я увидела это в его глазах.

Затем Ригель закрыл глаза и повернулся ко мне в профиль. Я видела, как сжалась его челюсть, вздулась вена на виске, а красивое лицо зловеще окаменело. Непонятно, что с ним произошло, но он сделал шаг назад. Зрительный контакт между нами прервался, и я потеряла все преимущества, добытые с таким трудом. Разве я сказала что-то лишнее или обидное?

– Ригель…

– Отстань от меня!

Его жесткий, звучный голос ударил меня в грудь. Он выпалил эти слова, как будто они жгли ему язык. Ригель бросил на меня лихорадочный взгляд и схватился за ручку двери своей комнаты. Я попятилась, когда увидела, что костяшки его пальцев побелели. Я смотрела на него ошеломленная, снова укушенная, не в силах понять, какую струну в нем задела. И в следующий момент Ригель исчез из виду, хлопнув дверью.

С этим звуком как будто камень упал мне на сердце. Почему он так отреагировал? В чем-то виновата? Что я сделала не так? У меня не нашлось ответов.

Почему мы не могли общаться по-человечески? Я утонула в океане вопросов. Оставалось лишь смириться с тем, что Ригель не хочет ничем со мной делиться. Он неразрешимая загадка, крепость, в которую нет хода. Он хрупкая черная роза, которая защищается, раня и царапая шипами.

Расстроенная, я пошла бродить по дому, спустилась на первый этаж и оказалась у кухни. Исходивший оттуда чудесный аромат отвлек меня от унылых мыслей. Анна проверяла доставленные цветы. На полу ковром лежали ленты и вощеная бумага, большие вазы с тюльпанами заполнили всю кухню. В магазине сегодня работал помощник Анны Карл.

Я наблюдала за ней с порога. Солнце золотило ее волосы, а на губах, как всегда, играла легкая улыбка. Анна была прекрасна, когда так улыбалась. Она словно появилась из волшебной сказки.

– Ой, Ника! – сказала она, заметив меня. – Вы уже позанимались?

Я опустила глаза в пол, почувствовав стеснение в груди и пряча свое разочарование. Мне хотелось поделиться с ней переживаниями, позволить ей прикоснуться к моим страхам и неуверенности, но я боялась стать ей в тягость. Меня учили, что слабости нужно скрывать и стыдиться их. Анна могла увидеть во мне сломанную и немного потрепанную куклу, а я хотела быть в ее глазах идеальной девушкой, полной света и достойной того, чтобы жить с ней рядом.

На мгновение мне захотелось, чтобы Анна обняла меня и развеяла все печали, добрая и нежная, как мама.

– У вас с Ригелем все в порядке?

Я не ответила, и Анна растерянно улыбнулась.

– Ты не умеешь скрывать эмоции, – подойдя ко мне, сказала она так ласково, будто это очень ценное качество. – Все переживания сразу читаются на твоем лице, как на поверхности чистого озера. Знаешь, как называют таких, как ты? Люди с честным сердцем.

Анна заправила прядь волос мне за ухо, и каждая частичка моей души отозвалась на этот жест. Она прикасалась ко мне с такой нежностью, словно я была одним из ее цветков.

– Мне кажется, я с каждым днем лучше вас узнаю. Ригель – сложный мальчик, правда? – Анна одарила меня горько-сладкой улыбкой. – Я ходила наверх и слышала, как вы занимаетесь. Молодцы! Благодаря тебе он наверняка во многом разобрался.

Как человеку неуверенному в себе, мне очень приятно слышать от Анны такие слова, хоть я этого и не показала.

Анна почувствовала мое унылое настроение, но ни словом не упрекнула за молчание, наоборот, она как будто принимала и уважала его.

– Хочешь мне помочь?

Она взяла меня за руку, и сердце снова дрогнуло. Маленькая девочка во мне сразу оживилась, смущенная сильными эмоциями. Анна подвела меня к вазе, в которой букет великолепных тюльпанов ждал, чтобы его украсили лентами.

Я была слишком подавлена, чтобы разговаривать. Следуя ее деликатным указаниям, я стебель к стеблю собирала цветы в компактные пучки, а Анна обвязывала их, потом завивала кончики ленты и заодно научила меня, как это делать. Я с восхищением наблюдала за ее осторожными, но четкими движениями рук.

Мы составили один большой букет и вместе залюбовались великолепной композицией из розовых и кремовых тюльпанов.

– Хорошо получилось! – констатировала я зачарованно, вновь обретая голос.

Потом у меня перед носом вдруг возник тюльпан. Только через секунду я поняла, что мне его с улыбкой протягивает Анна. Я взяла цветок и погладила нежный бутон свободным от пластыря пальцем.

– Нравится?

– Очень…

С шаловливым видом Анна взяла розовый тюльпан и уткнулась в него носом.

– Какой он?

Я непонимающе посмотрела на нее.

– То есть?

– Чем это пахнет?

Я удивленно подняла брови.

– Тюльпаном?

– Нет-нет, подумай еще… Цветы никогда не пахнут цветами! – Глаза у Анны игриво блестели. – Что напоминает его запах?

Я снова понюхала тюльпан. Его запах напоминал… Напоминал…

– Леденец! Малиновый леденец, – сказала я, и глаза Анны задорно сверкнули в ответ.

– А мой пахнет чайными пакетиками и… чистым бельем. Да, свежевыстиранным бельем!

Я спрятала улыбку внутри бутона. Бельем? Я лучше принюхалась, весело поглядывая на Анну.

– Мыльные пузыри.

Мы так и смотрели друг на друга, уткнувшись носами в лепестки.

– Детская присыпка, – добавила она.

– Варенье из лесных ягод.

– Пудра!

– Сахарная вата.

– Сахарная вата?

– Да, сахарная вата!

Анна посмотрела на меня, а потом расхохоталась. Ее смех застал меня врасплох: сердце подпрыгнуло от изумления, я несколько ошарашенно посмотрела на нее. Когда ее блестящие глаза встретились с моими и я поняла, что стала причиной ее внезапной радости, то почувствовала жгучую любовь к этой женщине. Мне хотелось снова ее рассмешить, хотелось, чтобы она смотрела на меня так каждый день, отчего мое сердце трепетало бы.

Смех Анны обещал сказку и счастливый конец нашей истории, который, казалось, уже не за горами. Ее смех вызывал во мне тоску по тому, чего у меня никогда не было.

– Ты права, – заключила она, – он пахнет сахарной ватой.

Я почувствовала, как тает моя душа, когда она погладила меня по голове. Ее доброта победила мою грусть, и мы стояли посреди кухни и смеялись, окутанные самыми разными запахами, но только не ароматом тюльпанов.

Какое-то время мы составляли другие букеты, а потом я пошла наверх.

На душе было легко и светло, ко мне вернулась беззаботность. Как ни крути, только волшебница Анна могла вернуть мне крылья.

В коридоре я встретила Клауса и решила с ним немного поиграть. Кончилось тем, что я бегала по второму этажу, пытаясь от него спастись. Этот котяра преследовал меня с боевым мяуканьем, кусая за пятки как одержимый, и в итоге я бросилась вниз по лестнице. Забежав в гостиную, я забралась на кресло, и его когти вонзились в подлокотник. Пытаясь дотянуться до меня, он несколько раз полоснул лапой воздух, но в конце концов решил, что я достаточно наказана, поэтому повернулся и вразвалочку удалился.

Убедившись, что он действительно ушел, а не спрятался за углом в засаде, я спустила ноги на пол. Ну, по крайней мере, мне удалось привлечь его внимание.

В кармане джинсов прожужжал мобильный. Пришло сообщение от Билли: «Бабушка говорит, что ты давно к нам не приходила. Почему бы нам завтра вместе не позаниматься у меня?» Ниже, как обычно, было новое видео с козой. Я должна была уже привыкнуть к тому, что Билли считает меня подругой, но всякий раз испытывала благодарность к ней, как в первый день знакомства. Я начала писать ответ, через слово ставя восклицательные знаки, как вдруг услышала какой-то шорох.

Я оторвалась от телефона и на диване у стены увидела длинную, неподвижную человеческую фигуру.

Голова лежала на подлокотнике, темная рубашка сливалась с обивкой дивана. Когда я поняла, что это Ригель, мое сердце остановилось. Одну руку он положил на грудь, другую откинул назад, за голову; белые пальцы расслабленно повисли в воздухе. Он спал.

И как я его не заметила? Надо же, решил поспать посреди бела дня. Я сидела, уставившись на Ригеля, но совесть напомнила мне, что я чувствовала, и велела сейчас же уйти. Я не должна смотреть на него после того, что случилось. Одно его присутствие повергало меня в печаль.

Я встала и еще раз посмотрела на безмятежное лицо Ригеля. Я смотрела на его темные ресницы, изящные скулы, черные волосы, которые обрамляли лицо и растекались по подлокотнику, как жидкие чернила. Ригель казался беспомощным и… невыносимо красивым.

– И все-таки так нельзя, – прошептала я. – Ты притворяешься монстром, чтобы отгородиться от мира, а потом… потом лежишь здесь вот так, – упрекнула я Ригеля, обезоруженная его невинным видом. – Почему? Ну почему ты постоянно переворачиваешь все с ног на голову?

Лучше бы забыть жизнь в Склепе, наши с ним стычки, сказанные друг другу слова, но я не могла. В Ригеле спряталось что-то яркое и хрупкое, и теперь, когда я это осознала, сдаваться было нельзя. Хотелось вырвать его из мрачного тумана, вытащить на свет из глубин одиночества и увидеть, как он сияет в лучах жизни.

Да, я и правда бабочка, которая безрассудно летит на огонь…

И тут я застыла от ужаса, поняв, что могу сосчитать его ресницы и вижу малюсенькую родинку у губы. Я выпрямилась и быстро попятилась.

Когда я успела подойти к нему так близко?

От волнения я сильно сжала мобильник, который держала в руке, и случайно открыла видео Билли: коза заорала во все горло, и телефон чуть не выпал у меня из рук.

Спотыкаясь, я вылетела из гостиной за мгновение до того, как Ригель резко сел на диване, разбуженный блеяньем.

Я побежала к своей комнате, но на верхней площадке обо что-то споткнулась. Прежде чем я успела сообразить, что происходит, ко мне подкатился пушистый шар и укусил меня за икру. Клаус все-таки устроил засаду.

Какой позор! Эта мысль мучила меня до самого вечера. Лучше бы мне провалиться под землю, чем сидеть за столом рядом с Ригелем. К счастью, он не спустился ужинать: разболелась голова. Неудивительно: от такого концерта любой проснулся бы с мигренью.

Я постоянно стремилась хотя бы немного побыть наедине с Норманом и Анной, но сейчас то и дело поглядывала на пустой стул рядом. Может, мне некомфортно в дружном треугольнике, и я бы предпочла привычный квадрат?

Я помогла Анне убрать со стола, а потом пошла в гостиную, чтобы немного почитать. Поискала в книжном шкафу что-нибудь, что помогло бы отвлечься, и нашла «Сказки, мифы и легенды народов мира». Название меня привлекло. Я погладила корешок книги и сняла ее с полки. Кожаный переплет, цветочный орнамент на обложке – она великолепна. Я села в кресло и начала ее листать. Интересно посмотреть, на каких сказках вырастают дети, живущие в других странах. Вдруг среди этих историй есть и легенда о Творце Слез? В содержании ее не оказалось, зато там было много других заманчивых названий, поэтому я принялась читать.

– Начинаю думать, что ты к этому пристрастилась.

Я вздрогнула. Возникло ощущение дежавю. Я сжала книгу, в которой уже прочитала приличное количество страниц, и мои глаза встретились с парой пристально глядящих глаз.

– К чему? – спросила я, потрясенная его появлением.

– Будить меня в самый неподходящий момент.

Новый укус. Мои щеки тут же вспыхнули, и я виновато посмотрела на Ригеля. Неужели он не поленился прийти сюда, чтобы попрекнуть меня?

– Так случайно получилось, – сказала я и опустила голову, пряча глаза, – я тебя не заметила.

– Странно. Мне казалось, что ты стояла очень близко.

– Я просто проходила мимо. Удивительно, что ты лег поспать здесь, да еще днем.

Сказав это, я сразу пожалела, что не нашла других слов. Испугалась, что он снова занервничает, расстроится или нахмурится. Больше всего я боялась, что он уйдет.

С каких это пор я стала такой противоречивой?

– Извини, – прошептала я, потому что, если подумать, было за что извиниться. Я по-прежнему переживала из-за того, что сегодня произошло, но таить обиды не в моем характере.

Присутствие Ригеля меня тревожило, но я готова продолжить наш разговор с того места, где мы остановились. Безнадежное дело, конечно.

Инстинкт подсказал мне другой путь.

– Ты как-то сказал, что все сказки одинаковые, они построены по одной схеме: лес, волк и принц. Но, оказывается, далеко не все. – Я открыла книгу на нужной странице. – Например, в «Русалочке» Андерсена есть море и девушка, влюбленная в принца. И никаких волков. Эта сказка написана по-другому.

– И у нее счастливый конец?

Я колебалась, потому что Ригель, похоже, знал ответ на этот вопрос.

– Нет. В конце он влюбляется в другую, и Русалочка умирает.

Зачем я затронула эту тему? Ведь я когда-то согласилась с Ригелем. Именно в этой комнате в последний раз он говорил о риске не добраться до счастливого конца: если в сказке не соблюдаются правила, нарушается сюжет.

– Только этому сказки и учат, – с усмешкой сказал он. – Всегда есть с чем бороться, меняется только тип монстра.

– Мне так не кажется, – прошептала я, решив, что мое мнение имеет значение. – Сказки учат нас не мириться с обстоятельствами. Они призывают не терять надежды. В них нам не объясняют, что существуют такие или сякие монстры, а говорят, что их можно победить.

Вдруг я вспомнила, что он сказал мне тогда здесь, возле книжного шкафа: «Ты, кто зациклилась на своем хеппи-энде, наберешься ли смелости представить себе сказку без волка?» Очередная многозначительная фраза Ригеля. Вести с ним прямой открытый разговор невозможно, в его словах всегда скрывались намеки и вторые смыслы, и требовалась смекалка, чтобы их уловить.

– Я думаю, что сказка может обойтись и без волка.

Если я цеплялась за хеппи-энд, то он, похоже, цеплялся за роль злодея в нашей истории, как будто решил следовать некоему навечно утвержденному сценарию. Я хотела заронить в нем сомнение, намекнуть, что он ошибается. Может, поняв это, он перестанет бороться со всем миром и с самим собой.

– И что потом?

Вопрос сбил меня с толку.

– Потом? – неуверенно переспросила я.

Ригель смотрел на меня с любопытством и так пристально, будто хотел заглянуть в мои мысли.

– Чем заканчивается эта сказка?

Я промолчала, потому что не ожидала такого вопроса и не могла быстро придумать ответ. Вот бы удивить его какой-нибудь яркой концовкой, но нет, в голову ничего не приходило. И моего молчания оказалось достаточно, чтобы в глазах Ригеля погас любопытный блеск, словно он только что получил ожидаемый ответ.

– Все и все должны оправдывать твои розовые надежды, – пробормотал он. – В твоем идеальном, совершенном мире каждый на своем месте. Все в нем устроено так, как тебе хочется, и ты не способна видеть дальше собственного мирка.

У Ригеля было напряженное выражение лица, как будто я снова его разозлила.

Или ранила?

– А вдруг реальность совсем другая? Тебе никогда не приходило в голову, что, может, она устроена не так, как ты себе представляешь? Может, не все в жизни происходит так, как тебе хотелось бы. Вероятно, есть и те, кто не хочет жить в твоей прекрасной сказочке. Вот с чем ты не можешь смириться. Тебе нужны ответы, Ника, но правда в том, что ты не готова их услышать.

Эти слова меня ошеломили, словно он дал мне пощечину.

– Неправда, – пропищала я, потому что сердце в груди бешено колотилось и мешало говорить во весь голос.

– Да неужели? – прошипел он.

Я вскочила на ноги.

– Ригель, сними свою броню. Она тебе не нужна.

– И что ты надеешься под ней увидеть?

– Хватит, Ригель!

От подступающих слез зачесались глаза. Все-таки с Ригелем невозможно разговаривать. Он всякий раз доводил меня до стрессового состояния, когда мысли путались и я переставала что бы то ни было понимать.

Мы не могли достучаться друг до друга, потому что говорили на разных языках. Ригель пытался мне что-то сказать, я слышала, но он использовал малознакомый мне язык. Резкий, полный значений, которые моя душа не могла истолковать. Я была прозрачна, как горный родник, а его океанская вода скрывала неизведанные темные глубины.

Я обхватила себя руками, словно защищаясь от его взгляда. Ригель смотрел на меня со странным блеском в глазах.

– Ты когда-нибудь сведешь меня с ума, – призналась я. – Ты говоришь о сказках так, как будто это детская чепуха, но ведь ты, как и я, вырос в Склепе и тоже в них веришь.

Каждый ребенок в нашем приюте верил в истории, которые ему рассказывали, и позже, выходя во взрослую жизнь, уносил их в себе. Мы оба выросли в том странном мире, поэтому оставались непостижимыми для этого, нормального, мира. Такова правда.

Ригель не ответил, взглядом скользнул по книге, оставленной на кресле.

Я хотела показать ему свет – он предпочитал плен собственных теней. Я хотела протянуть ему руку помощи – он отталкивал меня. Но ничто не терзало мое сердце так, как угасающая искра в его глазах. И наконец стало понятно, что сражаюсь я не с ним, а с чем-то невидимым в нем.

Ригель был не только циничным и дерзким – он казался разочарованным в жизни. В нем скрывалось что-то жесткое и стихийное, чего я не встречала ни в ком другом, что-то, не позволяющее ему очаровываться миром, заставляющее его отвергать всех и смотреть на жизнь с презрением. Что это было?

– Мифы, сказки и легенды – в их основе лежит правда.

Я вздрогнула, услышав, насколько искренним был его голос.

– Мифы говорят о прошлом. Легенды помогают осознать настоящее. А сказки… они о будущем. Сказки становятся реальностью для очень немногих. Они для избранных. Для тех, кто их заслуживает. Остальные обречены мечтать о счастливом конце, которого они никогда не увидят.

Глава 20. Стакан воды

Трепещущее сердце не скроешь.

В комнате было, как всегда, грязно и пыльно. Письменный стол можно было назвать красивым, если бы не беспорядок и липкие пятна от бренди, оставленные стаканами.

Он уткнул глаза в пол. За столько раз Ригель успел изучить все щелочки в этом паркете.

– Посмотрите на него. Это ходячая катастрофа.

Так происходило постоянно. Несмотря на его присутствие, двое взрослых в комнате говорили о нем так, как будто его здесь не было. Может, так всегда говорят о проблемах – как будто их нет?

– Посмотрите на него, – снова сказал доктор женщине. В его голосе звучали жалостливые ноты, и сейчас Ригель ненавидел его каждой клеточкой своего тела. Он ненавидел его за сочувствие, которого не просил. За то, что доктор заставлял его чувствовать себя еще более неправильным. За то, что он заставлял его презирать себя еще сильнее. Но больше всего Ригель ненавидел доктора за то, что он прав.

Катастрофа не в его грязных ногтях, не в веках, которые ему иногда хотелось разорвать. И не в его испачканных кровью руках.

Катастрофа укоренилась внутри него настолько глубоко, что казалась неизлечимой.

– Вы можете с этим не соглашаться, миссис Стокер, но у мальчика проявляются первые заметные симптомы. Его неспособность общаться с другими – только один из признаков. А что касается остального…

Ригель перестал его слушать, потому что «остальное» причиняло ему боль.

Почему он был такой? Не как все? Это недетские вопросы, но он не мог не задавать их самому себе. Имей он родителей, спросил бы у них, но их у него не было. И Ригель знал почему. Причина в том, что никто не любит катастрофы. От них ни пользы, ни радости, а одни неприятности. Лучше избавиться от сломанных игрушек, чем хранить их.

Кто захочет взять к себе в дом такого, как он?

* * *

– Ника?

Я часто заморгала, выныривая из своих мыслей.

– Как ты это перевела? Пятое предложение…

Я пробежалась глазами по своим записям, пытаясь сосредоточиться.

– «Он его знал», – прочитала я, когда нашла цифру «5». – «Он его знал со школы».

– Вот! – с торжествующим видом сказала Билли. – Слышала?

Сидевшая рядом Мики перестала жевать жвачку и скептически посмотрела на нее из-под капюшона.

– А я тут при чем?

– При том, что ты неправильно написала! – Билли ткнула карандашом ей в тетрадь. – Здесь!

Глаза Мики равнодушно смотрели на указанное предложение.

– Здесь написано: «Он его звал». Не «знал». Это уже следующее упражнение.

Билли с сомнением почесала в затылке карандашом.

– А, – сказала она, – ну неудивительно, что я перепутала… Ты пишешь как курица лапой! Вот, например, это… Разве это буква «в»?

Мики закатила глаза, и Билли ей улыбнулась.

– Дашь мне списать остальные?

– Нет.

Я наблюдала, как они препираются, снова погружаясь в свои мысли. Мы собрались у Билли, чтобы позаниматься, но я почему-то не могла сосредоточиться. Мой ум пользовался любой возможностью, чтобы отвлечься от дела. Сейчас для него важнее были черные, как ночь, глаза и несносный характер одного парня. Слова Ригеля засели у меня в голове и не собирались оттуда вылетать.

Внезапно дверь на веранду открылась, и перед нами во всем своем обаянии предстала бабушка Билли, как всегда властная и деловая.

– Вильгельмина! – прогремела она, отчего ее внучка подпрыгнула на месте. – Ты продолжила цепочку святого Варфоломея, которую я отправила тебе на телефон?

Билли сгорбилась и раздраженно помотала головой.

– Нет, бабуль.

– И чего ты ждешь?

Заметив удивление на моем лице, Билли пробормотала:

– Бабушка по-прежнему думает, что послания приводят святых к твоей двери.

– Просто сделай это! – строго сказала она, выпятив грудь, а затем указала скалкой на Мики. – Мики, и ты тоже! Я только что тебе его отправила!

– Ой, да ладно, бабушка! – капризным голосом протянула Билли. – Сколько раз я тебе говорила, что эти штуки не работают?

– Ерунда! Святой защищает тебя!

Билли закатила глаза, потом взяла в руки мобильный.

– Хорошо… А за это ты накормишь нас чем-нибудь вкусненьким.

– Договорились, – сказала она, воинственно хлопнув скалкой по ладони.

Билли начала яростно двигать пальцем по экрану телефона.

– Тогда я пошлю это кое-кому… О, Ника, заодно и тебе отправлю!

Я вжала голову в плечи, когда взгляд бабушки остановился на мне.

– Мне?

– Да, почему бы и нет? Чтобы нам точно ничего не угрожало!

– Но я…

– Ты должна переслать его пятнадцати человекам, – объяснила Билли, и я сглотнула, потому что бабушка все еще держала меня под прицелом.

Пятнадцать человек? У меня нет столько знакомых!

– Готово! – заключила Билли, и тут же наши с Мики мобильники завибрировали.

Бабушка бросила на нас гордый взгляд, ее фартук развевался на ходу.

– Пойду дальше готовить вам вкусненькое, – сказала она, поворачиваясь, чтобы вернуться в дом, но потом, кажется, передумала. – Кстати, ты до них дозвонилась?

Билли бросила на бабушку грустный взгляд.

– Звонок снова прервался, – пробормотала она, и я поняла, что она имела в виду своих родителей. – Но мне кажется, я слышала верблюжий рев. Значит, они все еще в пустыне Гоби.

Бабушка кивнула и ушла в дом. А на нас опустилась тишина, неприятная, как дорожная пыль.

– От них есть какие-нибудь новости?

Я удивилась, услышав эти слова. Возможно, потому, что их произнесла Мики, всегда такая незаинтересованная и отстраненная.

– Нет. – Билли не подняла лица от тетради, продолжая скручивать в трубочку уголок страницы. – Они снова перенесли дату приезда и в конце месяца не вернутся.

В этот момент я увидела перед собой другую Билли: со сгорбленной спиной, с повисшими вдоль лица прядями. Свет, который всегда излучали ее глаза, теперь превратился в маленькое светлое пятнышко, едва проглядывающее в печальном взгляде.

– Но… Папа сказал, что мы вместе пойдем на одну классную фотовыставку. Он мне обещал. А обещание есть обещание, верно?

Билли подняла лицо и посмотрела на меня.

– Верно, – уверенно выдохнула я.

Билли слабо улыбнулась, и, похоже, это стоило ей больших усилий. Затем она захлопала глазами, когда Мики сунула ей под нос свою тетрадь и пробормотала:

– Давай за работу! Я за тебя списывать не буду.

Билли удивленно посмотрела на нее и улыбнулась, на этот раз искренне.

Позже Билли опять пробовала дозвониться до родителей. Когда она уже почти потеряла надежду, в телефоне послышался далекий голос отца. Такой радостной я ее никогда еще не видела. К сожалению, разговор быстро оборвался, но Билли не впала в уныние, как я опасалась: с блаженной улыбкой на лице она плюхнулась спиной на кровать, видимо, представляя экзотические чудеса, о которых ей только что рассказали родители.

– Потрясающе, – пробормотала она, закрывая глаза, – какие красивые места. Вот увидите, однажды я тоже туда попаду! Буду любоваться закатами, дюнами, пальмами вместе с ними. Буду фотографировать мир, – ее голос медленно перешел на шепот, затем она только шевелила губами, а потом и вовсе затихла. Билли заснула посреди дня с телефоном в руке и надеждой в душе. Я вынула у нее из руки мобильник и положил на тумбочку, наблюдая, как она спит. Ее локоны красиво раскинулись на подушке.

– Они кажутся хорошими людьми, – сказала я, имея в виду ее родителей.

Билли включала громкую связь, и они весело поприветствовали нас с Мики. Теперь понятно, от кого Билли унаследовала жизнелюбие.

– Да, они такие.

Мики смотрела на спящую подругу. Ее взгляд был таким же непроницаемым, как всегда, но я уловила в нем оттенок печали.

– Она скучает по ним больше, чем говорит. Признается в этом открыто только по ночам.

– По ночам?

– Когда звонит мне, – прошептала Мики. – Ей снится, что они возвращаются… Потом она просыпается, а их нет. Она, конечно, понимает, что они работают и с ними все в порядке, но сильно по ним скучает. Кстати, их командировка и правда сильно затянулась, они очень давно уехали.

«Мики может быть очень милой, – вспомнила я слова Билли, – она суперчувствительная». До сих пор я в этом сомневалась и только сейчас поняла, что Билли права. Теперь мне нетрудно представить, как вечно хмурая замкнутая Мики ложится спать, положив мобильник у подушки, чтобы, если засветится экран, сразу ответить на звонок и стать единственной свидетельницей моментов, когда у Билли нет сил улыбаться.

Мики… была ее семьей.

– Она никогда не останется одна, – прошептала я, встретившись с ней взглядом и улыбнувшись, – у нее есть ты.

Мики смотрела, как я поправляю плед на плече Билли.

– Пойду попью воды. – Я встала и на цыпочках вышла за дверь.

Подумала, что без труда найду на кухне стакан, вспомнив, что бабушка ушла играть в бридж с подругами. Однако, прежде чем спуститься вниз, я вернулась и открыла дверь в комнату Билли.

– Мики, я не спросила, тебе принести во…

Я не закончила фразу, слова застряли во рту.

Широко раскрытыми глазами я смотрела на волну черных волос, накрывшую светлые локоны. И на нее, наклонившуюся и припавшую к лицу Билли.

Время остановилось.

Я словно приросла к порогу и не могла пошевелиться.

Мики медленно выпрямилась и в следующую секунду заметила меня. Изумление в ее глазах сменилось яростью. Ее губы превратились в узкую полоску.

– Я… – промямлила я, подбирая слова и задыхаясь, но так и не успела договорить, потому что ко мне подлетела Мики и вытолкнула меня в коридор.

Она закрыла дверь в комнату, и ее мрачные глаза сверкнули, как раскаленные угли. Казалось, они хотели пронзить меня насквозь.

– Ты, – прошипела она сквозь зубы, тыча в меня пальцем. Таким голосом можно запросто поцарапать себе горло, подумала я. – Ты ничего не видела.

Я молчала, от напряжения сжав челюсти и уставившись ей в лицо. Затем я пожала плечами и тихо сказала:

– О’кей.

У Мики дернулось веко.

– То есть?

– О’кей, – просто повторила я.

– О’кей?

– Да.

Ярость в глазах Мики поутихла, теперь она смотрела на меня с недоверием.

– Как это – о’кей?

– Это значит – все в порядке…

– Нет, не все в порядке!

– Я ничего не видела.

– Нет, ты видела!

– Видела что?

– Сама знаешь что!

– Нет, ничего, правда.

– Не… – процедила Мики, еле сдерживаясь, чтобы не взорваться, опять тыча в меня пальцем и краснея. – Ты… Ты не… Ты видела… – прорычала Мики сквозь зубы, гневно сжав кулаки.

Мгновение, казалось, растянулось до бесконечности, в коридоре было слышно только наше дыхание. Я на самом деле собиралась сделать вид, что все о’кей. Я действительно решила не придавать значения тому, что только что увидела, но Мики, судя по выражению ее лица, этого было мало: она хотела во что бы то ни стало стереть случившееся из моей и своей памяти, из реальной действительности. Если она этого хочет, я постараюсь выполнить ее желание.

Тем не менее впервые за время нашего знакомства Мики не спешила отделаться от меня и уйти. Но я понимала, что она стоит в коридоре не из-за меня. В этот момент Мики боролась сама с собой, вот почему она все еще здесь. И я не могла оставить ее одну, хотя ей наверняка хотелось бы этого, и, может, она сейчас меня немного ненавидела за то, что я торчу перед ней.

– Мики… Тебе нравится Билли? – Мой голос звучал мягко и чисто, как вода в ручье. Глупый вопрос, но я задала его, желая свести на нет драматичность момента. Мики не ответила. Наверное, от переживаний у нее перехватило горло.

– В этом нет ничего плохого, – я говорила тихо, очень тихо и как можно ласковее, пытаясь взглянуть ей в глаза.

– Ты не понимаешь, – раздраженно выпалила Мики. Из ее глаз изливалось отчаяние, кулаки по-прежнему сжимались в безмолвной мольбе.

Я промолчала, потому что, может быть, я правда чего-то не понимала.

Но Мики была здесь, и никогда прежде мне так не хотелось заглянуть в ее глаза под капюшоном и почувствовать, как они отвечают мне, возвращают частичку тепла, о которой до сих пор я не осмеливалась просить.

– Ну может быть, и нет, – пробормотала я, опуская лицо. – Но если бы ты мне объяснила и мы поговорили, то, может, все оказалось проще, чем ты думаешь. И, может, ты поняла бы, что в этом нет ничего плохого, стыдного или неправильного. Иногда лучше поделиться с кем-то, чем промолчать. Некоторые вещи перестают нас мучить, когда мы с кем-нибудь о них поговорим.

Мики поджала губы, а я просительно смотрела на нее, соединив ладони в умоляющем жесте, так что пластыри на моих пальцах сложились в разноцветную картинку.

– Если ты со мной поговоришь, клянусь, я постараюсь тебя понять. Если б только ты попробовала. Обещаю помочь, чтобы ты сделала это легко, словно выпила стакан воды.

Лицо Мики дрогнуло.

– Мики, – мягко прошептала я, – хочешь выпить стакан воды?

Мы с Мики, наверное, больше часа просидели на полу у стеклянной двери, ведущей из кухни на задний двор. У стола стояла пара стульев, расположиться на которых, конечно, было бы удобнее, но мы не двинулись с места, так и сидели со стаканами воды и смотрели, как солнечный свет льется сквозь листву.

Мики говорила мало. Дружеская, доверительная атмосфера не помогла ей выплеснуть то, что хранилось внутри. Мы просто сидели рядом, дыша одним воздухом.

– Она от тебя, – сказала я, – та белая роза каждый год в День сада. Это ты.

Мики промолчала.

– Почему бы тебе не признаться ей?

– Она не ответит мне взаимностью. – Мики запрокинула голову и смотрела в потолок.

– Ну как знать…

– Мне и не нужно знать, – сказала Мики, – ей не нравятся… девушки.

Мики сидела в напряженной позе.

– Представляю, как после этого она на меня посмотрит.

– Наверняка Билли посмотрит на тебя с любовью. Она тебя обожает.

Но Мики покачала головой, грустными глазами уставившись в пространство.

– В том-то и дело, что я ее лучшая подруга, – пробормотала она, и ее слова прозвучали как приговор, которому, с другой стороны, можно и радоваться. – Наши отношения очень ценная, надежная штука. Мы с ней знаем, что всегда можем друга на друга рассчитывать. А если я признаюсь, то все рухнет. И вернуться к тому, что было раньше, станет невозможно. Я не хочу ее терять. Даже думать об этом боюсь. Не могу отказаться от нее.

Мне представилось, будто Билли живет за стеной и посмотреть на нее Мики может только через малюсенькую дверцу на петлях, сквозь которую видна лишь колючая проволока.

Я в отличие от Мики видела цветущие луга, куда бы ни посмотрела.

Между нами повисла тишина.

– В природе есть очень интересная гусеница, – сказала я через некоторое время. – Она не похожа на других, иногда ее можно увидеть на листьях аканта. Обычно гусеницы знают, когда с ними должна произойти метаморфоза. В нужный момент они сплетают кокон, а затем превращаются в бабочек. Вроде бы все просто, да? Но не для этой гусеницы, она не знает, что может стать бабочкой. И пока она не захочет стать куколкой, то есть не поверит в такую возможность, с ней ничего не происходит. Она не сплетает кокон и навсегда остается гусеницей. – Я посмотрела на свои пластыри. – Может, Билли и правда не любит девушек. Но, может, ты ей нравишься. Иногда человек нас чем-то так поражает, что остается жить в нашем сердце навсегда. И нам неважен их внешний облик. Мы их любим, и никто нам их не заменит. – Я перевела взгляд с пластырей на стену. – Возможно, Билли никогда не думала о тебе в таком смысле и никогда не будет думать, но правда и в том, что ты единственный человек, которого она всегда хочет видеть рядом с собой. И если ты не скажешь ей, если даже не попробуешь, Мики, ты никогда не узнаешь, может ли это случиться и с ней. И тогда ничего не изменится. Тогда Билли никогда не увидит тебя настоящую, и ты останешься гусеницей навсегда.

Мои слова погасли, как свечи. Я повернула голову и встретилась глазами с Мики. Она смотрела на меня так пронзительно и в то же время удивленно, как будто мои слова пробили ту самую стену, отделявшую ее от прекрасного мира. Она отвела взгляд и тихонько фыркнула.

– Надо же, в списке людей, с которыми я могла бы поговорить на эту тему, ты определенно была на последнем месте.

Это не прозвучало обидно. Мики говорила так, будто только что проиграла небольшую битву с самой собой. Ее слова означали, что я заслуживаю ее доверия.

– Вы с ней в этом одинаковы, – пробормотала Мики.

– В этом?

– Да. В том, как вы смотрите на вещи. Иногда ты мне ее сильно напоминаешь.

Мики со вздохом покачала головой и откинула капюшон. Я разглядела темные круги под ее глазами, слегка потекшую тушь на нижних веках. Черные волосы обрамляли ее угловатое лицо, и я не могла не отметить красивый изгиб высоких скул и ее пухлые губы.

За брюками с огромными карманами и мешковатыми толстовками скрывалась красота.

Мики заметила, что я смотрю на нее, и нахмурилась.

– Что такое?

Я улыбнулась.

– Ты красивая, Мики.

Ее глаза расширились. Она сжала губы, втянула шею в плечи и отвернулась, покрепче обхватив колени руками. Мне показалось, что ее щеки чуть порозовели.

– Ты со своими гусеницами, – сварливо пробубнила она, и я рассмеялась. Теперь я уверена, что Мики наконец-то расслабилась и повеселела.

– Эй, что тут у вас происходит?

Мы повернулись на голос и увидели, что на пороге кухни стоит заспанная Билли.

– Что вы там делаете? – снова спросила она.

Мики хотела что-то сказать, но промолчала и шутливо уткнулась лбом в коленки.

– Не волнуйся, – сказала я Билли, улыбнувшись, – просто попили водички вместе.

Я провела у подруги весь день. Казалось, ничего не изменилось, хотя теперь я знала тайну Мики. Она все так же закатывала глаза, когда Билли ее дразнила. Им было очень весело друг с другом, еще и поэтому Мики не могла отказаться от Билли.

Пока мы делали задания, я получила пару сообщений.

– От кого это? – с любопытством спросила Билли, вытягивая шею.

От Лайонела.

Когда мне велели переслать «письмо счастья» пятнадцати адресатам, я оказалась в затруднительном положении. Я отправила его всем, кто был в адресной книге: Анне, Норману, Мики, снова Билли, компании – оператору связи. Оставалось отправить еще десяти, и мое сердце сжалось при мысли, что я разочарую бабушку Билли. Так что я отправила его Лайонелу, моему последнему адресату, десять раз подряд. Излишне говорить, что он был в шоке от моей религиозности.

– В такое время? – спросила Билли, любопытная, как кошка. – Кто тебе так настойчиво пишет? Ну-ка, покажи!

– Ой, да это Лайонел.

– Лайонел? Парень с лабораторной? Вау! Значит, вы общаетесь?

– Ну да, бывает.

– И как часто?

– Не знаю, – ответила я, видя, что глаза Билли загорелись от любопытства. – Я бы сказала, довольно часто.

Билли многозначительно закрыла рот рукой.

– Он с тобой флиртует! Ведь так? Это же очевидно! Мики, ты слышала? – Билли пихнула ее локтем, и Мики вздрогнула. – А он? Ника, он тебе нравится?

Я простодушно посмотрела на нее.

– Ну да.

Билли открыла рот, обхватив ладонями щеки. Прежде чем она успела крикнуть что-нибудь еще, между нами возник карандаш Мики.

– Билли спрашивает не вообще, – пояснила она, указывая кончиком карандаша на мой мобильный, – а нравится ли он тебе как парень.

Я с сомнением посмотрел на Мики, но в следующий момент, когда до меня дошел смысл ее слов, я почувствовала, как вспыхнули мои щеки, и энергично замотала головой.

– Ой, нет-нет-нет! Нет, Лайонел в этом смысле мне не нравится! Мы с ним просто друзья!

Билли ошеломленно посмотрела на меня.

– Просто друзья?

– Просто друзья!

– А он об этом знает?

– Что ты имеешь в виду?

– А мы сейчас посмотрим!

Билли схватила мой мобильный и с неподдельным любопытством начала читать сообщения.

– Ух ты! – воскликнула она. – Вы переписываетесь почти каждый день! Он пишет тебе целые простыни. Вот опять. И вот еще, придумал идиотский предлог… Ха-ха! Здесь тоже…

– Извини, – остановила ее Мики, – но этот парень, похоже, говорит с тобой только о себе.

Я удивилась, увидев, что Мики тоже склонилась над моим телефоном, нахмурив брови. Потом она бросила на меня скептический взгляд.

– Он хотя бы иногда спрашивает, как у тебя дела?

Этот вопрос поставил меня в тупик.

– Ну мы с ним в школе пересекаемся…

– Так спрашивает или нет? – перебила меня Мики.

– Нет, но у меня ведь все в порядке, – ответила я, не видя необходимости в его вопросе «Как дела?».

Мики мрачно посмотрела на меня, прежде чем скрестить руки на груди и вернуться к телефону.

– Он очень гордится своими достижениями, – медленно сказала Билли, просматривая сообщения, и по ее тону я поняла, что наши разговоры ее разочаровали.

– Так и есть, – согласилась я, – вообще-то…

– Вообще-то, – рявкнула Мики, – вы говорите только о его теннисных турнирах!

Я смотрела на них обеих – у Мики был строгий взгляд, притихшая Билли все еще держала мой мобильник, – пытаясь вспомнить наши с Лайонелом разговоры. Похоже, все они действительно крутились вокруг его персоны, даже когда мы гуляли или ели фруктовый лед. Мики покачала головой.

– Ты слишком наивная. Как ты можешь этого не замечать?

Билли вернула мне телефон с робкой улыбкой, как будто извинялась за бесцеремонное поведение.

– Мы не зануды. Надеюсь, ты так не подумала. Но согласись, это совершенно нормально – спрашивать у человека, как дела. Мы тоже видимся каждый день, но я всегда спрашиваю тебя, потому что мне интересно знать. Мики права.

– Он пользуется тобой, чтобы тешить свое эго. А ты настолько добрая, что даже не осознаешь этого. – Мики нахмурилась и сквозь зубы процедила ругательство, и Билли шутливо пихнула ее в бок.

– Извини, Ника, в таких случаях Мики просто не может сдержаться. Ничего не поделаешь, так выражается ее беспокойство за кого-нибудь.

Последняя фраза эхом повторилась у меня в ушах. Я смотрела на Мики, чуть не плача. Она за меня беспокоилась?

– Мы будем заниматься или нет? – проворчала она, склонившись над учебником.

– Ника, – с улыбкой спросила Билли, – в твоем приюте были такие вредины, как наша Мики?

Мики посмотрела на нее и попыталась наступить ей на ногу, а Билли кинулась на нее с объятиями.

Нет, я не помнила, чтобы в Склепе кто-нибудь обо мне беспокоился. В памяти всплыло только одно имя. Тусклая свеча, горевшая там с тех пор, как она уехала: Аделина.

Аделина и ее руки, заплетающие мне косы, промывающие ссадины на коленках. Аделина, которая была немного старше меня и других детей…

Я улыбнулась, чтобы разрядить обстановку.

– Нет, там никто не защищал меня с таким рвением.

Я поняла, что сказала не очень удачную фразу. В глазах Билли отразился невысказанный вопрос. Я поняла, что она давно хотела меня о чем-то спросить, но боялась показаться бестактной.

– А что это за место?

Я замешкалась с ответом, и Билли, казалось, тут же пожалела о своем вопросе, подумав, что задела мои чувства.

– Если не хочешь рассказывать, то и не надо, – прошептала она, давая мне возможность уйти от темы. Она огорчилась, видя мое замешательство.

– Нет, все в порядке, – успокоила я ее. – Я жила там с самого детства.

– Да ты что!

Вопрос-ответ, вопрос-ответ, и я начала рассказывать свою историю: описала большие ворота Склепа, заброшенный сад, редких гостей и в общих чертах жизнь, которую провела там среди приезжавших и уезжавших детей. Я умолчала о наиболее безрадостных подробностях, замела их, как пыль, под ковер памяти. Ничего интересного о моем бесприютном и тоскливом существовании я больше вспомнить не могла.

– И ты пробыла там двенадцать лет? До того, как за тобой пришла Анна? – спросила Билли.

Мики слушала меня внимательно, но молчала. Я снова кивнула.

– Когда я попала туда, мне было пять.

– А твой брат там тоже долго был? – Билли поджала губы. – Ой, прости, я знаю, ты не хочешь, чтобы я его так называла, само собой вырвалось. Я имею в виду Ригеля.

– Да, – ответила я, не поднимая головы. – Ригель был там еще до меня. Он никогда не знал своих родителей. Имя ему дала воспитательница.

Билли посмотрела на меня с удивлением, как и все, когда узнавали эту подробность. Даже Мики, которая до сих пор не принимала участия в разговоре, проявила интерес.

– Ты серьезно? – Билли была ошеломлена. – Он попал туда раньше тебя? Значит, ты должна очень хорошо его знать.

Нет, я не знала Ригеля – но я знала о нем все. Вот такой парадокс.

Ригель въелся в меня, как клеймо, которое носишь на себе всю жизнь.

– Даже не представляю, как вам обоим было тяжело, – пробормотала Билли. – Ваша воспитательница, наверное, очень расстроилась из-за вашего отъезда.

Дыхание ветра пробежало по моим волосам. Я перевела взгляд со стола на Билли. Она мягко улыбалась.

– Она плакала, когда прощалась с вами, да? Все-таки вы выросли на ее глазах. Она знала вас с раннего детства.

Сейчас глаза Билли казались мне необычно большими. Я едва чувствовал ветерок на своих голых руках.

– Нет, – просто сказала я, – миссис Фридж узнала нас намного позже.

Билли моргнула, сбитая с толку.

– Извини, но разве ты не сказала, что она дала имя Ригелю, когда он появился в приюте?

– Нет, – машинально ответила я, все сильнее чувствуя желание вцепиться во что-нибудь, но моя рука лежала на бедре неподвижно, – это сделала куратор, которая была до миссис Фридж.

Билли была поражена. Мики не сводила с меня пристальных глаз. Кажется, я физически ощущала, как ее острый взгляд пронзает воздух и впивается, впечатывается в мою плоть.

– До миссис Фридж? – услышала я слова Билли.

Ветер покусывал мои запястья. Пальцы неподвижно лежали на бедре.

– Понятно, значит, за все время у вас было две воспитательницы. – Билли наклонилась, глядя на меня большими глазами, и я почувствовала боль от вонзающихся в кожу ногтей. Зрачки Мики казались двумя прожорливыми существами, которые рвали меня на части.

– Итак, – снова услышала я, и у меня в ушах загудела кровь, – миссис Фридж вас не растила. Ее так зовут, верно? А как звали ту, что была раньше?

Мне стало дурно. Мышцы напряглись, по коже пробежал озноб. Я чувствовала себя влажной, липкой, застывшей. В голосовых связках как будто застряли булавки, поэтому я просто кивнула, машинально, как оловянный солдатик.

– А сколько вам было лет, когда приехала миссис Фридж?

– Двенадцать, – услышала я свой ответ как будто со стороны.

Меня больше не было за этим столом, я чувствовала только, что мое тело вот-вот взорвется: я потела, дыхание учащалось, сердце усиленно билось, панический ужас мешал мне дышать. Я сжалась, нервно сглатывая, и про себя умоляла кого-то все это прекратить, но Мики продолжала буравить меня глазами, и, казалось, даже воздух давил на меня. Шипы в горле заострились, глаза расширились, в висках запульсировало, и я почувствовала, как этот голос снова вцепился в мою душу, словно чудовище.

«Знаешь, что будет, если ты кому-нибудь об этом расскажешь?»

Билли собралась задать очередной вопрос, но в этот момент Мики, к счастью, опрокинула стакан с соком. На стол хлынул поток, и Билли ойкнула, спасая учебник по биологии и упрекая подругу за неловкость. Наш разговор прервался, я получила долгожданную передышку. Только тогда я положила руки на стол.

На ткани джинсов остались следы от моих ногтей.

В ту ночь в доме стояла тишина. Я сидела на кухне, крутя стакан в ладонях.

– Ника? – Волосы у вошедшей Анны были немного взлохмачены, руками она придерживала полы халата. – Что ты здесь делаешь?

– Захотелось пить.

Анна одарила меня долгим взглядом, и я опустила голову. Она подошла ко мне, но я не смотрела на нее, потому что боялась, что, заглянув мне в глаза, она встревожится. В моем взгляде не было света, только чернота из прошлого, которое я никогда не смогу отменить.

– Ты не в первый раз не спишь так поздно, – тихо сказала она. – Иногда, идя в туалет ночью, я замечаю свет, который просачивается сквозь щель под дверью твоей комнаты. Время от времени я слышу, как ты спускаешься вниз, и засыпаю раньше, чем слышу, как ты возвращаешься наверх. – Она колебалась, прежде чем спросить: – Ника, ты не можешь уснуть?

В голосе Анны звучали деликатность и нежность, но я не могла позволить этому коснуться меня. Я чувствовала раны там, где она искала мои глаза. Я чувствовала шрамы, которые постоянно кровоточили. Вместо снов я видела кошмары с темными комнатами, запахом кожаных ремней. Я понимала, что должна быть умницей.

Я подняла голову и посмотрела Анне в глаза. Затем растянула губы в синтетической, пластиковой улыбке.

– Анна, все в порядке, не волнуйся. Иногда я правда долго не могу заснуть, но это пустяки, не проблема.

Хорошие дети не плачут. Хорошие дети не болтают. Хорошие дети прячут свои синяки и лгут только тогда, когда их об этом просят.

Я уже давно не ребенок, но живущая во мне девочка по-прежнему лопотала тем писклявым голоском.

Анна погладила меня по голове.

– Ты уверена?

Мысленно я уцепилась за ее жест как за спасательный круг. Этой ласки достаточно, чтобы разорвать меня на куски. Я кивнула, пытаясь улыбнуться естественнее. Анна заварила себе ромашковый чай. Я отказалась, когда она предложила мне чашку. В конце концов я решила пожелать ей спокойной ночи и побрела наверх.

Я добралась до своей комнаты и потянулась к дверной ручке, как вдруг меня остановил голос:

– Я знаю, почему ты не спишь.

Я застыла на месте, уставившись пустыми глазами в дверь. У меня нет сил противостоять ему. Наконец я обернулась и посмотрела на него потухшим взглядом человека, который лично знаком со своими демонами и готов представить их всему миру.

– Ты единственный, кто не знает.

Окутанный тенями Ригель наблюдал за мной, стоя на пороге своей комнаты. Он опустил голову и сказал:

– Ошибаешься.

– Нет, – резко прошептала я.

– Да.

– Тебя она любила! – прохрипела я.

От сухости першило в горле. Вдруг я поняла, что мои кулаки сжаты, а волосы закрывают лицо, видимо, потому что я мотнула головой. Эта реакция испугала меня. Вот до чего дошла моя смиренная душа, поддавшаяся страху.

Проклятые воспоминания. Во всем виновата Она, оставившая трещины в моем детстве и в детстве многих других. Не искалечившая детство только Ригелю, звездному мальчику.

– Ты никогда не мог этого понять.

Мне хотелось возненавидеть себя за то, что я чувствовала с ним связь и позволила ему завладеть своими мыслями. Я желала испытать сладкую агонию ненависти к себе.

Зачем я позволяла ему смотреть на меня, такую хрупкую, покрытую царапинами, скрытыми от посторонних глаз, и пластырями? Нет, ему этого никогда не понять.

Войдя в свою комнату, я закрыла дверь, надеясь оставить снаружи боль. Если бы эта защита сработала!

Я загоняла боль поглубже и не выпускала на поверхность. Закрывалась от нее улыбкой.

Ложилась спать и не знала, что завтра-послезавтра каждый из моих щитов разлетится в щепки.

Глава 21. Без слов

Нет средства, которое могло бы залечить рану души.

В тот день шел дождь. Небо казалось листом грязного металла, а абрикосовое дерево в саду источало такой сильный запах, что он проникал даже в дом.

По дому разносился звонкий голос Асии. Далма принесла торт – в благодарность за присланные Анной красивые цветы, а Асия зашла к нам по дороге из университета и теперь болтала со всеми в гостиной. Со мной она даже не поздоровалась.

Асия принесла миндальное печенье, которое любил Норман. Оставив сумку на диване, а куртку на вешалке, Асия вошла в кухню, где мы с Анной готовились к чаепитию.

– Асия! – Анна поцеловала ее в обе щеки. – Как прошел день в универе?

– Скучно, – ответила она, садясь за кухонный стол.

Я опустила руку, поняв, что она не ответит на мое приветствие.

Норман пришел, когда все уже расселись в гостиной. Он остановился, чтобы со всеми поздороваться, пока Анна ставила на поднос дымящийся чайник. В этот момент кто-то позвонил в дверь.

– Ника, отнесешь его на стол? – спросила она, прежде чем пойти открыть дверь.

Далма спросила, ждем ли мы кого-нибудь еще. Я понятия не имела, кто это мог быть. Среди звона чашек и болтовни я услышала мужской голос:

– Миссис Анна Миллиган?

Через пару секунд в прихожей послышались шаги. Незнакомец вошел в дом, и я с удивлением услышала, как Анна заикается в замешательстве. Норман встал из-за стола, и я тоже.

В дверном проеме гостиной появился высокий хорошо одетый мужчина с непроницаемым выражением лица. Я никогда не видела его раньше. На нем был пиджак, плотно облегавший его узкие плечи, под ним угадывались подтяжки, галстука не было.

Все вопросительно смотрели на него.

– Извините за вторжение, – сказал он, поняв, что он не единственный гость. – Жаль беспокоить вас в столь приятный момент, но я не отниму у вас много времени.

Судя по первым словам, этот господин пришел к нам не на чай, а по какому-то делу.

– Простите, вы кто?

– Норман, – пробормотала Анна, – это… мистер…

– Вы мистер Миллиган! – догадался мужчина. – Здравствуйте! Сожалею о своем визите, но я к вам ненадолго. Отвлеку буквально на несколько минут.

– Слушаю вас!

– Я хотел бы поговорить не с вами, – сказал мужчина, – у меня есть несколько вопросов к юноше и девушке, которые здесь проживают.

– К кому, простите?

– К вашим будущим приемным детям, мистер Миллиган. – Мужчина окинул взглядом гостиную. – Они дома?

Повисла тяжелая тишина. Затем Асия и Далма повернулись ко мне.

Я стояла в оцепенении и едва дышала.

Глаза мужчины теперь были прикованы ко мне.

– Это она? Девушка, которая здесь живет?

– Но что вам от нее нужно? – спросила Анна, вставая перед ним.

Мужчина проигнорировал ее, продолжая обращаться ко мне.

– Мисс Довер, я хочу задать вам несколько вопросов.

– Итак, – отрезал Норман, – кто вы и что делаете в нашем доме?

Мужчина перевел холодный взгляд с меня на Нормана, потом полез в карман и, вытащив блестящий значок, произнес:

– Детектив Ротвуд, мистер Миллиган, департамент полиции Хьюстона.

Все уставились на него в изумлении.

– Чччто? – пробормотал Норман.

– Должно быть, произошла какая-то ошибка, – сказала Анна, – зачем задавать вопросы?

– Ригель Уайльд и Ника Довер, – прочитал мужчина на бумажке, которую тоже вынул из кармана, – проживают в доме сто двадцать три по Бакери-стрит с Анной и Норманом Миллиганами. Адрес верный. – Детектив Ротвуд убрал бумажку и снова посмотрел на меня. – Мисс Довер, с вашего разрешения, я хотел бы поговорить с вами наедине.

– Нет-нет, подождите минутку! – Анна решительно смотрела на него, встав между нами. – Вы не можете прийти сюда и задавать вопросы, ничего не объясняя! Дети несовершеннолетние, они не будут с вами разговаривать, пока вы не скажете, что произошло!

Детектив Ротвуд искоса посмотрел на нее. Сначала я подумала, что он раздражен, но потом поняла, что он обдумывает ее слова. Анна защищала меня, как мать защищает свое дитя.

– Я собираю информацию по деликатному вопросу, который недавно привлек наше внимание. Начато расследование, и я здесь, чтобы взять показания и попытаться, так сказать, пролить свет.

– На что?

– На некоторые события, связанные с сиротским приютом «Санникрик».

С этого момента я слышала все как сквозь стекло. По телу пробежал мороз. На меня нахлынуло страшное предчувствие, и в ушах загудела кровь.

– «Санникрик»? – Анна нахмурилась. – Не понимаю! Какие события имеются в виду?

– События, произошедшие несколько лет назад, – уточнил детектив, – я намерен проверить их достоверность.

Из маленького черного пятнышка предчувствие увеличилось до размеров пятна, а потом, как чернила, растеклось по моим жилам, подхваченное кровью. Я ощутила, как что-то царапает меня, не останавливаясь, оказывается, мои ногти.

– Речь идет об очень важном деле, именно поэтому я и нахожусь здесь.

С гостиной было что-то не так: стены искажались, наклонялись ко мне, медленно теряли цвет, покрывались трещинами и паутиной.

Комната погружалась во тьму.

Все вокруг рушилось, и взгляд детектива лишь ускорял падение в бездну. Я боялась этого момента всю жизнь, и вот он наступил.

– Мисс Довер, что вы можете рассказать о Маргарет Стокер?

Горло перехватило. В голове щелкнул какой-то механизм, и реальность исчезла.

– Кто эта женщина? Почему дети должны ее знать?

– Миссис Стокер была директором сиротского приюта до Анджелы Фридж. Однако после нескольких лет непрерывной службы она покинула учреждение. Обстоятельства ее увольнения неясны. Мисс Довер, вы что-нибудь помните о Маргарет Стокер?

– Ну хватит, остановитесь! – голос Анны прорвал воздух.

Сердце стучало в ушах, меня тошнило, как всегда во время приступов паники. Я видела, как Анна стоит ко мне спиной, словно заслоняя меня от угрозы.

– Подождите со своими вопросами! Мы хотим знать, что происходит. Что это за история? Что, в конце концов, произошло?

Взгляд детектива Ротвуда пронзал насквозь, обнажая все мои страхи. Даже когда он отвел глаза, я чувствовала, что его взгляд застрял во мне, как скальпель, забытый хирургом.

– Несколько дней назад в округ Хьюстон поступила жалоба. От некоего Питера Клэя, бывшего воспитанника «Санникрик Хоума», ныне взрослого. Жалоба касалась некоторых видов наказаний, не соответствующих уставу учреждения.

– Наказаний?

– Телесных наказаний, миссис Миллиган, – сухо уточнил детектив Ротвуд. – Побои и унижение детей. Маргарет Стокер в настоящее время подозревается в жестоком обращении с несовершеннолетними при отягчающих обстоятельствах.

Я больше его не слышала. Питер, яростно пульсировало в голове. Это Питер. Комната закружилась перед глазами. Питер обо всем рассказал. Опрокинул чашу, и теперь чернота разливалась повсюду, поглощая краски и свет.

По коже пробежал ледяной озноб, сковав холодом сердце и живот. На лбу выступила испарина, вернулось чувство удушья. Снова подступила тошнота. Воздух вокруг вибрировал, как живое существо, и сердце колотилось, чуть ли не выскакивая из груди.

Питер рассказал, и теперь все увидят, какая она на самом деле. Надо спрятаться, укрыться, убежать, но свинцовые ноги приросли к полу, а тело окаменело. Вспомнился металлический звук, кожаные ремни – и боль в ногтях, которые царапали, царапали, царапали…

Загнанным взглядом я водила по комнате.

– А если это наговор, – пробормотала Анна, и моя дрожь усилилась. – Это… это невероятно… Ника, она…

Анна повернулась. И увидела меня, неудержимо трясущуюся.

Она увидела мои глаза, опустошенные правдой, которую слишком долго скрывали. Увидела меня – клубок дрожи, комплексов и страхов. И губы Анны дрогнули. Ее взгляд стал недоверчивым и страдальческим. Мне захотелось исчезнуть, чтобы не слышать ее голоса.

– Ника, – потрясенно прошептала она.

И ужас вскинулся во мне, как потревоженное чудовище. От лихорадочной тревоги перехватило дыхание, по телу пробежала холодная волна страха, меня опять затягивало туда, где были ремни, бессилие, темнота, крики.

Я сделала шаг назад. Все смотрели на меня испуганно, с недоумением. Нет-нет, не смотрите на меня так, я буду умницей, кричала маленькая девочка внутри меня, я буду умницей, буду умницей, я исправлюсь, клянусь!

Теперь они знали, какая я безобразная, сломанная, бесполезная и никчемная, и смотрели на меня так же, как Она, у всех были ее глаза, ее взгляд, ее осуждение и ее презрение. Я снова видела ее лицо, слышала ее голос, ее запах, видела ее руки, и это… это было выше моих сил. Просто невыносимо. Мое сердце разорвалось.

– Ника!

Я выбежала из гостиной и увидела чью-то тень. Подняла заплаканные глаза и вздрогнула, когда поняла, что он все слышал. Взгляд Ригеля стал последним ударом. Его тусклые, знающие все наши тайны глаза сломили меня.

Я метнулась от него и выбежала через заднюю дверь. Слышала, как меня зовут, но без оглядки нырнула под дождь. Влажный ветер смягчил горло. Как никогда раньше, сейчас мне нужны небо и свежий воздух, только они спасали меня от тюремных стен, дарили чувство освобождения.

Я убежала, потому что всегда так поступала. Я убежала, потому что тех взглядов было больше, чем я могла вынести. Я убежала, потому что имела смелость посмотреть на себя их глазами.

Несясь под проливным дождем, судорожно вдыхая влажный воздух, я поняла, что как бы далеко я ни убежала, Склеп последует за мной. Она и темная комната никогда не оставят меня в покое. Я никогда не буду по-настоящему свободной.

Отчаяние толкало меня в спину. Я неслась через мир, затуманенный дождем, и разочарованное лицо Анны терзало мою душу, пока я не рухнула на грязную землю в маленьком парке у реки.

Промокнув до нитки, я спряталась под высоким кустом, как и в саду Склепа, когда пыталась убежать от Нее, найти спасение в зелени, покое, тишине и молилась, чтобы Она меня не нашла.

Ветер пощипывал кожу. В туфли набралась вода. Дыхание вылетало с хрипом. Я сидела, чувствуя, как холод пробирает меня до костей, потихоньку замораживает сердце. Перед глазами все расплывалось.

Когда все, казалось, уже исчезло, я услышала хлюпанье шагов по мокрой земле. Они медленно приближались ко мне под проливным дождем и наконец остановились рядом.

Я успела разглядеть пару туфель, прежде чем закрыла глаза и все исчезло вместе со мной. Кто-то поднял меня с земли, и появился знакомый запах – аромат дома, который словно бы залатал дыру в моем сердце. Почувствовав тепло, я уткнулась лицом в ложбинку на чьей-то шее и прошептала:

– Буду умницей!

А потом меня поглотила тьма, и там я потеряла себя.

Глава 22. Буду умницей

Тот, кто познал тьму, движется вперед в поисках света.

Я никогда не была сильной. «Ты похожа на бабочку, – говорила мама. – Ты дух неба». Она назвала меня Никой, потому что любила бабочек больше всего на свете.

Я всегда об этом помнила, даже когда мамина улыбка стерлась из памяти и у меня о ней осталось только одно воспоминание – нежность.

Я любила небо за то, что оно было белыми облаками на прозрачной мантии. Любила, потому что даже после шторма оно оставалось ясным и, когда все рушилось, казалось нетронутым.

«Ты похожа на бабочку», – говорила мама. Впервые я хотела, чтобы это было не так.

Я помнила это лицо, как тело помнит рану. Оно как пятно, которое никогда не сотрется из моих воспоминаний. Слишком глубоко въелось, не ототрешь.

Я помнила это лицо, потому что пыталась его полюбить, как будто оно обещало дать мне второй шанс на счастье. Оно стало моим самым большим разочарованием.

Я любила небо, и она это знала. Так же как знала, что Аделина ненавидит громкие звуки, а Питер боится темноты.

Она всегда оказывалась тут как тут, чтобы столкнуть нас в бездну отчаяния. В ее присутствии даже старшие дети превращались в беспомощных младенцев. В ее руках мы были куклами, набитыми не ватой, а страхами, и она нащупывала ниточки и распускала наши швы, рвала нас на части. Наказывала за плохое поведение, потому что плохие дети должны искупать свою вину.

Я никогда не знала, в чем моя вина. Я была слишком маленькой, чтобы осознать происходящее, но помнила все наказания, словно они вытатуированы в моей памяти.

Когда кого-нибудь наказывали, остальные занимались тем, что зашивали свои дырки и мечтали только об одном: больше не трещать по швам.

Но я не хотела становиться куклой, нет, я хотела быть небом с прозрачной мантией и белыми облаками, потому что ему нет дела, сколько птиц или самолетов разрежет его невесомую ткань, сколько громов и молний потревожит его спокойствие, небо оставалось неизменным и никогда не разлеталось на кусочки.

Я мечтала быть свободной.

Но когда ее взгляд останавливался на мне, я чувствовала, что состою из фарфора и ткани. Она тащила меня за тряпичную руку по узкой лестнице к двери подвала, бросала вниз, в темную пропасть. Кровать без матраса, и всю ночь ремни на запястьях.

Мои кошмары навсегда облеклись в пол и стены этой комнаты. Но она… она была моим самым страшным кошмаром.

Я буду умницей, говорила я себе, когда она проходила мимо. Мои ноги слишком коротки, чтобы я могла смотреть ей в лицо, но я никогда не забуду звука ее шагов, которые навевали ужас на всех.

– Я буду умницей, – шептала я, заламывая руки и желая стать незаметной, как трещинка в штукатурке.

Изо всех сил я старалась быть послушной и не давать ей поводов наказывать меня, но во мне жили бабочка и нежность, доставшиеся от мамы. Я выхаживала раненых ящериц и воробьев, пачкала руки в цветочной пыльце и земле, а она ненавидела несовершенства так же, как и слабости.

«Перестань носить эти лейкопластыри как маленькая бродяжка!»

«В них моя свобода, – хотела бы я ей ответить, – в них все цвета, которые у меня есть». Но она уже тащила меня в подвал. Я не хотела туда спускаться, не хотела там ночевать. Не хотела, чтобы железная сетка кровати царапала лопатки, я мечтала о небе и жизни снаружи, мечтала о ком-то, кто возьмет меня за ладошку, а не за запястье.

И, может, я все-таки дождусь такого человека. Вдруг у него будут голубые глаза и мягкие руки, слишком мягкие, чтобы поставить мне синяк, и тогда моя история окажется не о кукле, а о чем-то другом. Будет сказкой – с рисунками, виньетками и счастливым концом, о котором я никогда не переставала мечтать.

Кровать залязгала металлическими пружинами. И темнота сомкнулась передо мной, как занавес. Ремни на запястьях скрипели, когда я извивалась, брыкалась, лихорадочно царапала их ногтями. Глаза горели от слез, а тело изгибалось, требуя хоть чуточку ее внимания. «Я буду умницей!» Ногти ломались об жесткие ремни. «Я буду умницей! Буду умницей, я исправлюсь, клянусь!» Она вышла за дверь, и темнота поглотила каморку. Осталась только полоска света на противоположной стене, но потом и она пропала в черноте, в эхе моих криков.

Я знала, что никогда никому не должна об этом рассказывать. Никто из нас не должен этого делать, но случались моменты, когда свет проникал даже сквозь стены Склепа, случались моменты, когда молчание казалось еще худшим наказанием.

«Знаешь, что будет, если ты кому-нибудь об этом расскажешь?» – ее голос скрипел, как гвоздь по стеклу. – «Сказать тебе?» – спрашивала она, вцепившись в мой локоть. И я опускала голову, потому что не выдерживала взгляда ее глаз, в которых мне виделись пропасти и темные комнаты.

«Хочешь знать, что бывает с непослушными детьми?» Она сжимала локоть сильнее, и я чувствовала, как мое сердце падает вниз, слышала, как шаркают наши ноги по лестнице, как скрипят ремни под моими ногтями. Плотно сжав губы, я качала головой и одними глазами говорила ей, что буду умницей, такой, какой она хочет меня видеть.

«Санникрик Хоум» стоял на окраине города, который о нас даже не помнил. Мы были ничем в глазах мира, и мы были ничем в ее глазах.

Она, которая должна быть добрее, терпеливее и сердечнее матери, казалось, изо всех сил старалась стать полной ее противоположностью. Никто не знал о ее злодействах и не видел на нас следов от побоев.

Подвалу я предпочла бы оплеуху. Ремням на запястьях я предпочла бы тумак. Я предпочла бы синяк той железной клетке, потому что я мечтала быть свободной, а синяки не попадают внутрь, они остаются снаружи и не мешают летать.

Я мечтала о лучшей жизни и видела свет даже там, где его нет. Искала в глазах других то, чего никогда не находила в ней, и про себя шептала мольбы, которые наши гости не могли услышать: «Выбери меня, умоляю, выбери меня! Посмотри на меня и выбери меня, на этот раз выбери меня».

Но меня никто никогда не выбирал. Меня никогда не замечали. Я была невидима для всех. Хотела бы я стать такой и для нее тоже.

– Что я тебе говорила, а?

Заплаканная, я смотрела на ее туфли, не в силах поднять голову.

– Отвечай, – шипела она, – что я тебе говорила?

Дрожащими руками я прижимала ящерицу к груди и чувствовала себя ничтожной с моими короткими детскими ножками и косолапыми ступнями.

– Они хотели сделать ей больно… – Мой тоненький голосок всегда был слишком слаб, чтобы кого-то в чем-то убедить. – Они хотели…

Сильный рывок помешал договорить. Я попыталась удержать ящерицу, но бесполезно: она грубо выхватила ее из моих ладошек.

– Нет!

Громкий хлопок пощечины, горячей, обжигающей, как укус осы.

– Помнишь, что ты мне рассказала?

В сумерках той бури глаза Аделины были единственным проблеском серого-голубого моря.

– То, что сказала тебе твоя мама, помнишь?

Я кивнула, и Аделина взяла меня за руку. Я чувствовала ее взгляд на своих измученных ногтях, которые искрошились о кожу ремней.

– Я знаю, как сделать так, чтобы все прошло!

Я подняла на нее воспаленные глаза, и Аделина одарила меня теплой улыбкой. А потом перецеловала кончики всех моих пальцев.

– Ну вот, – сказала она, наклоняясь надо мной, – теперь не будут болеть.

Хотя на самом деле она знала, что они никогда не переставали болеть. Мы все это знали, потому что у всех были свои порванные швы, и кровоточили они одинаково.

Аделина прижала меня к себе, и растянутые рукава ее свитера накрыли меня, как плед. На душе стало очень тепло, как если бы на меня попала последняя капля солнца в мире.

– Не забывай, что сказала мама, – прошептала Аделина, как будто воспоминание о моей маме принадлежало и ей тоже.

«Ты дух неба, – повторяла я себе, – и, как небо, не разобьешься на кусочки».

– Это ты сделала?

Я вздрогнула и застыла от ужаса.

В Склеп забежала бродячая собака, заскочила в ее кабинет и сбросила со стола бумаги.

Ничто так не пугало меня, как ее сердитый вид. А она была в ярости.

– Это ты впустила собаку?

– Нет, – прошептала я тревожным голоском, – нет, клянусь!

Ее глаза сверкали от гнева. Мне стало очень страшно, я часто задышала, сердце гулко забилось.

– Нет, пожалуйста, – захныкала я, пятясь. – Нет!

Ее руки взметнулись в попытке схватить меня, и я побежала к двери, но тут она уцепилась за мою кофту и сильно ударила меня кулаком по спине. От боли у меня потемнело в глазах, и я рухнула на пол.

– Как мне надоели твои грязные проделки! – крикнула она, возвышаясь надо мной.

От боли я не могла дышать, слезы лились ручьем. Я попыталась приподняться на руках, но сразу же закружилась голова. Целы мои почки?

Я свернулась на полу калачиком и молилась только об одном – стать невидимой.

– Вот почему ты никому не нужна, – прошипела она. – Ты непослушная, подлая лгунья. Здесь самое место для таких, как ты!

Я прикусила язык и старалась сдержать слезы, потому что знала, что плач ее бесит.

День за днем она что-то ломала во мне, что-то, что вместо того чтобы расти, навсегда останется маленьким, хрупким, детским, покалеченным. Что-то отчаянное и наивное, благодаря чему я видела бы в людях только хорошее и не замечала их дурные стороны.

Неправда, что дети перестают быть детьми, когда они разочаровываются. У некоторых на глазах рушится весь мир, и они остаются детьми навсегда.

«Выбери меня», – умоляла я про себя, когда к нам приходили гости. «Посмотри на меня. Я умею быть умницей, клянусь, я умею быть хорошей. Я отдам тебе свое сердце, выбери меня, пожалуйста, выбери меня…»

– Что она сделала со своими пальцами? – спросила как-то одна дама. Ее взгляд был прикован к моим изуродованным ногтям.

И на мгновение земной шар перестал крутиться. Сейчас эта женщина приглядится ко мне получше, все поймет, расспросит… Все вокруг тоже замерли, как и я, с широко открытыми глазами и затаив дыхание.

– Да ничего особенного! – Кураторша подошла к нам с улыбкой, от которой стыла кровь. – Когда она играет на улице, то постоянно копается в земле голыми руками. Это любимое ее занятие. Хлебом не корми, только дай ей порыться в грязи, подергать травку, поискать камешки. Правильно я говорю?

Я хотела закричать, рассказать правду, но взглядом она приказала мне молчать. Сердце сжалось в комок. Она целиком и полностью владела мной, и страх наказания заставлял меня послушно кивать. Я боялась, что киваю недостаточно энергично и убедительно, а значит, подвала не миновать.

Так и случилось: в ту ночь кровать снова лязгала от моих ударов ногами, и снова ремни стягивали мои запястья. На меня снова опустилась тьма – в наказание за то, что я привлекла к себе внимание гостей.

«Я буду умницей! Буду умницей! Буду умницей!» – я кричала бы так до хрипоты, если бы не… прикосновение.

Каждый раз дверь тихо открывалась, рисуя полумесяц света, который в следующее мгновение сужался, и в темноте к кровати кто-то подходил. Чьи-то теплые пальцы находили мою руку и нежно ее сжимали, чертя на ней ласковые кружочки, которые я никогда не забуду.

А потом все проходило, моя боль выливалась вместе со слезами. Сердце замедляло удары, успокаивалось, всхлипы переходили в ровное дыхание, и я пыталась разглядеть в темноте руку, которая дарила мне чувство покоя.

Но мне никогда не удавалось ничего увидеть. Была лишь ласка. Только это утешение.

Глава 23. Медленно и настойчиво

И девочка сказала волку:

– Какое у тебя большое сердце!

– Это чтобы вместить всю мою ярость.

Затем девочка сказала:

– Какая у тебя сильная ярость!

– Это чтобы скрыть от тебя мое сердце.

Я лежала в постели. Руки вдоль тела, ноги вытянуты. Голова как чугун. Попыталась пошевелиться, но не смогла. Что-то удерживало меня, прижимая к матрасу. Я попробовала поднять руки, но они как будто были привязаны.

– Нет, – вырвалось у меня, и дыхание сбилось от паники. Я хотела встать, но что-то мешало мне двигаться.

– Нет…

Воздух вокруг меня снова запульсировал, кошмар продолжался. Мои пальцы дергались, скребли простыню, но я не могла пошевелить ни руками, ни ногами.

– Нет, нет, нет! – крикнула я. – Нет!

Дверь распахнулась.

– Ника!

Голоса заполнили комнату, но я продолжала ерзать, никого не видя. Паника ослепила меня. В голове носилась одна и та же мысль: меня связали.

– Доктор! Она проснулась!

– Ника, успокойся! Ника!

Затем кто-то, всех растолкав, протиснулся вперед и вырвал меня на свободу.

Я набрала в легкие побольше воздуха, подтянула ноги к животу и, все еще потрясенная, схватила руку, которую нашла рядом, и сильно сжала ее. Человек, который меня освободил, замер, когда я в него вцепилась. Я прижалась лбом к его запястью, дрожа и щуря глаза.

– Я буду умницей… Я буду умницей… Я буду умницей…

Все смотрели на меня, затаив дыхание. Ладонь, которую я держала, сжалась в кулак, и я боялась, что сейчас она вырвется из моей руки. Только когда через несколько мгновений я открыла глаза, то поняла, кому она принадлежала.

На скулах Ригеля вздулись желваки. Он перевел взгляд с меня на Далму с Асией, потом на человека, которого я никогда раньше не видела, и глухим голосом сказал:

– Выйдите отсюда.

Наступила долгая тишина, но я не поднимала глаз. Через некоторое время послышались удаляющиеся шаги. Ко мне подошла Анна.

– Ника!

Ее жаркая ладонь коснулась моей щеки. Я лежала в своей кровати, в своей комнате, а не в общей спальне Склепа. То, что сковывало меня минуту назад, оказалось одеялом, которым кто-то слишком старательно меня укутал. Не было ни ремней, ни металлической сетки на пружинах.

– Ника, – прошептала Анна срывающимся голосом, – все хорошо.

Матрас прогнулся под тяжестью ее тела, а я все еще держала Ригеля за запястье. Я сжимала его, пока пальцы Анны мягко не скользнули в мои и не убедили меня его отпустить.

Она легонько погладила меня по голове, и я услышала, как уходит Ригель. Когда я подняла голову, чтобы найти его, то увидела закрывающуюся дверь.

– Там врач. – Анна тревожно посмотрела на меня. – Мы сразу же вызвали его, как только принесли тебя домой. Надо, чтобы он тебя посмотрел. Я переодела тебя в теплую пижаму. Тебя не морозит? А то…

– Прости меня, – перебила я ее сиплым шепотом.

Анна по-доброму посмотрела на меня, и я не смогла выдержать ее взгляд. Чувствовала себя опустошенной, разбитой и ущербной. Уничтоженной.

– Я хотела бы быть идеальной, – призналась я, – ради тебя, ради Нормана.

Я хотела быть похожей на других девушек моего возраста, вот в чем правда. Но я оставалась наивной и уязвимой. Я твердила себе «Буду умницей», потому что постоянно боялась ошибиться и быть за это наказанной.

Ремни на руках травмировали меня до такой степени, что у меня начались приступы так называемой ассоциативной паники. Слишком крепких объятий, стесненности в движениях или простого чувства беспомощности было достаточно, чтобы я начала испытывать ужас.

Я – сломанная, и это навсегда.

– Ты идеальна, Ника. – Анна ласково гладила меня по щеке, качая головой, в ее глазах читалась тревога. – Ты самая милая и добрая из всех, кого я когда-либо встречала в жизни.

Я смотрела на нее, чувствуя на сердце пустоту и тяжесть. Но во взгляде Анны не отражалось ни осуждения, ни сожаления. Была только я. И в этот момент я впервые поняла, что у Анны глаза цвета неба. Неба с прозрачной мантией и с белыми облаками, наполненного свободой, которую я искала в постоянно меняющихся лицах. Сейчас я увидела в ее глазах свое отражение. Вот оно, небо, которое я всегда искала, оно в глазах Анны.

– Знаешь, что меня поразило, когда я впервые тебя увидела?

Слезы обожгли мне веки. Она улыбнулась слегка надломленной улыбкой.

– Нежность.

Мое сердце разрывалось от сладкой, щемящей, нестерпимой боли. Такая боль, наверное, приносит исцеление.

Анна заплакала.

«Бережно и нежно, Ника… – И мама мне улыбнулась. – Не забывай…»

Я видела их обеих, я почувствовала нашу связь друг с другом. Вот мама передает мне ту голубую бабочку, вот Анна протягивает мне тюльпан. Обе с сияющими глазами. Анна берет меня за руку, а мама тянет вперед. Смеющаяся мама и улыбающаяся Анна, похожие и разные, одна сущность, воплощенная в двух телах.

И та нежность, которая нас объединяла, которая нас сближала, которую оставила мне мама, как раз и дала мне второй шанс.

Я упала в объятия женщины передо мной. Я прильнула к ней, больше не сдерживаясь, не опасаясь навязать себя или быть отвергнутой, и ее руки обхватили меня, будто хотели защитить.

– Больше никто не причинит тебе вреда. Никто! Обещаю тебе.

Я плакала в ее объятиях. Наконец дала себе волю. И коснувшись ее неба, я почувствовала, как мое сердце признается в том, что из робости я не могла сказать словами: «Анна, ты счастливый конец моей сказки».

Когда меня осмотрел врач, Анна снова села возле меня на кровать, и мы обнялись. Я слушала, как стучит ее сердце, пока она гладила меня по голове.

– Ника! – Она отстранилась, чтобы видеть мои припухшие от слез глаза, потом заправила прядь мне за ухо. – Как насчет того, чтобы поговорить об этом с кем-нибудь?

Теперь Анна понимала, откуда взялась моя бессонница и каким ужасным было мое детство. И все же от мысли, что я могу кому-то довериться, обо всем рассказать, сводило живот и становилось трудно дышать.

– Ты единственная, с кем я могу об этом говорить.

– Дорогая, но я ведь не врач, – сказала она так, словно хотела им стать ради меня одной, – не знаю, как тебе помочь…

– Ты мне уже помогаешь, Анна, – тихо призналась я.

Это правда. Ее улыбка успокаивала. Ее смех был музыкой. Анна окружила меня такой заботой, что я впервые в жизни чувствовала себя любимой и защищенной. Рядом с ней мне так хорошо.

– Ты по-прежнему хочешь меня удочерить? – робко спросила я.

Мне нужно знать, но в глубине души я боялась ответа. Без Анны мои кошмары стали бы еще страшнее.

Анну, кажется, огорчил мой вопрос, но в следующее мгновение она наклонилась и крепко обняла меня.

– Конечно да! – не без упрека в голосе выдохнула она, и мое сердце возликовало.

Мы всегда будем вместе! Каждый день, каждое мгновение, если Анна позволит.

– Я хотела бы лучше понимать тебя, – услышала я ее дрогнувший голос.

В этот момент я увидела на ее запястье, рядом с часами, кожаный шнурок, которого раньше никогда не замечала, и удивилась: такие штучки обычно носят подростки, а не взрослые женщины.

– Ника, тебе нужно кое-что знать. Вы с Ригелем… вы не первые дети, которые живут здесь. – Она сделала паузу, а затем продолжила: – У нас с Норманом был сын.

Она чуть отстранилась и с беспокойством заглянула мне в глаза, желая увидеть реакцию, но я смотрела на нее спокойно и понимающе.

– Анна, я знаю.

Ее брови удивленно приподнялись.

– Знаешь?

Я кивнула, опуская глаза на ее браслет.

– Я догадалась.

