Рэйчел Кантор

Жизни сестер Б.

Rachel Cantor

Half-Life of A Stolen Sister

© 2023 by Rachel Cantor

© Стрепетова М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моим братьям и сестрам, с любовью

«В настоящем моменте нет боли, нет слабости, нет нужды; своей полноценностью, чистотой и совершенством он порадовал меня до глубины души».

Люси Сноу, героиня романа «Городок»

«Писательство, напротив, преисполнено стыда от наглядности, своеобразия, от того, что стремление к признанию, любви и существованию выставлено напоказ. Писательство и впрямь является основным признаком самого желания: оно требует прочтения. Оно наполнено желанием и потребностью быть узнанным».

Из статьи Стейси Д’Эразмо «Способы проявить сомнение»

Часть 1. Юность

Маленькая мама

Глава, в которой умирает мама (от лица Марии)

Мама объясняет, чем мы отличаемся.

Все подушки у нее под спиной. Вокруг, слева направо, собрались: Бренни, он ближе всех, потому что Единственный Мальчик; Лотта, она толкается с Бреном – тот на год ее младше, но крупнее; с краю Эм, посасывая большой палец; справа с метлой стоит Лиза, а я держу на руках спящую Энни, во рту у нее пустышка.

Энни, говорит мама, ты навсегда останешься малышкой. Что бы ты ни делала, вся семья будет тебя любить и недооценивать.

Энни открывает глаза, соска выпадает.

Эмили, для тебя места всегда будут важнее людей. Ты уедешь из дома, но обязательно вернешься.

Эм накрывается одеялом с головой.

Бренуэлл, ты со своей широкой душой будешь стараться всем угодить, но никого не порадуешь, пока не научишься владеть собой.

Бренни гукает и подбрасывает вверх солдатика.

Шарлотта, тебя больше всего волнует то, чего у тебя нет, – так научись радоваться тому, что есть, и будешь счастлива.

Но мама, тянет Лотта (ей так хочется все понять!).

Элизабет, твои запросы невелики; о тебе позабудут, но тебе все равно.

Лиза прижимает метлу к груди.

Мария, ты здесь? Подойди поближе.

Я кладу Энни на кровать, и та заползает под одеяло рядом с Эм.

Тебе я ничего не стану говорить, ты уже сама все знаешь.

Ты Маленькая мама, ты заполняешь собой пустоту.

Так и есть. Я помогаю маме поднести руку к моему детскому лицу.

Мама нездорова, поэтому она больше не: шьет чулочные куклы, готовит капусту, застегивает пуговицы, покрикивает на Бренни, чтобы он перестал щипаться, считает, сколько зубов выпало у Лизы, поправляет фартук, грызет ногти, напевает за мытьем посуды, показывает, как играть с марионетками, говорит «Кыш!», строит гримасы Энни, заплетает косички Лотте, предлагает угадать, что на ужин, читает стихи у камина, успокаивает папу, гладя его по голове.

Лотта дергает дверь и кричит. Синим и красным карандашами она рисует картинки, где счастливая мама и счастливая Лотта. Подсовывает их под дверь, следом пытается просунуть печенье и чулочную куклу.

Мне восемь, я самая старшая – я оттаскиваю Лотту в сторону. А она сильная. Страх придает ей силы.

Она вопит: маме нужна моя кукла!

Она вопит: нет, Мария, пусти!

Дети, тише!

Лотта ревет возле кувшина с водой, который стоит у маминой комнаты на случай пожара. Бренни подбрасывает солдатика, Эмми не хочет спать, Энни подползает слишком близко к печи, Лиза утюгом прожигает простыни. Папа в ужасе от всего происходящего. Шум отвлекает его от чтения газеты. Тогда я читаю ему вслух. Он зажмуривается и закрывает лицо руками.

Ох, непорядок это, без конца повторяет тетушка.

Мама объясняет, почему мы должны держаться вместе. Вы как один человек, говорит она, у вас одно сердце, один разум, одно тело на всех. Если расстроен один, расстроены все; если радуется один, радуются все; если умрет один, умрут все. И никак иначе. Вы сумеете прожить без меня, вы сумеете прожить без папы, но не друг без друга. Не забывайте об этом. Эмили, ты ведь не забудешь? Брен? Лотта?

Мама, давай я принесу тебе льда.

Не сейчас, Мария. Послушайте меня, это важно. Лотта, ты не забудешь? А ты, Лиза?

До болезни мама заплетала мне косы, называла красавицей и пела мне песни. У нас с мамой одинаковое имя: Мария. Папа говорит, она совсем голову потеряла. Мама потеет, глаза закатываются. Пэдди, стонет она, жизнь меня покидает! Пэдди, я так молода, я не хочу умирать! Пэдди, мне страшно, а вдруг после этого ничего нет? Да и что там может быть, если вся жизнь тут? Пэдди, обними меня, люби меня, я здесь, я все еще здесь!

Маленькая мама делает то же, что и настоящая мама, только по мере сил. Лотте всего пять. Она переживает, ее надо обнять.

Отвожу Брена в парк, чтобы он побегал. Говорю, пусть бросит в озеро сотню камешков. Он бросает изо всех сил, много шумит, иногда произносит непристойные слова. До ста Брен считать не умеет, и, когда я вижу, что он устал, объявляю: Сто! Он страшно доволен.

Отвожу Эм в собачий приют. Она дает животным имена и приносит угощение. Собаки лезут к ней в лицо, она смеется. А если Эм смеется, значит, не будет кошмаров. Когда у нее кошмары две ночи подряд, я веду ее к собакам.

Лизе почти семь. С ней нужно разговаривать. Я задаю ей вопросы обо всем на свете – о погоде, о том, как порадовать папу, не пора ли затевать стирку. О чем угодно. Когда мама заболела, Лиза замолчала на месяц, и никто, кроме меня, не заметил.

Малышка ничего не понимает. С ней нужно играть. Я говорю остальным, чтобы не давали Энни грустить – никогда-никогда. Пусть корчат рожицы и играют с ней в игры, водят хоровод, хлопают в ладоши. Энни смеется. Маленькие дети должны смеяться.

Мама перестала говорить, что слишком молода и не хочет умирать. Перестала щипать себе щеки, чтобы казаться папе румяной, и больше не рассказывает нам друг про друга. Я думала, что понимаю ход времени, бормочет она, когда я обтираю ей лицо, но я ошибалась. От боли, как и от ее облегчения, каждое мгновение невообразимо растягивается, и все-таки мгновение – это мельчайшая частица нашей жизни. Я хочу больше таких мгновений, говорит мама. Мне нужна жизнь, нужны мгновения, нужно время! Но меня зовет бескрайность, Мария. Ты должна меня простить! Я очень устала.

Я тоже устала.

Лиза и Лотта, спрятавшись в гардеробной, надевают мамины платья и устраивают чаепитие. У всех платьев есть названия, большинство из которых забыто. Муслиновые, вельветовые, коктейльные, всякие. Тетушка удлиняет подолы платьев и отдает их бедным. Тетушка приехала, когда заболела мама, и пробудет с нами до начала школы, после чего опять уедет. Она спрашивает, кто же за ними присмотрит в мое отсутствие, а, Пэдди? Пэдди? Тетушка не носит платьев с названиями – ее одежда просто добротная и практичная.

Внутри обуви остались следы от маминых пальцев. Теперь ее туфли – и на плоской подошве, и на каблуке, и тапочки – будут носить бедняки.

Большую кровать, на которой мама умерла, убрали; в комнате остался только письменный стол, за которым папа наконец-то сможет поработать. Тело завещали науке, но самая важная часть попала в рай. Папа говорит, пора забыть. Тетя говорит, идите есть сэндвичи с колбасой. Эм говорит, я не люблю колбасу, а тетя отвечает, тебе нужен белок.

Тетя заставляет нас вставать и ложиться в одно и то же время, чтобы установился распорядок. Она готовит и шьет, но она не Маленькая мама. Тетя знает, что в будущем мы должны стать леди и джентльменами; я же знаю, что нам нужно сейчас. Нам нужно быть вместе. И я стараюсь, чтобы мы держались вместе. Я рассказываю истории. О том, как Брен купит нам дом в Хоуэрте, который будет достоин нашего имени. Разделенный на шесть частей, со слугами и фазанами на завтрак. И мы устроим там прекрасные свадьбы, будут красивые женихи, платья с длинными шлейфами, тонкие вуали и усыпанные тюльпанами дорожки.

Теперь, когда мамы нет, только эти истории помогут не забыть, кто мы такие.

В нашем доме в Хоуэрте я позабочусь о всех детях, говорю я. О всех ваших детях!

Мне хочется иметь сад, шепчет Лиза.

Будет тебе сад.

Мне хочется зоопарк! – заявляет Эм.

Будет тебе зоопарк.

А мне – мешки с золотом! – вставляет Брен.

И мешки будут, говорю.

Энни хочет красивые игрушки, правда, Энни?

…

А ты чего хочешь, крошка Лотта?

Лотта обливается слезами. Хочу, чтобы все это было по правде, всхлипывает она. Хочу, чтобы все по правде!

Мы все выстроились по кругу, слева направо: Брен, Эм, Лиза, Лотта, Аннабель и я. Я держу маму за руку, но она ее не сжимает. Бренуэлл показывает танец, Эм дарит ей цветок, но мама не видит. Она смотрит в потолок, ее губы беззвучно шевелятся.

С немытыми волосами она стала похожа на Горгону, которая плюется и задыхается. Других она обратила бы в камень, так что в ее комнате сижу я. Здесь темно, чтобы мама могла поспать и чтобы не будоражить в ней любовь к миру. Все хорошо, мама, говорю, все хорошо. Она хватает меня за руку и что-то говорит, но слов не разобрать. Мама снова задыхается, ловит ртом воздух и, качнув головой, умирает.

Лицо белое, рот дергается, глаза открыты.

Папа говорил, она упокоится с миром, но разве это покой! Я приглаживаю ей волосы. Провожу рукой по щеке, как и она провела бы по моей. Тише, тише, говорю, а сама думаю, может, она еще держится! Может, не хочет уходить! Пусть она останется!

Какие бы истории рассказать маме, чтобы она нас не покидала?

Лиза на кухне, чистит картошку, говорю. На ней довольно короткое платье. Тетя говорит, даже слишком короткое, надо бы его удлинить.

Говорю: Энни с Лизой, наверное, сидят на стуле, который папа принес с улицы. Ты меня слышишь?

Ее лицо застыло в агонии.

Если она уйдет, то и я тоже! Без настоящей мамы не будет Маленькой мамы, мы единое целое – умрет одна, значит, обе должны умереть. Я снимаю с волос резинку, снимаю другую и связываю наши запястья. Чтобы положить свою руку рядом с маминой, залезаю под одеяло. Мама такая худая, кожа да кости, некуда приложить голову, чтобы было мягко.

Если я скажу ей об этом, может, она еще продержится. Может, ухватится за меня и не уйдет.

Я шепчу, чтобы услышала только она.

Говорю: слышишь, как болтают Лотта и Брен, лежа в своих кроватях?

Брен сбрасывает бомбы, Лотта злится.

Ба-бах, ба-бах, кричит Бренни, миру конец, миру конец.

Лотта говорит, глупый ты пингвин, ничего не изменилось.

Ловля таинственного карпа

Глава, в которой дети играют

Итак, мы в чаще непроходимого леса, который окружает стеклянный замок злого Лорда

Да, и тут полно ядовитых кустарников

И кабанов

Трем шпионам-лоялистам надо быть осторожнее

Я не помню никаких шпионов

Шпионы хотят нарушить планы злого Лорда и отвлечь его внимание от повстанцев

Которые пытаются вернуть власть превосходной и справедливой династии Фрайбург-Бонапарт

Среди шпионов отважные рыцари сыновья самых благородных жителей, попавших в заключение и одетых в грубые льняные вещи простых работников

Назовите их имена

Я Болдан Храбрый

Болдан звучит как болван, ты болван

Я Богомил Храбрый

Я Элфрон Великолепный

Всадник останется Всадником

Всаднику нельзя играть с собаками в Стеклянном городе

Он будет паинькой

Он не бывает паинькой

Если он залает, тетя нас разгонит

Он не залает

Ты всегда так говоришь

Стеклянный город: действующие лица

КОРОЛЕВСКИЙ ЗВЕРИНЕЦ: дикобраз Порки, четыре летающих лошади, один черный жеребец по кличке Крепыш, куча обезьян, что способны облепить огромное дерево, шесть говорящих белок: Фрости, Странный Эдди, Бамбам, Поджатый хвост, миссис Поджатый хвост, Чизкейк

ПОСЕТИТЕЛИ ЗВЕРИНЦА: мастера по перу, торговцы лошадьми, чистильщики обезьян и белок

АРТИСТЫ ПРИ ДВОРЕ: жонглеры, фокусники, шуты, комедианты, барахольщики, четыре настоящих джинна

ПРЕКРАСНЫЕ ДАМЫ: леди Летиция Ламбикин, леди Рената Рэмикин, каторжница Лоретта

Дети, чем вы заняты?

Просто играем, тетя

Какая-то у вас шумная и сумбурная игра.

Мы ловим таинственного карпа

Они нараспев загадывают загадки

Вы меня дурачите?

В заколдованном озере водятся карпы, мы должны скормить им принца Хэла из Холбрука

Потом надо спасти зверинец от бомб Бренни

Чтоб никаких бомб в этом доме!

Это такая игра, тетя

Не пререкайся, юная леди!

Извини, тетя

Почему у тебя на голове кухонное полотенце?

Это чтобы нас шпионы не заметили

Нет, это мы шпионы

Чтобы другие нас не заметили, я не помню кто

Отдай мне, пожалуйста, полотенце.

Извини, тетя

Вот начнешь сама стирать, тогда и носи полотенца на голове.

Извини, тетя

А до тех пор никаких полотенец.

Извини, тетя, мы больше не будем

А ты случайно не одолжишь нам для игры карпа

Желательно живого

Хватит уже с меня вашей игры. Где Шарлотта? Почему она за вами не присматривает?

Она присматривает она королева София, напускает на стражников туман беспокойства

Я ей напущу туман! Она обещала заняться штопкой. Она, по-вашему, сейчас штопкой занята?

Извини, тетя, можно мы пойдем а то у лошадей горят крылья

Да вы все с ума посходили!

Извини, тетя, можно мы пойдем

Я все расскажу вашему отцу.

Извини, тетя, можно, мы пойдем

Что нельзя делать королю в Стеклянном городе

1. Дремать под нимовым деревом во время встречи его советников.

2. Бомбить советников.

3. Говорить советникам, чтобы они заткнулись.

4. Называть советников старухами или бородавчатыми старухами.

5. Уходить на войну во время встречи советников.

6. Объявлять войну советникам.

7. Убивать лошадей советников, в том числе волшебных.

Милая дама

Глава, в которой папа ищет новую маму

Джентльмен-вдовец в поисках прекрасной леди

Милая дама, как я томлюсь желанием повстречать вас и заботиться как о родной! В моменты досуга, которые выдаются нечасто, поскольку я человек занятой, я думаю только о вас. Недавно овдовел и пребываю в скорби, подобно любому, кто лишился уникального бриллианта в своей короне. И хотя в связи с печалью темп жизни моей замедлился, знайте, что от природы я не меланхоличен и больше всего беспокоюсь за моих малышей. Кто станет хозяйкой в доме и утешит их, проявив материнскую любовь? Кто вырастит моих дочерей приличными женщинами, знающими свой долг?

Дополнительно обо мне: серьезный мужчина средних лет (сорок четыре с половиной года), не боюсь тяжелой работы и останусь трудолюбив, пока не наступит слепота или смерть. Происхождения я скромного, но почтенного, и был воспитан джентльменом. Мастер рассказывать увлекательные истории, так как отчасти унаследовал от отца его сладкоречивость (для близких я – Пэдди, я урожденный ирландец!).

Даже после ухода из жизни супруги мой быт остается налаженным. Дети способны вести себя сдержанно за столом и при гостях. Четверо старших умеют читать, чем и заняты бо́льшую часть дня. Мы любим ужинать все вместе, по воскресеньям ходим в парк, где дети могут побегать и побыть детьми. Дома у нас целый зверинец: щенок по имени Алебастр, охотничий пес Баскет, а еще разнообразные рыбки, птички и морские свинки. Живем мы просто, и главное наше богатство в том, что мы все вместе. Считаем, что нам чрезмерно повезло.

Мое занятие: помогать обездоленным. Добиваться справедливости. Пресекать зло.

Самое тяжелое в жизни: оказаться свидетелем угасания моей супруги, которая покинула нас всего месяц назад. Она сохраняла достоинство практически до последнего вздоха.

Почему нам стоит познакомиться: я честный человек, имею жилье с фиксированной арендной платой. Меня считают резким, однако на деле я джентльмен и всегда стремлюсь творить добро. Всегда готов поддержать вниманием и советом. Могу обучить латыни и принять вас в семью с шестью чудесными детьми, чтобы ваша жизнь стала полноценной. Старшенькая, Мария, – свет в окошке. Ей уже восемь, и по мудрости и добродетели она не уступит ни одному Поэту или Судье. Элиза (ей почти семь) ценит красоту и отлично управляется с иголкой, способна помочь с глажкой и починкой одежды. Лотта (ей пять) – она же Шарлотта, Шарли-Барли и Шарлемань – та еще непоседа, но учится сдержанности. Она готова выложить все, что у нее на уме, даже если ее не слушают, однако прислушаться к ее удивительным речам иногда стоит. Бреннуэлл (Брен) – мой единственный сын (ему четыре). Он храбрый и общительный мальчик (полагаю, он мог бы иметь успех на сцене, но я стараюсь направить его в иное русло). Эмили (ей три) умеет говорить, хотя предпочитает уединение или общество собак и даже белок! У малышки Энн характер еще не сформировался – сестры с ней очень ласковы, и я думаю, она вырастет хорошей девочкой. Не сомневаюсь, что вы тоже полюбите моих сироток и будете с ними терпеливы. Если данное описание вам приглянется, свяжитесь со мной, чтобы мы могли узнать друг друга получше и спланировать свадьбу к началу весны.

Доход: моих средств едва хватает на содержание семьи, поэтому приветствуется вложение ваших собственных. Также понадобятся деньги на образование моего сына. Предпочтительно, чтобы ваши средства были унаследованы или накоплены, так как домашние обязанности не позволят вам работать.

Какой должна быть избранница: крепкой женщиной, которая не боится тяжелого труда, при этом воспитанной и утонченной. Жизнерадостной, не желающей заводить других детей. Здоровой. Предпочтительна любовь к обучению, чтению и уборке. Поскольку моей семье потребуется отдавать много сил, выбор отдам в пользу дам до тридцати лет, без увечий.

Услада и заветное желание

Глава, в которой Мария вспоминает маму

Папа вернется домой с минуты на минуту! Дети готовы к встрече, все шестеро!

Наверное, он и забыл, что сегодня канун Нового года.

Об этом помнит только Мария. На прошлый праздник мама всем приготовила любимые блюда: папе – мясо с овощами, Брену – яблочное пюре, Лотте, Лизе и Марии – хлеб, дынные шарики и яичный рулет. Эм ела все подряд, а Энни тогда только родилась.

Мама украсила комнаты лентами и фонариками – шести разных цветов для шести детей.

Мы наряжены! – говорила она. Мы украшены!

Мама любила использовать по два слова там, где хватило бы одного.

Смотри, говорила она, обнимая Марию, разве у нас не самый веселый и замечательный дом в Хоуэрте? (Хоуэрт – так назывался многоквартирный дом, где они жили. Своего дома у них не было!)

Когда все рассаживались – Эм на коленях у папы, Энни – у Марии, – мама показывала на мясо с овощами и говорила, смотрите, это Все Самое Хорошее, а это, показывала она на яблочное пюре, Надежда! Ее любимый шпинат олицетворял Благополучие. Дынные шарики звались Всему Свое Время, яичный рулет – Счастливые Деньки, а хлеб – Смех от Души. Чтобы в новом году у нас были Благополучие, Надежда и Все Самое Хорошее, говорила мама.

И в тот вечер все было идеально.

В начале недели Мария напомнила малышам о том праздничном вечере. Собрала их и усадила в круг на полу гостиной.

Но я не люблю хлеб, заявила Лотта. Мне всегда нравились хлопья.

В тот раз у нас был хлеб, сказала Мария.

Вряд ли, возразила Лотта. Сколько себя помню, всегда на столе хлопья.

У меня память получше твоей, потому что я старше.

Марии почти девять. Мама умерла год назад, и с тех пор Мария стала Маленькой мамой. Папа пытался найти другую, но потом сказал, что мы никому не нужны.

Я же помню, что я ела, сказала Лотта.

Лотте шесть и три четверти, то есть скоро семь, и она уверена в своих воспоминаниях.

Мария прекрасно знает, что с неразумными детьми, как говорит папа, не стоит спорить, однако вопрос важный. Если в этом году все получится как надо, значит, получится и в следующем, и через два года. А если сейчас ничего не выйдет, праздник будет загублен навсегда.

Ты действительно хочешь хлопья на новогодний ужин? А что тогда будет на завтрак?