В первую же минуту, как только переступила порог дома Миллиганов.

Клаус, любивший спать под кроватью в комнате Ригеля; сам Ригель иногда носил темные рубашки, которых у него не было в Склепе; слегка потертое деревянное сиденье стула слева от Нормана на кухне; рамка без фотографии на столике в прихожей, словно у Анны не поднялась рука полностью стереть память о ком-то…

Я считала себя не вправе спрашивать, почему она скрывала от нас прошлое. Только не Анну. И не теперь, когда они с Норманом изо всех сил старались, чтобы мы с Ригелем ощущали себя членами их семьи.

– В тот день в приюте, – медленно сказала Анна, – и тогда, когда вы вошли в наш дом, мы с Норманом в каком-то смысле начали жизнь с начала.

Я понимала ее, потому что это значило для меня то же самое. Похоже на момент, когда после тяжелых испытаний жизнь дает тебе второй шанс.

– Мы с Норманом хотели, чтобы вы чувствовали себя у нас как дома, – сглотнула она. – Мы хотели снова почувствовать, что опять стали семьей.

Моя ладонь робко скользнула в ее ладонь.

– Вы с Норманом – лучшее, что когда-либо с нами случалось, – призналась я. – Хочу, чтобы ты это знала. Я могу только догадываться, как сильно ты по нему скучаешь.

Анна закрыла глаза, на ее лбу собрались морщинки, и слеза скатилась по щеке.

– Не проходит и дня, чтобы я не думала о нем, – сказала она дрожащим голосом.

Я прижалась щекой к ее плечу, надеясь передать ей немного своего тепла. Мое сердце страдало вместе с ней. Я чувствовала ее боль как горячую волну.

– Как его звали? – выдохнула я через некоторое время.

– Алан.

Я почувствовала, что она смотрит на меня.

– Хочешь, покажу его фотографию?

Я кивнула, и Анна вынула из-под ворота свитера длинную цепочку, на которой висел инкрустированный медальон. Насколько я помнила, она всегда его носила. Анна нажала на замочек, и медальон раскрылся, как маленькая золотая книжка.

Внутри была фотография юноши лет двадцати или чуть больше. Он сидел за пианино. Темные волосы обрамляли его улыбающееся милое лицо, голубые, как небо, глаза сияли.

– У него твои глаза, – прошептала я, и Анна улыбнулась сквозь слезы.

– Клаус только его признавал за хозяина, – сказала она с той же дрожащей улыбкой. – Еще ребенком Алан подобрал его на улице, когда возвращался из школы. Тогда шел сильный дождь. Ох, видела бы ты их… Алан держал его в руках так, словно нашел клад. Я не знаю, кто из них двоих казался меньше и мокрее.

Анна сжала медальон в кулаке. Интересно, сколько раз в день она доставала его и держала в ладони? Сколько раз она смотрела в улыбающиеся глаза, разрывая себе сердце?

– Алан любил играть на рояле. Он жил музыкой. По вечерам, когда я приходила домой, он всегда сидел за инструментом. Как-то он сказал мне: «Знаешь, мама, я мог бы разговаривать с тобой этими клавишами и аккордами, и ты все равно поняла бы меня». И он был прав, – прошептала Анна сквозь слезы. – Алан говорил с миром с помощью музыки. Если бы не произошло это несчастье… Он хотел стать музыкантом.

Голос Анны оборвался, она судорожно сглотнула. Маленький медальон, казалось, весил много, и я взяла ее руку в свою, помогая его держать.

– Уверена, что он им стал бы. – Я закрыла влажные от слез глаза. – Из Алана получился бы отличный музыкант. Он наверняка любил рояль так же сильно, как ты любишь цветы.

Анна склонила голову, и я прижалась к ней, как будто исцелиться от ран можно только вот так, плача и истекая кровью, но делая это вместе.

– Я никогда не хотела занять его место, – прошептала я, – мы с Ригелем. Никто и никогда его не заменит. Но люди, которых мы любим, никогда не покидают нас, да? Они остаются внутри нас, и с ними всегда можно встретиться, стоит лишь закрыть глаза.

Анна прислонилась ко мне, и я хотела продолжить, хотела сказать, что наши сердца не разобщены, они умеют любить, даже если они изранены и разбиты. И я была бы счастлива занять в ее сердце место рядом с Аланом, пусть даже очень маленькое и незаметное. Хотела бы наполнить его теми красками, которые есть во мне, и позволила бы любить себя такой, какая я есть, точно так же, как я любила Анну своим сердцем бабочки.

– Мы вместе выберем его фотографию, – сказала я. – Та рамка внизу больше не должна оставаться пустой.

Через несколько часов после этого разговора я решила встать. Надев толстовку, вышла из комнаты и в коридоре заметила Асию. Не знала, что она все еще здесь, но решила ее не игнорировать.

– Асия!

Девушка остановилась, но ко мне не повернулась, что неудивительно: она никогда не притворялась, что ей приятно мое присутствие.

– Мне жаль, что с тобой такое случилось, – сказала она ровным тоном и двинулась дальше по коридору, но я пошла за ней.

– Асия, я не откажусь от Анны.

Она замедлила шаг, как будто удивившись услышанному, и наконец остановилась.

– Что ты сказала?

– Ты слышала, – тихо ответила я. – Я не отступлюсь. – В моем голосе не слышалась дрожь, только спокойствие и твердость. – Ты не представляешь, как сильно я хотела семью. Теперь, когда она у меня есть, когда в моей жизни появились Анна с Норманом, я не хочу отказываться от мечты.

Я ждала ответа, но его не было. Асия стояла неподвижно.

– Ты наверняка понимаешь, о чем я, – продолжила я мягче, пытаясь ненавязчиво донести до нее мысль, убедить, что у меня добрые намерения. – Асия, я не собираюсь занимать мес…

– Не хочу тебя слушать, – холодно перебила она. – Не надо ничего говорить!

– Я не собираюсь занимать место Алана.

– Замолчи! – прокричала она, и я вздрогнула.

Асия повернулась ко мне, в ее мрачных глазах я увидела вспышки пульсирующей боли – боли, которая никогда не проходила.

– Не смей! Не смей о нем говорить!

В ее словах звучала ревность, столь не похожая на беспомощное отчаяние Анны.

– Думаешь, ты что-то знаешь? Считаешь, можете прийти сюда и стереть все, что с ним связано? Не оставить ни фото, ни воспоминания? Ты ничего не знаешь об Алане, – прорычала она, – ничего!

Лицо Асии исказилось от гнева, а я стояла, спокойно глядя на нее, так как сердце знало: правда за мной.

– Ты была в него влюблена.

Мои слова попали в цель, можно больше ничего не говорить, но я продолжила:

– Вот почему ты не можешь видеть меня здесь. Я постоянно напоминаю тебе, что его больше нет, что Анна с Норманом пошли дальше, а ты нет. Ведь так? Ты не призналась ему, – прошептала я. – Ты не сказала ему о своих чувствах. Он ушел до того, как ты набралась смелости ему признаться, и теперь ужасно жалеешь. Это то, что ты носишь в себе, Асия. Ты не в силах смириться с тем, что его больше нет, и ненавидишь меня за это. Но ненавидеть Ригеля ты не можешь, потому что он напоминает тебе Алана.

Все произошло очень быстро. Отчаяние взяло верх. Асия отвергла мои слова, не желая допускать их до своего сознания, она оттолкнула их так яростно, что ее рука, сверкнув кольцами, взметнулась в воздух. Звонко прозвенела пощечина.

Я зажмурилась, но в следующее мгновение поняла, что удар пришелся не по мне. Кто-то оттащил меня в сторону.

То, что я увидела, открыв глаза, меня удивило: чуть согнувшись и повернув голову, рядом стоял Ригель, его лицо скрывалось за копной волос. Асия тоже, казалась, была ошеломлена.

Ригель выпрямился, его ледяной взгляд скользнул по коридору, потом остановился на Асии. Он глухо процедил сквозь зубы:

– Я хочу, чтобы ты… ушла… отсюда.

Асия поджала губы, ее лицо покрылось красными пятнами. В ее глазах пробежала тень стыда, затем она посмотрела куда-то за плечо Ригеля, встретив другой потрясенный взгляд.

– Асия, – проговорила ее мать с упреком.

Асия сжала кулаки, чтобы не разрыдаться, а затем, тряхнув локонами, сорвалась с места и побежала вниз по лестнице.

Расстроенная Далма обхватила лицо руками и покачала головой.

– Простите, – всхлипнула она, прежде чем последовать за дочерью, – мне очень жаль.

Мы с Ригелем остались в коридоре одни. Точнее, я осталась одна, потому что тени, поглотившей и защитившей меня, рядом больше не оказалось. Поняв это, я словно потеряла равновесие и перестала ориентироваться в пространстве. Ригель поворачивал за угол в конце коридора, и я умоляюще крикнула:

– Подожди!

На этот раз я не могла позволить ему уйти. Меня по-прежнему немного лихорадило, по спине пробегал озноб, но я все равно пошла за ним. И пока шла, подумала, что зря я не надела носки: было неприятно ступать босыми ногами по прохладным половицам.

Я быстро добралась до Ригеля и схватила его за подол рубашки – наивный жест, учитывая, что удержать этого юношу было невозможно.

– Ригель!

Претерпевая мое нападение, он сжал кулаки и стоял, отвернувшись, как всегда, высокий и властный. Странно, но в этот момент ко мне вернулось ощущение равновесия.

– Почему? – спросила я. – Почему ты получил пощечину вместо меня?

– Иди отдыхай, Ника, – услышала я его низкий голос, – ты еле на ногах стоишь.

– Почему? – настаивала я.

– Ты сама хотела ее получить? – ответил Ригель, и его голос стал жестче.

Я закусила губу и, сильнее сжав подол его рубашки, сказала:

– Спасибо. Анна сказала, что ты поговорил с детективом и все ему рассказал.

До сих пор не верилось, что мне не придется отвечать на вопросы, потому что Ригель уже сделал это за меня. Он рассказал обо всем: о криках, пощечинах, истязаниях, о случаях, когда в наказание Она лишала нас обедов и ужинов, когда связывала нас в подвале. Как-то Она дверью придавила Питеру пальцы только за то, что ночью он снова обмочился.

Ригель вспомнил все, ничего не упустил. Детектив спросил, применяла ли Маргарет Стокер подобные воспитательные меры к нему. Ригель ответил нет. Тогда детектив Ротвуд спросил, прикасалась ли она когда-нибудь к нему так, как не подобает прикасаться к детям. Нет, ответил Ригель. И я знала, что это правда.

Детектив не видел, как эта воспитательница поправляла маленькие пальчики Ригеля на клавишах и как при этом светились ее глаза, в остальное время холодные и тусклые. Он не видел их, сидящих на скамейке перед пианино; мальчик болтал в воздухе короткими ножками, а она давала ему печенье всякий раз, когда он правильно брал аккорд. «Ты дитя звезд, – шептала она ему ласково, что было ей совсем несвойственно. – Ты подарок… Маленький-премаленький подарок». Детектив не мог знать, что воспитательница страдала бесплодием, и Ригель, такой одинокий и брошенный, был единственным ребенком, который когда-либо вызывал в ней материнские чувства. Не то что мы, выходцы из разных семей, у которых хоть когда-то, но были родители. Не то что мы, кучка обтрепанных кукол.

– Я ненавидел ее.

Ригель впервые в этом признался.

– Я ненавидел то, что она делала с тобой, – медленно сказал он. – Я этого не выносил. Понимал, как тебе плохо. Всегда понимал, как вам плохо.

«Я знаю, почему ты не спишь», – сказал он мне, а я ему не поверила. Мне казалось, что Ригель наслаждался ролью ее любимчика и до нас ему нет никакого дела. Он жил в своем мире, безразличный к тому, что происходило вокруг.

Но это было не так. Оказывается, все совсем не так.

Туман моих предубеждений против Ригеля наконец стал рассеиваться. Теперь я по-другому объясняла себе его взгляды и жесты, начинала понимать, почему он с печальным видом играл на фортепиано. Меланхолия, вот в чем причина.

Он носил частичку Ее в себе, под кожей, а значит, ему никогда не оборвать их связь. Как бы он ни презирал ее, как бы ни хотел стереть ее из памяти, в нем всегда будет что-то от нее. Неизвестно, что хуже – любовь монстра или его ненависть.

Но почему Ригель не ушел из приюта, если ненавидел ее? Почему он решил остаться?

Мне хотелось, чтобы он со мной поговорил, приоткрыл для меня дверцу в свое прошлое, которое оставалось для меня загадкой. Как мало я знала о Ригеле!

– Это ты принес меня домой.

Спина Ригеля напряглась. Он стоял неподвижно, словно чего-то ждал.

– Ты нашел меня. Ты всегда меня находишь.

– Представляю, как тебя это напрягает.

– Повернись, – прошептала я.

Его крепкие запястья излучали силу и напряжение. Казалось, нервы у него на пределе. Мне пришлось попросить его еще раз, прежде чем он послушался. Рубашка выскользнула из моих пальцев, когда Ригель наконец повернулся. И я почувствовала боль в сердце, когда взглянула на него.

У него на скуле была глубокая царапина. Кожа вокруг нее покраснела. Наверное, это след от кольца Асии.

Почему он всегда скрывал боль и никому не доверял?

Я инстинктивно подняла руку. Ригель недовольно посмотрел на нее, словно угадал мои намерения и в то же время испугался их. Он, похоже, еле сдерживал себя, чтобы не уйти, но я двигалась осторожно, медленно и настойчиво. Я встала на цыпочки, чтобы дотянуться до него, и затаила дыхание.

С сердцем, полным надежды, я легонько провела кончиками пальцев по его щеке. Казалось, Ригель был уязвлен моим жестом. В его глазах я снова увидела взрыв эмоций, опаливший меня вспышками неведомых галактик. Но я не остановилась и прижала ладонь к его щеке, горячей и мягкой. Мне не хотелось напугать его, увидеть, как он уворачивается и уходит. К счастью, этого и не произошло. Я потерялась в его глазах, утонула в глубоком черном океане.

Несколько мгновений спустя он разжал кулаки, расслабил пальцы. В его глазах я увидела смирение и подчинение ситуации, отчего мое сердце сжалось. С его сомкнутых губ сорвался слабый, едва слышный вздох. Ригель как будто покорился мне, словно я победила его лаской.

Он опустил глаза, а затем слегка наклонил голову, сильнее упираясь щекой в мою ладонь. Сердце отчаянно забилось. Меня охватило великолепное, ошеломительное чувство полета, и душа засияла солнечным светом. Ригель снова встретился со мной взглядом, наблюдая за мной из-под ресниц.

Хоть бы это не кончалось, подумала я, хоть бы мир замер и этот миг длился вечно, хоть бы он и дальше смотрел на меня вот так…

– Ника!

Голос прервал мой полет, и я вновь оказалась в коридоре нашего дома. Ригель вздрогнул и отстранился. Это его движение показалось мне наихудшим грехом, который может совершить человек. Он бросил рассеянный взгляд через мое плечо, и вскоре в коридоре появилась взволнованная Анна.

– Что случилось с Асией?

Она выглядела потрясенной. Я не успела ответить, потому что Ригель резко шагнул в сторону и зашагал прочь. Я чуть было не поддалась желанию повиснуть у него на руке, чтобы остановить. В голове замелькали путаные мысли, на секунду я растерялась.

Анна стала говорить, что Далма рассказала ей о том, что произошло между нами, но я ее едва слушала. У меня в глазах все еще стояло лицо Ригеля, ладонь еще чувствовала тепло его щеки. На экране памяти снова и снова мелькал его уклончивый жест. Моя внутренняя вселенная вращалась и издавала гул, но энергия, которая удерживала все ее элементы вместе, покидала меня.

– Анна, извини, – прошептала я, прежде чем повернуться и последовать за Ригелем.

Я утратила способность ясно мыслить и побежала неуклюже, как кукла, вниз по лестнице, рискуя потерять сознание из-за высокой температуры. Мне нужно поговорить с ним. Задать вопросы, получить ответы, понять смысл его жестов, сказать ему, что… что…

Я увидела, как он исчезает за входной дверью, и поспешила ее открыть. Ригель стоял на тротуаре. Рядом с ним кто-то был.

– Ри…

Я не договорила. Мой взгляд уловил одну деталь. Знакомую деталь. И в эту секунду мир замер.

Я смотрела на девушку, стоявшую ко мне спиной, а потом… потом я поняла, кто она. От удивления у меня перехватило дыхание. Нет, точно, я не ошиблась. Эти ниспадающие каскадом светлые волосы – такие есть только у одного человека.

Я запомнила их навсегда. Я узнала их даже спустя столько времени.

– Аделина, – прошептала я потрясенная.

Аделина встала на цыпочки и коснулась губами щеки Ригеля.

Глава 24. Пульсирующее созвездие

Рычание не признак злобы.

Рычат те, кто истекает кровью и не знает, как иначе скрыть свою боль.

– Я знаю, что это ты…

Аделина посмотрела на мою маленькую ручку, уцепившуюся за ее рубашку, и обернулась.

– Ты о чем? – спросила она в замешательстве.

– Ты приходишь ко мне. Знаю, это ты держишь меня за руку, когда она меня наказывает.

Ласково гладить меня по руке там в темноте могла только она. Аделина задумалась на секунду, а потом… поняла. Ее взгляд остановился на двери в подвал в торце коридора.

– А если она тебя увидит? – Я смотрела на нее со страхом в глазах. – Ты не боишься, что она тебя когда-нибудь заметит?

Лицо Аделины осветила милая улыбка.

– Не заметит.

Она взяла меня за руку, стараясь не задеть воспаленные кончики пальцев, и я ответила на ее рукопожатие со всей нежностью, которая трепетала во мне. Я прижалась к Аделине и завернулась в ее объятия, зарылась в ее мягкие волосы. Я безумно ее любила.

– Спасибо, – прошептала я со слезами в голосе, – спасибо тебе…

Аделина.

Сердце стучало в ушах. В голове судорожно пульсировали образы из прошлого: улыбающаяся, утешающая меня Аделина, ее голубые глаза и светло-русые волосы; Аделина, тихонько плачущая в тени плюща; Аделина, берущая на руки кого-то из детей; Аделина, заплетающая мне косички в саду Склепа, – счастливый момент, хозяйками которого были только мы одни.

Аделина стояла передо мной. Она поцеловала Ригеля.

Я увидела, как тот резко оттолкнул ее, а затем посмотрел на нее так, что она рассмеялась. В груди стало тесно, когда Ригель заметил меня и нахмурился. Я смотрела на него, еле сдерживая возглас, рвавшийся из груди.

В этот момент Аделина проследила за его взглядом и обернулась, все еще улыбаясь. И улыбка исчезла с ее губ. Я видела, как брови у нее медленно поползли вверх, словно она не верила своим глазам.

– Ника?.. – недоверчиво выдохнула она.

В следующий момент, словно озаренная внезапной догадкой, она посмотрела на дом позади меня. Затем повернулась к Ригелю, явно собираясь у него что-то спросить. Жаль, я не видела, что выражали ее глаза в этот момент.

– О! – Аделина снова взволнованно посмотрела на меня и повторила: – Ника…

– Ника! – послышался голос Анны.

Она подбежала очень встревоженная и накинула мне на плечи плед. А я все еще смотрела на Аделину широко открытыми глазами.

– Ника, у тебя жар! Тебе нельзя здесь стоять! Доктор сказал, что нужно лежать в постели!

Аделина с Анной мгновение смотрели друг на друга, а потом Анна обняла меня за плечи и повела в дом.

– Пойдем, – сказала она, легонько подталкивая, – а то еще больше простудишься…

Я послушно шагала к двери, кутаясь в плед, а потом обернулась.

– Аделина…

– Я зайду позже, – пообещала она, кивнув мне, – не волнуйся. Выздоравливай! Я на днях зайду тебя проведать. Обещаю!

Анна завела меня в дом, но я успела кивнуть в ответ. Я искала глаза Ригеля и с болью констатировала, что он на меня не смотрел.

* * *

– Ох, Ригель, – услышал он шепот, – что ты задумал?

Ригель не мог на нее смотреть. И без того подавленный, он с трудом выносил этот сочувственный тон.

На него смотрели ее глаза, они жгли его, словно головня, которая, он знал, никогда не остынет.

– Как ты здесь оказалась? – выпалил он, вымещая раздражение на девушке.

Аделина помедлила, прежде чем ответить.

– Думаешь, я забыла, какой послезавтра день? – ласково произнесла она, пытаясь смягчить его строгий тон, и опустила глаза. – Я слышала о Питере, – призналась она, – ко мне приходил полицейский и задавал вопросы о Маргарет. Сказал, что опрашивает воспитанников, которые жили в «Санникрике» до того, как ее уволили. Это от него я узнала, что ты уехал из Склепа. И теперь понимаю почему.

Повисла тишина, от которой веяло чувством вины и ошибками, которых столько, что пальцев не хватит сосчитать, и Ригель ощущал это сейчас как нечто неизбежное.

– Она знает?

– Знает что? – медленно переспросил он, но его ядовитая ярость разбилась о твердый взгляд, наполненный болезненной правдой.

Потому что Аделина знала. С самого начала знала. Аделина всегда смотрела на него с жадным интересом, а он, обреченный на вечную любовь, никогда не отвечал ей взаимностью. В Склепе она всегда провожала его взглядом, чтобы увидеть, как он смотрит на Нику.

– Знает о том, что ты согласился на усыновление, чтобы остаться рядом с ней?

Ригель стиснул зубы и отвел глаза. Он стоял напряженный и неподвижный и молчал, потому что ответить значило признать вину, которую он не мог отрицать.

Где-то внутри зашевелился точильщик. Ника видела, как Аделина поцеловала его, и эта мысль не давала покоя. Он вспомнил ее ласковое прикосновение, и ему стало еще больнее, когда он понял, что в тот момент в нем зажглась надежда. Надежда, что Ника нуждается в нем, что она может ответить взаимностью на его отчаянное чувство.

– Ничего ей не говори, – строго приказал он, – и вообще не вмешивайся в это.

– Ригель… я тебя не понимаю.

– Тебе необязательно меня понимать, Аделина, – прорычал он, пытаясь защитить себя и все, что, как он знал, было правильным и неправильным одновременно.

Она покачала головой и бросила на него взгляд, который на мгновение напомнил ему взгляд Ники.

– Почему? Почему бы тебе не признаться ей?

– Признаться ей? – повторил он с издевательской усмешкой, но Аделина снова устояла перед ним.

– Да, – ответила она очень просто, вызвав в Ригеле еще большее раздражение, если не злость.

– Признаться в чем? – прорычал он, точно раненый зверь. – Аделина, ты видишь, где мы? Думаешь, если бы мы не были заперты здесь вместе, она когда-нибудь посмотрела бы на меня?

И Ригель ненавидел себя за эти слова, потому что в них содержался горький для него ответ. Ее глаза, наполненные желанием или любовью, никогда не будут искать его. Он – ходячая катастрофа и слишком горд, чтобы признать: он отдал бы что угодно, лишь бы ошибиться.

– Такая, как она, никогда не захочет быть с таким, как я, – выпалил он с горечью и болью, которые постоянно носил в себе.

Аделина стояла и смотрела на него искренне и проникновенно. Он навсегда запомнит это мгновение – пронзительное и трагическое, когда в нем вновь затеплилась надежда, отравляющая каждый день его жизни, подтачивающая его уверенность в беспощадных словах и поступках.

– Если на свете и есть кто-то, кто способен любить по-настоящему, человек с большим сердцем, то это Ника.

* * *

– Есть еще что-нибудь, что ты хочешь мне рассказать?

Я покачала головой. Сотрудница опеки посмотрела на меня сочувственно. Профессионал и добрая женщина с деликатными манерами и внимательным взглядом. После моего забега под дождем прошел всего день, и, хотя визит был назначен на следующую неделю, из-за происшествия мы перенесли его на раннее время. Ее работа заключалась в наблюдении за тем, как протекает испытательный срок перед усыновлением, и при необходимости фиксировании возникших проблем и противоречий. Она расспросила меня об Анне и Нормане, о школе и о том, как мне живется на новом месте. Такую беседу она провела и с Ригелем.

– Замечательно. Тогда я составлю первый отчет.

Он встала, и я сделала то же самое, завернувшись в плед, меня еще немного знобило.

– Кстати, миссис Миллиган, – обратилась она к Анне, – вот копии медицинских карт двух подростков. Они могут пригодиться, если вы решите обратиться к психологу.

Анна взяла протянутые ей две папки бирюзового цвета и стала аккуратно перебирать вложенные в них листы.

– Наша соцслужба оказывает профессиональную психологическую поддержку, если…

– А кто сделал эти заключения? – перебила ее Анна. На одной из страниц я заметила заголовок: «Психологический и поведенческий анализ». Кажется, там было фото Ригеля.

Женщина ответила:

– Врач-специалист, который работал тогда же, когда миссис Стокер возглавляла учреждение.

– Понятно, в таком случае, думаю, здесь ничего не сказано о панических атаках и психологических расстройствах, вызванных жестоким обращением с ребенком.

В комнате повисла тишина. Я уставилась на Анну, не сразу поняв, что она сказала. Впервые слышала, чтобы она разговаривала в таком резком тоне. Женщина из опеки выглядела очень смущенной.

– Миссис Миллиган, я не знаю, что вы о нас думаете. То, что случилось при Маргарет Стокер…

– Я думаю только одно, – холодно сказала Анна, – эту женщину просто уволили, в то время как должны были арестовать и осудить на долгий срок.

Я вспомнила день, когда Маргарет отстранили от работы. Кто-то из посетителей заметил у детей синяки и сообщил об этом в инспекцию. Маргарет немедленно уволили, и кошмар закончился за одну ночь, лопнул, как пузырь. Я не забуду глаза детей. Они смотрели на мир так, как будто обнаружили солнце после долгих лет, проведенных под землей. У всех были унылые лица и потускневшие глаза людей, которые давно не видели дневной свет и даже перестали верить в его существование. Но некоторые кошмары, оказывается, могут заканчиваться.

– И я сомневаюсь, что в «Санникрик Хоуме» когда-нибудь проводились проверки.

Проверки были, но редкие и поверхностные.

– Как это возможно, чтобы за все время никто ничего не заметил? – сердито продолжала Анна.

Потому что Она оставляла синяки там, где их не видно. В этом миссис Стокер знала толк. Она умела превращать нас в бессловесных сломанных кукол.

А между тем мир забыл о нас, доверив женщине, которая стала хозяйкой наших ночных кошмаров. Похожим образом поступают со сломанными вещами: их убирают в чулан, подальше с глаз. Мы были одинокие, проблемные, ничьи – детишки с изъянами. Непонятно, куда таких девать.

Иногда я задавалась вопросом, что было бы, если я оказалась не в Склепе, а в другом приюте, безопасном, стоявшем не на тупиковой улице, без кроватей в подвале. И без Нее.

– Интересно, как ей удалось продержаться столько лет? – ледяным тоном произнесла Анна. – И как ваша инспекция умудрилась ничего не увидеть, не понять?..

– Анна… – Я положила руку ей на плечо, покачала головой и посмотрела на нее с мольбой.

Зря она набросилась на эту женщину. Она не виновата, что Маргарет – чудовище. В этом никто не виноват. Кто-то должен был нас защитить, услышать и понять – это правда, но прошлое не изменить, а копаться в нем больно.

Я больше не хотела злиться и ненавидеть. В этом разговоре не было смысла, он только лишний раз напоминал мне, сколько негативных эмоций я испытала в детстве…

– Моя работа – проконтролировать процедуру усыновления. И я сделаю все от меня зависящее, чтобы все прошло наилучшим образом, – с искренней решимостью сказала женщина. – Я так же, как и вы, хочу, чтобы у Ники и Ригеля была семья, мирная жизнь и стабильное будущее.

Анна кивнула, и мы вдвоем проводили гостью до двери.

– Всего доброго! – сказала инспектор и открыла дверь. В этот момент с улицы влетел Клаус. От неожиданности женщина попятилась и наткнулась на Анну, выбив у нее из-под мышки папки. Бумаги разлетелись по всему коридору.

Я стала помогать собирать листы и обратила внимание на один из них, с фотографией Ригеля. Глаза сами собой пробежались по тексту и зацепились за несколько слов: «симптомы», «апатия», «отторжение», «одиночество» и…

– Ника, спасибо. – Анна взяла у меня листы и положила их обратно в папку. Я смотрела на Анну, но видела ее как в тумане и даже не ответила «пожалуйста». Слова из бумажки крутились у меня в голове.

Апатия. Отторжение. Одиночество… Симптомы?

О симптомах какой болезни шла речь? И почему в папке Ригеля так много страниц? В голове у меня проносилось так много разных мыслей, что я не могла думать. В этой папке как будто хранились фрагменты жизни Ригеля, и каждый листок, казалось, был частью его тайны.

Смогу ли я когда-нибудь «прочитать» его душу?

Чуть позже в тот день меня навестила Аделина.

Я открыла ей дверь, и она робко вошла. Я не могла поверить, что это она и я веду ее по дому Миллиганов.

Мы вошли в гостиную. Я чувствовала себя неловко, а ее глаза смотрели на меня с прежней теплотой.

– Хочешь чаю? Анна только что заварила вкусный чай, – пробормотала я, заламывая руки. – Я помню… ну… раньше ты его очень любила. Если хочешь, я могу… – Я не договорила, потому что Аделина вдруг обняла меня, и я погрузилась в ее тепло, чувствуя, как ее руки сжимают мои плечи. Горячая волна прокатилась по телу. Сразу вспомнились наши вечера, проведенные в обнимку, нахлынула ностальгия. В этот момент я поняла, как мне не хватало Аделины все это время. Она была частью меня, мы всегда дополняли друг друга.

– Не ожидала, что найду тебя здесь, – прошептала она дрожащим голосом.

Как же я по ней соскучилась! В моем сердечном механизме только что встал на место недостающий винтик. В день, когда Аделину перевели в другое учреждение, в моем мире погас последний лучик света.

– Как ты выросла!

Аделина убрала волосы с моего лица, чтобы получше меня разглядеть. Я могла бы сказать ей то же самое. Она стала молодой женщиной. В мыслях я не рисовала ее такой взрослой, ведь Аделина всего на пару лет старше меня. И все же это ее улыбка, ее глаза, ее белокурые волосы, ее мягкий успокаивающий голос… Мне хотелось разрыдаться.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – ответила я, еле сдерживая слезы.

Я усадила ее на диван и сходила на кухню за чаем.

– Я не знала, что ты выбралась из Склепа.

Рука Аделины взяла мою. Она оглядела гостиную.

– Здесь так красиво! Этот дом просто создан для тебя. Миллиганы кажутся очень хорошими людьми.

– А ты? – с тревогой спросила я. – Ты живешь в семье? Где-то здесь, поблизости?

Улыбка исчезла с лица Аделины.

– Нет, я все еще там, – тихо сказала она, – в приюте, куда меня перевели. Я уже совершеннолетняя, так что пора оттуда уходить, но… у меня нет работы. Я часто выбираюсь в город и ищу что-нибудь для себя… Книжный магазинчик, в котором я работала, в прошлом месяце закрылся…

Сердце сжалось от досады. И я невольно подумала, что мне в отличие от Аделины повезло, мой случай исключительный, и стало вдруг неловко за себя.

– Аделина, я…

– Все в порядке, – перебила она меня, – совершенно нормальная ситуация. Скоро найду что-нибудь, не переживай.

Она улыбнулась мне, а затем посмотрела на Клауса, который сидел у дивана.

– Я слышала о детективе. Ты как, в порядке?

– Анна считает, что мне следует с кем-нибудь об этом поговорить, – помолчав, призналась я, – думает, мне станет легче.

– Мне кажется, она права, – пожала плечами Аделина, – это невозможно исцелить в одиночку.

– Ты ходила на такие беседы?

Она медленно кивнула.

– Пару раз. Однажды все-таки решилась. Владелец книжного магазина был очень добрым человеком и порекомендовал мне одного психолога, своего друга. Я не рассказывала ему конкретно о Маргарет, но в общем и целом оказалось полезно поговорить. – Она медленно покачала головой. – Но Ника, ты очень маленькой начала проходить через все это. Каждый из нас переживает жизненный опыт по-своему, особенно травматический. У всех все по-разному происходит. Посмотри на Питера, он так и не оправился.

Я нервно кусала пластырь, осознавая правоту ее слов. Она не ушла и продолжала влиять на мою жизнь, как будто была где-то рядом. Пусть мы по-разному переживали травмы, но никто из нас не стал прежним.

«От этого невозможно исцелиться в одиночку».

Но вот вопрос… А можно ли вообще от этого исцелиться?

Аделина осторожно отвела мои пальцы ото рта и нежно улыбнулась.

– Ты по-прежнему жуешь пластыри, когда нервничаешь.

Я покраснела от смущения и опустила глаза. Да, дурацкая детская привычка.

– Так значит, ты поэтому пришла? – спросила я, продолжая начатую тему. – Потому что узнала про мой приступ?

При этих словах Аделина отвернулась. Я вдруг почувствовала себя неловко.

– Нет, я оказалась здесь по другому поводу. На прошлой неделе я кое о чем вспомнила и подумала, что надо прийти увидеться с Ригелем.

Я нервно сглотнула.

– С Ригелем?

– Разве ты не помнишь? Завтра у него день рождения.

Я упала с облаков на землю. И от потрясения растеряла все слова.

День рождения Ригеля – 10 марта. И как я умудрилась забыть? В этот день его нашли у ворот Склепа, а так как не смогли установить точную дату рождения, решили считать 10 марта его днем рождения. Я запомнила это число, потому что Ригель был единственным ребенком, которого поздравляла кураторша. Помню Ригеля, сидящего в одиночестве за столиком в кафетерии перед пирожным со свечкой…

– Я хотела сделать ему сюрприз, – объяснила Аделина, – но я должна была приготовиться к тому, что он не сильно обрадуется.

Я с болью в сердце вспомнила поцелуй Аделины и отвернулась, не в силах смотреть ей в глаза. Руки непроизвольно сцепились в замок.

– Этот день никогда не был для него праздником. Ты же знаешь, Ригель не любит быть в центре внимания, – тихо сказала я.

– Нет, Ника, не поэтому. – Аделина смотрела в пространство перед собой. – Это все из-за того, что с ним случилось.

Я обернулась к Аделине и встретила ее грустный взгляд.

– Ты действительно никогда об этом не думала?

Я не сводила глаз с Аделины, пока… пока вдруг не поняла, о чем она говорит. Какая же я глупая!

Ригеля бросили родители, вот что с ним случилось.

– День рождения, то есть день, когда его нашли, напоминает Ригелю о ночи, когда его семья от него отказалась, – подтвердила Аделина.

А я этого раньше не понимала. Всегда воспринимала его как красивого, надменного мальчика, которого не волновало, что происходит вокруг него, который и не способен был понять, как мы страдаем по Ее вине. Да, ну и хороша же я!

– Ригель сильно от нас отличается, – продолжала Аделина. – Мы потеряли свои семьи, Ника, но наши родные не хотели нас бросать, поэтому нам сложно понять, что значит быть отвергнутым родителями и оставленным в корзине даже без записки с датой рождения и именем.

Вот откуда хроническое недоверие к жизни, разочарование в людях, отсутствие дружеских связей, желание оттолкнуть от себя мир. Вот откуда агрессия и надменность.

Апатия, отторжение, одиночество. Симптомы.

Синдром покинутости – вот какую травму Ригель носил в себе с детства. С годами она только усугублялась, пока наконец не затмила собой реальность. Она проявлялась в его поведении и словах, но я думать не думала, что это в нем говорит боль.

– Он никогда не покажет, что истекает кровью, – сказала Аделина. – Ригель умеет маскироваться… Он постоянно сдерживается, но внутри… у него душа, настолько открытая боли и чувствам, что это пугает. Не понимаю, как он до сих пор не сошел с ума. Я уверена, что он ненавидит даже собственное имя, потому что его так назвала Она, и это имя для него – как печать одиночества, вечное напоминание о том, что его бросили.

Внезапно все поступки Ригеля приобрели другой смысл, моменты, когда он отталкивал меня и не позволял приблизиться, когда ребенком смотрел на свечку в пирожном, а вокруг никого не было. Моменты, когда Ригель взял меня на руки в парке, когда впервые позволил мне прикоснуться к себе, когда смотрел на меня глазами побежденного человека, который все еще думает, что он ранен и истекает кровью…

– Не бросай его, Ника! Не позволяй ему отказываться от самого себя. – Аделина смотрела на меня с тревогой. – Ригель обрекает себя на одиночество. Может, потому, что считает, что не заслуживает ничего другого… Он вырос с осознанием того, что он никому не нужен, и убежден, что так будет всегда. Ника, не оставляй его одного! Обещай, что не бросишь его!

Я так не поступила бы, нет. Я не оставила бы его одного, потому что он и так слишком долго был один и потому что сказки существуют для всех.

Я не оставила бы его одного, потому что жизнь хороша не тогда, когда ты один, а когда рядом есть кто-то, с кем ты идешь рука об руку, и солнце светит в лицо, и радуется сердце.

Я не оставила бы его одного, потому что мне хотелось с ним разговаривать, слушать его, понимать его чувства изо дня в день, из года в год. Я мечтала коснуться его души.

Я хотела видеть, как он улыбается, смеется и светится от радости, хотела видеть его счастливым, как никогда прежде. Я хотела всего этого и даже большего, потому что Ригель подчинил мое сердце ритму своего дыхания, и теперь я не знала, как можно дышать по-другому. Мне хотелось прокричать все это здесь, в гостиной, сидя на диване, но я сдержалась. То, что высказало мое сердце, осталось при мне.

– Обещаю.

На следующий день я быстро шагала по окрестным улицам с маленьким свертком в руке. Я немного опаздывала. Наконец через дорогу от меня показался киоск с мороженым. Я подошла к нему и огляделась, ища знакомое лицо.

– Привет, – сказала я Лайонелу, – извини, что опоздала. Ты долго ждал?

– Нет, конечно, – ответил он. – Пойдем, я присмотрел нам столик. На самом деле я жду тебя довольно давно, да, но ничего страшного.

Я снова извинилась и сказала, что хочу угостить его мороженым. Лайонел сразу же согласился, и я купила два рожка. Когда я протягивала ему мороженое, мне показалось, что его взгляд скользнул по моим голым ногам.

– Что такое? – спросила я, когда мы сели за столик.

– Красивое платье, – прокомментировал он, глядя на мое красное платье в мелкий белый горошек из струящейся ткани. Он посмотрел и на маленькую коричневую сумку на длинном ремешке, подарок Анны.

– Оно тебе очень идет. Выглядишь прикольно.

Мои щеки залились румянцем, я отвела взгляд и тут же вспомнила разговор в доме Билли.

– Спасибо, – сказала я, надеясь, что он не заметит моего смущения.

– Тебе необязательно было надевать его, чтобы прийти сюда.

– То есть?

Лайонел широко улыбнулся.

– Не то чтобы я это не ценил… Но стоило ли надевать такое шикарное платье только для того, чтобы вместе съесть мороженое? Не стоило, правда. Это всего-навсего мороженое.

– Ты прав. Я надела его, потому что потом иду на ужин. Мы сегодня празднуем день рождения Ригеля.

Лайонел застыл и, казалось, забыл про свой рожок.

– А, – сказал он, пристально глядя на меня, – у него сегодня день рождения?

– Ага…

Лайонел замолчал и вернулся к мороженому, а я сидела и улыбалась божьей коровке, которая села мне на руку.

– Значит, ты ради него нарядилась?

Я взглянула на Лайонела, который сосредоточился на мороженом и не смотрел на меня.

– Что значит – «ради него»?

– Ну ради дорогого братишки? – уточнил он. – Ты так шикарно выглядишь в честь его дня рождения?

Я посмотрела на него в замешательстве, потому что это платье я надела исключительно ради себя самой. В особый день надо и выглядеть по-особенному. Зная, что Ригель не любит шумных торжеств, мы решили устроить праздничный ужин в семейном кругу, из гостей пригласили только Аделину.

– Мы ужинаем дома, – мягко сказала я, – мне это платье показалось подходящим…

– Ты на домашний ужин надела платье?

– Лайонел, я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать.

Разве он сам только что не сделал мне комплимент?

– Забудь, – пробормотал он, качая головой, и добавил: – Я не пытаюсь ничего сказать. Просто мне это показалось странным, вот и все.

Он откусил вафлю и попытался мне улыбнуться.

Мы молча доели мороженое.

– Что здесь? – спросил он через некоторое время, тыкая пальцем в маленький сверток, который я положила на стол. – Ты из-за этого опоздала, да?

– Да, – ответила я, заправляя прядь за ухо. – Задержалась в магазине. Извини…

– И что ты купила?

– Подарок для Ригеля.

Рука Лайонела застыла на свертке, и он повернулся ко мне.

– Можно посмотреть?

Я кивнула, и он осторожно его раскрыл, обнаружив внутри маленький стеклянный шар. К нему был привязан черный шелковый шнур, а по всей окружности шара цветным песком было выложено красивое звездное небо. Песчинки блестели на свету, мерцая, как маленькие звездочки.

И созвездие Ориона там тоже было, похожее на паутинку из тончайших бриллиантов.

Я не знала, что это за вещица. Может, брелок. Однако, когда я случайно увидела ее в витрине маленькой стеклодувной мастерской, то сразу подумала, что она может ему понравиться. Я даже представила, как Ригель рассеянно катает этот шарик по ладони, читая книгу…

Лайонел задумчиво вертел шарик в руках, а я встала, чтобы выбросить ложку.

– Ручная работа, – сказала я. – Леди сказала мне, что он последний. Представляешь, она сама раскрашивает песок! Потом надевает что-то вроде увеличительного стекла, садится на табуретку и тонким пинцетом раскладывает зерна, пока…

Меня прервал звон стекла. У ног Лайонела блестели осколки шара. Я смотрела на них, не веря своим глазам.

– Ой, – сказал Лайонел, почесывая щеку. – Черт возьми! Прости!

Я подошла, опустилась на колени и сложила на ладонь крупные осколки. Мой оригинальный подарок… превратился в мелкие стеклянные кусочки.

Почему? Почему все всегда разбивается вдребезги, когда дело касается Ригеля?

Я накрыла осколки другой ладонью и посмотрела на Лайонела. В моих глазах, наверное, читалось ужасное разочарование, потому что он снова извинился. Однако я ничего не ответила.

Я вернулась домой с тяжелым сердцем. Мне очень хотелось увидеть, как Ригель отреагирует на мой подарок, хоть я и опасалась, что он его не примет.

– Ой, Ника, ты вернулась! – Анна стелила на стол лучшую скатерть. – Не могла бы ты отнести на место эту коробку, пока я заканчиваю сервировать стол? В маленькую комнату в конце коридора.

В этой комнате хранились вещи Алана. Я взяла в руки коробку и пошла выполнять просьбу.

Я включила свет и поставила коробку у шкафа. Здесь лежали свертки с одеждой, коробки, старые музыкальные компакт-диски и плакаты; были и книги, по большей части университетские справочники и учебники. Алан изучал юриспруденцию, как и Асия.

Я взяла в руки увесистую книгу «Уголовное право» и начала осторожно ее листать. Мне хотелось узнать какие-нибудь подробности о жизни Алана, а расспрашивать Анну я стеснялась: воспоминания могли причинять ей боль. Книга была в хорошем состоянии, страницы без загибов и пятен, а это значит, что Алан бережно с ней обращался. Я рассеянно прочитала названия глав: «Преступление жестокого обращения с детьми», «Преступление двоеженства», «Преступление домашнего насилия», «Преступление инцеста»… Я нахмурилась. В глаза бросилось слово «усыновление». Я сосредоточилась и прочитала:

«В процессе усыновления усыновленный на законных основаниях становится частью семьи усыновителя. Следовательно, в дальнейшем он является полноправным членом семьи.

Раздел 13A Уголовного кодекса штата Алабама гласит: сексуальные отношения или брак с членом семьи, кровным или усыновленным, согласно закону считаются инцестом. К таким членам семьи относятся: родители и кровные или усыновленные дети; кровные или усыновленные братья и сестры; сводные братья и сводные сестры. Инцест относится к тяжким преступлениям класса C. Преступники класса C наказываются лишением свободы на срок от…»

Я резко захлопнула книгу и положила ее на место, как будто она жгла мне руки. В ушах звенело. Я стояла, уставившись на обложку и толком не видя ее. Что-то безмолвное зашевелилось во мне, как штормовое море. Я не понимала, откуда во мне взялось это чувство пустоты. Что со мной происходило?

Я закрыла дверь и поплелась обратно в кухню. Мне мерещилось, что стены шатаются, все вдруг показалось неуместным, чуждым, как будто ось жизни сместилась.

С большим усилием я прогнала эти ощущения и заперла их глубоко внутри, прежде чем вернулась к реальности. Я заставила себя сосредоточиться исключительно на вечере и старалась не обращать внимания на тревожное чувство, которое меня не отпускало.

Ужин прошел тихо и спокойно. Наконец-то я познакомила Аделину с Анной и Норманом, которые зорко следили за тем, чтобы ее тарелка не оставалась пустой. Я несколько раз взглянула на Ригеля, пытаясь прочесть что-то на его лице, что позволило бы мне понять, оценил ли он все происходящее.

Прибыли торт и подарки, и я немного смутилась, вспомнив, что у меня для Ригеля ничего нет.

Когда на улице уже стемнело, Аделина решила, что ей пора идти. Норман предложил подвезти ее, но она вежливо отказалась. Анна поцеловала Ригеля и ушла в спальню, где к ней присоединился Норман, пожелав нам спокойной ночи.

– Спасибо за вечер, – улыбнулась мне Аделина и ласково погладила по руке, а затем подошла к Ригелю, который все еще сидел за столом. Я чуть не подпрыгнула, когда она наклонилась, чтобы его обнять. Мне показалось, я расслышала, как она прошептала:

– Подумай о том, что я сказала тебе на днях.

При этих словах Ригель отвернулся, словно не хотел ничего слышать. Аделина вздохнула и ушла.

Мы остались в гостиной вдвоем. Повисла тишина. Заметив, что я за ним наблюдаю, Ригель встал из-за стола.

– Ригель! – Я подошла и остановилась у него за спиной. – Я кое-что купила для тебя сегодня, я не забыла. К сожалению, не получилось подарить.

– Мне все равно, – пробурчал он.

Я опустила голову.

– Да, но мне не все равно, – с горечью ответила я.

Этот вечер должен был стать для него особенным. Когда, как не сегодня, он мог бы почувствовать привязанность близких людей, даже если на первый взгляд в этом не нуждался? Я хотела, чтобы Ригель понял, что он не один в этом мире.

– Прости, – мягко прошептала я и пальцами сжала краешек его рубашки, почувствовав потребность подойти ближе. – С подарком не получилось, но я хотела бы исправить это.

– Не надо, – оборвал он резко, но слова прозвучали как мольба. – Не надо…

– Я настаиваю, – упрямо сказала я. – Позволь мне исправиться. Может, ты о чем-нибудь мечтаешь? – Я пыталась заглянуть ему в лицо. – Проси что угодно!

Ригель тихо выдохнул и глухо переспросил:

– Что угодно?

Я вспомнила, как он нес меня под дождем. Пощечина, которую он получил вместо меня. Царапина на его лице…

– Да, – без колебаний прошептала я.

– Что, если я попрошу тебя… замереть на месте?

– То есть?

Ригель медленно повернулся. Его темные глаза остановились на мне.

Я еле дышала, в его радужках я увидела отражение моего красного платья.

– Замри, – прошептали его губы, повергая меня в смятение. – Просто замри…

Я застыла, пораженная звуком его голоса. Он смотрел на меня из-под ресниц, высокий и властный. Я подняла руку, чтобы убрать прядь с лица, но не смогла это сделать: пальцы Ригеля обвили мое запястье и сжали его.

Он прикоснулся ко мне!

Потом Ригель медленно опустил мою руку.

– Просто замри…

Его голос гипнотизировал. Я растерялась, охваченная вихрем ощущений. Ригель смотрел на меня, а затем… медленно наклонился вперед. Запах его парфюма ворвался мне в ноздри. Сердце билось в горле. Его губы приблизились к моим. Я затаила дыхание. Его теплый язык коснулся уголка моего рта, и я перестала дышать. Сердце сжалось, колени дрожали. Что происходило? Я не сразу поняла, что Ригель слизнул с меня сахарную пудру, оставшуюся от торта. Я вцепилась в подол своего платья, как будто это единственная точка опоры в этом безумии. Я больше ничего не понимала. Мое дыхание стало глубже, его духи затуманивали мой разум, как сладчайший яд. Сердце готово было разорваться. Началось головокружение, я едва стояла на ногах, не дыша.

Он сводил меня с ума.

Я почувствовала, как его пальцы подрагивают на моем запястье…

Ригель отстранился, а я смотрела на него и вся дрожала, напуганная своими ощущениями.

Его взгляд горел на моих губах. Его дыхание коснулось моих щек.

Я закрыла глаза и…

* * *

Губы Ники.

Ригель больше ничего не видел. Кровь стучала в висках, голова затуманилась. Сердце рвалось из груди. Ника не двигалась. Она замерла на месте. Он слегка оттолкнул ее назад, вынудив прижаться к столу. И поймал себя на том, что скользит руками вниз по ее предплечьям, пока, задыхаясь, не останавливается на ее запястьях.

Он умирал от желания поцеловать ее.

Точильщик зашевелился. На его языке еще сохранялся медовый вкус ее губ, как приговор, который будет жечь вечно. Он должен уйти отсюда, пока не стало слишком поздно. Он должен отпустить ее, зарычать, оттолкнуть и никогда больше не смотреть на нее…

Но Ника с длинными каштановыми волосами, с блестящими приоткрытыми губами по-прежнему стояла перед ним, в платье, обтягивающем грудь. Она великолепна!

Ригель слегка наклонился вперед, вдыхая ее сладкий аромат. Запреты и ограничения почему-то перестали действовать. Он коснулся теплой кожи ее запястий и почувствовал, как у нее перехватило дыхание. Сердце бешено билось о ребра. Пытка. Ее запах опьянял. Казалось, он уже ничего не понимает, теряет связь с реальностью. Творить с ним такое была способна только Ника. В этот момент он хотел только одного…

Ника вздрогнула. Ригель увидел, что она закрыла глаза, ее губы подрагивали, а щеки покрылись красными пятнышками. По тому, как дрожали ее запястья в его ладонях, было понятно, что все ее тело сотрясала дрожь. Она не могла на него даже смотреть.

И снова в нем включился тот же разрушительный механизм: ужас, неприятие, жгучая страсть – чувства, которые мешали ему дышать и терзали совесть.

К нему вернулись тоска и отчаяние, и захотелось соскоблить их с себя ногтями, сорвать их, чтобы не ощущать себя таким грязным и неправильным. Он устал испытывать подобные чувства, но чем больше он бунтовал против самого себя, тем сильнее металось сердце в груди – как раненый зверь.

Он просто хотел ощущать себя нормальным. Хотел просто прикоснуться к ней, почувствовать ее.

Яд, шипы, боль и измученная страданиями душа – вот из чего сделан человек, которого неумолимо тянет к ней. Неудивительно, что она не может смотреть ему в глаза.

«Если на свете и есть кто-то, кто способен любить по-настоящему…» – эти слова медленно умирали внутри него, пока он смотрел на дрожащую Нику. И Ригель подумал, что в том, как при взгляде на Нику его душа всегда рассыпалась на кусочки, была какая-то мучительная сладость.

* * *

Ригель отпустил мои руки, отстранился, и я вернулась в реальность.

Нет, кричало мое сердце. Я сходила с ума, перестала понимать, где верх, а где низ. Я просто чувствовала, как некая неведомая сила тянет меня к нему. Я уже собиралась остановить Ригеля, как вдруг в дверь кто-то позвонил.

Я вздрогнула, а Ригель метнул хмурый взгляд в сторону прихожей. Кто мог прийти к нам в такой час?

– Никуда отсюда не уходи, – умоляющим голосом попросила я его. – Не убегай. Пожалуйста!

Я закусила губу, надеясь убедить его дождаться меня, не исчезать хотя бы в этот раз. Наверное, мне это удалось, потому что Ригель стоял не двигаясь.

Я пошла открывать дверь и спиной чувствовала, как он провожает меня взглядом. За матовым стеклом виднелся чей-то силуэт. Кто-то решил зайти к нам в гости в полночь? Я посмотрела в глазок и сильно удивилась. Затем открыла дверь.

– Лайонел! – растерянно пробормотала я.

Он смотрел на меня вытаращенными глазами и был похож на человека, который только что сбежал от бандитов.

– Уже почти полночь. У тебя что-нибудь случилось?

– Я увидел свет в окнах, – торопливо сказал он, нервно переступая с ноги на ногу.

Его затравленный вид меня испугал.

– Я знаю, уже очень поздно, знаю, Ника, но… я не мог заснуть… я не мог…

– Что с тобой? Ты в порядке?

– Нет! – ответил он резко. – Я постоянно об этом думаю и уже начинаю сходить с ума. Меня бесит эта ситуация, бесит, что ты живешь здесь, что… – Он закусил губу.

– Лайонел, успокойся!

– Меня бесит, что ты живешь в одном доме с ним! – наконец выпалил он.

От этих слов у меня заныло в животе. Я бросила тревожный взгляд через плечо, потому что в ночной тишине фраза Лайонела прогремела, как пушечный выстрел. Я шагнула за порог и прикрыла дверь, а Лайонел отступил на дорожку.

– Уже поздно, Лайонел. Лучше иди домой.

– Нет! – лихорадочно перебил он, повысив голос, что было на него непохоже. – Не пойду, потому что больше не могу это игнорировать! Меня трясет от мысли, что высокомерный тип постоянно крутится возле тебя. И еще твое платье… – бурно жестикулируя, сказал Лайонел и осмотрел меня с ног до головы. В его глазах мелькал зловещий огонек. – Все это время вы были вместе, да? Что он попросил у тебя в подарок, а? Что?

– Ты не в себе, – ответила я, от волнения обхватив себя руками.

– Не хочешь отвечать? – Лайонел шумно задышал, бегая по мне глазами. – Ты ничего не понимаешь, да?

Я подошла к нему.

– Лайонел!

– Вот только не надо этого! – крикнул он, отступив на несколько шагов. – Когда до тебя дойдет, а? Когда? – Он провел руками по волосам. – Ты действительно ничего не понимаешь?

Я ахнула, когда он сжал кулаки.

– Так не может продолжаться, это абсурд! Сколько мы уже дружим? Сколько? А ты как будто ничего не замечаешь! Что мне сделать, чтобы ты поняла? Что? Боже, Ника, открой глаза!

Лайонел шагнул вперед, обхватил мое лицо руками и порывисто поцеловал меня в губы. Я зажмурилась и оттолкнула его. Я была ошарашена, и Лайонел, судя по всему, тоже. Он смотрел на меня с изумлением, а потом перевел взгляд на дверь.

Я обернулась и вздрогнула, увидев Ригеля. В тусклом ночном свете его глаза казались двумя безжалостными черными безднами.

Ригель молча смотрел на меня, и в этот миг, мне кажется, я услышала, как растет трава. Потом он повернулся и исчез за дверью.

– Ригель! – позвала я и шагнула вслед за ним, но Лайонел схватил меня за руку.

– Ника! Ника, подожди!

– Нет! – крикнула я и выдернула руку.

Лайонел уставился на меня испуганными глазами, а я повернулась и вбежала в дом.

* * *

Нервы натянулись и дрожали, как струны. Сердце тупо болело, пока он удалялся от этого видения или, возможно, убегал. Он испытывал жгучее желание разорвать этого парня на части и раскидать их в разные стороны, чтобы он, как по волшебству, снова не собрался в целого человека.

Увидеть, как они целуются, – для него все равно что умереть. Его будто засосало в темную воронку.

Он знал, что Ника никогда не сможет смотреть на него так, как ему хотелось бы. На кого-то другого – да, но не на него, человека с грязным и разбитым сердцем. Он слишком сильно себя ненавидел, поэтому заставил ненавидеть себя и ее.

Кровь прилила к голове, кулаки сжались сильнее. Увиденная сцена мучила его, и неудержимо хотелось что-нибудь сломать.

Никто и никогда не полюбит его, никто, потому что он искалеченный, странный, ничтожный человек-катастрофа.

Он держал мир на расстоянии. Он портил все, к чему прикасался. С ним что-то не так, и это навсегда. Ему не дано переживать обычные эмоции. Он даже не мог испытывать такое сладкое чувство, как любовь, без того чтобы не царапать его и не разрывать на части в попытке оттолкнуть от себя.

Привязываться к другому человеку – значит страдать. Привязанность означает покинутость, страх, одиночество и боль. Зачем ему все это?

У любви были глаза Ники, ее светлая улыбка и детская непосредственность, и она причиняла ему боль.

Ригель сощурил глаза. Стресс пульсировал в висках, под веками вспыхивали белые звездочки, и он чувствовал, как поднимается из глубины и заливает все его существо жестокое, холодное чувство пустоты.

– Нет, – простонал он, напрягая мышцы в тщетном сопротивлении душевной боли, которая всякий раз грозила лишить его способности трезво мыслить. Он закрыл и потер глаза, но это не помогло, пустота осталась. Тогда в ярости он пнул попавшийся под ногу рюкзак и сел на кровать. Обхватил голову руками и начал раскачиваться взад-вперед.

– Не сейчас… Не сейчас…

* * *

– Ригель! – позвала я на лестнице, а когда добралась до второго этажа, пошла прямиком в его комнату. Дверь была приоткрыта. Я толкнула ее и увидела, что Ригель сидит в полумраке на кровати.

– Ригель!

– Не входи, – прошипел он угрожающим тоном, заставив меня вздрогнуть. – Уходи! – Он провел рукой по черным волосам. – Уходи сейчас же!

Мое сердце колотилось как сумасшедшее, но я даже не пошевелилась, потому что не собиралась уходить. Я медленно подошла к нему и услышала его шумное дыхание. Стиснув зубы, Ригель снова прорычал, вцепившись рукой в покрывало:

– Я запретил тебе входить!

У него был взгляд дикого зверя.

– Ригель, – тихо сказала я, – ты в порядке?

– В полном, – прошипел он. – А теперь проваливай!

– Нет, я не уйду…

– Убирайся! – прохрипел он с такой ненавистью, что я испугалась. – Ты глухая или что? Я прошу тебя уйти!

Мне было больно смотреть на него, потому что в его глазах, залитых гневом, промелькнуло страдание – так сверкает под солнцем стеклышко на черной земле. От огорчения слова застряли у меня в горле.

Ригель снова отталкивал меня, но на этот раз я видела, с каким отчаянием он прогоняет меня. «Ригель обрекает себя на одиночество» – вспомнила я слова Аделины, видя, как он истекает кровью на моих глазах.

– Ника, ты меня слышишь? Уходи!

Своим криком Ригель напугал бы любого, но на этот раз я слушала свое сердце, а не разум. Я обняла его и прижала к себе.

Я желала разлететься на кусочки вместе с Ригелем, не понимая, почему я тоже должна разорваться. Его руки обхватили меня, наверное, чтобы через секунду оттолкнуть.

– Ты больше не будешь один, – прошептала я ему в ухо, – я не оставлю тебя, Ригель. Обещаю! – Я чувствовала его тяжелое дыхание у себя на животе. – Ты больше никогда не почувствуешь себя одиноким. Никогда больше…

И в тот момент, когда я произнесла эти слова, его руки сжали ткань моего платья. А потом Ригель притянул меня и прижался лбом к моему животу.

Он как будто благодарил меня за сказанные слова, потому что очень в них нуждался.

По телу пробежал нервный ток, я сжала его волосы пальцами. И когда Ригель сильнее прижал меня к себе, как будто я была тем, чего он хотел больше всего на свете, мое сердце взорвалось.

Оно взорвалось, как галактика.

Моя душа расширилась и обернулась вокруг Ригеля, пока не слилась с его дыханием. Я нуждалась в нем так же, как и он во мне, потому что мы – частички единого духа, стремившиеся друг к другу на протяжении всей жизни и наконец соединенные биением наших сердец.

Мои широко раскрытые глаза наполнились слезами. Я прижалась к нему, потрясенная этим озарением, постигшая тайную истину. Отступать было слишком поздно. Ригель наполнил меня собой, он оставил на мне свои отпечатки пальцев. Все, чего я хотела, все, чего я отчаянно желала, – быть рядом с этим сложным парнем, который сейчас держал меня в своих объятиях, как будто только так мог спасти гибнущий мир. Спасти себя…

Парень, которого я знала всю свою жизнь, ребенок из Склепа с черными глазами и потухшим взглядом. «Ригель, – кричала я про себя, – Ригель и никто другой!» Вот кто мне нужен.

Мне казалось, что он всегда находился во мне, придавая смысл моему молчанию, беря за руку мои сны, даже когда они были слишком страшными. А с недавних пор я жила в ритме биения его сердца, в тревожном и сбивчивом, который он передал моему сердцу.

Я принадлежала ему каждой сияющей частичкой своей души, каждой мыслью и каждым вздохом.

Мы с Ригелем были началом и концом одной истории, вечные и неразлучные, как небо и звезды; он – царапина, я – пластырь, и вместе мы – пульсирующее созвездие.

Вместе с самого начала.

И пока я разрывалась, чтобы собрать себя по кусочкам, которые кричали только его имя, пока все распадалось и он становился частью меня, я думала о том, что единственный, кто был в моем сердце на протяжении всей моей жизни, это Ригель.

Глава 25. Курс на столкновение

Мое сердце покрыто синяками, но моя душа усыпана звездами.

Некоторые пульсирующие созвездия светятся только под кожей.

Время остановилось. Земля перестала вращаться. Мы были одни в целом мире. В результате столкновения двух наших миров во мне родилась новая уверенность в будущем.

Я не могла пошевелиться и стояла с широко распахнутыми глазами. Но внутри…я больше не была собой.

Моя душа трепетала, волной нахлынули чувства. Сердце билось быстрее и быстрее. «Нет-нет, подожди! – хотела я крикнуть ему. – Пожалуйста, подожди, не надо так. Не так быстро». Но оно не слушалось.

И было бы странно думать, что мир не заметил взрыва, который только что произошел во мне.

Пальцы Ригеля сжимали платье на моих бедрах, потом медленно переместились на спину, я не осмеливалась вздохнуть. Как долго я ждала его прикосновений! Внезапно он прижался губами к моему животу. У меня перехватило дыхание. Я была так взволнована и ошеломлена, что не успела отреагировать. Потом ощутила еще один поцелуй, на этот раз повыше, в ребро. Я вздрогнула, и его руки потянули меня к себе.

– Ри… Ригель, – пробормотала я, когда он запечатлел долгий, горячий поцелуй у меня на груди.

Он, казалось, меня не слышал, окутанный теплом моего тела и моим запахом. Сердце билось в животе, отвечая на ласку его губ. Я запустила пальцы ему в волосы. Теперь он целовал мою грудь там, где она не была закрыта платьем, медленно поднимаясь к ключицам, касаясь кожи губами и зубами. Его горячий язык пробегал по моей коже.

Я ахнула, когда его пальцы скользнули по моему бедру и сжали его. Я пыталась не замечать приятное напряжение, нарастающее в животе, но это оказалось невозможно. Мне стало жарко, я дрожала. Ситуация выходила из-под контроля, среди ощущений, которые переполняли меня, не было ни одного знакомого, но все они принадлежали мне.

У меня вырвался тихий стон, и его руки сразу же втянули меня в объятия. Он властно прижал мое бедро к своему и впился ртом в мою шею, покусывая ее и снова впиваясь губами, доводя томление до предела. У меня сбилось дыхание, ноги стали ватными, сердце пульсировало теперь во всем теле. Мысли остановились.

Я чувствовала только, как дрожат мои лодыжки, как его ноги сжимают мои бедра. Я схватилась за плечи Ригеля, удерживая его возле себя. Он стал центром, узловой точкой моей вселенной. Я видела и слышала только его, каждой клеточкой тела отзываясь на его прикосновения.

Он поцеловал пульсирующую жилку на шее, ускорив мой пульс. Я тяжело дышала, охваченная бурными ощущениями, а его руки гладили мою грудь. Внизу живота пробежала сладостная дрожь, и это ощущение меня испугало.

На меня обрушилась реальность. Я вздрогнула, испугавшись осознания, насколько правдивым и реальным было то, что я испытывала.

– Нет! – Я оттолкнула Ригеля и попятилась.

Его окаменевший взгляд пронзил мое сердце. Он смотрел на меня из-под взлохмаченных волос так, будто, отойдя от него на несколько шагов, я ушла из его жизни.

– Мы не можем, – нервно пробормотала я, – мы не можем!

Я обхватила себя руками, и он увидел вспышку ужаса в моих глазах.

– Что?

– Это неправильно! – мой голос прогремел в тишине комнаты, как гром. Эта фраза сломала что-то внутри нас обоих.

Радужки Ригеля изменились. Я никогда не видела их такими яркими, как сейчас.

– Неправильно? – тихо повторил он, и я не узнала его голос: недоумение превратилось в боль. Его взгляд потемнел, как будто в Ригеле погасла душа. – Что? Что случилось, Ника?

Он, конечно, знал ответ, но все еще на что-то надеялся.

– Это неправильно, – ответила я, не имея смелости назвать словами свои чувства, потому что дать им определение означало бы признать их и, следовательно, принять. – Мы не можем, Ригель! Мы скоро станем братом и сестрой!

Произнести это оказалось непросто, но мы были в глазах всего мира именно братом и сестрой. Теперь эти два слова звучали как приговор.

Я вспомнила слова, прочитанные в книге Алана. Да, это ошибка, поэтому мы не должны, мы не можем. Но моя душа беззвучно кричала о несправедливости. А в сказке теперь были заросли ежевики и опаленные страницы. Ригель смотрел на меня, а я испытывала детское желание расколоться надвое.

Два сияющих шара теперь уравновешивали весы моего сердца. С одной стороны свет, тепло, чудо и глаза Анны – семья, которую я всегда хотела, единственная надежда, которая позволила мне выжить и перетерпеть издевательства кураторши. С другой – сны, дрожь и звезды во вселенной, Ригель и вместе с ним все, что сделало цветным мой мир. Ригель и его колючая ежевика. Ригель и его глаза, проникшие в мою душу. И я посреди этого хаоса, раздавленная противоречивыми желаниями.

– Ты продолжаешь обманывать себя.

Ригель смотрел на меня, но словно был на расстоянии в несколько световых лет. Его глаза казались уже не открытыми ранами, а глубокими и далекими безднами.

– Ты обманываешь себя. Хочешь верить в сказку, но мы сломанные, Ника. Люди с трещинами. Мы разрушаем все, к чему прикасаемся, потому что такова наша природа. Мы с тобой Творцы Слез.

«Ты меня разрушила, – читала я в глазах Ригеля. – Да, ты, ты, такая хрупкая и маленькая, ты моя гибель». Мне хотелось разрыдаться. Мы говорили на языке, который другие не смогли бы понять, потому что мы пришли из нашей собственной вселенной. Но как же ранили эти слова, доходившие до глубины души.

– Я не могу все это потерять, – прошептала я, – не могу, Ригель!

Ригель знал, как много значат для меня Миллиганы. Он смотрел на меня с болью в глазах, но внутри себя вел битву, которую, разумеется, ему не выиграть. Я видела, как в его глазах гаснет свет. И хотела помешать этому, но было уже слишком поздно.

* * *

– Тогда иди, – прошипел он.

Ника вздрогнула, в ее глазах стояли слезы, и он почувствовал, что умирает. Мысли окрасились в черный цвет, сердце сжалось от боли. Он знал, как это важно для нее. Знал, как сильно ей нужна семья. Ее нельзя винить.

Обещание Ники породило в нем надежду, которую, впрочем, она тут же и отобрала. И разрушительный механизм снова пришел в действие, рвал мечту на части.

– Пожалуйста! – Ника покачала головой. – Ригель, пожалуйста, я не хочу этого.

– А чего ты хочешь? Чего ты хочешь, Ника?

Внутри он ощущал только пустоту. Ригель встал, сгорая под взглядом, о котором мечтал каждую ночь.

– Чего ты хочешь от меня? – раздраженно спросил он.

Точильщик засуетился, подначивая прикоснуться к ней, поцеловать ее. Он беспомощно сжал кулаки. Винить, кроме себя самого, было некого. Он мучительно расплачивался за совершенную ошибку.

Сыграл на пианино в тот день в Склепе, чтобы привлечь к себе внимание усыновителей и, если повезет, остаться с ней. Эгоистичный, отчаянный поступок. И за него он заплатит высокую цену.

– Я не вписываюсь в твою идеальную сказку, – с горечью в голосе прошептал Ригель.

Он хотел ее ненавидеть и вырвать из души, освободиться, перестать надеяться. Но она прочно поселилась в его сердце. Ригель умел любить только так – отчаянно и изматывающе, ранимо и запутанно.

Сияющие глаза Ники смотрели на него с болью, и Ригель знал, что она никогда не будет ему принадлежать. Он не удержит ее возле себя, никогда не поцелует ее, не почувствует, не вдохнет ее аромат. Она останется недосягаемой, но достаточно близкой, чтобы причинять боль.

В этот момент он понял, что счастливого конца для него не будет. Он с горечью понял, что должен сделать ей больно, чтобы она наконец ушла и держалась подальше от него, человека-катастрофы. Он должен причинить ей боль, потому что в нем самом слишком много боли и сожалений, чтобы признаться себе, как сильно он хочет, чтобы она выбрала его. Он хотел ее всем сердцем. Но еще больше он хотел видеть ее счастливой. И если счастьем для нее была семья, то так тому и быть.

– Убирайся! Возвращайся к своему дружку. Ему наверняка не терпится продолжить с того места, на котором вы остановились.

– Перестань! – сквозь слезы сказала Ника. – Не пытайся заставить меня тебя ненавидеть, потому что у тебя это все равно не получится.

Ригель рассмеялся злым смехом, надеясь, что он звучит правдоподобно. Это чертовски больно – так смеяться.

– Думаешь, ты мне нужна? Или твоя идиотская доброта? – прорычал он. – Теперь даже не знаю, что делать с твоими обещаниями.

Ника отвернулась, раненная этими словами, и опустила голову, поэтому не могла видеть, с какой печалью смотрели на нее черные глаза.

Ригель добился, чего хотел: его стараниями на сердце Ники появилась новая рана. Сжимая кулаки, чтобы унять дрожь, он вдруг подумал, что стоять перед ней вот так равнодушно стало, пожалуй, самым смелым поступком, какой он когда-либо совершал.

Наконец Ника ушла. Получилось. Он снова был волком. Они вернулись к своим ролям. Они шли по одной дорожке, но на этот раз с болью в сердце.

Ничего уже не будет так, как прежде.

* * *

«Ты больше не будешь один… Я не оставлю тебя…» – это обещание преследовало меня, когда я убегала. От него, от себя, от того, что произошло.

Все было неправильно: я, Ригель, реальность, которая нас соединила, то, что я чувствовала, то, что не чувствовала, – все!

Я спустилась по лестнице, прошла через кухню на задний двор, в сад.

Когда мне казалось, что я задыхаюсь, меня спасала природа. Она единственная помогала мне дышать. Ночная темнота приняла меня в свои объятия, и я прислонилась к стене дома, медленно оседая на пол веранды.

Глаза Ригеля – мое обещание растаяло в них, и свет погас. И все же я готова повторить свои слова, потому что я не обманывала. Невозможно лгать, глядя в его глаза.

Как мне теперь смотреть на него? Как мне существовать рядом с Ригелем и не иметь возможности к нему прикоснуться, не сметь мечтать о нем? Как принять чью-то любовь, если мне нужно только искалеченное сердце Ригеля? Как продолжать считать его своим братом?

Я как будто раскололась напополам и была в полной растерянности.

Жизнь словно насмехалась надо мной. «Какую половинку сердца выберешь? – как будто шептала оно мне злобно. – Тебе придется жить только с одной половинкой, потому что вторая должна умереть. Так какую выберешь?»

Я чувствовала себя раздавленной, беспомощной. Но точка невозврата пройдена, слишком поздно поворачивать назад.

В кармане завибрировал мобильник. На экране открылось длинное сообщение. Я не сразу смогла прочитать его затуманенными от слез глазами. Лайонел просил прощения за случившееся, за то, что заявился среди ночи. Слов было много, слишком много для меня, измученной и печальной. Я тупо смотрела на текст, когда на экране вдруг вспыхнуло «Лайонел». Не было ни сил, ни желания с ним разговаривать. Нет, не сейчас!

«Я знаю, что ты не спишь», – написал он мне через минуту. Он видел меня в Сети. «Пожалуйста, Ника, ответь мне!» Он снова позвонил. Раз, два, три. Я откинула голову и со вздохом приняла вызов.

– Лайонел, уже поздно, – прошептала я в изнеможении, закрыв глаза.

– Извини, – взволнованно и быстро сказал он, возможно, опасаясь, что я нажму на отбой. Его голос звучал искренне.

– Прости меня, Ника! Я не должен так себя вести. Не знаю, что на меня нашло. В общем, хочу сказать, что я идиот.

Сейчас не самое подходящее время об этом говорить. Я растеряла все слова и не могла сосредоточиться. Перед моими глазами летали осколки разрушенного мира, и я не видела ничего, кроме них.

– Прости меня, Лайонел. Сейчас мне не хочется говорить.

– И все-таки я не жалею о том, что сказал. Может, я повел себя странно, но…

– Лайонел!

Он замолчал. Ему действительно стыдно за себя – я это чувствовала, но я не в состоянии выслушивать его оправдания.

– Родители уехали на несколько дней. Завтра вечером я устраиваю вечеринку и хочу тебя пригласить. Заодно мы могли бы поговорить…

Я сглотнула и открыла глаза. Силуэты деревьев чернели на фоне ночи. Никогда в жизни не была на вечеринке, но сомневалась, что отважусь туда пойти.

– Боюсь, я… не в настроении.

– Ну пожалуйста, приходи, – умоляющим тоном сказал Лайонел, а потом добавил более спокойно: – Мы хоть нормально поговорим. К тому же вечеринка поднимет тебе настроение.

Мой голос звучал слабо и глухо, а он даже не спросил почему. Может, думал, что я грущу из-за него?

– Обещай, что придешь, – настаивал он.

Я подумала, насколько проще все складывалось бы с Лайонелом – нормально, да просто возможно… если бы не моя душа, мой разум, мое сердце, если бы не звездное небо у меня внутри…

Я крепко зажмурилась. «Я буду умницей», – напомнила живущая во мне маленькая девочка. Я оттолкнула ее, потому что не желала это слышать.

Защитить свою мечту, обрести любовь в семье – вот чего я всегда хотела. Тогда почему же так больно?

На следующий день я проснулась от звонка мобильного телефона.

Я очень плохо спала.

– Ника! – пропел голос. – Привет!

– Билли? – пробормотала я, прикрывая веки рукой.

– Ой, Ника, ты не представляешь! Со мной случилось что-то невероятное!

– Ммм… – пробормотала я немного растерянно.

На сердце было по-прежнему тяжело. Эмоции прошлой ночи дымились во мне, как обломки сгоревшего дома, напоминая, что произошло.

– Клянусь, я думала, что это утро обычное, как и все остальные, а оказалось, что нет! Когда бабушка сказала, что в моем гороскопе напротив удачи сегодня стоит три звездочки, я даже представить себе не могла такую удачу.

Я попыталась сесть, пока Билли продолжала тараторить:

– Давай встретимся сегодня вечером! Я обо всем расскажу! Приезжай ко мне! Закажем жареных куриных крылышек и сделаем себе маски из ревеня, которые я нашла в коробках с хлопьями.

– Вечером? – неуверенно пробормотала я.

– Ага. Или ты занята? – спросила Билли с оттенком разочарования.

– Я вроде бы собралась на вечеринку.

– Вечеринка? У кого?

– У Лайонела. Он меня пригласил вчера.

В трубке повисла тишина. Я даже посмотрела на экран, чтобы убедиться, что Билли все еще там. В следующее мгновение ее голос взорвался у меня в ушах:

– Боже мой! Ты шутишь? Он прямо на полном серьезе тебя пригласил?

Я отставила телефон от уха, чтобы не оглохнуть.

– Вот это да! Значит, он тебе нравится? Ой, подожди, а он? Он сказал тебе, что ты ему нравишься?

– Просто пригласил пообщаться, – объяснила я, но Билли не слушала.

– Уже решила, что наденешь?

– Нет, – неуверенно ответила я, – я об этом еще не думала. Но, наверное, ничего особенного, ведь я иду просто поговорить.

– У меня другая идея! – воскликнула Билли. – Я помогу тебе с нарядом! Сегодня я встречаюсь с Мики. Почему бы и тебе к нам не присоединиться? Кстати, бабушка надарила мне кучу косметики, которой я ни разу так и не воспользовалась. Накрасим тебя. А пока то да се, я вам расскажу, что произошло!

– Но…

– Отличный план! Мы скоро за тобой заедем. Захвати с собой несколько вещей! Сейчас я позвоню Мики и договорюсь с ней. Пока! – И Билли отключилась, прежде чем я успела что-нибудь сказать.

Я смотрела на мобильный с открытым ртом. А потом упала на подушку и вздохнула. Билли восприняла новость о вечеринке слишком бурно. Я не могла разделить ее восторг, потому что шла в гости к Лайонелу, чтобы с ним поговорить.

Через какое-то время я вышла из комнаты с пухлой сумкой-шопером и с потухшим взглядом. Оказавшись в коридоре, я поняла, что не могу смотреть на дверь его комнаты. И прежде чем во мне поднялась новая волна грусти, я быстро сбежала по лестнице. Опустив голову, я пошла по коридору к входной двери, продолжая ощущать его присутствие где-то рядом. Каждый предмет так или иначе напоминал о Ригеле. Один рояль чего стоил.

Наконец я добралась до входной двери, полная решимости поскорее выбраться из дома, но дверь сама открылась прямо перед моим носом.

– Ника! – Анна удивленно заморгала. – Ой, извини! Ты куда-то уходишь?

Я пропустила ее в прихожую и сказала, что иду погулять с Билли и Мики. На прощание Анна нежно поцеловала меня в лоб и мило улыбнулась. Внезапно мною овладело чувство вины и отчаяния: Анна не знала, что я раскололась надвое. Она не догадывалась, как сильно я нуждаюсь в ней и от чего я отказываюсь, выбирая ее. Я опустила глаза и пробормотала:

– Ну я пошла.

«Мы с тобой – Творцы Слез… Нет, прочь из моей головы, прочь!» – сказала я про себя, когда шла по подъездной дорожке. Но голос все равно звучал у меня в ушах.

Глазами я поискала машину бабушки Билли, но ее пока не было. Зато на нашей улице стояла другая машина с работающим двигателем. Я подошла к ней поближе, но остановилась, когда увидела за рулем незнакомого мужчину.

– Ника! Это мы! Залезай! – Из окна машины помахала Билли. – Мы тебя уже заждались, – сказала она, пока я устраивалась на заднем сиденье и здоровалась с Мики, которая сидела с другой стороны у окна.

– Извините, – ответила я.

Машина отъехала, и я с неуверенной улыбкой наклонилась к водительскому сиденью.

– Привет! Я Ника.

Мужчина за рулем рассеянно глянул на меня в зеркало заднего вида, а затем снова стал смотреть на дорогу. Я удивленно приподняла брови, а Билли пояснила:

– Он никогда не разговаривает за рулем.

Я посмотрела на Мики, но та невозмутимо жевала жвачку и смотрела в окно.

– Извините, что заставила вас ждать. Это твой дедушка?

Билли рассмеялась так громко, что я подпрыгнула. Я растерянно посмотрела на нее и тут поняла, что автомобиль не едет, как обычно, на юг от города, а направляется на север.

Я мало что знала о жизни Мики. Из школы ее забирали не от ворот, а там, где другие не могли ее видеть. Возможно, она была из бедной неблагополучной семьи и стеснялась своих родственников, чувствовала себя несколько ущербной по сравнению с обеспеченными девочками в нашей школе. По крайней мере, так я себе это объясняла.

Машина наконец остановилась, и Билли прочирикала:

– Вот мы и приехали к Мики!

Как же сильно я ошибалась насчет материального положения семьи Мики! Перед нами во всем своем величии стоял огромный особняк. Массивные колонны поддерживали круглую террасу в стиле либерти ослепительно-белого цвета. Широкая лестница спускалась к кипарисовой аллее, а наверху восседали две каменные кошки, молчаливо и гордо охранявшие вход в дом. Вокруг раскинулся великолепный цветущий сад.

– Ты здесь живешь? – уточнила я, когда Мики вышла из машины.

Она кивнула, засунула руки в карманы толстовки и прошла вперед, а я ошарашенно крутила головой во все стороны. Неподалеку садовник подстригал живую изгородь в форме вздыбленного жеребенка.

– Проходи! – Билли потащила меня вверх по ослепительно белой лестнице.

Массивная дверь из орехового дерева открылась, прежде чем Мики успела к ней прикоснуться.

– С возвращением, мисс!