Лотта поняла, на что намекает Мария. Всю неделю дети тайно переговаривались и планировали в пределах возможностей. Марии выдавали деньги на еду – на масло и джем, просто на джем, на консервированный суп, на тосты с сардинами. Для простоты. Например, по понедельникам ели суп из консервов и так далее. Этих денег не хватит на ленты – шести разных цветов для шести детей, не хватит на наряды и украшения, но Энни под руководством Лизы нарисовала семейные сценки, и в канун Нового года их прикрепили к стене, хотя они сильно смахивали на разноцветные каракули. Мария собрала монеты – все, что остались в карманах папиных брюк, но их было совсем мало.

Обойдусь без яичного рулета, сказала она. Яблочное пюре и дынные шарики сойдут еще и за десерт – мама называла их Услада и Заветное Желание.

Канун Нового года настал – и все идеально! Папа частенько ужинает вне дома, чтобы спокойно поразмыслить над работой, так что он, наверное, уже поел – что тут поделаешь.

Сегодня понедельник, и он, скорее всего, ждет, что на ужин будет суп из консервов, но нет! Мария подготовила кое-что особенное – а вот и папа, ключ поворачивается в замке!

Его встречают шестеро детей, стоящих более-менее в ряд. Они немного заскучали, поэтому начали хихикать и вертеться. Теперь же они замерли, взялись за руки и задержали дыхание. На девочках белые платья и передники, на которых Лиза, вдохновившись картинками из папиных книг по ботанике, вышила цветы – мак для Марии, фиалку для Лотты, анютины глазки для Эм, а для себя – скромную маргаритку. На Энни светло-розовый комбинезон, подарок от мамы с небес, Брен же надел самую белую из всех своих рубашек, то есть желтую, и шорты, но они хотя бы не красные и не синие. Мария нашла гребень, расчесала мокрые волосы сестер и заплела их в косы – может, даже не расплетутся! У Энни волосы светлые и совсем тонкие, как пушок, ей на голову прилепили красный бант из ленты для подарков. Все лица чисто вымыты. У Бренэулла на подбородке потом откуда-то появился джем (он не смог объяснить), Мария его вытерла и слегка ущипнула.

Что это у нас тут? Папа заходит в холл, который одновременно служит и столовой. Шестеро детей, и все такие нарядные! Мария, это ты все подготовила?

С Новым годом! – кричит Эмили, которой едва исполнилось четыре, хотя ее просили не спешить. Она уже полезла руками в волосы и сняла резинку.

На ужин всем индейка! – вопит Шарлотта, ведь папу это обязательно порадует, тем более индейка действительно готовится.

Младшие все испортили. Предполагалось, что папа сядет за стол, аккуратно накрытый Лизой, сунет салфетку за воротничок, и тогда Мария покажет сюрприз – индейку, сваренную в шести отдельных пакетиках (Эм поделится своей порцией с Энн), а к ней подадут густую коричневую подливку. Папа захлопает от восторга, ловко отрежет верхушки пакетиков и сам разложит индейку с подливкой по тарелкам, чтобы никто не обжегся. Затем Мария принесла бы горошек – сварила замороженный. Ужин из двух блюд, мясо и овощи!

Молодец, Мария, говорит папа, ведь он все понимает, даже если дети портят сюрприз. Ты приготовила ужин?

Мария кивает, не в силах ответить словами.

Сядем по старшинству, начиная с младших, предлагает папа и дальше командует сам. Марии становится легче. Она устала. Планировать что-то с малышами так сложно! Папа не замечает, что Энни некуда сесть, и Мария устраивает ее у себя на коленях.

Замечательно, говорит папа. Теперь Эм, потом Лотта…

Бренуэлл младше меня, замечает Лотта, и она права.

Это я специально вас проверяю, откликается папа, но Лотта ему не верит.

Нет, Бренуэлл, это мой стул. Сядь, пожалуйста, на маленький. Вот так. Лотта, Лиза. Чудесно. Ой, Мария, наверное, тебе придется подать всем еду.

Он все сделал не так. Мария просит Лизу взять Энни к себе. Ничего страшного, думает она. Все будет хорошо.

У Марии есть большое блюдо под индейку с подливой в отдельных пакетиках, у нее есть ножницы, чтобы срезать верхушки, а еще миска с горошком. Надо как-то объяснить папе про ножницы и пакетики, поскольку выглядит он не очень-то и довольным – скорее, испуганным.

Находчиво! – восклицает он. Какая умничка! (Как будто Мария сама рассовала индейку по пакетам.)

Папа берет на себя обязанности хозяина и осторожно достает кусочки мяса, затем выдавливает на тарелки подливку, главный ингредиент блюда. Мария раскладывает горошек.

Потом настает тишина, и непонятно, вспомнит ли папа.

Индейка – это Все Самое Хорошее, подсказывает Мария.

На вид очень аппетитная, говорит папа. Молодчина, Мария!

А это, шепчет она, показывая на горошек, – Благополучие.

Все замолкают.

Ты все делаешь не так, заявляет Лотта папе, уткнувшись подбородком в сцепленные ладони.

Локти, говорит ей Мария, и Лотта убирает руки со стола.

Действительно, в такой радостный день мы должны насладиться Благополучием и Всем Самым Хорошим! Лицо у папы словно немного подрагивает, но дети улыбаются.

Произнесем тост? – предлагает папа. Только вот бокалов нет, с досадой добавляет он.

Лиза, которой семь с половиной, чувствует себя неловко. Сажает Энни обратно к Марии и приносит наполненные водой стаканы – по одному, чтобы не уронить. Один, два, три, четыре, пять – и еще для папы.

В ожидании папа один раз смотрит на часы и один раз – вглубь коридора.

За Новый год! – произносит он, подняв стакан. Мы за многое благодарны жизни. Вы тоже поднимите стаканы. Вот так мы произнесем тост в честь Нового года. Поднимем бокалы, скажем слова благодарности и выпьем этой чудесной воды.

Я не хочу пить, ворчит Бренуэлл. Можно мне новые игрушки?

На десерт будет Услада и Заветное Желание, вопит Лотта.

Все вы у меня Услада и Заветное Желание! – говорит папа.

Мария улыбается. Все будет хорошо.

Храбрые солдатики

Глава, в которой Мария и Элиза умирают от плохого обращения

Приезжает соцработник и увозит с собой девочек. Всех четырех.

Брен гуляет с малышкой в парке, то есть их не забрали.

Брену дарят солдатиков, двенадцать штук. Он дает всем имена, потом придумывает другие. Без девочек имена какие-то не такие.

Хей-хо! – кричит Брен солдатикам, которые каждое утро отдают ему честь. Среди них есть Эсхил, и Тацит, и Марк Аврелий, и многие другие, чьи имена он уже забыл. По утрам папа занимается с Бреном латынью и историей – что необходимо, ведь Брену уже почти шесть, – но иногда папа сидит за закрытой дверью.

Брен показывает солдатиков малышке, а она только слюни пускает – гадость какая. И подгузники ее – тоже гадость, Брен бросает их в туалет, и из подвала вылезают гоблины с пистолетами и молотками. Они бряцают и шумят так, что папа стонет. Брен оставляет малышку у двери папиной комнаты, чтобы ее не потерять, но она уже умеет ползать и не всегда сидит там, где ее оставили.

Раньше у папы была кровать, только он ее сжег. Брен сам не знает, как так вышло. После этого и пришел соцработник. Теперь возле каждой комнаты стоит ведро с водой, а место кровати занял папин письменный стол, большой и высокий. Так даже лучше, потому что кровать напоминала о маме, которой тоже нет рядом.

Солдатики очень храбрые. Тут Георг I, Генрих II, Карл III и так далее. Брен делает вид, будто делится ими с девочками: Марией Терезой, Элизабет Регент, Королевой Лоттой, Императрицей Эм, а когда малышке достанется солдатик, она будет Принцессой Анной. Брен частенько злится на малышку, потому что она все время какает. Он ее кормит, а она только писает и какает.

Брен готовит ужин, используя консервы, купленные в магазине дешевых товаров. Монеты он нашел у папы в брюках. Малышка любит суп, а папа, когда злится, готовит ей спагетти, и она все выплевывает на пол. Бренни заставляет солдатиков за ней убрать. Они очень храбрые.

Солдатики потеряли четырех сестер – их просто взяли и похитили, пока солдатики гуляли в парке вместе с малышкой и защищали город. Иначе бы храбрые солдатики вступили в бой, жестоко разделались с врагами и отрубили им конечности. Мария очень хорошо управлялась с малышкой, ведь ей уже десять. Она покупала подгузники, надевала, кормила малышку из банок, на которых нарисованы другие малыши, но стоят эти банки дорого.

Когда папа открывает дверь, он рассказывает Брену о войнах – а их так много! И в каждой свое оружие: у кого палицы, у кого алебарды и метательные машины. Теперь солдатикам есть что разыграть! Мировая война, Гражданская война, революционная, тридцатилетняя. Чтобы писать отчеты, надо почаще ходить в библиотеку, но Брен устает – он повсюду таскает за собой малышку. Поэтому в отчетах он пишет всякие выдумки о том, какое сражение разыграли солдатики; папа вроде бы не против – так Бренни усваивает, что история – штука гибкая.

На гражданской войне Бренни, где используют пули Минье и гладкоствольные мушкеты, Лотта назначена начальником вооружения, она руководит сражениями и формирует полки. Рядовой Эм – хитрый и безжалостный тактик. Мария – сестра Найтингейл, она ловит солдат, когда те падают, и помогает им вернуться к жизни. Элиза отвечает за столовую, под ее руководством там всегда чисто. А Бренни – главный бомбардир, храбрее всех! Это он в одиночку каким-то чудом спасает Похищенную сестру, и экономку, и начальника, и остальных! Ба-бах! Он бомбит врага, и солдатики падают – один, второй, третий, они валятся с выступа, откуда собирались напасть. Ба-бах! Один выпадает из окна. Ой! Бренни хватает малышку и идет искать солдатика. Малышка плачет, папа стонет.

Бренни складывает папины газеты у него под дверью, по три-четыре штуки в день. Кипы газет – это горы, стоя на которых его солдатики замышляют месть.

Сестры совсем пропали. Лишь изредка приходит письмо. Они говорят, нам тут не нравится. Здесь все не так, как дома. Еда не вкусная, люди злые. Пожалуйста, заберите нас отсюда.

На конверте указан адрес, и Бренни обязательно нашел бы их и освободил, если бы ему не приходилось таскать за собой малышку – вот и еще одна причина ее не любить. Он спрашивает у папы, куда подевались сестры, а тот говорит, там им будет лучше, они под присмотром. Мы-то с тобой можем и сами о себе позаботиться, тогда как у девочек все по-другому. Брен чуть не ляпнул, а как же Энни, но она ведь малышка, а не девочка, так что тут папа прав.

Иногда папа надевает жилет, и глаза у него загораются. Он наводит порядок в гостиной и уходит, а после возвращается домой при деньгах и с китайской едой. Бренни китайская еда не нравится, малышке такое тоже нельзя, вот он и делает вид, будто уже поужинал. Я не знал, что ты принесешь китайскую еду, говорит Бренни. Дашь денег на подгузники? Временами он спрашивает про сестер. Девочки там несчастны, повторяет Бренни, может, заберем их домой? Счастливым быть необязательно, отвечает папа. Я вот несчастлив, а ты? Ты счастлив? Нет в мире никакого счастья: главное, что за ними присмотрят.

Когда папа спит, Бренни пробирается в его комнату, взяв как минимум шесть солдатиков, чтобы достать деньги из кармана брюк. Он протискивается мимо гигантского стола к койке – папа лежит, накрыв лицо жилетом. Пару раз Брен купил на эти деньги комиксы, но затем перестал – есть хотелось сильнее.

Малышка вскоре встает на ноги, хотя ее никто не учил! Раз она такая смышленая, будет его ученицей. Брен сможет заниматься с ней латынью и играть в игры! Бла-ба-бла-ба-бла-ба, смеется она. Кстати, смеяться она тоже научилась сама!

Приходит еще одно письмо, на этот раз от Шарлотты. Пожалуйста, заберите нас отсюда. Кажется, старшая сестра заболела, с ней плохо обращаются. Я опасаюсь за ее здоровье и за состояние всех остальных.

Только вот Брену не нравится папин взгляд, когда он заговаривает о девочках, поэтому он прячет письмо. Пробует засунуть в конверт солдатика, чтобы отправить в ответ, но тот не влезает, и Брен его вынимает.

Первой домой возвращается Мария. Ей уже одиннадцать, однако от нее остались кожа да кости. Волос почти нет, шрамы скрыты под длинными рукавами. Брен пытается заинтересовать ее солдатиками, но Мария говорит, что ей нужно отдохнуть. Иногда она читает вслух папе. Ты всегда была моей любимицей, говорит папа, хотя Брен в курсе, что это не так, ведь он – единственный мальчик.

Таскать за собой малышку становится все труднее – она извивается всем телом, а однажды даже выскользнула, шлепнулась прямо своим подгузником о землю! Поэтому Брен сажает ее в матерчатый мешок, когда идет в магазин за супом. Держать ее нужно вот так, показывает Мария, лежа в кровати, а малышка забирается к ней и смеется. Бывает, Мария с малышкой спят вместе. Тогда ходить за подгузниками намного легче, а в руках так пусто и легко.

Он снова пробует рассказать про солдатиков: вот это Веспасиан, а это Цезарь, а это Калигула, но Мария просит помолчать. Малышка уже ходит и даже бегает! Надо бы тут прибраться, говорит Мария, но Бренуэлл знает, что это не его задача.

Мария не ест суп, который купил Бренни. Забери домой остальных, шепчет она, однако, насколько известно Бренни, папа этого не хочет, папе и так хорошо с ними двумя и малышкой. Вот это Робин Гуд, а это Брат Тук, а это Король Артур и Гвиневра. Прошу тебя, Бренни, я очень тебя люблю, но давай потише.

Мария понемногу учит малышку говорить: Бенни, Бенни! – кричит она. Это она меня зовет? – спрашивает Брен. Она неправильно произносит. Бренни выбрасывает газеты, чтобы Мария не смогла читать вслух папе, но она и так уже не в силах. С постели встает лишь для того, чтобы дойти до туалета, – а там все ужасно грязно, потому что теперь не только малышка ходит под себя.

Сделай же что-нибудь, говорит Мария. Сестрам нужна твоя помощь! Милый Брен, будь храбрым!

Я и так храбрый, отвечает он. Самый храбрый из всех! Смотри, вот генерал, а это лейтенант, а вот капитан и адмирал.

Мария умирает, и домой возвращается Элиза – кости торчат, глаза навыкате. Она спит в кровати Марии, потому что не может залезть на свою верхнюю койку. Малышка стучит по кровати, хочет, чтобы с ней поиграли. Малышка не уходит, а Элиза с ней не играет, поэтому Брен утаскивает малышку из комнаты, та кричит и пинается, и он шлепает ее и закрывает ей рот.

Приезжают Лотта и Эм, а Элиза вскоре умирает. Лотта дает Брену пощечину: она тоже худая и костлявая, без волос, но не такая истощенная, как Элиза, в ней еще теплится огонь. Брен пытается отдать ей кого-нибудь из солдатиков – вот самый лучший, бери, какого захочешь. Ты должен был нас спасти, говорит она. Эм молчит, тетя приезжает навести порядок, папа выходит из комнаты – на нем жилет. О случившемся никто больше не упоминает.

Маленькая жизнь

Глава, в которой тетя Бренуэлл наводит порядок

И вот я снова вернулась в этот ненавистный дом. Пэдди все твердит: я старался как мог, кто же знал, я не виноват. А еще: мы так скучаем, как же мы теперь без них.

Две старшие умерли, от четырех младших остались кожа да кости.

Какие слова он не произносит вслух: какое горе, такие юные, мне не следовало, не могла бы ты нам помочь.

И что только моя сестра в нем нашла? Эти широкие бакенбарды, вечно заляпанный жилет… Абсолютно нелепый мужчина, рядом с которым все умирают.

Он даже не помог мне затащить сундук – в его представлении тяжелые коробки поднимают себя сами. В общем, пришлось оставить на чай мерзкому типу в синем комбинезоне. А он даже не скрывал свою неприязнь к этому дому: отказался переступать через порог. Оно и неудивительно, оттуда пахнет кислым молоком. Мальчик, единственный сын, показал мне свои мускулы – на обеих руках! – и попытался оттолкать сундук к моей комнате. Он с готовностью взял на себя мужские обязанности, а в итоге только поцарапал пол. Пэдди следил за происходящим, рассуждая о погоде, мол, для июня слишком жарко – у него же есть мнение по любому вопросу, включая и метеорологические сводки! По любому, за исключением детей, и он ничуть не виноват в том, что двоих старших мы потеряли.

Я-то думала, он проявит себя джентльменом и уступит мне свою комнату, но нет, я вынуждена спать в гостиной. На диване. Других комнат в доме нет: только кухня и детская, где они вчетвером спят на сдвинутых кроватях, по двое в каждой. И еще малюсенький туалет – у меня в доме кладовая и то просторнее.

Мальчик Бренуэлл строит гримасы, надеясь на какой-то отклик; волосы у него рыжие и растрепанные. Девочки настороженные, любознательные. Старшая теперь Шарлотта, ей девять – миниатюрная девочка с резкими чертами неприятного квадратного лица; Эмили – угловатая и невозмутимая; Энн, самая младшая, светловолосая и капризная. Они совсем забыли, как я помогала им после смерти матери, вообще ничего не помнят про меня и про тот год. Я для них чужая, обнимают меня только по указанию: ну же, сказал папа, когда я приехала, поцелуйте вашу тетушку, и все они, от младшей до старшей, по очереди клюнули меня в щеку. А я не настолько лишена общения с людьми, чтобы радоваться их вымученным проявлениям нежности.

Визит мой будет коротким. Когда умерла сестра, я изначально ехала сюда на неделю, которая растянулась на многие месяцы – чуть ли не на целый год. По возвращении домой я узнала, что умерла моя кошка, якобы от почечной недостаточности, как заявил мне сосед, хотя, вероятнее всего, он просто за ней недоглядел. Моим книжным клубом стала заведовать женщина, которая предпочитает детективы. Жизнь, моя жизнь, продолжалась без меня. И пусть ее нельзя назвать великой, она все-таки моя, и я не хотела бы снова ее потерять.

Шарлотта созывает заседание жителей волшебной страны. Я пробыла здесь всего три дня, а она уже записала меня в ведьмы! Садись, приказывает она младшей, и они усаживаются, соприкасаясь коленями. Наденьте свои шапки-невидимки! – продолжает Шарлотта, и все надевают на голову запачканные кухонные рукавицы.

Э: Я все равно вас вижу.

Ш: Это потому что на тебе шапка.

Э: А Всадник тоже нас видит?

Эм: Ну конечно, всем животным нас видно.

Э: Даже без шапки?

Эм: Тем более без шапки.

Ш: Объявляю заседание открытым. Начнем общаться с помощью телепатии!

Б: Нет никакой телепатии.

Ш: Ты плохо стараешься.

Б: Я стараюсь, стараюсь изо всех сил! Больше остальных!

Ш: Попробуй еще раз. Закрой глаза. Главный вопрос – а ну-ка все сосредоточились! – что нам известно о сложившейся ситуации?

Она представляет факты (без телепатии): тетка старая и страшная, как и подобает настоящей ведьме. Я появилась «из ниоткуда», прямо как ведьма. А еще я совсем не похожа на их маму, поэтому мы точно не родственницы. Также я, видите ли, хочу занять место их матери. И к тому же совсем их не люблю, поскольку даю на обед болонскую колбасу вместо хлопьев. Вдобавок Шарлотта стала свидетельницей жутких ритуалов, детали которых она не намерена раскрывать, а то младшие будут кричать по ночам и не дадут ей нормально спать.

Ш: Можете связаться со мной телепатически. Брен, как второй по старшинству, попробует первым.

…

Ш: Ну давай же, вонючка, поднажми.

Б, шепотом: Не такая уж она и плохая. Я в принципе не против, только вот колбаса ее мне не нравится.

Ш: Поправь шапку! Все тебя слышат.

Б, громко: Невидимость никак не связана с телепатией! Ты все врешь, ни с кем ты мысленно не общалась!

Ш: Еще как общалась! И общаюсь каждый день! Вот с ними! Каждый день!

Эм: Ну вот, Энни расплакалась. Пошли в гостиную.

Ш: Нет у нас теперь гостиной, забыла? Она же ее заняла. Кто любит кашу? Каша – это ужас, а она каждый день заставляет ее есть!

Мальчик предлагает вступить в ожесточенный бой с применением метательных машин.

Б, кричит: Пойдем в атаку на рассвете!

Ш: Не валяй дурака. Здесь требуется более хитрый подход.

Э: Можем рассказать папе.

Ш: Ты чем слушала, глупышка? Он же околдован. Эм, а ты что думаешь? Она обозвала твоих собак «грязными животными» и предложила их усыпить.

(Лично мне показалось, что Шарлотта смахивает на ведьму куда больше меня, но вслух я этого не сказала.)