Нас встретила приветливая женщина, и Билли поздоровалась с ней звонким голосом.

Меня поразил огромный холл с большой хрустальной люстрой.

Женщина помогла мне снять куртку. Мики протянула ей поношенную толстовку. На этот раз я воздержалась от вопроса, была ли это ее бабушка.

– Кто это? – шепотом спросила я Билли.

– Это Эванджелина.

– Эванджелина?

– Домоправительница.

Я завороженно смотрела, как женщина уходит.

– Ты единственный ребенок в семье? – спросила я Мики, когда мы пошли по необъятному холлу. На фоне окружающей роскоши я чувствовала себя маленькой и незначительной букашкой.

Мики кивнула.

– Ее семья принадлежит к древнему аристократическому роду, – сообщила мне Билли. – Хотя дворянства в наши дни не существует. Ее предки были важными людьми. Посмотри, вон они!

Я остановила взгляд на портрете супружеской пары: она в бархатных перчатках, он с большими бакенбардами, оба со строгими и надменными лицами. Потом я посмотрела на полотно, сказать про которое «огромное» значило бы ничего не сказать, с изображением трех персон: хмурый человек с холодными глазами, которые как будто пронзали тебя насквозь; рядом с ним, с виду более добрая, но столь же утонченная, в платье, подчеркивавшем ее черные волосы и светлое лицо, улыбалась красивая женщина, перед ними сидела… Мики? Да, это точно она, в платьице из органзы с аккуратно собранными назад волосами.

– Дай угадаю! Это твои родители, – сказала я, глядя на степенную добропорядочную пару. Отец, правда, больше походил на мраморную статую, чем на человека. Он выглядел таким суровым, что я нервно сглотнула. Величественность фигур немного пугала меня.

Внезапно дверь позади нас распахнулась, мы обернулись, и перед нами появился огромный, как гора, мужчина в костюме от-кутюр с темными, но тронутыми сединой волосами, подстриженной до миллиметра бородкой и хищными глазами. Его породистое лицо кого-то мне напоминало… А! Господина на портрете! Теперь я не сомневалась, что это папа Мики.

Поочередно он посмотрел на каждую из нас, и я вздрогнула, почувствовав желание куда-нибудь спрятаться. Мужчина выпятил грудь, а потом…

– Утенок! – прощебетал он, сияя. И быстро пошел к нам, раскинув руки.

Я в шоке наблюдала за тем, как он схватил Мики и начал кружить ее в воздухе, как ребенка. Наконец он поставил ее на пол и любовно погладил по голове огромной ладонью.

– Уточка моя, как ты? Ты вернулась! – Он потерся щекой о ее щеку. – Как давно мы не виделись?

– С завтрака, папа, – ответила Мики, взъерошенная, как воробей. – Мы виделись сегодня утром.

– А я уже успел соскучиться!

– И мы снова увидимся за ужином.

– Я буду по тебе скучать!

Мики спокойно реагировала на сюсюканье отца, а я в недоумении смотрела на человека, который еще минуту назад своим видом наводил на меня ужас. Теперь он обнимал свою дочь и разговаривал с ней тем же голоском, каким Норман разговаривал с Клаусом, когда хотел его приласкать.

– Ох, Маркус, отпусти ее, дай ей вдохнуть!

Навстречу нам шла великолепная женщина, и, глядя на нее, я поняла, что такую грацию невозможно передать на холсте. Мама Мики была необыкновенно изящной. Ее движения были плавными и текучими, как жидкое серебро, казалось, она шла, едва касаясь пола. Мики была очень на нее похожа.

– Вильгельмина, – женщина улыбнулась Билли. – Привет, рада снова тебя видеть!

– Доброе утро, Амелия! – ответила Билли.

Мики воспользовалась этим моментом, чтобы представить меня:

– Мама, папа, это Ника.

Они одарили меня теплыми улыбками.

– Мы не часто видим у себя в гостях новых друзей дочери, – сказала Амелия. – Макайла не очень общительна. Приятно познакомиться.

Макайла?

Амелия повернулась к дочери.

– Мне хотелось бы, чтобы она хоть иногда надевала что-нибудь новое, но она не желает расставаться со своими безразмерными толстовками. Ох, дорогая… Опять на тебе эта старая хламида…

Амелия говорила про футболку с логотипом Iron Maiden, которая была сейчас на Мики, именно ее я зашивала. Моя панда была на месте. Мики действительно часто ее носила.

– Я ее люблю, – защищалась она, – и никому не отдам.

– Макайла, видите ли, любит эту ветошь, которую она упорно называет футболкой, – сообщила нам ее мама. – Иногда, из страха, что я ее выброшу, она в ней спит…

– Папа, Эдгард потом отвезет Нику? Ей нужно куда-то поехать.

– Конечно, все для моего маленького утенка, – гордо ответил отец.

Я почувствовала себя еще более неловко, когда в холле появился наш шофер, только на этот раз в белых перчатках и с подносом. Отец Мики тут же с заговорщицким видом подошел к нему.

– Эм, Эдгард…

– Да, сэр? – спросил шофер-дворецкий, у которого нос был загнут крючком.

– Ты проверил, не проникли ли к нам сюда молодые люди?

– Да, сэр. Ни один подросток мужского пола не входил в эту дверь.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Замечательно! – торжествующе заключил Маркус. – Ни один юноша не должен приближаться к моему цыпленку!

К счастью, в этот момент он смотрел не на дочь и не увидел красноречивого выражения у нее на лице.

– Ну ладно, мы пошли наверх, – бросила Мики, толкая нас к лестнице.

Мы помахали ее родителям, и они сделали то же самое.

Обстановка в комнате Мики контрастировала с роскошным интерьером дома: стол был завален книгами и нотами, на стенах висели плакаты рок-групп, вырезки из журналов и фотографии. На стуле в углу сидела огромная игрушечная панда.

– Твои родители – замечательные люди, – сказала я, – очень заботливые.

– Да, – ответила она, – иногда даже чересчур.

Раньше я думала, что родители Мики не уделяют ей должного внимания, теперь приятно узнать, что это не так.

– Ты готова? – Билли перевернула сумку, и из нее высыпалась целая куча блестящих коробочек и тюбиков, которые меня просто очаровали. – Давай, садись сюда! – приказала она, усаживая меня на стул. – А теперь закрой глаза!

– И немного этого…

Покалывание на щеках.

– И еще немного этого…

Мне впервые делали макияж; совершенно новое для меня ощущение. В Склепе макияж я видела только у посетительниц или у моделей в журналах, которые иногда оставляла в мусорной корзине кураторша. Мне, бледной большеглазой девочке, было интересно, что они делают, чтобы так сиять. Я стала бледной стеснительной девушкой и не осмеливалась попросить Анну купить мне что-нибудь из косметики.

– Ну вот! – торжествующе произнесла Билли. – Готово!

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение в зеркале.

– Вау! – выдохнула я, впечатленная результатом.

– Вау, да, по-другому не скажешь, – подхватила Билли.

Стоявшая у меня за спиной Мики смотрела на меня, раздув ноздри и нахмурившись.

– Черт возьми, ты кого из нее сделала?

– А что не так? – спросила Билли, наклонившись и внимательно посмотрев на меня.

Я еще раз взглянула на себя в зеркало: на веках разноцветные тени, на губах пламенная помада, немного выступившая за края, на щеках розовые кружочки, как круглые яблочки.

– Да, – подхватила я, – что не так?

Мы уставились на Мики, и она мученически закатила глаза.

– Я с вами чокнусь, – прорычала Мики, качая головой.

– Тебе не нравится, как я ее накрасила?

– С чего ты вообще решила, что умеешь делать макияж? Ты никогда в жизни в руках кисточку не держала! Дай сюда!

Она выхватила кисточку для теней из руки Билли, раздраженно бросила ее на стол, взяла несколько салфеток для снятия макияжа и энергично провела ими по моему лицу. Билли наблюдала за ее действиями, скрестив руки на груди.

– Ладно, если можешь сделать лучше, вперед! – наконец примирительно сказала она. – А я пока помогу Нике выбрать наряд!

Она подняла с пола мою сумку.

– Одежда здесь?

Я кивнула, и Билли расстегнула молнию и вытряхнула на кровать содержимое. Она осмотрела юбки и блузки с таким вниманием, что мне стало немного неловко.

– Эта кофточка милая… О, и эта тоже… – бормотала она, пока Мики проводила линии по моим векам чем-то влажным и холодным.

– Эта мне нравится… Нет, эта не пойдет… О боже! – вскрикнула Билли.

Я дернулась, и Мики выругалась.

– Вот это! Без вариантов! Ника, я нашла тебе наряд!

Билли победно подняла что-то, и в ту же секунду во мне будто бы сжалась какая-то пружина. Она держала небесно-голубое платье, которое мы купили с Анной.

– Нет, – услышала я собственный шепот, – это не надо.

Я не помнила, как положила его в сумку. Видимо, оно лежало в стопке сложенных вещей в шкафу, которую я и схватила не глядя.

– Но почему нет? – спросила Билли, округлив глаза от удивления.

Если честно, я не знала.

– Оно… для особых случаев.

– А вечеринка не такой случай?

Я начала теребить пластырь.

– Я же говорила… что иду, потому что меня попросил прийти Лайонел. Мне просто нужно с ним поговорить.

– Ну и что?

– Просто… я не собираюсь там веселиться.

– Ника, это вечеринка! – отрезала Билли. – Все там будут нарядно одеты. В этом платье ты будешь потрясающе выглядеть, просто сногсшибательно. Куда еще его надевать, если не на вечеринку?

– И все-таки оно слишком…

– Оно нормальное! – строгим голосом перебила меня Билли. Она искренне хотела, чтобы я была королевой вечеринки. – Все должны увидеть тебя в этом платье, Ника. Ты не будешь в нем выглядеть странно, не бойся. Конечно, ты можешь носить его, когда хочешь, но сегодня… сегодня как раз очень подходящий случай. Ты не пожалеешь, поверь мне. Ты мне доверяешь?

Билли улыбнулась, а затем расстелила платье на кровати. И я поняла, почему она так бурно со мной спорила: Билли хотела, чтобы в моей жизни случился интересный, уникальный, незабываемый вечер. Я никогда не была на вечеринке, никогда не носила такое платье, никогда не красилась, чтобы выглядеть эффектнее, и Билли наверняка это понимала. Она делала это ради меня, чтобы я почувствовала себя особенной.

Однако, посмотрев на великолепное платье, ожидающее меня на кровати, я опустила голову и подумала, что все как-то неправильно и ни к чему. Я знала, для кого хотела бы надеть это платье, но его не будет на вечеринке.

Мики снова приподняла мой подбородок, и, встретившись с ней взглядом, я быстро опустила глаза, чтобы она не заметила в них горечь.

– Смотрите, что я нашла!

Когда Билли успела залезть в шкаф и достать оттуда обувную коробку? Она показала мне светлые изящные босоножки с тонкими ремешками, которые завязывались на щиколотке. Очень милые.

– Это твои? – спросила я Мики.

Она поморщилась.

– Подарок от каких-то родственников. Они мне малы.

– Теперь они твои! – Сияющая Билли протянула мне коробку.

– Я никогда не носила каблуки.

– Давай примерь-ка!

Я надела туфли, и Мики с Билли поставили меня на ноги. Я сделала несколько шагов и чуть не упала, но девушки не видели в этом проблемы.

– Не волнуйся, у тебя есть целый день, чтобы попрактиковаться!

Мы решили, что я не должна снимать босоножки.

Наконец, когда я надела платье и Мики закончила макияж, мне сказали, что я могу посмотреть на себя. Я повиновалась и… потеряла дар речи. Это была я и в то же время не я: густые черные ресницы, сверкающие серые глаза, казавшиеся теперь огромными, и не знаю, чем Мика намазала мне губы, но они напоминали лепестки розы. На щеках розовели легкие румяна, а обычно бледная кожа лица сияла под веснушками матовым блеском. Белая шелковая лента удерживала волосы на макушке, открывая лицо и позволяя нескольким прядям свободно ниспадать на плечи.

На самом деле это была я…

– Похоже, у нее сердечный приступ, – захихикала довольная Билли.

Я развернулась спиной к зеркалу и с улыбкой посмотрела на нее.

– Ну почему я не взяла с собой фотоаппарат?! Ты… боже, ты выглядишь… ты похожа на куколку!

Билли провела рукой по платью, разглаживая ткань.

– Все с ног попадают, когда тебя увидят! Мики, что скажешь?

– Скажу Эдгарду, чтобы он подвез Нику прямо к дому, – пробормотала Мики, глядя на меня. – По улице ей не стоит ходить.

Билли рассмеялась и взволнованно посмотрела на меня.

– Вот увидишь, это будет сказка!

Сказка, да… Я смотрела на свое отражение грустными глазами, пытаясь ощутить такую же эйфорию, но не смогла. Внутри у меня только пустота. Про себя я шептала его имя.

– Ой, Ника, пока ты не уехала, я расскажу вам, что со мной сегодня случилось! – Билли захлопала в ладоши от нетерпения. Я поняла, что она ждала весь день, чтобы поделиться с нами чем-то интересным.

– Так-так, ну-ка, ну-ка, – поторопила я.

– Вы не поверите!

Мы смотрела нее, приглашая начать рассказ. Ради интриги Билли подержала паузу и наконец сообщила:

– Я узнала, кто мне дарит розу!

Наступила тишина. Я смотрела на нее, открыв рот, Мики окаменела.

– Что? – Я нервно сглотнула.

– Да-да, вы правильно услышали! – закивала головой Билли, сияя от радости. – Сегодня утром я пошла в магазин, и, когда шла по парку, на меня налетела такса. Боже! Потом появился парень, ее хозяин, и слово за слово мы с ним разговорились. Я узнала, что он учится в нашей школе! Мы продолжали болтать, и он даже проводил меня до магазина. Мы смеялись и шутили, а потом знаете, что он мне сказал? Что он рад, что Финдус, это его такса, столкнулся со мной, потому что у него наконец-то появился повод со мной заговорить. Оказывается, он давно хотел со мной познакомиться, но стеснялся. И тут меня осенило! – Глаза Билли блестели. – Я прямо спросила его, не он ли каждый год дарит мне розу. Короче, я решила сразу все выяснить! Он спросил: «Какую розу?» – «Белую, – объяснила я, – ту самую, которую я получаю от загадочного незнакомца в День сада». И что вы думаете, он ответил? Знаете, что он сказал? Он сказал да!

Билли ждала от нас бурной реакции, но ее не последовало.

Я боялась посмотреть на Мики.

– То есть ты уверена, что это именно он? – осторожно спросила я, прочистив горло.

– Ага! На все сто! Видела бы ты, как он смущался. Он даже боялся посмотреть мне в глаза! – Билли снова захлопала в ладоши, и ее локоны красиво заколыхались. – Это он! Кто бы мог подумать, что я столкнусь с ним нос к носу, то есть с его собакой.

– Нет.

Мики по-прежнему стояла неподвижно, как каменная статуя, но что-то в ней надломилось.

– Это не он.

– Сначала мне тоже в это верилось с трудом! Клянусь, я никогда не думала, что такой милый парень…

– Нет, – снова сказала Мики. – Он тебе соврал.

– Ну, – Билли с улыбкой покачала головой, – Я так не думаю. Он ведь прямо мне сказал…

– И ты ему веришь? Веришь какому-то парню?

– Почему бы и нет?

– Может быть, потому что он сказал то, что ты хотела услышать?

Билли заморгала, на ее лице промелькнуло сомнение.

– А если и так, – задумчиво произнесла она, – что в этом плохого?

– «Что в этом плохого?» – повторила Мики сквозь зубы. – То, что ты слишком наивная и даешь себя одурачить!

– Ну с чего ты так решила, а? Ты его даже не знаешь!

– Мне и не надо его знать. Достаточно того, что я хорошо знаю тебя.

– Ну я девушка легкомысленная, да! Но мы с ним гуляли все утро!

– И что? Теперь можно верить любой ерунде, которую он скажет?

Билли вздернула подбородок, нахмурившись.

– Если бы я знала, что ты так отреагируешь, не стала бы ничего рассказывать.

Мики нервно сжала кулаки.

– А какой реакции ты ожидала?

– Я думала, ты за меня порадуешься! Вот Ника за меня рада! – И Билли повернулась ко мне. – Ведь правда?

– Я…

– То есть я должна радоваться, что первый встречный крутит тебе мозги, а ты вроде как и не против?

Разговор принимал дурной оборот, и мне это не нравилось. В воздухе нарастало трескучее напряжение.

– Ничего он мне не крутит! Он сказал…

Мики рявкнула:

– Это не он!

– А я говорю, он! – рявкнула в ответ Билли, сжимая кулаки. – Хватит уже считать себя самой умной!

– Хватит уже верить любой чепухе!

– Почему? – Билли рассмеялась, ее тон смягчился. – Почему тебе так трудно смириться с тем, что я кому-то нравлюсь?

– Потому что ты чувствуешь себя слишком одинокой, чтобы видеть дальше своего носа!

Мики поняла, что сказала лишнее. В глазах ее лучшей подруги промелькнуло удивление. Я смотрела на них, затаив дыхание, и чувствовала приближающееся землетрясение.

– Ах вот в чем дело! – прошептала Билли, с обидой глядя на Мики. – Ну да, тебе виднее, ведь твои родители всегда рядом, поэтому ты можешь смотреть на мир свысока.

– Ну что ты говоришь? – упрекнула покрасневшая Мики.

– Ты всем всегда недовольна! Всегда! Ты даже не можешь порадоваться за меня!

– Это не он!

– Ты бы этого хотела! – воскликнула Билли. – Ты не хочешь, чтобы это был он! Ты хочешь, чтобы я оставалась одна, как ты, потому что, кроме меня, тебя никто не может выносить!

– Ой, ну извини! – закричала Мики. – Извини, если в четыре утра тебе некому позвонить, кроме меня! Наверное, тебе очень неприятно признаваться мне, как ты одинока!

– Тебе нравится, когда я тебе звоню! – Билли заплакала. – Потому что у тебя больше нет подруг! Из-за твоего дурацкого характера никто не хочет с тобой связываться!

– Это не он!

– Прекрати!

– Это не он, Билли!

– Почему? – закричала та.

– Потому что это я!

Билли перестала плакать и растерянно уставилась на Микки.

– Что? – пробормотала она.

– Это я, – тихо повторила Мики, – это делаю я.

Впервые на моей памяти Билли смотрела на подругу с тревогой и болью.

– Неправда, – пробормотала она, – ты все придумываешь.

– Ни грамма.

– Нет! – выпалила Билли. – Не ври! Ты врешь!

Мики молчала. И убежденность Билли рассыпалась, наткнувшись на это каменное молчание. Она медленно покачала головой.

– Нет, я тебе не верю, – прошептала Билли, словно пытаясь убедить в этом саму себя. – Зачем бы ты стала это делать? – Она сощурила глаза. – Из жалости?

– Нет.

– Тогда, может, ради прикола? – слезы вновь потекли по лицу Билли. – Хотела меня разыграть?

– Нет!

– Чтобы я перестала ныть тебе про свое одиночество? Поэтому?

– Слушай, ну хватит уже!

– Скажи мне правду! Скажи мне раз и навсегда!

В ответ Мики совершила отчаянный жест, потому что иначе не могла выразить то, что чувствовала: подошла к Билли, обхватила ладонями ее лицо и прижалась к ней.

Все произошло слишком внезапно. Глаза Билли наполнились ужасом, и в следующее мгновение она изо всех сил оттолкнула Мики. И отпрянула сама, прижав запястье к губам, дрожащая и потрясенная. Она смотрела на свою лучшую подругу так, как смотрят на кого-то, кого знают всю жизнь, с кем делятся улыбками и слезами. И я, казалось, услышала, как под этим взглядом разбилось сердце Мики.

Затем Билли вскочила и выбежала из комнаты. Я побежала за ней.

– Билли! – крикнула я и остановилась, видя, как она исчезает в конце коридора.

Из комнаты вышла Мики. Она еле сдерживала слезы. Я протянула к ней руку, но она прошла мимо и направилась в противоположную сторону коридора. Я вертела головой, не зная, за кем идти.

Никогда не видела, чтобы они так ссорились, никогда… Порой они говорили друг другу ужасно обидные вещи, говорили и в шутку и всерьез, но обеим было понятно, что за жесткими словами ничего не стоит. Однако гнев способен выявить худшее даже в самых хороших людях.

Я подумала о Мики и о том, что творится с ней сейчас, когда ее сердце разбито. И все же она привыкла справляться с эмоциями и умела держать себя в руках. У нее сильный характер.

А Билли слабее, уязвимее, и сейчас она ужасно расстроена… Я повернулась и побежала в ее сторону, открывая двери одну за другой, пока не нашла ее в комнате, которая, судя по обстановке, была предназначена для чаепитий.

Билли сидела на полу, обхватив колени руками и опустив голову. Я осторожно подошла к ней и поняла, что она плачет. Я села рядом и приобняла ее. Не хотелось быть навязчивой, но все опасения исчезли, когда в ответ она обхватила мою руку и крепко прижалась к ней.

– Тебе необязательно здесь оставаться, – прошептала она охрипшим голосом. – Не беспокойся обо мне… Езжай, а то опоздаешь на вечеринку.

Но я покачала головой, сняла босоножки и сказала:

– Нет, я остаюсь с тобой.

Глава 26. Изгнанники из сказки

Ничего, что ты разбился на кусочки.

Ничего, что разбилась и я.

Даже мозаика сделана из осколков.

Но посмотри, какая она красивая.

Билли долго молчала. Заплаканными глазами она смотрела в пространство перед собой.

Трудно представить, что она чувствовала в этот момент. Перед ее внутренним взором, наверное, проносились картины их с Мики дружбы.

Я хотела ее утешить, сказать, что все как-нибудь образуется, вернется на круги своя. Но, возможно, правда заключалась в том, что жизнь идет своим чередом и есть вещи, которые не могут не меняться, как бы мы этому ни сопротивлялись.

– Я в порядке, – сказала Билли, заметив, что я продолжаю сидеть рядом.

– Думаю, что это не так, – ответила я.

Билли закрыла глаза и медленно покачала головой, как сломанная марионетка.

– Просто… я не могу в это поверить.

– Ты знаешь, Мики…

– Пожалуйста, – прервала она, вскинув голову, – не хочу об этом говорить.

– Жалость тут ни при чем, – тем не менее прошептала я, – она никогда не подарила бы розу из сочувствия…

– Я… больше ничего не знаю.

– То, что произошло, не может перечеркнуть вашу дружбу. – Я заглянула Билли в глаза. – Ваши отношения всегда были настоящими, Билли. Более настоящими, чем вы думаете. – Я увидела, как она сглотнула, и добавила: – Она любит тебя всем сердцем.

– Пожалуйста, Ника… – Билли поджала губы, словно каждое слово причиняло ей боль. – Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя. Понимаю, ты не хочешь оставлять меня одну, но тебе не о чем беспокоиться. Я буду в порядке…

Она заметила мой испуганный взгляд и, казалось, хотела меня успокоить.

– Я просто хочу немного побыть одна.

– Уверена?

– Абсолютно! – Билли изобразила на лице что-то вроде улыбки. – Я уже почти в порядке… Правда. К тому же тебе пора на вечеринку, забыла?

– Ой, я и правда уже о ней забыла. Да ну ее!

– А все это как же? – спросила Билли, показывая на платье. – Или ты хочешь сказать, что мы потратили на тебя столько времени впустую? Мне обидно… И потом, я уверена, что Лайонел будет ждать тебя до упора. Нехорошо так поступать с парнем.

Я искала, что ответить, но Билли меня опередила:

– Надо пойти. Ты сногсшибательно выглядишь. Это твой вечер. Не хочу, чтобы из-за меня все сорвалось.

– А ты? – спросила я, упорно ища повод остаться. – Что ты собираешься делать?

– Ничего. Поеду домой. Я уже попросила бабушку меня забрать. Она скоро приедет…

Я сказала Билли, что все-таки будет лучше, если я останусь, но она встала с пола, потом подняла меня на ноги, разгладила платье и заверила, что мне не о чем беспокоиться. Прежде чем я успела возразить, она подвела меня к двери и выставила из комнаты, сунув в руки босоножки.

– Иди, – сказала Билли, грустно улыбнувшись, – и повеселись! Сделай это и ради меня тоже. Поговорим обо всем завтра.

Я осталась одна в коридоре, но вместо того чтобы пойти искать Эдгарда, побрела в противоположную сторону – искать за каждой дверью Мики.

Дверь последней комнаты оказалась заперта. Значит, подумала я, Мики там. Постучала, позвала ее несколько раз, потом тихо сказала, что сожалею о случившемся, что она может впустить меня, даже если не хочет говорить, я просто молча посижу рядом. Но Мики не отзывалась. Я приложила ухо к двери, когда услышала за спиной чей-то голос:

– Мисс!

Я обернулась и увидела Эванджелину, которая смотрела на меня с некоторым сочувствием.

– Машина ждет, чтобы отвезти вас куда скажете.

Я посмотрела на нее с мольбой:

– Сперва я хотела бы попрощаться с Мики.

– Юная леди просила ее не беспокоить, – медленно ответила женщина, бросив на меня красноречивый взгляд. – Однако она велела водителю отвезти вас в город. Автомобиль ждет у лестницы.

Я не хотела уходить, не увидев Мику. Эванджелина сжала руки в замок.

– Мне очень жаль.

Я опустила глаза, а потом снова взглянула на дверь. Но что толку стоять у закрытой комнаты? Вздохнув, я последовала за домоправительницей вниз по лестнице. Эванджелина протянула мне куртку, проводила до двери и пожелала хорошего вечера.

Эдгард открыл дверцу авто. Я поблагодарила его и уселась на заднее сиденье. Машина тронулась, и под хруст гравия мы поехали к воротам. Я повернулась, чтобы бросить последний взгляд на дом. В мгновение ока он исчез за свечками кипарисов.

Когда мы подъехали к дому Лайонела, я невольно вцепилась руками в подол платья. От оглушительной музыки машина даже завибрировала. Я поймала себя на том, что смотрю на людей, толпившихся во дворе, и не могу пошевелиться.

– Что-то не так? Неправильный адрес? – спросил Эдгард.

– Нет-нет, адрес верный.

Я словно приросла к сиденью. Вопросительный взгляд Эдгарда тем не менее призывал к действию, и я в конце концов заставила себя выбраться из машины.

Улицу освещали уличные фонари. На тротуаре толпились люди, и музыка звучала так громко, что я едва слышала свои мысли. В своем изысканном платье я выглядела нелепо на фоне полураздетых парней, попивающих пиво и перекрикивающих музыку. Я стояла столбом, не зная, куда деваться, и чем дольше стояла, тем отчетливее понимала, что этот праздник не для меня.

Что я здесь делаю?

Не успев приехать, я уже хотела уйти. Надо протиснуться сквозь толпу и поискать Лайонела, но от мысли, что я оказалась в неправильном месте, я как будто сдулась и не могла ступить ни шагу.

Внезапно я осознала, что это неправильно, что-то в этой ситуации не так – именно для меня. Проблема только во мне – в моей душе, плоти и крови.

Я смотрела на свое отражение в окне машины, на платье, в котором походила на куклу. Но внутри я была пеплом и бумагой. Внутри меня – звезды и волчьи глаза. Моя душа раскололась на две половинки, и одной части без другой не имело смысла жить.

Я приехала сюда в надежде забыть о своем раздвоении и, возможно, получить от Лайонела поддержку, новый стимул дальше радоваться жизни, однако я заблуждалась.

«Меня не обманешь!» – кричало сердце.

Я отчаянно, мучительно, безысходно, безумно нуждалась в Ригеле. Он укоренился во мне и был моим пульсирующим созвездием.

Сказка не случается с теми, кто выклянчивает счастливый конец – вот в чем правда.

И когда я призналась себе в этом, то окончательно перестала понимать, что я здесь делаю. Чужачка, я не имела никакого отношения к этой вечеринке. Шумное веселье не заполнит мою пустоту, а только сильнее измучит.

Я решила уйти. С Лайонелом мы поговорим в другое время, а сейчас мне просто хотелось домой.

Вдруг чьи-то руки оторвали меня от земли. Я еле сдержала крик. Меня подняли, перевернули и перекинули через плечо, как мешок с картошкой, сумочка болталась где-то внизу.

– Эй, у меня тоже есть одна! – объявил державший меня здоровенный парень, и, к своему ужасу, я увидела, как его приятель сделал то же самое с хихикающей девушкой.

– И что дальше? – спросил второй.

– Бросим их в бассейн!

Они загоготали и быстро пошли к дому. Я брыкалась, умоляла отпустить меня, но все бесполезно. Парень вцепился в мои ноги липкими пальцами. Наверняка останутся синяки, подумала я. Оказавшись в доме, оба вдруг остановились и огляделись в замешательстве.

– Эй, но здесь нет бассейна, – пробормотал второй.

Я воспользовалась заминкой и спрыгнула с этого бугая, торопясь убежать, пока он не придумал какую-нибудь другую забаву.

Вокруг был ад. Люди кричали, танцевали, целовались. Один парень через трубочку пил пиво из бочонка. Ему аплодировали. Другой размахивал кепкой и дергался, как ковбой на быке, сидя на красной газонокосилке.

Глазами я искала входную дверь, но мне не хватало роста, чтобы разглядеть ее за телами и головами. Я протискивалась в тесной толпе, ища выход, как вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину.

– Ой, очень извиняемся! – сказала девушка, пытаясь поднять упавшую подругу.

Почему мне все казались сумасшедшими?

– Извини ее, правда. Она перебрала.

– Он потрясающий! – выкрикнула упавшая девушка, вытаращив глаза, как будто рассказывала о встрече с инопланетянином. – Он огонь! А ты мне не веришь! Ты мне не веришь!

Я подхватила ее за вторую руку, и мы с ее подругой поставили ее на ноги. Девушка повисла у меня на шее.

– Я такого красивого парня в жизни не видела! – От нее сильно пахло спиртным.

– Да, хорошо, хорошо, – пробормотала ее подруга, – неземной чувак. Очень крутой. Высокий, красивый, и с глазами чернее ночи, ну с какими же еще!

– Он убийственно красивый! – захныкала девушка. – А может, он не человек? Человек не может быть таким красивым. Надо было его потрогать! У него такая белая кожа, что…

Я заметила, что сжимаю руку девушки крепче, чем надо.

– У парня, которого ты видела, черные волосы?

Девушка просияла.

– Значит, ты тоже его видела? Вот! А я знала, что мне это не приснилось!

– Где ты его встретила? Здесь, в доме?

– Нет, – прохныкала она, – снаружи. Он шел по улице, я захотела к нему подойти, отвернулась, потом повернулась, а его уже не было.

Я скинула руку девушки со своей шеи и ринулась к входной двери. Сердце бешено колотилось.

Это был он. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Но удача, видимо, была не на моей стороне, потому что я не успела выйти на улицу: кто-то схватил меня за запястье. Я обернулась и увидела того, с кем не хотела встречаться.

– Ника? – Лайонел посмотрел на меня так, будто не верил, что перед ним стою именно я, а не мой двойник. – Ттты здесь, – пробормотал он, подходя ближе. – Я уж думал, что не увижу тебя. Думал, ты не придешь.

– Лайонел, – прервала я его с досадой. – Извини, мне очень жаль, но я должна идти.

– Я рад, что ты пришла, – пробормотал он, чуть ли не уткнувшись мне в щеку, отчего я вздрогнула. От него пахло алкоголем, в общем шуме и гаме я едва его слышала.

– Мне надо идти.

Музыка звучала слишком громко, и он взял меня за руку, кивнув куда-то в сторону, мол, пойдем.

Он привел меня на кухню, где два парня пили пиво. Заметив нас, они сразу вышли, посмеиваясь. Лайонел закрыл дверь, чтобы мы могли поговорить.

– Прости, что ничего тебе не написала. Я до последнего момента не была уверена, что приду, и теперь я…

– Мне достаточно того, что ты здесь, – пробормотал Лайонел, растягивая слова. Взгляд у него был немного рассеянный. Он наполнил красный пластиковый стаканчик пуншем и протянул его мне.

– Держи.

– Нет, спасибо…

– Ну хотя бы попробуй, это вкусно, – настаивал он с широкой улыбкой, а потом отхлебнул из этого же стаканчика. – Давай, всего глоток.

Я глотнула пунша, чтобы он перестал меня упрашивать. Все равно я собираюсь домой. Лайонел казался довольным.

– Ну как, вкусный?

Я закашлялась. Наверное, в пунше много крепкого алкоголя.

– Знаешь, я думал, что не увижу тебя.

Когда я подняла на Лайонела глаза, то увидела, что он подошел ко мне очень близко.

– Я думал, ты не придешь…

Я решила быть с ним честной и сказать, что я не могу остаться на вечеринке.

– Лайонел, я хочу объяснить…

– Ничего не говори, я уже все понял, – сказал он и покачнулся.

Я придержала его рукой, чувствуя, что и меня немного шатает.

– Ты в порядке?

Он усмехнулся.

– Я просто… выпил немного…

– Мне кажется, не немного, – пробормотала я.

– Я не видел, как ты пришла, и уже начал думать, что ты меня кинула…

Я ожидала снова услышать его смешок, но он молчал. Пауза затягивалась. В следующий момент его рука скользнула по мраморной столешнице и остановилась в сантиметре от моей руки. Я встретилась с ним взглядом, и Лайонел приблизил ко мне лицо.

– Но теперь ты здесь…

– Лайонел, – прошептала я, чувствуя, как его рука скользнула по моему запястью.

– Ты здесь, и ты обалденно красивая…

Я отступила назад и наткнулась на стол. Я уперлась одной рукой ему в грудь, другую он не отпускал. Меня стало тревожно.

– Ты сказал, что мы поговорим, – начала я и почувствовала, что он привалился ко мне бедром.

– Поговорим? – прошептал он, прижимаясь сильнее. – Не надо ни о чем говорить.

Я отвернулась, но это не помогло, его губы все равно нашли мои. Запах алкоголя, исходивший от Лайонела, смешался с моим дыханием, его влажный рот искал мой, я задыхалась, а все попытки остановить его были бесполезны.

– Нет, Лайонел! – Я уперлась ему в грудь обеими руками, пытаясь увернуться от чего-то, чего я не хотела, но он обхватил мою голову, чтобы сильнее прижаться губами. Его пальцы вцепились в мои волосы, он удерживал меня у кухонного стола, и я обнаружила, что не могу пошевелиться.

– Пожалуйста… – удалось выдохнуть мне, но Лайонел не слушал.

Он сделал худшее, что мог сделать: обхватил руками мои запястья и сжал их. И реальность рассыпалась. По позвоночнику пробежала дрожь, все нутро сжалось от ужаса, знакомого страха, и я задохнулась.

Скованность, паника, ремни на запястьях, обездвиженные руки… темный подвал… съежившееся тело, ушедшая в пятки душа…

Раздался сильный хруст, и Лайонел отшатнулся от меня. По его лицу катились оранжевые капли пунша, лопнувший в нескольких местах пластиковый стаканчик скатился на пол. Наверное, я на ощупь схватила первое, что попалось под руку, и бросила это ему в голову.

Лайонел в эту секунду стал для меня воплощением кошмара. Я выбежала из кухни и стала прорываться через толпу гостей к выходу, чтобы выбраться из этого дома, чтобы избавиться от ужаса, который не давал мне дышать. Сердце глухо стучало в ушах, приглушая голоса и музыку. Я чувствовала себя мокрой и липкой. Меня трясло то ли от холода, то ли от отвращения. Реальность гулко грохотала вокруг, и тошнота, вызванная страхом, снова и снова подкатывала к горлу. Мне казалось, что я вот-вот задохнусь, зажатая между разгоряченными телами.

Пронзительный писк отвлек меня от самой себя, я даже подпрыгнула от неожиданности и повернулась на звук вместе со всеми. Над нашими головами пронеслось темное пятно. В открытое окно влетела маленькая летучая мышь и теперь металась по переполненной гостиной, напуганная светом и шумом. Одни девушки визжали, другие закрывали головы руками. Мышь врезалась в лампу и чуть не упала вниз, но удержалась и отлетела, когда вдруг ее отбросил к стене брошенный кем-то стакан. Послышался смех, визги усилились. Об стену разбился еще один стакан, чему все очень обрадовались. Всеобщий испуг превратился в забаву. В одно мгновение в воздух полетели пустые банки из-под пива, окурки, стаканчики, пробки от бутылок. На летучую мышь обрушился град мусора. Смотреть на это было невыносимо.

– Нет! – закричала я. – Нет! Остановитесь!

Мышь упала, но я не видела, куда именно. Вокруг стоял гогот. Я невольно схватила за руки девушек, которые стояли рядом, желая удержать их от этого безумства.

– Хватит! Остановитесь!

Но никто, казалось, меня не слушал. Парни и девушки весело друг друга подначивали, хохотали. Их смех рвал мое сердце на части.

Я забыла про тошноту и стала пробиваться через стену из людей туда, где должно лежать несчастное рукокрылое. Я увидела бедняжку на полу в луже пунша. Она свернулась комочком у стены, и единственное, что я могла сделать, это броситься к ней и взять ее в руки. На меня посыпались скомканные бумажные стаканчики, кто-то бросил в меня сигарету. Я прижала летучую мышь к груди, пытаясь защитить ее, и почувствовала, как отчаянно она в меня вцепилась, царапая коготками. Я испуганно огляделась и снова ощутила нервную дрожь в позвоночнике.

Вокруг меня разом поднялись руки – и кураторша так же повышала голос и вскидывала руки, ее пальцы сжимались, тыкались мне в ребра, – и меня сильнее, чем прежде, охватила паника. Я прошла сквозь стену из людей, расталкивая их плечами, не думая извиняться, потому что была не в себе и мне совершенно все равно, что обо мне подумают.

Когда мне наконец удалось найти дверь, я ступила на тротуар и, оставив ад позади, побежала как сумасшедшая. Я спотыкалась, чуть не падала, но не останавливалась. Я бежала без оглядки, бежала, пока за спиной не стихли звуки. Бежала домой. И перешла на шаг, только когда в свете фонаря разглядела наш белый штакетник. Затем я посмотрела на теплое тельце в своих ладонях – летучая мышь подрагивала. Я прислонилась щекой к ее крошечной головке. Какое маленькое и непонятое существо…

– Все в порядке, – прошептала я.

Она подняла головку, и я увидела ее два черных глазика, два блестящих шарика. Сердце опять сжалось. Это ночное когтистое создание, трепещущее у меня на руках, в эту минуту, как никто другой, напомнило мне о Ригеле.

Так захотелось войти в дом, обнять его и остаться с ним. Сказать ему, что я полна им, его несчастьями и переживаниями. Я не знаю, как жить без него.

Сглотнув, я раскрыла ладони, выпуская летучую мышь на волю. На бугорке у большого пальца осталась царапина.

Я долго смотрела в ту сторону, куда она улетела, прежде чем услышала шаги за спиной. Чья-то рука схватила меня за плечо, и я испуганно обернулась, встретившись с лихорадочными глазами Лайонела.

– Ника, – выдохнул он мне в лицо, – Что за… Что случилось?

– Отпусти меня, – глухо пробормотала я, дернув плечом, чтобы он убрал руку. Его прикосновение было мне неприятно.

– Почему ты так быстро ушла?

Я попятилась, но он снова схватил меня за плечо. Лайонел сейчас вовсе не похож на того парня, которого я знала. Полупьяный, сам не свой, я боялась его.

– Что все это значит? Сначала ты приходишь, а потом вдруг уходишь!

– Ты делаешь мне больно! – Я как будто со стороны услышала свой голос, снова наполнившийся страхом, беспомощностью и отчаянием.

Я попыталась оттолкнуть Лайонела, но он вцепился в меня и сердито встряхнул:

– Черт, перестань! Посмотри на меня!

Внезапно руки Лайонела оторвались от меня, он отпрянул и, вскрикнув, рухнул на землю. Сквозь слезы я увидела высокую устрашающую фигуру, которая проскользнула в темноте между мной и Лайонелом. Прижатые к бокам кулаки, неподвижные и в то же время опасные, на запястьях вздулись вены – Ригель смотрел на Лайонела сверху вниз.

– Не прикасайся к ней, – медленно прошипел он. Его глаза светились ледяной яростью, а тихий голос звучал пугающе.

– Ты! – Лайонел презрительно сплюнул и привстал на локтях.

– Я, – насмешливо подтвердил Ригель, прежде чем дернул Лайонела за волосы и снова повалил его на землю, оставив корчиться на тротуаре.

Я не дышала. Ригель посмотрел на меня через плечо взглядом, который пронзил меня насквозь: черная жестокость погасила в нем все искорки света.

– Иди домой!

Трясущимися руками я открыла калитку, представляя, с какой свирепостью он сейчас накинется на Лайонела, но Ригель просто стоял и смотрел на него. А потом медленно пошел в мою сторону. Лайонел застонал и схватил его за штанину, впился ему в ногу ногтями, пытаясь оцарапать побольнее.

– Строишь из себя героя, да? – яростно закричал Лайонел. – Считаешь себя хорошим парнем?

Ригель остановился.

– Хорошим? – переспросил он низким пугающим шепотом. – Я… хороший? – Его бледные губы изогнулись в кривой ухмылке – ухмылке злого монстра, от которой столько раз меня бросало в дрожь.

Свободной ногой Ригель прижал руку Лайонела к земле, и тот скрючился от боли и застонал, разжав пальцы.

– Решил во мне покопаться? Давай, посмотри мне в глаза, только ты сразу обделаешься, даже моргнуть не успеешь, – ледяным тоном сообщил Ригель, и я подумала, что сейчас он сломает Лайонелу запястье. – Нет, я никогда не был хорошим парнем. Хочешь увидеть, насколько я плохой?

Ригель сильнее прижал руку Лайонела к земле.

Я всхлипнула от испуга. Ригель сжал губы и метнул на меня пронзительный взгляд. Казалось, он только сейчас вспомнил, что я стою неподалеку. Он смотрел на меня исподлобья несколько секунд, а потом сжал кулаки и снял ногу с руки Лайонела. Тот со стоном перекатился на другой бок и подтянул колени к груди. Ригель отвернулся и направился в мою сторону, грозный, как черный ангел.

Щелкнула дверная ручка, я оказалась в прихожей. Глаза уже привыкли к темноте. Позади меня возник силуэт Ригеля: он встал, прислонившись спиной к двери. Волосы закрывали его лицо, был виден только подбородок.

Я вздрогнула, услышав его дыхание. Близость к нему возродила во мне все то, что я так старательно пыталась в себе подавить. Я превратилась в статую из плоти и желаний, которая в любую секунду готова была разбиться на кусочки. Интересно, вдруг подумала я, сможем ли мы когда-нибудь жить вместе, не истекая кровью? Наступит ли когда-нибудь день, когда мы перестанем причинять друг другу боль?

– Ты прав. Я… обманываю сама себя. – Я опустила голову, потому что больше не могла себе лгать. – Я всегда хотела жить в сказке со счастливым концом. Я искала сказку, ждала ее и надеялась, что однажды она со мной случится. Я мечтала о ней с тех пор, как она… Маргарет… начала меня мучить. Но правда… правда в том, что ты, Ригель… ты – часть сказки. – Слезы застилали мне глаза. – Может, ты был в ней с самого начала, но мне не хватало смелости увидеть это, потому что я боялась все потерять.

Ригель стоял неподвижно, окутанный тишиной. Я отвернулась, пытаясь сдержать эмоции, от которых разрывалось сердце. Не в силах стоять так дальше, я пошла в глубь дома.

В гостиной тускло поблескивал рояль. Какое-то мгновение я смотрела на инструмент, а потом почувствовала, как ноги сами собой несут меня к нему. Коснулась белых клавиш, словно они еще хранили тепло его рук.

Было грустно думать о том, что он сказал Лайонелу.

– Неправда, что ты плохой. Я знаю, какой ты, и в этом нет ничего стыдного или страшного. Ты совсем не плохой, – прошептала я, – я вижу в тебе то хорошее, чего ты не видишь.

– Это так на тебя похоже, – услышала я голос за спиной, – всегда во всем искать свет, как бабочка.

На пороге гостиной стоял Ригель. В полумраке его лицо было особенно красивым, но взгляд казался тусклым и безжизненным.

– Ты ищешь его даже там, где его нет, – тихо сказал он, – даже там, где никогда не было.

Я с грустью смотрела на Ригеля, качая головой.

– Ты прав, я всегда ищу во всем что-то хорошее. Ригель, в каждом из нас есть свет. В тебе его очень много. Я разглядела. И проблема в том, что единственный свет, который я вижу сейчас, это ты. Куда ни посмотрю, в любую секунду – я вижу только тебя.

Радужки его глаз медленно поблескивали в темноте. Я подумала, что, наверное, никогда не забуду его взгляд. Я как будто увидела его сердце. Увидела, каким измученным и окровавленным оно было. Но и сияющим, живым, отчаявшимся. Мы оба были чем-то невозможным для окружающего мира, и знали это.

– Сказок не бывает, Ника. По крайней мере, они не придуманы для таких, как я.

Ну вот, подумала я, видимо, мне действительно пора посмотреть правде в глаза.

Не существовало страниц, написанных для нас, страниц, рассказывающих нашу историю тишины и дрожи. Хотели мы того или нет, но мы с Ригелем следовали друг за другом всю жизнь и теперь добрались до конечного пункта назначения. Мы не вписывались в жизнь за пределами Склепа, потому что не похожи на обычных людей. Язык таких, как мы, никто не понимает, язык наших сердец.

– Мне не нужна сказка, в которой не будет тебя, – наконец я нашла в себе силы признаться ему вслух. Пусть это звучало слишком откровенно, но мне все равно, потому что я хотела говорить только правду. – Ты прав, мы сломанные и в трещинах… мы не такие, как все. Но, Ригель, может, мы раскололись на части, чтобы сложиться заново и стать счастливыми?

Никто не знал моих демонов лучше, чем он. Никто не знал о моих шрамах, травмах и страхах лучше, чем он. И я тоже научилась видеть его, как никто другой, потому что наши сердца говорили на одном языке. Возможно, именно поэтому мы так крепко связаны. А может, правда и то, что по природе своей мы склонны разрушать все, к чему ни прикоснемся. Но в этом разрушительном стремлении есть то, что делает нас самими собой.

Ужас и удивление. Озноб и спасение.

Мы буйство нот пронзительной и неземной мелодии.

Наши судьбы уже давно переплелись, как нити в ткани, как слова в тексте. А мне потребовалось так много времени, чтобы это понять.

Я подошла к нему. Его радужки сверкали так, как будто все небо было в этой комнате. Он внимательно следил за каждым моим движением и стоял неподвижно, будто на месте его удерживало мое признание.

Не отводя взгляда, я коснулась его руки. Пальцы напряглись, словно он вот-вот собирался меня оттолкнуть, но я нежно обхватила его ладонь и медленно поднесла ее к своей щеке. Ригель стиснул зубы, на его скулах заходили желваки. Его прикосновение согревало душу. Я вздохнула, мои слезы упали ему на пальцы. Он как будто еще не разрешил себе коснуться меня. Ригель смотрел так, словно я была чем-то безмерно хрупким, что в любой момент могло раскрошиться от его прикосновения.

– Когда-то ты боялась меня, – прошептал он.

– Да, когда еще не научилась тебя видеть. – Слезы катились по моим щекам, и я вспомнила момент, когда все разрушила. – Прости, – выдохнула я, – Ригель, прости!

Мы как будто впервые смотрели друг на друга.

Затем, о чудо, его пальцы на моей щеке стали мягкими. Ригель провел ладонью по моему лицу, большим пальцем коснулся уголка моих губ, словно проверяя, настоящие ли они, да и вообще, я ли стою перед ним в гостиной посреди ночи.

– Ника, я не птичка и не букашка, – грустно сказал он. – Ты не сможешь меня исцелить.

– Я не собираюсь этого делать, – прошептала я.

Он оставил во мне розы, оставил лепестки и следы звезд там, где раньше была потрескавшаяся сухая земля. И я оставила в нем что-то. Мы обменялись этими дарами очень давно, без слов, скрытые друг от друга тенями наших недостатков.

Ригель был волком – и ладно, и пусть, и хорошо.

– Ты нужен мне такой, какой ты есть. Я дала тебе обещание, и оно в силе. Я не оставлю тебя в покое, Ригель. Позволь мне, разреши мне остаться с тобой.

«Останься со мной, – молило мое сердце, – останься со мной, пожалуйста, даже если я боюсь, даже если не знаю, что с нами будет. Останься, даже если у нас с тобой все сложится не очень хорошо, потому что для всех есть сказки, но не для волков и бабочек. Останься со мной, пожалуйста, и если мы разобьемся вместе, то значит, что с этим миром что-то не так, а не с нами. Мне не страшно разбиться».

Я медленно поцеловала его руку и почувствовала, как напряглись его мышцы. Ригель порывисто вдохнул воздух и задержал выдох – казалось, его грудь вот-вот разорвется.

Я хотела от него всего: укусов, ошибок, хаоса и нежности. Мне нужна его хрупкость. Я хотела заглянуть в его душу. Мне нужно его непокорное сердце и весь он, потерявший надежду на счастливую сказку, тот, кого когда-то бросили одного под звездным небом.

Я наклонилась вперед, и Ригель перестал дышать. Я сильнее прижала его руку к своей щеке и встала на цыпочки. Затем закрыла глаза и нежно коснулась его губ, мягких, как бархат. Я отстранилась, и долгое мгновение он оставался неподвижен.

А потом Ригель запустил пальцы в мои волосы и наклонился ко мне. Казалось, он задыхался, его глаза смотрели на меня так, словно я только что сделала то, чего он ожидал от меня меньше всего. Я боялась, что Ригель оттолкнет меня, но он притянул меня к себе и его губы впились в мои.

Моя исцарапанная звездная вселенная взорвалась, а сердце сжалось от волнения. Я обхватила Ригеля нетвердыми руками, подчинившись его властному порыву. Сердцебиение участилось, дыхание сбилось, в этот момент все мое существо беззвучно выкрикивало его имя.

Ригель целовал меня, целовал так, словно мир вот-вот рухнет, будто в этом поцелуе смысл его жизни, единственная причина дышать. Его пальцы дрожали в моих волосах, опускались на плечи, на шею, касались меня и сжимали так, будто я могла исчезнуть в любой момент. Я стиснула его запястья, чтобы он понял, что я больше никогда не уйду. И, сколько бы мир ни кричал «нет», мы принадлежим друг другу до последнего вздоха.

Я прикасалась к нему робко и неуверенно. Невинность моих прикосновений, казалось, сводила его с ума. Ригель шумно вздохнул, провел руками по моим бедрам, всколыхнув подол платья, и снова прижал меня к себе. Его горячий нетерпеливый рот снова нашел мои губы. Я чувствовала его на губах, на языке, и каждый поцелуй был укусом, каждый поцелуй вызывал мурашки в животе.

Я задыхалась, сердце колотилось, как сумасшедшее, я чувствовала, что взрываюсь.

Ригель просунул колено между моих бедер, его поцелуй стал более жадным, а потому пугающим и волнующим. Хотелось сказать ему, что это неважно, если для таких, как мы, не существует сказок, и пусть у нас будет много проблем. Пока мы вместе, нам ничего не страшно.

Мы изгнанники из царства сказок. Но, может быть, в конце концов у нас получится сочинить свою сказку – о слезах и улыбках, царапинах и укусах в темноте. О чем-то драгоценном и разрушенном – сказку, где мы друг для друга счастье и не нуждаемся в пресловутом хеппи-энде.

Я стиснула бедрами его колено, и Ригель загорелся еще сильнее. Казалось, он утратил способность рассуждать, контролировать и сдерживать себя. Он обхватил мои бедра руками и приподнял меня. Босоножки слетели на пол, и я вздрогнула, почувствовав, как сильно бьется его сердце.

– Вместе… – выдохнула я ему в ухо, словно мольбу.

Ригель сжимал мои бедра так сильно, что стало больно, но мой стон заглушил рояль, который расстроенно вздохнул, когда я скользнула по его клавишам.

Я полностью подчинилась Ригелю, даже не могла шевельнуться. Чем больше я прикасалась к нему, тем больше его тело, казалось, сходило с ума по моему. Но как бы сильно он ни сжимал меня в своих объятиях, как бы крепко его руки ни держали меня в своем плену, я не боялась, потому что Ригель знал, через что я прошла. Он знал о моих кошмарах, о моих ранах и трещинах и прикасался ко мне, не задевая их, скорее даже наоборот: он защищал меня от боли, оберегал мое хрупкое равновесие.

Я держала его в своих объятиях, отдавая ему всю нежность, и понимала, что его искореженное сердце отныне мое навсегда, на веки вечные…

– Ника?

Свет в коридоре. Звук шагов. Голос Анны.

Я окаменела от ужаса. Ригель резко отстранился. Было ощущение, что меня вырвали из прекрасного сна в темную реальность.

Когда, кутаясь в халат, ко мне подошла Анна, я в полном одиночестве стола у рояля и смотрела на нее широко распахнутыми, ничего не понимающими глазами.

– Это ты, Ника, – сонно пробормотала она, глядя на мои босые ноги. – Я услышала шум, рояль… Ты в порядке?

Я кивнула, поджав губы и надеясь, что она не заметит, как я покраснела.

– Что ты делаешь здесь, в темноте? Снова мучает бессонница?

– Я… только что вернулась домой, – пропищала я каким-то смешным голосом, а потом взяла себя в руки и проговорила уже нормальным тоном: – Извини, что разбудила тебя.

Анна понимающе кивнула, взглянула на входную дверь, а я в эту секунду поправила платье на плече.

– Ничего, пустяки. Главное, ты пришла, и все в порядке, – сказала она и протянула мне руку.

Я подобрала босоножки и подошла к ней, чтобы она проводила меня наверх. Но, прежде чем выйти в коридор вслед за Анной, я повернулась и увидела его. Там, в темноте, где Анна не могла его видеть, сидел Ригель, прислонившись спиной к стене и запрокинув голову. Его блестящие глаза на разгоряченном лице смотрели на меня. Его губы все еще были влажными и чуть припухшими от поцелуев. В глазах Ригеля еще горела страсть.

И я почувствовала одновременно покой и волнение, облегчение и напряжение. Увидела яркие молнии в темноте. Над нами нависла грозовая туча, гремел гром.

«Ах, – прошептал внутренний голос, считая пурпурные звезды в новой галактике, которую Ригель оставил во мне, – ты только посмотри, какие они красивые!»

Глава 27. Колготки

Желание – это пламя, которое гасит разум и зажигает сердце.

– Ника?

Я моргнула, возвращаясь к реальности.

Норман смотрел на меня со смутным беспокойством.

– Все хорошо?

– Извините, я задумалась, – пробормотала я.

– Психолог, Ника, – терпеливо повторила Анна. – Помнишь, мы обсуждали, что, возможно, тебе стоит попробовать поговорить с кем-нибудь, чтобы почувствовать себя лучше? – мягким голосом продолжила она. – Подруга дала мне номер телефона очень хорошего специалиста, в ближайшие дни он вроде бы свободен. – Анна посмотрела на меня с надеждой. – Что скажешь?

Эта идея не пришлась мне по душе, даже вызывала тревогу, но я постаралась справиться с эмоциями. Анна стремилась помочь, хотела мне только добра, что, впрочем, лишь чуть-чуть уменьшало мою тревогу, но не избавляло от нее. Ее внимательный взгляд придал мне смелости.

– О’кей, – сказала я, решив довериться Анне.

– О’кей?

Я кивнула. Почему бы не попробовать?

Анна казалась счастливой, оттого что наконец смогла что-то для меня сделать.

– Отлично, тогда я позвоню ему, чтобы назначить встречу. – Она улыбнулась и погладила меня по руке, а потом посмотрела куда-то мне за спину и просияла, сказав: – О, доброе утро!

Все нервы во мне натянулись и задрожали, как струны, когда Ригель вошел в кухню. Как это происходило со мной и раньше, я кожей чувствовала его присутствие, только теперь вдобавок еще и в животе горячо. Пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы не поднять голову и не посмотреть ему в глаза.

То, что произошло прошлой ночью, все еще отзывалось во мне дрожью. Его губы, его руки… Я чувствовала их на себе, они горели на моей коже.

Только когда Ригель сел напротив, я осмелилась на него взглянуть. Взъерошенные волосы обрамляли красивое лицо. Он поднес к губам стакан сока, и его черные глаза остановились на Анне с Норманом, как будто он хотел что-то им сказать.

Ригель вел себя абсолютно естественно, а я казалась себе комком нервов. Он спокойно ел завтрак и ни разу не посмотрел на меня. Образы наших переплетенных тел у рояля вспыхнули в моем сознании, и я сжала чашку пальцами. Ригель ведь не собирался забыть то, что произошло между нами?

Он с ленивой улыбкой взял яблоко и сказал что-то, что рассмешило Анну с Норманом. И, пока они обсуждали его шутку, перевел взгляд на меня. Ригель вонзил зубы в сочную мякоть, облизнул верхнюю губу и медленно провел по мне взглядом. Я не сразу поняла, что обжигаю пальцы об горячую кружку.

– На улице дождь, – услышала я голос Анны, донесшийся как будто из другого мира, – я отвезу вас в школу.

– Ну что, готовы? – спросила Анна чуть позже, надевая пальто и глядя, как Ригель спускается по лестнице. – Зонтики не забыли?

Я втиснула маленький зонтик в рюкзак между учебниками. Анна тем временем пошла заводить машину. Я направилась к двери. В прихожую ворвался вкусный запах дождя. Я протянула руку, чтобы задержать закрывающуюся дверь и выйти, но что-то мне помешало. За мной стоял Ригель.

– У тебя дырка на колготках.

Я вздрогнула при звуке его глубокого, очень близкого голоса.

– Ты не заметила?

– Нет, – произнесла я тонким голоском. – Где?

Его теплое дыхание ласкало мою шею. В следующее мгновение я почувствовала его горячие пальцы у себя на бедре, где-то под юбкой.

– Вот здесь, – тихо сказал он мне на ухо.

Я посмотрела на это место и сглотнула.

– Она маленькая.

– Но она есть, – хрипло пробормотал он.

– Ее не видно под юбкой, – ответила я, – она еле заметная…

– Достаточно заметная, чтобы задуматься, как высоко от нее потянулась стрелка.

Странная фраза. Как будто малюсенькая дырочка на колготках такой скромной и невинной девушки, как я, способна вызвать в мужском воображении нескромные мысли. Или Ригель говорил про себя? Мне стало жарко.

– Я всегда могу их снять, – ответила я простодушно.

Дыхание Ригеля участилось.

– Снять их?

– Ага, – чирикнула я, когда его грудь прижалась к моей спине. – Я ношу в рюкзаке запасную пару.

– Ммм… – выдохнул он мне в шею.

От этого звука у меня заполыхал огонь в животе. Под его дыханием я плавилась, как воск, и в то же время чувствовала себя очень живой, по мне пробегал ток, лихорадочное возбуждение. Мне передавалось нервное напряжение его молчания, его дыхания…

Гудок клаксона вернул меня к реальности. На улице нас ждала Анна. Я прикусила губу, когда Ригель отстранился и я перестала чувствовать его тепло. Он вышел первый, и в шлейфе его аромата я спрятала вздох, который мир не должен услышать.

Желтый дождевик Билли – первое, что я увидела в то дождливое утро. Она стояла у ворот, опустив голову и задумчиво двигая ногой по мокрому тротуару. По ее приветливой, пусть и еле заметной улыбке я поняла, что она ждала меня, потому что ей не хотелось заходить в школу одной. Она расспрашивала меня о вечеринке, а мне хотелось узнать, как она себя чувствует сегодня. По темным кругам под глазами нетрудно догадаться, что она плохо спала.

– Ты не звонила ей, да? – осторожно спросила я, пока мы вместе шли к шкафчикам, но она не ответила. – Билли!

– Не надо, – прошептала она с болью в голосе.

Я не хотела ей надоедать и что-то выпытывать, потому что знала, что силой ничего от нее не получу. И все же не могла делать вид, будто не замечаю, что творится с моей подругой.

– Тебе нужно время, – робко сказала я, – и это понятно. Но если бы ты сказала ей… Если бы ты с ней поговорила…

– Я не могу. Это все… все не так! – Она остановилась, и в ее ясных глазах промелькнула мука. Билли сняла с плеча рюкзак и быстро пошла в класс. Я обернулась.

Позади меня шла Мики, она замедлила шаг и следила за Билли потухшим взглядом.

– Мики! – Я улыбнулась ей ободряющей улыбкой. – Доброе утро!

Она не ответила и открыла свой шкафчик. Ее лицо было таким же печальным, как и у Билли, словно разрыв в отношениях смертельно ранил их обеих.

– Я хотела сказать тебе спасибо, – тихо проговорила я, опустив голову, – за вчерашний день. За то, что ты помогла с макияжем. – Рассматривая свои пальцы, я продолжила: – Было приятно познакомиться с твоими родителями. И, может, это не то, что ты хотела бы сейчас услышать, но, несмотря ни на что, мне очень понравилось, как мы провели время.

Мики перестала копошиться в ящичке, но не повернулась, и через несколько секунд до меня донесся ее глухой голос:

– Прости, что не ответила.

Я поняла, что она говорит про мои сообщения, которые я писала, чтобы узнать, как у нее дела.

– Все в порядке, – ответила я и коснулась ее руки, – если захочешь поговорить со мной, я рядом.

Она обернулась и посмотрела на меня из-под капюшона. Ее взгляд говорил больше, чем она думала сказать.

– Привет, Блэкфорд.

Чья-то рука по-хозяйски оперлась на шкафчик Мики. Этого парня с густыми каштановыми волосами я иногда видела во время общих уроков. От его дерзкой улыбки у многих девушек кружилась голова.

– Чего такая кислая? Из-за плохой погоды?

– Отвали, Гайл!

Гайл весело взглянул на приятеля, который стоял рядом с ним.

– Мне нужны конспекты по биологии, – решив не ходить вокруг да около, прямо сказал он. – Шизик Крилл на следующей неделе устраивает контрольную. Из его лаборантской пропадают банки с тварями, вот он и бесится. У тебя ведь есть все конспекты, да?

Мики сделала вид, что ничего не слышит и никакого Гайла знать не знает. Парень насмешливо склонил голову набок.

– Ну так че? – Он ухмыльнулся. – Да брось, я знаю, ты не жадная. Тем более я один такой смелый подошел к тебе и о чем-то попросил. От тебя все шарахаются. Но я-то в курсе, что ты всегда рада дать…

Мики молчала, пока Гайл осматривал ее оценивающим взглядом.

– Если б ты постоянно не носила эти позорные толстовки, – сказал он, понизив голос и чуть наклонившись к Мики, – знаешь, что бы я у тебя попросил?

Оба парня расхохотались, и Мики ткнула его локтем в ребро. Гайл не обратил на это внимания и перевел нахальный взгляд на меня.

– Привет, крошка Довер. А ты знаешь, что у тебя на колготках дырка?

Мои глаза округлились от ужаса, и он посмотрел на меня, как кот на мышь.

– Интересно…

– Заткнись уже, придурок! – прорычала Мики, пока я пыталась опустить юбку пониже, чтобы закрыть стрелку, но мои судорожные движения, похоже, его только забавляли.

Гайл наклонился надо мной с ухмылочкой и прошептал на ухо:

– Такая малюсенькая дырочка. Но реально очень возбуж…

На последнем слове Гайл получил удар в плечо и отлетел к противоположному ряду шкафчиков. Если бы он не успел за них ухватиться, то наверняка оказался бы на полу. Изумление на его лице сменилось злобой. Он обернулся, и его сердитые глаза метнулись на обидчика. Гайл замер, когда увидел, кто это. Ригель впился в Гайла глазами и держал его под прицелом, а пока вроде как заскучал и издевательским тоном произнес:

– Упс!

Гайл молчал, и его приятель тоже притих. К Гайлу вернулся голос, только когда Ригель от него отвернулся.

– Еще получишь, – тихо пробормотал он, возможно, надеясь, что Ригель его не услышит, но эти кошачьи глаза, казалось, только этого и ждали.

– Получу? – переспросил Ригель с язвительной усмешкой. В его черных глазах блеснула мрачная веселость. – От кого? От тебя?

Гайл отвернулся. От его дерзости не осталось и следа, он явно хотел лишь одного – поскорее ретироваться.

– Неважно.

Ригель смерил Гайла насмешливым взглядом. Девушки и парни текли мимо, бросая обожающие и враждебные взгляды. Он стоял посреди этого потока, высокий и безжалостно великолепный. Как и всегда, он оказался хозяином положения.

На долю секунды его взгляд задержался на мне, и мое сердце замерло, но лишь на миг, потому что Ригель повернулся и пошел к своему шкафчику.

– Высокомерный придурок, – прошипел Гайл, когда Ригель отошел достаточно далеко.

– Мутный парень…

Я моргнула и повернулась к Мики.

– Кто? – спросила я, озадаченная, а затем догадалась. – Ригель?

– Он какой-то… странный, – кивнула Мики, не глядя на меня.

– Странный?

Открывая бутылку с водой, я пыталась понять, что она имеет в виду.

– Да. То, как он выглядит, как себя ведет – с ним явно не все в порядке.

– В каком смысле?

– Не могу тебе объяснить… Может, это только мое мнение, но иногда мне кажется, что он смотрит на тебя так, словно хочет разорвать на части.

Я подавилась водой и, пока кашляла и била себя по груди, молилась, чтобы Мики не заметила моего смущения.

– Наверное, тебе действительно показалось.

Я избегала смотреть Мики в глаза. Чтобы скрыть нервозность, я начала выкладывать из рюкзака тетради и складывать их в шкафчик, всем своим видом показывая, что занята полезным делом. Я чувствовала, что Мики внимательно за мной наблюдает, по крайней мере до тех пор, пока Гайл не решил напомнить ей, что он все еще существует.

– Ну так чего? – снова протянул он. – Как насчет конспектов?

– Никак, – сухо отрезала Мики, – обойдешься.

– Да ладно тебе! – фыркнул Гайл.

– Я сказала, отвали.

– Ты хочешь что-то взамен, да? Может, все-таки договоримся? Я могу сводить тебя в кино или в кафе. Или даже…

– Клянусь, Гайл, я сыграю смычком на твоей башке, – прорычала на него Мики. – Иди на фиг отсюда!

– А ты, Довер?

Я застыла. Мои глаза метнулись к Гайлу, и он ухмыльнулся, глядя на меня.

– У тебя случайно нет конспектов?

– Эмм… – пробормотала я, а он снова смотрел туда, где была дырка, и скользнул взглядом вверх по моим бедрам.

– Не дашь посмотреть?

Я покраснела от стыда. Ригель перестал листать учебник и смотрел на нас.

– Ты хорошо разбираешься в анатомии? – Гайл подошел ко мне ближе. – Спорю, что да.

И в этот момент Мики стукнула его футляром по голове, так что скрипка загрохотала внутри. Гайл сморщился от боли и схватился за макушку.

– Я так и знала, что у тебя вместо башки пустой барабан, – процедила Мики сквозь зубы, и на этом разговор закончился.

Билли советовала мне никогда не верить школьным слухам, потому что в девяноста девяти процентах из ста это вранье. Было б хорошо, если бы она оказалась права, – вот о чем я думала, когда отпросилась с урока якобы в туалет.

Мои торопливые шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Я пробежала на цыпочках мимо шкафчиков и остановилась у белой двери в торце. Она была приоткрыта. Набравшись смелости, я заглянула в щелочку, а затем проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь.

На кушетке в медкабинете сидел Ригель.

– Я услышала, что произошло, – сказала я, отметив ссадину на его скуле. – Ты в порядке?

Я хотела спросить его о другом, но тревожное предчувствие подтолкнуло меня задать другой вопрос:

– Это правда?

Ригель уставился на меня исподлобья.

– Правда – что?

– Ригель! – Я устало вздохнула. Ох уж эта его привычка отвечать вопросом на вопрос и возвращать собеседнику его же слова. – Ты знаешь, о чем я. Это правда?

– Все зависит от того, – сказал он с притворной небрежностью, – какой именно момент этой захватывающей истории тебя интересует.

– Тот, где ты разбил нос Джейсону Гайлу на тренировке по бейсболу.

По слухам, Гайл имел несчастье оказаться на пути мяча, по которому ударил Ригель. Жаль, что именно Гайл бросил ему мяч. Ригель отбил не в ту сторону, врезав по мячу битой с такой силой, что тот полетел чуть ли не со скоростью звука и пришелся прямехонько Гайлу по носу.

«Ригель Уайльд не виноват, – возражали его поклонницы. – Случайность, он не нарочно».

Ригель щелкнул языком и сказал с усмешкой:

– Некоторым лучше не играть в такие игры, так как у них нет спортивного духа. Это просто досадный случай.

– У ребят другая версия, – заметила я.

В его глазах едва заметный огонек недоверчивости и озорства – так он часто смотрел на меня в детстве.

– И что тебе сказали?

– Что ты его спровоцировал.

На переменке я встретила Мики, и она поклялась, что видела, как Ригель еле сдерживал кривую улыбку после «досадного случая». А учитель рассказал, что Гайл, придя в себя, сразу же набросился на Ригеля как разъяренный зверь. Ригель наверняка специально пропустил удар по скуле, чтобы в ответ надавать бедному парню увесистых тумаков. Вот почему я пришла сюда. Мики подсказала, где его найти.

– Спровоцировал? Я? – насмешливо протянул Ригель и нарочито возмущенным тоном добавил: – Наглая клевета!

Я укоризненно покачала головой и подошла к нему. Его взгляд стал более настороженным.

– Не понимаю, почему ты постоянно ввязываешься в драки…

Ригель склонил лицо набок и хитро улыбнулся.

– Ты беспокоишься обо мне, Ника?

– Да, – прошептала я без колебаний, – ведь в результате страдаешь и ты тоже. И меньше всего мне хочется видеть очередную ссадину у тебя на лице.

Тон нашего разговора изменился. Мне было не до шуток. Ригель смотрел на меня спокойно и серьезно.

– Раны на теле всегда заживают в отличие от других ссадин, – сказал он без шутовства и притворства, отчего у меня застучало в голове.

– Сердце не обязано болеть вечно, Ригель, – сказала я. – Есть раны, которые можно исцелить. Они заживают медленно, со временем, но затягиваются, даже если это кажется невозможным. Пусть и не полностью, но сердце может исцелиться.

Ригель молча смотрел на меня. Моменты, когда у него было такое спокойное, внимательное лицо, случались крайне редко. Мне до дрожи захотелось прикоснуться к нему.

Я робко провела пальцами по его шее и подбородку.

– Что значит… «исцелиться»? – произнес он, не сводя с меня глаз.

В моих руках он напоминал покорного дикого зверя.

– Нежно прикасаться к тому, к чему раньше прикасался со страхом.

Я дотронулась до кровоподтека на его скуле, и мне показалось, что он вздрогнул. И тут прикосновение обожгло меня – его ладони юркнули мне под юбку и легли на бедра, чуть выше коленей, а потом заскользили вверх, оставляя горячие следы. Ригель привлек меня к себе.

– Ригель, – выдохнула я.

– На тебе те же колготки…

Он ласково гладил мои бедра, опускался к коленям и снова поднимался выше. Сердце часто забилось.

– Ригель, мы в школе.

– Я же предупреждал тебя, Ника, – глухо прорычал он. – когда ты говоришь тоном беспомощной овечки, становится только хуже.

Послышались шаги. Я замерла. Дверная ручка опустилась. Недолго думая, в панике я потащила Ригеля за собой к подсобке, похожей на встроенный шкаф, и мы спрятались там. И только тогда я поняла, в каком нелепом положении мы оказались и какую глупость я только что сделала. Ригелю-то не нужно было прятаться, в отличие от меня он находился в медкабинете на законных основаниях.

Дверь открылась, и через щелочку я увидела, как вошла медсестра.

– Уайльд? – позвала женщина.

Я перестала дышать, когда увидела, что следом за ней в кабинет вошла и директриса.

– Интересно, куда он подевался? – сказала медсестра, а потом они начали обсуждать случившееся.

Ригель тихо стоял позади меня. Если бы его грудь не упиралась мне в спину, я могла бы подумать, что нахожусь в подсобке одна, таким кротким и послушным он сейчас был. Я слышала лишь его размеренное дыхание.

Я снова посмотрела в щель и стала наблюдать за двумя женщинами. Надолго ли они здесь? Теплое дыхание Ригеля теперь ласкало мой затылок. Судя по влажному звуку, он приоткрыл губы, и по моему телу пробежала горячая дрожь. Я попробовала повернуться, но он уже наклонился и своим дыханием обжигал шею. Его шелковистые волосы касались моей щеки, я чувствовала его аромат.

– Ригель…

– Шшш… – прошептал он мне на ухо, и его руки заскользили по моим бедрам.

Прежде чем я успела что-либо сделать, Ригель слегка укусил меня за шею. Я схватила его за запястья и сжала их. Что он творил? Ригель прижал губы к тому месту, которое только что укусил. Кровь пульсировала в жилах, я дрожала, он прижался ко мне сильнее и обнял за живот.

– Перестань… – тихо прошептала я и в ответ получила только глубокий вдох.

Пальцы Ригеля пробежали по моим ребрам, по ложбинке между грудями, наслаждаясь бешеным стуком моего сердца, затем обхватили мой подбородок. Я чуть не задохнулась, когда его горячие губы сомкнулись на изгибе шеи. Ноги подкашивались, не хватало воздуха. Губы Ригеля ласкали с томной медлительностью, словно ему нравилось пробовать меня на вкус.

Ригель нащупал дырочку на моих колготках и сунул в нее палец. Я чувствовала только стук своего сердца, его горячее дыхание, его тело, плотно прижатое к моему, его палец, который хозяйничал под юбкой, а затем…

Две женщины вышли из кабинета, и я тут же выскочила из тесного шкафа-подсобки. Сразу стало легче дышать. С вытаращенными глазами я повернулась к Ригелю, который все еще стоял там, облизывая губы и глядя на меня из полумрака как на вкусный десерт, уплывший у него из-под носа.

Я пробормотала что-то бессвязное и тут вспомнила про колготки. Там, где когда-то была маленькая дырочка, теперь красовалась дырища со стрелками, бегущими вверх и вниз. От удивления я открыла рот.

– Ну вот, теперь точно пора надевать новые, – сказал Ригель, еле сдерживая хитрую улыбочку.

Глупо было так рисковать. Никто не должен догадаться, что` между нами происходит, иначе мы все потеряем. А я не могла потерять Анну с Норманом теперь, когда они стали мне очень дороги.

Да, меня разрывали противоречия, но в глубине души я никогда не хотела разрушать то, что мы построили. А Ригель, казалось, не осознавал, насколько серьезной была ситуация, и это меня беспокоило. В глазах окружающих мы скоро станем семьей. Для некоторых мы уже ею были.

Нам следовало вести себя очень осторожно. И в то же время я не могла не думать о его горячих руках и губах. Я перестала узнавать себя. Прикосновения Ригеля сводили меня с ума. Чем шире я открывала для него свое сердце, тем больше места он в нем занимал. Как мне справиться с этим?

– Ника, к тебе гости! – В комнату заглянул Норман, прервав мои мысли.

Я спустилась вниз и, увидев, кто пришел, улыбнулась.

– Аделина!

Ее глаза, две незабудки, просияли, как только она меня увидела.

– Привет!

На Аделине была вязаная шапочка и резиновые сапоги, которые защищали ее от дождя. Она напоминала луч солнца посреди бури.

– Я вообще-то к вам не собиралась, но увидела в городе новую кондитерскую и сразу подумала о тебе, – сказала Аделина смущенно. – Они только что испекли тарталетки, а я знаю, как ты любишь сладкое…

Аделина протянула мне пакет, и я уловила исходящий от него теплый медово-сладкий аромат. У меня потекли слюнки.

– Аделина, ты не должна была. – Я взяла пакет и посмотрела на нее с улыбкой. – Снимай сапоги, съедим тарталетки вместе! Не отказывайся, – предупредила я ее возражения, – у нас есть твой любимый чай, к тому же на улице сейчас сильный дождь. Проходи.

Она сняла сапоги и благодарно улыбнулась Норману, когда он взял у нее куртку.

– Проходи в гостиную, – пригласила я. – Сейчас приготовлю чай и приду к тебе.

Вскоре я вошла в гостиную с подносом в руках и дымящимся чайником. Аделина стояла у рояля. Я уже собиралась ее окликнуть, когда поняла, что она очень пристально на кого-то смотрит. Облаченный в тишину, в кресле сидел Ригель и, не обращая внимания на происходящее вокруг, читал книгу. На его красивое лицо падал свет из окна.

В этот момент мир остановился, и я поняла кое-что, что, возможно, не хотела видеть. Аделина… Аделина смотрела на него так, словно в доме больше никого не было. Ее глаза звали его, а губы молчали. Этот взгляд говорил о разбитом сердце и тоске по чему-то недосягаемому.

Аделина смотрела на Ригеля… точно так же, как я.

Глава 28. Одна на двоих мелодия

Когда ты не увидишь света, мы вместе посмотрим на звезды.

– Аделина, как ты относишься к Ригелю?

Аделина опустила чашку. В ее глазах промелькнул знакомый огонек удивления.

– Почему ты спрашиваешь?

Может, Анна права насчет меня: я не умею скрывать эмоций и притворяться. По крайней мере, когда пытаюсь, у меня это плохо получается.

– Ника, – тихо сказала Аделина, – если ты имеешь в виду тот поцелуй…

– Я хотела бы знать, – перебила я, – мне нужно знать, Аделина. У тебя к нему чувства?

Я понимала, что никому не могу рассказать о нас с Ригелем, даже Аделине, которая знала нас с детства. Если о наших отношениях узнают, последствия будут катастрофические. И все же я не могла не задать ей этот вопрос. Она опустила глаза.

– Мы трое выросли вместе, – прошептала она, – Ригель – часть моего детства. И хотя я никогда не могла его понять, но научилась не судить о нем по его поступкам и жестам.

Неужели я чего-то не знала? Слова Аделины звучали для меня странно, потому что в Склепе я никогда не видела их вместе. Однако складывалось ощущение, что она хорошо знает и понимает Ригеля.

– Ригель многому меня научил. Не разговорами, а своим молчанием, потому что оно порой мудрее любых слов. Он научил меня, что некоторыми ситуациями нужно воспользоваться, а в других случаях лучше просто отойти в сторону. Научил, что мы не в силах изменить природу вещей, но можем проявить любовь к тем, кто нам дорог, пожертвовав собой и заботясь о них издалека. Любовь к чему-то или кому-то измеряется нашей способностью отказаться от притязаний и активных действий.

Аделина подняла лицо и посмотрела на меня голубыми глазами. Я не до конца поняла, что она хотела сказать, ее слова звучали загадочно. Возможно, когда-нибудь до меня дойдет их скрытый смысл, подумала я. Наверное, у Аделины были желания и мечты, которые она научилась сдерживать, предпочитая молчание словам.

– Поверь мне, Ника, – Аделина мягко улыбнулась, – то, что я испытываю к Ригелю, всего лишь глубокая, очень глубокая привязанность.

Было невозможно не поверить Аделине, ведь мы всегда доверяли друг другу. Пусть я не совсем поняла, о чем она говорила, но в одном я абсолютно уверена: Аделина никогда не станет надо мной насмехаться.

Так хотелось поговорить с ней откровенно, рассказать о наших с Ригелем отношениях, но я не могла. С одной стороны, я чувствовала необходимость поделиться с кем-то страхами и неуверенностью, с другой – знала, что не могу обременять Аделину тяжелыми секретами.

Я была один на один со своими чувствами. И Ригель тоже.

– Ну так как?

Я часто заморгала. Билли хмуро смотрела на меня.

– Извини, я немного отвлеклась, – сказала я.

– Я спросила, не хочешь ли ты позаниматься вместе, – бесцветным голосом повторила она, – у меня после школы…

– Я бы с радостью, но сегодня не смогу, – ответила я с сожалением. – Анна записала меня на прием к врачу, нельзя пропустить.

Билли секунду смотрела на меня, а затем кивнула.

В последние дни она была не похожа на саму себя: темные круги под глазами, потухший взгляд, раздраженное и одновременно равнодушное выражение лица… От прежней жизнерадостной Билли не осталось и следа. Конечно, я понимала, почему ей плохо. Они с Мики не разговаривали уже несколько дней. Каким бы простым ни казалось решение, я знала, что недостаточно просто взять трубку и помириться с лучшей подругой. В тот день между ними что-то сломалось. Сказанные слова затронули основу их отношений, и, чем больше времени проходило, тем больше становился разрыв между ними.

– Прости, Билли! Может быть, в другой раз.

Она снова кивнула, глядя куда-то прямо перед собой, провожая глазами сновавших туда-сюда школьников. И когда ее взгляд резко остановился, я поняла, кого она увидела. По коридору с рюкзаком на плече и, что странно, без капюшона на голове шла Мики.

Она шла не одна, а вместе с какой-то девушкой, наверняка одноклассницей. Помню, я несколько раз видела, как она махала Мики издалека, так что я не удивилась, увидев их вместе. В ярко накрашенных глазах Мики промелькнуло смущение, когда она нас заметила. Помедлив секунду, она подошла, чему я была очень рада.