Э: Давайте не будем ее замечать. Тетя – женщина недалекая, она любит болтать с такими же недалекими людьми. Если мы все время будем молчать, ей захочется поскорее вернуться домой.

Ш: По сравнению с ядом и заклинаниями это более цивилизованный и надежный способ.

Дети разрабатывают план: делать вид, будто не слышат меня, когда я их зову. Даже лицом к лицу не станут отвечать на мои вопросы и отведут взгляд. А в присутствии отца отделаются жестами и стыдливыми кивками.

Ш: Заседание жителей волшебной страны откладывается!

И все кричат: Ура!

Я не стояла под дверью, пока Шарлотта поучала своих приспешников. Я не пряталась и не шпионила. Просто добавляла воды в горшок, стоящий у входа в комнату, – на случай пожара у Пэдди.

Дом-то небольшой, а говорят они громко.

Лишь бы привести их жизнь в порядок, а затем я с радостью уеду – независимо от их плана.

В чем же моя вина, не считая того, что кажусь им ведьмой, не способной заменить им мать?

Я требую ложиться спать в уговоренное время. Заставляю есть белок и волокна. Отчитываю за недостаточную личную гигиену. Когда Шарлотта дерзила, я заперла ее в туалете, выкрутив там лампочку. Будешь сидеть тут до звона колоколов, сказала я, имея в виду церковный звон. Свойственная ей отвага куда-то подевалась, и Шарлотта начала кричать и умолять ее выпустить. Тут бродят призраки, вопила она, все стены в крови! Позже я увидела, что дверь открыли. Мне надо было пописать, невинно объяснила Эм.

Ты перегнула палку, заявил Пэдди. Шарлотте всего девять, она очень впечатлительная.

Чепуха, ответила я. Со мной такое проделывали в семь лет, и ничего страшного.

Я не стала говорить, что в детстве его жене удавалось избегать всех наказаний независимо от тяжести проступка – она умела вовремя разреветься.

Шарлотта, как и я, – крепкий орешек: ее не так-то легко сломать. Как и мне, ей нужно учиться себя контролировать. Как и мне, ей нужно быть сильной.

Детям требуется дисциплина, сказала я, даже во время траура. А еще забота! – добавила я, когда Пэдди промолчал. Никто не станет винить тебя за двоих старших, но оставшиеся четверо худы как палки! Ты их не кормишь, не одеваешь надлежащим образом. У детей хотя бы есть сменное белье? Придется еще поискать. По дому бродит сквозняк, прихожая вся в пыли, в душе нет мыла. Ваши дети моются, сэр? Что их ждет в будущем? И есть ли вам до этого дело? Скоро они подрастут, а юным девушкам и молодому человеку необходимо быть образованными и знать манеры! Они же носятся как сумасшедшие, спят и ужинают не по часам, ничему не учатся – так только, выхватывают кое-что из прочитанных книг. Из книг, которые выбрали сами, Пэдди! И какие моральные принципы они оттуда усвоят?

Не тебе подбирать им список литературы, только и ответил он.

Они тебя почти не видят! Разве это правильно – в своей скорби по умершей избегать общения с живыми?

Не тебе подбирать им список литературы, повторил он.

Ты такой же ненормальный, как и они, сказала я и ушла в свою комнату.

Какое счастье, что я пробуду здесь всего две недели и одна уже позади, ведь когда четверо одновременно чистят зубы – ввели новую практику, судя по результатам, – можно просто оглохнуть. Они играют и вдруг уже бранятся – с яростными воплями и царапанием. С каких пор детям свойственно визжать? Моя сестра, помню, везде ходила за мной хвостиком, пока я не отправилась работать в чайную лавку, чтобы преподать ей урок.

Дети сочиняют сотни историй об «отъезде» Элизы и ее сестры. Они улетели далеко-далеко, их съели медведи, они прячутся в подвале, были убиты грабителями, сбежали из дома, но скоро вернутся. Мария снова станет Маленькой мамой, Элиза возьмет на себя домашние дела, и все будет хорошо. Возможно, всей правды они не знают.

По сестрам они горюют только ночью. И я не бегу их успокаивать, зачем зря давать надежду, если я вскоре уеду? Пэдди практически не бывает дома, у него вечно какие-то «дела». Дети утешают друг друга, а потом младшие, Эм и Энн, ложатся спать в обнимку, а старшие, уперевшись лоб в лоб, что-то замышляют.

Сегодня я застала Шарлотту на кухне плачущей, с ножом для масла в руках. Она не стала скрывать слезы, а наоборот, бросилась меня обнимать: ох, тетя, тетушка! Пришлось вырываться из ее объятий.

Возьми салфетку, сказала я, а потом расчешем тебе волосы.

До моего приезда у них был один гребень на всех, да и то они редко им пользовались.

Мы не говорим о таких вещах, заявил Пэдди, когда я вновь пристала к нему с этим вопросом. И тебе не советую, если не хочешь неприятностей.

Угомониться они способны лишь за чтением. И за придумыванием историй, для которых подготавливаются красивые иллюстрации – я их видела мельком, поскольку для людей вроде меня эти рисунки не предназначены. Мальчик естественным образом стал союзником старшей, так как он ближе всех по возрасту, и они пишут что-то вместе на обрывках бумаги, найденных в мусорной корзине отца. Эмили и Энн сочиняют сказки о других героях – о всяких лордах и леди и хрустальных городах. В итоге у них получаются крошечные книжечки размером с почтовую марку, которые они неумело прячут. Вскоре гармонию опять нарушают крики.

Не понимаю, откуда взялись эти маленькие варвары, они все крушат и жаждут моей смерти! Они унаследовали от моего зятя все его пороки, включая излишнюю мечтательность, а от сестры не взяли ни одной хорошей черты! Она была такой тихой и послушной, а ее дети – необузданные дикари!

Когда она умерла, ей не было и сорока, и за шесть лет она родила шестерых детей, прямо как племенная кобыла.

Ему надлежало отправить их в школу. Почему они до сих пор нигде не учатся?

Я стою перед дверью их отца в качестве преграды. Ежели ему требуется покой, не согласится ли он провести время у них дома? Шарлотта пытается меня оттолкнуть, чтобы показать ему какой-то цветок – хотя он уже завял, поскольку она сорвала его слишком рано. Она предлагает заварить из него чай, чтобы вылечить папин круп. А если нет, можно просто им любоваться для поднятия настроения.

Настроение ему поднимет только тишина, говорю я.

Нет! – кричит Шарлотта. Ему понравится мой цветок! Ты понюхай – прямо как роза!

Если девочка не научится быть сдержанной, ей не вынести жизни, которую приготовил для нее отец: простой жизни без каких-либо целей и перспектив. Возможно, со временем ей придется работать, чтобы накопить денег на учебу младшим, чтобы им жилось лучше. Если повезет, младшие оценят ее жертву, и она не станет каждый год рожать по малышу, не захочет рано умирать.

За ужином Шарлотта показывает руки: мол, остались синяки после того, как я ее оттаскивала от папиной комнаты. Говорит, что я хотела вырвать конечность из ее умирающего тела.

Перестань, Лотта, просит Пэдди, сжимая ладонями виски́. У меня страшно болит голова.

Шарлотта вскакивает с воплями, останови ее! Сделай же что-нибудь!

Довольно! – рявкает отец. Извинись и уйди в комнату. И чтобы никто не приносил еду, даже тетушка, которая любит тебя по-матерински!

Еще шесть дней. Мальчика я легко переманила на свою сторону. Просто сказала, ну ты и красавчик, когда он помыл голову. Как же он заулыбался! Теперь пора и приниматься за девочек. Начинаю со старшей, чтобы остальные последовали ее примеру.

Я: Шарлотта, будешь учиться шитью?

Ш: …

Я: Невежливо молчать, когда к тебе обращаются!

Ш: Невежливо называть человека чужим именем.

Я: Разве тебя зовут не Шарлотта?

Ш: Я же сказала, меня зовут Шарлемань. По крайней мере, сегодня.

Я: У тебя есть только одно имя, данное родителями.

Ш: В разные дни в каждой игре у меня новое имя.

Я: Но ты ведь один человек – с одним именем.

Ш: Захочу – буду разными людьми.

Я: Дети твоего возраста не вправе чего-либо хотеть. Они лишь исполняют пожелания отца и матери. Имя твое не изменится, пока ты не возьмешь фамилию супруга.

Ш: Не нужен мне ни супруг, ни его фамилия.

Я: Чушь какая! Ты обязана взять его фамилию.

Ш: Ты же не взяла.

Я: У меня другая ситуация.

Ш: В каком смысле?

Я не стану объяснять, что пожертвовала собственной юностью ради юности моей сестры. Поэтому говорю: пора за шитье, детка. Будешь учиться!

Я показываю Шарлотте, как подшивать подол. Брат и сестры еще будут расти, говорю, тебе предстоит шить на них, когда я уеду.

Значит, ты с нами не останешься? – спрашивает она, аккуратно подшивая край юбки.

Ты и сама прекрасно знаешь, что нет, отвечаю.

Ничего такого я не знаю, обижается она. И правда, в этой семье постоянно все замалчивают.

Я сообщаю ей, что возвращаюсь домой в понедельник, и думаю, то-то она обрадуется. Однако Шарлотта себе на уме: делает вид, будто полностью увлечена шитьем.

А какой у тебя дом? – интересуется она. Как у нас?

Нет-нет! – говорю я и ловлю ее за руку, чтобы не пропустила стежок. Дом небольшой, прямо на вершине горы, я живу в нем с самого рождения. У меня там друзья, а еще кошка по кличке Прорва.

А мы не ходим в школу, рассказывает Шарлотта, поэтому у нас нет друзей.

Зато вы есть друг у друга, откликаюсь я, не придумав ничего получше.

Папа считает, что в школах сплошной обман. Там создают иллюзию, будто бы жизнь вовсе не скоротечна и нас не призовут к ответственности.

Сделай стежок поровнее, говорю, желая сменить тему.

Так что мы учимся сами, в библиотеке. И не только.

Замечательно. Не сомневаюсь, что вам это на пользу.

Шарлотта кивает. И как ты развлекаешься в своем домике на горе?

Пою в хоре, на церковных праздниках отвечаю за напитки и закуски. Еще состою в книжном клубе для женщин. Иногда копаюсь в саду.

И все? – спрашивает эта грубиянка.

Большего мне и не надо, если ты об этом.

Разве тебе не хочется путешествовать, узнавать новое, встречаться с известными людьми или самой как-то прославиться? Ведь жизнь в таких ограничениях и сама становится ограниченной!

Зато в моем сердце она занимает много места. Если таково предназначение человека, ему следует полюбить жизнь в подобных условиях.

Мне такого не надо, говорит она. Моя жизнь будет совсем другой.

Что ж, прекрасно, а теперь переделай все стежки.

Вещи уложены. Волосы причесаны, надеваю шляпу и перчатки. Дети ушли, чтобы избежать сцены прощания.

Я: Всего тебе наилучшего, Пэдди.

П:…

Я: Я предупреждала о своем отъезде, а ты ни коим образом не подготовился. Кто теперь будет присматривать за детьми?

П:…

Я: Пусть тебя и судили за то, что ты оставлял Марию и еще одну сестру за старших, но Мария была мудра не по годам. В отличие от Шарлотты.

П:…

Я: Пэдди, да не молчи же ты! Мне пора ехать. Я и так надолго оставила свой дом и кошку.

П:…

Я: У тебя никого больше нет?

П:…

Я: И нет денег, чтобы нанять прислугу, верно? Найти новую жену ты пытался, но безуспешно. А наследство моей сестры? Сумма была немалая. Все промотал?

Пэдди с беспомощным видом смотрит по сторонам, как бы пытаясь найти потраченные деньги.

А как же моя жизнь, Пэдди? – мысленно добавляю я. Ты и этого меня хочешь лишить? Я не готова быть в твоем доме вечной гостьей, жить в гробу, оставшемся от сестры. Я и так уже многим ради нее пожертвовала – с меня хватит.

В этот момент прибегают дети: раскрасневшиеся, тяжело дыша и перебивая друг друга, рассказывают о том, как отправились в чащу леса и встретили там монстра.

И резко застывают.

Ты еще не уехала, удивляется Эм.

Теперь я буду для вас матерью, говорю. Идите сюда, обнимемся. Теперь я ваша мама.

Полужизнь похищенной сестры

Глава, в которой четверо детей учатся и играют

Брен танцует джигу. Лотта наблюдает за ним через монокль: брат пляшет на холме, широко раскидывая руки, волосы спутались и торчат во все стороны.

Он кричит в гарнитуру: Бренуэлл Бронти – мастер всех предсказаний!

Брен не до конца понимает, что значит быть шпионом.

Ты опять говоришь о себе в третьем лице, напоминает ему Лотта.

Потайное место Лотты – в зарослях кустарников, неподалеку от места для пикников.

Здесь можно добыть много секретных сведений, не то что на холме у Брена.

Операция по спасению Похищенных сестер – прекрасных девочек с волосами из чистого золота – в самом разгаре. Сестры, то есть Мария и Элизабет, сбежали из башни, куда их еще давным-давно заточили Злобные гиганты с целью выдать замуж за уродливых дряхлых сыновей Бессмертного короля Мрачноландии. Шпионы довольны ходом операции. А вот штаны Бренни, все в пятнах от земли и травы, пребывают в крайне неудовлетворительном состоянии.

О результатах папе докладывает Брен, ведь только ему разрешается входить в папину спальню-кабинет. Чтобы изучить отчет о Бенедикте Арнольде, Этель Розенберг, Олдриче Эймсе и других кембриджских шпионах (по шпиону на каждого), отец садится за стол, высокий и широкий, прямо как он сам. Папа крупнее всех остальных мужчин, и голос его звучит громче.

Лотта подслушивает через стену, закипая от гнева: в докладе Брена недостаточно информации! И папа вынужден его исправлять!

Когда она была младше, папа застал ее в слезах и рыданиях.

Так нечестно! Я самая старшая! Это я должна приходить к тебе с ежедневным отчетом! Папа, он все время ошибается! И всех остальных выставляет дураками!

Сколько в тебе страсти, Лотта, сказал отец. Непонятно, звучало ли в его словах одобрение. Так, может, разрешим Бренуэллу чаще практиковаться, если в его отчете действительно много ошибок? И тогда он исправится.

Но мы выяснили намного больше, чем он! – воскликнула Шарлотта, топнув ногой. Он не докопался до всей правды.

Вся правда иногда скрыта глубоко-глубоко внутри, ответил папа.

Я бы не стала ее прятать.

Не такой я бы хотел тебя видеть, сказал папа.

А какой же? – неохотно спросила Лотта.

Добродетельной. Вот какой.

Нет во мне ничего доброго! – заявила она.

Вот именно, откликнулся папа, и разговор был окончен.

За рисованием можно шпионить сколько угодно. Смотришь на всех с карандашом в руке, и как будто так и надо. Сейчас они в музее, делают наброски диорам. Эм рисует тропический лес. Из-под листьев проступают самые высокие здания в мире, часть Стеклянного города, где родились Ангелы света, и у них четыре имени, по одному на каждую сторону: Шарлемань, Бренкаччо, Эммелина и Антидот. Они готовы вступить в бой со Злобными гигантами, коварными правителями Мрачноландии. Эм рисует хрустальные тропинки и бриллиантовые дорожки, совсем позабыв о муравьях и казуарах, и вскоре диорама целиком превращается в Стеклянный город, сотканный из света. В верхнем углу, куда не дотянуться, порхают Похищенные сестры в платьях из тонкого шелка.

Только в процессе рисования Брен затихает. В остальное время внутри него крутится мотор, который заставляет ноги дергаться или бежать. А в горле работает усилитель, и Брен срывается на крик, когда можно обойтись и шепотом. Даже через наушники слышно, как он взрывает медведя-кадьяка. Ба-бах! – тихонько произносит Брен. Ба-бах! – повторяет он, уже громче.

Лотта его щиплет. Она срисовывает ту же диораму, так как уверена, что у нее выйдет лучше. Подглядывает к Брену: из берлоги медведя в Темных северных землях появляются обезумевшие солдаты со штыками, глаз или сердце у каждого проткнуто гигантской окровавленной стрелой. На деревьях прячутся зеленые человечки с зажатыми в зубах кинжалами. Ба-бах! – кричит Брен. Сбрасывают бомбу, и всем суждено погибнуть – и солдатам, и зеленым человечкам.

Тс-с!

Брен и Лотта оборачиваются. Брен приносит стандартные извинения (Простите! Виноват!), а Лотта шепчет в микрофон: замечен тролль, вызываю подмогу!

Сильнее всего поиски Похищенных сестер продвигаются ночью, ведь именно тогда пишется история о Стеклянном городе. Лотта и Брен, на правах старших, занимают верхние койки, а Эм и Энни, которым сейчас восемь и шесть, спят внизу. У всех одинаковые блокноты, которые различаются только по цвету: красный, оранжевый, желтый и зеленый, от младших до старших. Вчетвером они придумывают место действия: заколдованные и порабощенные города, островные королевства, населенные крестьянами и принцессами, мосты, которыми управляют демоны, собирающие важную информацию и заклинания. Все время появляются новые препятствия и вражеские агенты, а чтобы спасти сестер, нужно ловить преступников и приручать диких зверей с помощью магических чар и зелий; зло не дремлет, и лишь они, четыре Ангела света, четыре Гения, четыре стороны света – выступают на стороне добра. И вот опять новый тролль в габардиновых одеждах и с ключами, зажатыми в немыслимо длинных, заостренных пальцах… Кто же его послал? Злобные гиганты! Правители Мрачноландии! Сам Бессмертный король! Дети сочиняют истории по отдельности, каждый по-своему, пишут маленькими печатными буквами, хотя к утру Энни зачастую лежит в обнимку с Эм, зажав в руке карандаш сестры.

Звонит колокол, и Лотта слышит голоса Похищенных сестер. Спасите нас, шепчут они. Спасите! Нам так страшно!

Мы идем, шепотом отвечает Лотта. Ждите, мы уже идем!

Завтракают в комнате тети Бронти; до смерти мамы тут была гостиная. Тетя – она не совсем Бронти, она из Бренуэллов, но «тетя Бренни» звучит не очень, да и Брен заявил, что он такого не потерпит. По его словам, Единственный сын заслуживает уважения, и особенно во всем касательно его имени, которое передастся следующим поколениям. Кто еще о вас позаботится в будущем? – спрашивает он.

Лучше уж Брен, ведь замуж сестры не собираются.

Они дали клятву и в подтверждение своих слов провели торжественную церемонию у Большого фонтана. Пообещали друг другу не расставаться и умереть вместе. По очереди лизнули лист ядовитого растения и вышли живыми после такого сурового испытания.

Тетушка варит на своей плитке кашу, по всей квартире разносится запах овсянки. В комнате у тетушки два обогревателя и два слоя ковров – а то кто же позаботится о детках, если она вдруг заболеет? Дети сидят по парам за складными столиками и молчат, пока к ним не обратятся. Когда тетушка решит, что все поели, она приносит шитье в плетеной корзине: внутри она отделана розовым атласом, а сверху накрывается гобеленом. Лотта просит эту корзинку на пикники, но тетя наотрез отказывает.

Если тетя добьется своего, вскоре они отправятся в школу, а пока все так же учатся дома.

Ну, идите, говорит она, раздавая сэндвичи с колбасой. Чтоб вернулись до темноты!

Дети организованно, друг за другом, выходят на улицу, не глядя на привратника, – ведь он человек суровый. От него пахнет дымом, манжеты замусолены. Контроль квартплаты, сказал он однажды. Шестеро в трех комнатах. Управы на вас нет.

Привратник, судя по всему, считает детей глухими идиотами, поскольку от него слышали и такие фразы:

Бегай-бегай, пока я тебя не поймаю.

Мать была такая милая женщина. Вот бедняжка, загнали ее в могилу.

Его помощник, один из трех гоблинов, что обитают на нижних этажах, тот самый, у кого на поясе болтается целый арсенал оружия, говорит: А вон та, высокая, будет красоткой.

Эм старается не поднимать голову, ведь самая высокая из них – она.

Брен подумывает, не сразиться ли ему с гоблином… Нет, лучше в другой раз.

Все четверо выходят наружу – свобода!

После исчезновения сестер они больше не разлучаются, не ездят по городу по одиночке и даже по парам. Не выслеживают гнездо говорящего орла, не стремятся рассмотреть Стеклянный город с высоты. Поиски теперь ведутся совсем иначе: нужно держаться всем вместе и поближе к земле.

Они спрашивают у любезной библиотекарши, той, что с обожженным ртом, дать им что-нибудь про великую Марию и отважную Элизабет. Лотте и Брену достается Бетси Росс, а Эм и Энн – Мария Антуанетта. Сегодня Бетси Росс сошьет флаг для Стеклянного города, по цветной полосе для каждой стороны света: красная, оранжевая, желтая, зеленая, от младших к старшим, и по звезде на каждую Похищенную сестру. Затем Мария Антуанетта, подлая захватчица, сразится с Элизабет Регент, королевой-девственницей Стеклянного города. Брен сделает так, чтобы все солдаты погибли, а Гениальная Лотта их воскресит.