– Привет! – радостно пискнула я.

Мики опустила глаза в пол, что можно счесть за приветствие.

– Вот что я нашла, – только и сказала она, протягивая мне сумку с одеждой, которую я забыла в ее доме.

– Ой, – удивленно ответила я, – где она была?

– Эванджелина положила ее в мои вещи.

– Вот это да. Спасибо. Ой, подожди! – Я порылась в рюкзаке. – Вот… Это тебе!

Мики неуверенно взяла протянутый пакетик с печеньем.

– Это от Анны в благодарность за гостеприимство. За авто, макияж и босоножки… Мы вместе его испекли. Правда, мои слегка корявенькие получились, – призналась я, глядя на плоские сухие блинчики то ли овальной, то ли квадратной формы. – Но на вкус они вроде ничего, довольно мягкие, если разжевать.

Спутница Мики улыбнулась и сказала:

– На самом деле они довольно аппетитно выглядят.

– Надеюсь, – сказала я, оценив ее реплику.

Билли, стоявшая позади меня, смотрела на нас, не говоря ни слова.

– Не стоило. – Мики, казалось, не могла подобрать слов. – В этом не было необходимости.

– Ну ты чего? – Спутница игриво шлепнула Мики по плечу. – Специально для тебя печенье испекли, ты хоть спасибо скажи!

Мики хмуро посмотрела на девушку, но я увидела, как ее щеки покраснели под тональным кремом.

– Конечно, – буркнула Мики в привычной сварливой манере, и я поняла, что она и правда тронута. – Спасибо.

– Сама вежливость, – добродушно поддразнила ее девушка. – Ты сегодня не успела выпить кофе? Вы в курсе, что Макайла становится невыносимой, если не зарядится кофеином?

– Это неправда, – возразила Мики.

– Да ладно, так и есть! Ты просто звереешь, честное слово, – засмеялась девушка. – Если б я не знала, как ты устроена…

– С чего ты решила, что знаешь, как она устроена?

Мы обернулись. Билли скрестила руки на груди и угрюмо смотрела на Микину спутницу. В ее взгляде читалась враждебность. Никогда раньше не видела Билли такой. Казалось, она поняла, что произнесла эту фразу вслух, лишь когда мы к ней повернулись. Билли поджала губы, обошла нас и зашагала быстрым шагом по коридору.

Я смотрела, как Билли уходит, крепко обхватив себя руками, и подумала, что так она пытается удержать равновесие, чтобы не рухнуть в пучину отчаяния.

– Спасибо за печенье.

Мики накинула капюшон и пошла в противоположную сторону. Девушка проводила ее взглядом. Мы переглянулись, не зная, что друг другу сказать.

Пропасть между Мики и Билли стала еще шире. В конце концов в ней сгинет все: мечты, воспоминания и счастливые моменты. Ничего не останется. Только щебень и пустота.

Приемная у психолога была строгой и стильной. Тропическое растение в горшке оживляло темно-серый цвет стен, украшенных парой абстрактных картин, которые я рассматривала от нечего делать. Когда мне наскучило это бессмысленное занятие, я рискнула взглянуть на человека, сидевшего рядом.

Ригель сидел со скрещенными на груди руками, закинув одну ногу на другую, его губы сложились в тонкую линию. Он был раздражен. Очень раздражен. Его тело излучало досаду и немой протест против фразы Анны: «Раз Ника идет, почему бы и тебе не сходить? Возможно, от разговора с психологом будет польза».

Как ни старалась, я не могла представить Ригеля, сидящим напротив психолога, абсолютно постороннего человека, и честно рассказывающим о своих проблемах. Ригеля, который соорудил себе такую плотную маску, что она закрывала даже его сердце! Да, картина была такой же странной, что и та, которая висела сейчас передо мной на стене. Я снова скосила глаза на Ригеля: мужественный подбородок напряжен, верхняя губа слегка скривилась. Даже раздраженный он был чертовски красив.

В этот момент я заметила девушку, сидящую поодаль. У самого носа она держала журнал, но ее глаза смотрели не в него, а на Ригеля, да причем так пристально, будто хотела пробуравить в Ригеле дырку. Я, в свою очередь, присмотрелась к ней получше… И увидела, что глаза у нее карего цвета и располагаются они на очень красивом лице. Девушка была хороша собой. Очень хороша…

В груди у меня возникло какое-то беспокойное чувство, и я подумала, заметил ли он ее? Я взглянула на Ригеля. Он откинул голову к стене и слегка повернул, его взгляд был прикован к моей руке, лежавшей на его колене. Сама не знаю, как она там оказалась! Ригель был на взводе, но против моего прикосновения не возражал, словно его колено – самое правильное место для моей руки…

– До свидания! – послышалось из кабинета, и через секунду в приемной показался хорошо одетый мужчина, который придержал дверь, чтобы выпустить другого мужчину лет сорока. – Увидимся на следующей неделе, Тимоти, а если точнее, то…

Он рассеянным взглядом оглядел приемную и увидел меня и Ригеля.

– О, вы, должно быть, дети миссис Миллиган! – выпалил он, и я увидела, как на лице Ригеля дрогнул мускул. – Значит, вы уже пришли. Мисс, не хотите ли быть первой?

Я погрызла пластырь на большом пальце и встала. Психолог улыбнулся, пропуская меня вперед.

– По правде говоря, Анна еще не наша приемная мама, – робко уточнила я.

Доктор посмотрел на меня, признавая свою ошибку.

– Прошу прощения, – сказал он, – миссис Миллиган сообщила мне об усыновлении. Я не знал, что процесс еще не завершился.

Я сжала ладони, чувствуя, как они вспотели, и он заметил мою нервозность. У психолога был глубокий, проницательный взгляд, но внимание, которое он излучал, выражало не интерес, а сочувствие.

– Хочешь, немного поговорим? – спросил он.

Я нервно сглотнула, чувствуя, что мое тело возражает, но я старалась его не слушать, потому что хотела сделать это ради себя. Попробовать, даже если от страха сводит живот и реальность пытается раздавить меня. Я медленно кивнула, что стоило мне огромных усилий, возможно, самых неимоверных за всю мою недолгую жизнь.

Через час я вышла в приемную, вспотевшая и напряженная.

Я рассказала доктору немного о детстве, но умолчала о травмах, потому что всякий раз, когда я пыталась приоткрыть дверцу своего разума, из засады на меня набрасывались тревоги. Я смущалась, замирала и молчала. И все же нашла в себе смелость кое о чем рассказать запинающимся голосом. Психолог сказал, что я молодец и для первого раза все прошло очень хорошо.

– Мы можем снова встретиться, если хочешь, – любезно сказал он, – без спешки, например на следующей неделе.

Он не принуждал меня к ответу, предоставив возможность самой решить, состоится ли новый разговор. Затем психолог посмотрел на Ригеля.

– Прошу, проходи, – сказал он ему. – Проходи и располагайся.

Ригель посмотрел на меня, словно желая убедиться, что со мной все в порядке. Затем расправил скрещенные руки, неохотно встал и направился в кабинет.

* * *

Он вошел и первым делом подумал, что не хочет здесь оставаться. В последнее время он постоянно испытывал странное беспокойство. По венам, словно яд, разлилось обжигающее безумие, густое и сладкое, от которого вскипала кровь. Это из-за нее.

Непроизвольно он обернулся, чтобы найти ее глаза и запечатлеть их сияющий свет, удержать его хотя бы мгновение на своей сетчатке. Как будто ему всякий раз приходилось смотреть на Нику, чтобы убедиться, что она не сон и, если он повернется, встретится с ней взглядом; если прикоснется к ней, она не испугается; если проведет рукой по ее волосам, она никуда не исчезнет, а останется в его руках и будет смотреть на него, не сводя глаз.

Ника не сон, она настоящая. От этой мысли в венах бурлила кровь. Внутри бушевала буря. Она сотрясала его сердце, спрашивая, не сошел ли он с ума, не живет ли иллюзиями, и тогда Ригель поворачивался, чтобы посмотреть на нее, найти ее глаза, вобрать в себя их теплое сияние и хоть ненадолго усмирить бурю. Этот свет искуплял все страдания. И пусть его сердце оставалось мятежным, где-то в его глубинах что-то едва заметно пульсировало. Что-то нежное, что согревало его, таилось среди шипов и заклеивало цветными пластырями трещинки его души.

Когда закрывшаяся дверь скрыла от него Нику, такую маленькую, яркую и настоящую, он подумал, что даже если сейчас и не видит ее, она все равно рядом.

– Хорошо, Ригель… Ригель, верно?

Голос психолога вывел его из задумчивости. Он почти и забыл о нем. Почти…

– Насколько я знаю, ты в первый раз у психолога, – услышал он его слова, пока осматривал кабинет. Что-то на столе привлекло его внимание – картонки размером с книжную страницу, сложенные в две аккуратные стопки. На каждой – неопределенные фигуры из черных пятен.

– Интересные, правда?

Ригель посмотрел на психолога. Тот стоял рядом с ним, глядя на черные картинки.

– Это карточки Роршаха, – сообщил он, – вопреки распространенному мнению они не являются инструментом для оценки психического расстройства. Они нужны, чтобы определить, как человек воспринимает мир. Помогают в исследовании личности.

Он положил рядом несколько карточек с еще более замысловатыми фигурами.

– Кто-то видит в них гнев, уродство, страхи… Кто-то – мечты, надежды. Любовь. – Психолог посмотрел на него. – Ты когда-нибудь был влюблен?

Ригелю захотелось рассмеяться в той наигранной издевательской манере, что делала его похожим на волка. Был ли он влюблен? У него с любовью шла пожизненная битва. Они готовы разорвать друг друга в клочья, но и жить друг без друга тоже не могли.

Однако Ригель не рассмеялся, а вместо этого посмотрел на картонки с бессмысленными пятнами. О любви принято говорить как о сладком, нежном чувстве, которое радует сердце. По крайней мере, он не слышал, чтобы кто-то говорил о ее шипах, или о раковых метастазах в душе, возникающих от нехватки любви, или о муке безответного взгляда. Это беспощадная и болезненная штука – любовь. Ему ли не знать…

Ригель заметил, что психолог напряженно смотрит на него, как будто заинтригованный мыслями, промелькнувшими в его глазах.

– Что для тебя любовь?

– Жук-точильщик, – пробормотал Ригель, – его укусы никогда не заживают.

Когда он понял, что произнес это вслух, было уже поздно. Он говорил сам с собой, а не с ним. Вынул наружу то, что всегда носил внутри. И теперь психолог еще внимательнее смотрел на него, и Ригель чувствовал, как каждая клеточка его тела отвергает этот изучающий, а потому угнетающий и отталкивающий взгляд, от которого хочется немедленно укрыться.

Он потерял над собой контроль и открыл постороннему человеку нечто постыдное. Нет, это больше не повторится.

Ригель отвернулся и принялся блуждать взглядом по комнате, как зверь в клетке.

– Мне понятно твое состояние.

Ригель замер.

– Мое… состояние?

Значит, Анна что-то рассказала о нем этому типу. Ригель повел плечами, медленно поворачиваясь.

– Не волнуйся, – спокойно сказал психолог. – Не хочешь сесть в кресло?

Ригель не двигался. Он посмотрел на доктора, и взгляд его был острее булавки. Психолог ободряюще улыбнулся.

– Ты даже не представляешь, как иногда полезно поговорить. Недаром говорят, что слова позволяют увидеть душу.

Увидеть душу?

– Поначалу все немного напряжены, это нормально. Почему бы тебе не присесть в кресло?

Увидеть… душу?

Ригель снова посмотрел на доктора, затем ни с того ни с сего улыбнулся. Изобразил одну из своих очаровательных улыбочек и сказал:

– Прежде чем мы начнем, я бы хотел спросить вас кое о чем.

– Так-так, и о чем же?

– Только заранее прошу меня извинить, – начал Ригель, подходя ближе. – Это все от неуверенности, я ведь у вас в первый раз. Ну вы понимаете. К тому же я всегда с недоверием относился к так называемому доверительному подходу. Виной всему мое… состояние.

Психолог удивленно посмотрел на Ригеля, когда, вместо того чтобы сесть в кресло, он бесцеремонно шлепнулся на стул напротив.

– Мне просто любопытно, – предельно вежливым тоном сказал он, – вы не возражаете, если я задам вам один вопрос, доктор?

Мужчина положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Слушаю тебя.

Ригель сдержанно улыбнулся, а потом спросил:

– Какова цель наших встреч?

– Способствовать улучшению психологического самочувствия и помочь личностному росту, – спокойно ответил доктор.

– Значит, вы считаете, что вашим клиентам нужна помощь?

– Ну… Раз они добровольно ко мне приходят…

– А если недобровольно?

Психолог спокойно выдержал острый взгляд Ригеля.

– Хочешь сказать мне, что ты здесь не по своей воле?

– Хочу понять ваш метод.

Доктор как будто задумался.

– После наших встреч люди нередко обнаруживают, что чувствуют себя лучше. Иногда человек создает вокруг себя реальность, в которой, по его мнению, он счастлив. Он не думает, что нуждается в помощи психолога. Но в глубине души ощущает себя пустым, бесполезным, как рамка без фотографии или осколок стекла.

– Если он не чувствует, что нуждается в помощи психолога, то как может быть верно обратное? – вкрадчивым тоном спросил Ригель.

Доктор сдвинул очки на нос.

– Это допущение. Человеческий разум очень сложный механизм, и не все в нем доступно для понимания. Сам Роршах как-то сказал, что душе тоже нужно дышать.

– И вашей тоже?

– Извини?

– Доктор, вы человек, как и все остальные. Вашей душе тоже нужно дышать?

Психолог посмотрел ему в глаза, как будто только сейчас его увидел. Ригель иронично улыбнулся, но лишь одними губами, его взгляд оставался строгим.

– Если бы я сказал вам, что на этих карточках я вижу мечты, травмы или страхи, вы бы смогли меня проанализировать. Но если бы я сказал, что ничего на них не вижу, что для меня это просто дурацкие пятна, то вы все равно выдали бы какое-нибудь заключение. Может, решили бы, что ничем не можете мне помочь, и дело с концом. Или я ошибаюсь?

Ригель ждал ответа, которого не последовало.

– Каким бы ни был мой ответ, вы найдете в нем что-то, что можно исправить. Как-никак любой, кто вошел в эту дверь, обречен на диагноз. Может, дело не в том, что чувствуют эти люди, доктор, а в том, как их заставляют себя чувствовать? Дело в вашей уверенности, что с ними что-то не так, что их нужно починить, ведь внутри они бесполезные, пустые и неправильные… как рамка без фотографии или осколок стекла.

На этот раз Ригель выдержал пристальный взгляд психолога.

– Пожалуйста, доктор, – сухо сказал Ригель, глядя на него из-под черных бровей. – Кажется, сейчас как раз тот самый момент, когда вы можете увидеть мою душу.

Молчание, которое он получил в ответ, подтвердило, что он одержал маленькую победу. Черта с два он позволил бы подвергнуть себя психоанализу. Ему этого хватило в детстве. Услышать еще раз, что он ходячая катастрофа? Ну нет, спасибо, он и так уже в курсе. Он не позволит очередному «доктору» выносить ему мозг. Тем более этому типу, который смотрел на него так, будто уже все о нем знал. От раздражения скрутило живот.

– У тебя отличный защитный механизм, Ригель, – сказал психолог спокойно и с некоторым сожалением, так как это был не комплимент. – Сегодня ты решил, что я ничем не могу тебе помочь. Но однажды, может быть, ты поймешь, что, вместо того чтобы защищать тебя, этот механизм тебя истощает.

* * *

Я подняла взгляд от чашки, которую держала обеими руками, и посмотрела на безмолвную фигуру передо мной. Ригель сидел за роялем. Волосы упали ему на лицо, а пальцы медленно и рассеянно скользили по клавишам. По дому разливалась неровная тихая мелодия. Так продолжалось с тех пор, как мы вернулись домой.

Когда дверь кабинета открылась, первое, что я увидела, было хмурое лицо психолога, следом показался Ригель, чье лицо было не веселее.

Всю обратную дорогу он молчал. Ригель, понятное дело, не из болтливых, но по его молчанию я догадалась, что встреча с психологом прошла не очень гладко.

Я подошла и поставила рядом с ним дымящуюся чашку, заодно напомнив, что я здесь, рядом с ним.

– Все в порядке? – мягко спросила я.

Ригель не повернулся, просто кивнул.

– Ригель, что случилось сегодня у психолога?

Я старалась быть максимально деликатной, потому что боялась показаться навязчивой. Я переживала за него и хотела подбодрить.

– Ничего особенного, – лаконично ответил он.

– Ты выглядел… расстроенным.

Я искала его взгляд, но тщетно. Ригель уставился на белые клавиши, словно перед ним раскрылся целый мир, видимый лишь ему одному.

– Он думал, что может в меня забраться, – пробормотал он, уверенный, что я его пойму. – Думал, что может пошарить у меня внутри.

– И в этом была его ошибка? – прошептала я.

– Нет, – ответил он, закрывая глаза, – ошибка – думать, что я ему это позволю.

Как бы мне хотелось сейчас не чувствовать жгучую пустоту в груди, но, к сожалению, я не могла контролировать эмоции.

Это и моя ошибка, хотела я признаться, но промолчала, опасаясь его ответной реакции.

Ригель замкнутый, сложный и не терпящий сентиментальности человек, но прежде всего он уникальный. Я давно поняла, что он установил барьер между собой и миром, барьер, который врос в его сердце, легкие и кости, став частью его самого.

Но я знала и то, что за этим барьером сияла вселенная, сотканная из тьмы и бархата. В эту редкую и прекрасную галактику я и хотела проникнуть – медленно, осторожно, не причиняя ему боли.

Я не собиралась его менять или, что еще хуже, исправлять. Я не собиралась изгонять его демонов, а просто хотела сидеть с ними под куполом из звезд и молча их пересчитывать.

Откроет ли он когда-нибудь эту дверь для меня?

Я опустила голову, охваченная страхами. Несмотря на то что мы сблизились, в некоторые моменты мы снова оказывались по разные стороны невидимой границы и не могли друг друга понять.

Я повернулась, чтобы уйти и ненадолго оставить его в покое, но что-то помешало мне отойти от рояля – рука вокруг моего запястья. Ригель медленно поднял лицо. Его глаза встретились с моими, и через мгновение я выполнила их молчаливую просьбу: села рядом с ним на табурет. Ригель обнял меня за плечи и привлек к себе. По позвоночнику пробежала дрожь, когда в следующее мгновение я почувствовала тепло его тела и ощутила такое яркое и сильное счастье, что у меня закружилась голова. Я все еще не привыкла к тому, что могу к нему прикасаться. Это странное и прекрасное ощущение всякий раз было для меня новым, ошеломительным и вызывало головокружение. Я уткнулась головой в изгиб его шеи, положила руки на его пульсирующую грудь. Ригель тихо вздохнул, как будто расслабляясь.

Я подумала, что, если бы мы были сделаны из одной и той же нежности, он наклонил бы голову и прижался к моей щеке.

– О чем ты думаешь, когда играешь? – спросила я через некоторое время, мой голос звучал так же тихо, как медленная мелодия, льющаяся из-под пальцев Ригеля.

– В эти моменты я стараюсь ни о чем не думать.

– И получается?

– Не очень.

Я никогда не слышала, чтобы он играл что-то веселое, радостное. Его руки рождали красивые, проникновенные, но очень печальные мелодии.

– Если тебе от этого грустно, зачем ты это делаешь?

Я смотрела на его губы, ожидая, когда он заговорит.

– Есть вещи, которые сильнее нас, – загадочно ответил он. – Вещи, которые являются частью нас и не могут быть отменены, даже если мы этого захотим.

Я смотрела на его пальцы, плавно скользящие по клавишам, и меня осенила догадка.

– Музыка напоминает тебе о… Ней?

Память о кураторше все еще порождала монстров в моих кошмарах. Ригель признался, что ненавидит ее, но все же носит в себе ее образ с детства.

– Музыка напоминает мне… кем я всегда был.

Одиноким, казалось, услышала я, брошенным в корзине у закрытых ворот… Мне захотелось, чтобы Ригель перестал играть. Я хотела вырвать ее из его души, освободить от этой женщины. Она должна оставить Ригеля в покое раз и навсегда. Мысль о том, что эта мегера с жестокими руками и злыми глазами одарила его своей любовью, мучила меня.

Она была болезнью. Ее забота и участие – унижением.

Получается, Ригель все детство был заложником ее любви, эта мысль выводила меня из себя.

– Тогда почему? – спросила я тихо. – Почему ты продолжаешь играть?

Зачем срывать корку с раны, чтобы она снова закровоточила?

Ригель задумчиво молчал, словно собирал слова для ответа. Я любила его молчание, но и боялась его.

– Потому что звезды одиноки, – с горечью произнес он.

Непонятные слова… Ригель пытался дать мне ответ, но он говорил на тайном языке, ключ к пониманию которого хранился в его сердце, по-прежнему закрытом от меня.

Я хотела знать о нем все. Все! Его мысли, мечты и страхи, желания и стремления. Я хотела войти в его сердце, как он вошел в мое, но боялась не найти туда пути.

Вероятно, Ригель не знал, как еще выразить себя. Может, это единственно возможный для него способ открыться мне – через слова, обрывки фраз, фрагменты мыслей, которые я могла бы собрать воедино и наконец прочитать зашифрованное послание сердца и понять его смысл? Хоть бы с этим справиться…

Я должна дать ему понять, что он прекрасный, необыкновенный и умный. Просто красоту его души надо уметь видеть, она открыта не для всех.

– Знаешь, что я говорила себе, когда мне было грустно? – Я опустила голову и посмотрела на свои пластыри. – Неважно, как сильна боль, поверх шрама можно нарисовать улыбку.

Я накрыла руку Ригеля своей. Он перестал играть, когда почувствовал мое прикосновение, но через секунду снова начал перебирать клавиши, и мои пальцы следовали за каждым его движением. Под нашими руками рождалась робкая мелодия, и мое сердце трепетало.

Мы играли вместе. Медленно, неуверенно и немного неуклюже, но вместе. А потом мелодия вдруг превратилась в быстрый, живой и сбивчивый поток нот. Чтобы не отставать, моя рука неловко тянулась за его рукой, наши запястья соприкасались. Мы играли, гоняясь друг за другом, касаясь друг друга, и мой смех смешивался с мелодией. Я смеялась, смеялась сердцем, душой и телом.

Вместе мы стерли грусть из музыки. Стерли Маргарет. Стерли прошлое. И, возможно, отныне Ригель больше не вспомнит о Ней, когда будет играть. Он вспомнит о нас. Наши руки, соединенные вместе. Наши переплетенные сердца. Эту мелодию, полную несовершенств, ошибок и изъянов, но и смеха, и удивления, и счастья. Пластыри на моих пальцах, соприкосновение, запах моих духов.

Вместе мы можем победить страхи из прошлого. Даже без слов, ведь по сути музыка – это гармония, рожденная из хаоса.

Мы с Ригелем были одной мелодией, самой красивой и таинственной.

Ригель остановился. Его пальцы зарылись в мои волосы. Он медленно откинул мою голову и посмотрел на меня. Его глаза блестели, как два смеющихся полумесяца. По моему сердцу разлилось тепло и передалось моей улыбке. Казалось, Ригель вглядывался в каждую черточку моего лица. Он смотрел на меня так, будто в мире не было ничего, на что стоило бы смотреть так же.

* * *

В хрупких вещах таится красота, которую он никогда не сможет постичь. В них есть что-то, что делает их эфемерными и редкими. Ника такая же.

Непостижимо, как настолько хрупкая девушка умудрилась сломать его защиту, вместо того чтобы сломаться об нее самой. Непостижимо, как ей удалось войти в его мир, будучи замкнутой внутри самой себя.

Какая же она красивая, Ника с детскими глазами и румяными щечками, с милой улыбкой и смехом, который разрывает душу. Единственная, кто имеет над ним власть, особенно когда улыбается вот так, как сейчас. Ника, чье дыхание он слышит, Ника, которая позволяет прикасаться к себе, которая прогоняет из его головы все мысли, когда просто смотрит ему в глаза.

Ника не избавила его от мучений – она их смягчила. Его страдания, болезненные, предельные и неправильные, вырывались наружу жестокими словами и поступками, от которых, в свою очередь, страдала сама Ника. Но она успокаивала их лаской, и боль утихала. Ригель хотел Нику всей душой, даже если там царил хаос.

Он заметил, что сильно сжимает ее. Это происходило само собой, он не мог себя контролировать. Ему хотелось обнять ее, почувствовать ее, крепко сжать ее в своих руках. Он не умел быть нежным, но у нежности – ее имя, которое он так часто повторял про себя.

Ника прислонилась виском к его руке, спокойная и безмятежная, какой он даже во сне не надеялся ее увидеть. Она смотрела ему в лицо без страха. И когда ее улыбка снова заставила его сдаться, Ригель понял, что слов, которые существуют для выражения того, что он чувствует, никогда не будет достаточно.

Она самое прекрасное, что с ним когда-либо случалось. Ригель сейчас знал только одно: он будет защищать ее от бед и несчастий – ежеминутно, каждое мгновение, пока может.

* * *

Губы Ригеля сомкнулись на моих губах, и по телу пробежала приятная дрожь. Я растворилась в его тепле, пока он целовал меня и его пальцы перебирали мои волосы. Я коснулась его ключицы, затем нежно обхватила его за шею. Рот ко рту, губы к губам, мой робкий ответ, его вдох, мой выдох. Мне нравилось, когда он так вздыхает: медленно, таинственно, как будто и сам не хочет себя слышать. Ригель еще сильнее запрокинул мою голову, властно прижимая меня к себе. Я становилась воском в его руках от его горячего, судорожного дыхания… Руки порывисто гладили меня, как будто хотели дотронуться и до моей души, но в то же время и боялись этого. Я не понимала, почему он дрожит, и, пытаясь передать ему свою безмятежность, нежно гладила его затылок, плечи, мягко посасывала его губы. Он обхватил меня крепче, и влажный звук его поцелуя смешался с хриплым дыханием, его горячий язык обжег мой рот.

Ригель не целовал меня – он медленно пожирал меня. И я отдавала себя ему на съедение, потому что только этого и хотела. Я неосторожно прикусила его нижнюю губу, и он застонал, приподнял меня и усадил к себе на колени. Я обхватила его бедрами, и он гладил их, гладил жадно и порывисто, а потом сомкнул руки у меня за спиной и прижал теснее к себе.

Его горячий и ненасытный рот овладел моим, ошеломляя, не позволяя вдохнуть. Я прильнула к Ригелю, и его властные руки прижали мои бедра к паху, отчего у меня перехватило дыхание. Голова кружилась, было трудно дышать. Ригель начал тереться об мои бедра, и я испытала нечто, похожее на панику, но это ощущение сопровождалось сладкой дрожью во всем теле. Ригель так крепко прижимал меня, как будто хотел слиться со мной. Горячее ощущение нарастало, и, когда он опять прикусил мои губы, я не смогла сдержать стон. Я обхватила его плечи и сильнее стиснула ноги.

Рука Ригеля на моем бедре.

Его натиск и дрожь.

Губы, судорожное дыхание, язык, стоны…

Не знаю, что с нами было бы, если б нас не прервали. В дверь позвонили, и я резко подскочила. Мы оторвались друг от друга. Ригель уткнулся губами в ложбинку у моей ключицы. Его руки все еще обнимали меня, а мышцы на ногах слегка подрагивали от напряжения. В отличие от меня Ригель умел себя контролировать. Его мощное тело размеренно вибрировало, в то время как я просто-напросто не чувствовала своего, я будто онемела и не знала, как привести себя в чувство.

Когда в дверь позвонили снова, я поняла, что мне пора выходить из сладкого ступора. Ригель неохотно отпустил меня.

С горящими щеками и растревоженным сердцем я пошла открывать дверь.

– Анна! – воскликнула я, обнаружив ее в прихожей. Я взяла у нее из рук огромный пахучий букет цветов и понесла его на кухню, пока она, отдуваясь и пыхтя от усталости, шла следом с пакетами, полными продуктов.

– Ну и денек! Столько клиентов! Сегодня не было ни минуты передышки…

Пока Анна выкладывала покупки на стол, я поставила цветы в вазу и невольно залюбовалась ими. Как всегда, они были прекрасны. Анна заметила мой восхищенный взгляд и лучезарно улыбнулась.

– Что, нравятся?

– Очень красивые, – ответила я, завороженная их красотой. – Кто-то сильно обрадуется.

– О нет, Ника, они не для доставки, а для тебя. – Анна посмотрела на меня сияющими глазами, а затем сообщила: – Подарок от твоего парня.

Глава 29. Вопреки сердцу

Я не была принцессой.

Я пожертвовала бы сказкой, чтобы спасти волка.

– Что? – недоверчиво спросила я.

Анна улыбнулась, как бы успокаивая меня.

– Мне их отдал какой-то парень возле дома, – мягким голосом объяснила она. – Сказал, что цветы для тебя. Он так смущался! Я пригласила его зайти, но он не захотел, наверное, постеснялся, – добавила она, увидев мои удивленные глаза.

В этот момент между бутонами я заметила что-то белое – записка с нарисованной улиткой.

– Ника, ты не должна скрывать его от меня. Нет ничего плохого в том, чтобы иметь бойфренда…

– Нет! – испуганно воскликнула я. – Нет, Анна, он не мой парень.

Анна чуть нахмурилась.

– И все-таки он попросил передать их тебе.

– Это не то, что ты думаешь. Он просто… просто…

Друг, сказала бы я раньше, но теперь это слово не подходило. После всего случившегося Лайонел не мог так называться. От досады я закусила губу, и Анна, должно быть, заметила, что я огорчилась.

– Видимо, я действительно все не так поняла. Ника, извини меня! Просто в последнее время ты такая задумчивая, а потом этот парень появляется у двери с роскошными цветами, и я подумала… – Она покачала головой, мягко улыбаясь. – Ну что ж, во всяком случае цветы очень красивые. Ты согласен, Ригель?

Почувствовав болезненное напряжение, я обернулась. На пороге кухни с бесстрастным видом стоял Ригель. Он ничего не ответил, только равнодушно посмотрел на цветы и отвел взгляд.

– Могу я поговорить с тобой минутку? – спросила его Анна.

На лице Ригеля промелькнуло раздражение, как будто он уже знал, о чем пойдет речь. Он кивнул, и они вместе вышли из кухни.

– Мне позвонили из кабинета психолога… – услышала я голос Анны на лестнице.

Мой взгляд задержался на записке. Не сразу, но я все-таки взяла ее и прочитала на обороте:

Я хотел написать тебе много раз и подумал, что открытка – самый лучший способ это сделать. Плохо помню, что произошло прошлой ночью, но я не могу избавиться от ощущения, что напугал тебя. Это так? Прости…

Когда мы поговорим? Я скучаю по тебе.

Руки задрожали. Я вспомнила тот вечер во всех подробностях: его губы, его хватающие меня и удерживающие руки, мой умоляющий голос… Я выхватила из вазы цветы, подошла к раковине, распахнула дверцу под ней – и замерла с букетом в руке.

И долго стояла, запустив пальцы в листья, уткнув лицо в ароматные бутоны, думая о том, что не могу этого сделать. Цветы не заслуживали помойного ведра.

Но причина была не только в цветах – во мне было что-то, что не позволяло это сделать. Я не могла ненавидеть букет, уничтожить его, растерзать. В этот момент во мне заговорила самая травмированная часть моего сердца, та, которую изуродовала кураторша.

Я посмотрела на нарисованную улитку, торчавшую из листьев, и не нашла в себе сил бросить цветы в ведро. По-хорошему, разорвать бы открытку и выбросить ее, но и это сделать я не могла. Я никогда не умела ничего рвать, пусть даже и очень аккуратно.

В следующие дни, пока я была в школе, доставили еще несколько роскошных букетов, которые Анна исправно ставила в вазы. И в каждом – одна и та же открытка с изображением улитки.

Однажды с цветами доставили пакетик жевательного мармелада в форме крокодильчиков. Прежде чем сунуть его в дальний угол кухонного шкафа, подальше от глаз, я раздраженно смяла его в ладони.

На следующий день я обнаружила на столе еще два пакетика, перевязанные ленточкой.

– От ее поклонника, – прошептала Анна однажды вечером Норману, и он издал заговорщическое «О-о-о», задрав свой длинный нос.

А Клаусу не нравились все эти подарки. Он ходил мимо ваз, которые Анна ставила повыше на полки и комоды, грыз листья и так и норовил скинуть цветы на пол. Казалось, он понимал, что букеты принесла не Анна, а кто-то другой.

Однажды вечером я услышала шорох, доносившийся из кухни. Включила свет и обнаружила, что на меня смотрят два желтых глаза Клауса, а из-под его усов торчит белый лепесток.

– Клаус, – раздраженно пробормотала я, а кот прижал уши и продолжил жевать свою добычу. – Не надо, Клаус! Хочешь, чтобы снова заболел живот?

Он ускользнул, прежде чем я успела снять его с полки: попасть ко мне в руки – для него это еще хуже, чем боль в животе. Я вздохнула, глядя на букет белых роз, оторвала обкусанный Клаусом бутон и повертела его в пальцах.

Другие записки я не стала читать, так как знала, что в них написано. Слова Лайонела ранили меня.

Когда я обернулась, то обнаружила возле двери Ригеля, светлую фигуру на фоне теней. В полумраке его глаза казались темными бриллиантами. Черные радужки остановились на белой розе, которую я держала на ладони.

В эти дни мы не разговаривали. И все же я понимала его безмолвный язык. Сблизиться с Ригелем означало научиться распознавать оттенки его молчания.

– Они ничего для меня не значат, – прошептала я, а он отвернулся.

Нельзя было допустить, чтобы заболели его давние сердечные раны. Я не хотела, чтобы он отдалился от меня.

– Но ты их не выбросила.

Ригель отвернулся, и я закусила губу, отчаянно желая разрушить последние барьеры, которые еще стояли между нами. Временами они казались мне бесконечной лестницей, полной трещин и покосившихся ступенек, с которых я легко могла упасть вниз. А когда я в изнеможении останавливалась, чтобы посмотреть на вершину, то не видела ее. Однако я знала, что Ригель там – один. Я была единственной, кто мог до него добраться.

– Ника? – На следующее утро в дверь постучала Анна. – К тебе можно?

Анна вошла и застала меня сидящей на кровати в ночной рубашке. Она улыбнулась, пожелав доброго утра, потом взяла со стола расческу и села рядом, чтобы расчесать мне волосы. Я снова ощутила безмерную привязанность к ней. От этого чувства по груди разливалось тепло. Ее руки бережно касались меня, воплощая собой мечту о благополучной жизни в любящей семье – о самом лучшем, что есть в мире.

– На следующей неделе у меня очень важный клиент, – сказала Анна. – Он разместил крупный заказ. Хочет, чтобы именно я позаботилась о цветочном оформлении мероприятия в клубе «Мангровое дерево». Событие намечается масштабное, там будет очень много гостей. А я всегда мечтала поучаствовать в большом проекте. Для меня это большая удача.

Анна на секунду замерла с расческой в руке, как будто о чем-то задумалась, а потом продолжила:

– Интересно, что этот клиент… друг Далмы. Без ее рекомендации он, конечно, ко мне не обратился бы. – Анна понизила голос. – Далма всегда мне помогает. Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить ее за все, что она для меня сделала?..

Я повернулась. Анна ждала моего ответа, но, увидев, что я молчу, продолжила:

– Ника, я помню, что произошло, – с сожалением сказала она. – Я помню случай с Асией. Не проходит и дня, чтобы я об этом не думала. Но наши друзья важны для нас с Норманом, они разделили с нами моменты, которые мы никогда не забудем…

В ее глазах я прочитала мысль об Алане.

– Вот почему я хочу с тобой посоветоваться. Я хотела бы пригласить их к нам, чтобы…

– Анна, – перебила ее я, – конечно!

Из ее слов я поняла, как бережно она относится к моим чувствам. Но я не держала зла на Асию. То, что произошло в коридоре, вызывало у меня не гнев, а скорее глубокое сожаление. Я не хотела быть причиной ухудшения их с Анной отношений. Ни в коем случае. Я знала, как сильно они друг друга любят, и не хотела, чтобы из-за меня прервалась их многолетняя дружба.

Анна обхватила мое лицо руками.

– Правда?

– Я только за.

– Ты уверена?

Я медленно кивнула.

– Абсолютно.

Анна выдохнула и широко улыбнулась. Она погладила меня по щеке, и я растворилась в ее ласке. Закончив меня расчесывать, она спросила, что приготовить для наших гостей. Я ответила, что Норман обязательно оценит ее легендарный соус.

– Сейчас позвоню Далме! – объявила она, когда мы встали, и напомнила, что завтрак давно готов.

Спускаясь вниз, я чувствовала себя легкой, обновленной и яркой. Словом, я чувствовала себя счастливой. Доверительные разговоры с Анной приподнимали меня над землей, окрыляли, и мне нравилось, что для нее важно мое мнение.

Легко, как бабочка, я залетела на кухню. И ощущение счастья только усилилось, когда я увидела Ригеля, который сидел за столом с книгой и чашкой кофе. Он подпирал щеку рукой, его темные волосы блестели в мягком утреннем свете, ниспадая на лицо. Глаза бегали по строчкам.

Анна сказала, что сегодня он рано проснулся из-за головной боли. Я молча стояла на пороге кухни и украдкой любовалась им. С недавних пор это занятие стало моим любимым. В такие моменты он был самим собой и в его внешности проступали нюансы, которые никто, кроме меня, не мог увидеть, точнее, никому не позволено видеть его таким – нежным и жестким одновременно. Сияющая бледная кожа, резкая линия бровей, точеные скулы и дерзкие глаза. Природа не поскупилась на материал, создавая шедевр по имени Ригель Уайльд. Остальное добавил он сам: надменные жесты, язвительные улыбки, предназначенные для каждого, кто осмелится нарушить его личное пространство.

Ригель перевернул страницу. Я тихо подошла, стараясь его не отвлекать. Обошла стол и, воспользовавшись моментом, пока мы были одни, наклонилась и поцеловала его в щеку. Без предупреждения. Ригель моргнул и поднял на меня удивленный взгляд.

– Доброе утро, – прошептала я и одарила его своей самой милой, самой яркой улыбкой. Затем я направилась к кофеварке, чувствуя на себе его жгучий взгляд.

– Хочешь еще кофе? – спросила я.

Ригель какое-то время смотрел на меня, прежде чем кивнуть, и я заметила, что его взгляд стал более внимательным. Я подошла и подлила ему кофе в чашку.

– Вот, – мягко сказала я.

Глазами Ригель скользил по моей шелковой ночной рубашке.

Я открыла дверцу шкафчика с посудой и обнаружила, что все чистые кружки стоят на верхней, самой высокой, полке. Не дотянувшись до нее, я нахмурилась, придумывая, на что бы встать, и тут услышала скрип стула. Ко мне подошел Ригель и спокойно взял с полки кружку. Он явно не торопился мне ее отдавать. Его глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах.

– Спасибо, – улыбнулась я и потянулась за кружкой. Ригель же спрятал ее у себя за спиной.

Я непонимающе посмотрела на него.

– Ригель, отдай!

Я провела пальцами по его запястью, пытаясь дотянуться до кружки, а когда не смогла, снова посмотрела ему в глаза. Они весело блеснули, а может, то был лишь солнечный блик в зрачках. Я просительно улыбнулась, и Ригель тихо спросил:

– Отдать?

– Да, пожалуйста…

Я постучала кончиками пальцев по его запястью, но он даже не пошевелился. Тогда я требовательно схватила его за бока, и Ригель притворно сердито посмотрел на меня.

– Ты дашь мне что-нибудь взамен? – тихо и хрипло пробормотал он. Его дыхание было теплым, как и его тело под моими пальцами.

С каких это пор страшный волк стал таким игривым? Я взяла его свободную руку, поднесла ее к своим губам и поцеловала. Ригель посмотрел на меня глубокими влажными глазами, и его рука скользнула по моей щеке. Он провел по моим губам большим пальцем, я нежно поцеловала и его. Ригель подошел ближе, всматриваясь в меня со жгучим интересом, словно хотел вобрать в себя все, что есть во мне: мой аромат, мои губы, мои глаза, мои руки, даже мою ночную рубашку…

Резкий звук дверного звонка заставил меня подпрыгнуть. Магия тут же развеялась, мы оба замерли. Голос Анны из глубины дома крикнул:

– Кто-нибудь может открыть дверь? Наверное, это опять курьер!

Ригель закрыл глаза и сжал челюсти, на его скулах проступили желваки. Казалось, его лицо превратилось в камень. Когда он снова открыл глаза, они излучали холод.

Я шагнула в сторону, чтобы обойти Ригеля и пойти в прихожую, но он взял меня за плечи и вернул на место, после чего быстро вышел из кухни, мимоходом поставив мою кружку на стол.

За дверью стоял курьер в фирменной остроконечной шляпе. Судя по тому, как неуверенно он смотрел на бумажку с адресом, почесывая подбородок, доставщиком он работал первый или второй день.

– Здравствуйте! Доставка по вашему адресу, – объявил он, протягивая букет с торчащей из него запиской-улиткой. – Не могли бы вы вот тут расписаться?

Ригель раздраженно уставился на пышный букет, затем перевел взгляд на курьера и нарочито серьезным голосом сказал:

– Думаю, это какая-то ошибка.

– Похоже, что все-таки нет, – возразил паренек, – адрес указан ваш, а получательница – Николь… нет, Ни… ка… Довер.

Ригель улыбнулся пугающе вежливо.

– Кто-кто?

– Ника Довер.

– Тут такой нет.

Паренек опустил руку с цветами и растерянно заморгал.

– Нно… – начал он, заикаясь, – на вашем почтовом ящике висит табличка с именем «Довер и Уайльд», рядом с «Миллигана».

– Да? А, это старые владельцы, – ответил Ригель, – мы только что переехали. Доверы здесь больше не живут.

– А где они живут, не знаете?

– На кладбище.

– Гггде?.. – глаза курьера округлились, и он нервно поправил солнцезащитные очки.

– Да, там.

– Черт, я не знал. Мне чертовски жаль!

– Они были очень старыми людьми, – сообщил Ригель печальным голосом, сочувственно цокнув языком. – Обоим, наверное, лет за сто уже было.

– Тогда понятно. Спасибо за информацию…

– Не стоит благодарности.

И Ригель захлопнул дверь, не пустив пышный букет к нам в дом. По крайней мере, в тот день.

Незаметно пришло время ужина. Анна излучала такую веселость, что, казалось, ее можно было пощупать руками. Она довольно посмотрела на скатерть, которую я стелила, а потом сказала, что по дороге домой встретила Аделину. По словам Анны, Аделина понравилась ей с первого взгляда. «У этой девушки хорошие манеры и искренняя улыбка». Анна переживала, что Аделина вот уже которую неделю не может найти работу.

– Она такая милая, – сказала Анна, ставя пирог в духовку. – Я одолжила ей зонт, чтобы она не промокла, у нее ветровка без капюшона!

Анна закрыла дверь духовки, подрегулировала температуру и затем сняла перчатки.

– Где, ты сказала, она живет? – спросила Анна.

– В приюте Святого Иосифа, – ответила я. – С тех самых пор как ее туда перевели. Теперь Аделина совершеннолетняя и, по идее, должна оттуда уйти, но пока не найдет работу, это невозможно.

– Я пригласила и ее на ужин, – сказала Анна, нарезая хлеб.

Я застыла с вилками в руке.

– Я хотела сделать вам с Ригелем сюрприз, но все-таки проболталась. Аделина замечательная девушка, и я знаю, как крепко вы с ней дружите. Скажу тебе, уговорить ее принять приглашение было непросто, но в конце концов она пообещала прийти. – Анна мягко улыбнулась. – Ты рада?

Мое сердце сказало бы да, если бы ему не мешала голова. После нашей последней встречи меня преследовали неприятные мысли. С одной стороны, услышав, что Аделина не испытывает к Ригелю романтических чувств, я успокоилась, но, с другой – она могла утаить от меня правду. Я решила поверить ей, но нелепые подозрения все-таки не давали мне покоя.

Анна посмотрела на настенные часы.

– Ой, я и не заметила, что уже так поздно! Ника, иди переоденься, а я здесь сама закончу.

Я кивнула и пошла наверх, распуская волосы. Достала из шкафа халат, чистое белье и пошла в ванную, где разделась и встала под душ. Помыв волосы ароматным шампунем, я вышла из душевой кабинки, надела халат и завязала его на талии. Он был мне маловат, но расставаться с ним не хотелось из-за красивого сиреневого цвета, который мне очень нравился. Прыгая на месте, я надела трусики и полюбовалась на белое кружево, красиво очерчивающее изгиб бедра.

Я впервые надела кружевные, а не простые хлопковые трусики. Они казались такими же мягкими и удобными. Вытирая волосы полотенцем, я услышала голос Анны:

– Ника, я забыла вышитые салфетки! Когда будешь спускаться, захвати их из комода в коридоре! Из нижнего ящика!

Я получше запахнула халат, вышла из ванной, быстро нашла салфетки и передала их Анне, которая уже поднималась по лестнице.

– Вот! – Я мягко улыбнулась.

Анна удивленно подняла брови, увидев меня в банном халате и с мокрыми волосами.

– Ой, извини, дорогая, я не знала, что ты в душе! Не надо было выходить, пока не обсохнешь, ты можешь простудиться. Спасибо! Да, эти подойдут под тарелки. А теперь иди скорее сушить волосы…

Я вернулась в ванную, из которой через открытую дверь уже вылетел теплый пар. Поежившись от холода, я промокнула волосы полотенцем и начала их расчесывать, как вдруг у раковины заметила чистую, аккуратно сложенную рубашку. Черную рубашку с пуговицами. Мужскую. Раньше ее здесь вроде не было. Наличие рубашки и чье-то присутствие у меня за спиной соединились в моем мозгу в ясную догадку. Не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, что на пороге ванной стоит Ригель. Но я обернулась, не стоять же так, и расческа все равно чуть не выпала у меня из рук. Ригель стоял неподвижно, на меня смотрели, чуть ли не прожигая насквозь, черные глаза. В одной руке он сжимал полотенце, и я поняла, что он, наверное, сходил за ним к себе комнату, думая, что ванная свободна.

– Я… я… я еще не закончила, – пропищала я.

Ригель сильнее сжал полотенце. У меня пересохло в горле, когда его обжигающий взгляд скользнул по моим дрожащим лодыжкам, влажным ногам, торчавшим из-под халата, изгибу груди и обнаженной шее.

Он глубоко вздохнул, и от этого звука кровь по венам побежала быстрее. Ригель пристально посмотрел мне в глаза, и я нервно сглотнула под его раскаленным взглядом.

– Ригель, скоро придут гости. Анна ходит по дому и… – Я схватилась за расческу двумя руками, как за спасательный круг; посмотрела в коридор за его спиной и вдруг поняла, что мы стоим лицом друг к другу, как добыча и хищник.

– Мне нужно выйти! – выпалила я.

В глазах Ригеля бушевала гроза, сверкали молнии, как будто его ум работал с увеличенной скоростью. Мы словно вернулись в начало нашей истории, когда я боялась пройти мимо него, думая, что он может меня укусить. Теперь я тоже боялась, но совсем другого…

– Ригель, – сказала я как можно спокойнее, – мне надо пройти.

Я надеялась, что мой голос не прозвучал слишком пискляво и испуганно, потому что уже знала, как действует на него мое блеянье. Ригель прищурился, а потом… улыбнулся. Сейчас он выглядел таким спокойным и дружелюбным, что мне стало страшно.

– Конечно, – сказал он ровным голосом, – проходи.

Мол, я тебя не съем, но смотрел он на меня так, что я чувствовала себя кроликом перед удавом.

– Если я подойду, ты меня пропустишь?

Ригель облизнул губы и задумчиво посмотрел в потолок. Он был похож на дикого зверя в засаде.

– Угу… – промычал он.

– Нет, скажи! – настаивала я.

– Что? – весело рассмеялся он.

– Что ты меня пропустишь.

Он невинно заморгал, из-за чего стал выглядеть еще более подозрительно.

– Я тебя пропущу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я посмотрела на него в нерешительности, прежде чем подойти. И Ригель действительно сдержал обещание. Он дал мне пройти. Он дал мне пройти, а потом… схватил меня с такой стремительностью, что у меня перехватило дыхание.

Я услышала, как захлопнулась дверь, моя спина уперлась в стену, а Ригель, как когда-то, снова возвышался надо мной. Он провел руками по моим волосам, а потом наши губы слились. Он целовал меня с безумной жадностью. Чтобы вдохнуть воздуха и не потерять сознание, я попыталась оттолкнуть его, отстраниться, но он властно прижал меня к себе, накрыл мои губы своими горячими губами и сосал их, доводя меня до головокружения. Ноги стали ватными, реальность пульсировала, расплывалась, в голове – совершенная пустота. А ведь мне нельзя терять рассудок, кто-то из нас двоих ведь должен понимать, как сильно мы рискуем. Но то, что я чувствовала к нему, сильнее любых рассуждений. Он победил меня, бросив в волны чувственных ощущений.

Я гладила его волосы, плечи, руки и отвечала на поцелуй всем телом. Ригель обхватил меня за бедра и приподнял. Халат чуть сполз, оголив плечи. Ригель впился в изгиб моей шеи, пробуя на вкус кожу, словно это запретный плод, сладкий и сочный. За последние дни я отвыкла от его прикосновений и от своих прикосновений к нему и теперь дрожала под его руками. Я чувствовала себя слабой, горячей и наэлектризованной. Ригель снова нашел мой рот, и я тихо простонала, чувствуя, как его язык требовательно раздвигает мои губы, чтобы прорваться вглубь и устроить во мне пожар. От живота до кончиков пальцев на ногах пробежала горячая волна.

Непонятно, как он мог вбирать меня в себя, лишая сил и энергии, и в то же время заставлять меня чувствовать себя такой живой. Его дикая страсть и его аромат опьяняли меня. Внезапно руки Ригеля скользнули под халат, и на секунду я как будто окаменела. Я чуть отстранилась, его рот сейчас был на расстоянии одного вдоха от моего. Я смотрела на его губы сквозь полуопущенные веки, у меня кружилась голова от бешеного сердцебиения.

Ригель облизал распухшие губы. Волосы упали ему на лицо. Казалось, он почувствовал, что напугал меня, потому что прислонился щекой к моей щеке, как будто пытаясь успокоиться. В этот момент я почувствовала, как дрожит он, прижимая меня к себе. Его прикосновения были грубыми, порывистыми, дикими, но одновременно и бережными, потому что он знал меня как никто другой. Ригель не был жестоким или злым, нет, просто он был резким в проявлениях чувств. И таким он мне нравился.

Он нежно поцеловал меня в шею, рисуя кончиками пальцев замысловатые круги на моей коже, и я расслабилась, задышала глубоко и ровно, прислонилась головой к его голове, впав в сладкую истому.

Наши губы снова сомкнулись в спирали горячих и глубоких поцелуев. Движения его горячего языка теперь стали медленными, волнующими, а пальцы на моих бедрах сжимались, следуя ритму поцелуев. Его руки впивались в мое тело, ласкали его. Мои щеки снова покраснели, дыхание сбивалось. Внизу живота разлилось странное напряжение, сладкое и невыносимое.

Его язык воспламенял мой рот, и я медленно, робко посасывала его, чувствуя, как Ригель впивается пальцами в мои бедра.

Его руки скользнули вверх и коснулись кружева трусиков. Я обхватила ногами его бедра, Ригель отпустил мои губы, чтобы укусить за подбородок, затем за шею и плечо. Он казался потерянным и ненасытным. Его руки снова сжимали мои бедра, как будто он страстно желал почувствовать, как моя плоть дрожит под его пальцами. Я подавила стон боли и выгнулась, а Ригель обхватил меня за спину, лаская языком чувствительное место под ухом. Мои бедра напряглись, мышцы задрожали. Ригель прижал меня к стене и впился губами в мою грудь.

У меня перехватило дыхание. Закружилась голова. Я потеряла себя, забыла себя, взорвалась и снова задышала. Я жила!

Ригель уничтожал меня поцелуем и делал частью себя. Я позволяла ему это, потому что не хотела другого волка, кроме него. Ощущения, которые я испытывала, оказались настолько сильными, что я вся дрожала.

Мне так хотелось, чтобы когда-нибудь мы избавились от постоянного опасения, словно нас в любой момент могут растащить в разные стороны и у нас очень мало времени, нам не хватает слов, чтобы вместе пережить что-то очень важное. Вот бы заглянуть в его сердце и понять, хотел ли он того же, без чего все лишалось смысла.

Принадлежать друг другу. Быть вместе. Прильнуть друг к другу, как сейчас. Душа к душе и сердце к сердцу. Сложить в один рисунок наши трещины, чтобы больше ничего не бояться…

Щелчок дверной ручки донесся из далекой реальности. Очень далекой.

Дверь приоткрылась, и моя душа вздрогнула, я перестала дышать. Я вытянула руку и с силой захлопнула дверь. С другой стороны раздался голос Нормана:

– Ой… Эм, в ванной кто-то есть?

Я резко оторвалась от Ригеля и почувствовала, как он борется, пытаясь меня удержать.

– Ой, Норман, Ника принимала душ! – Подошла Анна, и меня охватил ужас. – Может, она еще не закончила… Ника? – Стук в дверь. – Ты еще сушишь волосы?

Я ахнула от ужаса, осознав, что я вся мокрая и растрепанная. А еще у меня на плече и груди следы укусов. Я потуже запахнула банный халат, с тревогой поглядывая на Ригеля, который ел меня глазами и, казалось, не замечал того, что творится вокруг.

Анна снова постучала.

– Ника?

– Дда?

Ригель облизнул нижнюю губу.

– Я… я еще не закончила.

– У тебя там все хорошо?

– Да!

– Ладно, тогда я вхожу.

– Нет! – закричала я в панике. – Анна, подожди! Я… я не одета!

– Не волнуйся, Норман ушел! У тебя там есть халат, верно? Я хотела тебе кое-что показать…

Я закусила губу и, уставившись на дверь, пыталась сообразить, что делать. Потом медленно опустила дверную ручку и открыла дверь ровно настолько, чтобы в щелку поместился глаз и нос.

– Ой, Ника, но ты еще вся мокрая, – заметила Анна, – и у тебя лицо красное. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я сглотнула, пытаясь придумать, как отвлечь от себя внимание Анны. В этот момент я увидела у нее в руках платье.

– Его сшила Далма! – радостно сообщила Анна. – Специально для тебя. В качестве извинения за то, что произошло… Я знаю, как сильно ты любишь цветные вещи, но она подумала, что темное лучше оттенит твое светлое личико. Так что платье…

Оно было черное. Струящаяся мягкая ткань блестела на свету, как чернила. Я не видела его полностью, но и кусочка достаточно, чтобы понять, что платье прекрасно.

– Ну как, оно тебе нравится?

– Очень красивое, – прошептала я. – Я… я просто не знаю, что сказать. Далма невероятная… Ай!

Я покраснела и закрыла рот рукой. Ригель ущипнул меня за бедро. Анна посмотрела на меня растерянно и обеспокоенно, когда я выскочила из ванной и, взяв ее под локоть, повела по коридору к своей комнате.

– Хочу примерить его прямо сейчас! Далма будет рада, если я его надену сегодня… Когда они приезжают? Уже ведь много времени…

Я тащила ее к комнате и продолжала говорить и говорить, заглядывая Анне в лицо, чтобы она даже не подумала обернуться и увидеть… его.

Платье, сшитое Далмой, сидело на мне идеально, облегая меня, как перчатка или как вторая кожа, и обрисовывая все изгибы тела. Рукава доходили до пальцев, но оставляли плечи открытыми. Потрясенная своим видом, я разгладила ткань на бедрах и снова посмотрелась в зеркало. Черный цвет и правда подчеркивал бледное лицо, которое теперь сияло, и этот контраст придавал мне шарма, я чувствовала себя звездой в ночном небе.

Платье действительно великолепное.

Наверное, я никогда не привыкну к себе такой: всегда хорошо пахнущей, в чистой одежде. Так странно иметь возможность принимать душ когда захочу, стоять под ним сколько хочу, смотреть на себя в зеркало без трещин. Ощущать чистоту на своей коже как что-то прекрасное, чем стоит восхищаться. Внутри я все еще была маленькой девочкой, которая натирала одежду цветочными бутонами и ставила на нее заплатки. Это чувство невозможно с себя смыть.

Я расчесала волосы и впервые за все время заметила, что они стали очень длинными. Когда я была маленькой, они колыхались на ветру, и я мечтала летать в небе, как стрекоза; я была ребенком, но это не мешало мне мечтать по-крупному.

Я попробовала заплести волосы, но пряди путались, поэтому пришлось отпустить их на волю, позволив свободно рассыпаться по плечам и спине.

Когда я спустилась, Оттеры уже были в гостиной. Норман в веселом красном свитере разливал по бокалам вино и смешно рассказывал о колонии мышей, которую обнаружил на чердаке у одной дамы. Я поздоровалась с Джорджем, который улыбнулся мне из-под своих больших усов. Далма была на кухне с Анной. Увидев меня, она сложила руки на груди и радостно воскликнула, как будто я преподнесла ей подарок:

– Ты его надела! О Ника… Ты обворожительна!

Далма окончательно растрогалась, когда я подошла, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Сегодня особый случай, – ответила я, глядя на Анну, которая благодарно мне улыбнулась. – Спасибо, Далма… Нет слов, мне так нравится это платье!

Она покраснела, довольная. Только тогда я заметила позади нее знакомую фигуру.

– Привет, Асия!

Асия, как всегда, выглядела элегантно и утонченно, как принцесса. В ответ последовало неловкое молчание, она опустила глаза и пробормотала:

– Привет.

Впервые Асия казалась не гордой, а… смущенной.

– Отнесу их в машину, – сказала она, кивая на пакеты с сушеными цветами лаванды и жасмина, от которых исходил вкусный аромат. Конечно, подарок от Анны.

– Тебе помочь? – спросила я, шагнув за ней из кухни, и сразу остановилась, услышав сухое «нет».

Изящно переставляя стройные ноги, она дошла до прихожей, на ходу вытаскивая из кармана ключи от машины. И тут что-то привлекло ее внимание. Асия замерла, и я поняла почему: на столике в рамке под стеклом поблескивала фотография Алана. Стекло нужно было заменить: оно треснуло внизу, и взгляд Асии задержался именно на этой трещинке, закрытой тонким голубым пластырем. Голубым, как глаза Алана. Асия медленно повернулась ко мне. Она посмотрела на мои пальцы в цветных пластырях, затем подняла глаза и встретилась со мной взглядом. И в это мгновение я увидела в нем что-то нежное и хрупкое, что-то, чего она никогда раньше мне не показывала. Что-то похожее на раскаяние и боль, но и… на смирение.

Асия вышла, а я вернулась на кухню.

Я наполняла соусник, когда раздался звонок в дверь, кто-то пошел открывать.

– Ну вот и готово! – раскрасневшаяся от жара духовки, Анна приложила ладонь ко лбу; пирог выглядел великолепно. – Ника, сбегаешь проверить стол? Мы ничего не забыли?

В гостиной царил полный порядок. Возвращаясь в кухню, я замерла.

В дверь звонила не Асия, а Аделина. Мягкие светлые волосы выделялись на фоне стены, должно быть, она только что сняла пальто, но из-за угла мне не удавалось хорошенько ее разглядеть.

– Ты постоянно смотришь на меня так.

– Так? – переспросил низкий голос.

Я насторожилась. Ригель! Это он открыл дверь и теперь надменно смотрел на нее.

– Так, как будто я всегда появляюсь некстати, – сказала Аделина с натянутой улыбкой. Ее ясные глаза смотрели на него одновременно и насмешливо, и участливо. – Ты просил меня держаться подальше, что я и делаю. Всегда так делала. Правда?

Что она имела в виду? Подальше от чего? Они обменялись долгими взглядами, прежде чем Ригель опустил голову, и в глазах Аделины появилось выражение, которое я не могла истолковать. Тоска по теплу и сочувствию? То, чего Ригель не замечал или намеренно игнорировал? В отличие от меня. И снова я почувствовала, что не знаю чего-то важного, поэтому не понимаю, о чем они говорят…

За черными глазами Ригеля скрывался недоступный для меня мир. Душа, которую Ригель никому не позволял увидеть. Тогда почему Аделина говорила с ним так, будто хорошо его понимала? О чем она знала?

В этот момент меня заметили. Глаза Аделины встретились с моими и вспыхнули. Казалось, они спрашивали меня, что именно я успела услышать, поэтому я смутилась и почувствовала себя лишней.

– Ника, – Аделина нерешительно улыбнулась, – привет!

– Привет! – сказала я, стараясь унять удары растерянного, сбитого с толку сердца.

Аделина подняла пакет.

– Я принесла торт, – смущенно сказала она. – Хотела купить цветы, но отказалась от этой глупой идеи, раз Анна цветочница.

Аделина подошла ближе, посмотрела на меня и мило улыбнулась.

– Ты замечательно выглядишь, – прошептала она, как будто я была самым красивым цветком.

Я проследила за ней глазами, пока она шла в гостиную, а когда повернулась, рядом с собой обнаружила Ригеля. На мгновение я забыла, что хотела ему сказать. Ригелю шел строгий наряд, в нем он казался еще более обольстительным: темные брюки и белая рубашка, которая безупречно облегала его грудь.

Он стоял очень близко, я подняла на него раскрасневшееся лицо, совершенно растерянная. А Ригель, похоже, чувствовал себя уверенно и свободно, как человек, осознающий беспощадную силу своей красоты.

Он отступил на шаг, склонил голову и оценивающе осмотрел меня с ног до головы. Кажется, он собирался что-то сказать, но потом, словно проиграв битву с самим собой, плотно сжал губы. Интересно, почему он всегда так на меня смотрел? Ригель как будто что-то кричал мне и в то же время умолял меня не слушать его и не понимать. Язык его молчания и взглядов оставался для меня неразрешимой загадкой.

Что знала Аделина? И почему он открыл ей свой тайный мир, а мне нет? Он мне не доверял?

И опять меня охватила неуверенность, нахлынули неприятные мысли. Я старалась их отогнать, но они упорно лезли в голову. Я смотрела в глаза Ригелю, и мое сердце изнывало от тоски по близости, я хотела поселиться в его душе теперь, когда он проник в мою.

Кем я была для него?

– О, вот вы где! – Из гостиной выглянул улыбающийся Норман. – Пора за стол! Идете?

Ужин проходил весело и оживленно. Мы сервировали стол лучшей посудой и приборами, а о блюдах и говорить нечего, настолько они были вкусными.

Аделина села с противоположной стороны стола, уступив мне место рядом с Ригелем. Я украдкой поглядывала на нее, чувствуя, как сердце затягивает пеленой грусти. Видя ее в окружении дорогих мне людей, я испытывала безграничную привязанность к ней, но одновременно большую неуверенность. Аделина, любимая подруга, затронула чувствительные струны в моей душе.

– Положить тебе немного сальсы? – спросила она сидящую рядом Асию, которая недоверчиво посмотрела на нее. Аделина улыбнулась и аккуратно налила ей на краешек тарелки золотистый соус. Так же недоверчиво Асия наблюдала за тем, как Аделина подкладывает ей запасной кусочек хлеба.

– Какой невероятный запах стоит в этом доме! – сказал Джордж. – Как будто мы ужинаем в цветочном поле!

– Может, мы чего-то не знаем? – подхватила Далма.

Они оба повернулись к Анне, и она хихикнула.

– О нет! Я тут ни при чем. Все эти цветы для Ники.

Я чуть не поперхнулась. Конечно же, теперь все смотрели на меня.

– Для Ники? – Далма смотрела на меня изумленными и нежными глазами. – Ника, значит, тебя осыпают цветами?

– У нее есть поклонник, – неловко вставил Норман, – какой-то парень каждый день присылает ей по букету…

– Тайный воздыхатель? Как романтично! И кто он? Ты его знаешь?

Я проглотила застрявший в горле кусок, чувствуя себя ужасно неловко, и еле удержалась от того, чтобы не засунуть в рот пластырь на большом пальце.

– Он учится со мной в одной школе.

– Очень приятный молодой человек! – с энтузиазмом вмешалась Анна. – Такой обходительный. Его давно пора пригласить к нам на чай! Это тот самый, с которым ты ходила есть мороженое, верно? Твой друг?

– Он… да…

– Почему бы тебе не пригласить его к нам на днях?

– Я, ну…

Я резко подскочила на стуле, потому что под скатертью в мое голое колено вцепились пальцы Ригеля. Что он делал? Он с ума сошел?

Я судорожно смяла салфетку в ладони и испуганно посмотрела на гостей. Далма сидела рядом со мной. Что если она увидела?

Как раз в этот момент она повернулась и посмотрела на меня, и я почувствовала, как мое сердце уходит в пятки.

– Не каждый способен вот так дарить цветы. Для этого нужно обладать особой чуткостью. Тебе не кажется?

– Да! – Я сглотнула, пытаясь говорить нормально, но в ответ на мое «да» рука Ригеля сжалась сильнее. Меня пробрала дрожь.

Когда Далма отвернулась, я схватила Ригеля за запястье и спихнула его руку с коленки. Щеки горели от ужаса, но все иначе объясняли мой румянец.

– Бьюсь об заклад, он милый…

– Милый и влюбленный!

– Ввлюбленный? – пробормотала я дрогнувшим голосом.

Анна улыбнулась мне.

– Ну вряд ли он стал бы дарить цветы из простой симпатии, правда? Лайонел наверняка к тебе неровно дышит.

Я хотела что-то ответить, но все вдруг заговорили разом, поднялся веселый шум, кто-то чокнулся за наше здоровье. Голоса слились, мысли смешались, голова закружилась, и я уже мало что понимала.

– Как давно ты знаешь…

– …этого золотого парня?..

– Мы тоже влюбились в их возрасте, не так ли, Джордж?

– Ника! – воскликнула воодушевленная Анна. – Пусть завтра приходит к нам в гости! Пригласи его!

В одобрительных возгласах потонул грохот отодвигаемого стула. Почти никто не заметил, как ушел Ригель. Только мы с Аделиной проследили за ним глазами до порога гостиной. Сердце сжалось и застыло. Чувство отчаяния усилилось, когда я увидела, что Асия смотрит на пустое место рядом со мной. Потом она медленно перевела взгляд на меня. Мне показалось, что я сижу на острых шпильках. Я опустила лицо и, пробормотав извинения, которые мало кто слышал, вышла из шумной гостиной.

Я прошлась по коридору в поисках Ригеля и вдруг услышала на кухне шум. Я поспешила туда. Ригель стоял у стола и с остервенением скручивал со стеблей розовые бутоны. Видимо, этот букет Лайонела первым попался ему под руку.

– Не надо, Ригель! Перестань!

Я попыталась его остановить. Перехватила его запястье, но он отпихнул меня так резко, что вокруг нас вихрем закружились лепестки. В меня вперились его сердитые глаза, и я вздрогнула.

– Почему? – глухим голосом спросил он. – Почему ты мне ничего не сказала?

Я смотрела на него ошеломленно, не зная, что ответить. Ригель сделал ко мне шаг.

– Как ты к нему относишься?

Я была так поражена поведением Ригеля, что, как завороженная, неотрывно смотрела в черную бездну его глаз.

– Что ты к нему чувствуешь? – Ригель рычал, но в его глазах пульсировала обида.

Я смотрела на него с удивлением, потому что этот вопрос сводил на нет доверие, которое, как мне казалось, связывало нас с недавних пор.

– Ничего.

Ригель посмотрел на меня со жгучей горечью. Он медленно покачал головой, словно узнал очевидный факт, который он не хотел признавать.

– Ну да, ты ведь на это не способна, – процедил он сквозь зубы, – ты не можешь. После всего, что он сделал, после всех его наглых, мерзких выходок, после того как он домогался тебя, ты все равно не можешь его ненавидеть.

Колючие слова. Я чувствовала, как они ранят меня, проникают под кожу, потому что… они были правдой. Глупо это отрицать. Неважно, как сильно Лайонел меня огорчил или обидел. Я не умела ненавидеть.

Зато я знала, каково это – испытывать на себе чью-то ненависть. Кураторша впечатала ее мне в тело, так что меня начинает трясти при одном только воспоминании. Ее ненависть сломала меня, растоптала, изуродовала. Моя душа покрылась трещинами, и я не смогла вырасти, навсегда осталась изломанной, хрупкой маленькой девочкой.

Вот что оставила во мне чужая ненависть – ущербное сердце, искавшее в других добро, которого не нашла в Ней. Я бабочка, которая видела свет во всем и вся, даже если этот свет порой грозил гибелью.

Я посмотрела на Ригеля потухшими глазами и тоже покачала головой, отгоняя болезненные мысли.

– Это неважно, – мягко сказала я.

– Разве? – Ригель зажмурился от гневной боли. – Как же так? Тогда что для тебя действительно важно, Ника?

Что угодно, только не это.

Я сжала пальцы в кулаки.

Ригель был последним, кто мог задать мне этот вопрос.

– Я знаю, что важно, – прошептала я и не узнала свой голос, в ушах шуршала кровь, я подняла на Ригеля блестящие от слез глаза. – Кажется, я ясно дала тебе понять, что для меня действительно важно.

Ригель приподнял брови.

– Неужели?

– А вот ты, – сорвалось с моих губ, – тебя никто и ничто не волнует! Ты даже не заметил, как Аделина смотрит на тебя! Ты ведешь себя так, как будто мы ничем не рискуем! Знаешь, что будет, если о нас узнают, Ригель? Или тебе на это тоже наплевать?

В эту секунду сомнения и неуверенность взяли надо мной верх. Стиснув кулаки, я тщетно пыталась сохранить внутреннее равновесие, но нахлынувшие эмоции успели отравить мое сердце, напомнив, какой маленькой и напуганной девочкой я была. И свой страх оказаться недостаточно хорошей я впервые проецировала на Ригеля.

– Ты играешь с огнем. И, кажется, тебе это нравится. Даже сидя за столом с другими, ты дразнишь судьбу и при этом имеешь смелость намекать, что это я не знаю, что важно!

Я была не в себе, но не могла остановиться. Ситуация сложилась невыносимая. Ради нас с Ригелем мне пришлось пойти на компромисс с собой и лгать единственному человеку, который по-настоящему меня любил, единственному, кого я никогда не хотела обманывать, – Анне.

Я выбрала Ригеля, но этот выбор разбил мне сердце. И я сделала бы это снова – еще десять, сто, тысячу раз, только бы остаться рядом с ним. Я разбивала бы сердце снова и снова, но все равно выбрала бы его. Я всегда выбирала бы его.

Но я сомневалась, что Ригель поступил бы так же. Он никогда не давал мне ни малейшего повода для уверенности в этом. Я призналась ему, что хочу, чтобы он был рядом со мной, я открыла ему сокровенную часть своей души и осталась открытой для его молчания.

– Я рискую всем. Всем, что мне дорого. Но ты, кажется, этого не понимаешь. Иногда ты ведешь себя так, как будто тебя это не касается, как будто для тебя это всего лишь иг…

– Нет! – резко прервал меня Ригель, закрыв глаза. – Не говори так.

Он открыл глаза, и я увидела, как что-то яростно дрожит в глубине его взгляда.

– Не смей так говорить!

Я грустно посмотрела на него и снова покачала головой.

– Если честно, то я даже не знаю, что для тебя важно, – горько прошептала я. – Я никогда не знаю, о чем ты думаешь и что ты чувствуешь. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо, но я тебя почти не знаю.

Нас словно отбросило друг от друга на расстояние в несколько световых лет.

– Я тогда сказала, что ты нужен мне такой, какой ты есть. Это правда. Я не жду, что ты ответишь на мои слова или сразу откроешься. Мне достаточно просто тебя понять. Но ты меня отталкиваешь. Чем ближе я подхожу, тем сильнее чувствую, что ты не хочешь меня к себе подпускать. Причем меня даже больше, чем других, и я не понимаю почему. Мы оба сломаны с детства, но ты не открываешь мне свое сердце, Ригель. Ни на секунду.

Я чувствовала полное опустошение и видела в глазах Ригеля лишь непроницаемую черноту. Какой человек скрывался за этим взглядом? Чувствовал ли он мою боль и желание быть частью его мира в той же мере, в какой он был частью моего?

Сердце сжалось сильнее. Перед глазами все плыло от слез, я опустила голову, потому что тишина была еще одним доказательством того, что ответа не будет.

* * *

Кулаки дрожали. В груди корчился точильщик. Ригель больше не мог этого выносить, у него не осталось сил быть собой…

Он ощутил себя запертым в ловушке собственного тела и никогда еще так сильно не хотел быть кем-то другим, а не собой.

Ника стремилась понять его и узнать, но это только причинит ей боль.

Ника наивно верила, что в нем есть что-то милое и правильное, тогда как внутри у него – лишь отрицание, страхи и измученная душа. Шипы и ярость. Боль и чувство беспомощности.

Внутри у него – катастрофа.

Он научился отказываться от привязанностей, от чувств, от всего. И от нее он тоже пытался отказаться, поэтому отталкивал, царапал, кусал, пытался вырвать ее из себя, но Ника заполнила его целиком. Пробралась в него без спроса, с нежной улыбкой, сияя непостижимым светом, который заливал весь мир вокруг.

«Хоть бы она посмотрела на меня, хоть бы посмотрела…» – как часто повторял он эти слова в Склепе. Отражаясь в ее лучистых глазах, он уже не казался себе безнадежно изломанным. Но теперь, когда она наконец посмотрела на него, его охватил страх.

Он боялся, что Ника увидит, какой он уродливый и искореженный. Его поломки ремонту не подлежат. Он боялся, что она его не поймет, отвергнет, осознав, что достойна кого-то лучшего. Он боялся, что его снова бросят.

Вот почему он не мог впустить ее в свой мир. Одна часть его души хотела быть с ней всегда. Другая, та, что любила Нику больше, чем себя, не могла запереть ее в клетке из колючей ежевики.

Ника грустно опустила голову. А Ригель молчал, потому что, даже если она об этом не догадывалась, молчание стоило ему дороже любого слова.

Он снова ее разочаровал. Чем больше он пытался защитить ее от себя, тем больше боли ей причинял.

Ника ушла, забрав с собой свет. И глядя, как она исчезает, Ригель почувствовал, как в его сердце один за другим впились все его шипы сожаления.

Глава 30. До конца

Я не хочу счастливого конца, я хочу грандиозного финала. Как на выступлениях фокусников, которые лишают вас дара речи и на мгновение заставляют поверить, что магия существует.

Никто не смел дышать. Ригель видел, как они неподвижно лежат в ряд, бок к боку. Он не был среди них, как и всегда. Тень кураторши мелькала перед этими маленькими телами, как черная акула.

– Одна женщина сказала мне сегодня, что кто-то из вас помахал ей из окна. – Ее голос – как медленный скрип по стеклу.

Ригель наблюдал за происходящим издалека, сидя на скамье у пианино, но до него долетел полный ненависти взгляд Питера. Ригеля никогда не наказывали.

– Кто-то из вас пытался ей что-то сказать. Что-то, чего она не смогла расслышать.

Никто не смел дышать.

Она посмотрела на каждого из них по очереди, а потом ее пальцы сомкнулись на руке маленькой девочки, лежавшей с краю.

Аделина не сопротивлялась, когда кураторша начала больно сжимать ее предплечье.

– Кто это был?

В ответ – молчание. Дети боялись ее, и этого было достаточно, чтобы сделать их виноватыми в ее глазах. Такими она их и считала.

Кожа выше локтя побагровела. Пальцы-тиски сдавливала тонкую ручку все сильнее, но девочка молчала – от боли кричали только ее глаза.

– Неблагодарные засранцы, – прошипела кураторша.

Ригель сразу понял, что значит красноватый блеск в ее глазах: предвестник насилия. Все затряслись. Маргарет отпустила Аделину. Затем заученным движением вытянула из брюк кожаный ремень. Ригель нашел глазами Нику – она лежала в центре и дрожала сильнее остальных. Он знал, что ремни ее пугали. Пока он смотрел на нее, что-то царапало ему грудь изнутри. Часто забилось сердце, вспотели ладони.

– Спрошу еще раз, – проскрипела кураторша, вышагивая вдоль ряда. – Кто. Это. Был?

Он видел, как они дрожали. Он мог бы крикнуть, что это был он, как и в прошлые разы взяв на себя вину за то, чего не делал, но сейчас трюк не сработал бы: он провел рядом с Маргарет весь день. Кроме того, она слишком сильно разозлилась. А когда она была в ярости, кому-то всегда доставалось. Она считала своим долгом сделать кому-нибудь больно. Ей позарез нужно было выместить на ком-нибудь свою злость, иначе она взорвется и разлетится на мелкие кусочки.

Если Ригель возьмет на себя вину, она перестанет ему доверять, не будет давать ему больше свободы, чем другим, и он больше не сможет защищать Нику.

– Это была ты?

Маргарет остановилась перед маленькой девочкой с дрожащими коленками. Та испуганно замотала головой и закрыла лицо ладошками.

– Значит, ты, Питер? – спросила Маргарет рыжего мальчика.

– Нет, – ответил он пискляво. Тонкий голосок, как всегда, сослужил ему плохую службу: кожаный ремень качнулся из стороны в сторону.

Ригель знал, что это не Питер: этот запуганный, забитый мальчик не стал бы разговаривать с прохожими через закрытое окно.

Питер был мягким, вежливым и чувствительным ребенком. Если он и был виноват, то только в этом.

– У окна был ты?

– Нет, – повторил он.

– Нет?

Питер заплакал, потому что почуял недоброе. Все поняли, что сейчас будет: Маргарет наконец выпустит пар.

Она схватила Питера за волосы, и он еле сдержал крик. Маленький, тощий, испуганный, весь в слезах и соплях, он выглядел очень жалким. Ригель заметил отвращение во взгляде Маргарет и задумался: есть ли в этой женщине хоть что-то человеческое? Нет, решил он в который раз и снова сказал себе, что не должен привязываться к ней, даже если она его балует, нянчится с ним и говорит, что он особенный. Даже если она единственная, кто проявляет о нем заботу. Он никогда не сможет относиться к ней как к матери, потому что видит ее насквозь.

Обычно Маргарет не наказывала детей в его присутствии. Она всегда следила за тем, чтобы Ригель находился в другой комнате, как будто он не знал, что она вытворяет и что она за чудовище. Но не в этот раз. Она впала в такую ярость, что забыла о нем и торопилась провести над «неблагодарными засранцами» экзекуцию.

– Повернись! – приказала она.

Питер теперь ревел во все горло. Ригель надеялся, что он не обмочится, иначе одной поркой дело не обойдется. Испачкать ковер – это тебе не тетеньке из окошка помахать. Маргарет развернула его, и, защищаясь, он прикрыл дрожащими ручонками голову и зашептал молитву. Удары ремня звучали так громко, что все онемели. Она метила ему по спине и ягодицам, где никто не увидел бы следы. Питер подпрыгивал от боли, а она, казалось, злилась на него еще сильнее, потому что он реагировал на боль.

Как Ригеля угораздило стать любимчиком этой ведьмы? Почему единственный человек, который его хоть как-то любил, был монстром? Да потому, что он неправильный, искореженный, дефективный.

Самоотрицание давило на него почти физически, пока в нем не сломалось что-то еще.

Он не должен ни к кому привязываться. Не должен испытывать любовь и нежность, эти чувства не для него.

– Я хочу знать, кто это сделал! – прошипела Маргарет, чьи вены на висках вздулись от гнева. Она во что бы то ни стало должна найти виновного, потому что не терпела неопределенности.

Маргарет начала медленно прохаживаться по ряду с ремнем в кулаке и в конце концов подошла к Нике. Ригель с ужасом увидел, что она судорожно грызет пластырь на пальце. Она так делала, когда нервничала, и мучительница заметила это. Она остановилась перед Никой, ее жестокие глаза вспыхнули от внезапной догадки.

– Это ты! – прошептала она зловеще, как будто Ника уже созналась.

Ника неотрывно смотрела на ремень. Она побледнела, съежилась и задрожала. Ригель почувствовал, как его сердце колотится в ушах.

– Я верно говорю?

– Нет.

Она дала Нике звонкую пощечину, и Ригель почувствовал, как его ногти впиваются в ладони. По щеке Ники скатилась слеза, но она не осмеливалась ее вытереть. Маргарет покрутила в руках ремень. Сердце Ригеля дрогнуло, он представил, что сейчас будет, он уже видел ярость, дикие глаза, занесенную руку, удар, ремень, сверкающий в воздухе, – и что-то закричало внутри него. Ригеля охватила паника. Тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову: схватил ножницы, которыми Маргарет разрезала партитуры, затем, следуя лихорадочному порыву, вонзил лезвие себе в ладонь.

И в следующий момент пожалел об этом, настолько яростной была боль. Ножницы упали на пол, все обернулись. Красные капли окрасили ковер, и, когда Маргарет заметила это, ремень, которым она собиралась ударить Нику, опустился.