На прошлой неделе Лиззи Борден подожгла Заколдованный лес, а Марию Стюарт изгнали в Страну замерзших дам за предательство сестер. Все это время Мария Кюри работала над лекарством в своей лаборатории в Стеклянном городе, пытаясь выяснить: каков период полужизни Похищенной сестры?

Лотте не нравятся библиотечные дни, ведь именно тогда голоса сестер звучат громче обычного.

Спаси нас! – кричат они. Помоги нам, Лотта! Пожалуйста!

У каждой комнаты ведро с водой. Внутри – огнетушитель. Рисковать со своими милыми детками папа не желает. Иногда, разыгрывая сцену сражения, они надевают противогазы и убегают в подвал, волосы треплются сзади, девочек можно отличить только по росту и крикам.

Энни было грустно, ей приснился кошмар. Я их видела, шепчет она с нижней койки. Они так на нас похожи. Это правда? Они прямо как мы?

Они плакали, сказала Энни. Просили их спасти.

Лотте тоже что-то снилось. В ее снах сестры не грустные, а сердитые. Это все ты! – говорят они. Почему ты нам не помогла? Почему не спасла?

За ужином отец устраивает допрос.

Что такое добродетель? – спрашивает он у младшей.

Послушание и самостоятельность в равных частях, отвечает Энн.

Что готовит нам будущее? – обращается он к Единственному мальчику.

Великолепие, говорит Брен, и печаль, тоже поровну.

Что значит иметь хорошую жизнь? – задает он вопрос самой высокой.

Жить, как мы, отзывается она.

К чему мы стремимся? – переходит отец к той, что грызет ногти.

Найти похищенное, хочет ответить Лотта. Отыскать потерянное.

К прощению, говорит она вслух. Мы стремимся к прощению.

На следующее утро Лотта рассказывает о своем видении. Было оно почти как наяву – все зависит от того, как вы относитесь к видениям. В данном случае воображение написало такую картину, которую Лотта вполне могла бы узреть, если бы открыла глаза.

С трона на облаках к ней добродушно обратилась Мария Тереза. Найдите небольшой сад, велела она нам, а в этом садике найдите самое маленькое дерево, и на том дереве найдите золотую грушу. Когда мы ее съедим, каждый по одинаковому кусочку, говорит Лотта, глядя на Брена, то получим главную подсказку. Все изменится.

И где же этот сад, спрашивает Эм, хотя сама уже знает.

Сегодня вы будете слепцами, продолжает Лотта. Я пойду вперед, а вы за мной.

Энни радуется, она любит надевать очки для слепых.

Брен тоже рад: когда они съедят волшебную грушу, все изменится, то есть он станет итальянизированным принцем Бренкаччо, а его сестры – итальянизированными подпринцессами!

Только Эм не обрадовалась. Как и Лотта. Лотта никогда не радуется.

Дети надевают темные очки и достают палки из-под кровати Энни. Отец доволен, что они идут на прогулку под лучами всеисцеляющего солнца.

Лотта ведет их к метро, трех слепых детей с палочками. Усаживает на свободные места. Они тихонько напевают песенку для слепых детишек. Три слепые мышки, три слепые мышки. Закрыв глаза, Лотта видит двух девочек: они одеты в белое и машут ей.

На улице Эмми бледнеет. Она ничего не может рассмотреть, но все равно знает, где находится.

Все не так! – восклицает она. Шарлотта, ты же видишь, что все не так! – и открывает глаза. А затем давится и кашляет, будто надышалась дымом.

Эмми не говорит вслух о том, что Лотта привела их в Страну гибельного огня. Туда, где пропали Похищенные.

Энни ничего не понимает, а Брен если и понимает, то лишь одно – что нужно действовать.

Осалил! – кричит он, стукнув Энн. Ты водишь! – и убегает обратно в подземку.

Лотта нехотя идет за ним. Если дышать глубоко, думает она, какая-то частичка от них с ветром попадает внутрь.

Ночью Эм затихает, а Брен с Лоттой рисуют карту Страны гибельного огня: вот долина сваренных костей, а вот равнина пепла и выжженный лес, где ничего не растет. На самой границе растут в ряд деревья с золотыми грушами.

Анита, итальянизированная подпринцесса, засыпает в объятиях дрожащей Эммелины.

Лотта ведет их в художественный музей, но сначала они танцуют под дождем. Капли стекают по лицу, а дети улыбаются небу, кружась в белых одеждах. Брен сбегает вниз по холму с воплями: я владыка вселенной! Властитель высших и низших миров!

Плата за вход по желанию, они стоят в очереди: глаза опущены, с волос течет. Будут срисовывать натюрморты разных периодов в искусстве. Эм и Энни устраиваются перед голландскими тюльпанами. Брен нашел картину с окровавленным зайцем. Лотта уходит на другой этаж и садится рядом с гитарой и разорванными газетами, которые напоминают о крушении всего мира. Краем глаза она вдруг замечает… порхающее белое платье!

Быть не может! Бросив блокнот и карандаш, Лотта срывается с места и кричит в микрофон гарнитуры: я их видела, точнее, одну из них, они здесь!

Ее хватает габардиновый тролль, а платье тем временем скрывается за очередным поворотом и исчезает.

Я же ее видела! – кричит Лотта. Она была здесь! Отпусти!

Тролли не верят, что Лотта обучается на дому. Что она пришла в музей одна. И что ее зовут Лотта Бронти, а у ее отца нет телефона. Она кусает ногти, которые и так все обгрызены. Во рту привкус крови. На двух пальцах ранки.

Они рассматривают ее рацию. Прием? Прием? Тролли не хотят ее отпускать, девочка не признается, где живет, а в телефонной книге нет никакого преподобного Бронти, никакой тетушки Бронти. Усаживают Лотту на информационную стойку, чтобы ее могли оттуда забрать. Когда музей закрывается, Брен, Эм и Энн мешкают в дверях, но сестра кивает в сторону выхода, мол, не ждите меня. Они же поклялись не разлучаться, но и нельзя, чтобы их схватили всех вместе.

Тролль изучает блокнот с рисунками Лотты. Изображения диорам и Марии Терезы на небесном троне. Мария Антуанетта, заколотая Королевой-девственницей. Мария Кюри в поисках лекарства. Сейчас вызовем полицию, говорит тролль. Твои родители очень расстроятся.

Мать умерла, сообщает Лотта. Мы убили ее своей вечной ерундой.

Тролль отходит проверить гардероб: не забыл ли там кто пальто или сумку. Лотта убегает. Выскакивает из музея и бежит, бежит, бежит по улице! За ней никто не гонится, а она все равно бежит. В парк, затем вверх по холму, выше и выше! Несется, будто окрыленная – ей помогают две девочки в белых платьях.

Вокруг затихает все, кроме ветра. Внизу остался парк, а вон там – холм Брена и кусты, в которых она подслушивала разговоры, ища подсказки.

Одна из сестер говорит беззлобным тоном: почему ты не уберегла нас?

Я старалась, шепчет Лотта. Честное слово. Вы сбежали искать облака для трона Марии Терезы.

А ты не усмотрела. Ты же обещала караулить дверь и считать.

Я считала, шепотом продолжает она. Я правда считала!

Теперь они летают среди густых и темных облаков. Лотта вдыхает, их частички наполняют горло.

Только на этом условии мы взяли тебя в свою игру, Лотта.

Меня отвлекли, всего на минутку, плачет она. Увидела самолет, он грохотал, и я отвернулась.

Мы тебя звали, кричали прямо тебе в ухо.

Просили вас спасти.

Да, просили, а ты не спасла.

Я не могла протиснуться! Было так шумно… Все толкались. Ох, Элиза! Мария! Я хотела помочь! Я не виновата.

Облака, сквозь которые они порхают, превращаются в пепел и кости, затем в пламя, а маленькие девочки все летят.

Тележка

Глава, в которой Бренуэлл пробует усердно трудиться

Берем тележку. Я прошу монеты по 25 и 10 центов, чтобы показать, как хорошо я их считаю и раскладываю. Держусь за ручку и представляю, каких встречу людей – в рваных черных пальто, высоко подвязанных веревками, и в стершихся на каблуке или носке ботинках. Завидя папу, они снимут шапки, а когда он пройдет мимо, коснутся его пиджака, бормоча слова благодарности.

Тележка крутится и вертится, не беспокоясь о сидящих внутри. Я едва не спотыкаюсь и не наступаю отцу на ногу.

Единственное, чему я хочу тебя сегодня научить, говорит папа прежде, чем открыть дверь, это смирению: ведь любой может упасть и завязнуть в трясине жизни, а подняться после такого бывает ох как непросто. Нужно протягивать руку помощи тому, кто упал; именно по таким поступкам людей и оценивают.

Думаю, у меня получится. Я способен протянуть руку лежащему на земле, хотя не уверен, что смогу его поднять, так как для своего возраста я не очень крупный.

Приятно сознавать, что отец возвышается среди других мужчин. Некоторые спешат его поприветствовать. Папа восхваляет их старания, поскольку они усердно трудятся. Я не в восторге от того, как они здороваются со мной – как с маленьким ребенком. И все же я веду себя вежливо и объясняю, что учусь на дому, поэтому не могу сказать, в каком я классе и какой у меня любимый предмет. Зато мне нравится переводить с латыни и сочинять стихи. Теперь они смотрят на меня с восхищением! Папа недоволен. Меня переполняет злость: лично я считаю, что если уж человек постарался чего-то добиться, то волен рассказывать об этом остальным.

Они возвращаются к своим трудам, то есть к зачерпыванию рагу половником. Не вижу никаких веревочных ремней и шапок. Возможно, я чему-то научился, и это связано с воображением, но я вдруг вспоминаю, что представлял иллюстрацию из Диккенса, так что виновато во всем не мое воображение, а его.

Я воодушевлен. Папа, чем тебе помочь?

Он глядит на меня с гордостью. Говорит, именно этого от меня и ждал.

Подает мне кувшин с водой из пластика. И стаканчики – тоже пластиковые.

Предлагай людям попить. Если захочешь с кем-то побеседовать, остановись на минутку, ничего страшного.

Выгляжу я, должно быть, ошеломленным. Или сбитым с толку.

Можешь свободно говорить о самых разных вещах, подсказывает папа. О погоде или спроси, например, как им рагу. О Текущих Событиях упоминать не следует, чтобы твои новые знакомые не предстали невеждами.

Иди-иди, подталкивает он меня к первому столу.

Я стою у самого края, но никто не обращает внимания.

Кому воды? – спрашиваю я. Меня жестом подзывает один чисто выбритый мужчина со шрамом на шее. Наливаю воду в его стакан, и так уже полный. Рука трясется, и вода попадает ему на шорты. Он вскакивает и произносит слова, которые я не осмелюсь повторить.

И что, даже не извинишься? – требует этот грубиян. Я киваю и поскорее отхожу к другому столу. Там я уже ничего не проливаю. Кто-то спрашивает, как меня зовут, и я отвечаю. Он говорит, красивое имя.

Спасибо, добрый человек, откликаюсь я, а как вам рагу?

Все сидящие рядом смеются.

Уши горят, и я, отвернувшись, иду к следующему столу, за которым сидят люди, знакомые друг с другом.

Кому воды, джентльмены? – бурчу я, растеряв былой энтузиазм.

Один мужчина, смуглый и на удивление упитанный для голодающего, говорит, какой симпатичный рыжеволосый парнишка, и показывает, чтобы я сел с ними.

Судя по вашему радостному настрою, рагу сегодня удалось? – пробую завести беседу.

А ты не пробовал, юный джентльмен? – улыбается он, давая понять, что его не нужно бояться.

Я пообедаю после вас. Тем, что останется.

Я соврал, тем более дома я уже ел голубцы, но, думаю, именно так ответил бы отец, желая проявить скромность.

Если ты ищо не ел, ты, наверна, голодный и без сил, вставляет второй, не такой крупный и жизнерадостный.

Нет, что вы, я питаюсь регулярно и готов потерпеть, если обед задерживается. А еще я крепкого телосложения, хоть и не большого роста.

Все равно, садись к нам, говорит тот, что повеселее. Его зовут Терри. Разносишь тут воду, но, по-моему, особо к такому не приучен.

Вы правы, сэр, я раньше не бывал в благотворительной столовой. Услышав это, они смеются, а я снова краснею.

Ну, в смысле, в бесплатной столовой. Не важно. Налить вам воды? Вот, даже стаканчики есть.

У меня тут кое-что получше, все так же радостно произносит Терри. Взял немного сока, говорит он, показывая мне плоскую металлическую бутылку. Яблочного, так сказать, сока. Угощаю приятелей. А тебе, сынок, сколько лет?

Почти двенадцать, отвечаю, и это почти правда.

Достаточно взрослый, чтобы выпить сока вместе с приличными парнями. Хочешь попробовать?

Стараюсь представить, как поступил бы отец.

Да, говорю, не откажусь.

Веселый Терри, осмотревшись вокруг, предлагает мне сесть между Джимом и Петом.

Они сдвигаются, освобождая место.

Пей, не стесняйся, полезная штука!

Уже с первого глотка я понимаю, что никакой это не сок. У фруктовых напитков не бывает такого обжигающего привкуса, они не создают где-то в глубине ощущение тепла. Отпиваю еще немного и передаю дальше хитроумную емкость, которую Терри зовет флягой.

Сморю, те нравится, говорит Джим, не улыбаясь.

Да, действительно, отвечаю.

Хочешь ищо?

С удовольствием.

И мы передаем по кругу фляжку, я спрашиваю про рагу и про погоду, а они дают обдуманные ответы (рагу отчасти пресновато, погода стоит теплая, лишь бы не было дождя), и вскоре мы уже лучшие друзья.

Не представляю, с чего вдруг эти люди показались мне странными и даже пугающими, ведь на самом деле они желают мне только добра! Набравшись смелости, рассказываю о своих достижениях в области латыни и греческого и также интересуюсь, знают ли они что-либо о Текущих Событиях, хотя если не знают, то это не страшно, и после этого Терри смеется, и Джим с Петом смеются, и я тоже смеюсь, а потом вдруг подходит отец.

Вставай, говорит он.

На ногах я стою нетвердо. Папа принюхивается. И чем это ты здесь занимаешься?

Наслаждаюсь беседой с прекрасными джентльменами, хихикнув, отвечаю я. Как ты и просил.

Он дает мне пощечину.

От моей мужественности не остается и следа – потрясенный его поступком, я начинаю плакать.

Ты употреблял алкоголь, говорит папа. Я же чувствую, пахнет спиртным.

Ничего подобного! – отвечаю со всхлипом. Я бы не стал, ни за что!

Ваш милый мальчишка сам попросил, заявляет Терри. Ему понравилось, так что, видать, впереди большое будущее.

Вы сказали, это яблочный сок! – возражаю я. Они сказали, это сок! Мои слова, наверное, трудно разобрать сквозь рыдания. Я думал, там сок!

Ты считал, что пьешь сок? Что ж, тогда я должен извиниться. Если ты действительно не знал, что пьешь спиртное, мне придется выгнать эту троицу и навсегда лишить их доступа в столовую.

Я смотрю на своих приятелей. Придется им смириться, поскольку они вовсе не нуждаются в одобрении моего отца, тогда как мне оно необходимо каждый день!

Я киваю.

Ты понимаешь, каковы последствия твоих слов? Эти трое не смогут сюда вернуться, даже если будут голодными. Раз уж тебя на самом деле напоили виски против воли, они этого заслуживают. Однако если ты говоришь неправду, то возьмешь грех на душу и по твоей вине люди останутся без еды. Тебе все ясно?

Я снова киваю.

Весь мир завертелся, вызывая неприятные ощущения, будто мы сидит в тележке и в любой момент можем упасть.

Мертвые платья

Глава, в которой Шарлотта всех бросает

По непарным дням они собираются на койке Эмми, поскольку Эмми и сама не любит быть в паре. Завтра будут сидеть на койке Энни, и не важно, что Эмми – двенадцать, четное количество лет, а Энни – одиннадцать (ну почти). Бренни на верхней полке, он словно високосный год: смотрите, как повис между кроватями! А все потому, что теперь их трое, а не четверо: Лотти, она же Вредина, вернулась в школу, в этот занудный интернат, и бросила их всех с вечно молчаливым папой и вечно сидящей за шитьем тетей. От нее приходят письма с радостными новостями: я учу географию! Изучаю арифметику! Да что интересного в одних горах и цифрах?

Оступившись, Бренни чуть не падает на пол между койками. Стопа болтается в воздухе, он кричит, и не только по той причине, что Эмми укусила его за ногу.

Когда папа вслед за Врединой отправил в школу и Эмми, она взяла и перестала есть.

Я чуть не умерла, пыталась объяснить она Энни. Хотела, чтобы меня отправили домой.

И каково это, чуть не умереть? – спрашивает Энни, уже не в первый раз.

Становится очень-очень тихо, говорит Эмми. Каждый ненормальный день все тише и тише.

Здорово. Мне нравится тишина.

Эмми не любит, когда Энни заводит такие разговоры. Ты никогда не умрешь, продолжает Эм, потому что мы всегда будем вместе. Она сжимает руку Энни под одеялом.

А если мы разлучимся? – резонно интересуется Энни.

Бренни продолжает вопить.

Причины нового прозвища Лотти очевидны:

Она их бросила.

Ей нравится школа.

Школа дурацкая, но ей все равно нравится.

Она всем об этом говорит, кому ни попадя.

Твердит, что скучает по ним, но, если бы скучала, давно бы вернулась.

Ведет себя так, будто и они должны мечтать туда поехать.

Пишет письма, но пишет редко, и все про то, как ей там живется.

Считает себя лучше всех, потому что выучила цифры и названия гор.

Прежде чем обсудить Стеклянный город, Эмми и Энни должны:

Показать друг другу, что под юбкой. Легонько соприкоснуться. Потом соединить языки (три раза). Произнести волшебные слова.

Это происходит в туалете, куда девочки ходят писать вместе, несмотря на увещевания тетушки. Языками они соприкасаются под одеялом.

Вообще-то они ничего больше друг другу не показывают – с тех пор как у Эмми начали расти волоски. Как бы она вся шерстью не покрылась.

Волшебные слова шепчут на ухо.

Принцессу держат в подземелье злого Лорда, руки закованы цепями над головой.

Она издает мучительные стоны, говорит Эмми, лежа под одеялом.

Да, соглашается Энни.

Только никто ее не слышит.

Кроме еще одного заключенного, того старика, помнишь? Который еще в детстве выдал тайну замка. А теперь у него борода висит до колен, прикрывая его…

Его чух-чух, это я помню. Но он уже умер.

Вот как, откликается Энни.

Принцессе не стоит на такое глядеть.

А у меня есть секрет, как бы между делом заявляет Бренни со своей койки.

Из-за кадыка голос хрипит и поскрипывает, поэтому на него легко не обращать внимания.

Девочки лежат вплотную друг к другу, Эмми обнимает Энни.

Злой Лорд Каслринг приказывает ей раздеться и показать, что под юбкой, шепотом продолжает Эмми. А слуг заставляет смотреть.

Может, волосы уже длинные, и все прикрыто, предполагает Энни.

Нет, говорит Эмми. И тогда принцесса горько плачет.

Разве фея-крестная не придет на помощь?

Нет никакой феи-крестной, отвечает Эмми.

Очень интересный секрет, вставляет Бренни. Если сестры будут хорошо себя вести, я им расскажу.

Девочки не откликаются. Дела у принцессы в подземелье обстоят плохо, говорит Эмми. Только ей удалось высвободиться из цепей, как вдруг появился великан с обедом из червяков. Только она убедила великана отпустить ее, как вдруг пришел сам злой Лорд Каслринг и разрубил великана надвое.

Теперь у тебя есть сосед, хохочет он. Даже два! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Непонятно, чем принцесса заслужила такую судьбу, ведь она была хорошей, невинной девушкой. Стены подземелья источают ее слезы.

Если бы эту историю рассказывал Бренни, он собрал бы целое войско, чтобы ворваться в подземелье, четвертовать злого Лорда, обмазать его смолой и выпотрошить кишки, а затем под звуки фанфар освободить принцессу. Лотти, как обычно, помогла бы ему закончить историю и выдала бы принцессу замуж за великолепного лейтенанта Ливермора. Однако Бренни нельзя о таком говорить, а Лотти где-то далеко, рассказывает истории своей новой подружке Нелл!

Секрет касается нашей семьи, не унимается он.

Отстань, говорит Эмми.

Эмми показывает Энни, что значит быть мертвой.

Сначала лежишь и не двигаешься. Нет, руки по бокам. Да, вот так, чтобы ничего не касались. Ни о чем не думай. Попробуй.

Девочки не шевелясь лежат на койке Эмми.

Я думаю о том, чтобы ни о чем не думать, признается Энни. А еще о еде.

Попробуй еще раз.

Энни пробует.

По-моему, у меня не получится.

Тут нужна практика, говорит Эмми.

А ты умеешь? – спрашивает Энни.

Ну конечно.

Энни пытается снова, затем чешет нос, потому что вспоминает про обед.

В таком состоянии девушка прекраснее всего, объясняет Эмми.

А они так и выглядели? – шепчет Энни, зная, что лучше не называть их по именам.