Она подбежала к нему и обхватила руками его кровоточащую ладонь, как раненого воробушка. Только тогда Ригель встретился глазами с Никой, с ее испуганными и беззащитными глазами.

Его мутило от боли, но он никогда не забудет ее взгляд. Никогда не забудет ее глаза, ясные, как речной жемчуг. Этот свет останется внутри него навсегда.

* * *

Река пахла свежо и резко. Шум стройки на мосту сливался с далеким плеском воды.

Я смотрела на рабочих, не видя их. Они делали новый парапет, и вот уже несколько недель вдоль моста висела оранжевая сетка и закрывала красивый вид. Я пришла сюда, чтобы почувствовать траву под ногами и успокаивающие объятия свежего воздуха, но мое сердце пульсировало, как рана. И эта боль перекрывала собой другие чувства.

– Вот и ты! – услышала я, когда вернулась домой.

Анна была в пальто и уже собиралась уходить. Зная, что она заглядывает мне в лицо, я спряталась за волосами и кивнула.

– В холодильнике есть торт, – сказала Анна мягким голосом, который я так любила. – Или, может, съешь чего-нибудь посерьезнее?

Я ответила, что не очень голодна. Анна озадаченно нахмурилась, видя, что я какая-то заторможенная. Меня и правда как будто отключили от электросети, и заряд аккумулятора уже опустился до нижней отметки.

– Ника, прости меня за вчерашнее. – Анна бросила на меня просительный взгляд. – Наверное, я слишком увлеклась разговором о Лайонеле и цветах. Извини меня! – Она заправила прядь мне за ухо. – Просто я очень рада, что у тебя есть друг, который ценит тебя и знает, какая ты у меня хорошая. Я, глупая, даже не подумала, что могу тебя смутить своей болтовней.

Я положила руку ей на плечо и прошептала:

– Все в порядке, не переживай.

– Нет, не в порядке, – пробормотала Анна, – ты выглядишь грустной с тех самых пор, как вернулась вчера за стол.

– Пустяки, – солгала я, – я просто немного устала. – Я посмотрела на нее с вымученной улыбкой. – Ты не должна чувствовать себя виноватой, Анна. Ты не сделала ничего такого, чтобы я огорчилась.

– Точно? Тогда ты мне сказала бы, да?

Я надеялась, что она не почувствовала, как мое сердце дрогнуло при этом вопросе.

– Конечно. Ни о чем не волнуйся.

Именно в такие моменты я не могла понять, что больше всего меня ранило. То ли наш с Ригелем разговор, то ли мысль о том, что я никому не могу рассказать о нашем с ним разговоре.

У Анны были глаза человека, который способен понять все. Однако ей я могу открыться в последнюю очередь.

– Надень шарф, – улыбнулась я ей, – на улице ветерок.

Анна так и сделала. Когда входная дверь за ней закрылась, в сердце вновь вернулось ощущение пустоты. Я медленно прошла в гостиную, забралась с ногами на диван и обхватила колени руками.

Интересно, чувствовали ли себя Билли и Мики так же, как я сейчас? Как будто что-то важное сорвалось с оси. Вот бы с кем-нибудь об этом поговорить…

– Я думала, что беда придет откуда-то извне.

Клаус, лежавший рядом на диване, посмотрел на меня полуоткрытым глазом. Выходит, он был единственным, кому я могла довериться.

– Когда все началось, – прошептала я, – я подумала, что если у нас с Ригелем и возникнет какая-нибудь проблема, то она появится со стороны. И мы справимся с ней вместе.

Я повернулась к Клаусу, чувствуя, как мои глаза наливаются слезами.

– Я ошиблась… Не учла самого важного.

Клаус открыл второй глаз и смотрел на меня без особого интереса. Почувствовав сильную усталость от своих мыслей, я свернулась рядом калачиком и не заметила, как заснула. Однако даже во сне не смогла найти покоя. В какой-то момент мне показалось, что что-то коснулось моего лица. Пальцы… гладили мою щеку. Я узнала бы это прикосновение среди тысячи.

– Я хочу впустить тебя, – услышала я шепот, – но внутри меня шипы и колючки.

Он как будто с трудом подбирал слова, и его грустный голос обжег мне сердце. Я пыталась ухватиться за реальность, чтобы не заснуть, но тщетно. Его слова поплыли куда-то вместе со мной, пока не исчезли.

Когда я проснулась, был уже вечер. Открыв глаза, я почувствовала на себе две тяжести. Первой была фраза, которая, я уверена, мне не приснилась. А второй… второй был спящий Клаус, свернувшийся клубочком у меня на груди и уткнувшийся носом мне в шею.

На следующий день Ригель не пошел в школу. Норман спустился по лестнице и с неловкой улыбкой сказал, что подвезет меня и что Ригель чувствует себя не очень хорошо: еще не прошла начавшаяся вчера головная боль.

В тот день я не могла сосредоточиться на уроках, мысли постоянно возвращались к тем нескольким словам, которые он прошептал, думая, что я сплю.

Я вышла из школы под моросящий дождь и огляделась: не хотелось столкнуться с Лайонелом. На лабораторной я села за километр от него и избежала разговора.

– Идешь домой? – Билли посмотрела на меня из-под облака кудрей. Взгляд у нее, как и все последние дни, был потухший, если не безразличный.

– Ага!

Она молча кивнула. Темные круги под глазами, осунувшееся лицо не скрывал даже капюшон.

– Ну ладно, – пробормотала она.

В эту минуту ей было так же одиноко, как и мне. Я почувствовала, что Билли нуждалась во мне – в подруге… Она повернулась, чтобы уйти, и тут я схватила ее за полу толстовки.

– Подожди!

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Хочешь сходим в забегаловку, съедим чего-нибудь вредного и вкусного?

Она задумалась.

– Сейчас?

– Да! За перекрестком есть бистро, в нескольких шагах от моста.

Билли какое-то время смотрела на меня неуверенно, затем достала телефон и дрожащими пальцами нажала на вызов.

– Скажу бабушке, что мы с тобой немного покутим.

Мы кутили почти до вечера. Пообедали сэндвичами, потом сидели на диванчике в бистро, пережидая сильный дождь и потягивая шоколадные молочные коктейли. Много болтали. Билли сказала, что ее родители, вполне возможно, вернутся к концу месяца, но она не особо на это надеялась. Сейчас мы как никогда были нужны друг другу, чтобы поговорить о том о сем, отвлечься от тяжелых мыслей.

– Спасибо, – сказал она мне, когда мы наконец вышли на улицу.

Я ободряюще улыбнулась и нежно пожала ей руку.

Домой я шла уже под лучами уличных фонарей. Вдруг зазвонил мобильный.

– Анна? Привет…

– Привет, Ника, где ты?

– Иду домой, скоро буду, – ответила я. – Мы с Билли зашли перекусить. Извини, что не предупредила.

– Ничего-ничего, дорогая! Я не дома, – вздохнула Анна, и я представила, как она устало прикладывает руку ко лбу. – Мероприятие в клубе сводит меня с ума! Еще надо проконтролировать доставку, не могу отложить это на завтра… Нет, Карл, поставь их туда, пожалуйста! А эти должны стоять вместе с бегониями у входа. Ой, прости, Ника, но я действительно не знаю, во сколько закончу сегодня.

– Анна, не переживай, я приготовлю что-нибудь для Нормана, когда он вернется домой, – сказала я, скрипнув нашей калиткой.

– Норман сегодня ужинает с коллегами, помнишь, я тебе говорила? Он вернется поздно, поэтому я тебе и позвонила. – Анна вздохнула. – Ригель весь день был один, не могла бы ты проверить, как он? Не поднялась ли у него температура? – с тревогой в голосе попросила она.

Я вспомнила, как позвонила ей, когда они с Норманом были на конференции. Анна всегда за нас беспокоилась, такая уж она. Я закусила губу, затем кивнула, но вспомнила, что она меня не видит, и, войдя в дом и положив ключи в миску, ответила, что она может быть спокойна, я все сделаю.

– Спасибо, ты мой ангел, – прощебетала Анна, и мы попрощались.

Я сняла мокрые кроссовки и прошлась по первому этажу в поисках Ригеля. Нигде его не найдя, я подумала, что он в своей комнате, и поднялась наверх.

И остановилась перед его дверью в нерешительности. Сердце чаще забилось в груди. По правде говоря, я думала о нем весь день, и теперь, когда была от него в считаных метрах, боялась встретиться с ним лицом к лицу. Собравшись с духом, я подняла руку, постучала и толкнула дверь.

Вечерний свет из окна тускло освещал комнату, фигуру Ригеля окутывали тени. Он лежал на кровати и, кажется, спал. Я прислушалась к его мерному дыханию. Я принесла с собой запах дождя, но аромат его парфюма был сильнее. Запах Ригеля смешался с моей кровью и напомнил мне, как глубоко этот сложный человек проник в мою душу.

Я осторожно провела кончиками пальцев по его лицу, теплому и, к счастью, не горячему. С облегчением вздохнув, я пошла к двери, когда меня остановил его голос.

– Я сделаю тебе только больнее.

Эти слова звучали так знакомо, как будто я их когда-то уже слышала.

– Такой уж я есть, – пробормотал Ригель грустно, – и не умею быть другим.

Я смотрела прямо перед собой, чувствуя, как мое сердце холодеет и каменеет, становится тусклым, пыльным алмазом, больше не способным сиять. Я медленно обернулась.

Ригель сидел, вцепившись руками в край кровати и опустив голову. Казалось, он хотел, чтобы я не видела его глаза.

– Честно тебе говорю…

– Я теперь могу спать по ночам, – прервала его я, – при выключенном свете. И больше не брожу по дому, чтобы не заснуть. Кошмары еще снятся, но намного реже. И они не такие страшные, как раньше, потому что в черноте я вижу уже не подвал, а твои глаза. Ты исцеляешь меня, Ригель, хоть ты этого даже не замечаешь.

Он не видел или не хотел видеть, что наполнил меня звездами.

– Исцелиться можно! – твердо сказала я.

Ригель поднял на меня лицо. И в этот момент я поняла, что, какая бы истина ни таилась в его глазах, она по-прежнему мне недоступна.

– Во мне что-то сломалось, и это уже никогда не починить.

«Звезды одиноки», – недавно сказал мне Ригель с той же печалью в голосе.

Я поняла, что он говорит мне что-то важное, пытается поделиться со мной своей болью. Дверь в душу Ригеля казалась мне уже не воротами крепости, а лазом в густой ежевичник.

– Ника, есть вещи, которые ты не можешь исправить. Я ходячая катастрофа, – прошептал он, – и всегда буду таким.

– Мне все равно, – тоже прошептала я.

– Да, конечно, тебе все равно, – почти зло прошипел он, – для тебя в этом мире нет ничего непоправимого и безнадежного. Нет ничего ужасного, страшного или плохого. Ты такая, да.

– Мне кажется, ты сам загоняешь себя в тупик, – ответила я.

Почему он упрямо приговаривал себя к одиночеству? Значит, все это время он делал мне больно, чтобы я обиделась на него и бросила одного тосковать в его колючих ежевичных зарослях?

Ригель посмотрел на меня с горькой иронией.

– В каждой истории есть волк… Не прикидывайся, что не знаешь, какую роль я играю в этой истории.

– Глупости! – Я взбунтовалась. – По-твоему, я так к тебе отношусь? Как к чудовищу, которое портит историю? Ты этого от меня хочешь?

– Ты даже не представляешь, чего бы я от тебя хотел, – прошептал он и тут же закрыл рукой рот, как будто пожалел о сказанном.

Я уставилась на него в потрясении. Ригель снова опустил голову, пряча глаза.

– Ригель…

– Ты думаешь, я не знаю? – перебил он сердито и поднял на меня покорный взгляд, каким волк мог бы смотреть на луну. – Я знаю, чего тебе это стоило. Знаю. Я читаю это в твоих глазах каждый божий день. Ты мечтаешь об этом с детства – о том, чтобы жить в семье.

Слушая его, я не заметила, как подошла к нему.

– Эта ситуация тебя угнетает. Ты не хочешь врать, но врешь каждую минуту. Ника, так ты никогда не будешь счастлива.

Слезы подступили к горлу, застили глаза. Я снова была маленькой хрупкой девочкой. Ригель видел меня насквозь, он давным-давно прочитал мою душу и знал, какими мечтами, надеждами и страхами я жила. И надо быть полной дурой, чтобы думать, что он не замечает моих терзаний. Если я и могла спрятать свои чувства, то только не от него.

Его взгляд будто бы осуждал меня за то, что я никогда не перестану мечтать. Его голос был раной, которую я буду носить в себе вечно. Но его запах казался музыкой, в его глазах я нашла спасение. Я принадлежала ему. Странным, сумасшедшим, непонятным образом, но я принадлежала ему.

– Я выбрала тебя, – выдохнула я еле слышно. – Я выбрала тебя, Ригель. Ты никогда не поймешь, потому что видишь все только в черно-белом цвете. Я всегда хотела семью, это правда, но я выбрала тебя, потому что мы принадлежим друг другу. Не отвергай меня и не отталкивай! Ты не должен приносить себя в жертву. Ты делаешь меня счастливой…

На секунду я зажмурилась от боли.

– Я хочу в твой мир, даже если там одни шипы и колючки.

В его глазах мелькнула вспышка, и я воспользовалась этим моментом, чтобы протянуть руки и обхватить его лицо руками. Я всегда боялась смотреть, как он уходит, боялась почувствовать, как он сопротивляется моему прикосновению, но Ригель просто поднял на меня глаза, две великолепные черные галактики. Я посмотрела на него умоляюще, и, клянусь, какое-то мгновение он смотрел на меня так же.

Почему? Почему мы не могли быть рядом друг с другом? Почему мы не могли жить как все?

– Ты нужен мне, – снова сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Ты и только ты. Каким бы ты ни был, каким бы плохим ты себя ни считал, ты нужен мне таким, какой ты есть. Не бойся, Ригель, ты ничего у меня не отнимешь. Ничего!

Я гладила его щеки и молилась, чтобы он мне поверил. Мне хотелось, чтобы он хоть разок посмотрел на себя моими глазами, которые любили в нем его непохожесть на других.

– Если я впущу тебя, – тихо прошептал он, – ты будешь страдать.

Я грустно улыбнулась, покачала головой и, показав ему свои пластыри, сказала:

– Я никогда не боялась пораниться.

Он удивленно поднял брови. Не давая ему времени сказать что-либо еще, я подняла его лицо и прижалась своими губами к его губам. Я не знала, как еще выразить чувства, переполнявшие сердце. Я держалась за этот поцелуй как за спасительный якорь, как будто от него зависела моя жизнь.

Я почувствовала руки Ригеля на своих бедрах, и мои слезы потекли по его скулам. Мы приковались друг к другу поцелуем, понимая, что, если разомкнем губы, то утонем, потеряемся навсегда в океане реальности, где не было места для таких, как мы.

Мы сломлены, искалечены, разрушены, но внутри нас сияет свет сотен звезд. Разве настолько прекрасное и искреннее может быть неправильным?

Я целовала его так отчаянно и прижалась к нему так сильно, что он упал навзничь, а я оказалась над ним. Мои ладони по-прежнему держали его лицо. Ригель провел пальцами по моей спине, его руки подрагивали, как и всегда, когда он ко мне прикасался. Я подумала, что не хочу, чтобы ко мне когда-нибудь прикасался кто-то другой.

Ригель – единственный, кто может разорвать меня на части. Единственный, кто может собрать меня по частям. Единственный, кто способен смутить меня улыбкой и уничтожить взглядом. Ригель пленил мою душу. Я прижала его к себе, цепляясь за его плечи, чтобы не дать ему сбежать.

«Ты не один», – говорил каждый мой поцелуй. Его рука нырнула в мои волосы и крепко их сжала. Потом он обхватил меня, и в следующее мгновение уже я лежала спиной на матрасе. Он прижал меня к кровати своим телом. Я чувствовала, как от нервного напряжения подрагивают его мышцы. Я провела руками по его волосам и страстно поцеловала, протиснув язык ему в рот. Ригель дрогнул всем телом. Он порывисто завел мою руку за голову и пригвоздил ее к матрасу, собственнически прижал мое бедро к своему и начал неистово гладить его, впиваясь в кожу кончиками пальцев, так что я невольно выгнулась и шумно выдохнула.

Ригель замер, тяжело дыша, и посмотрел мне в глаза. Казалось, только в этот момент он осознал, как грубо ласкал меня, лишив возможности двигаться.

Сердце бешено колотилось в груди. Пальцы Ригеля сжали меня железной хваткой, но они дрожали так же сильно, как и мои. Ригель не умел проявлять нежность, но его взгляд сейчас был мягким и теплым. Я знала эти глаза всю жизнь. Они баюкали меня по ночам, пока я не засыпала. Они запечатлены в моей душе и никогда не причинят мне вреда.

Ригель смотрел на меня, стиснув челюсти, и, пока по моему виску текла слеза, я протянула руку, чтобы погладить его по щеке со всей добротой, которая была во мне, беззащитной и безоружной.

– Все хорошо, – прошептала я ему, – ты моя прекрасная катастрофа!

Ригель посмотрел на меня с неистовым чувством в глазах, сильным и красноречивым. Он поднес мою руку, которую держал за запястье, к губам и стал медленно целовать ладонь и пальцы. Его лицо между цветными пластырями было таким красивым, таким неправдоподобным и желанным. Ригель целовал кончики моих пальцев один за другим, и я почувствовала, как к глазам подступают слезы.

Нет, Ригель не был моей катастрофой. Нет, он был моей судьбой. Ригель – грандиозный финал моей истории.

Я обвила его руками и притянула к себе. Мы впились друг в друга губами, и его руки скользнули мне под платье. Я вздрогнула от прикосновения его теплых пальцев. Ригель медленно вздохнул, затем провел пальцем по изгибам моей поясницы. Сердце теперь билось в животе. Он ласкал меня, касаясь нервов, о которых я раньше не подозревала. Его руки скользнули под меня, поднялись выше, и в следующее мгновение застежка лифчика расстегнулась. Я затаила дыхание. Прежде чем я успела вздохнуть, Ригель просунул пальцы под чашечки и положил ладони на мои голые груди. Он сжал их, и я почувствовала, как горят мои щеки, как учащается дыхание.

Я пылала от новых ощущений. Ригель гладил пальцем вокруг соска, и от этой точки по всему моему телу расходился жар. Платье чуть не порвалось, когда он стягивал его с меня. Прохладный воздух охладил кожу. Я лежала полностью обнаженная, прикрывая руками грудь. Нашла его глаза, прикованные ко мне, эти две бездны, полные восторга и удивления. Я казалась себе некрасивой, маленькой и хрупкой, поэтому не сразу позволила отвести руки. Ригель мягко обхватил запястья и медленно снял мои ладони с грудей, затем посмотрел на меня – на всю меня.

Его глаза скользили по моей коже, всматривались в меня, будто не веря, что я настоящая. Когда он добрался до моих глаз, я встретила в его взгляде невиданное ранее чувство: пронзительное, горячее, непонятное. У меня перехватило дыхание.

Ригель склонился надо мной, и его губы сомкнулись на соске. Я прикрыла веки и попыталась пошевелиться, но его руки пригвоздили мои запястья к матрасу, удерживая меня на месте. Он лизал сосок, мял его губами, и мягкое напряжение растекалось теплом по всему моему телу, собиралось внизу живота. Вдруг меня пронзила дрожь, я изогнулась, но все, что я могла сделать, это судорожно сжать его ногу бедрами.

– Ригель… пожалуйста… – Я задохнулась, не зная точно, о чем прошу.

В ответ он прикусил мой сосок, и сладостное томление лишь усилилось. Я снова выгнулась, губы задрожали, а напряжение в животе возросло до такой степени, что у меня перехватило дыхание. Меня обдавало жаром и холодом одновременно.

Ригель приподнялся и одним махом скинул с себя футболку, быстро снял джинсы. Казалось, он сгорал от желания почувствовать мою кожу своей. Шорох ткани смешался с моим дыханием, черные волосы упали вперед, обрамляя лицо. Его красота завораживала. Широкие плечи будто выточены из мрамора, рельефно очерченная грудь, казалось, была создана для того, чтобы к ней прикасались. Красота Ригеля настолько пугала меня, что я лежала, не смея даже прикоснуться к этому шедевру природы. Ригель, темный ангел, снова смотрел на меня так, словно не верил своим глазам.

Он – моя сказка, теперь я в этом уверена. Но он и мой безумный кошмар, от которого я не захотела бы избавиться ни за что на свете.

Когда он снова поцеловал меня, я взорвалась. Его обнаженное тело опалило меня жаром, и возникшее ощущение было настолько сильным, что я крепко схватила его за плечи. Руки Ригеля на моей груди, соприкосновение наших тел – невероятно!

Его горячие пальцы гладили меня с такой жадностью, словно Ригель хотел поглотить меня, забрать у меня все, даже душу. Казалось, его тело кричало, чтобы я прикоснулась к нему. Я робко провела пальцами по его шее, плечам, рукам. И снова почувствовала себя маленькой и слабой. Но в следующее мгновение его спина напряглась, и я поняла, что это реакция на мои неуверенные прикосновения. Тогда я плотнее прижала ладони к его груди, погладила соски, поднялась к шее и запустила пальцы в его волосы.

Его рот оторвался от моего, чтобы осыпать меня горячими поцелуями. Ригель впился губами в мой живот, покусывая и лаская его языком. Я судорожно вздохнула. Моя кровь пульсировала под его губами. Его поцелуи спускались ниже, к внутренней стороне бедер, к самой мягкой и чувствительной части моего тела. Потом он поднял мою дрожащую ногу и, продолжая эту пытку, укусил меня за лодыжку, а его черные глаза скользили по мне, оставляя горячий след.

Ригель тяжело дышал, стоя коленями на матрасе, с распухшими от поцелуев губами и сияющими глазами. Он был невероятно красив.

Косточки таза над резинкой трусов очерчивали линию его живота, а широкая грудь излучала соблазнительную адскую ауру. Он был ужасно прекрасен, я не могла оторвать от него глаз.

Мое сердце стало распустившимся цветком.

В следующий момент его руки медленно заскользили от лодыжек вверх и добрались до края моих трусов. Часто дыша, Ригель замер и посмотрел мне в глаза. И я поняла, что это вот-вот случится – мы подошли к точке невозврата, к границе, за которой нет пути назад.

Медленно, давая время для отказа, пальцы Ригеля подцепили резинку моих трусов и потянули ее вниз. И я почувствовала, как остановилось мое сердце, дыхание замерло. Каждой клеточкой кожи я осязала ткань, скользящую вниз по ногам к кончикам пальцев. Сердце снова учащенно забилось, я судорожно задышала, слабая и покоренная.

И взгляд Ригеля упал на открывшееся место. Я сжала бедра. Никогда еще я так не боялась увидеть осуждение в его глазах. Никогда еще мне так не хотелось спрятаться и исчезнуть.

Я попыталась свернуться калачиком, но, прежде чем я успела шевельнуться, его пальцы скользнули туда. Они коснулись меня там, где меня еще никто не трогал, и с удивленным стоном я приподнялась навстречу Ригелю, который припал губами к моей груди. Ошеломительное ощущение.

Он ласково и настойчиво гладил отзывчивое нежное место внизу. Мое дыхание стало прерывистым. Я сходила с ума. Садняще-пылающая тяжесть внизу живота… Его пальцы не останавливались. Я обхватила плечи Ригеля, не в силах ничего сказать, а потому лишь громко простонала:

– Ригель…

В ответ на эту мольбу пальцы между моими бедрами начали двигаться быстрее, а ласки языком усилились. Я изогнулась и вонзила ногти ему в спину. Комната начала вращаться. Прежде чем напряжение достигло своего предела, Ригель оторвался от меня и потянулся в сторону. Я услышала шорох джинсов и бумажный хруст.

Его руки сомкнулись на моих бедрах, притягивая меня к себе. Я задохнулась, когда почувствовала между ногами прикосновение его желания. Теперь нас ничто не разлучало. Мое сердце начало колотиться, а глаза задрожали.

– Посмотри на меня, – услышал я его шепот.

Я подняла не Ригеля глаза и встретила его взгляд – мерцающую бесконечность, освещаемую чувствами и эмоциями, которые отпечатывались на сетчатке моих глаз и в моем сердце, пока не стали и моими тоже – моими от начала и до конца.

В следующее мгновение Ригель ворвался в меня. Я подавила стон боли и почувствовала, как мои мышцы напряглись и загорелись под его бережным натиском. Я вдохнула, чувствуя, как по виску катится слеза. Ригель смотрел мне в глаза. Его расширенные зрачки не отрывались от моих, он хотел запечатлеть в душе все оттенки этого мгновения. Все оттенки меня. И я позволила ему это сделать. Позволила взять себе на память всю меня. Все, что могла ему дать. Наконец-то мы соединились в одно целое, как два осколка одной души.

И впервые в жизни каждая частичка меня, казалось, нашла свое место – во мне не осталось ни трещин, ни сколов.

Одной рукой Ригель обхватил меня слева, словно пытался дотронуться до сердца, другую просунул под спину. «Я никуда не денусь от тебя», – хотела сказать я. Ригель прижался своим лбом к моему. Наверное, он тоже хотел мне что-то сказать, только без слов.

Мир замкнулся на нас двоих.

Я хотела сказать Ригелю, что, даже если внутри него хаос и катастрофа, чернила, которые он в меня влил, пригодятся для того, чтобы написать новую, нашу историю. И даже если он останется таким же непроницаемым, как ночь, и многогранным, как плеяда звезд, эту историю мы напишем вместе. Мы сможем ее сочинить. Вместе.

Слова, цвета и краски мы возьмем из наших сердец. Они наполнят ее тайными мелодиями и пульсирующими созвездиями. В истории отразятся сила волка и нежность бабочки.

Мы пойдем рука в руке…

До конца.

Глава 31. С закрытыми глазами

Я люблю тебя, как умеют любить только звезды: издалека, в тишине, не отклоняясь от орбиты.

В ту ночь мне не снились плохие сны: никаких подвалов, никаких ремней, никаких винтовых лестниц, уходящих в темноту. Во сне я чувствовала, что на меня кто-то смотрит. Только когда кошмары постучали в дверь моих мыслей, с моих губ сорвался стон. Но в следующее мгновение угроза исчезла. Что-то окутало меня, прогоняя страхи прочь, и я погрузилась в забытье, убаюканная успокаивающим теплом.

Я приоткрыла ресницы. Сколько времени? Темноватое небо за окном еще не утратило оттенков ночи. Наверное, до рассвета оставалось совсем немного.

Перевернувшись, я почувствовала легкую боль в тазу и в мышцах ног. Я пошевелила бедрами под одеялом и ощутила легкое жжение в промежности.

Ригель обхватил меня за талию, вот откуда эта приятная тяжесть. В полумраке угадывались очертания его сильных плеч. Другую руку Ригель засунул под подушку. Он дышал легко и размеренно. Длинные ресницы, изящные скулы, черные волосы, рассыпавшиеся по подушке, пухлые, немного потрескавшиеся, но все такие же красивые губы… Мне всегда нравилось смотреть, как он спит. В эти моменты он казался обаятельным и ранимым.

Я почувствовала, как мое сердце колотится в груди.

Неужели это произошло на самом деле?

Я поколебалась, затем осторожно дотронулась до его лица, чувствуя тепло под кончиками пальцев. Он действительно был здесь, рядом со мной. Это был не сон…

Счастье переполняло мое сердце. Я прикрыла глаза, вдыхая его аромат, затем скользнула под одеялом и прижалась к нему. Мягко коснулась его губ своими. В тишине раздался влажный звук медленного поцелуя.

Когда я оторвалась от губ Ригеля, то увидела, что его глаза открыты.

– Я тебя разбудила? – прошептала я, испугавшись, что повела себя довольно вероломно.

Ригель не ответил и продолжал смотреть на меня. Я удобнее положила голову, наслаждаясь его взглядом.

– Как ты? – спросил он, скользнув взглядом по моему телу, укрытому одеялом.

– Хорошо. – Я искала его глаза, свернувшись калачиком, чувствуя, как от счастья загораются мои щеки. – Так хорошо, как никогда раньше не было.

Вдруг я подумала об Анне и Нормане. Наверное, мне следовало поскорее вернуться в свою комнату.

– Сколько сейчас времени? – спросила я, и Ригель, казалось, понял мои опасения.

– Они проснутся только через несколько часов.

В этом ответе я услышала призыв остаться еще ненадолго.

Хотелось лежать и смотреть ему в глаза, но было достаточно просто чувствовать его рядом с собой. По телу разлилась приятная истома, и спустя какое-то время, вместо того чтобы закрыть глаза, я прошептала:

– Мне всегда нравилось твое имя.

Я никогда не признавалась ему в этом, ни разу. И все же теперь я чувствовала, что моя душа крепко связана с Ригелем.

– Знаю, ты думаешь о нем не так, как я, – мягко добавила я, когда Ригель взглянул на меня. – Знаю, что` оно для тебя значит.

Теперь его взгляд стал внимательным, внутри черных радужек светилось что-то далекое, что я даже не пыталась уловить.

– Ты зря думаешь, что оно связывает тебя с Маргарет.

Интимность моих слов отразилась во взгляде Ригеля.

– И с чем же оно меня связывает? – хрипло и медленно спросил он, явно не надеясь на ответ.

– Ни с чем.

Ригель посмотрел на меня непонимающе.

– Ты звезда в небе, Ригель, а небо в цепи не заковать.

Кончиком пальца я провела воображаемые линии между родинками на плече и под ключицей: три звезды Пояса Ориона.

– Твое имя не должно тебя тяготить. Оно особенное, как и ты, светит только тем, кто знает, где искать свет. Ты молчаливый, глубокий и многогранный, как ночь. – Я соединила невидимой линией нижние концы его созвездия на груди. – Ты когда-нибудь думал об этом? – Я улыбнулась своим словам. – Меня назвали в честь бабочки, самого эфемерного существа на свете. Но ты… У тебя звездное имя. Очень редкое. Такие люди, как ты, сияют своим собственным светом, даже если не знают об этом. Имя делает тебя именно таким, какой ты есть.

Мой палец остановился на его груди, напротив сердца. Именно там, в самой глубине этого невидимого созвездия, должна быть звезда, имя которой он носил.

Я повернулась, свесилась с кровати и нащупала на полу свое платье. Порылась в кармане и снова повернулась к Ригелю.

Он посмотрел на фиолетовый пластырь, который я держала в руке. Прежде чем он успел что-либо понять, я вскрыла упаковку и прилепила пластырь ему на грудь в том месте, где было сердце.

– Ригель, – прошептала я, указывая на фиолетовое пятнышко, на его звезду. Потом я достала пластырь такого же цвета, открыла его и приклеила к своей груди, прямо над сердцем.

– Ригель, – сказала я, показывая на свою грудь. Я накрыла пластырь ладонью, словно давала клятву верности.

Погружаясь в сон, я чувствовала, как его рука обнимает меня поверх одеяла.

– Звезды не одиноки. Ты не одинок, – пробормотала я, медленно закрывая глаза, – Ты всегда со мной…

Я не стала ждать, пока он ответит. Мне не нужны ответы теперь, когда я постучала в дверь его души. Мне просто нужно медленно пробраться в колючий ежевичник, сесть там на корточки и терпеливо ждать.

Я чувствовала на себе взгляд Ригеля. Он сопровождал меня почти всю жизнь, и я никогда не понимала его истинного значения. Не понимала до вчерашнего дня.

Я погрузилась в успокаивающее тепло его дыхания и уснула. А когда проснулась… Ригеля рядом не было.

В тот вечер воздух был теплым. Ветер шелестел деревьями и приносил с собой свежий запах облаков. Казалось, стоило только вдохнуть его всей грудью – и я смогла бы подняться вместе с ветерком и прогуляться по небу.

Прошла всего неделя с того утра. Наши шаги стучали по бетонному покрытию моста, размеренные и спокойные, в этот поздний час мы здесь оказались в одиночестве.

– Смотри, – прошептала я. Рюкзак шлепнул меня по спине, когда я резко остановилась. В закатных лучах река сверкала, как россыпь самоцветов, переливаясь яркими искорками. Участки, где переделывали парапет, были закрыты строительной оранжевой сеткой.

Ригель шел впереди, его профиль четко вырисовывался в красноватом свете заката, черные волосы развевались на ветру. Он остановился, посмотрел в указанном мною направлении и кивнул.

Вот уже неделю как мы возвращались из школы вместе. Теперь это мое самое любимое время. Мы могли идти рядом друг с другом на виду у всех и ничего не опасаться. Окружающий мир в такие моменты переставал для нас существовать.

– Они прекрасны, правда? Все эти оттенки, – пробормотала я.

Далеко под нами текла река, сверкая медовыми отблесками. Но я смотрела не на реку, я на него. Ригель это заметил и медленно повернулся.

Наверное, он тоже научился понимать то, что передавалось через взгляды и оставалось невидимо для остальных. В нашем молчании звучали слова, которые никто не мог услышать, и именно там находилось место наших встреч – среди невысказанного.

Он ждал, пока я медленно к нему подойду. Я остановилась на расстоянии шага – такая дистанция в глазах посторонних, наверное, считалась приличной. Даже если на мосту никого нет, даже если у рабочих закончилась смена и они ушли, надо соблюдать условности.

– Ригель, тебя что-то беспокоит? – Я выдержала его взгляд, но увидела в нем что-то, что побудило меня продолжать: – Мыслями ты где-то далеко. Кажется, уже несколько дней ты чем-то расстроен.

Нет, «расстроен» – не то слово. С Ригелем что-то происходило, но я не понимала, в чем причина его странного состояния. Он медленно покачал головой, посмотрел вдаль, где река терялась среди деревьев.

– Никак не могу привыкнуть, – произнес он тихим голосом.

– К чему?

– К твоей способности видеть то, чего не видят другие.

– Да, есть такое! – Значит я не ошиблась, думая, что его что-то беспокоит. – И все-таки почему ты такой задумчивый?

Он промолчал, и я спросила мягче:

– Из-за психолога, да? Видела, как сегодня утром ты разговаривал с Анной. Кажется, она собиралась поговорить с тобой после визита. А позавчера вас обоих не было дома полдня.

Я сжала его руку в ладонях, и глаза Ригеля на мгновение замерцали, прежде чем оторвались от горизонта.

– Ригель, не хочешь рассказать мне, что происходит?

Он медленно поднял на меня глаза, и я встретила тот же взгляд, которым он впервые посмотрел на меня неделю назад. И тут произошло нечто неожиданное, к чему я не была готова: защита в глазах Ригеля рухнула, и на меня хлынула волна чувств – угрызения совести, отчаяние и нежность, которая захлестнула меня и на мгновение лишила возможности дышать. Чувства Ригеля вызвали во мне такое волнение, что сердце бешено забилось, и, чтобы устоять на ногах, я отступила на шаг назад.

– Ригель, – ошеломленно прошептала я, не понимая, что сейчас произошло. Однако, прежде чем я успела что-либо сделать, он приблизился ко мне и оставил долгий поцелуй в уголке моих губ.

Когда он оторвался, я пыталась прийти в себя, сбитая с толку приливной волной чувств и смущенная его безрассудным поступком.

Что с ним творилось? Я собиралась спросить Ригеля, как вдруг почувствовала, что земля уходит у меня из-под ног и мир рушится – мой взгляд скользнул поверх плеча Ригеля, и я увидела его.

В нескольких метрах от нас на ветру стоял, вытаращив глаза… хоть бы это был кто-нибудь другой, но нет, там стоял Лайонел, белый как полотно.

Увидев застывший в моих глазах крик, Ригель обернулся, и его плечи вздрогнули, когда он уткнулся взглядом в Лайонела.

Тот сжимал в руке красивый букет цветов. Его растерянный и шокированный вид, как кинопленка, показал последовательность запечатленных образов: рука Ригеля в моих ладонях, наше учащенное дыхание, близость наших тел, его губы в уголке моего рта.

Одного этого момента оказалось достаточно, чтобы Лайонел понял, почему я его избегаю.

Он понял, а это для него было все равно что упасть и разбиться об лед. Лайонел теперь видел меня в другом свете, и его взгляд горел тысячей оттенков: тревогой, недоверием и неверием, отчаянием… Он медленно опустил руку с цветами. Затем его обиженный, разъедаемый кислотой разочарования взгляд скользнул к Ригелю.

– Ты, – прошипел он голосом, который я едва узнала. Розы задрожали в его руке, лицо исказилось от ярости. – Ты все-таки подкатил к ней…

– Лайонел… – пробормотала я, но Ригель меня перебил:

– О, очередной букетик! – сказал он. – Как оригинально! Можешь оставить его на крыльце, кто-нибудь подберет и занесет в дом. – В его голосе звучал еле сдерживаемый гнев.

Глаза Лайонела вспыхнули огнем. Он двинулся к Ригелю на деревянных ногах, шаркая кроссовками по тротуару.

– Ты кусок дерьма! – процедил сквозь зубы Лайонел, багровея от злости. – Я сразу понял, что ты наглый ублюдок, который не умеет держать при себе грязные руки. Спал и видел, как бы ее полапать! Такой сукин сын, как ты, по-другому не может!

– А если она предпочитает мои грязные руки, – сказал Ригель, поджимая губы в жестокой улыбке, – а не твои?

– Ригель! – вскрикнула я, широко распахнув глаза.

Лайонел уже подошел к Ригелю и проревел ему в лицо:

– Теперь ты счастлив, да? – Вместе с голосом из него выплескивалась ненависть. – Доволен тем, как здорово у тебя это получилось? Доволен? Ты не заслуживаешь такую, как она!

Глаза Ригеля загорелись зловещим огнем.

– Ты, – произнес он с яростью, – это ты не заслуживаешь такую, как она!

– Меня тошнит от тебя! – Лайонел с ненавистью смотрел на Ригеля и, когда я попыталась его успокоить, обжег ненавистью и меня.

– Меня от вас обоих тошнит! Думаете, вам это сойдет с рук? Вы правда на это надеетесь? Наивные. Ваш маленький паскудный кукольный театр закрывается прямо сейчас.

Полный презрения взгляд Лайонела метнулся к Ригелю.

– Я всем расскажу. Все узнают, чем вы занимаетесь дома, какая вы семья. Посмотрим, что люди об этом скажут.

От паники у меня перехватило горло.

– Лайонел, пожалуйста…

– Нет! – мстительно выкрикнул он.

– Послушай, я хочу, чтобы ты все понял!

– Я уже и так все понял! – рявкнул он с отвращением. – Все яснее ясного. Настолько ясно, что меня сейчас вырвет. – Он стиснул зубы. – Ты решила спутаться со своим будущим братом, Ника. Поздравляю! Позволила себя лапать ненормальному ублюдку, который живет с тобой в одном доме и должен относиться к тебе как к сестре. Ты хоть понимаешь, насколько все это отвратительно?!

– Подари мне пачку шоколадок, – едко прорычал Ригель, – и мы помиримся.

Лайонел набросился на него в ту же секунду, отбросив букет в сторону.

Удары, толчки и рычание наполнили воздух. В ужасе я схватилась за голову.

– Нет! – крикнула я, дрожа всем телом. – Нет!

И в безумном порыве кинулась к ним, чтобы попытаться их разнять. Я цеплялась за их руки и громко визжала:

– Остановитесь! Перестаньте! Хватит! Умоляю вас! Остано…

Моя голова дернулась в сторону, волосы закрыли лицо, мир закружился перед глазами, я упала на землю. От удара о тротуар у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как засаднила щека, и жгучая боль пронзила правый глаз, так что пришлось его закрыть. В висках запульсировала тупая боль. Я приподнялась на локтях. Кружилась голова, на языке ощущался солоноватый вкус крови. Веки горели. Я подняла слезящиеся и дрожащие глаза на того, кто меня ударил.

В глазах Лайонела застыл ужас.

– Ника… – он сглотнул, не в силах говорить. – Клянусь, я не хотел…

Лайонел не видел застывшего рядом Ригеля с упавшими на лицо черными волосами. Он не видел холодных, прищуренных, презрительных глаз, которые кололи его, как невидимые булавки. Он успел увидеть лишь гневную вспышку черных радужек, прежде чем Ригель схватил его за волосы и ударил так сильно, что у Лайонела из носа хлынула кровь. Он застонал еще громче, когда на него градом обрушилась серия ударов. Ослепший от ярости Ригель бил Лайонела кулаками и пинал ногами, а тот в ответ тоже пытался ударить побольнее, царапал Ригелю лицо.

Их жестокость пугала меня, ситуация становилась невыносимой, и я закричала изо всех сил:

– Умоляю, хватит! Прошу вас!

У Ригеля из брови текла кровь, но, несмотря на это, он снова набросился на Лайонела.

Меня всю трясло.

– Нет!

Я наконец встала на ноги и опять кинулась к ним. Ни вкус крови во рту, ни оцарапанная щека, ни боль в висках, ни спазм в горле, ни страх не могли меня остановить. Всего этого было недостаточно, чтобы меня остановить, потому что… потому что внутри меня всегда билось сердце бабочки. Лететь на огонь – в моей природе, как и сказал Ригель. Я не думала о последствиях своего поступка.

Мало что видя из-за слез, я побежала к ним и стала хватать без разбора все, что могла ухватить: футболки, штаны, запястья и кулаки. Меня отпихивали, от меня отмахивались оба.

– Хватит! Достаточно! Ригель, Лайонел, остановитесь!

Все произошло слишком быстро. Я не успела упереться ногами и отлетела назад. Споткнувшись, я врезалась во что-то, что прогнулось под тяжестью тела. В воздухе завибрировал пронзительный скрип – звук, который остановил время.

Оранжевая сетка, закрывающая пустоты парапета, не выдержала. Я зажмурилась, не в силах понять, что происходит, и попыталась за что-нибудь ухватиться, но рюкзак на плечах тянул меня назад. Я потеряла равновесие.

Словно в замедленной съемке, я увидела Ригеля: вот он поворачивается, волосы бьются на ветру, его глаза наполняются слепым ужасом, который я больше никогда не увижу.

Он, моя единственная опора в мире, ускользал от меня.

В мучительной череде мгновений я увидела, как он бросился ко мне с вытянутыми руками. И его тень поглотила меня в тот момент, когда я начала падать в пустоту.

Ригель обхватил меня, и воздух, как живое существо, засвистел в ушах. Когда мы в свободном падении летели с головокружительной высоты, когда Ригель оказался ниже меня, прикрывая щитом своих рук, я не испытывала ничего, кроме неверия в смерть.

Его руки прижимали меня к себе так крепко, что наши сердцебиения слились. Прежде чем мы ударились об воду и нас поглотила холодная чернота, прежде чем реальность разбилась на осколки, я почувствовала его губы у своего уха.

Звук его голоса был последним, что я успела услышать. Последним… перед концом.

Среди завывания ветра в мире, трагически угасающем вокруг нас, прежде чем тьма уничтожила нас обоих, я услышала его голос, прошептавший: “Я тебя люблю”.

Глава 32. Звезды одиноки

– Прощай, – пропела малиновка снегу, любуясь им в последний раз. – Мне было холодно, и ты укрыл меня. И проник в мое сердце.

Многие думают, что смерть – это невыносимая боль, внезапное падение в бесконечную пустоту, роковое событие, превращающее все в ничто.

Люди не знают, как они ошибаются.

Смерть – не то, не другое и не третье. Это умиротворение, полное бесчувствие, отсутствие всяких мыслей.

Я никогда не задумывалась о том, что значит – перестать существовать. Но если я чему-то и научилась, так это тому, что от смерти нельзя уйти просто так, без мзды. Один раз я уже соприкоснулась с ней, когда мне было всего пять лет. Она меня отпустила, но взамен забрала маму и папу.

Я снова была там, на противоположной стороне от жизни. И я не ждала от смерти пощады, потому что я отказывалась платить ей за это такую цену.

Резкий звук – единственное, что я могла уловить. Медленно, из ниоткуда выплыло и кое-что еще: неприятный запах антисептика.

Когда обонятельное ощущение усилилось, я начала чувствовать контуры своего тела.

Я лежала. Меня будто чем-то придавило, и я не могла пошевелиться. Но чем именно, непонятно. Потом я почувствовала покалывание в кончике пальца. Попыталась открыть глаза, но веки казались неподъемно тяжелыми. После нескольких попыток мне все же удалось разлепить глаза, чтобы сразу их зажмурить, потому что свет больно резанул по зрачкам.

Сколько-то времени у меня ушло на то, чтобы привыкнуть к освещению и наконец увидеть, что вокруг меня все белого цвета.

Я остановила взгляд на своей забинтованной руке, лежащей поверх белого одеяла. На кончике указательного пальца была прищепка, которая пульсировала в такт моему сердцу.

Запах дезинфицирующего средства стал настолько сильным, что меня затошнило. Я почувствовала слабость и головокружение. Снова попробовала пошевелиться, но тщетно.

Что происходило?

И тут я заметила человека, сидящего в кресле у стены. Я смотрела на него сквозь ресницы и, узнав, не сразу нашла в себе силы разомкнуть губы.

– Норман, – вырвался у меня хриплый шепот.

Норман вздрогнул и вскочил на ноги, расплескав пластиковую чашку с кофе. Он бросился к моей кровати, спотыкаясь о собственные ноги, и уставился на меня с таким волнением, что даже побагровел. В следующий момент он обернулся и прокричал:

– Медсестра! Позовите врача! Она пришла в себя! Она очнулась! Анна! Анна, иди скорее сюда, Ника проснулась!

Послышались торопливые шаги. В одно мгновение в палату – теперь-то мне было понятно, что я лежала не где-нибудь, а на больничной койке – вошла медсестра, а потом на пороге показалась фигура женщины. Она привалилась к дверному косяку и закрыла лицо руками, словно сдерживая плач. Потом Анна открыла свое заплаканное лицо и робко позвала:

– Ника!

Она обошла медсестру и Нормана и, уперев руки в мою койку, наклонилась и пристально посмотрела мне в лицо испуганными, лихорадочно блестящими глазами.

– Слава тебе, господи! Спасибо… – Она дрожащими ладонями обхватила мою голову, и слезы вновь полились по ее раскрасневшемуся лицу.

В этот момент я подумала, что никогда еще не видела, чтобы у моей прекрасной Анны было такое некрасивое, искаженное отчаянием лицо.

– Моя дорогая девочка… – Анна гладила меня по щекам. – С тобой все будет хорошо…

– Мэм, доктор уже идет, – деловым тоном сказала медсестра, приподнимая мою подушку, а потом обратилась ко мне: – Ника, ты меня слышишь? Ты меня видишь?

Я медленно кивнула, пока она проверяла капельницу и мои показатели на экране.

– Тише, тише, дорогая, – прошептала Анна, когда я попыталась пошевелить левой рукой.

Тут я поняла, что мне больно, к тому же от этого движения у меня ужасно заболело в груди, а еще было как-то неудобно и тесно. Я скосила глаза вниз и увидела, что моя рука забинтована до плеча.

– Нет, Ника, лучше не трогай их, – попросила Анна, когда я попыталась потереть глаза, которые ужасно горели. – У тебя капилляры лопнули, поэтому глаза пока красные. А как твоя грудь? Больно дышать? О, вот и доктор Робертсон!

К кровати подошел высокий седой мужчина с коротко стриженной бородой.

– Она давно пришла в себя?

– Несколько минут назад, – ответила медсестра, – сердцебиение регулярное.

– Давление?

– Норма – систолическое и диастолическое.

Я ничего не понимала. Впрочем, голова у меня сейчас вообще плохо работала.

– Привет, Ника, – сказал мужчина густым ровным голосом. – Меня зовут Лэнс Робертсон, я врач больницы Сент-Мэри-О’Вэлли, где ты сейчас находишься, и еще я заведующий этим отделением. Сейчас проверю, как ты реагируешь на раздражители. Ты можешь почувствовать головокружение и тошноту, но это совершенно нормально. Ни о чем не волнуйся, ладно?

Спинка кровати начала опускаться, и вскоре я почувствовала, что моя голова стала очень тяжелой. От мучительного головокружения, казалось, перекрутились кишки, желудок сжался, и я наклонилась набок, чтобы не стошнило на постель, но из моего опустевшего тела ничего не вышло, кроме натужного жгучего кашля, от которого заслезились глаза. Анна бросилась на помощь, убирая волосы с моего лица. Свободной рукой я схватилась за одеяло, чувствуя новый позыв к рвоте.

– Все в порядке, это нормальная реакция, – успокоил доктор, придерживая меня за плечи. – Не нужно бояться. Теперь другое задание: ты можешь повернуться, не двигая ногой?

Я была слишком ошеломлена, чтобы понять, что именно он просит меня сделать. Только теперь, услышав слово «нога», я обратила внимание на странное ощущение в левой ноге, как будто она сильно распухла. От этих мыслей меня отвлек доктор, который аккуратно взял меня за подбородок и повернул мою голову к себе.

– Теперь следи за моим указательным пальцем.

Он посветил в один глаз, я выдержала. Когда посветил в другой, я зажмурилась от сильного жжения. Доктор Робертсон сказал, что мы попробуем еще раз, и я стоически терпела, пока он что-то высматривал в моем воспаленном глазу. Выключив свет, он склонился надо мной и спросил:

– Ника, сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Когда у тебя день рождения?

– Шестнадцатого апреля.

Доктор пробежал глазами по планшетке с моими данными, затем снова посмотрел на меня.

– А эта прекрасная дама, – показал он на Анну, – можешь сказать, кто она?

– Это… Анна. Она моя мама… то есть… моя будущая приемная мама, – пробормотала я, и Анна улыбнулась.

Она откинула мои волосы назад и снова погладила по щекам, словно я была самой хрупкой и драгоценной вещью в мире.

– Замечательно, – сказал доктор, – серьезных травм нет. В общем и целом девочка в порядке, – провозгласил он, и все присутствующие в палате облегченно выдохнули.

– А что со мной случилось? – наконец спросила я.

Ответ на этот вопрос я и сама, наверное, знала, потому что мое тело было похоже на какой-то полуразбитый механизм, чьи внутренние детальки слетели со своих мест во время землетрясения и теперь беспорядочно болтались внутри корпуса. Слезы подступали к горлу, пока я рылась в памяти в поисках ответа.

Я поймала взгляд Анны и прочитала в нем страдальческую муку.

– Мост, Ника, – подсказала она мне. – Защитная сетка оборвалась, и ты… упала… в реку… – с трудом произнесла она. – Вас кто-то увидел, сразу вызвали скорую. Нам позвонили из больницы…

– У тебя сломаны два ребра, – вмешался доктор, – и вывихнуто плечо. Мы его вправили, но тебе придется носить бандаж как минимум три недели. Еще у тебя вывихнута лодыжка, – добавил он. – Если представить, через что ты прошла, то можно смело сказать, что ты практически цела и невредима. – Доктор помолчал. – Не думаю, что ты понимаешь, как тебе повезло, – добавил он серьезным тоном, но я больше его не слушала.

От страшного предчувствия у меня перехватило дыхание.

– Этот парень тоже был там с тобой, – сказала Анна. – Лайонел. Ты помнишь? Он еще здесь, в больнице. Это он поднял тревогу. Полиция задавала ему вопросы, но они хотели бы знать…

– Где он?

Анна подскочила от моего крика. Пульс бился в моем горле так сильно, что я почти задыхалась. Увидев меня в таком состоянии, Анна прижала ладони к своим щекам.

– Он в комнате ожидания, которая прямо у входа…

– Анна, – умоляла я, дрожа, – где он?

– Я же говорю, он здесь…

– Где Ригель?

При этом вопросе все посмотрели на меня. В глазах Анны я увидела боль, которую никогда не смогу выразить словами. Норман сжал ее руку.

Спустя какое-то мгновение, которое показалось бесконечно долгим, он взялся за занавеску рядом с моей кроватью… и потянул ее в сторону: на койке неподвижно лежал человек. Палата закружилась у меня перед глазами, и я схватилась за поручни кровати, чтобы не упасть. Это был Ригель.

Он лежал, чуть повернув голову. По всему лицу расползлись кровоподтеки, из-под бинтов на голове торчали пряди черных волос. Плечи и грудь стянуты повязкой, а из его ноздрей тянулись две трубки. Но больше всего меня поразило, как он медленно дышал.

Нет!

От приступа тошноты у меня снова сжалось горло, по костям побежал холод.

– Я хотел бы сказать, что ему повезло так же, как и тебе, – прошептал доктор. – Но, к сожалению, это не так. У него два сломанных и три треснувших ребра. Ключица сломана в нескольких местах, легкая травма подвздошной кости таза. Но… проблема в голове. Из-за травмы головы он потерял большое количество крови. Мы считаем…

Доктор замолчал, когда медсестра окликнула его от двери. Он извинился и ненадолго вышел, но я даже на него не смотрела. Опустошенная, я не отрывала взгляд от Ригеля.

Он защитил меня своим телом!

– Анна и Норман, – позвал доктор Робертсон, держа в руке какие-то бумаги. – Можно вас на минутку?

– Что случилось? – спросила Анна.

Он многозначительно посмотрел на нее, и она… она, кажется, сразу поняла. В одно мгновение глаза, которые я так любила, наполнились отчаянием.

– Пришло одобрение от Социальной службы, – сказал доктор Робертсон.

– Нет, – покачала головой Анна, отстраняясь от Нормана. – Пожалуйста, нет.

– Ну, как вы знаете, это частная больница, а он…

– Пожалуйста! – умоляла Анна со слезами на глазах, сжимая платье, – не переводите его отсюда, пожалуйста! Ваша больница лучшая в городе. Вы не можете его выписать! Пожалуйста!

– Извините, – сокрушенно ответил доктор, – это не зависит от меня. Насколько мы понимаем, вы и ваш муж больше не являетесь законными опекунами мальчика.

Моему мозгу понадобилось время, чтобы переработать услышанное. Что он сказал?

– Я за все заплачу! – Анна лихорадочно мотала головой. – Мы оплатим госпитализацию, лечение, все, что ему понадобится. Не отдавайте его в другую больницу!

– Анна, – прошептала я.

Она схватила доктора за полу халата.

– Умоляю вас…

– Анна, что он сказал?

Она дрожала. Через несколько мгновений, словно смирившись с поражением, Анна медленно опустила голову. Затем повернулась ко мне. Когда я увидела ее потухшие глаза, пропасть внутри меня сделалась еще шире.

– Это была его просьба, – сказала Анна глухим голосом, – он так захотел. Ригель был непреклонен. На прошлой неделе он попросил нас с Норманом остановить процесс его усыновления.

Анна сглотнула слезы, медленно покачала головой.

– Мы занимались этим последние дни. Он… он не хотел больше у нас оставаться.

Из мира как будто выкачали весь воздух. Пустота в сердце поглотила все чувства.

Что Анна говорила? Это не могло быть правдой. «На прошлой неделе мы…»

От страшной догадки стало тесно в раненой груди. Ригель попросил их об этом после того, как мы были вместе?

«Так ты никогда не будешь счастлива».

Нет! Нет, он тогда меня понял, я же ему все объяснила. Нет, тогда мы разрушили разделяющие нас стены и впервые заглянули друг в друга, и он понял, он меня понял…

Ригель не мог этого сделать – бросить семью, снова стать сиротой… Ригель знал, что мальчики, отправленные обратно, не остаются в Склепе. Их считают проблемными и отправляют в другие учреждения. И в ближайшие годы я не узнала бы, куда его перевели, это конфиденциальная информация. Может, я бы вообще никогда его не нашла.

Почему? Почему ты мне ничего не сказал?

– Мистер и миссис Миллиган, благодарю вас за доверие к нашему учреждению, – сказал доктор Робертсон, – однако… должен быть с вами честен. Состояние Ригеля критическое. У него серьезная черепно-мозговая травма, и мальчик близок к тому, что называется комой третьей степени, то есть глубокой комой. А сейчас… – Он замялся, подбирая слова. – Ожидать, что наступит регресс, пока не приходится. Возможно, если бы он был здоровым молодым человеком, клиническая картина внушала бы оптимизм, но на фоне его основного заболевания…

– Заболевания? – прохрипела я еле слышно. – Какого заболевания?

Глаза Анны расширились, она повернулась ко мне и… ничего не ответила. Она молчала, потупив глаза, а доктор смотрел на меня так строго, как будто я спросила про диагноз совершенно постороннего мне человека.

– Ригель страдает от редкого заболевания, – наконец сказал доктор Робертсон. – Это нейропатическое расстройство, которое проявляется в приступах мучительной боли чаще всего в висках и глазах из-за компрессии тройничного нерва. Он родился с этим, но со временем как-то научился жить с болью… К сожалению, вылечить такое заболевание трудно, но болеутоляющие препараты облегчают состояние и с годами могут даже способствовать снижению количества приступов.

Секундная стрелка бежала на запястье у доктора, отмеряя ход времени, а меня не было. Меня там больше не было, в этой палате. Я была за пределами реальности.

Душа замкнулась, онемела, мои глаза медленно скользили по Анне. Она как будто распалась на части, взорвалась под моим взглядом.

– Прости, Ника! – Анна снова заплакала. – Мне очень жаль. Он… он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о его боли и заставил нас с Норманом пообещать ему, что об этом никто не узнает. В первый же день, как вы к нам переехали, заставил поклясться. Мы узнали от миссис Фридж, а Ригель не хотел, чтобы еще кто-нибудь, кроме нас, был в курсе. – Всхлипывая, Анна закрыла лицо руками. – Я не могла сказать ему «нет»… Я не могла… Прости…

Нет! Меня сотрясал оглушительный рев. Все это неправда, мне снится кошмар.

– Когда ты нашла Ригеля на полу в ту ночь, я до смерти испугалась. Подумала, что у него случился приступ и он потерял сознание.

Нет!

– Я рассказала психологу о его проблеме из лучших побуждений, чтобы он это учитывал. Наверное, в разговоре он упомянул болезнь, и Ригель плохо отреагировал.

– Нет, – прохрипела я.

Казалось, у меня в голове шторм, я вообще перестала что-либо понимать.

Это неправда. Если он болен, я об этом знала бы. Мы с Ригелем выросли вместе, на глазах друг у друга. Это неправда…

И тут ко мне подкралось непрошеное воспоминание: Ригель сидит на кровати, смотрит на меня непроницаемым взглядом и говорит: «Во мне что-то сломалось, и это уже никогда не починить».

Мир распался и снова сложился за одно мгновение, все детали встали на свои места, сложились в правду.

Периодические головные боли. Смятение Анны, когда у него была температура. Их сообщническое молчание, неразрешимая загадка для меня.

Ригель в свой день рождения, вечером, в своей комнате, схватившийся за волосы, с расширенными зрачками.

Ригель сжимает кулаки, щурит глаза и пятится от меня.

Ригель в коридоре, его рык раненого зверя за спиной: «Хочешь меня исправить?»

Я пыталась сопротивляться этому нашествию воспоминаний, но они цеплялись одно за другое и затуманивали зрение. Наконец в памяти возникла последняя деталь новой картины мира.

Маленький Ригель за пианино в Склепе. Кураторша, как и всегда, протягивает ему белый леденец.

Она давала ему не леденцы. Это были таблетки.

У меня перехватило горло. Я едва могла слышать доктора, который продолжал говорить.

– Когда такие травмы случаются у человека с хрупкой психикой, его мозг стремится защитить систему. Бессознательное состояние, в которое он впадает, в большинстве случаев переходит в… необратимую кому.

– Нет, – выдохнула я.

Меня трясло, и все повернулись в мою сторону.

Он спрыгнул с моста ради меня. Хотел спасти меня. Ради меня.

– Ника…

– Нет!

В приступе тошноты я наклонилась вперед, горло обжег желудочный сок, разъедая то, что осталось от моего тела. Кто-то подошел, чтобы придержать меня, но я оттолкнула его.

Боль накрыла меня черным колпаком, и я потеряла последнюю ниточку, связывающую меня с реальностью.

– Нет! – истошно крикнула я и свесилась с кровати, пытаясь дотянуться до Ригеля. Я не верила, что это конец.

«Мы должны были быть вместе. Вместе!» – кричала моя душа, корчась от боли.

Я слышала голоса – видимо, меня пытались успокоить, но потрясение было настолько сильным, что я ослепла и оглохла.

– Ника!

– Нет!

Я оттолкнула руки Нормана и резко сдернула с себя одеяло. В уши прорвались крики и протестующие возгласы, сломанные ребра заныли. Меня пытались удержать, но я извивалась что было сил, и теперь уже мои крики бились о стены палаты.

Кровать дернулась с металлическим лязгом. Я извивалась, брыкалась, толкалась, царапала воздух. Когда я вскинула руку, из нее вырвалась игла-катетер. Чьи-то руки схватили меня за запястья, пытаясь удержать – и превратились в кожаные ремни в темном подвале. На меня снова навалились ужас и тоска.

– Нет!

Я выгнула спину, хватаясь за кого-то рядом.

– Нет! Нет! Нет!

Вдруг я почувствовала укол в предплечье и щелкнула зубами так сильно, что во рту появился привкус крови.

Страх и ужас притупились, реальность как будто ускользала от меня. И в наступившей темноте мне виделось только черное беззвездное небо и волчьи глаза, которые уже никогда не откроются.

– У нее шок. Это нормально. У многих пациентов случаются срывы, такое бывает. Понимаю, вы очень обеспокоены тем, что сейчас произошло, но теперь можно не волноваться. Ей просто нужно отдохнуть.

– Вы ее не знаете… – Голос Анны дрожал. – Вы не знаете мою дочь. Если бы вы знали Нику, то не говорили бы, что это нормально. – Затем, всхлипнув, добавила: – Я никогда не видела ее такой.

Их голоса исчезли в далеких вселенных. Я погрузилась в густой искусственный сон, и время куда-то исчезло вместе со мной.

Не знаю, в котором часу я очнулась. Голова гудела, как трансформаторная будка, свет резал глаза. Первое, что я заметила, разлепив опухшие веки, – золотой блеск. Но сиял не солнечный луч и не лампа – волосы.

– Эй, – прошептала Аделина, когда я наконец сфокусировала на ней взгляд.

Она держала меня за руку, и по щекам у нее текли слезы. Аделина заплела волосы в косу, как всегда делала, когда мы жили в Склепе. Ее тугая коса в отличие от моей сияла, отражая естественный или искусственный свет, даже в тех серых стенах.

– Как… как ты себя чувствуешь?

Ее лицо выдавало боль и беспокойство за меня, но она, как и в детстве в Склепе, умела так улыбнуться, что на душе у меня становилось очень спокойно.

– Может, хочешь пить?

Я чувствовала во рту горький привкус желчи, но промолчала и даже не пошевелилась. Аделина поджала губы, затем мягко высвободила свою руку из моей.

– Хотя бы один глоток…

Она потянулась к тумбочке рядом с моей койкой, чтобы взять стакан с водой. Проследив за ее рукой, я заметила второй стакан, в котором стоял одуванчик. Я собирала такие в детстве, во дворе приюта, дула на них и мечтала о том, как однажды попаду в добрую сказку.

Она об этом знала… Одуванчик принесла она.

Аделина приподняла спинку кровати, чтобы мне было удобнее пить, и поднесла стакан к губам. Я сделала пару глотков. Было заметно, что ей тяжело видеть меня такой беспомощной. Она поправила одеяло, и ее взгляд упал на мою руку, где виднелся красный след, оставленный катетером. Ее глаза наполнились слезами.

– Они хотели привязать твои руки, – прошептала она, – чтобы ты больше ими не махала и не навредила себе… Я упросила их этого не делать. Анна тоже была против.

Аделина подняла лицо, выплескивая боль вместе со слезами.

– Его не переведут.

Она хрипло разрыдалась и обняла меня. Впервые в жизни я отвечала на человеческую любовь молчанием, лежа неподвижно, как кукла.

– Я тоже не знала, – сказала Аделина, крепче сжимая меня за плечи, – я не знала о болезни… Поверь!

Я позволяла ее слезам литься, позволяла ей дрожать, прижиматься ко мне и обнимать, как она всегда позволяла мне. И когда Аделина упала на мою измученную грудь, я подумала, что боль, которую мы обе чувствовали, не была одинаковой.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Аделина наконец отпустила меня. Она выпрямилась на стуле и сидела, опустив голову, словно, несмотря на боль, собиралась с силами, чтобы попытаться снова стать мне опорой.

– Ника, есть одна вещь, которую я никогда тебе не говорила.

Она произнесла эти слова так печально, что я повернула голову и посмотрела на нее. Аделина достала что-то из кармана, затем дрожащими пальцами положила это мне на одеяло. Скомканный полароидный снимок. Мою фотографию, сделанную Билли, которую я так и не нашла, поэтому была уверена, что потеряла ее.

– Это нашли в его бумажнике, – пробормотала Аделина, – во внутреннем карманчике. Он всегда хранил ее при себе.

Мир окончательно рухнул.

И я почувствовала, как мне открывается так долго скрываемая правда. Правда, сотканная из тайных взглядов, невысказанных слов и спрятанных в глубине души чувств.

Правда, которую я никогда не видела, но которую его сердце хранило в тишине каждый божий день.

– Ника, это была не я, – услышала я голос из распадающегося мира, – в Склепе, когда Маргарет запирала тебя в подвале, не я держала тебя за руку.

И когда мои губы задрожали от подступающих слез, когда от боли в груди перехватило дыхание и все во мне запылало, я наконец поняла то, чего никогда не могла понять – я поняла все его слова и поступки.

И чувствуя, как правда о Ригеле наполняет меня, я ощущала, как она становится частью меня и сливается с моей душой.

– Все это время, всю свою жизнь он… он тебя…

* * *

Он всегда знал, что с ним что-то не так. Он родился с этим знанием. Чувствовал это, сколько себя помнил.

Именно так Ригель объяснял себе, почему его бросили: он не такой, как все. Чтобы понять это, ему не нужно видеть ни выражения лица кураторши, ни ее предостерегающего покачивания головой, когда какая-то семейная пара изъявляла желание его усыновить. Ригель наблюдал за посетителями из сада и замечал в их глазах жалость, о которой никогда не просил.

– Ничего серьезного?

Человек, который светил ему лампой в глаз, ничего не ответил. Он наклонял в разные стороны детское личико Ригеля, и тот видел перед собой вспыхивающие искры.

– Откуда, вы сказали, он упал?

– С лестницы, – ответила Маргарет, – он как будто даже ее не заметил.

– Всему виной болезнь. – Доктор прищурился, внимательно рассматривая его. – Когда боль очень сильная, зрачки расширяются, что приводит к дезориентации в пространстве и своего рода галлюцинации.

Ригель мало что понимал из этих слов, но от любопытства голову не поднимал. Доктор словно прощупывал его глазами, и в его взгляде читался неутешительный вердикт.

– Я думаю, его следует показать детскому психологу. У мальчика редкое заболевание, которое к тому же усугубляется его травмой…

– Травмой? – спросила Маргарет. – Какой травмой?

Доктор посмотрел на нее с недоумением.

– Миссис Стокер, у мальчика явный синдром покинутости.

– Это невозможно! – рявкнула она голосом, от которого дети в Склепе обычно бросались в плач. – Вы не знаете, что говорите.

– Вы же сами сказали, что его подбросили.

– Да, но ему была всего неделя от роду. Младенец не может помнить, что с ним произошло!

На этот раз невозмутимый доктор посмотрел на нее строго и покачал головой.

– Зато теперь он вполне способен осознать, что с ним тогда произошло. Такие маленькие дети ощущают отсутствие поддержки и защиты и склонны думать, что причина в них. Раз их оставили, значит, они оказались недостаточно хороши. Возможно, он убедил себя, что его бросили из-за…

– Он ничем не болен, – отрезала Маргарет, ее голос звучал жестко и непреклонно. – Я даю ему все, в чем он нуждается. Все!

Ригель не забыл сочувственный взгляд доктора в ту минуту. Точно такой взгляд он встречал потом у разных людей. От чужой жалости он чувствовал себя еще более неправильным.

– Посмотрите на него: он же ходячая катастрофа, – услышал он шепот доктора. – Отрицая проблему, вы ему не поможете.

Приступы всегда проявлялись по-разному. Бывало, просто покалывало в глазах, а иногда боль проходила через несколько дней, чтобы затем с яростью обрушиться на него с утроенной силой. Эти последние приступы он ненавидел больше всего, потому что они не давали ему передышки и надежды на выздоровление.

От невыносимой боли Ригель тер веки, рвал на себе одежду, с силой сжимал что-нибудь в руке, пока эта игрушка или предмет не ломались на мелкие кусочки. Он слышал, как его сердце колотится в горле с ужасным фальшивым звуком, и в страхе, что кто-нибудь может увидеть его, убегал подальше от чужих глаз и прятался в потайных местах. Он убегал, потому что был маленьким, как детеныш животного. Он убегал, потому что там, вдали ото всех, в темноте он мог успокоиться и в конце концов принять себя таким, какой он есть: одиноким.

Одиноким, потому что если он оказался недостаточно хорош для матери, то и в глазах остальных он другим никогда не станет.

Маргарет всегда его находила. Она осторожно вытягивала его за руку, не обращая внимания на испачканные в крови и грязи пальцы. Она напевала ему какие-то песенки о звездах, далеких звездах, которым было очень одиноко, а он старался не смотреть на нее, зная, что недавно она кого-то опять наказала.

День ото дня внутренний разлад в нем усиливался, и в конце концов он уверил себя, что любви не существует, потому что звезды одиноки.

Он с рождения отличался от других детей. Вел себя странно, видел мир по-своему – он смотрел на нее, и когда ветер развевал ее длинные каштановые волосы, он видел блестящие крылья на ее спине, мерцание, которое исчезало уже в следующее мгновение, будто его никогда не существовало.

Врач предупредил его, что из-за сильных болей он может видеть что-то, чего не существует в реальности. Галлюцинации – это то, что Ригель ненавидел в болезни больше всего. Казалось, она насмехалась над ним, потому что каждый раз, когда искры затуманивали зрение, он видел светлую улыбку и серые глаза, которые в жизни никогда не посмотрели бы на него с такой теплотой.

Во время приступов он видел сны наяву – обманчивые видения, и в них была она.

Может, он не чувствовал бы себя таким ущербным, если бы внутри него оставалось хоть что-нибудь не искривленное, не уродливое, а правильное. И чем сильнее становилась эта безжалостная любовь, тем чаще Ригель, как звереныш, рыл пальцами садовую землю.

«Со временем ему станет лучше», – сказал врач.

Дети держались от него на расстоянии, они смотрели на него со страхом, потому что он мог ни с того ни с сего ударить по клавишам фортепиано или начать неистово рвать траву. Они боялись подходить к нему, а он был даже рад.

Он терпеть не мог жалости к себе. Не выносил взглядов, которые швыряли его на свалку мира. Он не нуждался в лишних напоминаниях о том, насколько он отличается от остальных, об этом не давало забыть и собственное чувство вины.

Пожалуй, молчание было самым болезненным его недостатком. Но он не понимал этого до тех пор, пока однажды летним днем не подошел со стаканом к раковине. Ригель встал на цыпочки, протягивая руку, чтобы поставить кружку, но острая боль ослепила его прежде, чем он успел это сделать. Боль шипастым обручем сдавила голову, и он стиснул зубы, все сильнее и сильнее сжимая кружку, пока не почувствовал, как фарфоровые осколки острыми краями впиваются в ладонь. Раковина покрылась каплями крови, а Ригель видел в них красные цветы, собственные пальцы казались ему когтями какого-то животного.

– Кто здесь? – спросил тихий голос.

Он вздрогнул, хотя еще за секунду до этого почувствовал странное жжение в груди. Мелкие шажочки Ники застучали по полу, и в то же мгновение жгучее ощущение превратилось в безумный ужас. Только не она! Только не ее глаза.

Она не должна увидеть в нем раненого и истекающего кровью зверя, каким он и был сейчас. Может, потому, что жалостливая Ника могла найти в нем щель и пробраться через нее к нему внутрь, а оттуда ее уже не выгнать. Или потому, что смотреть ей в глаза – это все равно что заглянуть внутрь себя и увидеть там катастрофу, которой, как известно, он и был.

– Питер, это ты? – прошептала она, и Ригель убежал, прежде чем она успела его разглядеть. Он забился в кусты, ища уединения, но боль вернулась, и он упал на траву. Ригель закрыл глаза, судорожно хватаясь за стебли. Нет другого способа облегчить эту ужасную муку.

«Со временем ему станет лучше», – сказал доктор.

И хотя виски еще пульсировали, Ригелю вдруг захотелось улыбнуться. Но улыбкой горькой и жестокой, причиняющей боль. В ней не было ничего радостного, потому что в глубине души он знал, что если она исходит изнутри, то может быть знаком чего-то искривленного, уродливого и неправильного.

Интересно, думал он, волки так же смеются, с таким же глухим шипением и сквозь сжатые челюсти?

И даже в этой безнадежности Ригель не мог прогнать мысли о ней. Ника вторглась в его тьму, и между гнилью и чернилами образовалось пространство. В этой девочке был свет, природу которого ему никогда не постичь.

Однажды он услышал, как она сказала: «Для каждого из нас есть сказка». Ясные глаза и веснушки, маргаритка в волосах. Ригель держался от нее в стороне, потому что ничто так не пугает темноту, как свет, и в то же время именно свет волнует ее больше всего.

Ника обняла за плечи маленького хрупкого мальчика. «Вот увидишь, – она улыбнулась глазами, полными слез и надежды, – мы тоже найдем свою».

Глядя на нее, Ригель подумал, что, возможно, найдется и для него какая-нибудь среди забытых книжных страниц. Добрая история, в которой его принимали бы таким, какой он есть, и не стремились исправить.

Наблюдая за Никой издалека, Ригель задавался вопросом, а не может ли эта история быть как-то связана с ней.

– Ты должен ей сказать, – услышал он шепот однажды вечером.

Ригель только что закрыл дверь в подвал, где Нике наконец удалось уснуть. И все же он не обернулся. Он знал, что его засекли. Эти голубые глаза постоянно за ним следили.

Стоявшая у него за спиной Аделина нервно мяла в пальцах краешек серого платья. Спустя мгновение она прошептала:

– Она думает, что это я держу ее за руку.

Ригель опустил глаза и подумал о Нике, которая так любила сказки и отчаянно мечтала жить в одной из них.

– Ну и хорошо, – ответил он, – не разубеждай ее в этом.

– Почему? – Аделина смотрела на него с отчаянием в глазах. – Почему ты не хочешь сказать Нике, что это ты?

Ригель не ответил. В тишине он положил руку на дверь, ту руку, которая только там, во мраке разбитых снов, осмеливалась прикасаться к ней каждой своей клеточкой.

– Потому что не существует сказок, где волк берет девочку за руку.

Он ненавидел смотреть ей в лицо, хотя мучительно любил все ее черточки до единой.

Ригель пытался уничтожить в себе эту любовь: вырывал с корнем каждый новый ее стебелек, вырывать ростки теплых чувств он умел с детства.

Но за одним стебельком вырастал другой, а за ним тотчас появлялся следующий, и Ригель так глубоко спустился вниз по бесконечной винтовой лестнице ее взгляда, что выбраться наружу, казалось, уже невозможно.

Ригель утонул в Нике, и его сердца коснулась надежда. Однако он не хотел надеяться. Это чувство было ему ненавистно. Надеяться означало обманывать себя, думая, что однажды он исцелится или что единственный человек, который любил его, не монстр, который до крови избивал других детей.

Нет. Надежда – вредная штука. Лучше стереть Нику из своих мыслей, оттолкнуть ее, вырвать из себя. Нужно избавиться от чувств к ней, искривленных, уродливых и неправильных, как и он сам.

Однако со временем Ника глубже проникала в его сердце. Шипы его несбывшейся любви, терзавшей душу, с возрастом становились острее. И по мере того как дни превращались в годы, а Ника продолжала улыбаться миру, Ригель все яснее понимал, что в ее мягкости кроется сила, какой, наверное, не обладает никто другой. Неведомая, непостижимая сила.

Ника наверняка осознавала, насколько суров окружающий мир, но каждый день принимала решение любить и быть доброй – без компромиссов, без страха, от всего сердца.

Ригель не позволял себе надеяться. Но он безумно любил Нику, которая воплощала собой надежду.

– Ну как, все вещи собрал? Ничего не забыл?

Ригель отвернулся от женщины, стоявшей в дверях комнаты. Она сказала, что ее зовут Анна, а ее мужа – Норман. Ригель едва помнил, о чем они ему недавно рассказывали: во время разговора он витал в своих мыслях.

Анна скользнула взглядом по пустой кровати, на которой когда-то спал Питер.

– Ну когда будешь готов…

– Она вам сообщила, верно?

Вопросительный взгляд Анны встретился с пронзительным непроницаемым взглядом Ригеля.

– О чем?

– О болезни.

Он заметил, как она напряглась. Анна ошеломленно смотрела на него, возможно, удивляясь, что он говорит о своей проблеме нарочито спокойным тоном.

– Да, миссис Фридж сообщила. Сказала, что приступы со временем почти прекратились, но тем не менее она дала нам список твоих лекарств. – Анна смотрела на Ригеля с теплой добротой, которая его совсем не трогала. – Знаешь, это ничего не меняет.

Ригель знал, что они видели примечание в опекунском документе, а оно как раз многое меняло.

– Для меня и Нормана это…

– У меня есть просьба.

Анна моргнула, удивленная тем, что Ригель ее перебил.

– Просьба?

– Да.

Анна, должно быть, сейчас задавалась вопросом, куда подевался тот вежливый и приветливый юноша, который недавно в гостиной дарил ей очаровательную улыбку. Она слегка наморщила лоб и с некоторой настороженностью произнесла:

– Конечно…

В этот момент Ригель повернулся к окну и сквозь пыльное стекло увидел, как Ника укладывала картонную коробку со своими вещами в багажник их машины.

– И о чем речь?

– Об обещании.

Любой, у кого в груди бьется звериное сердце, со временем легко научается распознавать в людях овец. Про Лайонела Ригель сразу все понял, задолго до того, как тот, полупьяный, пристал к Нике и устроил скандал перед их домом.

Ригель получил садистское удовольствие, когда швырнул Лайонела на землю. Чертовски приятно причинять ему ту же физическую боль, с которой он сам жил почти с рождения. Жалкая ярость Лайонела только сгущала темноту внутри Ригеля.

«Строишь из себя героя, да? – яростно прокричал тогда Лайонел. – Считаешь себя хорошим парнем?»

«Хорошим? – прошептал в ответ Ригель. – Я… хороший?»

Он еле сдержался, чтобы не расхохотаться на всю улицу. Так и подмывало сказать, что волки никого из себя не строят, им это несвойственно, и к тому же в душе у него слишком много черной гнили, чтобы считать себя хорошим.

Если и правда, что для каждого есть своя сказка, то его история – о молчаливом искалеченном мальчике с перепачканными в земле ладошками.

«Решил во мне покопаться? Давай, посмотри мне в глаза, только предупреждаю: ты сразу обделаешься, даже моргнуть не успеешь». Ригель сильнее придавил его руку к земле, и она хрустнула – боль Лайонела доставляла истинное наслаждение. «Нет, я никогда не был хорошим парнем, – прошипел Ригель с сарказмом. – Хочешь увидеть, насколько плохим я могу быть?»

Он с радостью это продемонстрировал бы, если бы не вспомнил, что где-то рядом Ника. Он повернулся, чтобы найти ее в темноте. Она стояла и смотрела на него. И в отражении ее сияющих глаз Ригель снова не смог увидеть себя монстром, каким был.

Существовало наказание похуже приступов боли. И приговорить его к этой муке могла только она одна.

«Мы оба сломаны с детства, но ты никогда не открываешь мне свое сердце, Ригель, – прошептала как-то Ника, – ни на секунду».

И Ригель снова увидел разбитое стекло, порезы на руках.

Снова увидел сорванную траву и кровь на пальцах. Снова увидел себя, такого замкнутого и одинокого, и содрогнулся при мысли о том, чтобы открыть ей свой катастрофический мир, из которого ему, вечному пленнику, никогда не вырваться. Чувствовать, как она прикасается к его самой темной, злой стороне… Нет, тогда его душа вскричала бы от боли, как живое существо.

И Ригель промолчал. Снова. И ее разочарованный взгляд шипом вонзился в его сердце.

Он хотел бы любить ее. Каждый день чувствовать ее рядом с собой. Вдыхать ее аромат. Но жизнь научила его только царапаться и кусаться. Он никогда не сможет любить нежно, даже само воплощение нежности – Нику.

И увидев, как ее прекрасные глаза наполняются слезами, Ригель понял: если, чтобы спасти ее от него, придется заплатить цену, то это будет стоить ему очень дорого. Он отдаст все, что у него есть, ради этой несбывшейся любви.

Рано или поздно этот момент должен был настать, Ригель знал. Но он был настолько ослеплен надеждой на счастливую любовь, которая спасет его от одиночества, что в конце концов отдался во власть иллюзии.

Он любовался спящей Никой, ее голая спина выглядывала из-под одеяла. Затем Ригель посмотрел на фиолетовый пластырь, который она прилепила ему на грудь, и вдруг понял, что должен сделать.