Ну конечно, отвечает Эмми.

Я помню, говорит Энни, хотя это не так.

Вы всегда будете страшными, заявляет сверху Бренни, особенно когда умрете.

Девочки не реагируют и ни о чем не думают.

Потому что иначе в нос заползают черви.

Принцесса сбежала! Она скачет через пустошь на диком черном жеребце, который то и дело с ревом встает на дыбы. Еще не решили, умеет ли он летать, так как неизвестно, куда должна отправиться принцесса. А пока она просто несется по пустоши в свете луны. На ней белое платье, сорванное с бельевой веревки, – иначе она осталась бы голой.

Эмми и Энни отвлекаются от сказки. Под головами у них две подушки.

У меня волосы длиннее, говорит Эмми, но твои зато волнистые. Тут мы, считай, равны.

Она накручивает на пальцы кудряшки Энни вместе с завитками своих волос. Энни кивает.

А еще я выше.

Потому что ты старше.

Я всегда буду старше, заявляет Эмми.

Энни кивает.

Так что я впереди тебя. Я даже выше, чем Вредина, а она старше нас всех. В общем, по росту я выиграла.

А у меня глаза фиолетовые, говорит Энни.

У моих вообще нет цвета.

Они серые.

И что это за цвет такой? Тут мы тоже в расчете.

Я когда-нибудь научусь рассказывать истории, как вы с Лоттой?

Нет, отвечает Эмми, немного подумав. Ты очень милая, но вряд ли.

Вы обе настоящие поганки, обзывается Бренни сверху и бросает в них подушку.

Эмми кладет ее под головы себе и сестре.

Эй, дайте сюда мою подушку! – вопит Бренни. Отдайте! Отдайте!

Спускайся и забирай, говорит Эмми. Но ты же не осмелишься?

Эмми права: он так и не осмелился.

Они строят планы на каникулы, когда Вредина вернется домой.

Мы будем звать ее Врединой? – интересуется Энни, все еще лежа под одеялом.

Обязательно, отвечает Эмми.

Даже в лицо?

В лицо мы станем называть ее Ваше четырнадцатилетнее королевское величие, Ваше высочайшее и могучее равнодушие, Ваше королевское высокомерное высокомерие, на которое всем плевать. Попросим ее рассказать про цифры и горы и тут же уснем – мол, вот скукотища.

Эмми смеется.

Я скучаю по Лотти, говорит Энни.

Вредине.

Вредине.

А вот она по нам не скучает. Ей и без нас там хорошо, забыла? С ее новой подружкой Нелл.

Она умрет в этой школе?

Вредина никогда не умрет. Она переживет всех нас. Она недостаточно красива, чтобы умереть.

Вы просто мерзкие артишоки, вставляет Бренни с верхней полки, и я никогда не расскажу вам свой секрет.

Брен гуляет с папой в парке, девочки чуть отстали – в белых платьях, взявшись за руки. Они воображают, будто в руках у них зонтики от солнца, будто слуги ухаживают за мопсами, будто на каждом углу их поджидают парни, готовые накрыть лужи своими жилетами, но все они недостаточно богаты и красивы для таких дам, как они. Папа с Бреном обсуждают текущие события, а Эмми и Энни вдруг замечают, что из-за горизонта появляется демон Агасфер с огненным скипетром и змеями, и следом за ним надвигаются три десятка жутких плотоядных гигантов с вытянутыми вперед руками…

Энни кричит!

Приехав домой, Вредина вынуждена завоевывать доверие Эмми. Ты так выросла, говорит она и, поймав взгляд Эмми, добавляет: но не слишком, рост как раз что надо. Просит, чтобы сестра показала ей записанные истории, однако та отказывается, заявляя, что их можно читать только девочкам, которые живут дома. Лотти хочет поведать Эмми про горы и цифры, а та лишь смеется. Вскоре Вредина уезжает обратно в школу и перед отъездом оборачивается посмотреть, машет ли ей Эмми (нет, не машет). Бренни обнимает на прощание, и они стукаются лбами так, что чуть не вытекают мозги; папа дает платок, а тетя – дельный совет. Энни плачет всю ночь. Эмми предлагает ей отправиться в школу вслед за Врединой, где она непременно умрет.

У Бренни есть секрет, такой большой, что он не представляет, как его раскрыть.

Ни Эмми, ни Энни еще не отделались от тетушкиных уроков шитья. После чаепития тетя достает из буфета корзинку, и они шьют для бедных, а еще чинят платья Энни, из которых она выросла. Платья эти передавались от одной сестры к другой и, несмотря на усердное применение всяческих моющих средств, давно растеряли свою белизну. Некоторые достались от самых старших сестер, которых нельзя называть по имени, из-за чего Энни считает их мертвыми платьями. Поскольку Эмми теперь крупнее Лотти, она специально помечает свои наряды, чтобы Лотти видела, от кого они ей перешли. Принадлежит Королеве Эмми, пишет она на внутренней части воротничка таким жирным маркером, что буквы проступают на муслине даже с внешней стороны.

Они шьют тряпичные куклы для бедных в тетушкиной гостиной (она также служит и спальней), шьют из старых вещей, которые уже ни на что не годятся. У Энни хорошее зрение, и она отлично подшивает кайму.

А я думала, мы сами бедные, говорит Энни.

Тише, отвечает тетя. Как видишь, для нас никто не шьет кукол, верно?

Энни качает головой.

У тебя же всегда была своя тряпичная кукла?

Энни кивает.

Прежде чем войти в дважды нагретую комнату тети (она всегда включает два обогревателя), они подвергаются осмотру. Грязь за ушами ни к чему хорошему не приведет, ругается тетя. Вымой получше, частенько говорит она, недовольная состоянием ногтей Эм.

За шитьем тетушка рассказывает о примерном поведении и семейной истории. Эмми делает вид, будто слушает, а сама в воображении сочиняет сказку о сестрах-принцессах – теперь их уже две, и бедных девочек окружили злобные мужчины в старой порванной одежде, у них редкие усы, а изо рта пахнет виски; они свистят и шепчут какие-то непонятные слова. Они приближаются, от них несет табаком и ужасными поступками, шеи потные, зубы сломаны, девочки складывают руки в мольбе и бормочут имена друг друга. Лучше умереть, чем попасть в плен! Но куда их уведут? Эмми не знает. Это не подземелье, это даже не место, а состояние, вызванное временем, за которое девочки меняются. Эмми такое видела – не в своей семье, конечно, а у других. Видела, какими становятся жестокие девчонки, избивавшие ее за то, что она стояла не на той стороне тротуара – теперь они глупо улыбаются, прихрамывая на высоких каблуках.

Властное мужское желание уничтожает женщин, сказала тетя (и Эмми не видит причин с ней спорить, ведь папа, будучи лучшим из мужчин, все равно уничтожил маму), только вот Эм не понимает, с чего женщины на такое соглашаются – почему сами стремятся к уничтожению, глупым улыбкам и хромоте!

Ее собственные сестры, которые были старше Эмми, решили умереть, дабы избежать подобной судьбы! Эмми же хотелось бы найти более простой способ.

Я никогда не выйду замуж, сообщает она, перебивая лекцию тети о том, как женщине предотвратить застревание еды в зубах. Ты еще одумаешься, говорит тетушка, привыкшая к нелогичным высказывания Эмми, – воистину, вся надежда лишь на Энни.

Ни за что не одумаюсь, отвечает Эмми.

Кивнув, тетя берет в руки ее тряпичную куклу. Лицо вышло пугающим: два кривых глаза и безумная улыбка, рот зашит стежками крест-накрест.

Что ж, швеи из тебя тоже не выйдет, заявляет тетя, начиная распарывать стежки.

Девочки, сидя на полу рядом со старинными часами, обсуждают красивые слова. Вместо волосы надо говорить завитки или золотистые локоны. Не лоб, а чело – и по возможности светлое. Не платье и уж ни в коем случае не платьице – лучше наряд. Для груди, низа живота и того, что под юбкой, хороших названий не придумаешь, поэтому в сказках их вообще больше нельзя упоминать.

Бренни провел семь часов в дороге, чтобы увидеться с Лотти.

Я познакомился с этой Нелл, говорит он с верхней койки. Ничего особенного.

Девочки, не реагируя, перешептываются под одеялом. Сестры-принцессы придумали невероятный план: запереть мужчин в лохмотьях в том месте, где они собираются, и всех поджечь.

Я все равно знаю больше, чем она, продолжает Бренни. Например, по латыни и по греческому. Устроил ей опрос по Пелопоннесской войне.

Сестры-принцессы уже собираются поджигать, как вдруг их останавливает лейтенант Ливермор, предлагая другое наказание: отнять у мужчин всех из земли и владения, поскольку они, забытые сыновья самого богатого человека в мире, довольно обеспеченные. Все эти владения перейдут к сестрам, и они смогут построить крепость.

Я показал истории про Стеклянный город, и ей понравилось, сообщает Бренни. Отличное продолжение тех, что мы сочиняли вместе, она сама так сказала. Если хотите, дам почитать. В одной есть красивая картинка с драконами-стражами и артиллерией.

Держа в руках зажженную спичку, сестры обдумывают все «за» и «против».

Одна из сестер влюбляется.

Эмми бледнеет, говоря об этом решении.

Нет, не в кого-то из жутких мужчин и не в Ливермора, в другого.

О нет… И что же ей делать? – спрашивает Энни.

Он пропавший сын Императора Света, еще малышом его похитил Монстр из Эверглейдс, помнишь?

Нет, говорит Энни.

Этот монстр хотел забрать свет всего мира, и двадцать лет спустя Император все еще собирал для него выкуп.

Энни смотрит в растерянности.

Это было давно, объясняет Эмми. Он сбежал в шестилетнем возрасте и все двадцать лет пытался выбраться из пустоши. Успел нажить немало врагов.

Каких?

Не важно. Главное, когда он появится, луч света выхватит его лицо, блеснет пот на руках, и девочки узнают о его приближении.

Думаю, он очень красив, говорит Энни.

Эмми, немного помолчав, кивает.

В мгновение ока этот мужчина…

Которого зовут Эшвелл!

Которого зовут… Филип Могучий. Филип Могучий влюбляется в Элизу, младшую сестру. Но, вот трагедия, в этот же момент Мари, старшая, влюбляется в Филипа, ведь он смуглый, у него каштановые локоны, а выражение лица надменное, и он способен сразиться с целой армией. Естественно, она падает в обморок, но Филип не спешит ей на помощь, он видит только Элизу, которая опустилась перед сестрой на колени.

Значит, им суждено умереть? – выдыхает Энни.

Да, им суждено умереть, соглашается Эмми.

Брен не прочь поделиться новой игрушкой – теперь у него есть пулемет, способный уничтожить огромное войско, хотя и выглядит просто как палка от метлы с приклеенными кнопками.

Идите сюда! – зовет он. Это поинтереснее ваших дурацких кукол!

Тряпичные куклы девочек сидят на краю койки Эмми и с безмятежными лицами слушают сказку. Они остаются такими же невозмутимыми, когда Брен убивает их из своего пулемета.

Девочки готовятся к свадьбе Филипа Могучего и Элизы, только вот Мари, как они решили, окажется предательницей и позволит злому Лорду Каслрингу, который выслеживал Элизу со стаей собак, забрать ее. После этого Мари выдаст себя за сестру, надев ее платье, и Филип Могучий ничего не заметит.

Брен кидает им на головы страницы со своим новым рассказом, к которому прилагаются реалистичные иллюстрации недавней резни в Стеклянном городе: шестьдесят повстанцев убиты, их пальцы отрезаны и, сшитые воедино, надеты на головы победителей.

Куклы станут подружками невесты. Они слишком глупые, говорит Эмми, чтобы заметить подмену.

Смотрите! – кричит Бренни. Я умею писать обеими руками! И он бросает еще листки, а Эмми отбивает их в сторону.

Энни не уверена, хороший ли это поворот событий, поскольку сестры всегда поддерживали друг друга, а что теперь? Впрочем, она доверяет Эмми.

Бренни вопит со своей койки.

Заткнись, пингвин! – орет Эмми в ответ.

Не могу! Львы вырвались на волю! Р-р-р!

Ты как Элиза, говорит Эмми.

Она нашла фонарик, и они делают палатку, подняв одеяло коленями.

Потому что я младше?

И симпатичнее. Мари высокая, с кудрявыми волосами. Не факт, что ей удалось бы выйти за принца.

Значит, мне суждено умереть? – спрашивает Энни.

Эмми не знает. Еще увидим.

Серьезно говорю, шепчет Бренни с койки, зря вы не хотите узнать мой секрет.

Серьезно говорю, вовсе не зря.

Это связано с Лотти.

Врединой.

Никогда не стану так ее называть: она лучше вас вместе взятых.

Она лучше тебя, вот уж точно.

Только попробуй сказать такое мне в лицо!

Буду говорить, что захочу, а ты не сможешь меня ударить: я же девочка!

Да, зато могу ущипнуть с такой силой, что завизжишь!

А вот и нет! Я покажу папе синяки, и он тебя отлупит!

Еще чего! Он никогда меня не бьет! Я же Единственный мальчик!

Лупил, и не раз! Я видела!

Врешь!

Тебе досталось, когда ты забомбил тетю солдатиками прямо в лицо.

Бренни молчит. Эмми права.

Мой секрет так хорош, что я не стану им делиться.

Расскажи лучше своим солдатикам, предлагает Эмми. Пусть порадуются.

Благодаря верному придворному по имени Каштан, Элиза узнает о замысле сестры. Со слезами на глазах она подпаивает Мари опиумом, добавив в напиток корицы, чтобы скрыть характерный запах. Не переставая плакать, она отдает сестру злому Лорду Каслрингу, который передразнивает ее рыдания. Вместо того чтобы выйти за презренного Филипа, вставшего между ней и сестрой, Элиза выпивает ту же настойку и ложится на край скалы, откуда может свалиться в пропасть во сне.

Почему сестрам всегда суждено умирать? – спрашивает Энни, слишком маленькая, чтобы все помнить.

Сестры воссоединяются после смерти, такие юные, красивые и торжественные в своих белых платьях, оплакиваемые всеми, кто их знал. В сказках Эмми сестры всякий раз умирают, а потом рождаются новые: Мариэлла, Мариэтта, Марипоза, Марина и Марикетта; Либби, Лиззи, Бетти, Бесс и Элизабет. Сегодня они впервые погибают из-за мужчины.

С Лотти мне нравилось больше, говорит Энни. При ней сестры не умирали.

Эмми дает ей пощечину.

Она скоро вернется! – вопит Бренни. Вот в чем секрет! Она возвращается – навсегда! Мы будем придумывать свои истории, а тебя не возьмем! Ха-ха, хо-хо!

Энни плачет, прижав руку к щеке.

Часть 2. Долг

Жалоба торговца рыбой

Глава, в которой объясняется суть долга

Когда закончили с традиционными новогодними церемониями, включающими восхищение Всем Самым Хорошим, то есть тетушкиным рагу, оказавшимся не очень-то хорошим, и Благополучием в виде какой-то совсем не благополучной, зато идеально сваренной травы, когда выпили чуточку портвейна и поблагодарили папу за его работу, тетушку за услуги, Лотту за прилежание, Бренуэлла за ум, Эмили за элегантную рослость (это слово со смешком выдавила Лотта), а Энни за ее достойное уважения Эннство, когда подали и похвалили еду, частично компенсированную хлебом, папа переходит к делу: Эмили, говорит он, грубит торговцу рыбой.

Мне нечего ему сказать, отвечает она, как и ему в мой адрес.

Да ему просто нечем заняться, вставляет тетя, видимо, уже слыхавшая об этой жалобе.

Он зря тратит мое время – неужто думает, что его у меня навалом? Я прихожу купить рыбу и потом сразу домой, чтобы вернуться к своему настоящему делу, то есть к размышлениям.

Твое настоящее дело – быть услужливой, поправляет тетя.

Я служу собственному разуму, говорит Эм. Он суровый начальник.

Пэдди, скажи ты хоть что-нибудь, просит тетя, предлагая еще Благополучия. Торговец передал, что он с тобой здоровается, продолжает она, обращаясь к Эм, а ты ему в ответ: Мне рыбу, шесть штук! Он же не читает мысли и не поймет, какая именно рыба тебе нужна.

Мне подойдет любая – при условии, что он честный торговец, предлагающий честную рыбу. А вот разговаривать о рыбе я вовсе не хочу – ни с кем! Серьезно, тетя, вам не убедить меня, что вселенское счастье зависит от моей болтовни.

Пэдди! Скажи что-нибудь! Ей уже шестнадцать. Как она будет заводить друзей или искать жениха?

Эмили смеется. Ее смех подхватывают Лотта и Энни. Тетя бросает на них сердитый взгляд.

Эмили, тетя пытается сказать, что тебе нужно быть более покладистой.

Однако тетушка еще не закончила:

Они бесцельно носятся по городу, раскинув руки по сторонам, будто летают!

Папа не видит в этом ничего плохого: он верит в пользу упражнений на свежем воздухе.

Энни решает сменить тему и говорит, что ей очень нравятся уроки Лотты. Они читали про восемь холмов в Риме… Или все-таки семь?

Энни и сама помнит количество холмов, но хочет, чтобы Лотта не отвлекалась и вступила в разговор. Вот уже три года она учит Энни и Эм. Они продвинулись намного дальше школьной программы, так что Лотта теперь и учитель, и ученица.

Однако тетушка еще не закончила: Ну и что толку знать про холмы в Риме? Как они подготовят вас к дальнейшей жизни? Нет, они не помогут вам найти работу. И молодого человека вы не увлечете беседами о холмах.

Мы учимся, тетя, потому что учеба делает из нас истинных леди, отвечает Лотта, неважно, что тетя образования не получила: разве она не леди?

И у тебя отлично получается, Лотта! – хвалит папа. Я знаю, твоим сестрам нравится. На лице Лотты сияет счастливая улыбка.

Спасибо, папа! Возможно, ты посоветуешь что-нибудь для наших занятий – на следующей неделе мы будем обсуждать поэзию!

Нет необходимости, говорит папа, ты и сама прекрасно справляешься. А как твои успехи, Бренуэлл? Переводишь «Оды» Горация, верно?

Да, я как раз изучаю поэзию и мог бы прочитать девочкам лекцию, предлагает он, глядя на Лотту, и та его пинает.

Чудесно! – восклицает папа. Очень рад слышать.

Пригодится ли такое в университете? – спрашивает тетя, вновь протягивая Благополучие. Да, поэзия нужна девочкам, которые хотят стать леди, но Бренуэллу, пожалуй, стоило бы изучать какое-то более прибыльное дело. Поэзия не обеспечит ни тебя, ни уж тем более твоих сестер, если они вступят в неравный брак.

И вот Бренуэлл, уже семнадцатилетний, начинает рассказывать о поэзии и о влиянии латыни на развивающийся ум, а Эмили хихикает, прикрывая рот салфеткой, Лотта ее щиплет и тоже смеется, поэтому Бренуэлл кидает в них булочкой, так как его мужское достоинство задето.

Лотта успокаивается первой.

Папа, на работе все хорошо? – интересуется она, хотя им и так частенько доводится слушать краткий отчет обо всех папиных делах на благо бедным.

Замечательно! – откликается папа. Правда, средства наши ограничены, и мне пригодился бы помощник.

Я буду тебе помогать! – говорит Лотта. Она готова бросить уроки с сестрами и свою собственную учебу, чтобы носить папин портфель и помогать ему с… с… ну, она пока не знает, с чем именно, но не сомневается, что ей хватит интеллекта и здравого смысла.

Нет-нет, дорогая моя, такое занятие вовсе не подойдет для девушки вроде тебя – по работе мне приходится видеть много неприятного. Впрочем, на будущий год ты наверняка покинешь нас и отправишься на поиски трудоустройства. Да, однозначно. Тебе ведь уже… восемнадцать, верно? Да, скоро придет время.

Все молчат. Действительно, что тут скажешь.

Уважаемые господа

Глава, в которой Бренуэлл и Шарлотта ищут одобрения

Уважаемые господа,

Прошу обратить внимание на мою кандидатуру.

Я начитанный молодой человек восемнадцати лет, хорошо разбираюсь в литературе, особенно в античной, то есть в древнегреческой, римской и эпохи романтизма. Могу регулярно предоставлять статьи по вышеуказанным тематикам с целью обучения и даже (иногда!) развлечения ваших читателей, коим я сам с радостью являюсь уже восемь с половиной лет. Ежели данные темы не вызывают интереса у выдающихся сотрудников вашей редакции – хотя должны, наверняка должны! – просто назовите любую другую, и окажется, что я, несомненно, что-нибудь об этом знаю и смогу сочинить соответствующий просветительский материал. В действительности я состязался с самыми острыми умами, каковых было немало, и имею все причины считать свой ум наиболее проницательным и отточенным, в чем вы тоже убедитесь, как только ознакомитесь с примерами моих работ – прилагаю их к письму вместе с несколькими стихотворениями. Только скажите – и я буду готов приступить.

Надеюсь на долгие и взаимовыгодные отношения.