Осторожно закрыв дверь комнаты, он быстро спустился вниз. Жук-точильщик вонзил челюсти ему в сердце, надеясь остановить, но Ригель отогнал его усилием мысли. Он искал свою сказку и нашел ее в глазах Ники. Он прочитал ее на коже Ники. Уловил ее запахи в аромате Ники. Он навсегда запечатлел ее в своих воспоминаниях об этой ночи.

Внизу на кухне уже горел свет. Хотя было очень рано, Ригель прекрасно знал, кого там застанет.

Анна – в халате, с растрепанными после сна волосами – ставила чайник на плиту, когда заметила его, стоящего в дверях.

– Ригель… – Она приложила руку к груди, застигнутая врасплох. – Привет, как ты себя чувствуешь? Еще очень рано, я как раз собиралась зайти посмотреть, как ты. – Анна взволнованно посмотрела на него. – Тебе лучше?

Ригель не ответил. Он смотрел на Анну глазами, которым уже нечего было скрывать, потому что теперь, когда он отпускал Нику, ему больше не нужно притворяться.

Во взгляде Анны промелькнуло замешательство.

– Ригель?

– Я больше не могу здесь оставаться. – Он выплюнул эти слова, словно они были очень горькие на вкус.

Анна замерла на месте.

– Извини, – удалось ей прошептать через минуту, – что ты сказал?

– Именно это: я больше не могу здесь оставаться, я должен уйти.

Ригель подумал, что ему предстоит тяжелый разговор и болезненный. Его сердце отказывалось расставаться с ней.

– Это… шутка? – Натянутая улыбка Анны превратилась в гримасу. – Игра, о которой я не знаю?

Ригель молча смотрел на нее, потому что знал: его глаза выражают понятную без слов твердую решимость. И Анна не могла не видеть, что он настроен серьезно. С ее лица исчез утренний румянец.

– Ригель, что ты такое говоришь? – Анна была обескуражена. – Все-таки ты меня разыгрываешь. Я не… – Она с надеждой искала в его глазах веселую искорку, которая все поставила бы на свои места, но надежда, натолкнувшись на жесткий взгляд, сменилась растерянностью. – Я думала, что тебе у нас хорошо, ты счастлив. Зачем ты мне это говоришь? Мы что-нибудь не так сделали? Норман и я… – Она сделала паузу, прежде чем прошептать: – Это из-за болезни? Если…

– Болезнь тут ни при чем! – раздраженно перебил Ригель, как всегда, резко отреагировав на чувствительную для него тему. – Это мой выбор.

Анна смотрела на него с болью, и Ригель выдержал ее взгляд.

– Отмени мое усыновление!

– Нет, ты не можешь просить об этом всерьез…

– Я никогда в жизни не был так серьезен. Отмени. Сделай это сегодня.

Анна покачала головой. В ее глазах светилось материнское упрямство, которого он никогда не поймет.

– Думаешь, они по одной моей просьбе остановят процедуру? Без причины? Это серьезное дело. Так просто усыновление не отменить, нужны конкретные причины, и…

Но Ригель перебил ее:

– Примечание.

На лице Анны снова отразилось замешательство.

– Примечание? – переспросила она, но Ригель знал, что она его поняла. Эта несмываемая строчка в договоре об опеке была только его привилегией.

– Тот самый пунктик обо мне, в котором говорится, что, если мои приступы будут нарушать семейное спокойствие и перерастут в эпизоды насилия, процесс усыновления может быть прерван.

– Это ошибочное примечание! – чуть ли не крикнула Анна. – Даже не подумаю на него ссылаться! Эпизоды насилия относятся только к твоей приемной семье, а ты никому из нас за все это время ничего плохого не сделал! Твоя болезнь для нас не проблема, а скорее лишний повод для усыновления!

– Ой, да ладно, – пробурчал он с саркастической улыбкой. – Ты выбрала меня только потому, что я напомнил тебе сына.

У Анны от услышанного округлились глаза.

– Это неправда!

– Так и есть. Ведь ты подумала о сыне, когда увидела меня за пианино? Не отрицай. Изначально вы туда пришли не за мной.

– Ты не…

– Я не Алан, – процедил он сквозь зубы таким холодным тоном, что Анна вздрогнула. – Я им не был и никогда не стану.

Вот опять! Глядя на ошеломленную Анну, Ригель в тысячный раз подумал, что ранить словами и причинять боль у него получается лучше, чем что-либо еще.

Какое-то время Анна молчала, опустив голову, пораженная резкостью его слов. Ригель заметил, что у нее дрожат руки.

– Ты никогда не был его заменой. Никогда. Мы ценим в тебе тебя самого. Мы полюбили тебя таким, какой ты есть, и все. – Горькая улыбка тронула ее губы, когда она покачала головой. – Хочется верить, что и ты привязался к нам и воспринимаешь нас так же.

Ригель не ответил. Правда заключалась в том, что он знал только два крайних состояния: отчаянную любовь и полное равнодушие, и между ними не существовало других чувств. Исключительное отношение к нему Маргарет слишком часто подталкивало его к отказу от любой зарождающейся в душе спонтанной привязанности.

– Как бы ты ни хотел, я не в силах выполнить твою просьбу. Я не могу допустить, чтобы ты снова там оказался. – Анна подняла лицо, ее глаза блестели лихорадочным блеском. – Как ты можешь хотеть туда вернуться? В то ужасное место? Погоди! – Анна подняла указательный палец, чтобы Ригель ее не перебивал. – Думаешь, я не понимаю, что это за учреждение? Ты в самом деле хочешь обратно в «Санникрик»?

Ригель сжал кулаки. Точильщик нещадно кусал и царапался, и он слышал его отчаянный беззвучный крик.

– Надо найти другое решение. В любом случае мы можем вместе найти выход из этой ситуации, мы можем…

– Я люблю ее.

Признание обожгло Ригелю губы. Он вытащил на свет то, что прятал даже от самого себя. Невыносимый момент…

В ледяной тишине эти слова прозвучали как приговор.

– До безумия, – процедил Ригель сквозь зубы.

Он чувствовал на себе недоверчивый взгляд Анны, и ему не надо было смотреть на нее, чтобы увидеть, как та застыла на месте, с трудом осознавая услышанное. Ригель впился ногтями в ладони и наконец поднял на нее пронзительные глаза.

– Теперь понимаешь? Я никогда не смогу смотреть на нее как на сестру.

Анна оторопело молчала и смотрела на него так, как будто его здесь не было, а перед ней стоял кто-то, кого она видела впервые. Ригель выдержал паузу, чтобы дать ей прийти в себя, потом добавил:

– Это не мое место. К тому же пока я здесь, она не будет по-настоящему счастлива.

Он вспомнил улыбающееся лицо Ники, когда она наклеивала пластырь ему на грудь. И в тот момент Ригель понял, что если у сказки, придуманной для таких, как он, и есть конец, то, кажется, он знал его с самого начала.

«Звезды одиноки, – однажды сказала ему Маргарет, – как и ты. Они светят откуда-то издалека, а некоторые уже погасли. Звезды одиноки, но они никогда не перестают сиять, даже если их не видно».

За прошедшую ночь Ригель все про себя понял. Когда Ника пальчиком нарисовала созвездие у него на груди, когда он наблюдал за тем, как она спит, сам не смыкая глаз ни на мгновение. Теперь он знал, что где-то глубоко в его сердце она всегда будет с ним.

«Ты не одинок. Ты всегда со мной».

Пусть звезды одиноки, но они никогда не перестают светить, даже когда ты их не видишь. И Ригель теперь знал, что он всегда будет сиять для Ники, даже если больше никогда не увидит ее. Ее, которая тоже стала его звездой, ее, самого удивительного человека, которого когда-либо видели его глаза.

Он смотрел бы на нее сквозь просвет в сердце и знал бы, что, где бы Ника ни была, она счастлива, живя в семье – в сказке, о которой она всегда мечтала.

– Ника заслуживает всего самого лучшего…

«Ригель! Не хочешь рассказать мне, что происходит?»

Он никогда не забудет ее глаза. Глаза Ники. Это в них он потерял себя, когда был еще ребенком.

Ригель посмотрел в глаза Творцу Слез и снова понял, что не может их обмануть. «Происходит то, что я тебя отпускаю. Теперь, когда ты целиком и полностью завладела мной, я отпускаю тебя», – ответил бы он ей, если б даже сейчас, в конце истории, не остался верен себе.

Однако он опять сделал то, чего раньше себе не позволял: убрал защиту. В это мгновение он посмотрел на нее глазами своего сердца, и из них, как бушующий речной поток, вырвалась пламенная любовь.

Ника затаила дыхание, а он все смотрел и смотрел ей в лицо, забирая себе на память ее образ, весь до последней черточки.

«Ригель…»

Он не мог предвидеть того, что произошло дальше. Не мог знать, что они никогда не вернутся домой, что эти невысказанные слова останутся в нем как последнее сожаление.

Но он навсегда запомнит крик, застывший в ее глазах. Так же, как не забудет ужас того мгновения или глухой стук сердца, отдающийся в горле.

Строительная сетка прогнулась, и Ника начала падать. Он кинулся к ней. Ее волосы на ветру распахнулись крыльями, и в закатном свете он увидел летящую бабочку, а может, ангела. Еще одна его галлюцинация. Последняя!

Ригель крепко схватил Нику и в стремлении защитить рывком оказался под ней. Сработал инстинкт. Он чувствовал, как в груди лихорадочно извивается точильщик и тянется к Нике, чтобы тоже помочь, смягчить удар о твердую поверхность воды.

И еще до того как все закончилось, Ригель услышал слова, которые вырвались из него, – оправдание всей его жизни: «Я тебя люблю».

Ника дрожала в его руках, как бабочка, слишком надолго зажатая в его пальцах. И когда шепот ее крыльев смолк для него навсегда, Ригель в первый и последний раз в жизни испытал… умиротворение. Невыразимо сладкое облегчение, абсолютное чувство покинутости, с которым он всегда боролся.

Он никогда не будет один. Нет, потому что Ника у него внутри. С ее по-детски лучистыми глазами и нежной улыбкой… Она, как звезда в небе, будет вечно светить в его сердце.

И пока мир вырывал последнюю страницу этой истории без финала, Ригель уткнулся лицом ей в шею и крепко прижался к ней.

Волей и мыслью…

Несказанным словом и вздохом сожаления.

Душой и плотью.

Всем, что готов был отдать ради этой несбывшейся любви.

* * *

Какую половинку сердца выберешь?

Тебе придется жить только с одной половинкой, потому что вторая должна умереть.

Так какую выберешь?

«Тебя», – ответил бы Ригель, закрыв глаза.

Всегда и в любом случае: «Я выбрал бы тебя».

Глава 33. Творец Слез

Так родилась Любовь. Начала она ходить-бродить по миру и однажды встретила Море, которое было так очаровано Любовью, что подарило ей свою силу.

Любовь встретила Вселенную, и та поделилась с ней своими тайнами.

Потом она встретила Время и получила в дар вечность.

Наконец Любовь встретила страшную Смерть, она была больше, чем Море, Вселенная и Время. Любовь приготовилась к битве, но та подарила ей свет.

«Что это такое?» – спросила Любовь.

«Это надежда, – ответила Смерть. – Завидев тебя еще издалека, я буду знать, что ты идешь».

В детстве я слышала, что правда добавляет миру красок. Наверное, так и есть, ведь если правда от вас скрыта, вы не сможете увидеть реальность во всех ее оттенках.

Теперь, когда я узнала то, что знать мне не полагалось, по идее, я должна увидеть вокруг себя более красочный мир. И все же мир и я казались как никогда серыми.

В детстве я также слышала, что нельзя лгать Творцу Слез, потому что он видит тебя насквозь. Нет такой эмоции, которую можно от него скрыть. А самые печальные, мучительные, искренние чувства, которые трогают человеческое сердце, – это его рук дело, это он их в тебя влил.

Девочкой я страшно боялась его, как какого-нибудь злодея. Мне он представлялся черным человеком, который, если солжешь, придет и уволочет тебя с собой. Они хотели, чтобы мы именно таким его себе и представляли. Как же я ошибалась на его счет… Я поняла это только сейчас.

Лежа на койке с заплаканными глазами, полными новой правды, я наконец поняла смысл легенды, сопровождавшей меня всю жизнь.

Аделина мне все рассказала.

Слушая ее, я выстроила линию жизни, параллельную моей и прожитую в одиночестве. Каждый эпизод, каждая деталь встали на свои места, наполнив страницы истории, которую я наконец смогла прочитать.

С этого момента единственное, что меня интересовало, – это финал истории, которого я не могла знать.

На следующий день ко мне пришел полицейский, чтобы задать несколько вопросов. Он спросил меня о том, что произошло на мосту, и монотонным голосом я правдиво рассказала ему про встречу с Лайонелом, про драку и падение.

Под конец, записав что-то в блокнот, мужчина посмотрел мне в глаза и спросил, намеренно ли Лайонел толкнул нас вниз. Я помолчала, вспоминая ту сцену по секундам: ярость, обида, его лицо, искаженное отвращением… Потом сказала полицейскому правду: это был несчастный случай. Он кивнул и быстро ушел.

Услышав о том, что произошло, ко мне в больницу прибежали Билли с Мики. Мики приехала раньше и села на стул у двери моей палаты. А встала с него только тогда, когда увидела бегущую по коридору запыхавшуюся и плачущую Билли. Они посмотрели друг на друга: одна с поджатыми от беспокойства губами, другая с покрасневшим от слез лицом. В следующее мгновение Билли обняла Мики и разрыдалась. Они обнялись так крепко, как никогда не делали раньше, этим теплым объятием знаменуя долгожданное примирение. Они стояли так бесконечно долго, а затем медленно отпустили друг друга и обменялись взглядами, которые обещали ясное небо и солнечный свет после страшной бури.

Теперь они наконец-то будут разговаривать друг с другом. Помногу и подолгу. Времени для этого у них предостаточно.

– Ника!

Билли подбежала к кровати и бросилась меня обнимать. Сломанные ребра заболели, но я только зажмурилась, не издав ни звука.

– Не могу поверить, – всхлипнула она, – когда я услышала эту новость, я… Клянусь, я не могла дышать… Боже, какой ужас!

Мики сжала мою руку. Я заметила, что у нее чуть потекла тушь.

Я не осмелилась сказать Билли, что мне больно.

– Если мы можем чем-то помочь, – услышала я ее бормотание, но эти слова провалились в глубокую дыру, зияющую в моем сердце.

В этот момент Мики повернулась к Ригелю. Я вспомнила, как она сказала, что он кажется ей мутным парнем. Как и все, она видела в нем волка и не чувствовала душу, пульсирующую под его шкурой.

– О, моя фотография! – Билли улыбнулась, вытирая ладонью слезы. – Ты ее все еще хранишь…

Помятый снимок лежал на тумбочке, странным образом привязывая меня к невыносимой реальности. Сердце, или то, что от него осталось, заныло между ребрами, когда растроганная Билли прошептала:

– Не думала, что ты держишь ее здесь…

Я хотела бы рассказать ей, какая история скрывается за этой фотографией. Я хотела бы, чтобы она почувствовала жгучую боль, пожирающую меня изнутри. Быть может, однажды я все-таки на это решусь.

Однажды я скажу ей, что не все истории воплощаются на страницах книг. Что есть невидимые, безмолвные и сокрытые, которые живут тайно и умирают неуслышанными. Сказки без концовки, которым суждено навсегда остаться незавершенными. Возможно, однажды я расскажу ей нашу.

Они смотрели на меня выжидательно, стараясь сквозь мою апатию разглядеть знакомую им Нику, увидеть на моем лице хотя бы намек на прежнюю веселость. Я была не в себе, подумали они и решили пока оставить меня в покое.

Только когда подруги были уже у двери, я услышал свой тихий шепот:

– Он защитил меня.

Мики, которая шла последней, остановилась и оглянулась на меня, а потом, прежде чем уйти, взглянула на Ригеля.

Оставшись одна, я обвела глазами палату и наконец посмотрела на свои руки. Они были совершенно белые, как будто обескровленные, и голые от запястий до кончиков ногтей. Пальцы тут и там были усыпаны розоватыми отметинами, небольшими порезами и шрамами. Я медленно посмотрела вверх. Медсестра устанавливала капельницы у кровати Ригеля.

– Мои пластыри, – пробормотал я, – где они?

Медсестра поняла, что я за ней наблюдаю. В моих потухших глазах, наверное, загорелся слабый огонек, на который она не могла не отреагировать.

– Они тебе больше не нужны, не волнуйся, – любезно ответила она.

Ответ не показался мне убедительным. Медсестра подошла, указывая на мои пальцы.

– Мы продезинфицировали все твои порезы. С ними все в порядке.

Она наклонила голову и улыбнулась, но мне не хотелось улыбаться в ответ.

– Ты занимаешься садоводством? У тебя столько шрамиков на пальцах!

Я молчала, как будто не слышала вопроса, и смотрела на нее.

– Я хочу… свои пластыри.

Медсестра часто заморгала, силясь меня понять, и сказала:

– Но ведь они тебе больше не нужны.

Возможно, она подумала, что моя бессмысленная просьба была следствием пережитого шока. После моего приступа безумия, когда я кричала, царапалась, вырывалась и выдернула иглу из вены, медсестры в отделении посматривали на меня с опаской.

В любом случае медсестра почувствовала облегчение, заметив кого-то на пороге палаты. Она быстро повернулась и исчезла, вынудив меня поднять глаза на незваного посетителя.

Лучше бы я этого не делала. Воздух вокруг меня сгустился, стало трудно дышать, в горле застрял комок. В пространство палаты вторглось чужеродное тело – Лайонел.

Морщинки вокруг глаз, искусанные губы – это все что я успела заметить, потому что почти сразу же перевела взгляд на стену.

Я хотела остановить его, сказать, чтобы он не подходил близко, но не смогла издать ни звука из-за спазма в горле. Он встал возле моей кровати, и впервые за все время я хоть что-то почувствовала: сильно пожалела, что не могу бегать, а то меня здесь уже не было.

Минута, пока он, подыскивая слова, стоял рядом, тянулась вечно.

– Наверное, я последний человек, которого ты хотела бы видеть.

Он не смел взглянуть на Ригеля. У меня скрутило живот при мысли, что Ригель сейчас лежит рядом, находясь на грани между жизнью и смертью.

– Я… слышал, что ты разговаривала с полицейским и сказала ему, что это был несчастный случай. Спасибо тебе за то, что сказала правду.

Мой взгляд застыл на стене. Лайонел жадно искал его как человек, который не знает, как искупить свои грехи.

– Ника, – умоляюще прошептал он, потянувшись к моей руке, – я не хотел…

Он вздрогнул оттого, как резко я отдернула руку, рискуя вырвать трубочку капельницы. А потом я посмотрела на него, горя от гнева. Моя рука подрагивала, когда я медленно произнесла ледяным тоном:

– Никогда больше не прикасайся ко мне.

Лайонела задела моя реакция, такого он от меня не ожидал.

– Ника, я этого не хотел, – в его голосе слышалось раскаяние, – поверь, мне очень жаль! Я не должен был говорить тебе такие вещи, но потерял над собой контроль… Ника, клянусь, я случайно тебя ударил!

Он посмотрел на лопнувший капилляр в моем глазу и прикусил губу, опустив лицо. Он по-прежнему не смотрел на Ригеля.

– Я никому не скажу о вас двоих.

– Это уже не имеет значения, – прошипела я.

– Ника!

– Нет, – прошептала я. – Это уже не имеет значения. Я считала тебя своим другом. Другом, Лайонел… Ты вообще знаешь, что означает слово «дружба»?

Мой голос превратился в злое шипение. Это была не я, всегда милая и вежливая, улыбающаяся при любых обстоятельствах, с кристалликами удивления в глазах, с цветными пластырями на пальцах.

Сейчас во мне говорила та девушка, чьи рассказы он прерывал на полуслове. Чей подарок он разбил возле киоска с мороженым. Чей приход на вечеринку закончился бегством и страхом, когда ее схватили его руки. Чье сердце разрывалось от разочарования, когда он с гневным отвращением накинулся на них с Ригелем, поклявшись выдать их тайну.

– Я все тебе простила бы. Все, но не это.

Я знала, что он не виноват в случившемся. Тем не менее, подводя черту под нашей «дружбой», которая началась с маленькой улитки, я попыталась вспомнить, проявлял ли Лайонел хоть когда-нибудь бескорыстный интерес ко мне? На память ничего не пришло.

– Уходи!

Лайонел опустил глаза в пол.

Это правда, что у меня сердце бабочки. Я летела на свет до тех пор, пока не сгорала. Психолог сказал бы, что такое поведение – результат внутренней деформации, произошедшей в детстве. Но сейчас, как я ни пыталась заставить себя взглянуть Лайонелу в глаза, ничто не могло убедить меня простить его. Он вырвал часть моей души.

Лайонел сжал губы, подыскивая ответ, но никакие слова не могли вернуть мне то, что у меня отняли. Наконец, побежденный, он покачал головой, повернулся и медленно пошел к двери.

– Лайонел! – Я посмотрела на него. – Больше сюда не приходи.

Он нервно сглотнул и, бросив на меня прощальный взгляд, ушел. Он так и не обернулся к Ригелю. Может, потому, что такие люди, как Лайонел, не способны видеть реальность во всех красках. Им не хватает мужества, чтобы посмотреть ей в лицо и заглянуть внутрь себя. Даже если в результате их же поступков в ней появились темные оттенки; даже если они прорвали ткань реальности, и из нее вытекли чернила. В конце концов они просто уходят, не осмеливаясь посмотреть правде в глаза.

У меня не было аппетита, поэтому подносы с едой, которые мне приносили, часто оставались нетронутыми. Анна пыталась убедить меня есть через силу, но тщетно.

В ее взгляде прочно поселилось уныние, которое я чувствовала и в тот вечер, когда она помогала мне поудобнее устроиться в кровати, чтобы сломанные ребра не болели.

– Ну как, так лучше? – спросила она меня.

Я едва заметно покачала головой. Через мгновение рука Анны коснулась моей щеки, и я посмотрела в ее глаза, в которых увидела дрожащую, измученную нежность.

Анна долго гладила меня по щеке, вглядывалась в меня, и я поняла, что она собирается что-то сказать.

– Я боялась, что потеряю и тебя. – Горестные складки на лбу у Анны стали глубже. Она опустила голову и беззвучно заплакала, обхватив руками колени. – Не знаю, что бы я делала без твоей милой улыбки. Не знаю, что бы со мной было, если бы я больше никогда не застала тебя утром на кухне и не услышала от тебя «Доброе утро», и не посмотрела бы в твои ласковые глазки. Не знаю, как бы я обходилась без твоего счастливого личика, которое напоминает мне о том, что день прекрасен, даже когда идет дождь, или о том, что по большому счету у меня нет никакого повода для грусти. Не знаю, что бы я делала без тебя, без моей Ники…

Я почувствовала, как ее срывающийся голос прорывается ко мне сквозь туман апатии и оцепенения. Свободной от капельницы рукой я накрыла ее теплую ладонь. Анна подняла голову, и в ее небесных глазах, которые я так любила, я словно увидела отражение своих радужек, дрожащих от слез.

– Ты мое солнышко, – прошептала она, глядя на меня глазами матери.

Я потянулась к ней, и Анна прижала меня к себе, баюкая, как ребенка. Наши сердца соприкоснулись и плакали вместе. Я выплакивала ее горе, она – мое. Как мать и дочь – родные и неразлучные.

Анна наклонила голову, и ее глаза скользнули в сторону. Она посмотрела на Ригеля с той же отчаянной любовью, с какой смотрела на меня: сосредоточенно и проникновенно, как умеют смотреть только взрослые, хотя нет – только матери.

И я вдруг поняла. В тишине палаты я поняла, что Анна все о нас знала. И в ту же секунду мое сердце рассыпалось, как карточный домик.

– Я не знала, как тебе сказать, – прошептала я сдавленно, – просто не могла этого сделать и страшно мучилась, оттого что обманывала тебя. Ведь ты – самое прекрасное, что со мной когда-либо случалось… Я боялась тебя потерять. – Теплые ручейки потекли по моим щекам, и я почувствовала, что разваливаюсь на части. – Я раскололась напополам. Анна, я всю жизнь тебя ждала, ты даже не можешь себе представить, как я тебя ждала, но Ригель… Ригель – это все, что у меня есть… все. А теперь он… – Я прижала запястье к глазам, чтобы остановить слезы.

Анна снова обняла меня и ничего не сказала. Она наверняка догадывалась, что наша семья столкнулась с каким-то непреодолимым препятствием. Может, поэтому она ни в чем меня не винила.

– Ригель рассказал мне о вас, – прошептала она, и мое сердце остановилось, словно в нем заклинило ржавую шестеренку.

Я задрожала в смятении и прижалась к ней сильнее, ожидая, что она продолжит.

– Ему пришлось это сделать, потому что иначе я бы не согласилась выполнить его странную просьбу о прекращении процедуры усыновления. Он хотел, чтобы у тебя была полноценная семья. – Анна взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза, потом прислонилась своим лбом к моему и застыла так, пока слезы не утихли.

– Доктор Робертсон не сказал тебе кое-что, чтобы особо не обнадеживать, – прошептала она через некоторое время. – Но… мне он сказал, что голоса любимых могут помочь тем, кто лежит в коме. Это не доказано, но такая вероятность есть.

Я молчала, и Анна продолжила:

– Якобы голос любимого человека стимулирует сознание и долговременную память. Мы с Норманом, конечно, дороги Ригелю, но ты… – Анна опустила голову. – Ника, в тебе есть какая-то особая сила. Мне кажется, он тебя услышит.

В ту ночь, когда в больнице стало тихо, как в храме, тишину нарушал только стук моего растревоженного сердца. Анна давно ушла домой, а ее слова прокладывали извилистые пути в моем отчаянии.

Я смотрела в темное пространство перед собой, и единственное, что ощущала во мраке ночи, – непреодолимое ничто, пустоту, обессмысливающую каждый вздох.

Ригель лежал в нескольких шагах от меня, и все же он никогда не был так далеко.

– Ты хотел уйти, – прошептала я в темноту.

Я лежала неподвижно и, конечно, не видела его. А мне и не надо было: я могла до мельчайшей черточки представить его лицо.

– Ты хотел уйти, ничего мне не сказав, потому что знал, что я попытаюсь тебя остановить. Знал, что я тебя ни за что не отпущу.

Повернув голову на подушке, я посмотрела в темноту, где был Ригель, и увидела его ясно, как днем.

– Мы с тобой должны быть вместе, хотя, возможно, ты так не думал. В этом-то и разница между нами: я всегда любила помечтать и слишком часто себя обманывала. А ты… никогда.

К горлу подкатил комок, но я не сводила с Ригеля глаз. Я чувствовала, как теснятся во мне и просятся наружу слова, движимые неведомой силой.

– Помнишь свою розу? Ты растерзал ее на части, чтобы я не поняла, что она от тебя. Ты всегда боялся, что я увижу тебя таким, какой ты есть, и зря, – прошептала я срывающимся голосом, – потому что я вижу тебя, Ригель. И единственное, о чем я жалею, что не разглядела тебя раньше.

Как я ни сдерживала слезы, они снова обожгли глаза.

– Я хотела, чтобы ты позволил мне тебя понять, но ты всегда меня отталкивал. Я думала, ты боишься довериться мне, поэтому не подпускаешь к себе, не даешь мне ни единого шанса… Но, Ригель, ты лишал этого шанса себя, а не меня.

Я сморгнула слезу.

– Ты ко мне несправедлив, Ригель.

Я задрожала, как будто внутри меня случилось землетрясение и воздух в палате вдруг стал едким и горячим.

– Ты ко мне несправедлив, – опять упрекнула я сквозь слезы. – У тебя никогда не было права решать за меня… и держать меня на расстоянии вытянутой руки. А теперь ты снова собираешься меня бросить… Но я тебе этого не позволю, – настаивала я. – Слышишь? Не позволю!

Я сдернула одеяло и в отчаянии потянулась к его неподвижному телу, которое было где-то рядом и одновременно слишком далеко от меня. Я села на кровати, свесила ноги, ступни коснулись прохладного пола. Затекшая лодыжка заныла, и пришлось опереться на матрас, чтобы встать, но ноги подкосились, и я рухнула на пол. Предплечье пронзила резкая боль, ребра, казалось, вонзились в плоть. Я закусила губу и тихо заныла. Что бы подумала медсестра, если бы сейчас меня увидела?.. Жалкое зрелище.

Еще какое-то время полежав на полу, я все-таки нашла в себе силы доползти до его кровати. Я нащупала руку Ригеля и потянула ее к себе. Сжала его ладонь и вспомнила, как много раз он сжимал мою, в темноте подвала, когда мы были детьми.

– Не оставляй меня, – умоляла я, стоя на коленях и плача, – только не сейчас, пожалуйста. Не уходи туда, куда я не смогу добраться. Позволь мне быть рядом с тобой. Давай останемся вместе, потому что мир, в котором нет тебя, для меня невыносим. Я верю, Ригель… я хочу верить, что все-таки существует такая сказка, где волк берет девочку за руку. Останься со мной, и давай напишем нашу сказку вместе! Пожалуйста!

Я прижалась лбом к его руке.

– Прошу тебя, прошу, прошу… – повторяла я, всхлипывая.

Не знаю, сколько я просидела у его кровати, желая слиться с его душой. Но в ту ночь что-то изменилось. Если он и правда меня слышал, тогда я отдам ему все, что у меня есть.

На следующий день я попросила медсестру больше не задергивать занавеску, отделяющую меня от Ригеля, ни утром, ни вечером, чтобы мне было не так тоскливо лежать в этой палате. Мол, посмотрю на парня на соседней койке, и сразу становится как-то веселее.

Приехала Анна и, казалось, меня не узнала. Я сама не знала, куда девались потухший взгляд и равнодушное выражение лица? Она вошла в палату, когда я уже проснулась и полусидела с сосредоточенным видом.

– Доброе утро! – первая бодро поздоровалась я.

От удивления Анна часто заморгала. За ее спиной появилась Аделина.

– Привет, – мягко поприветствовала я подругу.

Аделина недоуменно переглянулась с Анной, а потом снова посмотрела на меня, уже не таким тревожным взглядом, как минуту назад.

– Привет, дорогая!

Вскоре она уже заплетала мне волосы, пока я ела яблочное пюре из баночки.

Друг за другом тянулись монотонные дни.

Мое состояние постепенно улучшалось. Каждую свободную минуту я разговаривала с Ригелем, чтобы он слышал мой голос. Читала ему рассказы о море, рассказывала новости, которые узнавала от Анны.

В палату регулярно заглядывал доктор Робертсон и проводил осмотр. Поговорив со мной, он всегда подходил к Ригелю, и в этот момент время как будто останавливалось, я чувствовала, как от удушающей надежды у меня перехватывает дыхание. Я следила за выражением лица доктора, ожидая, что он, например, вскинет бровь или слабо улыбнется, углядев в неподвижном теле Ригеля какие-то изменения, которые другим врачам были не видны: едва заметное движение, реакцию – все, что не могло ускользнуть от его профессионального взгляда.

Каждый раз, когда доктор Робертсон уходил, мое сердце сжималось так сильно, что мне приходилось закусывать губу, чтобы громко не застонать.

В нашей палате стало чуть-чуть повеселее. Я попросила не опускать жалюзи на окнах, чтобы Ригель мог видеть небо. Или, точнее, чтобы мог его видеть моими глазами.

– Сегодня идет дождь, – сказала я ему однажды утром, выглянув наружу. – Небо переливчатое… Похоже на металлическую пластину. – Потом я кое-что вспомнила и тихо добавила: – Похожее небо мы часто видели, когда жили в Склепе, помнишь? Дети говорили, что мои глаза такого же цвета…

Мои слова, как всегда, остались без ответа. Порой мне так хотелось услышать его голос, что я воображала, будто слышу, как Ригель мне отвечает. А бывало, на меня наваливалась такая безысходность, что, казалось, я не смогу выиграть эту битву за жизнь Ригеля. Чем больше проходило времени, тем слабее становилась надежда на то, что он очнется, тем сильнее было разочарование, которое лишало меня аппетита и истончало мои запястья.

Билли с Мики всячески старались меня подбодрить, а Анна всегда находила слова, чтобы вселить в меня уверенность и спокойствие хотя бы на тот час, пока она была со мной. Она приносила ежевичное варенье, возила меня по больнице в кресле-каталке.

Однажды Анну позвала медсестра, и она ненадолго оставила меня у кофейного автомата в коридоре, заверив, что скоро вернется. Наверное, она испугалась, когда, вернувшись, не нашла меня там, где оставила. Встревоженная, она искала меня по всему этажу, а обнаружила в нашей палате, рядом с кроватью Ригеля: моя рука лежала на его руке.

– Ника, ты сильно похудела. Тебе надо больше есть, – прошептала Анна позже, выбрасывая тосты с вареньем, к которым я так и не притронулась.

Заложница непроницаемого мира, я не ответила, и Анна смиренно опустила голову, подавленная этим молчанием.

Потом она помогла мне принять душ, и, увидев себя без одежды в зеркале ванной, я как будто увидела саму жизнь, которую отдавала Ригелю всю без остатка. Если помимо души у меня и было что отдать Ригелю, то это кожа да кости, да еще темные круги под глазами и выпирающие скулы на худом лице.

По ночам я почти не спала. Замерев под одеялом, я слушала тихое пиканье аппарата, фиксирующего работу сердца Ригеля, и считала удары, молясь, чтобы они не прекратились. Ужас от того, что я усну, а проснувшись, не услышу этот звук, был таким безысходным, что я задыхалась.

Заметив во мне признаки крайнего нервного напряжения, медсестры давали мне снотворное, но я сопротивлялась успокоительным с таким неистовством, что довела свой организм до истощения.

– Так больше не может продолжаться, – сказал доктор Робертсон однажды вечером.

Похоже, я и правда довела себя до полного изнеможения, поэтому и процесс выздоровления замедлился. Из-за слабости я едва могла пошевелиться.

– Ника, ты должна больше есть и отдыхать. Если не будешь хорошо спать по ночам, то пролежишь здесь еще очень долго. Ты этого хочешь?

Он посмотрел на меня, малюсенькую куколку бабочки, накрытую большим одеялом, и сокрушенно покачал головой.

– Скажи, в чем дело? Почему ты сопротивляешься действию снотворного? С чем ты борешься?

Я медленно повернула голову и увидела в его глазах свое отражение: серые глаза в пол-лица, на котором застыло то ли безумное, то ли флегматичное выражение, а еще упрямство. В общем, я была похожа на вредное привидение.

– Со временем, – честно призналась я, удивившись своему скрипучему голоску.

И доктор Робертсон посмотрел на меня с понимающим сочувствием.

– Каждый день уносит его от меня все дальше.

Билли с Мики часто забегали узнать, как у меня дела, и Аделина приходила каждый день, развлекала меня разговорами, заплетала косы, словно маленькой девочке.

Я привыкла к частым посетителям. Однако могла ли я представить, что однажды днем в палату войдет Асия?

Сначала я подумала, что обозналась, но когда Аделина встала со стула, тоже удивленная ее появлению, я поняла, что глаза меня не обманули. Асия была без макияжа, что не умаляло ее красоты, и выглядела она, как всегда, очень элегантно – волосы завязаны в хвост, серая облегающая толстовка подчеркивала стройную фигуру.

Она настороженно огляделась, как делают дети, оказавшись в незнакомой обстановке, и на мгновение я подумала, не пришла ли она просто потому, что искала Анну. Затем наши взгляды встретились. Прошло мгновение, прежде чем она осмотрела меня с ног до головы, скользнув глазами по моему изможденному лицу и худому телу, на котором, как на вешалке, висело свободное домашнее платье.

Я услышала, как Аделина тихо сказала:

– Ну что ж, оставлю вас ненадолго.

– Нет, – возразила Асия, останавливая ее, затем более мягким тоном добавила: – Пожалуйста, останься.

Асия подошла к моей кровати и остановилась в нерешительности, наверное, подумав, что и так зашла слишком далеко. Она с тревогой посмотрела на стойку капельницы, проследила глазами за трубкой, тянувшейся к моему локтевому сгибу. Затем медленно повернулась к Ригелю и долго смотрела на него, также не говоря ни слова.

– Я завидовала твоему характеру, – пробормотала она вдруг, по-прежнему не сводя с Ригеля глаз. – Мы редко встречались, но мне сразу стало ясно, что ты не девушка, а кремень. Ты никогда не прекращала попыток наладить со мной дружеские отношения… хотя я вела себя не лучшим образом и воспринимала тебя как помеху между мной и Анной. Даже не зная тебя хорошо, я быстро поняла, что ты не умеешь сдаваться. – Асия медленно повернулась, чтобы встретиться со мной взглядом, и в ее глазах читался упрек. – И посмотри на себя сейчас. Ты сдалась.

Нет, как раз наоборот, хотела сказать я ей. Я боролась за Ригеля с таким упорством, что в моей крови почти не осталось кислорода. Я дошла до полного истощения именно потому, что не могла смириться с его комой.

Однако… я промолчала. Отсутствие реакции с моей стороны подействовало на нее странным образом: она стала очень грустной. Впервые с тех пор как мы познакомились с Асией, она, казалось, меня поняла. Больше, чем кто-либо другой.

– Ты не сможешь помочь ему, если сначала не поможешь себе, – прошептала Асия совершенно другим голосом, который, казалось, исходил из ее сердца. – Не будь такой, как я… Не позволяй боли сломить тебя, утопить в сожалениях. У меня надежды не было, а тебе жизнь дала шанс. И если ты его упустишь, я тебя не прощу.

Асия смотрела на меня горящими глазами и дрожала, но в ее дрожи я видела лишь желание разрушить клетку, в которую я сама себя посадила.

– Самопожертвованием ты смерть не победишь. Только жизнью. Кстати, именно ты помогла мне это понять. И я удивляюсь, почему девушка, прошедшая через адские муки сиротского приюта и сказавшая мне в глаза, что не отступит в сторону, что не откажется от Анны, почему эта девушка до сих пор сидит в этой больничной палате?! Давай, – прорычала Асия, – вытащи ее отсюда! Ты спасешь его, дав ему повод очнуться. Пусть он увидит, что ты здесь и в порядке, изо всех сил борешься за жизнь, даже если жизнь сейчас тебе не в радость. Не позволяй страданию сделать из тебя ту, кем ты не являешься, не повторяй мою ошибку… Мы не выбираем боль, но мы можем выбрать способ, как ее перетерпеть. И если жить значит терпеть, то сделай это и для него, поделись с ним силой и смелостью. Жизнь еще бьется в его груди, именно за нее ты и должна цепляться.

Проговорив все это на одном дыхании, Асия несколько раз глубоко вздохнула, чтобы отдышаться, и я заметала слезы на ее ресницах. Ее жесткий взгляд потеплел. Она никогда не смотрела на меня так. Никогда, ни разу. Я была потрясена. Аделина тоже смотрела на нее, чуть ли не открыв рот от удивления.

Асия отвернулась, словно пряча от меня лицо, возможно, обожженная этим неожиданным эмоциональным взрывом. Ее блестящие глаза снова остановились на Ригеле.

– У тебя по-прежнему есть выбор, – мягко сказала она, – не отказывайся от него.

Она резко повернулась, чтобы уйти, ее пальцы нервно теребили сумочку, плечи напряглись.

– Асия!

Она остановилась, затем обернулась и уже более спокойно посмотрела на меня – маленькое существо под больничным одеялом с изможденным личиком и огромными глазами, полными хрупкого света.

– Приходи еще.

Что-то сверкнуло в ее глазах, и в следующее мгновение она скрылась за дверью, на прощание кивнув Аделине.

Вроде бы ничего не изменилось, но все же в тот момент мне показалось, что теперь я видела мир яснее.

– Аделина, у меня есть просьба.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Мои пластыри, ты не могла бы их мне принести?

Аделина долго смотрела на меня, прищурившись, будто расшифровывала про себя тайный смысл моих слов. Затем улыбнулась.

– Конечно.

Когда цветные пластыри снова оказались в моих руках, я почувствовала, как будто внутри меня расправилась сжатая пружина. Я долго их перебирала и из всех цветов выбрала те, которые считала своими, а значит, вновь обрела потерянную часть себя.

Желтый – глаза Клауса. Светло-голубой – такого цвета глаза у Анны и Аделины. Зеленый – спокойный, как Норман с его робкой улыбкой. Оранжевый символизирует живость Билли, а цвет морской волны – загадочность Мики. Красный – это Асия с ее своенравным, как огонь, характером.

И, наконец… наконец, фиолетовый – такой же, как тот, что я приклеила к груди Ригеля той ночью в его комнате.

Глядя на свои теперь разноцветные пальцы, я поняла, что, даже если у любви разные оттенки, то каждый из них затрагивает одни и те же струны – струны сердца. И все вместе они управляют уникальной невидимой силой, почувствовать которую способна лишь душа.

Последующие дни были не менее трудными.

Мой желудок превратился в тугой узел, который, казалось, отказывался принимать еду. Как только начинались рвотные позывы, Анна бросалась ко мне, стягивала с меня одеяло и помогала повернуться на бок, прежде чем я возвращала съеденное на пол.

Тем не менее постепенно я смогла приучить желудок к пище, и через короткое время снова смогла ходить. Лодыжка зажила, ребра больше не кололи грудь, как осколки стекла, когда я приподнималась, чтобы встать с кровати. В общем и целом процесс выздоровления пошел в правильном направлении.

Меня снова проведала Асия, как я ее и просила. Она недоверчиво и строго опять осмотрела меня с ног до головы: порозовевшее лицо, повеселевшие глаза, пополневшие руки и ноги. Увидев такую Нику, она сразу смягчилась.

День за днем мое тело становилось крепче и полнокровнее, кости на плечах больше не выпирали из-под кожи. С руки сняли повязку, и я начала потихоньку ее разрабатывать.

Я быстро восстанавливалась, а Ригель неподвижно лежал под аппаратом, привязанный к жизни хрупким сердцебиением.

«Очнись!» – пульсировало в моей груди, когда я вернулась к жизни.

Ригель по-прежнему тяжело дышал, и, казалось, ничто не может стабилизировать его шаткое состояние.

– Очнись, – бормотала я себе под нос, пока медсестры меняли ему повязки.

Лицо у Ригеля похудело и осунулось, вены на запястьях стали заметнее, тени под глазами – больше. Я держала его руку в своей и чувствовала, как истончилась его нежная кожа. Я смотрела на него, а он увядал у меня на глазах.

Я рассказывала Ригелю старые легенды, сказочные истории о волках, возвращающихся домой. И если днем в борьбе за него меня поддерживали солнечный свет и надежда, то по ночам желание увидеть, как он открывает глаза, становилось мучительным и истощало мою душу.

«Очнись! – молила я его в темноте ночи. – Очнись, Ригель, пожалуйста, не оставляй меня, ведь я не смогу жить без твоих глаз. Мое сердце бабочки меня не согреет, оно умеет только обижаться и трепетать. Очнись и возьми меня за руку, пожалуйста, посмотри на меня и скажи, что мы всегда будем вместе. Посмотри на меня и скажи, что ты всегда будешь со мной, потому что волк умирает в других сказках, но не в этой. В этой он живет себе припеваючи и ходит рука об руку с девочкой. Пожалуйста, очнись!»

Ригель оставался неподвижен, а я тихо плакала в подушку, чтобы он меня не услышал.

– Очнись, – шептала я ему.

Но Ригель… не слушался.

Через несколько дней меня выписали. В довольных глазах доктора Робертсона читались облегчение и профессиональная гордость, оттого что его некогда тяжелая пациентка в добром здравии уходила из больницы на своих двоих. Он не мог знать, что мое сердце истекало кровью точно так же, как в первый день, он не подозревал, что в этой палате я оставляла часть себя.

Я снова ходила в школу. В первый день, как и в последующие, я чувствовала на себе любопытные взгляды девчонок и ребят, они шептались о нас с Ригелем, обсуждая несчастный случай. Лайонел, как мне сказали, переехал в другой город.

Жизнь потекла флегматично и буднично, но не проходило дня, чтобы я не зашла к Ригелю с букетиком цветов.

Под пиканье аппарата я рассказывала ему всякие истории; делала уроки в кресле у стены; читала вслух учебники по географии и биологии; рассуждала о прочитанных книгах.

– Сегодня учитель задал нам написать эссе о каком-нибудь античном произведении, – объявила я однажды вечером. – Я выбрала «Одиссею». Мне нравится эта история. Она про Улисса, который после долгих странствий возвращается домой, – мягко сказала я, – преодолев массу трудностей и пройдя через невероятные испытания… В конце концов он все-таки возвращается к Пенелопе. И обнаруживает, что она его ждала. Все это время она его ждала…

Ригель лежал неподвижно – отстраненный, бледный, беззащитный. Ну чего ему стоило, думала я, поднять свои тонкие веки, закрывающие глаза? Я оставалась с ним столько, сколько позволяли правила больницы. Медсестры пытались отправить меня домой, выпихнуть из четырех белых стен – возможно, ради меня самой, нежели из уважения к больничной дисциплине. Они перестали меня выгонять, когда однажды вечером обнаружили меня на металлических стульях в коридоре, на которых я устроилась, свернувшись калачиком и пытаясь уснуть. Меня тогда не ругали. Однако старшая медсестра сказала, что вечером я должна уходить домой. А я упиралась, хотела остаться с ним, потому что после каждой ночи Ригель бледнел и отдалялся все больше, и моя душа не находила покоя до тех пор, пока я не брала его за руку, пытаясь вытащить из бездны.

Я постоянно приходила после школы и разговаривала с ним, а в выходные именно я поднимала жалюзи, впуская в палату утренний свет, желала ему доброго утра и неизменно заменяла старый букетик цветов новым.

Но по ночам… по ночам мне снились его руки и глаза, устремленные к звездным галактикам. Мне снилось, как Ригель смотрел на меня и каждый раз… улыбался. Такой милой и искренней улыбки я никогда раньше у него не видела. И когда утром я понимала, что это сон и на самом деле Ригеля нет рядом, моя грудь разрывалась от тоски, и я кусала подушку, ощущая во рту соленый вкус слез.

А днем я опять сидела в белой палате с букетиком цветов и измученной душой.

– Ох… – выдохнула я однажды утром, увидев, что после грозы солнце наконец-то пробилось сквозь серую ткань неба: свет рассыпался на миллион частичек, и всеми своими оттенками ярко засверкала радуга.

– Ты только посмотри, Ригель, – тихо прошептала я с печальной улыбкой, – посмотри, какие красивые цвета…

Моя рука задрожала. Через несколько мгновений я вышла из палаты, закрыв ладонями лицо.

И все-таки было что-то издевательское в жизни, которая продолжалась как ни в чем не бывало. Хотя понятно, что ни людская печаль, ни радость не могут повлиять на течение этой неумолимой реки. Как бы я ни хотела, чтобы она замедлилась, сколько бы ни умоляла ее остановиться и посмотреть на то, что она оставляет позади, к моим мольбам река жизни оставалась глуха. Мир никого не ждал.

Зажав в пальцах одной руки нитку воздушного шарика, а другой нервно теребя плиссированную юбку, в тот весенний день я стояла на пороге палаты, смотрела на Ригеля и слушала слабый, мерно повторяющийся писк аппарата.

Затем медленно подошла к его кровати и в тишине, которая слишком долго держала все в подвешенном состоянии, нашла в себе смелость еще раз взглянуть ему в лицо.

Почти месяц. С момента злосчастного падения прошел почти месяц.

– Мне его дала Билли, – тихо прошептала я. – Вообще-то, она принесла несколько. Говорит, что день рождения без воздушных шаров – это не настоящий день рождения.

Обвязав ниточку вокруг металлического поручня в изголовье кровати, я отошла назад и, увидев со стороны этот воздушный шарик рядом с неподвижным Ригелем, чуть не заплакала.

Я села к нему на кровать.

– Анна испекла клубничный торт. Очень вкусный, крем таял во рту. У меня еще никогда не было торта на день рождения. Но, может, тебе он и не понравился бы, ведь ты не сладкоежка.

Я посмотрела на свои руки, сложенные на коленях.

– Знаешь, Клаус всегда спит под твоей кроватью. Вы с ним не очень ладили, но мне кажется, он по тебе скучает. И Аделина тоже скучает. Она этого не говорит, потому что изо всех сил бодрится и поддерживает меня, но… глаза ее выдают. Она сильно к тебе привязана и хочет, чтобы ты вернулся.

Я помолчала, несколько бесконечных мгновений слушая его сердцебиение.

– Знаешь, Ригель, сейчас самое время открыть глаза.

Слова слегка обожгли горло, и я сглотнула горечь, стараясь не расплакаться. Потом медленно подняла на него глаза.

Свет из окна целовал его опущенные веки. Неделю назад с головы сняли повязку, и врач сказал, что благодаря неподвижности ребра Ригеля хорошо заживают.

И все же он никогда еще не казался таким далеким, как сейчас. Глядя на него, я не могла не признать, что даже в бессознательном состоянии, хрупкий и беспомощный, Ригель был так красив, что замирало сердце.

– Это был бы незабываемый подарок… – По моим щекам полились слезы. – Самый дорогой, какой я только могу от тебя получить.

Я вложила в его ладонь свою, и никогда мне так не хотелось, чтобы он сжал ее в ответ. Сжал изо всех сил, так чтобы мои пальцы онемели. К сердцу подбиралось хорошо знакомое предчувствие крушения надежды.

– Пожалуйста, Ригель! Нам еще так много нужно сделать вместе и так много сказать друг другу. Нам с тобой еще расти и расти, взрослеть и взрослеть. Мы оба должны окончить школу. У тебя впереди еще столько дней рождения, ты заслуживаешь счастья. – Слезы затуманивали глаза. – Я могу дать его тебе. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Обещаю! Это все, чего я хочу. Не оставляй меня одну в этом мире, ведь я тоже сломанная, а ты… ты моя спасительная запчасть. Моя прекрасная запчасть…

Слезы капали на тыльную сторону его ладони. Мое сердце трепетало, зная, что оно принадлежит только Ригелю.

– Ты мой свет. Без тебя я не вижу дороги, я заплутала. Я потерялась… Пожалуйста, посмотри на меня. Если ты меня слышишь, пожалуйста, вернись ко мне…

Что-то дрогнуло под моими пальцами. Судорога? Когда я это осознала, мир перевернулся.

Ригель пошевелил рукой!

От волнения у меня перехватило горло, я не могла ни крикнуть, ни вздохнуть.

– Д… доктор! – просипела я.

Я вскочила и, спотыкаясь, бросилась в коридор.

– Доктор! – кричала я. – Доктор Робертсон, идите сюда! Скорее!

Вышедший на крик доктор Робертсон, увидев меня, сразу поспешил в палату.

– Что случилось? – спросил он через минуту, проверяя показатели на экране.

– Он отреагировал! – выпалила я. – Он услышал то, что я ему сказала. Он шевельнулся!

Доктор перевел взгляд с монитора на меня, я стояла с покрасневшими от слез глазами и сцепленными в молитвенном жесте руками, худая и дрожащая.

– Что именно ты видела? – спросил доктор уже более осторожно.

– Он пошевелился. Я держала его за руку, и она дернулась.

Доктор Робертсон снова взглянул на показатели Ригеля, затем покачал головой.

– Мне жаль, Ника, но Ригель по-прежнему без сознания. Изменений в его состоянии я не наблюдаю.

– Но я почувствовала, – настаивала я. – Клянусь, он пожал мне руку, я не выдумываю.

Доктор вздохнул, потом вытащил из кармана халата что-то похожее на металлическую ручку. Фонарик. Приподняв веко, он направил тонкий луч света на зрачок Ригеля.

– Не реагирует.

Земля снова уходила у меня из-под ног. Растерянная и никчемная, я смотрела на Ригеля.

– Но я же… я…

– Коматозные пациенты могут время от времени шевелиться, – сказал мне доктор. – У них бывают судороги и спазмы, иногда они даже плачут. Но это ничего не значит. Его судороги – это просто рефлекторная, непроизвольная реакция на медикаменты.

Жалость в глазах доктора Робертсона повергла меня в еще большее отчаяние.

– Сочувствую, Ника.

И тут я впервые почувствовала нечто гораздо более болезненное, чем горячие слезы, – разочарование. Я поняла, как губительно цепляться за надежду.

Перед уходом доктор Робертсон похлопал меня по плечу, таким образом выражая сожаление, что лишил меня очередной иллюзии.

Остаток своего восемнадцатого дня рождения я провела рядом с неподвижным Ригелем, уставившись на воздушный шарик у него над головой. Сердце больше не щемило.

В детстве я слышала, что правда добавляет миру красок. Если правда от вас скрыта, вы не сможете увидеть реальность во всех ее оттенках. Однако «вся правда», как я теперь знала, может и лишить желания двигаться дальше.

У меня больше не было улыбок, чтобы дарить их Ригелю. У меня больше не было сказок, чтобы ему их рассказывать. У меня осталось только пустое сердце, которое гулко билось о ребра, как какой-то посторонний предмет. Иногда мне казалось, что оно вот-вот выкатится из моей груди и с глухим стуком упадет на пол. Но если бы так действительно случилось, я нагнулась бы и подобрала его с пола, даже не моргнув.

Я просидела в палате Ригеля до вечера, но медсестры пока не приходили сказать, что мне пора. Быть может, потому что они видели мои остекленевшие глаза и не смели оторвать меня от постели, которая, казалось, поддерживала жизнь не в одном сердце, а в двух.

Несколько дней назад мы отпраздновали мое восемнадцатилетие, и ничего не изменилось. Ригель по-прежнему был здесь, и я по-прежнему была здесь.

Возможно, мы останемся здесь навсегда.

У меня закончились истории, и частички света, которые я пыталась ему передать, гасли в его закрытых глазах, как спички.

Ничего не осталось. В душе была лишь зияющая пустота. И именно оттуда до меня донеслись слова, которые сопровождали меня на протяжении всей жизни:

«…Давным-давно в одном далеком селении жили люди, которые не умели плакать, – мой голос был рваным шепотом, – и не было в тех людях ни эмоций, ни чувств, а потому жили они с вечной пустотой в бесчувственных душах. Таясь от всех, замкнувшись в бесконечном одиночестве, жил там и маленький загадочный человечек. Этот нелюдимый ремесленник владел удивительным мастерством: из своих ясных, как стекло, глаз он испускал хрустальные слезы.

Однажды на пороге его хижины появился сельчанин и, увидев слезы в глазах ремесленника, загорелся желанием испытать хоть малую толику чувств, а потому попросил у него для себя немного слез. Ни о чем в жизни он не мечтал так сильно, как о том, чтобы уметь плакать.

«Зачем тебе это?» – спросил его ремесленник голосом, мало похожим на человеческий.

«Затем, что плакать – значит чувствовать, – ответил сельчанин. – В слезах таятся любовь и сострадание, а эти сокровенные переживания души больше, чем радость или счастье, позволяют почувствовать себя настоящим человеком».

Ремесленник еще раз спросил, точно ли сельчанин знает, о чем просит. И тот подтвердил. Тогда ремесленник вынул из своих глаз две слезы и всунул их под веки мужчине.

Сельчанин ушел восвояси, но по его примеру к ремесленнику с той же просьбой стали приходить другие жители. И он никому не отказывал…

По всему селению полились слезы. Люди плакали от злости, от отчаяния, от скорби и тоски – от болезненных переживаний. Кустарь внес смуту в чистые души, осквернил их чувствами пронзительными и мучительными. И человечество отчаялось, став таким, каким мы его знаем и теперь.

Вот почему каждый ребенок должен быть хорошим. Поскольку по природе своей он не злой, не подлый и не завистливый. Каждый ребенок должен быть умницей, потому что плач, истерики и ложь ему не свойственны.

А если ты обманешь, ремесленник сразу это почувствует. Стоит тебе солгать, и он сразу получает на тебя права и может забрать тебя, когда захочет. Он видит все чувства, которые тобой управляют, каждое движение твоей души. Его не перехитришь.

А значит, будь хорошим, дитя. Будь послушным. Будь добрым и всегда помни: нельзя обманывать Творца Слез».

Мои слова растворились в тишине, которая, казалось, застыла в ожидании концовки.

– Именно так я к нему и относилась, – призналась я. – Как они и хотели, чтобы мы все к нему относились – как к чудовищу, которого нужно бояться. И в этом моя ошибка.

Я посмотрела на Ригеля сквозь слезы. Я долго искала нашу сказку, не подозревая, что она была во мне с самого начала.

– Посмотри, Ригель, – грустно прошептала я, – ты заставляешь меня плакать. Значит, правда в том, что ты мой Творец Слез.

Я покачала головой, полностью раздавленная.

– Я поняла это слишком поздно. У каждого из нас есть свой Творец Слез… Это тот человек, который может огорчить тебя до слез, сделать тебя счастливым или разорвать на части одним взглядом. Это тот, который занимает столь важное место в твоем сердце, что одним только словом способен повергнуть тебя в отчаяние или окрылить. И ты не можешь ему лгать… Ты не можешь его обманывать, потому что чувства, которые вас с ним связывают, выше всякой лжи. Ты не можешь сказать тому, кого любишь, что ненавидишь его. Это правда: нельзя обманывать Творца Слез. Это все равно что обманывать самого себя.

Меня охватила всепоглощающая тоска. Я знала, что если у этой истории и есть конец, то он не может быть написан без этого черноглазого парня, которого я впервые увидела много лет назад, переступив порог приюта.

– Рассказывая эту легенду, я хотела бы смотреть тебе в глаза, – всхлипнула я, вцепившись пальцами в одеяло. – Мне хотелось бы, чтобы, слушая, ты читал ее в моих глазах. Но, наверное, уже слишком поздно. Возможно, наше время истекло – и другой возможности у меня не будет.

Я уткнулась лбом Ригелю в грудь. И когда мир исчез вместе со мной, я произнесла слова, которые приберегла для нашего финала:

– Я люблю тебя, Ригель, – прошептала я с горечью. – Я люблю тебя, как любят свободу в темноте подвала. Как любят ласку после долгих лет побоев… Я люблю тебя, как любят небо, а его нельзя разлюбить. Я люблю тебя так сильно, как не любила ни один цвет в своей жизни. Я люблю тебя, как умею любить только тебя, одного тебя, кто приносит мне больше горя и радости, чем кто-либо другой на этом свете, люблю тебя, кто есть свет и тьма, Вселенная и звезды. Я люблю тебя так, как умею любить только тебя, моего Творца Слез…

Рыдая, я прильнула к невидимым страницам нашей истории каждой частичкой себя, каждой слезой и каждым вздохом, каждым пластырем и своей опустошенной душой.

И на мгновение… Клянусь, что я почувствовала, будто его сердце забилось быстрее. Я хотела обнять его и крепко прижать к себе. Но смогла только поднять глаза и посмотреть ему в лицо, как делала это каждый божий день. Мне оставалось лишь набраться смелости, чтобы посмотреть на него снова.

И на этот раз… на этот раз, когда мое сердце выскользнуло из груди и упало на пол, я за ним не наклонилась. Нет, я не шевельнулась, потому что мои зрачки… смотрели в другие зрачки. Мои глаза… смотрели в другие глаза, усталые, измученные, черные.

Я перестала дышать, настолько пугающе сильными показались охватившие меня чувства, вырвавшиеся из меня. Но я боялась поверить в новую иллюзию, поэтому через слезы оторопело смотрела на тонкие трещинки, прорезавшие его веки. Я сидела не шелохнувшись, чувствуя, что, если осмелюсь вдохнуть, этот миг разобьется вдребезги, как стекло.

– Ригель…

Сердце остановилось, а потом забилось вновь, потому что я все еще смотрела в его глаза: они не исчезли, как во сне, не испарились, как видение. Они смотрели на меня, хрупкие и настоящие, отражавшие меня усталые волчьи глаза.

– Ригель…

Я задрожала, слишком потрясенная, чтобы поверить в происходящее. Но это не галлюцинация – Ригель действительно смотрел на меня, не во сне, а наяву.

Ригель открыл глаза.

Его имя сорвалось с моих губ, и, как только оно прозвучало в тишине больничной палаты, пожирающие меня пустота, тоска и боль рассеялись, и на их место пришла такая сильная радость, что у меня перехватило дыхание. Обессиленная, я припала к его груди.

Открытые глаза Ригеля были для меня сейчас самым прекрасным чудом на свете, желаннее любой сказки. Я любила их больше неба.

Для каждого из нас есть своя сказка, это правда, но в моей не было королевств и сверкающих золотых дворцов, нет… В моей сказке росли колючие ежевичные заросли и глаза устремлялись к звездным галактикам. И мне так дороги пульсирующие созвездия и шипы сожаления.

Всхлипывая, я погладила Ригеля по щеке, а он продолжал смотреть на меня так, как будто даже в состоянии рассеянного сознания понимал, что перед ним лицо, которое вновь пробуждает в нем глубокое безграничное чувство.

А я… я не сводила с него глаз ни на мгновение, даже когда потянулась в сторону и нажала кнопку вызова медсестры, даже когда она прибежала, а потом вокруг нас зазвучали недоверчивые голоса. Даже когда в палату набились все, кто дежурил в тот вечер, и вокруг нас началась суматоха. Я оставалась с ним все время, прикованная к его взгляду душой и телом. Я была рядом с ним, как и каждую ночь во сне, и каждый день каждой недели.

Я была, есть и буду рядом с ним… до конца.

Прошло время, прежде чем Ригель начал разговаривать.

Я наивно думала, что люди, которые вышли из комы, сразу становятся восприимчивыми к окружающему миру или, по крайней мере, хозяевами своего тела, но это было не так.

Доктор объяснил мне, что пройдет несколько часов, прежде чем Ригель сможет полностью контролировать свои движения. Еще он сказал, что Ригелю повезло, так как многие пациенты впадают в вегетативное состояние в течение двух первых недель комы, но нашего пациента эта беда, по счастью, миновала, чему доктор Робертсон очень рад. Он также предупредил, что после пробуждения некоторые пациенты могут проявлять повышенную тревожность или вести себя агрессивно, так как до конца еще не понимают, где находятся. Он рекомендовал мне разговаривать с Ригелем очень спокойно, особенно на первых порах.

Прежде чем оставить нас наедине, доктор Робертсон похлопал меня по плечу и улыбнулся с такой добротой, что я готова была его расцеловать в благодарность за все, что он сказал и сделал.

Когда он вышел из палаты, я заправила волосы за уши и повернулась к нашему пациенту, лежавшему на кровати. Увидев его спокойное лицо, я приказала своему дерганому сердцу тоже наконец успокоиться.

Я провела кончиками пальцев по лицу Ригеля, и он открыл глаза. Медленно моргнул, все еще слишком слабый, чтобы пошевелиться, и остановил затуманенный взгляд на моем лице.

– Привет, – прошептала я ласково.

На пульсирующей линии его сердцебиения отобразились два близких удара. К горлу подступили слезы радости, когда я уловила узнавание в его глазах. Встретившись, наши глаза как будто превратились в двойную звезду.

Я осторожно поправила ему волосы, все еще убеждая себя, что не сплю.

– Наконец-то ты вернулся, – выдохнула я, – ты вернулся ко мне.

Ригель выглядел истощенным и слабым, но мне он казался еще прекраснее, чем всегда.

– Прям как Одиссей, – хрипло произнес он, и я затрепетала от жгучей любви, снова услышав его голос. Слезы навернулись на глаза, и я не стала их сдерживать, слишком потрясенная, чтобы сопротивляться.

– Ты меня слышал?

– А как же…

Я засмеялась сквозь слезы. Значит, он слышал все, что я ему говорила, рассказывала, читала, нашептывала и в чем признавалась. Все!

Он знал, что я никогда его не отпущу. Ни за что на свете.

– Я так долго тебя ждала, – выдохнула я, когда наши пальцы переплелись.

Мы держались за руки, как волк и маленькая девочка, и в этих соединенных ладонях я нашла свет, который никогда не переставала искать.

– Я тоже.

Глава 34. Выздоровление

Есть сила, которую невозможно измерить.

Это мужество тех, кто никогда не перестает надеяться.

На восстановление Ригелю потребовалось довольно много времени.

Прошло несколько дней, прежде чем он смог наладить цикл сна и бодрствования, столько же ушло, чтобы научиться полностью управлять движениями тела.

К Ригелю вернулась память, сознание снова стало ясным. И если в силу некоторых физических ограничений его тело первое время было приковано к кровати, то непокорный нрав Ригеля никаких ограничений не признавал. Ох и трудно же всем нам пришлось…

К тому же Ригель терпеть не мог, когда о нем проявляют заботу, в какой бы форме она ни выражалась. Возможно, потому, что из-за своей болезни он насмотрелся на клиники и на врачей, и, когда вырос, старался избегать новых встреч с ними и испытывал что-то похожее на отвращение к любому, кто приближался к нему с беспокойством в глазах. Так что, всеми силами выкарабкиваясь из комы, он не учел, что на выходе окажется в заботливых руках совершенно незнакомых людей, в частности медсестер.

За предыдущие недели все успели полюбить очаровательного молодого человека с внешностью ангела, с которым так несправедливо обошлась судьба и который упорно боролся за свою жизнь. Все медсестры отделения заботливо меняли ему повязки и смотрели на него как на прекрасного заколдованного принца.

Теперь, когда принц поднял веки, открыв миру два магнетических и неласковых волчьих глаза, воздух в отделении, казалось, потрескивал от электричества, что, как легко представить, не нравилось ни врачам, ни старшей медсестре, ни тем более Ригелю.

– Мисс Довер!

Меня кто-то позвал. Я была в одном шаге от двери в палату и, обернувшись, увидела идущую ко мне по коридору старшую медсестру.

– Добрый день!

Я зачем-то прижала к груди цветы и книгу, которые несла Ригелю. Старшая медсестра, крупная женщина с выдающейся грудью и сильными руками, уперлась этими руками в бока и посмотрела на меня довольно хмуро.

– Снова был скандал…

– О, эм… опять? – хихикнула я, но ей, похоже, было не до смеха. – Наверное, произошло какое-то недоразумение, – уже серьезнее сказала я. – Но его можно понять, ведь ему сейчас нелегко. В любом случае это он не со зла. Ригель – хороший парень. Он лает, но не кусает. – Я на секунду задумалась и поправила себя: – Бывает, конечно, что он и кусает, но исключительно в целях самозащиты. – Подумав еще, я добавила: – А вообще виной всему стресс.

– Стресс? – возмущенно повторила она. – Но он в полном объеме получает необходимый уход! – возразила она. – И даже больше!

– В этом-то и дело…

– Простите?

– Вы совершенно правы, – поспешно добавила я, – просто он, ну… как бы это сказать… он немного дикий, но… уверяю вас, он хороший парень. Вы даже не представляете, каким вежливым он может быть. Ему просто нужно время, чтобы ко всему здесь привыкнуть…

Старшая медсестра по-прежнему смотрела на меня хмуро, поэтому я вынула из букета и протянула ей великолепную ароматную лилию, сопроводив жест мягкой улыбкой. Перед цветком она не устояла и, поворчав, взяла его, а я очень обрадовалась.

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Я уверена, что он будет вести себя прилично, и…

– Что ты делаешь?!

Я обернулась на встревоженный голос, донесшийся из палаты Ригеля, и недолго думая открыла дверь и вошла внутрь.

Стоявшая у его кровати медсестра выглядела взволнованной.

Залитая послеполуденным солнцем грудь Ригеля была стянута замысловатой повязкой, от бедер и ниже его закрывало одеяло. Под изогнутыми бровями чернели красивые глаза, готовые вот-вот поразить медсестру электрическим током в самое сердце.

– Все в порядке? – спросила я, увидев, что Ригель опирается рукой на кровать, вцепившись пальцами в одеяло, как будто собирается спустить ноги на пол.

– Я сказала, что ему пока нельзя вставать, – сказала покрасневшая медсестра, – но он меня не слушает.

– Я с ним поговорю, не волнуйтесь. – Я вежливо улыбнулась женщине, положила руку Ригелю на плечо и не без усилия уложила его обратно, чувствуя, как под моей ладонью напряглись его мышцы. – Нет причин для беспокойства…

Медсестра выскользнула за дверь, прихватив с собой поднос с пустой посудой. Когда мы остались одни, я мягко улыбнулась Ригелю.

– Куда это ты собрался, а?

Ригель смотрел на меня, как зверь, которого посадили в клетку. Тем не менее ничего грубого он не сказал.

Я спокойно расправила цветы в вазе, давая понять, что инцидент исчерпан.

– Как ты сегодня себя чувствуешь?

– Замечательно, – едко пробурчал он, – скоро у моей палаты повесят табличку, как в зоопарке.

Он был не в духе. Тот факт, что его снова застукали при попытке сбежать, хорошего настроения, вероятно, не прибавил.

– Ригель, нужно потерпеть, – деликатно начала я, расправляя лепестки, – ты в руках профессионалов, понимаешь? И было бы неплохо хоть иногда вести себя с ними вежливо. Или, по крайней мере, не враждебно, вот и все. Можешь хотя бы попробовать?

Ригель посмотрел на меня, слегка скривив верхнюю губу, и я ответила ему снисходительным взглядом.

– Мне сказали, что ты нагрубил медсестре. Это правда?

– Она собиралась засунуть мне в нос две пластмассовые трубки, – возмущенно прошипел он, – я сказал ей, кстати очень вежливо, что лучше пусть она воткнет их себе…

– О, Ника, рад тебя видеть!

В развевающемся на ходу халате, с папкой под мышкой в палату влетел доктор Робертсон.

– Добрый день, Ригель! – сказал он весело. – Ну как, суп был хорош?

Ригель вежливо улыбнулся:

– Сносный.

– Вижу, ты в хорошем настроении, – прокомментировал доктор, а затем задал ему обычные рутинные вопросы: чувствовал ли он сегодня усталость или головокружение, часто ли болит голова и так далее.

Ригель терпеливо отвечал, словно исполняя повинность, от которой ему не отвертеться.

– Хорошо, – сказал доктор Робертсон. – Вижу, что ты быстро восстанавливаешься.

– Когда я смогу отсюда уйти?

Доктор моргнул и посмотрел на него.

– Уйти?! Ну… Ключица будет в порядке через пару недель. И ребра еще пока не зажили. Придется еще немного здесь полежать. Здоровье – это не то, чем можно пренебречь, согласен?

Ригель бросил на доктора Робертсона бронебойный взгляд, и тот выдержал его, не моргнув глазом.

– И еще хочу напомнить, что, какой бы невкусной тебе ни казалась больничная пища, ее надо есть. Необходимо хорошо питаться, чтобы тело пришло в норму.

Я переводила взгляд с одного на другого, непонятно почему почуяв в воздухе запах противостояния. Ригель, казалось, изо всех сил старался держаться в рамках цивилизованного общения, как я его и просила, а доктор Робертсон, похоже, остался доволен своим пациентом.

– Я еще зайду попозже, – сообщил доктор и победоносно вышел из палаты.

Ригель со вздохом облегчения, больше похожим на рычание, откинулся на подушку, потом поднял руки и закрыл лицо.

– Еще пару недель здесь болтаться? Вот черт…

Я никак не могла привыкнуть, что теперь он много говорит. Несчастный случай, наверное, разрушил последнюю стену, за которой Ригель скрывал свою душу. После моих слов и того, что я для него сделала, Ригель наконец понял, что ему больше не нужно от меня прятаться.

– Ты целый месяц был в коме, – напомнила я ему, садясь рядом на кровать. – Наверное, врачу виднее, как должно идти лечение и что для тебя лучше.

– Мне точно было бы лучше, – сказал он сквозь зубы, – если б мне каждый день не меняли повязки без надобности.

– Ну, телесный контакт тоже полезен…

Ригель замер. Он убрал руку с лица и посмотрел на меня так, словно я сказала страшную глупость.

– Телесный контакт? – саркастическим тоном повторил он.

– Да, а что? – Мои щеки порозовели. – Мне кажется, когда тебя бинтуют, это расслабляет… как при массаже. Я знаю, для тебя это нелегко, но хоть иногда ты мог бы позволить кому-то проявить о тебе заботу, – пробормотала я, глядя на Ригеля.

Он пристально посмотрел на меня. Казалось, он с интересом обдумывает словосочетание «телесный контакт», но в отличие от меня вкладывает в него совсем другое значение.

Прежде чем он успел что-то сказать, я встала, поправила блузку и заправила волосы за ухо.

– Куда ты идешь? – спросил он так, словно я уезжала на другой конец света.

Я обернулась и поняла, что он все еще смотрит на меня.

– К торговому автомату, – сказала я и рассмеялась. – Куда, ты думаешь, я еще могу пойти?

Ригель бросил на меня косой взгляд, как будто опасался, что кто-то из докторов, воспользовавшись моим отсутствием, может запереть его в этой палате. Было странно видеть его таким уязвимым и нервным. Он вел себя как капризный ребенок, попавший в незнакомое, а потому враждебное место и требовавший вернуть его обратно домой. Я нежно улыбнулась ему, как маленькому мальчику, и убрала волосы у него со лба.

– Я куплю воду и вернусь. Полистай пока книгу, которую ты просил принести, о небесной механике.

Я прошла по коридору в вестибюль, где достала несколько монет и остановилась перед торговым автоматом.

– Ой, ты здесь! – услышала я знакомый голос за спиной.

– Аделина!

Она просияла в улыбке. На ней была струящаяся блузка цвета индиго, которая очень гармонировала с цветом ее глаз.

– Я принесла тебе ключи от дома. Анна сказала, что ты их забыла.

Она протянула мне ключ с брелоком в виде бабочки.

– Ой, спасибо, не стоило беспокоиться…

– Ничего, мне по дороге. Асия ждет в машине. Она проезжала мимо магазина и предложила подбросить меня до дома. С лилиями все в порядке?

– Спасибо, они очень ароматные, – радостно поблагодарила я ее. – Ты была права.

В ее глазах я снова увидела свет, который нас сближал.

Аделина больше не искала работу. Мероприятие в клубе «Мангровое дерево» увенчалось успехом, а цветочные композиции Анны так всем понравились, что в следующие дни телефон разрывался от звонков. Посыпались заказы и предложения о сотрудничестве, одно другого интереснее, и цветочный магазин Анны зажил новой жизнью, которую он давно заслуживал.

Но это еще не все: Анна с надеждой спросила Аделину, не согласится ли она у нее работать. Когда Карл увидел новую сотрудницу, у него нижняя челюсть отвисла до ключиц. Ну его можно понять. Парень тут же предложил красивой девушке свою помощь, но он не знал, что Аделина всегда отличалась редкой чувствительностью и способностью озарять своим светом даже мои самые серые дни; и я не удивилась, обнаружив, что она тонко чувствует цветы, а потому ей идеально подходила эта работа.

Сложно передать словами, что я почувствовала, когда однажды зашла в магазин и увидела их там вместе, смеющихся и разговаривающих.

Я мечтала, чтобы Аделина осталась в моей жизни. И теперь знала, что она всегда будет рядом.

– Асия не зайдет? – спросила я, глядя в сторону входа.

– Ой нет, она ждет меня в машине, – улыбнулась Аделина, покачав головой. – Ты же знаешь, какой нетерпеливой она бывает.

Пока я лежала в больнице, между ними завязалась неожиданная дружба. Когда Асия снова ко мне пришла, Аделина сделала так, чтобы она не чувствовала себя третьей лишней: они стояли у меня за спиной, каждая с прядью моих волос, и пока Асия возмущенно бормотала, что это невозможно, Аделина тихонько хихикала и показывала ей, как сделать косичку «рыбий хвост». Потом Асия приходила и без специального приглашения.

– Она не такая уж и вредина, – игриво прошептала Аделина.

– Да, правда, – согласилась я. – У нее немного резкие манеры, но Асия хороший человек. Она только и делает, что называет меня упрямой. – Я улыбнулась, вспомнив ее определения для меня: – Отчаянная, упрямая и твердая, как надежда.

– Это правда. Ты как надежда.

Я подняла лицо и посмотрела Аделине в глаза. Тон ее голоса не звучал так же легкомысленно, как мой. Нет, он был искренним.

– Я не смогла бы сделать то, что сделала ты.

– Аделина…

– Я не смогла бы находиться рядом с ним каждый день и никогда не унывать. Вставать утром и, хочешь не хочешь, улыбаться. Ты отдала ему всю себя… Ты говорила с ним каждый день и каждую ночь. Ты находила в себе силы продолжать, даже когда отчаивалась. Ты никогда не сдавалась. Это правда, что говорит доктор: только такой мощный свет, как твой, мог вернуть его из темноты.

От слов Аделины потеплело в груди.

– Доктор никогда такого не говорил, – возразила я.

Аделина хитро улыбнулась.

– Он сказал мне это по секрету, а я, видишь, все-таки проболталась.

Я опустила голову, глядя на свои пластыри – буйство красок.

– Асия здорово меня тогда поддержала. В моменты отчаяния она вытаскивала меня из пустоты. Теперь я знаю, почему Анна ее так любит… Она была права насчет нее.

Аделина ободряюще погладила меня по плечу.

На улице прогудела машина.

– Ой! Нужно бежать…

– Не зайдешь к Ригелю?

– Я бы с радостью, но Асия ждет! Может, завтра забегу после работы… Ты здесь будешь вечером?

Я радостно кивнула:

– Куда я денусь!

Я смотрела, как ее золотистые волосы колышутся в такт торопливым шагам. Она вышла на улицу, открыла дверцу машины, Асия, приспустив солнцезащитные очки, пробормотала что-то похожее на упрек, Аделина хихикнула, пристегивая ремень, и через несколько мгновений машины перед входом уже не было, ее как ветром сдуло.

Я возвращалась с улыбкой на губах, мои распущенные волосы не колыхались так красиво, как у Аделины.

Когда я добралась до палаты Ригеля, то увидела, что он уже не один. Рядом с его кроватью стоял поднос, и медсестра, которая принесла его, теперь поправляла простыню, чтобы трубочки капельницы не переплелись. Я вспомнила, что уже несколько раз видела ее в палате: она часто меняла Ригелю повязки. Когда эта молодая девушка, грациозная как лань, прикоснулась к Ригелю, у меня заныло в животе.

Ригель заметил, что она на него поглядывает, и собрался было ударить ее током, но в последний момент, видимо, передумал, в его глазах промелькнула искра. Он посмотрел на бирку на груди девушки, а затем подтянулся на руках, нависая над ней с приветливой улыбочкой.

– Долорес, ты, случайно, не знаешь, здесь где-нибудь можно раздобыть еду повкуснее?

Девушка покраснела и удивленно приподняла брови. Она попыталась ответить, но под его взглядом из нее вырывались только бессвязные слова:

– Прости, но я не… это не…

– Хм?

Медсестра подскочила, как будто рядом с ней что-то взорвалось. Она повернулась и увидела меня у двери. С пылающими щеками она прошла мимо меня и исчезла в коридоре.

Я уставилась на Ригеля, слегка нахмурившись. Потом подошла к кровати и поставила бутылку воды на прикроватную тумбочку, а Ригель грустно вздохнул, потому что его попытка разнообразить меню провалилась.

– Значит, подговариваешь медсестер на всякие махинации? – слегка обиженно пробормотала я.

Ригель раздраженно поправил одеяло.

– Я просто пытался быть вежливым, – пошутил он, даже не пытаясь звучать правдоподобно.

Я посмотрела на него с упреком.

– Тебе еще нельзя подниматься на постели, – напомнила я, глядя на его замысловато забинтованную ключицу. – Доктор сказал, что ты должен держать руку в неподвижном положении… Болит, да? – прошептала я, заметив, что на его скулах заходили желваки. – Ох, Ригель, ты же знаешь, лучше поменьше двигаться…

Ригеля не волновали сломанные ребра, а я хорошо помнила мучения, которые преследовали меня при каждом движении. Даже дышать было больно.

– Если хочешь побыстрее отсюда уйти, ты должен сохранять спокойствие, выполнять рекомендации доктора и прежде всего съедать все, что тебе дают, – заключила я, обозрев поднос.

Ригель бросил на него враждебный взгляд. На подносе стоял стакан воды и пакетик с яблочным пюре. Покрутив в руках пакетик, я открыла его, положила на поднос чайную ложку и поставила его рядом с Ригелем.

– Давай ешь.

Он посмотрел на пюре так, словно это яд.

И все же меня не покидало ощущение, что любое движение действительно причиняло Ригелю боль. Сегодня он позволил себе много вольностей, хотя никогда этого не признает.

– Нет, спасибо, – ответил он тоном, который разжалобил бы любого. Но не меня.

Я устроилась поудобнее рядом с Ригелем, взяла пакетик и зачерпнула ложкой золотую мякоть.

– Ты чего?

– Чем дольше ты будешь лежать неподвижно, тем лучше – так сказал доктор, верно? – Я мило улыбнулась. – Открывай рот.

Ригель недоверчиво уставился на ложку, зависшую перед ним, казалось, и правда не понимая, что я задумала. А когда наконец понял, что я собираюсь его кормить, в его глазах промельнула свирепая тень.

– Э, нет!

– Брось, Ригель, не будь ребенком, – выдохнула я, – давай!