Ваш покорный слуга,

Бренни Бронти

Уважаемый поэт-лауреат,

Простите меня за это пустяковое послание от бедного молодого создания, которое мечтает стать писателем. Все свои девятнадцать лет я стараюсь писать стихи и сочинять истории – как развлекательные, так и поучительные, и только за этот год у меня накопилось материалов свыше четырехсот страниц. Как вы понимаете, я намереваюсь посвятить свою жизнь писательству, и мне необходимо лишь убедиться в том, что это возможно. Взываю к вашему терпению и доброте и прошу ознакомиться хотя бы с парой из приложенных страниц, дабы оценить мои умения, поскольку я не знаю никого другого, кто мог бы оказать мне подобную услугу, а собственным суждениям не доверяю.

Ожидаю вашего ответа с дрожью в руках.

С уважением,

Ш. Бронти

Уважаемые господа,

Я пока не получил ответа на мое письмо с предложением услуг в качестве автора для вашего почтеннейшего журнала. Быть может, послание до вас не дошло или же вы из тех снобов, которые считают, что все достойные умы им уже известны! И что такого не встретишь за пределами своей ограниченной сферы! А это вовсе не так, друг мой! Здесь, как говорится, «в глубинке», есть множество одаренных людей, способных, в моем случае, делиться собственными мыслями в увлекательной манере, что подобает вашему журналу. Надеюсь, теперь я вас убедил и вы запросите примеры моих «набросков». Поверьте, у меня огромное количество материала, который порадует ваших читателей так же, как он порадовал многих моих друзей и знакомых.

С нетерпением жду вашего ответа и возможности завести долгую дружбу по переписке. В поддержку своих слов прикладываю одно из написанных мной стихотворений.

Ваш покорный слуга,

Бренни Бронти

Уважаемый поэт-лауреат,

Благодарю за быстрый ответ на мое письмо, такой изящный в своей лаконичности. Боюсь, однако, что вы неверно поняли мои намерения: мне вовсе не требуются ни блербы с вашим отзывом, тем более я даже не знаю, что такое блерб, ни рекомендации (я не очень-то пониманию, что конкретно вы можете порекомендовать – возможно, книгу? Мной и так уже прочитаны почти все достойные произведения, хотя, увы, мне не довелось ознакомиться со всем собранием ваших сочинений, при этом мне пришелся по вкусу недавний ваш том про вязкие бессонные ночи. Не сомневайтесь: мне не пришло бы в голову беспокоить вас, известного поэта, из-за книжных рекомендаций, ведь за таким можно обратиться к библиотекарю или продавцу книг!). Я, безусловно, понимаю, что у вас есть свои правила, которые без исключений применяются к любому, кто обращается к вам за блямбой или рекомендацией, и я вами за это восхищаюсь, поскольку если уж правила и должны применяться, то без исключений. Тем не менее благодарю за любезно приложенный фотоснимок, из коего, как я полагаю, стоит сделать некий вывод, так как лицо у вас величавое и серьезное, и вы смотрите куда-то в черно-белую даль, едва не позабыв о зажатой в руке трубке! Обращаясь к вам за ответом на вопрос о том, стоит ли мне посвящать жизнь писательству (а также за толикой вашего одобрения), я интересуюсь следующим: как мне последовать вашему примеру и приобрести такой же серьезный и величавый вид? Заранее благодарю! И спасибо за скидочный купон! Теперь я сэкономлю почти доллар при покупке вашей новой книги, а это очень важно.

Сожалею, что вас расстроила невозможность понять, кто именно вам пишет: состоявшийся джентльмен или юная дилетантка. Я догадываюсь, что, узнав об этом заранее, вы составили бы предвзятое мнение о моем скромном творчестве, и данный фактор стал бы решающим, прочти вы мои работы, но поскольку вы их, как сами признались, не читали, то, полагаю, хуже от этого опущения никому не стало, а я и вовсе испытываю облегчение!

Так что спасибо вам – точнее, вашей милой помощнице мисс Фрумм – за короткую записку, которую я вставлю в рамку как блестящий образец деловитости, остроумия и стиля.

С вечным уважением,

Ш. Бронти

Сегодняшние наблюдения, ч. 1

Глава, в которой Шарлотта находит работу, а Брен – нет (от лица Энн)

Из Дневника Энн в возрасте пятнадцати (и шестнадцати) лет, содержащего описания персонажей, диалоги и наброски в помощь будущему писателю

Зима: небо молочно-белое, земля в ослепляющем покрове

Решено: Шарлотта выберется в большой мир! Ей девятнадцать, будущее не ждет. Она станет… няней! Непонятно, зачем ей уезжать, чтобы стать няней. Шарлотта ненавидит уезжать из дома! Она ужасно боится и даже не радуется этому дню. Я считаю, что каждое мгновение нужно отделять от всякого предыдущего и последующего, рассматривать его само по себе, а не в связи с другими. Эм (в отличие от меня) это настолько хорошо удается, что ей даже не нужно совершенствовать данное мастерство.

Лотта могла бы найти работу и поближе к дому, однако мы зачастую совершаем поступки, даже не задумываясь о собственных интересах и самых сокровенных желаниях!

Четыре года она занималась нашим обучением – как настоящая директриса! – и вот теперь она уезжает. Как же мы смеялись, читая «Дон Кихота» и «Золотого осла», как ломали головы над геометрией и вздыхали о наказаниях Данте! Как затронули наши сердца Байрон, Гиббон и Шелли с ее «Франкенштейном»… Лотта нашла школьную доску, и, когда кто-то из нас произносил что-нибудь умное, она размахивала тряпкой и кричала Превосходно! Превосходно! Поначалу я верила ее словам, ведь она говорила так страстно, а я была совсем неучем. Правда, в последнее время я и сама начала размышлять, и мысли мои не всегда совпадают с ее, а когда собственных мыслей нет, я стараюсь анализировать утверждения Лотты, чтобы понять, стоит ли с ними соглашаться. Именно в таком духе, желая обнаружить свой голос, я и решила завести этот дневник: что именно видит, чувствует, испытывает, хочет и думает Энни?

После отъезда Лотты мы останемся без преподавателя: Бренуэлла не уговорить, а Эм настаивает на интуитивном обучении: говорит, будто знания проникают внутрь ее тела, но не выходят наружу в виде слов – то есть передавать эти знания другим она не способна. Если честно, я не понимаю, как устроен этот процесс и в чем его суть.

Подслушано: «Энни скоро станет женщиной, – сказала Лотта в разговоре с Эм, а та, в отличие от Лотты, вся такая прилежная, что-то печет. – Она еще спит с куклой, но, как только задумается о чем-то серьезном, вид у нее сразу такой умудренный, словно внутри очень старая женщина. Эта ее черта мне очень даже нравится, – добавила Лотта, хотя голос ее звучал не слишком уверенно. – Может, в старости она, наоборот, будет похожа на невинное дитя».

Лотта всем любит давать «краткое описание»; думается мне, это ее любимое занятие.

Естественно, ни с какой куклой я не сплю, это всего лишь подушка в форме совы.

Зима: снег почернел, затвердел, местами тает

Брен сидит с Лоттой, пока та собирает чемодан.

– Я хочу сбежать! – говорит она. – Только никому ни слова!

Брен что-то бормочет в ответ. Наверное, устал после вчерашнего.

– Тебе совсем не интересно? Подай мне, пожалуйста, книги, – просит Лотта, имея в виду сборники поэзии, которые она забрала с полок, хотя принадлежат они всем нам. Еще не выбрала между Таити и Антарктидой. Я вечно мерзну, но летом быстро обгораю, так куда будет лучше?

Брен: …

– Господи, да что ты там бормочешь? Голова болит, что ли?.. Ну, сам виноват, и хорошо бы тебе сразу усвоить: выпивка не проходит без последствий… Нет, я тебя не отпущу! Сиди тут, пока я собираю чемодан, и помоги выбрать: пляж или айсберг?

Брен: …

– Вальхаллу я даже не рассматриваю, мой желудок плохо воспринимает острое…

Брен: …

– Говоришь, там не так плохо, как мне кажется?.. Нет, я не стану говорить тише!.. В смысле, почему? Тебе перечислить мои недостатки, о которых ты и так все знаешь?

Брен: …

– Так и быть, унижусь ради тебя и чтобы доказать свою правоту. Во-первых, я не умею заводить друзей, однако мне требуется компания, иначе я приду в уныние. Что? Ты же в курсе, что светские беседы и прочая болтовня не приносят мне удовольствия. Сам видел, как я пыталась «завести разговор с бакалейщиком» – ну не способна я на подобное. Во-вторых… Я могу продолжить? Во-вторых, обладай я таким умением, в качестве няни я точно не смогла бы подружиться с человеком остроумным и тонко чувствующим, способным придумывать новые миры, любителем искусства. В-третьих, дети мне вообще не особо нравятся – и уж тем более мальчики! Ты куда? Нет, ты что, не уходи! Дай мне вон того солдатика… Да, я заберу его с собой… Чтобы он напоминал о тебе, глупыш!.. Нет, я его не потеряю. Я никогда ничего не теряла.

Брен: …

Лотта смеется.

– Кроме своей невинности! Да, вот она давно потеряна!

Брен: …

– Да, еще на память возьму локон волос Энни, медальон Эм…

Лотта опять смеется над словами Брена.

– Ты пытаешься утешить, но меня будто посылают на смерть, когда я хочу жить. Впрочем, я и со смертью на время справлюсь – ради тебя, если пообещаешь мне писать и не забывать о наших историях! Интересно узнать, что случится с графом Тримальди, который решил захватить Нижние земли… Нет, госпожу Титер убивать нельзя, чтоб никакой бойни с участием Титер! В противном случае кто же спасет благородную династию Тартарианов?.. Да, а вот с мудрым пастухом можешь разделаться, если нужно, он тот еще брюзга и зануда. Но я не закончила! Дай мне договорить, а то я так и не дойду до сути. Я готова вынести все невыносимое, если ты вложишь заработанное мной в наше будущее! Я буду усердно трудиться днями и ночами, чтобы обеспечить тебя необходимым. Ты выручишь нас, помогая самому себе, – не забывай об этом. Обещай мне!.. Брен, скажи вслух: зная, что ты приложишь усилия, я смогу держаться на плаву!.. Спасибо… Конечно, я тебе верю, а как же иначе? Еще вон те туфельки, пожалуйста… да, таких крошечных ты никогда и не видел… Да не била я тебя ими по спине! И перестань хвататься за голову, что за нелепость. Ладно, иди приляг. Через шесть лет вернусь неузнаваемой старой девой с бородавками и скрюченными пальцами, вот тогда и поговорим. Я стараюсь отбросить страх, иди уже, иди! Брата хуже и не придумаешь.

Зима: в галошах хлюпает снежная каша

Уже на выходе папа дарит Лотте красивую ручку, чтобы она могла нам писать. Она поправляет ему галстук, хотя папа не в восторге от чрезмерной женской заботы. Эм и Лотта соприкасаются лбами. «Я тебе напишу», – шепчет Лотта. «На ответ даже не рассчитывай, – говорит Эм. – Я не мастер самовыражения». «Значит, ради меня научишься», – настаивает Лотта. «Вряд ли», – откликается Эм. «Тогда пообещай, что будешь обо мне думать!» – «А это я могу! Буду думать о тебе всякий раз, как пройду мимо твоей койки». На этих словах Лотта заходится слезами. «Чего ты дразнишься!» – «Ну а ты плачешь по любому поводу!» – отвечает Эм, все-таки сжимая Лотту в объятиях. «Веди себя хорошо», – наказывает она мне, хотя я никогда не вела себя плохо.

Распрощаться с Бренуэллом сложнее всего, он же вроде как ее вторая половина, поэтому она говорит: «Как же я теперь без тебя?» Он не в силах что-либо сказать, мешают слезы и бормотание Лотты, но наконец Брен выдавливает: «Ты будешь мной гордиться!», а она рукавом утирает и свои, и его щеки.

Зима: новая снежная тишина

Дому нелегко приноровиться к новому состоянию. Громко звенит тишина, странно слышать отсутствие шагов. Кухня, коридор, наши койки поражают простором. Беседы прерываются, так как мы ожидаем реплик о того, кого рядом нет: не хватает то шутки, то веселого ответа, то остроумного замечания. Кажется, что весь день сейчас перевернется из-за чьего-то настроения, и поэтому мы следим за языком, чтобы не досталось. А затем привыкаем, и пустота исчезает.

Тетя обнаружила ботинки с меховой оторочкой, подарок от Брена «хорошей и милой старушке». Говорит, ногам в них «довольно» тепло, и не важно, что при ходьбе она теперь громко топает, хотя все остальные звуки, в смысле, издаваемые нами, «страшно действуют на нервы».

Примечание: я бы хотела познать себя, но пишу только о семье: меня интересуют именно они! Неужто такова участь младших? Я бы не прочь быть собой, только вот не знаю, каково это!

Еще я поставила перед собой задачу описывать погоду новыми способами: если уж обрисовывать картину, надо быть оригинальной. Продолжу в том же духе, хотя получается неважно, ведь погода волнует меня не больше, чем одежда и обстановка: Эмили сидела на кривом стуле в мятом платье, жалуясь на дождь, который был, как и все дожди, мокрым!

Весна: легкие облака, блуждающий ветер, Брен хочет пойти в коротких брюках, остальные одеваются тепло

В письмах Лотта не упоминает ни подруг, ни книги, ни идеи. Рассказывает о скуке, несчастье и ежедневных оскорблениях, которые она готова терпеть ради того, чтобы Бренуэлл чего-то добился. Правда, он сам еще не понял, чего именно и как хочет добиться, но Лотту это ничуть не беспокоит. Если бы я уехала, то старалась бы, несмотря на обстоятельства, сохранять разум чистым и не стала бы делиться своими страданиями.

Лето: весна или лето, смотря кого спросить

Брен купил себе галстук, не пойму только, где он раздобыл деньги. Встает в позы перед зеркалом и говорит: «Прошу прощения?», а затем (уже в новой позе): «Бренуэлл Бронти, рад знакомству!» Увидев, что за ним наблюдают (я рассмеялась), он сбегает; тетушка ругается.

Папа не знал, что это Лотта уже давно прибиралась у него на столе, и теперь удивляется беспорядку, не понимает, кого винить. Он возил Эмили в тир пострелять, якобы у нее есть способности. Заниматься каким-то делом может лишь тот, кто не сомневается в успехе, – такая у папы логика, прямо замкнутый круг. Именно по этой причине меня стрельбе не учат.

«Я уверенно себя чувствую с пистолетом», – только и говорит сестра.

Я не обладаю ни стойкостью Шарлотты, которая способна сдвинуть с места вселенную (и почему-то предпочитает быть няней), ни силой воображения Эм, умеющей представить самые невероятные события. Спросила, какие у меня способности, а папа ответил: «Какие-то точно есть, дорогая Энн, но мы все равно будем тебя любить, даже если они не обнаружатся». Он, возможно, и не замечает, а я кое-что все же умею: замечать и придавать форму. Наблюдать за тем, что реально и рядом. Разумно осознавать собственные границы, еще разумнее доказывать свои силы. И не важно, что никто, даже папа, об этом не знает!

Осень: грохотанье грома, мокрые листья тают на земле

Визит Лотты помогает наверстать упущенное время. Вчера они с Бреном снова взялись за бурное написание писем, чтобы заинтересовать высокопоставленных лиц своими сочинениями. А перед этим они оба занимались бурным сочинением историй (в которых фигурировали двенадцать эльфов, несколько подружек невесты и дюжина миндальных печенек).

А еще Брен заставил ее позировать для нашего «портрета», Эмили и меня он уже изобразил (я выгляжу как напуганная мышь!).

Папа просит, чтобы сегодня она навестила дам и «подбодрила их» своим «юным очарованием». Ответ Лотты: «Если у меня и есть очарование, то лишь в связи с юностью; если у меня и есть юность, то лишь в сравнении с теми самыми дамами, так что я пойду, хотя бы для того, чтобы ощутить себя очаровательной и юной, так как не думаю, что мое присутствие кого-либо порадует, разве что некая дама захочет сладкого, но тогда ей стоит поблагодарить Эм, ведь это она главная по выпечке». Она произносит все это уже после того, как папа вышел из комнаты, затем спрашивает, не пойду ли я с ней, чтобы она «не потерялась» в нашем доме и чтобы ее «не схватили» и «не похитили».

У каждой дамы, как оказалось, есть свое увлечение, которое наполняет сердце радостью. Мисс Аллен собирает сувенирные тарелки, мисс Фетч вяжет длиннющие шарфы. Никто не проявляет интереса к привезенным нами книгам, ссылаются на плохое зрение, артрит и предпочтение в пользу «реальности». Они живут в крошечных мирках, которые ссыхаются даже быстрее, чем сами пожилые дамы, и все-таки они держатся храбро: вспоминают об утраченной любви, утраченных мечтах, утраченных сестрах, дрожащими руками показываю на снимки, где они красавицы, подружки невесты – всегда подружки невесты.

Лотта выходит от них с побелевшим лицом. Ей кажется, что она нашла свою судьбу, прямо как та женщина с тарелками. Я же считаю, что мы сами выбираем судьбу, сначала обозначив цель – хотелось бы верить, более благородную, нежели коллекционирование посуды, а затем наметив путь к ее достижению. Я, к примеру, с целью определилась: хочу стать писателем! В силу отсутствия опыта начинала с малого, старалась наблюдать и описывать – и продолжу практиковаться, пока не найду свой стиль и подходящий способ выражения, чтобы в возрасте Лотты, то есть спустя четыре года, меня ждал большой успех, и я смогла бы… опубликовать книгу! А за такой срок можно многого добиться!

Зима: ветер хлещет ледяным дождем

Теперь уже двое должны уехать, настал черед и Брену покинуть дом. Он наконец отправляется, как говорят, попытать счастья (и для нас тоже). Он сказал, что предпринял все необходимые шаги, а затем еще несколько.

Отказывается от привычных чемоданов в пользу рюкзака за плечами.

– Зато руки будут свободны.

– А если костюм помнется? – возразил папа, к костюмам он относился трепетно.

– Я не стану надевать костюм, – ответил Брен. – Пусть увидят меня в естественном великолепии!

– Надень костюм! Я настаиваю! Все благовоспитанные мальчики отправляются строить свое будущее в костюме.

– Я благовоспитанный, но современный, – откликнулся Брен. – Мой стиль обязательно оценят!

– Лучше б оценили твою суть!

– В данном случае суть отобразится в стиле.

– Сын, я сейчас рассержусь. Ты же знаешь, что мы на тебя рассчитываем.

– Тогда доверься мне, – сказал Брен. – Я-то знаю, чего от меня ждут, ведь ты жил в другие времена, а сейчас настала новая эпоха. Я бы даже сказал, лучшая.

– Надеюсь, на твоей рубашке хотя бы все пуговицы на месте.

– Я надену футболку с забавным слоганом, который тоже соответствует моему стилю.

– Лишь бы без пятен! – отчаиваясь, воскликнул отец.

– Я еще не проверял, – заявил Брен, решив, вероятно, подразнить папу.

Однако у отца плохо с юмором, и дальше беседа шла на повышенных тонах.

Зима: то одно, то другое

Бренуэлл вернулся, но не окрыленный успехом. Он потерял рюкзак вместе со всем содержимым. Под глазами черные круги, взгляд безумный. В волосах что-то застряло: тетя говорит, это клей, но как клей мог туда попасть?

– Я принес подарки, – бормочет Брен, показывая на отсутствующий рюкзак.

От него исходит не самый приятный запах. Хотела бы я выразиться точнее, как и требует писательство, но не пойму, как его описать. Запах этот новый и незнакомый.

Надеюсь, не мне придется рассказывать Шарлотте, что она трудится впустую.

Фигура речи: пахнет так, будто у него в пальто дохлые крысы.

Отправить. Удалить

Глава, в которой Лотта ждет весточки из дома

Я прибыла в орлиное гнездо, что в миле над землей. Голова почти не кружится, так как в моей комнате нет окон – это небольшой альков, отделенный от кухни нитяными шторами.

Мальчик, как мне сообщили, предпочитает не стучать.

В этой комнате, Брен, нет книжного шкафа, даже полки никакой нет.

Не представляю, куда это поставить, сказала хозяйка в ответ на мой вопрос, и я ее понимаю.

ОТПРАВИТЬ.

Кстати, Брен, а тетушка до сих пор готовит овсяную кашу на своей плитке? И раздает сэндвичи с колбасой, приговаривая: «Чтоб вернулись до темноты!» Она хоть вспоминает про Лотту? А остальные?

Прошло две недели, а Эм ничего не пишет. Они с Энн все так же порхают по городу, поднимаемые ветром? Подружилась ли Эм с торговцем рыбой? Еще занимается стрельбой? Знаю, имейлы отправлять она не станет, но от руки-то может хотя бы написать: я же видела ее закорючки. Ущипни ее за руку, и, если она злобно на тебя посмотрит, передай, что это моя вина, и, если она злится, пусть напишет и скажет мне лично.

Мне пора: Маленький принц требует полотенце. Говорит, нужно искупать кошку.

ОТПРАВИТЬ.

За что ж ты меня так коришь! Спрашивая про овсянку, я вовсе не имела в виду, что тетя изменилась. Конечно, все остается неизменным. Твоя сестра чересчур сентиментальна и хочет и тебе привить этот порок, если это порок. И все же, если тетушка вдруг перестанет варить овсяную кашу, сообщи мне.

ОТПРАВИТЬ.

Дражайший Брен, ты уже сдал экзамен? Не сомневаюсь, что ты прекрасно его выдержишь и сестры будут тобой гордиться. Если экзамен еще впереди, заклинаю тебя: говори кратко, никаких лишних рассуждений. И не вздумай отвечать на латыни! Не то тебя нарочно завалят, если поймут, что ты образованнее, чем они сами, хотя так и есть. Не переусердствуй, предстань перед ними легким, как тающий снег, как улыбка на лице твоей милой Амелии. Вот бы нам…

ОТПРАВИТЬ.

Извини, меня постоянно отвлекают. Не желаю быть одной из тех, кто шлет миру неоконченные предложения. У Маленького мрачного принца есть компьютер, но пользоваться им он не разрешает. Боится, что я его «испорчу». Мать с ним согласна. Она не хочет плодить в доме патриархальные установки, поэтому Маленькому мрачному принцу все позволено, с ним никогда не обращаются жестоко, даже если он натворит что-то, не подумав.

Выражусь иначе.

Пока не изобретут компьютер, который точно не сломается от моего неумелого печатания, придется писать тебе украдкой, когда принц занимается боксом или играет на пианино, а хозяйка увлеченно читает журналы. В любой момент твою сестру могут позвать, но ты наверняка меня простишь, ведь в одном моем послании содержится столько любви к тебе, сколько не найдешь и в каком-нибудь огромном собрании сочинений.

ОТПРАВИТЬ.

И снова ты меня ругаешь, но я отшучусь: с чего ты взял, что я не одобряю Амелию? У нее огненные локоны, а это уже неплохо. А еще она очень мило поджимает губки, когда «занята подсчетами». Конечно, с такими узкими бедрами Амелия вряд ли сумеет нарожать тебе страшненьких толстеньких малышей, но если со временем она станет больше похожа на мать, то не все потеряно.

Ты так и не сообщил, когда будет экзамен! И как же мне ждать, затаив дыхание, и отправлять тебе пожелания удачи и любви на крыльях блох с попугая императорского шута, если я не знаю, когда тебя будут экзаменовать? Не сомневаюсь, что ты нас порадуешь! А когда станешь известным астронавтом, парашютистом или бомбардиром, способным полететь, куда прикажет сердце, то спасешь нас, своих сестер, которые трудятся на твое благо, и вместе мы построим новый Стеклянный город, в котором опять все станем Ангелами.

ОТПРАВИТЬ.

Да, Брен, я в курсе, что Эм, строго говоря, не работает на тебя – и теперь ты ставишь ей это в укор? Если б ты только видел, как она бледнела в школе, бледнела, чахла и едва не заморила себя голодом. А мне приходилось сидеть рядом ночами напролет, заставляя ее жить, а днем я кричала всем вокруг, чтобы хоть кто-нибудь услышал: Моя сестра больна! Она ничего не ест! Ей нужно домой! Сейчас она жива лишь благодаря тому, что я вернула ее к жизни. Думаю, Эм помогает тете по дому, а это уже тяжелый труд, но откуда тебе знать, если ты ни разу не чистил туалет?

Лично я нахожусь в добром здравии и готова работать за двоих и отдавать тебе половину своих накоплений, лишь бы ты добился успехов – так что не подведи нас! Я в тебе не сомневаюсь.

Что касается Амелии, тут уж сам решай, чего в моих словах больше, насмешки или неодобрения. Хочешь ли ты провести всю жизнь в компании Амелии и корсета ее матери – выбор за тобой, и я вовсе не собираюсь как-то на него повлиять.

ОТПРАВИТЬ.

Не надо мне тут рассказывать про чудесные ножки Амелии! Я тебе не приятель из таверны, чтобы восхищаться женскими ножками. А как же внутренняя красота? Особенности мышления, фантазии, образованность, собственные идеи – неужто ничего этого в ней нет? И про своих приятелей из таверны мне тоже не пиши! Ты хоть представляешь, во сколько мне обходится твоя выпивка?

УДАЛИТЬ.

Если бы ты знал, насколько уныло мне живется, то не стал бы описывать, как сидишь в тени деревьев и рисуешь! Каждый день первым делом я спешу к князьку и вопящему младенцу, одного готовлю к встрече с преподавателем, а второго – к целому дню лежания в кроватке и глядения на подвеску с игрушками. (Что-что? Ты не знал, что в этой семье есть еще и младенец? Вот и я тоже, пока не приехала.) Старший выкрикивает приказы, младший просто вопит, а мать тем временем занята своей прической. Когда малыш спит, мне все равно не удается отдохнуть, поскольку хозяйка всякий раз придумывает новые задания и просит их выполнить из особого уважения к ее персоне, ведь она, естественно, помнит, что я вовсе не домработница. (Горе мне: недавно она узнала, что я умею шить, так что теперь на мне еще и новые шторы для каждой комнаты в доме.) Эта мамаша навоображала себе, что младенцам требуется постоянная «стимуляция», поэтому, когда оно просыпается, я обязана читать ему стихи, хотя существо пока может только открывать рот, сосать молоко и орать. Она надеется, что таким образом вырастит гения.

Когда старшего отпускает преподаватель, я контролирую выполнение домашней работы, которую он зачастую не желает делать, и тут мать снова встает на его сторону, так как нехорошо превращать учение в повинность. По вечерам я заведую просмотром телевизора, не убирая руку с пульта, чтобы можно было в любой момент переключить канал, если программа окажется слишком жестокой для чувствительной натуры мальчика – правда, стоит моему пальцу подобраться к кнопке, как его Чувствительная Натура издает такой злобный рык, что я начинаю опасаться за свою жизнь.

Мы не навязываем Принцу никаких распорядков, поэтому спать он ложится в десять или позже, а если я посмею отнести его в постель до того, как он крепко уснет, он кричит и будит младшего, отчего бесконечный день продолжается и ночью. Крайне редко мальчик укладывается в кровать с умытым лицом и почищенными зубами.

Вкратце, я застряла в Башне, где мой разум ежедневно подвергается мучениям и отупляется, где, если и проскакивает у меня приятная мысль, например о Стеклянном городе или милом доме, если и слышу собственный далекий крик, напоминающий о том, какой я была или могла стать – настоящим цельным человеком, бодрым и приятным, какой-нибудь уродец все время у меня что-то просит, и я должна предоставить ему желаемое с улыбкой на губах. К концу дня голова моя просто падает на грудь. Я не могу читать, не могу писать для «Газетт». Рядом ни одного толкового собеседника. Я живу лишь каким-то проблеском возможной жизни, прожитой как следует. А ты всегда в окружении людей, которые восхищаются твоей Амелией и твоими приятелями, и даже не представляешь, как мне одиноко. Поэтому молю, не пиши мне ни слова о рисовании в тени деревьев, пока не будешь готов вызволить меня из этой башни, чтобы я могла рисовать вместе с тобой.

УДАЛИТЬ.

Сегодня госпожа Кровьизноса представила меня женщинам своего книжного клуба как любимую трудяжку (это я перефразирую). Восхваляла мою скромность (я всегда молча выслушиваю ее жалобы на жизнь), мое прекрасное воспитание (я с охотой берусь за дополнительную работу). Я замерла, как всегда теперь делаю в такие моменты: задержала дыхание, прижала руки к груди, рот на замок. Внутри меня дракон, готовый испепелить весь мир, но и его я тоже сумела обуздать!

Дамочки щебечут: как же вам повезло с такой трудяжкой, да еще и такой опрятной!

Судя по обложке – миловидная девушка в полупрозрачном платье глядит на бурные волны, – читают они какую-то ерунду. У них хватает свободного времени на эту дребедень, а меня просят добавить взбитых сливок на чудесные булочки, которые принесла Энни. А ведь когда-то я могла вести настоящие беседы о настоящих книгах.

Я сдерживаюсь из последних сил, но убегаю в слезах.

Если б только, говорит мне потом госпожа К. и просит понять ее правильно, если б только я не была такой чувствительной, если б не обижалась на каждую мелочь, моя жизнь стала бы куда радостнее, а она так мечтает мне в этом помочь.

И я тоже, братец, я тоже.

ОТПРАВИТЬ.

Полагаю, дорогой мой Бренни, экзамен ты не сдал и именно по этой причине мне не пишешь. Если это так, что же нам теперь делать?

УДАЛИТЬ.

Дражайший Брен, ты действительно готов отвергнуть меня, когда я и так осталась без друзей, когда работаю ради тебя одного? Ты наверняка сдал экзамен и готовишься поступать в университет через пару «коротких» недель – коротких, потому что в ожидании хорошего время идет быстро. В моих же неделях нет ничего радостного: они тянутся бесконечно. Надеюсь, тебе не доведется ощутить подобную бесконечность. Но если все же придется, знай, что я никогда тебя не оставлю, а наоборот, стану только ближе к тебе. Для меня такие недели будут самыми короткими.

ОТПРАВИТЬ.

Вглядываюсь в пропасть с высоты нашего орлиного гнезда и думаю, станет ли этот день для меня последним? Луч света вдруг напоминает о Стеклянном городе с бриллиантовыми башнями и сияющими шпилями. И там вы все: ты, Заморна, а еще Мария, наша Маленькая мама, в королевском облачении и со скипетром. От ее улыбки я чувствую себя почти в безопасности, будто душа больше не вытекает из меня капля за каплей. Я вновь стану Светлым ангелом, одной из сторон света. Да, и останусь здесь еще на один день.

УДАЛИТЬ.

Рада, что ты ответил, но теперь я забеспокоилась! Ты совсем позабыл о пунктуации, предложения все наперекосяк! Ты что, сочинял это послание в таверне? Или кто-то другой, совершенно не образованный и не владеющий синтаксисом, писал его за тебя? И что ты имеешь в виду, дорогой Брен, когда говоришь, что упускаешь свою жизнь, а я должна помочь ее вернуть? Тем более руки у меня слабые, а твоя жизнь так велика…

ОТПРАВИТЬ.

Энни говорит, ты не сдавал экзамен, но о причинах умалчивает. Отец, по ее словам, хочет, чтобы ты освоил какую-нибудь профессию. И какую же, Брен? Неужто станешь сантехником, хотя ни разу в жизни не мыл туалет? Я в страшном отчаянии – из-за тебя и из-за себя тоже. Я думала, ты выучишься и потом обучишь нас, однако гаечные ключи и трубы меня ничуть не интересуют.

УДАЛИТЬ.

Мне заявили, что качество моей работы «хромает». Я проявляю недостаточно энтузиазма. Слишком часто «витаю в облаках», «раздражительна», и хозяйка стесняется о чем-то просить, чтобы меня не расстроить. Можно ли не свистеть во время работы (это я перефразирую)? Я исправлюсь, обещаю!

В итоге я сижу во дворе дома Принца и гляжу на огромную стену, белую, точно пустая страница. На стене появляются персонажи из Стеклянного города: принцесса Мария-Анна с бриллиантовым скипетром и богато украшенным платьем, великолепный граф Заморна, жуткий Альфонс с бандой из шестидесяти грабителей, золотистые тройняшки в симпатичных шляпах с волшебными обезьянками и добрая мисс Стейпл, которая за всеми присматривает. Вдалеке мерцает сам Стеклянный город, а у подножия великих Башен стоят твои легионы: Локтевой полк, его ты придумал самым первым, помнишь? А еще Королевские лучники, Кавалерия и Бомбардиры, а командует ими Принц Бронти! Мощным криком ты собираешь все войска вместе, жеребец под тобой встает на дыбы, сигнал горна призывает к наступлению!

Но что это вдруг? Ты уводишь армию в другую сторону. Я тянусь за тобой, сидя на деревянном стуле, тянусь к тебе! Кто ж меня спасет? Мать переходит на крик: Да что ж такое, я обращаюсь к тебе уже в третий раз! Маленький лорд желает чаю!

ОТПРАВИТЬ.

Соседка сообщила в письме, что тебя видели в пустующем доме, куда ходят за галлюциногенами, и что Эм, которой ты вечно недоволен, пришлось забирать тебя оттуда, а вдобавок еще и искать денег на оплату твоих долгов. Быть может, ты все же не планируешь становиться сантехником. Быть может, Амелия тебя уже не устраивает, быть может, ты сожалеешь о том, что просил меня работать по пятнадцать часов в день, дабы спонсировать твои порочные действия. Сама я точно не знаю, а ты и не признаешься.

УДАЛИТЬ.

Сегодня, занимаясь приготовлением двух гипераллергенных (или все-таки гипо-?) макробиотических блюд, подобранных специально под особый режим питания его величайшего величества, я вдруг стала задыхаться, как будто мне в шею вцепилось нечто дурное. Сердце тем временем колотилось с такой силой, что едва не выскакивало из груди, по телу бежала дрожь, словно от февральского мороза, хотя в квартире было тепло, руки и ноги тряслись, но при этом я не могла пошевелиться. Ты не представляешь, какой ужас я испытала, какое страшное ощущение мрачного рока на меня нахлынуло. Мне казалось, я сейчас умру, и в голове крутилась лишь одна мысль: И что, на этом все? А единственную реальную опасность меж тем представляли только подгоревшая сковорода и испорченный горошек.

ОТПРАВИТЬ.

Ребенка не устраивает моя дисциплина, меня не устраивает его наглость. Заявляет, будто бы давно знает, что я у него ворую, в смысле пользуюсь компьютером без его разрешения. К тому же, поскольку это его компьютер, он не постеснялся прочитать всю мою писанину, то есть отправленные тебе сообщения, а вскоре обо всем расскажет матери. В ответ я назвала его бесполезным, сверх меры избалованным созданием, которое всю жизнь будет пиявкой на теле общества и не сделает ничего хорошего или оригинального. Сказала, что из каждой приятной черты, из каждого заботливого жеста, из каждого наполненного любовью момента он взял и выжал все прекрасное. Мальчик сказал, что он хотя бы не маленький и страшный и ему не уготована судьба старой девы.

Тут я его ударила.

Естественно, он просит денег. Я не рискнула сообщить, что брат все пропил.

Теперь я жду возвращения госпожи Кровьизноса и после этого начну собирать вещи: три серых платья, узкие в пальцах туфли. А еще твоя «Газетт». Мой упрямый характер и излишняя чувствительность, неспособность адаптироваться. Все это влезет в самую маленькую сумку.

Как думаешь, будь мама жива, жизнь сложилась бы иначе? Может, она держала бы нас за руки и сумела подготовить к этому миру? Я не представляю, чего от меня ждут, знаю лишь, что сама хочу того, чего хотят остальные. Последние пятнадцать месяцев я надеялась, что смогу здесь устроиться, занять важное место в жизни хозяев и, возможно, даже как-то исправить этого ребенка, но со мной вечно что-то не так! Я надеялась спасти тебя своей любовью и преданностью, однако их, похоже, было недостаточно, ведь у меня ничего не вышло.

Ты вроде как помнишь мать, хотя был тогда совсем маленький. Рассказываешь, что у нее были красивые зубы и легкий смех – и что я совсем на нее не похожа. А я помню только, что с ней всегда могла поплакать, пока она меня обнимала. Как думаешь, она за нами наблюдает? Заботится о нас, поглядывая с небес?

Все утро я простояла спиной к Принцу и малышу и смотрела на небо – как будто могла там что-то увидеть, например Похищенных сестер, какой-то знак, разряд молнии, улыбку Бога, хоть что-нибудь, указывающее на мое место в мире и как бы говорящее: иди за мной, и увидишь.

УДАЛИТЬ.

Сегодняшние наблюдения, ч. 2

Глава, в которой Энн ждет неудача (от лица Энн)

Из Дневника Энн в возрасте почти шестнадцати (а также семнадцати и восемнадцати) лет, содержащего описания персонажей, диалоги и наброски в помощь будущему писателю

Лето: воздух навис адской пеленой

Лотта вернулась домой, работа няней «исчерпала себя». Папа нашел ей место секретаря приемной в фирме «Роу Хед».

При одной мысли об этом она, едва не задыхаясь, падает в кровать.

– В детстве, – шепчет она присевшему рядом Брену, – я с нетерпением ждала боя часов. Они отмечали время до нашего будущего, а оно казалось таким ярким! Мне хотелось, чтобы часы шли быстрее! А сейчас я не могу избавиться от страха: ничего-то они не предвидят! Спаси меня, брат! Спаси меня! Созывай свои войска, иначе я не переживу!

Брен шепчет ей что-то на ухо, Лотта со всхлипом обнимает его в ответ.

Не представляю, что такого он мог ей сказать, если всю жизнь нес какую-то чушь.

– Где же наше блестящее будущее? – спрашивает она позже у нас, все еще лежа в кровати. – Сестры, нам нужна цель, чтобы непоколебимо к ней стремиться! Нельзя больше жить такой жизнью!

– Моя цель, – говорит Эм, – как можно дольше жить без всякой цели.

– Пока ты здесь, этого будет достаточно, – отвечает Лотта, – но что потом?

Лотта намекает, что ей уже восемнадцать.

– А потом уедем с цирком, – отзывается Эм. – Я стану воздушной гимнасткой, а Брен – клоуном с грустным лицом. Энни будет стрелять по яблокам на моей голове, большим таким яблокам, а ты, Лотта, приручишь антилопу.

Лотта не знает, то ли смеяться, то ли плакать.

– Лучше уж посмейся! – предлагает Эм.

Я не стану рассказывать о своей цели, пока сестры хихикают – вдруг они обсмеют и мое решение?

Позже Эм с вьющимися от труда и пота волосами приносит Лотте ужин.

– Я не заслужила твое рагу, – говорит та.

– Может, и так, – откликается Эм, – но это скорее запеканка, – и уходит, оставив тарелку у двери.

Зима: надо было прибавить еще полчаса на поездку в автобусе, так как дорога скользкая

Лотта пишет: «Я приобрела неплохую репутацию в фирме «Роу Хед» – если не благодаря своим способностям, так через прилежание – и посоветовала взять одну из сестер стенографисткой. Думаю, лучше всех подойдет Энни – ей ведь, кажется, семнадцать? Ее темперамент идеально подходит к офисной жизни. Скажу ей, чтобы не волновалась: я ее всему научу».

Мне надоело учиться у Лотты, но если уж и соглашаться на лишение свободы, то в ее компании. На моем месте должна быть Эмили, это ведь она следующая по старшинству – а она лишь смотрит с жалостью. Правда, все мы прекрасно помним, как она упала без сознания в школе.

Хочу обойтись без всей этой суеты с чемоданом и прощаниями. И чтоб никто не дарил мне красивую ручку перед отъездом.

Весна: распускаются почки

Прошло четыре месяца, и я ничего не пишу об офисе, о городе и даже о сестре вне ее места обитания. С трудом выдавливаю слова для открытки: погода чудесная, жаль, вас нет рядом! Я и правда хотела бы всех их повидать: Эм, Брена и даже тетушку! Лотта трудится на двух работах; от меня же, девушки юной и «нежной», такого усердия не требуется. Мы с ней почти не видимся, даже обеденный перерыв у нас не совпадает. И все-таки я нахожу повод пройти мимо ее стола – она сидит в самом центре водоворота и постоянно разговаривает по телефону – и не одному, а по двум, трем! Или же зарывается в документы, или выслушивает поручения от тролля. Она очень хочет угодить. Однажды я застала ее плачущей в туалете: кто-то обнаружил ошибку в тексте, который она напечатала. «Я не гожусь в машинистки, – всхлипывала Лотта. – Меня не должны судить по ошибкам в бумагах!» Она желает добиться успеха. А я желаю лишь выжить.

Я научилась проникать повсюду, не привлекая внимания. Со мной никто не разговаривает, точнее, люди что-то говорят, но как будто сквозь меня, через мой стенографический блокнот. Лотта была права: писать под диктовку не очень-то и сложно, я легко освоила этот навык.

После работы приползаю к себе в комнату, где живу вместе с некой Элейн, которая чуть ли не каждую ночь проводит со своим «парнем», женатым мужчиной по имени Том. И вот в нашей комнате (ее половина украшена всякими оборочками, а моя – книгами) я лежу и читаю, оставляя на сон часа четыре, иногда пять. В библиотеке беру поэзию и работы определенных философов, специалистов по морали и эстетике. (Хотелось бы мне узнать, откуда возникло искусство! И в чем его цель! И наша цель!) За чтением я становлюсь никем, и никто меня не видит.

Этим-то и объясняется мое нежелание делать записи: как никто может писать о чем-то? Если ты никто, тебе и питаться особо не нужно: я живу на одних сухариках и только по воскресеньям позволяю себе джем.

Осень: не знаю

Рядом со мной Шарлотта, я упала в обморок в каком-то помещении. Зову Прекрасного принца и маму. Лотта сидит на полу и обнимает меня. «Тише, дорогая, – говорит она, потому что меня трясет. – Я о тебе позабочусь». Она гладит меня по лицу. Я хватаюсь за нее изо всех сил, уткнувшись лицом в ее серое платье, от которого пахнет цветами и мылом. «Увези меня отсюда, – со слезами прошу я, – прошу, увези меня!» Шарлотта помогает мне встать.