Я поднесла ложку к его рту и посмотрела на него своим самым беспомощным взглядом. Ригель стиснул челюсти и покосился на упаковку, как будто раздумывая, выхватить ли у меня из руки пюре и забросить в дальний угол палаты или все-таки не стоит огорчать меня «нецивилизованным» поведением.

– Не упрямься, – промурлыкала я бархатно и призывно подергала бровями.

Ригель теснее сжал губы. Казалось, он изо всех сил пытался сдержать просившиеся наружу слова. Он переводил взгляд с моего наигранно милого и заботливого лица на ложку и обратно, словно взвешивая все за и против, и наконец разомкнул губы. Я ловко просунула ложку в узкую щель между зубами, пока Ригель смотрел на меня горящими, я бы даже сказала, пожирающими глазами. Поморщившись, он проглотил пюре.

– Такое ли уж оно невкусное?

– Да, – сердито ответил он, но я уже приготовила вторую ложку.

Он баловался, зажимал ложку зубами, как будто хотел ее перегрызть, но я проявила терпение и в результате скормила ему больше половины пакетика. В какой-то момент из уголка его губ вытекла желтая капелька пюре, и я заботливо подобрала ее ложечкой. Ригель и правда сейчас был похож на маленького мальчика.

– Ну все, достаточно, – в какой-то момент пробурчал он, выхватывая у меня пакетик и ложку и швыряя их на тумбочку, и, прежде чем я успела возразить, та же участь постигла и поднос.

– Ну, – тихо выдохнула я, – хоть столько…

Ригель скользнул рукой по моей талии и притянул меня к себе. Я уперлась в матрас, чтобы на него не упасть, но это было бесполезно: я оказалась в тисках.

– Ригель, – пробормотала я, застигнутая врасплох, – что ты делаешь?

Я порывалась отстраниться, но он обнял меня двумя руками и прижал к себе. Прежде чем я успела сказать что-то еще, он прижался губами к моему уху и дерзко прорычал:

– Ты же не откажешь мне в коротком… телесном контакте?

Я покраснела, его теплое прикосновение напомнило мне, как сильно я по нему соскучилась. Ригель уткнулся лицом мне в шею и вдохнул мой запах, поглаживая шею. Я почувствовала, как его легкие медленно раскрываются, наполняются воздухом.

– Ригель, мы в общественном месте, – напомнила я, еще больше краснея.

– Ммм…

– Если кто-нибудь войдет…

Он медленно вытянул блузку из джинсов, открыв рукам путь к моему голому телу. Я затаила дыхание.

– Ригель, ты же не хочешь снова рассердить старшую мед… – Я задохнулась и от неожиданности широко распахнула глаза: он только что укусил меня за шею.

– Ригель!

Время залечило не одну рану.

Билли с Мики тоже дали мне повод для радости и возможность вздохнуть с облегчением. Случившееся со мной заставило их задуматься о том, что жизнь очень непредсказуема и глупо тратить время на ссоры и недоразумения. Они наконец нашли в себе силы поговорить, и, хотя ни та ни другая не поделились со мной подробностями разговора, я поняла, что буря миновала.

Однажды я даже видела, как они шли в школу, взявшись за руки. Глядя в чистые глаза обеих, я поняла, что этот жест лишь знак примирения любящих друг друга подруг. Тем не менее, внимательно всматриваясь в Мики, я не увидела в ней ни меланхолии, ни разочарования. Наверное, желание снова общаться с Билли, очень важным для нее человеком, превосходило любые желания сердца. Конечно, что-то изменилось и их дружба не была такой, как прежде, но, видя их переплетенные руки, я поняла, что со временем их отношения придут в равновесие и они всегда будут участвовать в жизни друг друга.

В один из дней я пригласила их к себе, чтобы вместе сделать домашку. И когда мы сидели за столом, я раскрыла им свое сердце, как книгу. Я все им рассказала о себе.

О том, как потеряв родителей, вошла в ворота сиротского приюта одинокая пятилетняя девочка; как мои дни в Склепе превратились в годы. Рассказала и о кураторше, которая вырывала из нас индивидуальность, как вырывают страницы из книг, которые не жалко рвать.

А потом я рассказала им о Ригеле, ничего не упустив, вспомнив все укусы и обиды, секреты и невысказанные слова, мгновения, которые, как оказалось, связали нас прочной нитью судьбы.

Я рассказала им нашу историю и поняла, что, если бы у меня была возможность что-то в ней изменить, то я не переписала бы ни странички. Даже если она грустная и нестройная, а для многих даже и непонятная… Мне нужна только эта история, другой не надо.

Больничные дела продвигались: Ригель шел на поправку. С него сняли повязки, и началась реабилитация. Не знаю, сколько цветов мне пришлось преподнести старшей медсестре в качестве извинения за пациента, при общении с которым постоянно возникали так называемые недоразумения.

Всех волновала дальнейшая судьба Ригеля.

Поскольку Ригель больше не был членом семьи Миллиган, он должен вернуться в Склеп, но Анна сделала все, чтобы его туда не отправили. Она позвонила всем, кому могла, сходила в Социальную службу по защите детей и объяснила, что, учитывая болезнь, от которой страдал Ригель, он должен жить недалеко, чтобы поддерживать с нами постоянную связь. Это поможет ему сохранять душевное равновесие, которое крайне важно для его общего самочувствия. В подтверждение Анна предоставила медицинское заключение, в котором подчеркивалось, что психологическое состояние Ригеля влияет на интенсивность и продолжительность приступов: в состоянии душевного спокойствия обострения случались редко и проходили быстрее, в то время как стресс лишь усиливал болевые симптомы.

Наконец, к большому облегчению для всех нас, органы опеки сообщили, что переведут Ригеля в приют Святого Иосифа – в тот, где жила Аделина.

«Святой Иосиф» находился всего в нескольких автобусных остановках от нас. Тамошний директор, коренастый мужчина, был, по словам Аделины, хоть и сварливым, но очень хорошим человеком. Глядя в ее искренние глаза, я не могла не порадоваться тому, что Ригель будет там не один.

Что касается школы, то Анна еще в самом начале оплатила весь год учебы, так что мы доучивались вместе.

Как и в другие вечера, коих было бессчетное количество, мои шаги эхом разносились по пустому больничному коридору. И все же мне трудно представить, что завтра я сюда не вернусь.

Я остановилась перед знакомой палатой. Кровать была заправлена, стула у стены уже не было. Ничего не лежало на прикроватной тумбочке, и цветов, разбавлявших сплошную белизну, больше нет.

Вот и пришла пора отсюда уходить…

Стоя на пороге, я любовалась профилем Ригеля на фоне окна. Снаружи багровел закат, на стеклах блестели капли недавнего дождя. Облака пылали огненно-красным, и свет, разлившийся в воздухе, казался способным на все.

Черные волосы обрамляли задумчивое лицо, сильные плечи выделялись на фоне багрового неба – Ригель походил на обворожительного романтического героя, вопрошающего закат о своей судьбе. Я воспользовалась этим моментом, чтобы полюбоваться на него в тишине.

Я снова увидела его ребенком с ангельским личиком и огромными черными глазами.

Я снова увидела его семилетним, с ободранным коленом и моими лентами в руках.

А вот ему десять, он смотрит потерянным взглядом куда-то сквозь горящую свечу.

Я снова увидела его в двенадцать, метнувшего в меня настороженный взгляд исподлобья. Потом в тринадцать, в четырнадцать и в пятнадцать… Его дерзкая красота, кажется, не знает меры.

Ригель-недотрога, подавляющий всех своим интеллектом, запрокидывает голову и заливается безрадостным смехом. Ригель, который дерзко цокает языком и повергает в ужас одним лишь взглядом. Ригель, тайком наблюдающий за мной издалека глазами мальчика, в груди у которого бьется волчье сердце.

Ригель, такой утонченный, сложный, изломанный, загадочный и очаровательный.

Я смотрела и смотрела на него и не могла поверить, что он… мой. Что его волчье сердце молча носит в себе мое имя.

Я никогда больше не отпущу его.

* * *

– Ну вот и все… – услышал он.

Ригель повернул голову и увидел, как, спрятав руки за спину, к нему подходит Ника. Ее длинные волосы мягко падали на плечи, в бездонных глазах, как в колодцах, мерцали звезды. Она остановилась рядом с ним у окна.

– Скажи, Ригель, ты больше не убежишь? Ты со мной?

Ригель посмотрел на нее из-под ресниц.

– А ты со мной? – спросил он хрипло в ответ, потом прищурил глаза, словно от боли, и прошептал: – С таким… как я?

Ника приподняла уголки губ и посмотрела на него так, что его сердце забыло как биться.

– Да, и уже давно, – ответила Ника.

И Ригель знал, что это правда. Понадобилось много времени, чтобы это понять и принять.

Понадобились все ее мольбы, слезы, оклики и крики. Ее отчаяние, когда он уходил туда, куда она не могла попасть. Понадобились слова, которые она прошептала ему той ночью, чтобы он наконец понял все раз и навсегда.

Он спросил себя, а что было бы, если бы обстоятельства сложились по-другому? Если бы они не упали с моста? Он ушел бы, чтобы спасти ее от самого себя, и Ника никогда бы не узнала, что если он и совершал какие-то поступки в жизни, то совершал их только ради нее.

Возможно, однажды, через энное количество месяцев или лет, они снова встретились бы. А может, и нет, потеряли бы друг друга навсегда, и он как-то существовал бы дальше, представляя, как Ника взрослеет.

Но все сложилось так, как сложилось, и сейчас, пережив несколько мучительных недель, она здесь, рядом с ним.

И, глядя в ее глаза цвета плачущего неба, Ригель услышал, как сердце нашептывает ему нужные слова…

Раз и навсегда все понять можно было только так: каждый день чувствуя тебя рядом, слыша, как ты плачешь по вечерам. Я никогда не надеялся, что ты можешь меня полюбить. И это неудивительно, ведь, как ты знаешь, я человек-катастрофа. Мне казалось, ты сможешь стать счастливой, только если я тебя отпущу, наконец избавлю от себя. Со мной сложно, порой невыносимо сложно, я не умею быть таким, как все. Но ты заставила меня понять, что я ошибался, потому что теперь, когда ты все знаешь, ты действительно видишь меня таким, какой я есть. И, несмотря на это, не хочешь меня исправлять и не чувствуешь страха. Единственное, чего ты хочешь, – остаться со мной.

Однако этих слов Ригель не произнес. Когда сердце наконец затихло, он медленно закрыл глаза и прошептал:

– Я с тобой.

Ника улыбнулась, трепетная и яркая.

– Хорошо, – выдохнула она с волнением, которое, казалось, разрывало ей грудь. Ее взгляд как будто говорил: «У нас много времени, чтобы соединить наши недостатки и переплавить их в нечто прекрасное».

Ника сейчас была настолько красивой, что Ригель удивился, как ему до сих пор удавалось сдерживать жгучее желание прикоснуться к ней. Однако, прежде чем он успел это сделать, Ника протянула руку и сунула ему под нос то, что прятала за спиной.

Ригель смутился. Это была черная роза со стеблем, усыпанным листьями и шипами, почти такая же, какую он тогда положил в ее школьный шкафчик, а потом чуть не разорвал на части в приступе гнева.

– Это для меня?

– Цветок? – Ника игриво приподняла бровь. – В подарок тебе?

Ригель склонил голову набок, готовый обидеться. Он уже начал хмуриться, как вдруг произошло нечто совершенно неожиданное: уголки его губ поползли вверх, и впервые он почувствовал, как внутри него рождается что-то искреннее и стихийное. На его лице была не ухмылка, за которой он обычно скрывал боль, нет… В глазах Ники он увидел отражение своей сияющей улыбки.

Ника смотрела на него не дыша. Так проникновенно она еще никогда не смотрела. «Вот бы это длилось вечно», – подумал Ригель.

– Мне нравится, когда ты улыбаешься, – прошептала Ника.

Роза в ее руке дрогнула, и, видя Нику такой, с раскрасневшимися щеками, взволнованную, Ригель почувствовал непреодолимое желание прикоснуться к ней. Он погладил ее по волосам и привлек к себе. Прижал Нику к себе так крепко, что на секунду испугался, что может сделать ей больно.

Боже, ее волосы, ее запах и ее сияющие глаза, которые всегда смотрели на него без страха и с надеждой. Она его звезда.

Пока точильщик требовал попробовать ее манящие губы, Ригель думал, что готов рассказать ей обо всем, что всегда носил в себе, прямо здесь и сейчас. Теперь, когда все муки остались позади.

Рассказал бы, что все время любил ее, с самого детства. И ненавидел ее, потому что, как он думал, она его не замечала и не знала, что такое любовь. И ненавидел себя за это мучительное чувство, от которого было и хорошо и плохо одновременно, потому что распускавшиеся внутри него розы нещадно кололи сердце шипами, такими же, как у этой розы, которую Ника держала сейчас в руке.

Он мог бы прошептать ей на ухо столько всего, мог бы сказать: «Я люблю тебя до безумия». Но вместо этого, запустив руки в ее волосы, он сказал:

– Ты мой Творец Слез.

И Ника, такая милая, маленькая и хрупкая, улыбнулась через слезы, потому что поняла, что` ей сказал Ригель.

Ты причина моих слез и моей радости.

Ты наполняешь меня жизнью, благодаря тебе моя душа обрела способность чувствовать.

Ради тебя я готов терпеть любую боль, потому что звезды стоят того, чтобы шагнуть во мрак ночи.

Кто ты для меня, я до конца не смог бы выразить словами.

Он поцеловал ее, погрузившись губами в ее мягкие сладкие губы.

Ника обхватила его лицо ладонями, и Ригель подумал, что ее руки приносят ему облегчение от боли, источником которой могла быть только она одна.

Ее черная роза и все цветы, которые дарила Ника, напоминали ему о лепестках и шипах, которые навсегда останутся в его душе, потому что они всегда были частью его самого.

Глава 35. Обещание

Эти три невидимые вещи обладают необычайной силой: музыка, аромат духов и любовь.

В небе сияло июньское солнце. Воздух был теплым и легким.

Двор школы тонул в веселом гомоне школьников и их родственников: сегодня был выпускной.

Бабушки и дедушки гордо обнимали своих внуков, а родители их фотографировали. Мягкая музыка, льющаяся из динамиков, не мешала разговорам.

Это был один из тех дней, которые, наверное, никогда не забываются. Даже в воздухе чувствовалось что-то волшебное, особенное, способное остаться в памяти навсегда.

– Улыбайтесь!

Анна взяла меня за руку, Норман обнял за плечи, а я развернула к камере диплом. Вспышка осветила наши улыбки. Мантия доходила мне до лодыжек, а квадратная шапочка придавала мне вид скорее смешной, чем торжественный.

– Вы очень хорошо получились! – Билли захлопала в ладоши, и золотая кисточка на ее шапочке запрыгала туда-сюда.

– Ты поистине искусный фотограф, – сказал Норман, застенчиво улыбаясь, возможно, потому, что уже сделал много наших снимков.

Билли обрадовалась еще больше.

– А теперь мы должны сфотографироваться все вместе! – сказала она восторженно. – Повешу снимок дома в коридоре, прямо напротив входной двери!

Она подарила нам самую счастливую улыбку, какую я когда-либо у нее видела. Глаза Билли сверкали, как драгоценные камни. Она повернулась и побежала к своим родителям, которые болтали с родителями Мики.

Маму и папу Билли было нетрудно разглядеть в толпе, они напоминали пару разноцветных попугаев: на нем тропическая рубашка, а на ней – огромные серьги, видимо, подаренные каким-то далеким племенем с Амазонки.

При знакомстве родители Билли с энтузиазмом пожали двумя руками мою руку, оглядев меня веселыми глазами, в которых посверкивали озорные искорки – такие же, как у моей подруги. Родители Билли мне очень понравились. Я знала, как важно для нее их присутствие здесь в этот день, и, судя по тому, с какой любовью они смотрели на свою дочь, не приходилось сомневаться, что они ни в коем случае не пропустили бы ее праздник.

Сейчас они, бурно жестикулируя, что-то рассказывали Блэкфордам, видимо, как убегали от обезьян. Амелия и Маркус, по-королевски сдержанные и вежливые, слушали их с легкой улыбкой, приобняв Мики с двух сторон.

Праздник проходил отлично.

Мою жизнь заливал солнечный свет. В этот день я чувствовала себя очень счастливой и наслаждалась моментами ничем не омраченной радости. Я не расстроилась даже тогда, когда подумала о маме с папой. Как я хотела бы, чтобы они были здесь и посмотрели на меня…

Среди воспоминаний, которые сохранились у меня о родителях, самым дорогим было то, где мы гуляем втроем. Засмотревшись на что-то, я отстала, а они ушли вперед. Папа виделся неясно, его образ размылся со временем, а маму я помнила как свет, который никогда не тускнеет. Я шагала позади, а мама, окутанная дневным светом, часто оборачивалась, чтобы найти меня глазами. Она смотрела на меня, улыбаясь, и махала, подзывая к себе, и ее рука сверкала в лучах солнца. «Ника! – звала она голосом, слаще которого не было ничего на свете. – Идем!»

Кто-то коснулся моего лица. Я повернулась и увидела, что это Норман осторожно поправляет шнурок на моей шапочке. Я встретилась с ним взглядом, и он мягко улыбнулся. От его заботливого жеста на сердце у меня стало очень тепло.

– Они пришли!

Все вдруг радостно зашумели, стали оборачиваться, чтобы посмотреть на тех, кто «пришел». По лужайке с большими корзинами в руках шли несколько девушек и молодых людей.

– Что там происходит? – спросила Анна, вставая на цыпочки, чтобы увидеть, из-за кого все так оживились.

– Нас сейчас будут чествовать, – объяснила я с улыбкой. – Я-то думала, что они отказались от этой идеи, но нет…

Я знала, что в нашей школе для выпускников обычно готовили маленький шуточный спектакль, но в этом году решили поменять программу. Ребята и девчонки, отвечающие за организацию Дня сада, придумали что-то одновременно смешное и праздничное.

Они стали раздавать выпускникам цветочные венки: из белых лилий для девушек, а для парней – красивые плетенки из зеленых веточек, усыпанных мелкими черными ягодками. Довольно оригинальная идея, подумала я, глядя на парней и девушек, которые теперь гордо разгуливали по школьному двору с цветами и ягодами на головах.

Анна приложила руку к груди и рассмеялась.

Вскоре очередь дошла и до меня: кто-то сдернул с меня шапочку и надел мне на голову венок. Я обернулась и увидела Билли, которая хитро хихикала, но она смеялась не надо мной, а над Мики, которая метала в нее гром и молнии, яростно сдувая с лица темные пряди, торчавшие из-под ее венка. Понятно, что такая дерзость не могла сойти Билли с рук. Мики выхватила из корзины первый попавшийся венок и, размахивая им из стороны в сторону, угрожающим голосом процедила:

– Ну берегись!

Не стоило им мешать, поэтому я стояла и наблюдала за тем, как Мики гоняется за Билли и наконец нахлобучивает ей венок чуть ли не до самого носа.

Я подмигнула Анне с Норманом, взяла из корзины зеленый венок и нырнула в толпу. В воздухе витал цветочный аромат, я плыла в море из счастливых лиц, пока не добралась до того, кого искала. Спиной ко мне стоял красивый молодой человек в компании нашей директрисы и незнакомых мужчины с женщиной. Я была уверена, что они обсуждали его планы на будущее.

Ригель расстегнул мантию, квадратную шапочку держал под мышкой, а руку засунул в карман, приоткрыв хорошо скроенные брюки.

Я остановилась в сторонке, чтобы им не помешать, но в этот момент мужчина и женщина кивнули и пожали Ригелю руку. Директриса тоже махнула ему рукой и отошла вместе с гостями. Воспользовавшись этим, я на цыпочках подбежала к Ригелю, встала позади него и громко кашлянула. Ригель повернулся.

Увидев озорное выражение у меня на лице, он буркнул:

– Только, чур, больше никаких фотографий…

В ответ я с ликующим видом вынула из-за спины венок. Ригель удивленно поднял брови.

– Ты шутишь… – медленно проговорил он, но я уловила в его голосе нотку неуверенности, потому что он догадывался, что я настроена серьезно.

– Хочешь надеть?

– С удовольствием… обойдусь без него, – язвительно пошутил он с видом очаровательного зануды.

Но я знала, как на это реагировать.

– Да ладно тебе, – сказала я, подходя к нему с улыбкой, – их все надели…

– Нет…

Ригель не успел договорить, потому что я подпрыгнула и набросила венок ему на голову. Несколько ягод оторвались и, отскочив от его груди, упали в траву. Ригель часто заморгал, словно не веря тому, что я только что нацепила на него корону из листьев.

Но прежде чем он успел что-то сказать, я обхватила его подбородок пальцами, встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Ригель нахмурился, а я улыбнулась ему как ни в чем не бывало.

– Веночек тебе очень идет!

Я по-прежнему стояла на цыпочках, слегка покачиваясь. Нашла его руку и переплела свои пальцы с его. Ригель почувствовал, что я пытаюсь его задобрить, и уголки его губ приподнялись. Мое сердце забилось чаще.

Ну смелее, ты можешь улыбнуться, хотела сказать ему я, улыбнись, и увидишь, ничего не случится.

– Сомнительный комплимент…

Ригель медленно завел наши переплетенные руки мне за спину и притянул меня к себе. Ему правда очень шла эта корона: в ней он был похож на лесного принца.

– Добилась своего, да? – пробормотал он.

Я радостно закивала, и лепесток лилии закачался у меня над переносицей. Другой рукой я коснулась его щеки.

– Я мечтала об этом дне. Представляла, как мы будем получать вместе диплом.

Взгляд Ригеля стал мягче. Он понял, что я говорю о времени, когда боялась, что потеряю его. Он молчал, позволяя мне прикасаться к нему, и смотрел на мои губы.

– Что теперь будет?

– Все, что захотим, – тихо сказала я, потому что больше не боялась. – Это только начало.

Я закрыла глаза, наслаждаясь его близостью, и уткнулась головой в его шею, ощущая исходящее от него тепло. Мне хотелось, чтобы Ригель почувствовал, как радуется мое сердце.

Я чувствовала себя живой и счастливой. Счастливой, оттого что вижу его здесь, с этой короной на голове, оттого что мы вместе начинаем новое прекрасное путешествие. Я была к этому готова.

– Эй! – Издалека Билли махала фотоаппаратом. – Мы должны сняться все вместе!

Хорошо, что она не услышала грубый комментарий Ригеля. К нам присоединились остальные, и после бесконечной фотосессии на лужайке мы продолжили празднование.

К концу этого незабываемого дня школьный двор был усеян лепестками лилий и черными ягодами с венков. Я попрощалась с Ригелем, потому что он должен был пойти еще раз поговорить с директрисой, и во дворе остались только мы.

Я почувствовала, как кто-то коснулся моих волос. Это Анна заботливо поправила лилию на моем венке.

– Я так тобой горжусь, – сказала она с нежностью, которую мое сердце будет помнить всегда.

Эти искренние слова тронули меня. Захотелось кое о чем ее попросить. На самом деле я давно хотела это сделать, но не хватало духу. И сейчас, стоя перед ней, я поняла, что не могу больше откладывать.

– Анна, – выдохнула я, – я хочу навестить Алана.

Мой голос звучал мягко, но настойчиво. Рука Анны замерла в моих волосах.

– Я давно хотела тебя об этом попросить, – призналась я, тщательно подбирая слова, – но все никак не могла найти подходящий момент. Сомневаюсь, имею ли право об этом просить, но мне очень хотелось бы. – Я ласково посмотрела на Анну. – Как думаешь, мы могли бы к нему сходить?

Растерянность, нежность, боль, радость, благодарность – взгляд Анны выражал сейчас все эти чувства одновременно.

Я всегда боялась показаться назойливой и бестактной. Боялась быть лишней и ненужной, потому что любовь была бесценным подарком, на который я всегда смотрела издалека. Только со временем я поняла, что в любви нет навязчивости, это взаимное движение навстречу друг другу.

Анна склонила голову, и в ее взгляде я увидела ответ, который не нуждался в словах.

Мы отправились туда в тот же день. На мне все еще был венок из лилий.

Закатный свет омывал белые мраморные надгробия. В этот поздний час на кладбище никого не было, здешняя тишина сливалась с теплым благоухающим воздухом раннего лета.

Могила Алана располагалась чуть в глубине, в тени березы.

Когда мы подошли к ней, я заметила у его камня цветы – свежие, только распустившиеся, их срезали, наверное, не раньше вчерашнего дня.

– Асия, – пробормотала Анна с горько-сладкой улыбкой.

На камне не было ни намека на мох или пыль. Должно быть, она часто приходила сюда и поддерживала могилу в порядке.

Норман наклонился и положил на траву, к подножию, букет голубых цветов. Он долго расправлял бумагу, разглаживая замятинки на уголках. Когда он выпрямился, Анна подошла к нему и коснулась его плеча. Норман прислонил голову к ее голове, и так они замерли, слушая, как шуршит трава от легкого ветерка.

Я стояла рядом и смотрела на могилу Алана. Как много хотелось ему сказать о себе, о нем, о том, кем он был для меня. Хотелось признаться ему, что, хотя я никогда не слышала его голоса, я невозможным, странным и необъяснимым образом ощущала его близость.

Мне хотелось наполнить тишину, дать ему что-то взамен – что-то, что я, однако, не могла выразить в словах, потому что мое присутствие означало его отсутствие. Мое сердце хотело поговорить с ним, поэтому когда Анна с Норман повернулись, собираясь уходить, я все еще стояла там, перед ним.

Я слышала, как они медленно шли по мощеной дорожке. Не двигаясь, я все смотрела на выгравированную на мраморе надпись и не замечала ничего вокруг. Я медленно подняла руки и сняла с головы венок. Опустилась на колени и положила свои цветы рядом с его именем.

«Я позабочусь о них, – прошептало мое сердце. – Я постараюсь быть достойной этих замечательных людей. Обещаю тебе!»

Ветерок донес до меня аромат цветов.

Я поднялась с колен. Обещание сердца проникло в глубины моей души. Я буду хранить его в себе каждый день, пока могу. Всегда.

– Ника!

Я обернулась. Теплые лучи закатного солнца заливали все вокруг. Анна с Норманом ждали меня на дорожке. Анна улыбнулась, окруженная светом. Затем протянула руку.

И я услышала голос, слаще которого не было ничего на свете:

– Идем!

Глава 36. Начало

Конец – это начало чего-то особенного.

Три года спустя

Через открытое окно в комнату проникало приятное тепло. С нашей тихой улицы доносился шелест листьев и весеннее чириканье воробьев.

– Итак, лептоспироз – инфекция, симптомы которой проявляются двухфазно…

Полистав приложение в «Инфекционных заболеваниях» и покусав кончик ручки, я записала эту фразу в блокнот – для будущего реферата, который следовало сдать на следующей неделе. Потом погладила Клауса, который дремал у меня на коленях.

Я училась на третьем курсе ветеринарного факультета, который выбрала сердцем и душой. Мне нравились все предметы, но некоторые давались мне нелегко. И хотя сегодняшний день был особенный, но, как примерная студентка, я не могла не посидеть за учебниками…

– Ника! Цветы привезли! – позвал голос снизу, и я вскинула голову, расплывшись в улыбке.

Откинув ручку на кровать, я прокричала:

– Уже иду!

Клаус проснулся от моего крика и недовольно зыркнул на меня, когда я просунула под него руки, чтобы переложить с колен на кровать. Возмущенный таким обхождением, он спрыгнул на пол, а вслед за ним и я.

Прежде чем выйти из комнаты, я поправила прилипшую к телу полосатую футболку и смахнула кошачью шерсть с джинсовых шорт. Выглядела я, конечно, не очень нарядно, но ничего страшного, зато цвет лица у меня был свежий, а глаза – веселые. Смотревшая на меня из зеркала, можно уже сказать, молодая женщина сильно отличалась от той худой и бледной девушки, которая перешагнула порог этого дома несколько лет назад. Теперешняя была румяной, здоровой, с высветленными солнцем веснушками. Тонкие, но без торчащих косточек запястья, сияющий взгляд, в котором отражалась душа, сотканная из света, – вот как я могла бы описать себя без лишней скромности. Да и все тело преобразилось: более мягкие и рельефные изгибы завершали образ обыкновенной двадцатиоднолетней девушки, вернее, которой только сегодня исполнился двадцать один год…

Я улыбнулась, сдув со лба непослушную прядь, и выбежала из комнаты.

На пальцах у меня блестели только три цветных пластыря. С годами их поубавилось, и такому «регрессу» я была очень рада. Кто знает, может, однажды даже эти три мне больше не понадобятся. Я посмотрю на свои голые руки и пойму, что отныне все краски жизни – внутри меня, и улыбнусь.

В коридоре я прошла мимо хмурого Клауса и легонько ущипнула его за спинку. Он задохнулся от возмущения и собирался дать мне сдачи, но я от него убежала. Ему было уже тринадцать, бо`льшую часть дня он спал, но, когда бодрствовал, по-прежнему был довольно энергичным и резвым. Я рассмеялась, когда он погнался за мной по лестнице, и в этот веселый момент мои мысли вдруг на мгновение обратились к нему.

Когда он мне позвонит? Неужели он до сих пор не нашел времени, чтобы мне написать?

Я домчалась до первого этажа и резко метнулась в сторону. Клаус не рассчитывал на такую хитрость и не успел сгруппироваться, чтобы цапнуть меня за ногу.

С улыбкой я вошла в гостиную.

– Вот и я! – возвестила я под мстительное мяуканье Клауса где-то за спиной.

Анна повернулась и, как обычно, улыбнулась. Она была великолепна в хлопковой блузке и темно-синих брюках, с эффектной серебряной заколкой в волосах! Именно о такой приемной маме я всегда и мечтала в детстве.

Комната буквально утопала в разноцветных гвоздиках. Мне в ноздри ударил их плотный аромат. Вазы стояли и на полу. Обойдя одну такую с красными гвоздиками, я подошла к Анне, и она протянула мне цветок. Мы обменялись понимающими взглядами и одновременно нырнули носами в венчики.

– Хлеб!

– Чистая простыня…

– Лист бумаги!

– Яблочная кожура… хотя нет… имбирь…

– Ну точно хлеб. Свежеиспеченный!

– Никогда не слышала о цветах, которые пахли бы хлебом!

Я не могла не рассмеяться. И Анна тоже. Уткнувшись носами в гвоздики, мы обе стояли и смеялись. Такая у нас была игра. За эти годы много чего случилось и многое поменялось, но мы с Анной… мы по-прежнему смотрели друг на друга с любовью.

Ее цветочный бизнес разросся до такой степени, что пришлось не только расширять старый магазин, но и открыть новых два. Один работал уже пару лет, а другой вот-вот должен был открыться. И со всего города сыпались заказы на авторские цветочные композиции.

Мы обновили гостиную: перекрасили стены, поставили другие диваны, повесили на стену современный телевизор. А еще переложили плитку на подъездной дорожке и купили новую машину красного цвета.

И тем не менее, несмотря на все изменения, это был наш старый добрый дом, и я ни за что на свете не променяла бы его ни на какой другой.

Мне он нравился именно таким – с обоями и узкой лестницей, с гладким паркетом, на котором поскальзывался Клаус, и с медными кастрюлями, блестевшими в свете кухни.

И Анна тоже совсем не изменилась за эти годы. У нее были те же глаза, которые я увидела тем утром у подножия лестницы в Склепе.

Она стала моей приемной матерью.

После испытательного срока они с Норманом оформили удочерение, и мы стали семьей. Поначалу я переживала из-за смены фамилии, но спустя какое-то время убедилась, что поступила правильно: Ника Миллиган – в этих имени и фамилии я видела союз четырех людей, которые любили меня как дочь.

– Надо избавиться от них до вечера, а то нам негде будет ужинать, – пошутила Анна.

– Ничего, если что, как-нибудь разместимся. Аделину с Карлом цветами точно не смутить…

Я повертела в пальцах гвоздику и затем робко спросила:

– Как думаешь, Карл сделает ей предложение?.. Я понимаю, может, еще рановато, но ему двадцать восемь, и каждый раз, когда я пытаюсь выведать что-нибудь у Аделины, она краснеет и прячет улыбку.

– Боюсь, эту девушку мы не расколем.

Вдруг я услышала звонок мобильного телефона. Это он!

Оставив Анну в гостиной, я побежала к лестнице, будучи уверена, что телефон в комнате, но звук почему-то доносился с улицы. И тут я вспомнила, что забыла телефон на столике на заднем дворе, когда ела сэндвич. Перекусывать чем-нибудь на свежем воздухе под солнышком вошло у меня в привычку. Я бросилась к двери на задний двор и столкнулась с входящим в дом Норманом.

– Ой, Ника, осторожнее!

– Извини, Норман!

Он протянул мне мобильный, который уже не звонил.

– Спасибо!

Норман улыбнулся и, неловко вытянув шею, поцеловал меня в щеку.

– Еще раз поздравляю! – сказал он, натягивая на голову рабочую кепку. – Увидимся вечером?

– Конечно! – Я завела руки за спину и, довольная, пошевелила пальцами ног. – Не задерживайся. И пожалей, пожалуйста, этих бедных крыс…

– Если б крыс! Очередное осиное гнездо.

– Ну у ос тоже есть право на существование, – ответила я, наклонив голову. – Ты так не думаешь?

– Лучше скажи это миссис Финч! – Норман красноречиво посмотрел на меня и подмигнул.

Мы расходились во взглядах на его работу, и я никогда не упускала возможности поделиться с ним своими мыслями. Раньше я не осмеливалась высказываться по этому поводу, но, взрослея, я лучше узнавала мир и становилась увереннее, поэтому больше не боялась столкнуться с осуждением.

Я попрощалась с Норманом и, трепеща, открыла пропущенный вызов. Нет, звонил не он, а Билли. И сердце снова неприятно екнуло. Ничто не радовало меня больше, чем общение с друзьями, но сейчас, увидев на экране не его имя, я огорчилась. Уж слишком я ждала заветного звонка.

Неужели он забыл? Нет, он не мог забыть такой важный день, правда?

Я проглотила горечь и перезвонила Билли.

– Поздравляем! – пронзительно прозвенело у меня в ушах.

– Билли! – Я растерянно хихикнула. – Вы ведь уже поздравили меня сегодня утром!

– Ага! Ты открыла наш подарок?

Сегодня утром курьер доставил посылку от них с Мики.

– О да, – ответила я, выходя на задний двор. – Вы… с ума сошли!

– Значит, он тебе понравился?

– Очень! – искренне прошептала я. – Но не стоило! Наверное, он ужасно дорогой…

– Мы выбрали его по совету папы, – продолжала Билли, проигнорировав мое замечание. – Он говорит, эта марка одна из лучших. Фотик делает отличные снимки. Сама потом увидишь, какая у него цветопередача! Или ты уже попробовала? Мы приложили несколько упаковок с бумагой, видела?

– Да, я уже сделала одну. – Я вытащила из кармана фотографию, на которой Анна с Норманом, обнявшись, сидели в нашей гостиной на диване. – Здорово получилось. Большое спасибо!

– Пожалуйста! – обрадовалась Билли. – Тебе не каждый день исполняется двадцать один год! Это важная дата… Даже поважнее, чем совершеннолетие! А по такому случаю нужен серьезный подарок. Сегодня вечером все в силе? Ждешь нас на ужин?

– Да, Сара сказала, что принесет торт, а Мики – вино.

– Будем надеяться, что Мики немного расслабится, – с надеждой сказала Билли. – По крайней мере, сегодня вечером. Винсент изо всех сил старается ей понравиться, но увы… Ну Мики есть Мики…

Я сочувственно вздохнула.

После того несчастного случая у нас началась новая жизнь. Сначала было непросто. Билли болезненно относилась к личным делам Мики, в которых она не принимала непосредственного участия. Меня озадачивало ее поведение, и я не раз задавалась вопросом: может быть, самая потаенная и нежная часть ее сердца все-таки отвечает взаимностью? Но вскоре я поняла, что это не так.

Мики была неотъемлемой частью ее жизни, она привыкла делиться с ней всеми печалями и радостями, привыкла к тому, что и Мики делится с ней переживаниями. А когда их дружба прошла через кризис и многое в ней изменилось, Билли растерялась, запаниковала. Лишь со временем она поняла, что отступить друг от друга на шаг – не значит потерять друг друга. Она поняла, что не должна навязывать ей прежний стиль общения, и, когда в жизни Мики появилась Сара, она приняла ее как новую подругу.

Мики познакомилась с Сарой на концерте Iron Maiden двумя годами ранее. Папа Мики испытал шок, когда понял, что напрасно все это время держал круговую оборону против молодых людей.

– Винсент – хороший парень, – попыталась я успокоить Билли, – Мики просто нужно время, ты же ее знаешь…

– Да… – пробормотала она.

Винсент был бойфрендом Билли уже несколько месяцев. Этот импульсивный и неуклюжий парень наверняка был чем-то похож на молодого Нормана. Он знал, что Мики занимает особое место в сердце Билли, поэтому во всем старался ей угодить: оставлял ей лучшее место за столом, всячески развлекал ее шутками и так далее. В общем, чтобы добиться расположения Мики, парню приходилось работать в поте лица.

Мики с трудом сходилась с людьми. А Винсент… ну, он был не другом, а бойфрендом Билли. И хотя теперь она дружила исключительно с Сарой, возможно, в Мики по-прежнему срабатывал защитный инстинкт: подсознательно она хотела оградить Билли от боли и любовных разочарований. Их отношения всегда были исключительными. Может, поэтому все так сложно.

– Дай ей время. Вот увидишь, сегодняшний вечер пройдет хорошо.

– Я просто хочу, чтобы он ей нравился, вот и все, – вздохнула она. – Меня это очень волнует. Мне важно знать, что люди, которых я люблю, относятся к нему хорошо, – пробормотала она, и я понимающе закивала. В этом мы очень похожи.

– Я уверена, что он ей в конце концов понравится. Просто она еще не привыкла к нему. Кстати, Сара от Винсента в восторге. Ее мнение повлияет на Мики, вот увидишь. Не переживай.

Билли снова вздохнула, но на этот раз я была уверена, что она улыбается.

– Будем надеяться, что вино сделает свое дело, – пошутила я.

Мы еще немного поболтали и разъединились, пообещав созвониться позже, чтобы договориться о времени.

После разговора с Билли чувство разочарования не исчезло. В сердце немного покалывало, как будто кто-то проткнул его булавкой. Я больше не была маленькой девочкой, я выросла и, конечно, изменилась, но сегодня все-таки был особенный день, и в желании услышать от него теплые слова в мой двадцать первый день рождения не было ничего предосудительного.

Я хотела услышать, как его голос ласкает мой слух, и представить черные глаза, в которых я оставила свое сердце. Хотела, чтобы он находился рядом со мной. И хотя я сама сказала ему, что должна не поднимая головы готовиться к экзамену, мне оказалось трудно смириться с мыслью, что в такой день мы далеко друг от друга.

Неужели он мне так и не позвонит? Неужели он настолько занят бог знает какими университетскими делами?

Окончив школу с отличием, Ригель получил стипендию в Университете Алабамы. Я всегда думала, что он склонен к философии и другим гуманитарным наукам, судя по тому, каким музыкальным и начитанным он был. А Ригель выбрал инженерное дело, поступил на аэрокосмический факультет. Учиться там очень трудно, многих отчислили уже в течение первого года.

Когда мы оканчивали школу, Ригель заинтересовался устройством Вселенной, она его завораживала. В больнице, помню, он только и делал, что читал книги по небесной механике и кинематике, которые я ему приносила. Бывало, зачитывался ими до утра, увлеченный физическими законами и теориями.

Честно говоря, я никогда не думала, что он выберет профессию, связанную с космосом. Может, свою роль сыграло его имя и идея о том, что звезды одиноки. А может, размышления о созвездиях и галактиках настолько его увлекли, что желание разгадать их тайны переросло в глубокий интерес и определило дальнейший выбор.

Мы боимся только того, чего не знаем – такую фразу я когда-то вычитала в книге. Наверное, Ригель решил, что не хочет жить в постоянной тревоге, а поэтому нужно поскорее изучить незнакомый предмет, сначала разобрав его на части, а потом снова собрав в единое целое, чтобы в дальнейшем бесстрашно им владеть. Возможно, звезды всегда вели его по жизни с тех пор, как в ту ночь сверху сторожили его, лежащего в корзине перед воротами Склепа.

Преподаватели говорили ему, что он очень способный и его ждет блестящая карьера. Я за него радовалась, хотя учеба занимала много времени. Но, видимо, не все, потому что с первого курса Ригель еще успевал заниматься репетиторством.

Удивительно, как много студентов на его факультете не могли сдать переходные экзамены. Кому-то нужно было преодолеть последнее препятствие, чтобы получить диплом о высшем образовании, и он был готов на все, поэтому брал астрономическое вознаграждение.

Вот почему в последние месяцы я почти не видела Ригеля. Он занимался своими докладами, письменными работами и частными уроками, которые отнимали у него много времени и которые он давал, словно преследуя какую-то цель.

Ригель не был альтруистом. Если он помогал людям, значит, на то есть причина. Я поняла, что ему для чего-то нужны деньги. И он не спешил мне рассказывать, для чего. Несмотря ни на что, у него все еще были от меня секреты. И за это я втайне обижалась на него.

Снова зажужжал мобильник. Пришло сообщение. От него…

Сердце часто забилось, но когда я прочитала его смс, меня ждало разочарование, потому что я не увидела того, на что надеялась. Ригель прислал мне какой-то адрес и приписку ниже: «Приходи сюда». Я смотрела на сообщение, надеясь найти в нем что-то еще, может быть, пожелание или намек, но ничего такого не было. Я перечитала адрес: незнакомый, на этой улице я никогда не была, но, кажется, она где-то в центре города. От сообщения веяло деловитой холодностью…

С поникшей головой я вернулась в дом.

Через полчаса я добралась до места встречи. Поискала глазами Ригеля и, когда поняла, что его нигде нет, предположила, что он еще не пришел. Тогда я достала мобильник и написала, что я уже на месте. Внезапно телефон снова засветился: замигал запрос видеозвонка, потом на экране появились два зеленых глаза, и я нажала на «ответить».

– Уилл? – воскликнула я, удивленно поднимая брови.

Темноволосый парень, смотревший на меня с экрана, весело сказал:

– С днем рождения, сереброглазка!

Я криво улыбнулась и смущенно покачала головой.

– Спасибо…

– И? Каково это – быть взрослой?

– Это значит жить, уткнувшись носом в учебники, – ответила я в шутку. – Домучиваю работу по инфекционным заболеваниям. А ты на каком этапе?

– Я только начал, но… Да ну ее, давай сейчас не будем об этом.

Мы с Уиллом учились на одном факультете. Слушали одни и те же лекции, пересекались иногда, чтобы что-то обсудить или обменяться информацией перед экзаменами. Вечно взлохмаченный парень с ярко-зелеными глазами и спортивным телосложением последнее время занимал мне место в аудитории, в третьем ряду рядом с собой, хотя я его об этом не просила.

Мы поболтали о том о сем, пока я стояла на тротуаре под полуденным солнцем.

– …Если честно, то я нервничаю из-за лабораторной. Я каждый раз стараюсь себя перебороть, но орудовать скальпелем – это пока выше моих сил. Понятно, что это часть нашей будущей работы, придется делать операции, чтобы помочь животным, но мне становится дурно…

– Да нет, ты молодец! Ты очень осторожно и деликатно все делаешь. Преодолевать страх не каждый умеет, а у тебя получается. Ты же все-таки набралась смелости. Мне кажется, под конец года ты подружилась со скальпелем. Помнишь, как на прошлой практической препод привел тебя всем в пример? Мол, учитесь с такой же заботой и вниманием относиться к животным и все такое прочее?

Я закусила губу, накрутив на палец прядь волос, упавшую мне на глаза. Взгляд Уилла проследил за моим движением.

– Знаешь, Ника, я тут подумал, – начал он немного другим голосом. – В центре есть фантастическая пивоварня в парке. Теперь тебе можно пить спиртное, и у тебя больше нет причин обходить это местечко стороной. Я мог бы заехать за тобой сегодня вечером…

Я посмотрела ему в глаза и увидела в них игривый намек на свидание, поэтому сразу отвела взгляд. Я покачала головой, облизывая губу.

– Извини, я не свободна…

– У тебя есть парень?

Мысль о Ригеле отразилась в моих глазах рассеянным светом, я почувствовала себя неуверенной лишь на мгновение, но этой секунды было достаточно, чтобы Уилл заметил мое замешательство.

– Ой, только не говори, что твой парень забыл о твоем дне рождения.

Я страдальчески улыбнулась, представив, что со мной было бы, если это действительно произошло.

– Нет-нет, что ты.

Уилл не знал Ригеля. Он понятия не имел, через что мы прошли и что нас связывало, потому что никому, кроме нас, не были видны наши шрамы и никто не догадывался, как крепко они нас соединяли. Мы переплелись, слились, проникли друг в друга, и даже время не могло нас разнять. Мы вместе победили его три года назад.

– Он просто… очень занят. Вот и все.

– Звучит убедительно, – согласился Уилл, пристально глядя на меня. – И все же, ты никогда о нем не рассказываешь.

Его фраза меня удивила. Я на секунду задумалась и поняла, что Уилл прав. Я действительно редко упоминала Ригеля. Страницы нашей истории я хранила подальше от посторонних глаз. Ключ к этому лабиринту имелся только у меня. Да и рассказать о наших отношениях – это все равно что пытаться объяснить, что такое океан, тому, кто его никогда не видел. Можно ли ограничиться описанием водной глади, забыв о красоте его глубин, скрытой от наших глаз, об огромных существах, плавающих в нем с величественной легкостью? Некоторые вещи можно понять, только увидев их глазами души.

Глядя на мое задумчивое лицо, Уилл воспринял мое молчание как признак сомнения.

– Знаешь, сереброглазка, я никогда не забыл бы про твой день рождения.

Я моргнула и посмотрела на него, он не отвел твердый и решительный взгляд.

– Если бы вместо того чтобы беспокоиться о бойфренде-невидимке, ты согласилась бы выпить со мной пива, то хотя бы на время перестала думать о том, кто так нагло тобой пренебрегает…

Пока он говорил, я ощутила странное покалывание в затылке. Знакомое чувство, такое уже когда-то со мной случалось, словно в меня стрелой вонзился чей-то взгляд. По спине побежали мурашки, покалывание в шее было горячим и холодным одновременно. Так смотреть на меня мог только он. Сердце бешено застучало, и я обернулась.

У дверей дома вырисовывался силуэт молодого человека в кожаной куртке. Очень высокий, он стоял, скрестив руки, плечом опершись о дверной косяк. Черные волосы отражали солнечный свет, белые запястья резко выделялись на фоне темной куртки. Его яркая красота была красотой не юноши, а властного, самоуверенного мужчины. Склонив голову, Ригель буравил меня прищуренными глазами, излучающими ядовитый магнетизм. От жгучей радости у меня перехватило дыхание. Сердце затрепетало от волнения, а тело напряглось почти до кончиков пальцев ног. Осознав, как испытующе Ригель смотрит на меня, я похолодела. До меня вдруг дошло, что он стоит здесь не первую минуту и наверняка слышал каждое слово из нашего разговора.

– Ригель!

Подходя к нему, я нервно сглотнула, по-прежнему испытывая острую радость, но этот смертоносный взгляд не обещал сказочной встречи, на которую я надеялась.

– Что происходит? – спросил Уилл в телефоне.

Мой язык прилип к небу, поэтому я подняла мобильный, чтобы он сам увидел. Навела камеру на парня, чье адское обаяние ощущалось даже через экран телефона. Я попыталась улыбнуться, а у Уилла округлились глаза.

– Ригель, ты… ты знаком с Уильямом?

– Не посчастливилось, – сквозь зубы процедил он, опустив голову.

Когда Ригель злился, он становился, если это возможно, еще более привлекательным, но и непредсказуемым тоже. Плавно, по-кошачьи Ригель оторвался от двери и подошел ко мне. Каждый шаг был уверенным и четким, как у хищника. От Ригеля исходили какие угодно, но только не положительные вибрации. Земля, казалось, уплотнялась за секунду до того, как на нее ступит его ботинок.

Уилл побледнел, когда увидел, что я наклоняю экран, чтобы он видел лицо Ригеля.

– Пппривет, я Уилл. Учусь вместе с Ники. А ты… да, ты ее…

– Парень, – сказал Ригель, приближаясь, – партнер, жених. Сам решай, что тебе больше нравится.

Я уловила беспокойство в глазах Уилла. Он явно иначе представлял себе моего парня.

Ригель наклонился к телефону и, не отрывая взгляда от Уилла, сказал сквозь зубы:

– Что ты там говорил?

– Я… я просто говорил… то есть спрашивал Нику, не хочет ли она, чтобы мы все вместе пошли отпраздновать, я не знаю… куда-нибудь…

– Какое прелестное предложение, – протянул Ригель тоном, в котором не было ни капли воодушевления. – Очень мило, потому что, знаешь, дорогой Уильям, мне на секунду показалось, что ты приглашаешь ее на свидание.

– Нет, я…

– Ну, значит, я тебя неправильно понял, – прорычал Ригель, разрывая его взглядом на части. – Такой умный парень, как ты, определенно не пойдет на такую авантюру. Я прав?

– Ригель, – строго прошептала я, пытаясь его успокоить, и вздрогнула, когда он забрал у меня телефон.

От возмущения я даже открыла рот, но не успела ничего предпринять, потому что Ригель отвернулся и поднес мобильник ближе к губам.

– Ригель! – попыталась вмешаться я.

– Знаешь, Уильям! – Ригель цокнул языком. – Я думаю, что мы все-таки откажемся от твоего любезного предложения. У меня есть идея получше. Почему бы тебе не пойти и не купить себе пива, которого ты так жаждешь? У тебя будет прекрасная возможность спокойно посидеть и подумать о тех, кто так нагло тобой пренебрегает.

Уильям ошарашенно уставился на него и, должно быть, подумал, что с Ригелем не все в порядке, если он так жутко ему улыбается.

– Хорошо повеселиться. Было очень приятно познакомиться… А, и последнее! – И Ригель мрачным голосом прошептал: – Если еще раз назовешь ее сереброглазкой, тебе какое-то время придется носить черные очки! – Ригель нажал на отбой.

Потрясенная, я смотрела на него, открыв рот. Ригель даже не удосужился повернуться, чтобы взглянуть на меня.

– Это… это ужасно! Ты только что угрожал ему?

– Да нет, что ты, – ответил он без колебаний, – я просто дал ему несколько советов.

Прежде чем я успела что-либо сказать, он повернулся и раздраженно сунул мобильник мне в руку, стрельнув в меня горячим взглядом из-под темных волос. Губы сложились в тонкую линию.

– Ему повезло, – резко прошипел он, – что ты не сказала мне, что он с тобой флиртует.

Я удивленно заморгала, все еще хмурясь.

– Он и не флиртовал. По крайней мере, до сих пор.

– Ну да, конечно. В аудитории, где сидят восемьдесят человек, он занимает тебе место рядом с собой, потому что ему одиноко, – пробурчал он, обходя меня.

Ригель коснулся моей спины, и по телу снова пробежала дрожь. Близость Ригеля рождала во мне волнующее чувство сопричастности к его миру.

– Он, по крайней мере, мне позвонил, – прошептала я и сразу пожалела об этой фразе, которая обожгла мне губы.

Ригель склонил голову набок и протянул:

– Так…

Я нервно поправила на себе футболку, понимая, что не могу взять свои слова обратно. А раз так, то не имело смысла держать в себе то, что мучило меня последние несколько часов.

– От тебя весь день ни ответа ни привета, ни смайлика… Сейчас полпятого вечера, Ригель. Ты без всяких объяснений кидаешь мне на телефон какой-то адрес, я прихожу, а ты встречаешь меня раздраженный и злой…

На самом деле, я была счастлива видеть его даже таким, потому что от одного его присутствия у меня на душе становилось ослепительно светло. Но я не могла притворяться, что мне не обидно из-за того, что он не вспоминал обо мне весь день.

– Злишься на меня за то, что я нагрубил твоему дружку?

– Не хочу о нем говорить. Он вообще тут ни при чем! – Мой голос звучал жестко, я сощурила глаза и от напряжения даже приподнялась на цыпочках, сжав кулаки. – Меня больше волнует, что… в такой важный день ты…

– Ты думаешь, я забыл? – медленно сказал он.

Я подняла на Ригеля глаза. В его радужках кружились галактики, такие знакомые, но и такие безграничные, что я в них терялась.

– Нет, – ответила я глухим голосом, ощутив укол вины в сердце, – но ты всегда так занят, что…

Недоговоренная фраза повисла в воздухе. Я прикусила губу, чувствуя себя беззащитной под его взглядом, призывая его меня переубедить.

Я знала, что Ригель загружен учебой и подработками, знала, что у него мало свободного времени, и все же… Разве его частные уроки важнее нас?

Я развернулась и, поддавшись внезапному порыву, пошла от него прочь. Мне было стыдно: в двадцать один год я чувствовала себя несмышленым капризным ребенком. А ведь в глубине души я знала, что у Ригеля свои планы на жизнь, свой путь, и последнее, чего я хотела, – встать между ним и его будущим.

Я уже дошла до края тротуара, когда руки Ригеля схватили меня за талию. Он прижал меня к себе, и его хватка была настолько сильной, что я не могла пошевелиться. Его пальцы, умевшие ловко бегать по клавишам, вонзились в мягкую плоть моих бедер. Голова закружилась от аромата его духов.

– Считаешь, я слишком занят, чтобы думать о тебе?

Я вздрогнула и перестала дышать, когда его горячие губы коснулись мочки уха. От его тела моему позвоночнику передавался нервный ток.

– Значит, так ты думаешь? – хрипло прошептал он. – Думаешь, что сегодня я не мечтал о тебе?

Я попыталась повернуться, но Ригель по-прежнему очень крепко прижимал меня к себе. Его дыхание обжигало шею.

– Думаешь, что сегодня я не провел весь день в ожидании момента, когда смогу наконец к тебе прикоснуться?

Ригель провел губами по моей шее, обжигая ее дыханием. Я чувствовала, как на его прикосновение отзывается каждый нерв в моем теле. Ригель прижался ртом к моему уху, тихо шепча, еле сдерживаясь, чтобы меня не укусить:

– Думаешь, я не схожу с ума от запаха твоих духов? Или вкуса твоих губ? Думаешь, я не засыпаю каждую ночь, воображая, что ты, – он собственнически сжал мои бедра, – в моих руках?

Я едва дышала.

Ригель наклонился ко мне.

– Ты жестока, бабочка.

Сердце билось теперь во всем моем теле. Я дышала медленно, тайком, словно боялась выдать себя, показать, как я сейчас счастлива.

– Бабочка? – пробормотала я. – Не думала, что ты снова назовешь меня так…

Ригель потерся носом о мою щеку и медленно скользнул руками по моему животу, прижимая к себе.

– А как иначе? – прошептал он ласково. – Ведь ты моя маленькая бабочка.

Я пошатнулась, совершенно ошеломленная его теплым голосом, который я как будто слышала впервые.

– Разве ты не хочешь услышать, что я хочу тебе сказать? – так же ласково и вкрадчиво спросил Ригель.

Каждая частица меня говорила ему да, потому что его слов я ждала весь день. Я замерла в ожидании, и Ригель услышал мой безмолвный ответ. Я уловила какой-то шорох и поняла, что Ригель что-то достает из кармана куртки. Потом его мягкие волосы коснулись моего виска, он снова прислонился к моему уху и тихо прошептал:

– С днем рождения, Ника!

Ригель надел мне на шею что-то металлическое и холодное. Я удивленно моргнула и опустила голову, пытаясь разглядеть это что-то. А когда разглядела, все мысли в голове умолкли.

На мне было тонкое ожерелье из легкого и блестящего серебра с каплевидным кулоном по центру. Красивый кристалл был обточен так, что сиял, как белая звезда.

И в этот момент я поняла.

Это не капля, это слеза – как у Творца Слез.

– Хочешь узнать, зачем я тебя сюда позвал?

Я обернулась, все еще потрясенная этим подарком, который таил в себе глубокий смысл, понятный лишь нам двоим. Ригель медленно притянул меня к себе, но не для того, чтобы обнять, а приглашая подойти к двери, из которой он вышел. Я поняла, в чем дело, только когда взглянула на список жильцов рядом с домофоном. В третьем ряду у кнопки было написано: «Уайльд».

Я недоуменно посмотрела на Ригеля, не в силах что-либо сказать.

– Теперь я живу здесь.

– Ты… здесь…

Ригель посмотрел на меня своими глубокими черными глазами.

– Я копил деньги, чтобы, когда придет время, снять квартиру… И как раз на днях подвернулся неплохой вариант.

Пульс застучал у меня в ушах, я онемела.

– Помнишь ту девушку, которая все никак не могла сдать итоговый экзамен? Мы с ней как следует позанимались годик, и теперь диплом о высшем образовании у нее в кармане. И в благодарность за то, что я был таким классным учителем, – Ригель приподнял уголок рта, ухмыляясь, – она предложила мне хорошую квартиру в центре по отличной цене. Я тебе ничего не говорил, чтобы сделать сюрприз.

Я ошарашенно смотрела на Ригеля, а он деловито заправил прядь волос мне за ухо и, склонив набок свою красивую голову, прошептал:

– Я ни о чем тебя не прошу. Я знаю, что твой дом там, где ты сейчас, и ты наконец наслаждаешься жизнью. Но если ты захочешь прийти ко мне в гости, побыть со мной, остаться у меня…

Я не могла больше терпеть. Моя грудь взорвалась, испуская тепло, которое перебило даже солнечный свет. Я обвила его шею руками и прижалась к нему что было сил.

– Это замечательно! – прокричала я, так что Ригель даже вздрогнул, а потом приподнял меня над землей. – О Ригель! Я не могу поверить!

Я рассмеялась, уткнувшись лицом ему в ключицу, в восторге от того, что ему больше не придется жить в приюте Святого Иосифа и у него теперь есть свой дом, где он будет чувствовать себя свободным. Ригель такой умный и замечательный, он все так хорошо устроил. Теперь мы сможем чаще видеться, у нас впереди прекрасные дни и бесконечные ночи. Счастье – просыпаться по утрам и видеть друг друга, проводить вместе выходные, пить кофе в постели, все делать вдвоем…

Это был самый прекрасный подарок, который я только могла пожелать!

Я взяла его лицо в свои ладони и поцеловала, безумно счастливая, вырвав из него стон наслаждения. Ригель сжал меня так сильно, что я почувствовала его сердце, оно билось так же, как мое: гулко, сильно, часто, безумно.

Мы по-прежнему сломанные, разбитые – это не изменить, так будет всегда, но в сказке, объединявшей наши души, есть что-то чистое и прочное, мощное и нерушимое.

Мы.

И оказавшись на последней странице нашей истории, я поняла, что вечность существует, она существует для тех, кто хотя бы одно короткое мгновение испытывал безграничную любовь, потому что конец – это иллюзия.

Любой конец – это лишь начало чего-то нового.

Глава 37. Как амарант

Ты нужен мне со всеми твоими демонами, недостатками и темнотой.

Если наши тени не могут соприкоснуться, то и наши души тоже не могут.

Квартира Ригеля находилась на третьем этаже. Лифта в доме не было, но хорошо освещенная лестница сверкала, как жемчуг. Она привела нас к двустворчатой двери из темного дерева. Возле нее на табличке блестела медная табличка с его именем. Я успела ее заметить, прежде чем Ригель положил ладонь мне на глаза.

– Не смотришь? – спросил он.

– Нет, – ответила я искренне, как ребенок, и подпрыгнула от нетерпения. Я хотела бы вести себя сдержаннее, но любопытство было сильнее меня.

– Только не хитри, – сказал Ригель мне на ухо наигранно строгим голосом и пощекотал мне бок.

Я обожала живые игривые жесты Ригеля. В эти моменты он открывался передо мной с неожиданной стороны и сводил с ума. Хохоча во все горло, я нащупала замок и без особого труда вставила ключ, который он сунул мне в руку.

Дверь открылась, и между пальцами Ригеля просочился свет.

– Ну что, готова?

Я закусила губу и кивнула, и тогда он снял с моих глаз «заслонку».

Передо мной открылась уютная, залитая светом комната, обставленная простой светлой мебелью в современном стиле, с которой приятно контрастировал темный деревянный пол. Все, от оконных рам до подушек на диване, по цвету гармонировало с паркетом кофейного цвета. Я осторожно прошла в глубь комнаты, осматриваясь.

В квартире пахло свежестью и новизной. Я заметила еще одну дверь в конце узенького коридора и пошла по нему, по дороге свернула на кухню, это мое любимое место в любом доме, пространство для общения, бесед, гостей и тепла. Здесь царил белый цвет, усиленный естественным светом из окна, большой «остров», сверкающая чистотой плита, холодильник стального цвета.

Квартира была великолепна! И совершенно не похожа на жилище студента из молодежных фильмов.

Я повернулась к Ригелю с сияющими глазами и поняла, что все время он молча наблюдал за мной. Всегда такой самоуверенный, язвительный и ироничный, сейчас он, казалось, ждал только одного – моей оценки.

– Она прекрасна, Ригель! У меня нет слов. Мне здесь так нравится! – Я расплылась в улыбке, а он посмотрел на меня с каким-то странным выражением в глазах.

Щеки аж защипало от счастья, и я поспешила продолжить осмотр, уже представляя, как он идет из кухни в комнату с книгой в одной руке и чашкой кофе в другой. Я подошла к подоконнику и достала из картонного пакета, который принесла с собой, маленькое растение с красными соцветиями. Ригель, как я и ожидала, слегка нахмурился: он не очень любил комнатные растения.

– Это зачем? – спросил он недовольно.

Я заставила себя улыбнуться, чувствуя, что мой подарок кажется ему неуместным и уродливым.

– Он тебе не нравится?

По тому, как скептически он посмотрел на горшочек, я поняла, что ответ меня не порадует.

– Боюсь, я не смогу за ним ухаживать, – ответил он, уходя от однозначного ответа. – Загнется.

– Ничего с ним не случится, поверь мне, – заверила я Ригеля с улыбкой и подошла к нему с заговорщицким видом. – А теперь закрой глаза!

Ригель наклонил голову и с любопытством посмотрел на меня, внимательно следя за каждым моим движением. Он не ожидал такой просьбы, а выполнить ее сразу ему мешал его независимый характер. Однако, когда я остановилась перед ним, он все-таки решил подчиниться. Я взяла его руку и положила ему на ладонь маленький блестящий предмет. Пришла моя очередь интриговать.

– А теперь можешь посмотреть.

Ригель посмотрел на маленького волка, вырезанного из блестящего черного материала, похожего на обсидиан. Многогранная фигурка переливалась на свету, как драгоценность. Эта изящная вещица мне понравилась, как только я ее увидела.

– Брелок. Как раз для ключа от твоей квартиры, – просветила его я.

– Волк?

Было непонятно, понравился ли он Ригелю.

– Он дикий, одинокий, любит ночь. Прекрасен своей таинственной силой. Я сразу подумала о тебе, когда его увидела.

Ригель внимательно на меня посмотрел. Не переборщила ли я, искренняя и наивная девочка из сказки, с этими эпитетами, подумала я. Мне так хотелось, чтобы Ригель понял, что, даже если он и полон противоречий, даже если в нем и есть что-то от волка, мне нравились его повадки.

Смущаясь, я вынула из пакета фотографию в рамке: мы двое, в мантиях и шапочках.

На фотографии я обнимала его с сияющей улыбкой и блестящими от радости глазами. Я застала его врасплох, потому что он, вместо того чтобы смотреть в камеру, опустил глаза на меня. Мне так понравился этот снимок, что я вставила его в рамку.

– Моя любимая, – пробормотала я, залившись детским румянцем. – Но тебе необязательно ставить ее, если не нравится. Я дарю ее на случай, если тебе захочется когда-нибудь на нас посмотреть…

– Останься на ночь!

Ригель вторгся в мое пространство, опьяняя меня своим запахом. Я подняла глаза и увидела его, завораживающе красивого, совсем рядом.

– Останься со мной, – прошептал он глухо, – наполни мои простыни своим ароматом. Разложи повсюду свои вещи. Поставь свой гель для душа в ванной. Я хочу найти тебя там, когда проснусь…

Я задохнулась, когда он положил руки на подоконник по бокам от меня, запирая меня в кольце. За три года я еще не успела к нему привыкнуть. У природы, казалось, было четкое намерение сделать из этого темного нездешнего ангела вполне себе земного, но неприступного короля красоты. Иногда мне хотелось, чтобы она отказалась от своего плана, ведь чем ярче расцветала красота Ригеля, тем больше проявлялись самоуверенность и превосходство, которые так прельщают женщин.

– Я обещала Анне, что вернусь домой к ужину, – прошептала я, когда Ригель стал медленно покусывать мой подбородок.

Я вздохнула, забыв о том, что говорила, а Ригель уже целовал меня в шею.

Конечно, я не против побыть с ним наедине в его квартире, но вредоносное влияние Ригеля мешало мне сдержать данное родителям обещание.

– Ригель!

Я сжала губы, когда он снова приник ко мне губами, медленно и жарко целуя за ухом и запустив пальцы в волосы, подчиняя меня своей воле.

В этом он мастер. Ригель обладал силой убеждения, проявляя ее как в жестах, так и в голосе… на мою беду.

Вдруг зазвонил мой мобильник, и я положила руки ему на грудь, останавливая. Ригель подавил раздраженный стон. Ему не нравилось, когда кто-то отрывал его от медленного пожирания меня.

– Я принесу свои вещи, – мягко заверила я его, погладив по щеке, – дай мне немного времени.

Я побежала отвечать на настойчивый звонок. Ригель проследил за мной взглядом, а затем, нахмурившись, стал рассматривать снимок. К тому времени, как я, порывшись в сумочке, нашла мобильник, он умолк.

Звонила Аделина, причем целых три раза. Странная настойчивость, это на нее непохоже. Я проверила сообщения, но от нее ничего не приходило, поэтому я решила перезвонить. Нажав на ее контакт, я поднесла мобильник к уху, но не успела услышать даже первого гудка, потому что в комнате вдруг раздался громкий шум, от которого мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Я страшно испугалась. Бросив мобильник, я побежала в комнату, где оставила Ригеля.

Он привалился к стене у окна, сотрясаясь всем телом от дрожи. У его ног лежал опрокинутый стул. Ригель оскалил стиснутые зубы, а его руки, пронизанные неконтролируемой дрожью, представляли собой сгусток нервов, готовых взорваться. Я смотрела на него, окаменев от ужаса.

– Что… – я не договорила, увидев, как его пальцы конвульсивно сжимают рамку.

У Ригеля был приступ. Он зажмурил глаза, содрогаясь от боли, которая доводила его до полуобморочного состояния. Упал на колени, стекло рамки разбилось в его руке, на пальцах выступила кровь. Ригель схватился за голову, судорожно впиваясь в волосы. Я сжалась, глядя на него.

– Ригель…

– Не подходи ко мне! – проревел он свирепо.

Я смотрела на него с болью в сердце, ошеломленная такой реакцией. У Ригеля расширились зрачки, черты лица исказились до неузнаваемости. Он не хотел, чтобы я видела его в таком состоянии, не хотел, чтобы его вообще кто-либо сейчас видел, но я не оставлю его одного. Я шагнула к нему, но он снова прорычал по-звериному:

– Я велел тебе держаться подальше!

– Ригель, – прошептала я миролюбивым и ласковым голосом, – ты не причинишь мне вреда.

Его дикие глаза смотрели на меня из-под взлохмаченных волос. В грубости Ригеля я слышала страдальческий крик, который рвал мое сердце на части. Я знала, что во время таких приступов он может быть опасен для окружающих, однако за себя не боялась. Я медленно пошла к Ригелю, стараясь казаться спокойной и беззащитной, а он смотрел на меня, тяжело дыша. Я боялась напугать его, вызвать в нем еще более бурную реакцию, но дрожь в его теле постепенно ослабевала, а это значило, что приступ отступал.

Подойдя к Ригелю, я села рядом с ним на пол. Он отвернул от меня лицо, но я видела, что он сцепил зубы, на виске вздулась вена. Я скользнула рукой по его груди и легонько его обняла. Сердце Ригеля билось как сумасшедшее, он все еще дрожал.

– Все хорошо. Я здесь, – прошептала я как можно мягче, так как знала, что мой голос поможет ему успокоиться.

Ригель впился ногтями в ладони. Я боялась, что он поранил голову, но не шевельнулась, чтобы проверить: пока рано. Сейчас ему нужны спокойствие и тишина.

На полу среди окровавленных осколков лежала наша помятая и местами порванная фотография. Ригель смотрел на разбитую рамку и осколки, казалось, целую вечность.

– Я – катастрофа.

– Потрясающая катастрофа, – добавила я.

Он едко ухмыльнулся, но я не уступала – прижалась щекой к его плечу, отдавая ему все свое тепло.

– Ты не такой. Нет… Даже не смей об этом думать, – сказала ласково я, а так как ответа не последовало, продолжила: – А знаешь, что за цветок я тебе принесла? Амарант. То есть «тот, что не увядает». Бессмертный цветок, как и мои чувства к тебе.

Я улыбнулась и закрыла глаза.

– Он отличается от других растений. Почти не требует ухода, странный на вид и очень стойкий. Он сильный, как и ты. Амарант такой, какой он есть, этим и хорош.

Я не знала, дойдут ли до Ригеля мои слова, но хотела, чтобы он понял: если я не могу забрать себе хотя бы часть его боли, возможно, мое присутствие сможет ее облегчить.

– Перестань меня нахваливать. Я никогда не стану нормальным человеком, – признался он.

Я знала, как сильно болезнь влияла на его психику. Приступы не только истощали его физически, но затуманивали его разум. Они делали Ригеля неадекватным, раздражительным и рождали в нем настолько глубокое чувство разочарования в себе, что он отрекался от своей личности.

– Неважно.

– Еще как важно, – обиженно прошептал он.

– Нет. И знаешь почему? – спросила я кротко. – Потому что ты идеально мне подходишь. Мне нужен любой Ригель, со всеми недостатками, слабостями и поломками. Ты мой самый милый и самый противоречивый волк…

Я снова переусердствовала со словами, но Ригель сейчас казался таким беззащитным и слабым, что надо было защитить его от самого себя. Я вспомнила, как после несчастного случая чуть не довела себя до смерти, потому что не могла смириться с тем, что могу его потерять. В то время я была слишком молода, чтобы понять, как сильно я ошибалась, но и сейчас я готова отдать ради него всю себя.

– Я здесь ради тебя и всегда буду рядом с тобой…

Поцеловав его в плечо, я встала, сходила в ванную и вернулась со всем необходимым. Смочила ватный тампон дезинфицирующим средством и аккуратно промокнула им порезы на его руках. Ригель молча следил за каждым моим движением. Наконец смазав все порезы, я достала из кармана пластыри и наклеила один на его указательный палец. Я выбрала фиолетовый, такой же, как тот, что приклеила ему на грудь несколько лет назад. Возможно, Ригель тоже об этом вспомнил, потому что он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Я мягко ему улыбнулась.

– Позволь мне смотреть на тебя, потому что ты на себя смотреть не умеешь.

Я поцеловала его руку и, прежде чем он успел среагировать, прижалась к его груди. Ригель меня не обнял, его руки все еще дрожали. Но его сердце было со мной, оно билось об мое сердце. Наши души взялись за руки и шли под звездами. Снова.

Я осталась с ним в эту ночь. Позвонила Анне и рассказала о случившемся, признавшись, что не хочу оставлять его одного. Всю ночь я гладила его по волосам и ждала, когда утихнет головная боль. Внезапный приступ наверняка произошел из-за усталости, накопившейся за последние несколько месяцев. Интенсивная учеба в университете и репетиторство не могли не сказаться на его здоровье. Да, так и есть, приступ – следствие стресса, решила я, и думала об этом до утра, пока с тяжелым сердцем не вернулась домой.

Не помню, как и чем я пообедала, потому что перед глазами все еще стоял Ригель, обхвативший голову окровавленными пальцами. Хотелось перемотать мысли, как старую пленку, но я должна пережить тот момент заново и подумать, каково было Ригелю терпеть эту боль всю жизнь.

Звонок в дверь вырвал меня из тревожных мыслей. Я пошла открывать, гадая, кто это. Может, Норман заехал на ланч и обнаружил, что забыл ключи.

На пороге стояла Аделина. Я сразу вспомнила о пропущенных звонках и о том, что так ей и не перезвонила. Она смотрела на меня с беспокойством. Я схватилась за лоб.

– Ой, Аделина… – Я собиралась извиниться, но увидела на ее лице выражение, которого давно не видела. Очень давно – с детства. Еще до того как она заговорила, я нутром почувствовала что-то недоброе.

– Ника, – сказала она, – Маргарет вернулась.

Должно быть, меня унесло в другое измерение, потому что все внезапно перестало существовать: воздух, земля, солнце, ветер, моя рука на дверной ручке.

– Что?

– Она вернулась.

Аделина вошла и закрыла дверь.

– Они арестовали ее в аэропорту. Она здесь, Ника. Уже две недели.

Приняв заявление от Питера, полиция стала искать Маргарет и выяснила, что она давно уехала из страны. Точнее, сразу после того как ее уволили из Склепа, закрыв глаза на ее зверства.

Мы думали, что она избежит наказания, отсидевшись где-нибудь лет десять, но Асия уверила нас, что у серьезных преступлений, к каким относится насилие над детьми, по закону штата Алабама нет срока давности.

Маргарет совершала ужасные преступления из года в год, нанося своим жертвам психологические травмы с неоправданной жестокостью. Неважно, сколько лет прошло. Она била и унижала детей, о которых должна была заботиться, и даже время не могло стереть из памяти ее злодеяния.

– Она думала, что вернется сюда как ни в чем не бывало. Она не знала, что кто-то написал на нее заявление. И как только она приехала, ее задержали.

Аделина говорила, заикаясь от волнения, но ее голос выдавал чувство, которое испытывала и я: смесь недоумения, шока, мести и ужаса. Я позволила ей высказаться за нас обеих, потому что была слишком потрясена, чтобы реагировать на эту новость.

Аделина возбужденно ходила по гостиной, потом остановилась, посмотрела на меня с сочувствием и сказала:

– Суд начнется на днях.

Осознать эти странные слова почти невозможно. Я не могла представить себя в зале суда, хотелось от всего отгородиться.

– Им нужно как можно больше свидетелей. К сожалению, прошло много лет и не всех воспитанников удалось найти. Одни уехали, другие не смогут прийти, третьи отказались.

Аделина помолчала, и я сразу поняла, о чем она собирается меня попросить. Она посмотрела на меня большими голубыми глазами, а затем мягким, но твердым голосом сказала:

– Приходи на суд, Ника. Выступим с тобой свидетельницами.

Ее просьба ввергла меня в панику. Я должна радоваться этой новости, желать справедливости, но мысль о том, что Она, кошмар из прошлого, снова появится в моей жизни, перевернула мою душу.

Я продолжала ходить к психологу. Мои страхи утихли, но не исчезли. Я все еще не могла носить ремни, а при прикосновении к кожаным изделиям меня тошнило. Иногда мои страхи превращались в монстров и терзали душу.

Исцеление не приходило. Порой я ощущала ее присутствие в своих снах, по ночам я могла услышать ее ужасный голос, шепчущий мне на ухо: «Знаешь, что будет, если ты кому-нибудь об этом расскажешь?»

– Я тоже хочу забыть ее, Ника! – Аделина прищурилась и сжала кулаки. – Я тоже… Как бы я хотела, чтобы у меня было другое детство – счастливое, свободное от Нее… Но это наш шанс, Ника! Наконец-то мы дождались момента, когда нас готовы выслушать. Ход за нами. Не будем молчать, не отойдем в сторону, только не сейчас! Сделаем это ради меня, ради тебя, ради Питера и всех остальных. Она должна заплатить за то, что сделала.

Аделина часто дышала и смотрела на меня заплаканными глазами, но я видела железную решимость на ее лице. Она ужасно боялась этого суда. Никто из нас не хотел видеть Маргарет снова. Никто из нас не хотел опять встретиться с ней глазами. У нас одинаковые шрамы, одна и та же отчаянная тоска в душе. И у нас появился шанс навсегда избавиться от этого кошмара.

Я вспомнила ту девочку, которая до сих пор часть меня, увидела нас двоих, маленьких и в синяках, подбадривающих друг друга в темноте общей спальни.

– Я выступлю свидетельницей. – Я сжала пальцы в кулак, чтобы не было заметно, как они дрожат. В глазах Аделины загорелся мощный свет. – Но пообещай мне одну вещь, – продолжила я, – Ригель ничего не должен знать.

Аделина остановилась и посмотрела на меня. Я не смогла выдержать ее разочарованный и растерянный взгляд. Она надеялась, что Ригель тоже придет на заседание, чтобы морально нас поддержать.

– Это из-за…

– Я не хочу, чтобы он там был, – перебила я жестко.

Я сжала пальцы, и мой взгляд на Аделину впервые в жизни не допускал возражений.

– Он не должен приходить в суд.

В тот судьбоносный день я надела узкие темные брюки и белую шелковую блузку с облегающим серым жилетом. Мне казалось, что этот кусочек ткани душит меня, поэтому я все время теребила его пальцами. Анна спросила, не хочу ли я надеть один из ее жакетов поверх блузки, но одной мысли, что он стиснет запястья, было достаточно, чтобы у меня скрутило желудок.

По мраморному полу коридоров стучали каблуки элегантно одетых мужчин и женщин. В здании суда, просторном и торжественном, с высоченными потолками, мы казались крошечными и незначительными.

– Все будет хорошо, – прошептал голос Анны.

Аделина, стоявшая рядом с ней, нервно сглотнула. Ее голубые глаза сейчас напоминали зимнее море, нервное, мутное и взволнованное. Бледная, под глазами тени – значит, не только я мучилась бессонницей последние дни. Карл не смог прийти, и ей очень не хватало его сейчас.

– Я пойду с вами, сяду среди зрителей, – продолжила Анна. – Нам нужно подождать… О, вот она.

Я повернулась к фигуре, поднимающейся по большой лестнице. К нам подошла Асия, одетая в темную юбку и бирюзовую атласную блузку. Энергичная и решительная, она хорошо вписывалась в строгую и формальную обстановку Дворца правосудия. Удивительно, что она пришла. Я знала, что Асия получила диплом юриста и хотела стать адвокатом по гражданским делам, но не ожидала ее здесь увидеть.

– Извините, – сказала она решительно, – я поздно увидела, что они перенесли время заседания.

В глазах Аделины замерцали искорки радости, когда она посмотрела на Асию. И тогда я поняла, что это она попросила ее приехать. Асия села рядом, и я почувствовала, что воздух вокруг нас изменился, как будто наполнился неведомой силой. Она пришла поддержать нас. Как это хорошо.

– Нам пора заходить, – сказала Асия спокойным деловым тоном. – Анна, ты сразу проходи на галерею. А вам двоим придется ждать в глубине зала, пока вас не вызовут для дачи показаний. Прокурор попросит вас выступить в качестве свидетелей.

Асия пристально посмотрела нам в глаза.

– Постарайтесь не волноваться. Нервозность вам не поможет, а защитник может заставить присяжных поверить в то, что вы лжете. Отвечайте на вопросы спокойно, максимально четко, не торопясь.

Я терла ладони друг об друга, пытаясь запомнить ее слова. Последние дни меня не покидало неприятное ощущение, что я уже многое забыла. А ведь я должна четко и ясно рассказать о том, от чего, несмотря на прошедшие годы, у меня до сих пор подкатывает комок к горлу. Надо срочно взять себя в руки, сосредоточиться, все вспомнить.

Когда мы вошли, меня удивила уважительная тишина, с какой нас встретила многочисленная публика в зале. Здесь присутствовали и журналисты, которые надеялись опубликовать историю в вечернем номере и теперь с нетерпением ждали судью.

Анна бросила на нас ободряющий взгляд, и я уцепилась за него изо всех сил, следила за ней глазами, пока мы усаживались на стулья у стены.

В этот момент мне захотелось, чтобы рядом со мной сидел высокий и уверенный в себе молодой человек с черными глазами. Он посмотрел бы на меня строго и нежно, как только он умел. Обхватил бы мою ладонь своими нежными пальцами. Напомнил бы мне, что неважно, насколько темными были мои кошмары, ведь сквозь них я могла разглядеть звезды…

Нет, протестовала моя душа, нет, ему здесь не место. Он должен быть отсюда подальше. В тени и в безопасности.

Вошел судья, и все встали. Когда мы сели, клерк провозгласил: «Штат Алабама против Маргарет Стокер!»

Услышав эти слова, я вдруг осознала, что Она где-то рядом.

Мне стало тесно в собственном теле. Я покрылась холодной испариной. Начала нервно царапать запястье указательным пальцем, пока кожа в этом месте не покраснела и я снова не почувствовала себя липкой деревяшкой. Я хотела расцарапать себя до крови, но Асия взяла мою руку и, крепко сжимая, положила к себе на колено. У меня не хватилоо сил повернуться и взглянуть на нее. Аделина сжала мою другую руку и прижалась ко мне плечом, за что я была ей очень благодарна.

– Благодарю вас, ваша честь, присяжные заседатели, – сказал прокурор после разъяснения дела и оглашения обвинения. – С вашего позволения я начну опрос свидетелей.

– Продолжайте!

Мужчина кивком поблагодарил судью, а затем повернулся лицом к слушателям.

– Я вызываю Нику Миллиган в качестве первого свидетеля.

Я вздрогнула как от толчка. Назвали мое имя. Я первая.

Я встала и, мелко дрожа, вышла вперед. Мое тело казалось чужим. Колкий воздух царапал кожу на руках. Я шла в тишине, стараясь не смотреть на людей, которые, как немые роботы, медленно-медленно поворачивали головы вслед за мной. В ушах у меня стоял гул их голосов, хотя все молчали.

Через несколько мгновений судебный пристав взял с меня обещание говорить правду, а затем указал на свидетельскую трибуну, куда я прошла под пристальными взглядами присяжных.

Жилет душил меня, руки вспотели. Я сидела на краешке стула, плотно сжав колени и сцепив пальцы в замок. Смотреть по сторонам я не решалась, поэтому вперила взгляд в пространство перед собой.

– Пожалуйста, мисс, назовите свое имя для протокола, – сказал прокурор.

– Ника Миллиган.

– Вы проживаете на Бакери-стрит в доме номер сто двадцать три?

– Да.

– Два года назад вы прошли через процедуру удочерения, верно?

– Верно, – ответила я тихим голосом.

– Ваша прежняя фамилия Довер. Вы это подтверждаете?

Я снова ответила утвердительно, и прокурор прошелся перед трибуной, прежде чем продолжитть:

– Значит, вы носили имя Ника Довер, будучи одной из воспитанниц приюта «Санникрик-Хоум».

– Да, – пробормотала я.

– А миссис Стокер в то время руководила учреждением?

Мороз по коже. Время остановилось. Какая-то внутренняя сила заставила меня поднять глаза и посмотреть в лицо реальности. И я увидела ее.

Она сидела за столом, застывшая и бледная, как будто сошедшая со старой фотографии. Я смотрела на женщину, которая украла мои детские мечты, и время словно обратилось вспять. Она была все та же, разве что постарела.

Колючие, как булавки, холодные глаза, короткие седые волосы, грубое, посеревшее от никотина и алкоголя лицо, неухоженный вид. Под кофтой угадывались все еще сильные предплечья, большие жилистые руки, под которыми нередко хрустели мои ребра.

Я смотрела на нее, а она – на меня. На ее лице все сильнее проступало недоумение, по мере того как ее жесткие глаза скользили по мне и как будто не узнавали в хорошо одетой и цветущей девушке замарашку Нику, маленькую мерзавку с дурацкими пластырями на пальцах и плаксивыми глазенками.

Странное безумие овладело моим сердцем. В висках пульсировало, сердце громко стучало. Казалось, кто-то только что вывернул мою душу наизнанку.

– Мисс Миллиган?

– Да, – прошептала я неузнаваемым голосом и сцепила покрепче пальцы, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

– Отвечайте на вопрос.

– Да. Она руководила учреждением.

В груди у меня что-то корчилось, извивалось, грозило задушить меня. Я изо всех сил сопротивлялась этим ощущениям, цепляясь взглядом за прокурора, за скамейки со слушателями, за столы и стулья, лишь бы удержаться в настоящем моменте. Что психолог советовал мне делать в таких случаях? Я забыла. С его помощью я столько раз давала кураторше бой в своей голове, но столкновение с ней в реальности было похоже на сбывшийся кошмар.

Обвинитель продолжал задавать вопросы. Я отвечала медленно, преодолевая неуверенность, выталкивая наружу застрявшие в горле слова, делая голос громче, когда он угасал, но больше не позволяла себе пауз.

Я хотела, чтобы она увидела, какой стала девочка, бегавшая за облаками в небе. Хотела показать ей, что я не сдалась и осуществила свою мечту.

Надо, чтобы она увидела меня такой, какая я есть, увидела силу в моих сияющих глазах, даже если в моей груди билось трепетное сердце бабочки.

Тем не менее во время опроса я ни разу не взглянула ей в лицо.

– Спасибо. У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Прокурор сел на место, вооруженный моими заявлениями, и тут настала очередь защитника.

Адвокат Маргарет задавал вопросы, пытаясь сбить меня с толку, но я не поддавалась на его уловки. Я не противоречила себе, не отказывалась от своих слов, потому что вопреки опасениям ничего не забылось, тем более что воспоминания в буквальном смысле врезались мне в кожу. Я дополняла свои показания новыми подробностями, чем, похоже, усугубляла положение обвиняемой, потому что адвокат в какой-то момент решил отступить:

– Достаточно, мисс Миллиган.

У меня получилось.

Я взглянула на присяжных. Помимо прочих эмоций их лица выражали неодобрение, напряжение и недоумение. Я только что закончила рассказывать о том, как она связала меня в подвале и оставила там одну корчиться в страхе. Как мои губы трескались от криков и жажды. Как она угрожала вырвать мне ногти, если я не перестану царапать кожаные ремни.

Потом я повернулась и встретила взгляд Маргарет. Она сверлила меня своими темными острыми глазами, как будто наконец узнала меня. Затем она улыбнулась. Такая же улыбка была у нее на лице, когда она закрывала за собой дверь подвала. Она так же улыбалась, когда я униженно цеплялась за ее юбку. Эта кривая, отвратительная улыбка всегда означала ее победу надо мной.

Горячая, как красная лава, обида поднялась из груди к горлу, мне стало трудно дышать.

Я быстро встала и по требованию судьи сошла с трибуны, потная и дрожащая. Кровь пульсировала в висках, тело била нервная дрожь. Уже почти дойдя до своего стула, я свернула в сторону, схватилась за дверную ручку и выскочила из зала суда.

В туалете я уцепилась за унитаз и вместе с желчью извергла из себя всю тоску, разъедавшую душу. Пот лился с меня ручьем. От рвотных судорог на глазах выступили слезы, и я снова увидела ее там, в зале, ее издевательскую улыбку, которая даже спустя столько лет вызывала во мне боль.

Для нее я оставалась грязной маленькой девочкой, которая старалась быть умницей.

Ко мне прикоснулись чьи-то руки, они искали контакта со мной, но я увернулась: на душе было тошно, мозг отвергал любые прикосновения. Я оттолкнула чьи-то пальцы, которые настойчиво хватали меня за плечи, откуда-то издалека доносился знакомый голос, призывающий меня успокоиться.

– Пустите! Нет! Оставьте!

Вразумить меня пыталась Асия, которой пришлось прикрываться руками от моих защитных тычков. Может, ей было больно, но я мало что сейчас соображала. Наконец она ухватила меня за плечи и хорошенько встряхнула.

– Все хорошо, Ника, все закончилось. Ты молодчина. Ты просто умница.

Я попыталась вырваться, но она обхватила меня обеими руками и крепко прижала к себе. Асия была сильнее меня, и в конце концов я затихла. Ее руки не были мягкими, как у Анны, и не были такими теплыми, как у Аделины, но они удержали меня. И пусть мы были из разных реальностей, если не из разных вселенных, я дала волю слезам и позволила Асии прикоснуться к сердцу той маленькой девочки, которую всегда скрывала от чужих глаз.

* * *

В тот вечер я бесконечно долго стояла в душе. Смыла с себя пот, боль и мурашки, прилипшие к коже. Смыла запах страха, царапины на запястьях и все, что осталось от того дня.

Потом со скукоженной душой и пустыми глазами я добралась до квартиры Ригеля. Моя жизнь казалась мне смазанной картинкой, словно с нее стерли добрую часть переживаний и событий. Я испытывала острую необходимость хотя бы немного побыть рядом с Ригелем, подышать с ним одним воздухом, почувствовать нашу близость, потому что во мраке, в который я иногда погружалась, он был единственным источником света, способным принести мне облегчение. Ригель не догадывался, какую власть надо мной имел.

Темноту Ригель превращал в бархат. Он прикасался к моему замершему сердцу, и оно снова билось ровно и спокойно, как будто Ригель знал тайную мелодию, которая вращала его сложные шестеренки. В его глазах был рай, а на губах – ад, и эта истина не требовала доказательств.

Я повернула ключ в замке и открыла дверь. Ради приличия следовало хотя бы постучать, но когда я уловила в воздухе запах его парфюма, то без колебаний переступила порог. Бросила сумку на банкетку и сняла куртку, заметив в комнате свет от настольной лампы.

Я ожидала увидеть там Ригеля, но нашла только открытую книгу о движении спутников, стакан воды, тарелку с крошками и листочки, исписанные его изящным почерком. Я погладила ручку, оставленную в бороздке между книжными страницами, и представила прекрасное лицо Ригеля, освещенное лампой, и его внимательные глаза, которые скользили по этим строчкам. Он всегда был очень сосредоточен, когда читал.

В следующий момент я почувствовала его у себя за спиной. Я резко обернулась, потому что знала его разбойничью привычку бесшумно двигаться в темноте.

– Надеюсь, ты мне все объяснишь.

Он стоял в дверях, ужасный и прекрасный. Его глаза пронзали комнатный полумрак и, как всегда, вызывали во мне дрожь. В руке Ригель держал свернутую трубочкой вечернюю газету, и нетрудно было догадаться, что в ней написано. История о «Санникрике» облетела всю страну.

Он подошел и швырнул газету на стол, не спуская с меня грозного взгляда. Запах его духов еще больше волновал мое сердце. И хотя сейчас глаза Ригеля отталкивали и кололись, никогда еще мое тело не чувствовало так остро, что оно целиком и полностью принадлежит ему.

– Почему? Почему ты мне не сказала?

Он был на меня зол. Очень.

Ригель хотел бы быть там. Мое поведение ему не понравилось, и мысль о том, что он не находился рядом со мной, столкнулась в нем с первобытным инстинктом защитника, возбуждавшим сердце.

Вот бы просто нырнуть в его объятия, прижаться к груди и почувствовать себя в безопасности. Но я понимала, что мне не избежать тяжелого разговора, если Ригель просит объяснений.

– Если бы я сказала, ты бы пришел, – прошептала я. – А как раз этого я и не хотела.

– Ты этого… не хотела? – Глаза Ригеля превратились в две узкие щелочки. – И почему, Ника?

Внезапно в глазах Ригеля вспышкой промелькнула догадка, и теперь он смотрел на меня холодно-враждебно.

– Значит, ты подумала, что я слишком слабый, чтобы туда прийти? – Ригель шагнул ко мне, выплескивая гнев и боль. – Ты так решила, потому что у меня случился приступ?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я не хотела, чтобы она тебя увидела, – прошептала я с обезоруживающей искренностью.

Ригель не двигался, но в его радужках рождалась новая эмоция. Удивление?

– Я не хотела видеть, как она смотрит на тебя, – призналась я. – Если бы она на тебя посмотрела, в ней могло бы что-то пробудиться. Я этого не вынесла бы. Она ведь помешана на тебе, всегда буквально душила тебя своей заботой, навязывала свою любовь. Мне нечем дышать, даже когда я ее вижу. Она не должна к тебе приближаться. Я хотела защитить тебя от нее, поэтому решила пройти через все это одна!

Я сжала кулаки, чтобы сдержать дрожь в руках. В горле першило от сказанных слов. К глазам подступали слезы. Последние дни я только и делала, что плакала, и вот опять.

– И я опять так поступила бы, – процедила я сквозь зубы, вспомнив ее победоносную улыбку, посланную мне в напоминание о мучительном прошлом. – И еще тысячу раз, лишь бы только не подпустить ее к тебе. Даже если ты думаешь, что это глупо, мне все равно. Злись на меня, если хочешь. Ригель, я готова на все, только бы она больше тебя не увидела!

На секунду я зажмурила глаза. Внутри меня как будто взорвалась звезда и высвободилась энергия.

– Так что сердись, рычи на меня! Скажи мне, что я не права и слишком много на себя беру, думаю и решаю за тебя и все такое! Говори, что хочешь, но не проси меня извиняться, не делай этого, потому что единственное, что дает мне силы и спасает в этой ужасной ситуации, – мысль о том, что хоть раз, хотя бы раз я смогла сделать что-то, чтобы защитить…

Ригель схватил меня и притянул к себе. Я уткнулась ему в грудь и укуталась его теплом как пледом, мир завибрировал в его объятиях, подчинившись невидимой сладкой и могущественной силе.

Я дрожала, пока сердце омывалось слезами и меня покидали последние силы.

– Глупышка, – тихо прошептал Ригель мне на ухо.

Я закрыла глаза. Боже, как хочется, чтобы Ригель навсегда вычеркнул Маргарет из памяти, просто заговорив со мной низким грудным голосом.

Ригель погладил меня по затылку, как будто убаюкивая. Он сейчас гладил и мое сердце. Я любила его еще больше за то, что он умел собрать меня по частям, просто обнимая меня.

– Тебе не нужно меня защищать, – пробормотал он с нежностью, – ты не должна ни от чего меня ограждать. Это… моя работа.

Я уткнулась лицом в его чистый душистый свитер и покачала головой, застонав у него на груди.

– Я всегда буду тебя защищать, – сказала я упрямо, как маленькая девочка, потому что именно такой и была. – Даже если ты думаешь, что тебе это не нужно…

Ригель прижал меня крепче, и я замерла, чувствуя, как растворяюсь в его тепле. Он знал, что я такая, что мы оба такие – упрямые и несносные.

Мы будем и дальше жертвовать собой ради друг друга. Мы будем и дальше защищать друг друга как умеем, предпочитая молчание словам, жесты всему остальному.

Мы будем и дальше любить друг друга – безмерно, несовершенно, безрассудно и искренне.

Я устало посмотрела на него, а он ответил мне спокойным глубоким взглядом. Мое сердце забилось, взволнованное его взглядом, всем, что он значил для меня, и Ригель наклонился, чтобы поцеловать меня в губы. Внизу живота приятно защекотало. Я обняла его за плечи и прижалась теснее, чтобы унять сладкую дрожь. Наши языки встретились, переплелись, и Ригель сжал мои бока, словно стараясь удержать меня, остановить. Он пытался сдержать нарастающее во мне исступление, но я вонзила пальцы ему в плечи и прижалась еще плотнее.

– Ты мне нужен, – взмолилась я, – мне это нужно. Пожалуйста…

Ригель глубоко вздохнул, я взяла его лицо в свои ладони и впилась в мягкие губы. Его мышцы напряглись, дыхание участилось. Я почувствовала, как он дрожит и уступает натиску моего маленького тела.

Ригель схватил меня сзади за шею, и его рот впился в мой, обжигая поцелуями. Его язык вторгся в меня так властно и уверенно, что я на секунду оцепенела, чувствуя, как по спине пробегает ток. Я провела руками по его волосам и страстно ответила на поцелуй, вырвав хриплый стон из его груди. Его дыхание стало жадным, стремительным. Прижимаясь ко мне, Ригель теснил меня куда-то назад, пока я не уткнулась в край письменного стола, который он освободил одним махом: стакан и тарелка разбились, на пол посыпались бумаги, хлопнулась об паркет книга. Ригель приподнял меня за бедра, и я легла.

Дрожащими пальцами я попыталась стянуть с него свитер, но Ригель сам швырнул его на пол вместе с рубашкой. Темные волосы мягким ореолом ниспадали на его сильные плечи, и я любовалась им, пока он судорожными движениями расстегивал застежку на моих брюках и потом бесцеремонно сдернул их с меня. Стало трудно дышать. Я подняла руки, чтобы ему легче было сорвать с меня толстовку. Движения Ригеля были торопливыми, нетерпеливыми. Мы набросились друг на друга, как голодные звери.

Воздух обволакивал кожу, даря телу горячие и холодные ощущения. Обнаженные лопатки скользили по столу, Ригель положил ладонь на изгиб моей шеи и сжимал ее до тех пор, пока мои нервы не загорелись. Я вздрогнула от его прикосновения, и пульс ускорился, когда он вцепился пальцами в мое бедро, а затем впился губами в самую нежную и чувствительную плоть. Я зажмурила глаза и схватилась за край стола.

Меня охватила дрожь, и я позволила Ригелю стереть с меня все, взять у меня все и наполнить меня собой. Я не собиралась его останавливать. Мне нужны его огненные прикосновения и укусы, его темная любовь.

Я хотела заблудиться в его душе, потому что это единственное место, которое меня никогда не пугало.

Руки дрожали, мышцы напряглись. Я ойкнула, когда Ригель разорвал на мне трусы и резинка на секунду впилась в кожу. Потом он довольно неделикатно взял меня за лодыжки и потянул на себя, пока я не уткнулась телом в его промежность. Ригель горел от напряжения, от исступления, от желания попробовать меня на вкус, разорвать на части, сделать меня своей.

Красивый демон, единственный ангел, обитавший во тьме моей души.

Его властные прикосновения опаляли кожу. Ригель провел пальцами по моим бедрам, сначала скользя, затем с нажимом, чтобы почувствовать, как моя бархатистая плоть поддается его рукам. Прерывистый вздох сорвался с моих губ, и Ригель еще яростнее сжал мои бедра. Я прикрыла глаза и выгнулась. Ригель наклонился, чтобы впиться горячими губами в мои губы между ног. Я распахнула глаза, схватила воздух ртом, дернулась, но он обвил мои бедра руками и не позволил им двигаться. Он стал покусывать там внизу, целовать и лизать, я в изнеможении закрыла глаза и застонала. Ноги онемели, низ живота пульсировал. Его жадный язык продолжал безжалостно ласкать меня, а покусывания возбуждали нервы, которые рассылали сладостную дрожь по всему телу.

Я схватила Ригеля за волосы, но он не остановился, а покрутил языком вокруг чувствительного кончика, а затем просунул его внутрь с большей силой, чем раньше. Я прикусила губу и изогнулась, Ригель удерживал меня, пока его горячий язык продолжал ласкать меня со сладкой жестокостью.

Когда он выпрямился, я едва помнила себя, измученная пронзительными ощущениями. В голове шумело. Ригель облизнул красные набухшие, яростные губы, а затем, следуя инстинктивному импульсу, приспустил спортивные брюки. Ригель знал, что я принимаю противозачаточные.

Он крепко схватил меня за бедра и приподнял. У меня перехватило дыхание. Ригель никогда не был деликатным, но я не собиралась просить его сделать для меня исключение. Он всегда пытался контролировать себя и сдерживать, словно постоянно боялся сломать меня. Ригель был ненасытен, дик и порывист, но в тот момент мне хотелось, чтобы он с присущей ему грубостью на время отодвинул мир в сторону, подальше от нас.

Я почувствовала прикосновение там внизу. Кровь закипела в жилах, тело задрожало, пульсация разрывала сердце. Я хотела наклонить голову, встретиться с ним взглядом, но Ригель уже вошел в меня, внезапно и стремительно, так что я застонала, выгнула спину и схватилась за стол. Ригель шумно дышал, постанывая, наслаждаясь охватившим его теплым ощущением. Я прикусила губу, но вместо того чтобы начать атаку, Ригель погладил мою щеку и посмотрел мне в глаза. Время остановилось. Грудь взорвалась от переполнявших меня ощущений. Я отвечала ему взаимностью, отдавая всю себя, все, что чувствовала.

Именно так встречались наши души. Именно так они отдавались друг другу без остатка.

Не отрываясь от моих глаз, Ригель начал двигаться внутри меня. Он толкал сильно и глубоко, прижав меня к поверхности стола, сжимая бока, пока у меня не заболели кости.

Его дыхание наполняло тишину. Мир исчез. Он стал его глазами. Он стал его телом, его запахом, его энергией и силой. Он стал им.

И тьма превратилась в бархат. Среди теней расцвели звезды.

Ригель склонился надо мной, и я обхватила его дрожащими ногами. Он до боли сжал мои бедра, а я вонзила ногти ему в спину и ответила на поцелуи, отдавая нежность, разлитую по моему телу.

Мы с ним – звездная галактика. Прекрасный хаос. Сверкающий восторг. Но сиять мы могли только вместе. И мы всегда были такими: сложными для понимания, несовершенными и особенными.

И бессмертными… как цветки амаранта.

Глава 38. За гранью возможного

Давай нарядимся в звезды.

Погуляем среди снов.

У нас будут небесные тела, представляешь?

Ты будешь носить мою любовь как вечность.

И луна, глядя, как ты сияешь, будет жаждать любви солнца, чтобы сиять так же.

Кольцо. Карл подарил Аделине кольцо. Известие об их помолвке вызвало у нас неописуемый восторг. Потрясенная Анна прижала руку к сердцу, а я запрыгала от радости и кинулась к ней с объятьями так стремительно, что мы вместе повалились на диван.

Я не смогла бы выразить словами свою радость. Сердце как будто наполнилось музыкой и светом. Я очень любила Аделину. Она как никто другой заслуживала счастья.

По такому случаю Анна решила устроить небольшую вечеринку и пригласила всех наших друзей, в конце концов, Аделина теперь была частью семьи.

«Ты придешь вовремя?» – набрала я сообщение в мобильнике, пока быстро шла по тротуару, откидывая с глаз волосы, которые нещадно трепал ветер. «Да», – как всегда, лаконично ответил Ригель. Он никогда не страдал многословием, особенно в смс-переписке.

Понятно, что Ригель сильно загружен учебой и всем остальным, но я надеялась, что он не опоздает сегодня вечером. «Отлично! Тогда увидимся в восемь!» – написала я радостно.

В этот день у меня имелась еще одна причина для хорошего настроения: после нескольких недель сидения за учебниками я сдала экзамен по инфекционным заболеваниям! На отлично! Предмет трудный, поэтому, можно сказать, я совершила маленький подвиг. Выйдя из аудитории, я сразу же позвонила Ригелю, чтобы поделиться с ним своим счастьем. Уж он-то знал, сколько сил и страсти я отдавала учебе. Он всегда был первым, кому я звонила после экзаменов, и единственным, чья похвала возносила меня до седьмого неба.

«Хорошо вам повеселиться», – неожиданно любезно написал он в конце.

Я согласилась сходить выпить пива с ребятами из университета. По их мнению, сдачу такого важного экзамена нужно отпраздновать, и эта идея мне понравилась. Чтобы вечером не тратить время на переодевание и не заставлять гостей ждать, я заскочила домой и сразу оделась к ужину.

«Спасибо», – написала я, улыбаясь в экран, затем убрала мобильник и поспешила в ресторанчик.

Заведение снаружи казалось очень приятным и таким же было внутри. Большие окна, мягкий свет лился из нитеобразных светильников, которые свисали с потолка, как веточки плакучей ивы; кожаные диваны приглашали поскорее войти и начать приятное общение с друзьями.

Уилл уже пришел. Он стоял недалеко от входа, но меня не заметил.

– Привет! Ты давно здесь? – сказала я, подходя к нему со спины.

– Привет! Нет, только что пришел.

Уилл повернулся и оглядел меня с ног до головы. Я тоже посмотрела на свое отражение в окне, проверяя, не слишком ли я лохматая и нормально ли выгляжу. Сапоги на каблуках, узкие брюки, жемчужно-серая блузка под цвет глаз и короткая куртка до талии – вроде бы все в порядке. Лиф у блузки был из плотной ткани, а длинные пышные рукава – из органзы, что делало ее очень женственной. Волосы я оставила распущенными, а на шею повесила великолепный кулон в форме слезы, подарок Ригеля. Ради предстоящего ужина я сделала легкий макияж: на веки нанесла тени, отчего глаза казались ярче, а прозрачный блеск подчеркнул контуры мягких пухлых губ. Румянец на щеках появился сам собой. В общем, я выглядела довольно симпатично.

Несколько лет назад, преодолев все преграды на пути друг к другу и обретя уверенность в будущем, мы с Анной стали проводить еще больше времени вместе и однажды сделали то, о чем я всегда мечтала: вдвоем, как настоящие мать и дочь, поехали в магазин косметики, а потом она научила меня делать макияж. Неторопливо, спокойно, осторожно и терпеливо. Это был очень интимный и важный для меня момент, который я сохраню в памяти.

Норман научил меня водить машину, благодаря ему я получила права. Помню, я сильно нервничала, но он пошел со мной на экзамен и своим спокойствием успокоил и меня. Отстрелявшись, я выскочила из здания, радостно размахивая обеими руками, и он нежно, гордо и, как всегда, неловко обнял меня, смеясь одними глазами под толстыми стеклами очков.

Эти мгновения я хранила в себе, как драгоценности в ларце.

Снова повернувшись к Уиллу, я заметила, что он смотрит на мои ноги. Билли говорила, что эти брючки подчеркивают мою фигуру лучше, чем любое платье, но я выбрала их, потому что мне в них удобно, а не для того чтобы привлекать к себе нежелательные взгляды.

Ожидание затягивалось, я огляделась по сторонам.

– Ну так что, – сказала я, покусывая губу, – остальные придут или как?

– Придут. – Уилл снова посмотрел мне в глаза. – А вообще-то это я всегда опаздываю, даже на семинары. – Он улыбнулся, и его зеленые радужки весело сверкнули.

Уильям был привлекательным парнем – симпатичным, стройным, с обаятельной улыбкой, от которой екало не одно девичье сердце. И я по своей вечной беззаботности тоже отвечала на его солнечные заразительные улыбки. Однако каждый раз он становился задумчивым, как будто в моей вполне искренней дружеской улыбке было что-то такое, чего он не видел в других улыбках и глазах, смотревших на него с обожанием.

– Ты сегодня здорово отвечала на экзамене, – сказал Уилл и подошел ближе, скользя глазами по моему лицу.

От смущения я поджала губы.

– Спасибо. Ты тоже. Сначала я немного нервничала. Рада, что все прошло хорошо.

– Было бы здорово вместе готовиться к следующим экзаменам, – сказал он, не сводя с меня глаз, как завороженный, – после занятий. Я живу недалеко от универа. Мы могли бы пойти ко мне…

– Ребята, привет!

К нам подошли две девушки, прервав разговор. Уилл закусил губу, посмотрел на них и ответил на приветствие улыбкой. Надеюсь, его предложение исключительно дружеское, но я подозревала, что это не так. Решив об этом больше не думать, я сосредоточилась на настоящем моменте. Мы редко собирались студенческой компанией, а девчонки мне очень нравились, мы совпадали по интересам и пристрастиям, словом, любили жизнь.

Мы ждали еще пару человек, но те написали, что провалили экзамен, поэтому им сейчас было не до веселья, надо готовиться к пересдаче.

– Значит, кроме нас, больше никого не будет? – уточнил Уилл.

Мы кивнули.

– Тогда вперед!

– Я слышала хорошие отзывы об этом местечке, – сказала я, когда Уилл открыл дверь. – Две мои близкие подруги сюда периодически заглядывают и очень хвалят здешнее крафтовое пиво! А к пиву можно заказать бургеры с каким-то особым соусом. А еще у них есть обалденные чипсы с…

Я не успела договорить, потому что кто-то подошел сзади, схватил меня за плечи, развернул к себе, взял за подбородок и накрыл своими губами мои.

От неожиданности я перестала дышать, но в ту же секунду узнала парфюм Ригеля. Он крепко обхватил меня за голову и впился в меня таким пламенным поцелуем, что у меня чуть ноги не подкосились. Он целовал меня с таким неистовством, что я чуть ли не теряла сознание под его огненным напором.

Я вцепилась в его руку, давая понять, что сейчас умру, но Ригель продолжал меня целовать, стреляя в Уилла раскаленным взглядом. Я с силой сжала рукав его куртки, понимая, что сейчас задохнусь, и тогда он наконец отстранился. Щеки мои горели от смущения и пережитого наслаждения. Дрожащей рукой я откинула волосы назад, а Ригель обнял меня за плечо, прежде чем с невинной небрежностью повернуться к присутствующим.

– О, Уильям, – цокнул он языком, – ты тоже здесь? Извини, я тебя сразу не заметил.

Конечно же, заметил, ведь он только что чуть не испепелил его взглядом. Уилл словно окаменел, и девушки тоже ошеломленно смотрели на Ригеля. Его появление было очень эффектным, но я знала, что это не единственная причина, почему они смотрят на него чуть ли не с благоговением. Такого парня, как Ригель, редко встретишь на улице. Его красота завораживала. Высокий, статный, он излучал мужественность и властность, которые невольно делали его похожим на охотника или даже хищника.

– Ну что ты устроил? – прошептала я, все еще потрясенная.

– Только не говори, что тебе это не понравилось, бабочка, – прошуршал он мне в ухо, и от его хрипловатого веселого голоса у меня по спине пробежали мурашки.

Все еще красная как помидор, я подняла на него укоризненный взгляд.

– Значит, ты и есть ее таинственный бойфренд? – начала одна из девушек, ободренная другой. Они смотрели на него с восхищением.

В ответ он бросил на них проницательный взгляд и произнес:

– Я Ригель.

Он никогда не отличался общительностью и, конечно же, не собирался себе изменять и теперь, но у него был особый дар всем нравиться, и я поняла, что Ригель именно это и сделал – включил свое обаяние.

– О, а Ника почти ничего о тебе не рассказывает, – мягко упрекнули меня девушки. – Шифруется! Сказала только, что ты учишься на инженера и играешь на фортепи…

– Что ты сделал со своими руками? – прервал девушку Уилл, смотревший на пальцы Ригеля, покрытые красными пятнами и царапинами, – следами порезов об стекло.

Ригель посмотрела на него и хитро прищурился.

– Да ничего такого. Подрался, – тихо сказал он, зачем-то соврав.

На лице Уилла появилось настороженное выражение.

– Подрался?

– Нет-нет, он просто порезался, – вставила я, но Ригель приподнял уголок рта с видом человека, которому не нужно повышать голос, чтобы его слушали.

– Просто те типы вывели меня из себя. В таких случаях ничего не могу с собой поделать. Может, мне все-таки стоит прислушаться к психиатру, который говорит, что я должен учиться управлять гневом при моем-то расстройстве личности. – Он усмехнулся, качая головой.

Уилл вытаращил на него глаза. Я нервно улыбнулась.

– Ригель любит пошутить.

После этих слов девушки выдохнули, но Уилл, похоже, не расслабился, как будто Ригель превзошел все его опасения и оказался намного хуже, чем он его себе представлял.

– Ну что, пошли! – как ни в чем не бывало предложил Ригель. Он все еще держал руку у меня на плече, чувствуя себя хозяином ситуации.

Уилл нервно сглотнул.

– Так… ты тоже идешь?

– А разве я не приглашен? Вроде бы именно об этом ты говорил во время видеозвонка.

Ригель устремил на Уилла испытующий взгляд, которым, казалось, напоминал о всех своих любезных советах, данных тогда.

Уилл понял его с полувзгляда, поэтому повернулся и вошел в ресторан, да так поспешно, как будто только об этом и мечтал последние полчаса. Девушки вошли следом, беззаботно болтая о том, какое это приятное место.

– Знаешь, – резко пробормотал Ригель, когда мы остались одни, – у тебя есть странная способность притягивать к себе идиотов.

– Может, ты все-таки перестанешь его терроризировать? – буркнула я, хмуро посмотрев на Ригеля.

– О чем ты? Я даже не думал, – проурчал он мне прямо в ухо. Жар, исходящий от его тела, испытывал меня на прочность, и я подозревала, что Ригель это чувствовал.

– Ты поэтому пришел? Из-за Уилла? – спросила я недовольно, когда мы вместе проскользнули во вращающуюся дверь. Его рука коснулась моего лица, и мне захотелось ее сжать. Хоть на секунду!

– По-моему, ты давно хотела познакомить меня со своими друзьями… Или я ошибаюсь?

Как же мастерски он переворачивал чужие фразы в свою пользу. Это правда, что я часто звала его на вечеринки, которые устраивали мои друзья, но, с другой стороны, я слишком хорошо знала Ригеля, чтобы понять: его внезапное появление у ресторана никак не связано с желанием познакомиться и пообщаться с новыми людьми.

Ригель остановил дверь рукой, потом наклонился и посмотрел на меня глубокими бархатными глазами.

– Разве ты не рада, что я здесь? – грудным голосом тихо спросил он, лишая меня воли к сопротивлению.

Я смотрела на него с пересохшим горлом, все еще чувствуя жар на щеках, потому что, по правде говоря, я была ужасно взволнована его приходом, больше, чем могла себе представить. Он смотрел мне в глаза, смотрел на мои губы… Я таяла, под его взглядом от меня ничего не оставалось.

– Обещаешь вести себя прилично? – спросила я ласково.

Ригель недоуменно приподнял бровь и посмотрел на меня взглядом хитрого волка, который любит прикидываться безобидным ягненком.

– Разве я когда-нибудь веду себя по-другому?

Я красноречиво посмотрела на него, но это длилось недолго, потому что Ригель снова толкнул дверь и подтолкнул меня вперед.

По лицу пробежало приятное тепло, когда мы наконец вошли в зал. Благодаря освещению здесь царила почти рождественская атмосфера, расслабляющая и приятная. За столиками и у барной стойки я заметила много молодых людей. Видимо, это место популярно у студентов.

Наши уже расселись на диванчиках вокруг круглого стола и призывно нам махали. Ригель остался в куртке, а я свою сняла и положила рядом на диванчик. Разгладила блузку на груди и стала с интересом осматриваться вокруг. Да, мы попали куда нужно: уютно, приятно и весело. Я поправила волосы и заметила, что Уилл смотрит на меня, точнее, на мою грудь под обтягивающей блузкой. Он тут же перевел взгляд на барную стойку.

Мы щебетали о том, как здесь здорово. Ригель, сидевший рядом, откинулся назад, оказавшись у меня за спиной, и я почувствовала, как его взгляд пробежал по длинному ряду пуговиц у меня на блузке, что не помешало мне продолжить увлеченно болтать с подружками.

Я пребывала в эйфории оттого, как все хорошо в моей жизни: Аделина скоро выйдет замуж, учеба идет успешно, у меня прекрасная семья… Сейчас я чувствовала себя настолько счастливой, что даже щеки разрумянились, я улыбалась.

Пока ребята что-то увлеченно обсуждали, Ригель наклонился ко мне и жарко дыхнул мне в ухо:

– Знаешь, о чем я сейчас думаю? – прошептал он своим хриплым гипнотизирующим голосом.

Я повернулась к нему:

– О чем?

– О том, что сделал бы с тобой, если мы были вдвоем…

На мгновение я оцепенела. С противоположной стороны стола на нас смотрел Уилл, в его глазах читалось робкое любопытство. Я представила то, что Ригель обычно со мной делал, и, покраснела еще больше, если такое возможно.

Ригель зарылся лицом в мои волосы, обжигая меня горячим дыханием. Так нельзя, подумала я, вести себя так нехорошо. Если мне трудно контролировать свои чувства даже тогда, когда он рядом, то слышать такие интимные признания – для меня равносильно обмороку.

Я подпрыгнула, когда мобильный телефон Ригеля завибрировал прямо у моего ребра. Ригель с неохотой отстранился и не торопясь достал его из кармана. Видимо, ему звонил кто-то из его «учеников», потому что он встал и пошел поговорить то ли на улицу, то ли к двери: в зале было шумно. Я видела, как посетители на входе расступились перед ним, и он исчез за их спинами, и снова мне показалось странным видеть его здесь, в этом ресторане, среди людей – он был как краска, которая не обладает способностью смешиваться с другими.

Ригель всегда был чужим среди мальчишек в приюте. На его фоне они все казались мне одинаковыми, как кажутся одинаковыми камешки, которые лежат рядом с бриллиантом; конечно, каждый мальчик обладал своим характером, отличительными чертами, но Ригель был более многогранным, более ярким по сравнению с остальными, он излучал звездное сияние. Мальчик с колючим нравом и жестким сердцем, и душой, чей свет виден лишь немногим.

– Добрый вечер! – Молодая официантка вежливо улыбнулась и приготовила блокнотик с ручкой. – Что-нибудь выбрали?

Мы уже решили, что возьмем, поэтому быстро сделали заказ. Для Ригеля я попросила темное пиво без ароматизаторов, надеясь, что оно придется ему по вкусу. Девушка удалилась, а мы завели разговор об учебе. Так как мы вместе слушали несколько курсов и встречались на лабораторных, было что обсудить.

Потом принесли наш заказ, а Ригель не возвращался.

Я старалась не докучать ему заботой, не тревожиться за него каждые пять минут, но вероятность внезапного приступа была высока, поэтому я страшно за него беспокоилась. Правда, я мало чем могла ему помочь, разве только дала бы лекарство и просто посидела рядом.

Я вышла из-за стола, сказав, что скоро вернусь, и пошла искать Ригеля – хотела убедиться, что с ним все в порядке, мне достаточно посмотреть на него издалека. Однако идти к выходу не пришлось. К своему удивлению, я обнаружила Ригеля у барной стойки с мобильным телефоном в руке. Он стоял ко мне спиной и лицом к… компании из нескольких человек?

– Ригель?

Я взяла его за руку, и он резко обернулся, уставившись на мои пальцы в пластырях, которые обхватили его ладонь. Ригель выдохнул, когда понял, что это я. Сколько лет прошло, а он до сих пор не привык к неожиданным прикосновениям или спонтанным жестам. Рядом с ним стояли три парня и девушка, которых я никогда раньше не видела.

– Привет, – сказала я, несколько сбитая с толку, затем посмотрела на Ригеля. – Уже заказ принесли, а тебя все нет…

– Это мы виноваты. Случайно встретились и заболтались, – дружелюбно ответил один из парней, засунув руки в карманы пиджака.

Я бросила на него любопытный взгляд, и, заметив мою растерянность, девушка не без гордости в голосе заявила:

– Мы с одного факультета.

– Ясно! – Я широко улыбнулась, потому что от услышанного у меня потеплело в груди. Я впервые видела его университетских приятелей, а может, и друзей, чему была искренне рада.

– Приятно познакомиться! Я Ника.

– Ты… его подруга? – нерешительно спросил кто-то из них, и я поняла, откуда эта неуверенность: по их мнению, Ригель – одиночка, интроверт, который близко к себе никого не подпускает, и у такого чудика вряд ли может быть подруга сердца.

– Я его девушка, – спокойно ответила я, вызвав у них сильное удивление.

Теперь все улыбались мне приветливее, как будто мое существование сделало Ригеля в их глазах более понятным и менее неприступным.

– Вот оно как, понятно вам! – прокомментировал первый парень, подмигивая остальным.

– Уайльд, ты не говорил нам, что у тебя есть герлфренд, – улыбнулась девушка, стараясь говорить громко, чтобы я услышала ее слова, – ни разу…

Девушка взглянула на меня, проверяя, сильно ли меня задели ее слова, но я оставалась такой же доброжелательной и спокойной. Меня не интересовало, почему он обо мне никому не рассказывал. Ригель от природы замкнутый, он не из тех, кто рассказывает о себе направо и налево. Я знала, как он устроен. Но знала и другое: то, что нас связывало, не ослабевало со временем, было выше и сильнее любых слов.

Однако девушка восприняла мое молчание как свою победу: на ее лице читалось удовлетворение.

Я посмотрела на Ригеля и улыбнулась ему.

– В общем, если что, твое пиво уже на столе, я хотела только это сказать, – сообщила я ему тихим голосом, давая понять, что не собираюсь оттаскивать его за штанину от университетских приятелей, он волен делать что хочет. – Темное.

Затем я повернулась к остальным и дружелюбно кивнула.

– Рада была встретиться. Хорошего вам вечера.

Парни ответили, что тоже очень рады знакомству и хотели бы как-нибудь увидеться со мной снова, а девушка промолчала, закусив щеку. Она презрительно взглянула на меня, а затем перевела голодные глаза на Ригеля, и это было последнее, что я увидела, перед тем как отвернуться.

Я уже отошла на несколько шагов, как вдруг развернулась, подошла к Ригелю, решительно обхватила его лицо ладонями и прижалась губами к его губам. Я приникла к нему всем телом, взлохматила его волосы и поцеловала с такой страстью, что даже сама удивилась: на эти долгие секунды я полностью завладела его дыханием, его силой, его сердцем – всем, а потом наконец отстранилась, оставив его губы влажными и покрасневшими.

Все молчали и смотрели на меня с изумлением – подняв брови, одобрительно кивая… и я не отвернулась.

Застывший в моих руках, Ригель наблюдал за мной из-под прикрытых век и упавших на глаза волос, в его черных радужках отражалось детское удивление. Выражение его лица показалось мне таким необычным и очаровательным, что я нежно ему улыбнулась.

– Буду ждать тебя за столиком.

И я, еще раз нежно чмокнув его в губы, пошла к своим друзьям, чувствуя на себе его горящий взгляд и растерянный взгляд девушки.

Когда Ригель вернулся и снова сел рядом, я уловила в его жестах едва ощутимое нервное напряжение, которого никто, кроме меня, не мог бы заметить. Подтверждение своей догадке я получила позже, на улице, когда мы, попрощавшись со всеми, пошли на нашу домашнюю вечеринку.

– И что это было? – с насмешкой выдыхнул Ригель мне в ухо, уверенно обнимая меня за плечи.

– Только не говори мне, что тебе не понравилось, – пробормотала я смущенно.

Ригель прикусил губу, и через секунду из его груди – редкий момент! – вырвался низкий раскатистый смех, который словно окатил меня. И я наконец посмотрела на него. Ригель смеялся, а я чувствовала, как мое сердце наполняется обжигающей любовью.

Казалось бы, что особенного в том, что Ригель смеялся и чувствовал себя самим собой? Это абсолютно нормально, но я до сих пор не привыкла к такому. Сейчас он был настолько живым, ярким и красивым, что у меня перехватило дыхание. Такое случается со мной, когда я вижу ослепительную вспышку молнии в ночном небе.

Вот кем был для меня Ригель – светом во тьме, лучом молнии, который сиял ярче солнца.

– А ты колючка… – протянул он, улыбаясь.

Сердце радовалось его смеху, я положила руку ему на спину и откинула голову назад, тихонько хихикая. С виду вполне обычные, мы, как ни крути, неподражаемая пара. И останемся такими навсегда.

– Поздравляем! – сказала я, обнимая сияющую Аделину.

Она была ослепительна в своем кремовом платье и жемчужных сережках. Я чуть не обожглась, прижавшись к ее пылающей щеке. И Карл, судя по его покрасневшим ушам, был взволнован не меньше.

– Родители Карла тоже там, – сообщила мне Аделина, указывая на гостиную, где собрались друзья и постоянные клиенты магазина и куда она меня сразу и потащила, чтобы познакомить со своими будущими родственниками.

Аделина представила меня им с нежной гордостью, почти как родную сестру.

Я помахала рукой Далме и Джорджу. В ответ они подняли бокалы с шампанским. Потом к ним подошла Асия. Я улыбнулась ей неуверенно и немного растерянно, но моя улыбка говорила больше, чем могла выразить словами. Асия ответила мне долгим взглядом и подмигнула, давая понять, что наше общение продолжится и, возможно, принесет нам обеим много пользы и радости. Никогда не забуду, как она поддержала меня несколько дней назад в суде.

Послышался звонок в дверь. Гости все еще прибывали, и их надо было встречать. К Ригелю в этот момент подошли поболтать родители Асии. Я направилась в прихожую открывать дверь.

– Вечеринка здесь?

Передо мной предстала девушка с озорными глазами и упертыми в бока руками.

– Сара! – Я улыбнулась.

– Какой у вас милый район, Ника! Все эти цветочки, заборчики…

– Ну ты входишь или как? – пробормотал голос позади нее, и рядом возникла Мики, которая подпихнула подругу и вошла сама.

Я восхитилась угловатым миловидным лицом молодой женщины, в которую превратилась Мики. Ее длинные черные волосы ниспадали на грудь, красивые пухлые губы двигались, разминая во рту жвачку. Значит, от этой привычки Мики не отказалась, подумала я. На ней были узкие черные брюки, пара армейских ботинок на толстой подошве и светлый свободный свитер, скрывавший изгибы тела. У Мики была пышная грудь, но она по-прежнему прятала ее под толстовками, потому что чувствовала себя более непринужденно в мягкой и удобной одежде, в этом она тоже осталась себе верна.

– Как я рада, что вы пришли! – радостно сказала я.

Мики бросила на меня не слишком приветливый взгляд и повернулась, чтобы снять куртку. Я удивленно посмотрела на нее и наклонилась к Саре.

– Что-то случилось? Она в плохом настроении?

– Ага! Пока мы заправлялись, ей вдогонку свистнул какой-то придурок… Ты же знаешь, как ее бесят такие вещи.

Мики уставилась на подругу.

– Ты могла бы, по крайней мере, не повторять за ним, – раздраженно прошипела она, и Сара усмехнулась.

– Мы вместе выразили свое восхищение, вот и все!

В этот момент, к счастью, кто-то еще позвонил в дверь. Я открыла ее и зажмурилась от яркой вспышки.

– Па-бам! – воскликнула Билли. – Ой, вы посмотрите, какой крутой снимок получился! Назову его «Нападение пантеры…»

Билли посмотрела на свирепые глаза Мики, застывшие на экране, и одобрительно кивнула: да, название подходящее. Затем она подняла голову и улыбнулась:

– Всем привет!

Билли подстригла волосы, и теперь ее светлые локоны, обретя легкость, лежали на голове как хотели. Стрижка ей очень шла, она подчеркивала ее жизнерадостный характер.

– Вы пришли как раз вовремя, – сказала я, – Норман разливает шампанское.

И тут позади Билли на пороге возник высоченный, крепкий парень. На голове у него была шапочка, которую он тут же снял, как будто вошел в церковь.

– Ника, привет! Спасибо за приглашение. Вот… я принес эту бутылку… – начал он робко.

– Винс! – воскликнула Сара так радостно, как будто гость пришел к ней.

– Привет, Сара…

– Ты когда успел накачать такие мышцы? Невероятно! Вы только посмотрите! – присвистнула она, ощупывая его довольно тощее предплечье.

Винсент слегка покраснел, польщенный.

– Ну да… Я начал тренироваться, и… О, привет, Мики! – пробормотал он.

Та, как обычно, на него даже не посмотрела. Винсент нервно сжал шапочку в руке и стоял, ожидая, не удостоит ли Мики его взглядом. Он изо всех сил пытался наладить с ней отношения, но, похоже, пока не преуспел. Такого доброго, застенчивого и неуклюжего парня невозможно было не любить, уверена, что и Мики давно растаяла, просто скрывает это под внешней грубостью.

– Проходите в гостиную, располагайтесь, – сказала я всем. – Анна сделала тарталетки с вкуснейшими начинками…

Вечеринка была в честь Аделины и Карла, но я взяла на себя смелость пригласить и своих друзей. Я любила окружать себя любимыми людьми, среди них мне тепло, как цветку под солнцем. В детстве у меня не было ни семьи, ни дома, ничего своего, и я выросла с убеждением, что счастьем нужно делиться.

Сара отказалась от шампанского в отличие от Винсента, который присоединился к нам с двумя бокалами. Один он протянул Билли, которая улыбнулась и радостно тряхнула кудряшками.

– Спасибо, дорогой!

Я думала, что второй бокал Винсент взял для себя, но он протянул его Мики. Она поморщилась и буркнула, отвернувшись:

– Я не люблю шампанское.

– Знаю, – робко ответил Винсент, – поэтому принес тебе немного белого вина, твоего любимого…

При этих словах Мики обернулась, а позади нее Сара показала Винсенту поднятый вверх большой палец. Билли смотрела на лучшую подругу в тревожном ожидании, а затем вздохнула с облегчением, когда Мики потянулась за бокалом, который все еще протягивал ей Винсент.

Мики прижала бокал к груди с видом сварливого человека, не знающего, как ответить на доброту, и, встретившись с умоляющими глазами Билли, пробормотала:

– Спасибо.

Винсент покраснел и отступил на шаг. Потом он понял, что в руках у него ничего нет, и пошел за шампанским для себя.

– Я его обожаю, – сказала Сара, наблюдая за тем, как неловкий Винсент трясет руку неуклюжего Нормана, которого встретил по дороге к столику с напитками.

Взгляд Билли наполнился благодарностью, и я знала, как важны для нее эти слова.

Чуть позже, когда все перезнакомились, общение стало более непринужденным, и даже Винсент забыл про робость, судя по тому, как размашисто он жестикулировал, увлеченный беседой. Ригель, стоявший напротив него с бокалом шампанского, слушал молча. Он смотрел то на Винсента, то в сторону, видимо, смущенный пылкостью собеседника, но из уважения к нему решивший не искать предлога, чтобы сменить тему или прервать разговор.

Я не смогла сдержать улыбку.

Винсент любил космос, космологию, интересовался квантовой теорией и очень уважал Ригеля, несмотря на его неразговорчивость и шутливое подтрунивание, несмотря на то, что по сравнению с ним Мики была просто душкой. Винсент всегда радовался встрече с ним.

И какими бы разными они ни были, Ригель всегда старался вести себя с ним… по-доброму. По крайней мере, вежливо.

В этот момент я заметила, что Анна издалека наблюдает за Ригелем. В ее немного грустном взгляде читалась материнская любовь, на которую Ригель никогда не смог бы ответить.

«Я не могу к ним привязаться», – прошептал он мне однажды. Мы вместе гуляли после ужина с Анной и Норманом, и это нерешительное признание нарушило молчание. Я сразу поняла, что он имел в виду, потому что его голос всегда звучал иначе, когда шел из души. Я посмотрела на Ригеля: руки в карманах куртки, волосы, слившиеся с вечерними сумерками, бледное лицо… В такие моменты смотреть мне в глаза было для него все равно что смотреть в себя.

Он не мог к ним привязаться. Он ни к кому не мог привязаться. Это правда. Синдром покинутости и психологическое бремя болезни взращивали в нем чувство незащищенности с раннего возраста. А отношения с кураторшей только усугубили ситуацию. В детстве Ригель отчаянно нуждался в любви, но, получив ее от такой женщины, в дальнейшем отвергал материнскую заботу и любовь. Маргарет была монстром, и он это знал.

Он отказался от чувств и от привязанностей. Одиночество, разочарование и отсутствие точек опоры подорвали его способность создавать эмоциональные связи.

В этом нет его вины. Он берегся от чувств как от инфекции, постоянно вырабатывал антитела, которые должны защитить его от болезни. Посреди темной улицы я приняла его молчание и взяла Ригеля за руку. Я не осмелилась сказать ему, как сильно Анна и Норман любят его, но в глубине моей души жила уверенность, что тот мальчик, которым Ригель когда-то был, хотел бы любить их в ответ.

Снова зазвенел дверной звонок. Я поставила бокал и пошла открывать. В прихожей чуть не запнулась об Клауса. Он остановился и зыркнул на меня, раздраженный тем, что в доме так много гостей. Я взяла его на руки, поцеловала в макушку, почесала за ухом, как он любил, и улыбнулась, услышав его мурлыканье. Затем аккуратно опустила его на нижнюю ступеньку лестницы, откуда котяра бросил на меня обиженный взгляд, вероятно, недовольный тем, что я уделила ему не так много времени, как он того заслуживал.

– Уже открываю! – весело крикнула я, распахивая дверь.

И застыла в изумлении. Передо мной предстало прошлое, на мгновение заслонив меня от настоящего. Стоявший на пороге парень смотрел на меня во все глаза. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как мое сердце ухнуло куда-то в пустоту и время остановилось.

– Питер?.. – прошептала я еле слышно.

На меня смотрели все те же глаза маленького приютского мальчика, они не изменились.

– Ника…

Я чувствовала, как в груди забилось сердце, да так сильно, что стало трудно дышать. Мне не верилось, что передо мной стоит рыжеволосый Питер. И словно желая в этом убедиться, я вытянула вперед руки и шагнула к нему.

Я крепко обняла его, почувствовав, что Питер вздрогнул и напрягся всем телом, видимо, не ожидая от меня такого порыва. Я помнила худенького ребенка с темными кругами под глазами, который плакал больше других и прятался за нашими спинами. Питер был слишком мягким и ранимым и не умел защищаться от жестокого мира.

– Я… я не могу поверить, что вижу тебя… – выдохнула я, отстраняясь от Питера.

К глазам подступили слезы. Питер побледнел, я заметила, как у него на шее бьется жилка. Конечно же, я его напугала…

– Да… – Питер выдавил из себя улыбку.

Я заметила, как нервно подрагивают уголки его губ, и мое сердце замерло в смятении: да, я его напугала. Не учла одну важную вещь: мы с Питером были похожи. Очень.

В какой-то момент он, как и я, тоже перестал расти.

Однажды Аделина сказала мне, что Питер так и не оправился до конца.

– Меня пригласила Аделина, – сказал Питер, кажется, постепенно приходя в себя. – Она знала, что я приехал в город… на суд. Я видел тебя в тот день, – признался он. – Видел вас обеих. Я слушал твои показания, Ника. Потом хотел подойти и поздороваться, но не смог тебя найти.

Конечно, ведь я убежала.

Я улыбнулась Питеру дрожащей улыбкой, которая, как я надеялась, говорила больше слов.

– Если бы я знала, что ты там был, я нашла бы в себе силы остаться.

Питер смутился и на секунду отвел взгляд в сторону.

– Ты поступил очень смело. Если б не ты, ее никогда не осудили бы, – добавила я уже более мягким голосом.

Тень Маргарет ушла из нашей жизни. Опираясь на свидетельские показания, неопровержимые доказательства и врачебные заключения о психологических проблемах ее бывших воспитанников, суд признал ее виновной и вынес ей суровый приговор. Она больше никому не причинит вреда. Маргарет не попадет в наше будущее. Только вот прошлое никуда не денется.

Интересно, что она подумала, когда поняла, что именно Питер инициировал судебный процесс, запустил механизм возмездия? Тот самый хилый мальчик, маленький и беззащитный, казалось бы, безвольный и неспособный к сопротивлению, боявшийся ее больше других.

– Входи! – пригласила я Питера, отступив на несколько шагов в прихожую.

Я решила, что больше не стану без разрешения вторгаться в его личное пространство.

Питер осторожно переступил порог, снял куртку. Было так странно видеть его здесь, в моем настоящем. Первым делом я должна познакомить его с Анной и Норманом.

Я усадила Питера на диван в гостиной, предложила ему чего-нибудь выпить, но он отказался. Он сидел и оглядывался вокруг, при этом левое веко у него слегка подергивалось, жесты выдавали нервозность.

Волосы у него, как и в детстве, были морковного цвета, глаза – такие же тусклые голубые, тот же длинный нос, разве что на лице теперь больше веснушек. А в остальном – такой же тонкокостный худой мальчик, только взрослый. Хрупкий и напуганный молодой человек.

– Значит… это твой дом?

– Да, – тихо ответила я, садясь рядом, – Миллиганы вытащили меня из Склепа, когда мне было семнадцать. Они замечательные люди. Хотелось бы тебя с ними познакомить.

Я старалась вести себя с Питером ненавязчиво. Он только что пришел, к тому же я не знала, насколько ему комфортно среди незнакомых людей. Возможно, Аделина не сказала ему, что соберется много гостей. Наверное, нужно дать ему время осмотреться, привыкнуть к обстановке.

– Аделина рассказала, что тебя усыновили сразу после того, как ты попал в приют Святого Иосифа.

Я поймала его взгляд, и он кивнул. Их с Аделиной одновременно перевели в новый приют, но Питер оставался там недолго.

– Да, Клэи, – сказал он, доставая мобильник и открывая на экране фотографию счастливых улыбающихся темнокожих мужчины и женщины, рядом с которыми сидел подросток Питер и показывал победный знак «V».

Я улыбнулась, и Питер, казалось, немного расслабился.

– Они приехали, когда мне было тринадцать, – объяснил он. – В тот день я споткнулся о ковер. Хотел произвести на них хорошее впечатление, а вместо этого опрокинул кадушку с пальмой. Они сразу захотели со мной познакомиться. И в результате решили, что я довольно симпатичный мальчик.

Я засмеялась, и Питер тоже еле заметно улыбнулся. Он рассказал мне о приемных родителях, о школе, о том, как бросил институт и семья с этим смирилась. Я очень многое узнала из его рассказа и была рада, что его жизнь складывалась вполне благополучно.

Внезапно Питер замер. Его лицо окаменело, а в глазах появилось выражение, какое бывает, когда человек испытывает шок. Я проследила за взглядом Питера, желая понять, что его так потрясло. А когда поняла, то почувствовала, как екнуло в груди: Ригель!

Питер увидел Ригеля. С ним оживленно разговаривала Аделина. И хотя он, как обычно, плотно сжимал губы, но слушал ее очень внимательно. Она улыбнулась, игриво пожав плечами, и он ответил что-то, что сильно ее рассмешило: звонкий смех зазвенел по комнате.

– Он… – выдохнул Питер неузнаваемым голосом. – Что он… здесь делает?..

– Питер, все не так, как ты думаешь, – поспешила я его успокоить.

Я вспомнила, кем был Ригель в наших детских воспоминаниях: злым и жестоким мальчиком, от которого надо держаться подальше. Питер сам меня об этом не раз предупреждал.

– Есть кое-что, чего ты не знаешь, – продолжила я тихим голосом. – Ригель никогда не имел ничего общего с мучительницей. Поверь мне!

Возможно, если бы Питер увидел его на суде, ему многое стало бы ясно, но Ригеля там не было.

– Я так и думал, что рано или поздно снова его увижу. Посмотри на него!

Питер выплевывал слова с такой неприязнью, что мне стало не по себе. С другой стороны, его можно было понять: он видел перед собой уверенного красивого парня, тогда как сам по-прежнему нес в себе горечь обид и унижений.

– Он совсем не изменился, – сквозь зубы процедил Питер.

– Он не такой, каким ты его себе представляешь! – с отчаяньем в голосе сказала я.

Питер словно одеревенел, веко у него снова задергалось, что говорило о сильном нервном напряжении. Я хотела взять его за руку, но быстро поняла, что это не очень хорошая идея.

– Питер, – выдохнула я, – Ригель сильно отличается от того мальчика, которого ты помнишь.

– Ты его защищаешь? – Питер бросил на меня укоризненный взгляд. – После всего, что он тебе сделал?

Теперь Питер смотрел на меня как на предательницу. И вдруг темный ядовитый оттенок горькой догадки проступил на его лице.

– Ну конечно, чего удивляться? В конце концов, он всегда мастерски умел манипулировать людьми. Вот почему Аделина его пригласила даже спустя столько лет.

Питер снова посмотрел на Ригеля с Аделиной, в его глазах горела ревность. Я догадалась, что это колючее чувство обращено, конечно же, к Аделине. И хотя я знала, что Питер всегда презирал Ригеля, он, похоже, завидовал ему больше, чем Карлу.

– Ты не прав, – мягко возразила я, – Аделина любит его. Он ей… как брат.

– Ага, что не мешало ей с ним трахаться, – буркнул Питер.

У меня перехватило дыхание. Я ошеломленно посмотрела на Питера. Сердце как будто остановилось.

– Что?!

– Разве ты не знала?

Я медленно перевела глаза на Аделину, улыбающуюся, счастливую, безумно влюбленную в парня, за которого она скоро выйдет замуж. Слова Питера эхом повторялись в моей голове.

– Я жил с ним в одной комнате, поэтому знаю, о чем говорю. Мне приходилось вставать и уходить, когда она приходила, каждый чертов раз. Она смотрела только на него. Всегда только на него. Как будто без нее у него мало было зрителей. – Питер со злостью посмотрел на Ригеля. – В общем, я не удивлен, видя его здесь. Он только рад напомнить ей о том, как она сходила по нему с ума. А может, и до сих пор…

– Ригель здесь со мной, – почти машинально произнесла я. Мой мозг лихорадочно работал, в груди бушевала буря, слова вырывались из меня сами собой: – Мы с ним пара.

Питер уставился на меня с таким выражением, как будто я только что сказала ему нечто отвратительное. Изумление создало странный контраст в чертах его лица: в детских глазах Питера пылала ярость взрослого человека.

– Вы пара? – повторил он, как будто не веря своим ушам. – Ты с ним?! Ника, ты забыла, как он к тебе относился? Он ненавидел тебя!

– Это не так, Питер, – прошептала я, потому что, хотя Ригель был закрытой книгой, которую никто другой, кроме меня, не мог прочитать, Питер – часть нашего прошлого, и я чувствовала необходимость его переубедить. – Совсем наоборот.

– Ну да, конечно, – саркастически отрезал Питер, – он влюблен в тебя, но периодически спал с другой.

Я вздрогнула от его слов, они поразили меня прямо в сердце, как меткий удар. Я онемела, и Питер сочувственно покачал головой.

– Ты по-прежнему очень наивна, Ника.

Буря в груди сменилась пожаром, я едва дышала, когда снова посмотрела на Ригеля.

Аделина ушла к другим гостям, и теперь его обсидиановые глаза скользили по комнате. Скользили, пока не остановились на парне, сидевшем на диване рядом со мной.

Ригель внимательно смотрел на Питера, и на его лице проступало выражение искреннего удивления, такое же, наверное, как у меня, когда я увидела его на пороге дома.

Наши с Ригелем глаза встретились, и я вдруг представила, как они с Аделиной касались друг друга, порывисто дышали… Нет-нет, прочь эти мысли, от них слишком больно.

Теперь я поняла значение того поцелуя, который она подарила ему, когда впервые пришла к нам в гости несколько лет назад. В их с Ригелем прошлом у них много общего.

От этой мысли у меня свело живот. Я встала, извинилась перед Питером и вышла из комнаты. Я уже поняла, что не смогу его переубедить: он слишком глубоко завяз в своих убеждениях и в прошлом, чтобы все переоценить. Он не поверил бы мне, а я сейчас хотела только одного – уйти отсюда подольше и побыть в тишине. Еще я думала об Аделине. Услышанное от Питера раздавило меня, но я не имела права портить ей вечер.

Я укрылась в комнате в конце коридора. Вошла и остановилась, не зная, куда девать себя, когда оказалась вдали от чужих взглядов и шума. За моей спиной щелкнула дверная ручка: кто-то вошел и закрыл за собой дверь. Когда я обернулась на звук, с моих губ уже слетел вопрос, потому что я знала, кого увижу:

– Ты был с Аделиной?

Ригель долго смотрел на меня, чуть опустив голову, в его глазах метались тревога и растерянность.

– Это тебе Питер сказал?

– Ригель, ответь мне!

Молчание стало единственным ответом, который я получила. И несказанные слова, как это часто бывало между нами, говорили больше, чем сказанные. Я с горечью отвела глаза, а затем снова повернулась к нему.

– И когда вы собирались мне рассказать?

– Что именно ты хотела услышать?

– Пожалуйста, не отвечай вопросом на вопрос. Ты знаешь, насколько ты важен для меня. Мысль о том, что вы двое…

Я искала подходящие слова, но обида сдавила мне горло. Хотя на что обижаться, ведь это произошло до того, как мы с Ригелем обнаружили, что принадлежим друг другу. Какое теперь это имеет к нам отношение? Никакого.

И все же эта мысль всколыхнула во мне неуверенность и тревогу, терзала сердце. Аделина сказала, что это Ригель держал меня за руку в подвале, что это он всякий раз пытался отвлечь на себя внимание Маргарет, чтобы меня защитить, что им двигала любовь, но теперь ее слова казались пустыми, далекими.

Неужели все неправда?

– Вот почему тебе не нравилось, когда я разговаривала с ней о прошлом. Ты боялся, что я узнаю.

Не стоило воспринимать этот факт так близко к сердцу, но меня угнетала мысль о том, что они ничего мне не рассказали. Взгляды, обрывки фраз, смущение… Сколько раз на меня нападал страх, что между ними что-то есть, сколько раз я пыталась проследить истоки их отношений… Я бы так не мучилась, если они поговорили бы со мной откровенно.

Они отодвинули меня в сторону, чтобы уберечь от волнений. Все за меня решили. Но неужели не проще сказать мне правду?

– Это происходило очень давно, – громко ответил Ригель, как будто эти слова дались ему с большим трудом. – Я не хотел, чтобы ты узнала. Что мне оставалось делать?

– Разумеется, ничего мне не говорить, – тихо отозвалась я.

Ригель уловил горечь в моем голосе и шагнул ко мне, в его глазах застыла досада.

– Значит, Питер что-то сказал, и теперь нам начинать все сначала?

– Не трогай Питера, – резко оборвала я. – Он единственный, кто сказал мне правду.

– Питер ничего не знает, – сердито прорычал Ригель, нависая надо мной. – Он объявился не пойми откуда впервые за столько лет, и ты сразу решила ему поверить?

– Не в этом дело…

– Удивительно, что ты в одну секунду перестала мне доверять!

– Я бы доверила тебе свою жизнь! – почти крикнула я, ощущая беспомощность. – Неужели ты не понимаешь? Я доверяю тебе, как себе, но ты скрыл от меня кое-что очень важное. Ты знаешь, как много вы с Аделиной для меня значите. Она мне как сестра. Что еще ты мне не рассказал?

Возможно, я сгущала краски, реагировала слишком бурно, но меня обидело, что они решили скрыть все от меня вместо того, чтобы рассказать.

Может, другая на моем месте и не захотела бы ничего знать, предпочла бы жить в неведении, счастливая тем, что имеет. Но не я!

Я была открытой книгой для Ригеля. Доверяла ему как никому больше на свете, но я хотела, чтобы и он мне доверял и ничего не скрывал, пусть даже из страха меня потерять.

Он и не потерял бы меня, я просто хотела знать правду. Неужели он действительно думал, что я порву с ним из-за того, что произошло много лет назад?

Я медленно выдохнула, покачала головой, безвольно уронила руки и посмотрела на него печальными глазами.

– Ты можешь мне все рассказывать, – тихо выдохнула я, – мне будет больно, только если ты решишь этого не делать. Если не хочешь говорить об Аделине, я никогда не узнаю, что между вами произошло. Ладно, – прошептала я, – но иногда мне хочется, чтобы ты помог мне лучше понять, что ты чувствуешь. Я знаю тебя, Ригель, но не всегда могу догадаться, о чем ты думаешь. – Я обхватила себя руками, опустила голову, давая голос самой хрупкой частичке моего сердца. – Ты можешь мне доверять. Не бойся сделать мне больно. И если ты не хочешь или не можешь говорить о вас с Аделиной, я не стану спрашивать. Я это принимаю! – Я сглотнула, мне казалось, что слова не хотят выходить наружу. – Я в тебе не сомневаюсь. Но мне хочется, чтобы и ты во мне не сомневался. Не стесняйся со мной говорить и будь со мной честным. Я безумно люблю тебя, – тихо призналась я, – и это навсегда.

Я подняла голову и попыталась улыбнуться, но горькие слезы помешали это сделать. Я отвела взгляд и тихо вздохнула.

– Гости нас уже потеряли, – пробормотала я, проходя мимо Ригеля.

Я подошла к двери и открыла ее, готовая вернуться к болтовне, к веселью, к реальности, которая протекала без нас, но рука Ригеля легла на дверь и закрыла ее.

Его дыхание коснулось моей шеи, его теплая грудь прижалась к моей спине.

Я не пошевелилась, когда почувствовала его рядом. Стояла неподвижно, пойманная в ловушку его тепла, как будто это мой конец и мое начало.

Навсегда запомню тишину этого момента.

– Я люблю тебя с пяти лет, – легонько коснувшись губами моего уха, хрипло прошептал Ригель, будто произнес самые сокровенные слова.

Я не дышала.

– Я изо всех сил старался побороть в себе любовь, – продолжил он так же тихо, – но ты не оставила мне выбора. Ворвалась в меня. Забрала у меня все, и за это я тебя ненавидел. Я был с ней, потому что искал тебя в других… Но ни у одной из них не было таких веснушек, ни у одной из них не было таких волос и ясных глаз.

Пауза. Его тело прижималось к моему, теплое дыхание касалось моей шеи. Я почувствовала, как трудно ему произносить эти слова.

– Я никогда не умел любить, – сказал он с горечью. – Во мне нет нежности и доброты. Я не верю в чувства, потому что не способен привязываться к людям. Но если любовь и существует, то у нее твои глаза, твой голос и твои нелепые пластыри на пальцах.

Ригель взял мою руку. Достал из кармана один из пластырей, которые я оставила у него дома, открыл его и обернул кольцом вокруг моего безымянного пальца.

– Это все, что я могу тебе дать. И если ты однажды выйдешь за меня замуж, Ника, все увидят, что ты моя, какой ты и была с самого начала, только незаметно для всех.

Я широко раскрыла глаза, горячие слезы дрожали на моих веках, затуманивая действительность. Я не могла поверить, что услышала эти слова, не могла поверить, что он их произнес, но моя грудь пульсировала, как будто кто-то только что нанес мне глубокую рану.

Медленно, дрожа всем телом, я повернулась к нему.

Ригель встретил мой взгляд и ответил на него всем своим существом.

– Ты смотришь на меня глазами Творца Слез, – пробормотал он, – и так будет всегда.

Горячая неистовая волна захлестнула мою грудь. Безграничные чувства вырвались из меня, согревая жаром. Душа наполнилась светом, который никто, кроме него, не мог бы мне дать.

По лицу текли слезы. Ригель коснулся моей щеки, нежно погладил ее, и я увидела не волка, а мальчика, который впервые увидел меня на пороге Склепа. Руку, которая не боялась утешать меня в подвале. Руки, которые подхватили меня и обняли, защищая. Лицо, получившее вместо меня пощечину.

Сердце, которое он не решался мне подарить и которое кричало мое имя. Он протянул его мне, сжимая в изрезанных пальцах, и, даже если он никогда не умел любить нежно, он обнажал передо мной самую хрупкую и незащищенную свою часть.

Впервые в жизни Ригель произнес слова, которых я, сама того не осознавая, ждала все эти годы. Втайне ждала и надеялась.

И даже если я больше никогда их не услышу, а только прочту в его глазах, мое сердце всегда будет наполнено его любовью, потому что неправда, что мы катастрофа. Нет, мы – шедевр.

Я накрыла своей рукой его руку и улыбнулась. Улыбнулась ему сердцем, душой, слезами и этим пластырем на пальце.

Я улыбнулась ему как женщина, которой была, и как маленькая девочка, которой всегда буду. Его бездонные глаза, которые я всегда буду безумно любить, ответили взаимностью.

Я бросилась в его объятия, крепко-крепко прижимаясь к его груди. Я прильнула к нему каждой своей частичкой, и Ригель сжал меня так, словно я самое маленькое, самое хрупкое и самое драгоценное существо на земле. Он поднял меня на руки, и я притихла у его сердца, как бабочка.

А затем поцеловала, и снова, и снова, и снова, каждый поцелуй был улыбкой, каждый поцелуй был слезой, которая соединила нас вместе навсегда.

И на пороге нашего финала я поняла, что если и есть у этой сказки мораль, то… это мы.

Да, мы.

Потому что наши души сияли как тысячи солнц, как вековечные созвездия, там, в беспредельном небе, среди злых ураганов и облаков звездной пыли родилась наша история, волнующая и необыкновенная…

За гранью возможного.

Эпилог

Рождественские огни мерцали, как светлячки.

Золотые отблески от зажженной елки разлетались по уголкам гостиной, подсвечивали стеклянные шары, которые отбрасывали тусклый свет на блестящий мраморный пол. Я шла, стараясь не шуметь. На диване перед камином на руках у папы безмятежно спала маленькая девочка, лежа щечкой на его груди.

Голова Ригеля склонилась набок, глаза закрыты. В свои тридцать четыре он очень красив. Нижняя челюсть скрыта под бородой, и каждый мускул в его теле, кажется, подчинен природному защитному инстинкту. От широких плеч и крепких, четко очерченных запястий исходит сила, которая дарит ощущение безопасности.

Я осторожно беру на руки дочку, стараясь его не разбудить. Они провели весь день вместе.

Когда она появилась в нашей жизни пять лет назад, Ригель признался мне в своем страхе: он боялся, что не сможет привязаться к ней.

Однако даже по прошествии времени могу сказать с уверенностью, что его страх исчез в тот момент, когда он увидел ее в моих объятиях, маленькую и беспомощную, с черными волосами, такими же, как у него.

Нежную, драгоценную, чистую… как черная роза.

Помню, однажды я остановилась на пороге комнаты и увидела, как они сидят на скамье у фортепиано. Она у него на руках, наряженная в бархатное платьице.

– Папа, расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – попросила дочка, как и всегда, глядя на него с обожанием.

Она безумно его любит, от нее только и слышно: ее папа лучше всех, потому что он запускает в космос спутники.

Ригель задумчиво наклонил голову – в профиль хорошо видны его длинные ресницы и точеные скулы, затем взял ручку дочери и расправил пальчики. Подложил под ее ладошку свою ладонь.

Он никогда ни с кем не деликатничает, но с ней…

– Многие атомы, из которых ты состоишь, от кальция в твоих косточках до железа в твоей крови, возникли в самом сердце звезды, взорвавшейся миллиарды лет назад…

Его плавный глубокий голос наполняет комнату, словно чудесная симфония.

Уверена, что дочка не понимала, о чем он ей рассказывал, но удивленно открыла ротик. Ригель говорит, что она очень похожа на меня, когда так делает.

Тут я вмешалась в их разговор:

– Воспитательница рассказала мне кое-что любопытное, – начала я. – Оказывается, наша дочь не подпускает к себе мальчиков ближе чем на пять шагов, потому что кто-то ей сказал, что они заразные. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Ригель бросил на меня быстрый взгляд, пока наша девочка играла с воротником его рубашки. Затем он щелкнул языком и сказал:

– Понятия не имею.

Она посмотрела на него, и ее маленькое личико нахмурилось от беспокойства.

– Я не хочу болеть, как мальчики, папа. Я их не подпускаю. – И обняла папу.

Я же скрестила руки на груди и вопросительно уставилась на Ригеля. Он усмехнулся.

– Мудрая девчушка, – пробормотал он, довольный собой.

Я улыбаюсь, когда вспоминаю эту сцену.

Внезапно я слышу, как она бормочет спросонья у меня на руках:

– Мама?.. – и трет глазки.

– Спи, любовь моя.

Маленькими ручками она обнимает меня за шею, ее мягкие волосы щекочут мне подбородок. От них пахнет вишневым шампунем. Я баюкаю дочку, пока мы поднимаемся по лестнице.

– Мама, – щебечет она, – у папы болит голова?

– Иногда да. Тогда ему просто нужно отдохнуть – и все проходит… всегда проходит. Твой папа сильный, ты ведь знаешь.

– Я знаю, – уверенно отвечает она своим нежным голоском.

Мы заходим в комнату, и я укладываю дочку в кроватку. Включаю ночник-проектор, и на потолке зажигаются звезды. Накрываю дочку одеялом, а она прижимает к груди мою куклу-гусеницу, отреставрированную, с новой набивкой. Я замечаю, что она смотрит на меня большими серыми глазками и, похоже, засыпать не собирается.

– Что такое? – мягко спрашиваю я.

– Расскажешь мне сказку?

Я глажу ее по голове, убираю с личика волосы.

– Тебе уже пора спать, Роуз.

– Но ведь сейчас Рождество, – возражает она тихим голоском. – Ты всегда рассказываешь мне красивую историю вечером в Рождество…

Она смотрит на меня с надеждой, морщит крошечный носик. Я не могу отказать.

– Хорошо, – соглашаюсь и сажусь с ней рядом.

Счастливая Роуз улыбается, в ее глазках отражаются звезды.

– Какую историю тебе рассказать?

– О тебе и о папе, – с готовностью отвечает она, пока я поправляю одеяло. – Вашу историю.

– Опять? Ты уверена? Я рассказываю ее каждый год…

– Мне она нравится, – отвечает дочка, и этого достаточно, чтобы закрыть вопрос.

Я улыбаюсь, устраиваюсь поудобнее на ее кровати.

– Ладно… С чего же начать?

– Ой! С начала!

Я нежно смотрю на нее и поправляю подушку, чтобы ей было удобно.

– С начала? Ну хорошо…

Я ложусь, подперев голову рукой, смотрю на звезды над нами и медленным тихим голосом начинаю:

– По вечерам в Склепе нас развлекали разными историями. Рассказывали нам сказки и легенды вкрадчиво, шепотом, при свечах. – Я ласково смотрю ей в глаза и улыбаюсь. – Самой излюбленной была о Творце Слез…

Слова благодарности

Вот и заканчивается наше путешествие…

Кажется невероятным, что мы подошли к концу этой истории. Спасибо всем, кто добрался до этих строк.

Выражаю признательность Франческу и Марко за сотрудничество.

Спасибо редактору Иларии Креши, которая шла со мной рука об руку и без которой эта книга не увидела бы свет. Она поддерживала меня и была рядом в минуты беспокойства и радости. Она посвятила себя проекту со всей серьезностью профессионала и увлеченностью старой подруги. Я многому научилась у нее, за что очень ей благодарна.

Благодарю свою семью, которая, сама того не подозревая, дала мне силы осуществить маленькую, но большую мечту. Спасибо моим самым дорогим друзья за энтузиазм, с которым они отнеслись к моей идее, и любовь, которую они проявили ко мне, поверив в нее. Они мои болельщики.

И, наконец, я благодарю всех моих читателей, которые мечтали и фантазировали вместе со мной. Вы поверили в эту историю с самого начала, внимательно следили за развитием сюжета и вдохновляли меня. Все это – для вас. Следующие слова я посвящаю вам, ибо вы главные герои, душа истории и пульсирующее сердце этого проекта.

Я надеюсь, вы понимаете, что… человеку свойственно плакать. Плакать – значит чувствовать, и в этом нет ничего плохого. Нет ничего плохого в том, чтобы, потерпев неудачу, излить душу другому человеку. Слезы не признак слабости, они говорят о том, что мы живые, что наше сердце бьется, переживает и горит от эмоций.

Я надеюсь, вы понимаете, что… не нужно бояться чувствовать себя несовершенными. Мы все такие, и сказки существуют даже для тех, кто считает, что он их не заслуживает, даже для тех, кто чувствует себя не таким, как все, слишком неправильным, чтобы мечтать о прекрасном.

Ищите ее! Творите свою сказку. Не сдавайтесь! Чудесное не всегда легко распознать, иногда оно прячется в другом человеке, в месте, в ощущении или внутри нас. Порой у чуда довольно неприглядный вид, но оно здесь, перед глазами, и ждет, когда его обнаружат.

И я надеюсь, вы понимаете, что… у каждого из нас есть свой Творец Слез. И все мы, в свою очередь, чьи-то Творцы Слез. Давайте не забывать о нашей власти над теми, кто нас любит. Не будем забывать, что мы можем причинить им боль, что наши слова и поступки оказывают глубокое воздействие на их сердца. Что даже капля нежности порой меняет все.

Конец истории – это звучит грустно, правда?

Но на самом деле конец – это всегда начало чего-то нового.

Надеюсь, Ригель помог вам понять, что в тишине отражается глубина вселенной, а Ника – что у жизни для наших ссадин всегда найдутся пластыри. И приклеивать их надо с гордостью, потому что те, кто, несмотря на свои раны, продолжает рисковать, принимает вызовы жизни и не сдается, достойны восхищения.

Носите их с гордостью. Всегда.

И не переставайте жить активно. Никогда.

Договорились?

А я… Мне пора идти. Пришло время прощаться, но…

Все-таки не забывайте: нельзя обманывать Творца Слез.

А если кто-то вам скажет, что сказок не бывает, ответьте им, что есть одна, которой они не знают. Та, которую они никогда не слышали. Та, которую только мы можем рассказать. И если они захотят ее послушать, тогда возвращайтесь сюда.

Дайте мне руку! Сожмите ее покрепче и следуйте за мной. Мы пойдем темными тропами, но дорогу я знаю.

Готовы? Отлично. Идем…

Примечания

1

Из рассказа Г. К. Честертона «Молот Господень». Перевод В. Муравьева.

2

Акрасия (др.-греч. ἀκρασία – «слабоволие, несдержанность») – философский термин; совершение человеком не того поступка, который кажется ему наиболее правильным, а другого.

Content

Эрин Дум
Творец слез

Пролог

Глава 1. Новый дом

Глава 2. Потерянная сказка

Глава 3. Неразрешимые противоречия

Глава 4. Пластыри

Глава 5. Черный лебедь

Глава 6. Элементарная вежливость

Глава 7. Мелкими шагами

Глава 8. Небесный цвет

Глава 9. Колючая роза

Глава 10. Книга

Глава 11. Белая бабочка

Глава 12. Акрасия

Глава 13. Шипы сожаления

Глава 14. Обезоруживающий

Глава 15. Тонкая нить

Глава 16. За стеклом

Глава 17. Соус

Глава 18. Лунное затмение

Глава 19. Вопросы

Глава 20. Стакан воды

Глава 21. Без слов

Глава 22. Буду умницей

Глава 23. Медленно и настойчиво

Глава 24. Пульсирующее созвездие

Глава 25. Курс на столкновение

Глава 26. Изгнанники из сказки

Глава 27. Колготки

Глава 28. Одна на двоих мелодия

Глава 29. Вопреки сердцу

Глава 30. До конца

Глава 31. С закрытыми глазами

Глава 32. Звезды одиноки

Глава 33. Творец Слез

Глава 34. Выздоровление

Глава 35. Обещание

Глава 36. Начало

Глава 37. Как амарант

Глава 38. За гранью возможного

Эпилог

Слова благодарности

Примечания