«С дороги! – кричит она, когда какая-то секретарша, вытаращившись, закрывает собой проход. – С дороги! – вопит она снова, уже на помощника директора. – Не мешайте!» – практически ревет она, затаскивая меня в лифт, чтобы вывести из офиса.

Никогда больше не стану насмехаться над сестрой, ведь она истинная защитница справедливости. Ни на секунду не задумалась о собственном будущем в этой компании. Прямо как львица, великанша, ангел отмщения! Никакая сила не способна остановить ее на пути к цели, а цель ее была – защитить меня и увести подальше, не переставая нашептывать приятные слова: «Все будет хорошо, моя милая Энн. Я о тебе позабочусь. Держись, моя милая Энн, скоро мы будем дома».

Мое возвращение неминуемо – это даже не обсуждается. Вещи не забираем, пусть останутся Элейн! Пусть библиотекари ищут просроченные книги! Мы едем домой!

Сказка: Девочка осуждает сестер за их слабость, за нежелание выйти в мир. И, конечно, получает по заслугам (разве это не главная цель литературы – чтобы каждый герой увидел свои собственные недостатки?): ввязавшись в перепалку, она испытывает такое унижение, что ей становится плохо. Увлекательная история, но кто станет такое читать?

Зима: все громче звучат крики детей, играющих в снегу

Б: Итак, Тули садится на кушетку, а я иду спать, чтобы повстречаться с призраком.

Ш, на койке ниже рядом с Б, ест виноград: Которому нет дела до спящих на кушетке.

Б: Это была нормальная кровать, как у обычных людей в обычных домах…

Ш: То есть не койка и не раскладной диван.

Б: Да, я как раз об этом! Так вот, устроился я на этой нормальной кровати, которая не койка и не диван, и как только начал засыпать…

Ш: Совершенно без помощи алкоголя…

Б: Этого я не говорил, юная леди!

Ш: Продолжай свою некойковую историю, даже если это на самом деле про койку! Я соскучилась по хорошим рассказам о призраках!

Б: Этот рассказ вовсе не хороший, сестренка: ты что, совсем не слушаешь?

Э, сверху: Выкладывай уже свою проклятую историю!

Б: Пока Шарлотта занималась секретарством, нам тут жилось намного приятнее, верно говорю, Эм? А вот по тебе, трудяжка Энни, мы скучали! Тебе удобно? Может, что-нибудь принести? Еще одно одеяло? Морковку, чтобы ты набиралась сил?

Я, лежа под одеялом на нижней койке, еле-еле качаю головой.

Б: И как только я начал засыпать, некая страшная сила, незримая и безымянная, вдруг подняла меня и швырнула через всю комнату!

Ш: Хорошо, что ты не лежал на своей койке, а то б голову расшиб!

Б: Мне всегда везет!

Ш, смеется.

Э, сверху: Хватит уже! Энн пора спать.

Б: Вы мне не поверили! Ну, сестры, я вам докажу. Синяки на спине! Подвинься, дай я встану: вот, смотрите…

Ш: Убирайся, дикарь.

Б, опять садясь: Если не будешь осторожна.

Весна: не знаю мне все равно

Я так рада возвращению домой, что мне захотелось рассказать о наших Вещах. С блокнотом в руках я ищу, что бы описать, – но в итоге гляжу на фартук Эмили, подарок от Брена, потому что на нем синие мишки. Что бы потрогать: тетушкину корзину с шитьем, папины книги! Что бы понюхать: каша! намокшая собака! Я кричу (так как никого рядом нет): Дома! Я дома! Украдкой беру булочку, смотрю, трогаю, нюхаю, а потом с удовольствием закрываю глаза, чтобы просто быть.

Какая же из меня писательница, если я довольствуюсь тем, чтобы смотреть трогать пробовать нюхать слышать быть!

Затем приходит Эмили, собаки лают, выпрашивая кости, волосы в пучке сбились набок, на лице от жары здоровый румянец.

– Кому рогаликов? – кричит она, размахивая белым пакетом.

Справедливый обмен

Глава, в которой Брен продает трех сестер (а тетю – нет)

Вернувшись домой, заверяю девочек, что о них хорошо позаботятся: брат вас пристроил!

Тише, просит Эм, выглядывая из кухни, не то разбудишь полк!

Чего-чего?! – восклицаю я. – Неужто сестры еще не проснулись? Их труд настолько утомителен, что они постоянно спят?

Не слышала? Часы пробили четыре, говорит Эм, и по крайней мере одна из сестер ушла на работу.

Это какая же? Вчера я точно видел обеих!

Лотта как рабыня в «Роу Хед», и я вскоре отправлюсь туда же.

Раз Лотты нет дома, значит, мои крики ее не потревожат! Впрочем, волноваться не стоит: ваше будущее в надежных руках! Я продал вас на торгах. Для Энни нашлась пара в лице Брайана, так как он продает рыбу и ему нужна помощница, которая будет резать и чистить. А Энни у нас такая послушная.

И что же, спрашивает Эм, ты за нее выручил?

Доску для серфинга, отвечаю ей. Решил заняться этим делом.

И где ты будешь им заниматься, в нашей реке? Или поедешь к морю? – интересуется Эм, помогая мне снять жакет, – локоть застрял.

Подробности я еще обдумываю, говорю я и освободившейся рукой обнимаю ее за шею. Есть что-нибудь перекусить, Эм? Давненько я ничего не ел.

Не просто давненько, а целые сутки, не меньше. Последний раз я же тебя и кормила, тогда как ты все свои деньги спускаешь на выпивку.

Возможно, со смехом отзываюсь я, показывая на свой живот, тем более вот тут что-то булькает.

Она смеется. С Эм всегда весело.

А нас с Лоттой твои друзья во что оценивают? Она заглядывает в холодильник: тетушка должна была что-нибудь приготовить. Видимо, нам ты ничего не выторговал, иначе б уже сказал.

Для Лотты и правда ничего. Да на что она годится? Никого не слушается, нрав у нее не такой веселый, как у тебя, она даже печь не умеет.

Надеюсь, ты ее никому не отдашь, говорит Эм, засовывая тост в духовку.

Променял ее на целый мешок мартышек, их скоро привезут. Буду с ними выступать, вот и доход появится.

Эм достала мне тарелку и нож, но я отодвигаю еду в сторону.

Другое дело, говорит сестра, а что насчет меня? Хоть бы на хорошую книгу удалось выменять.

Тебя оценили дороже золота. Будешь работать в баре, где твои длинные руки и здравый смысл придутся очень кстати. Взамен мне обещали бесплатное пиво, а иногда и кое-что покрепче.

Ну ты и бизнесмен! – Эм вытаскивает меня из-за стола. А тетушку ты что, не продал?

Нет, отмахиваюсь я. В отличие от всех вас, она мне, знаешь ли, симпатизирует.

Я вот тебе не симпатизирую, хотя и люблю, говорит Эм, пытаясь удержать меня обеими руками.

Как считаешь, я все-таки чего-нибудь добьюсь? – спрашиваю я, с комфортом устроившись на полу.

В качестве организатора торгов? Определенно нет.

Я нарисовал твой портрет, говорю ей и достаю из кармана мятый обрывок бумаги.

О, так это я? Физиономия какая-то кислая.

Просто ты во мне разочаровалась, в этом вся проблема.

Как можно разочароваться, если я ничего особо и не ждала? Эм помогает мне встать, я тянусь за ней.

Звучит еще хуже. Так думаешь, я ничего не добьюсь?

С этим вопросом не ко мне, пирожочек. Мы лишь то, что мы есть, и мы сами решаем, кем быть. Поэтому дело за тобой. Она осторожно ведет меня по коридору.

Обдумаю твои слова во сне, говорю я.

Давай-ка сниму с тебя свитер.

Не уверен, что получится. Наверное, нет, добавляю я с тяжелым вздохом.

Ты о чем? Тему свитера уже закрыли.

Я ничего не добьюсь! Не стану таким, каким ты меня видишь.

Вчера вечером ты говорил то же самое, только вел себя поспокойнее и не плакал!

Чего тебе от меня надо! Я просто маленький мальчик!

Тебе уже двадцать два, на минуточку! Да помоги же мне с обувью. В смысле, встань, а не пинайся.

Слишком тяжелая ноша для одного! Я не справлюсь!

Может, приляжешь, пока тебя не затошнило?

Обдумываю. Снова вздох.

Пирожочек, да что ж такое!

Утром все уберу, обещаю. А сейчас помоги мне улечься.

Протокол собрания

Глава, в которой Эмили ждет неудача (от лица Эм)

Присутствуют: мистер Роу, мистер Хед, другие партнеры. А также Дезире, которая массирует голову мистеру Роу. И некая Эмили Бронти, младший секретарь-стажер.

Отсутствуют: мистер Роу.

Добро пожаловать: Собрание партнеров и членов правления компании «Роу Хед» объявлено открытым в 11:05 с задержкой в пять минут по причине того, что мистер Хед медленно шел, а Дезире спрашивала, кому какой приготовить кофе. Затем мистер Роу посмотрел на младшего секретаря-стажера и спросил: Мисс Бронти всегда выглядела именно так? Он запомнил ее низенькой, а эта какая-то высокая. Дезире объяснила, хотя и не в совсем понятных выражениях, что секретарь-стажер – младшая сестра секретаря приемной, и ее взяли на испытательный срок в связи с образцовым поведением старшей, в этот момент мистер Хед перебил: это не та самая Бронти, которая была неплохой стенографисткой, но оказалась нездорова и, отработав всего девять месяцев, упала в обморок и на работу уже не вернулась? Нет, это другая Бронти, сказала Дезире, пытаясь скрыть раздражение в голосе. Та была еще моложе! А старшая – ростом ниже всех, не унимался мистер Роу. Старшая ниже всех, подтвердила Дезире. Боже милостивый! – в растерянности воскликнул мистер Хед, видимо, потому что самая молодая Бронти, но не та, что помладше, тоже была невысокой!! Принесли кофе, на вид одинаковый во всех кружках, что привело в замешательство партнеров, которые привыкли отличать его по пенке; и в 11:21 собрание наконец все-таки началось.

Утверждение протокола и отчетов: Представленный протокол был утвержден. Партнеры обсуждали финансы до тех пор, пока жадные члены правления не разошлись. Дезире продемонстрировала небольшой танец, основанный на ее понимании балета. Члены правления хлопали, но со смущенным видом, так как партнеры не аплодировали вовсе. После этого Дезире заняла свое место на коленях у мистера Роу.

Старые методы, новые методы: на этой части собрания младший секретарь-стажер отвлеклась, так как старые методы не сильно отличались от новых. Дома каждый день напоминает следующий, и из этой одинаковости, из этих «старых методов» иногда и рождается нечто новое. В процессе создания новизны каждая минута растягивается до часа, часы пролетают за минуту, и жизнь становится безвременной, хотя и не бесконечной. Человек не проживает свою жизнь без конца, даже если таким образом зарабатывает свой хлеб, то есть не может оставаться там, где новое не затмевает старое. Младший секретарь-стажер предпочла бы жить в парке. Поэтому она уволилась, решение вступило в силу пять минут назад.

Вышеупомянутый уход с работы никак не отразится на секретаре приемной, которая умоляла младшего секретаря «продержаться», имея в виду с каждой минутой все больше уничтожать собственную душу. Секретарь приемной, более умело приспосабливающаяся к новому, нежели ее младшая (и самая молодая) сестра, уничтожит свою душу, стараясь «продержаться» здесь; будьте так доб

ры, увольте ее, пока еще не слишком поздно.

Окончание: Собрание партнеров и членов правления окончено в 12:05. Протокол вела (бывшая) младший секретарь-стажер Э. Бронти.

Сегодняшние наблюдения, ч. 3

Глава, в которой Шарлотту ждет неудача (от лица Энн)

Из Дневника Энн в возрасте девятнадцати с половиной (и двадцати) лет, содержащего описания персонажей, диалоги и наброски в помощь будущему писателю

Весна: все громче звучат крики детей, в ожидании прогулки в парке

Эм: Я смотрю, тебе понравился завтрак.

Пес: Гав!

Эм: Правильно, если папе не нравится моя яичница с ветчиной, почему бы тебе ее не съесть.

Пес: Гав-гав!

Эм: Зря он говорит, что омлетами питаться вредно. Да разве это заявление чем-то обосновано!

Пес: Гав!

Эм: Блюда из яиц полезны независимо от того, что у них внутри или рядом, что едят до них или после. Утверждать обратное просто-напросто глупо. Ты, как я вижу, рад, что я вернулась. Тетя наверняка кормила тебя одной овсянкой, пока меня не было.

Пес: (сопит)

Эм: Не стоило мне уезжать. Это была плохая затея, очень-очень-очень плохая. Но уверяю тебя, дорогой пес, Эм больше никогда тебя не бросит. Даже если нас выселят в почтовое отделение, я тебя не оставлю.

Пес: Гав-гав!

Эм: Что такое? Хочешь еще омлета? Вот ведь неугомонный, поэтому я тебя и люблю. Однако набирать лишний вес нельзя, поэтому давай-ка лучше в парк! Ну что? Побегаем в парке? Я возьму твой любимый резиновый мячик, весь пожеванный. А возьмем с собой Ровер II? Правда, она ужасно ленивая. Ладно, возьмем: покажешь ей, как развлекаться в парке – уж в этом ты спец! Ровер! Ровер II! Собирайся, мы идем в парк!

Собаки: Гав-гав-гав-гав!

Эм: Хозяина мы тоже позовем, он очень любит поиграть. БРЕНУЭЛЛ, МАКАКА, ХВАТАЙ ПАЛЬТО! МЫ ИДЕМ ШАЛИТЬ!

Весна: становится светлее

С возвращением Эмили мы опять взялись придумывать истории, только теперь под деревом в парке, с венками на головах – начиная с лишений, постигших королевский клан Бойзберри, члены которого бежали с горы Трефойл от Безумного принца Эдгара, с радостью прижимая к себе семь волшебных конвертов и семь семян невидимости. Эмили настаивает, что дети в рассказе должны быть калеками; я готова поддержать ее идею, только если время от времени их будут поднимать в воздух ярко сияющие птицы.

Лето: жара, мозги вытекают из головы и пачкают волосы

Лотта приехала нас навестить и рассказывает о своих «сердечных делах», то есть об их отсутствии. Мы ходим, держась за руки, вокруг стола, на головы нацепили первые попавшиеся головные уборы: охотничью шапку, соломенную шляпу или то, что Лотта называет «клош».

– Один мужчина с работы, – сообщает она, – предложил мне стать добровольцем в его проекте и читать матерям-одиночкам лекции о витаминах. А я ответила, что матерям-одиночкам нужна не я – им нужен самоконтроль и здравый смысл. «Ты очень прилежная и способная, – заявил он. – Я бы попробовал переубедить тебя за чашечкой кофе».

– Он так позвал тебя на свидание! – со смехом откликается Эмили, и Лотта, поняв это, тоже смеется, а Эм добавляет: – Тише, не то разбудим тетушку и придется выслушать лекцию о ранних пташках! Дай-ка угадаю, – шепчет она, – на нем был модный галстук?

– Нет, одевается он по-простому, да и стрижка неудачная. Глаза блестят, как у фанатика.

– Господь всемогущий и все святые угодники! – восклицает Эм. – Что же нам делать? Неужто соглашаться на супруга-мужлана? Лучше искать еду по помойкам.

– Он считает меня прилежной, – говорит Лотта, стоя спиной ко мне и обращаясь к Эм. – Что бы он сказал, если б мог узреть, каков мой разум с его необычным мышлением и миллионом идей, ждущих претворения в жизнь? Если б заглянул в мое сердце и понял, как скоро оно ускоряет ход?

– Да пошли они. – Эм садится на кухонный стул и снимает маленькие ботиночки.

– Легко тебе говорить. – Лотта пододвигает другой стул, чтобы сесть напротив сестры. – В отличие от меня, ты довольна своей обособленностью и готова быть одна навеки. Может, зря я отказалась? Что думаешь?

Эмили пожимает плечами. Этот разговор ей уже наскучил.

– Секретарша с моей работы в ночную смену, – продолжает Лотта, – рассказывала о своем достойном брате…

– Достойном брате? – усмехнувшись, вставляет Эмили. – Такие бывают?

Однако Лотта никак не реагирует, а я тоже придвигаю стул, сажусь рядом и беру ее за руку.

– О его талантах, о планах на будущее, о том, как ему трудно найти хорошую девушку. «По описанию он просто чудо!» – с улыбкой сказала я, но ей даже в голову не пришло, – Лотта сглатывает ком в горле, – познакомить меня с этим образцом совершенства. И никогда не придет. Она добродушная, но не слепая же: прекрасно видит, какое неприглядное у меня лицо, какая худощавая фигура. Любимому брату такого не пожелаешь.

Мы не спорим с сестрой, поскольку и сами знаем, что непривлекательны.

Лотта, наверное, и не осознает, с какой силой сжала наши ладони, стараясь не заплакать.

– Она видела меня в слезах возле измельчителя бумаг, когда мне поручили утомительное задание; она знает, что я «вспыльчива» и «чувствительна», а еще «не умею веселиться» (то есть не пью и не участвую в пирушках). Но я бы очень хотела с ним познакомиться, ведь он всерьез занят учебой и мечтает посмотреть мир!

Эм закидывает длинную руку на плечо Лотты, которая готова разрыдаться. Это вполне в ее духе – в одну секунду, без предупреждения, переходить от экстаза к трагедии, от комедии к отчаянию.

– Что же мне делать? – спрашивает она дрожащим голосом. – На улице все мужчины глядят сквозь меня, даже старики! Время бежит, сестры! Я не знаю, как быть дальше!

Может, вспомнить о том, что сестры в таком же положении, в одной лодке? Только вот лодка у нас поменьше и потеснее и уже идет ко дну, хочется сказать мне, но Эмили спешит обнять Лотту.

– Я не желаю прожить всю жизнь в одиночестве, – со всхлипом выдавливает Лотта, уткнувшись в плечо Эм, и с ее головы падает клош.

– Ты не останешься одна, – успокаивает Эм, – даже и не думай.

– Мы всегда будем рядом, – добавляю я, хотя все без толку.

Осень: галоши, к окнам липнут мокрые листья

Драма в «Роу Хед». Шарлотта лишь твердит, что изъяла двухнедельную зарплату с целью «убраться оттуда ко всем чертям», и ни слова больше.

– С меня хватит! Хватит! – повторяет она. Когда спрашиваю, что она имеет в виду, Шарлотта стискивает зубы и у нее дергается глаз. Ей всего двадцать четыре, а вокруг рта уже появились морщины. – У всего есть предел, – только и отвечает она, расставляя на полке памятные сувениры: оловянного солдатика, локон чьих-то волос.

Зима: отзвук колоколов эхом проносится среди голых деревьев

Вновь сменился сезон. Так и хочется спросить: чья теперь очередь рискнуть и потерпеть неудачу? Ясно, что Эм никуда не поедет, да мы ее и не заставим. На меня будут рассчитывать только в самом крайнем случае, хотя с того случая в «Роу Хед» прошло уже два года. Бренуэллу пора бы уехать, но он не изъявляет желания.

Папа глядит на всех с беспокойством, пытаясь представить, что нас ждет.

На меня навалилась странная усталость. Нужно писать, но нет сил.

– Может, сдать пару комнат жильцам? – пробует пошутить Брен.

Весна: отчаянное меньшинство ходит без пальто и перчаток

Эмили хочет посидеть в парке у фонтана и решить вопрос с близнецами Пейсли и воющим Волком из Эйдертауна, я отказываюсь. Пожав плечами, она дальше сочиняет стихи, исписывает ими целые страницы. Наши тревоги ее вовсе не тревожат – в этом плане она не человек.

Лето: говорят, настало лето, но время покажет

Мы ходим вокруг стола, надев шляпы. Лотта заявляет, что наш Стеклянный город мертв.

– Если нам суждено вкалывать на унылой работе, забудем про мечты о ярких и сияющих мирах! Не нужна нам романтика, величественные лорды и бескрайнее переливающееся море. Давайте сочинять унылые истории! Унылая работа тоже по-своему благородна.

– Чепуха, – говорит Эм, предложившая Лотте сочинять вместе с нами только из любезности.

Ровер сжевал мою записную книжку, а мне даже не жалко. Хотела бы я поделиться надеждой с Лоттой, но я и свою уже растеряла – сама не знаю, каким образом. Что поможет мне пробудиться?

Осень: дождь, потом солнце, потом холод, потом дождь

Брен решил поехать в город и продавать там шаржи на туристов. Обещает вскоре возместить сумму, выделенную из расходов на его комнату и питание. Деньги польются рекой.

Реакция отца: Я рад, что ты проявил инициативу. Мы обязательно субсидируем твою очередную сумасбродную затею (это я перефразирую). Реакция Лотты, если бы она была здесь, а не вышагивала с гневным видом по парку: Можешь показать план? Сколько рисунков и по какой цене необходимо продать, чтобы погасить выданную сумму? Реакция тети, смахивающей слезу: Зачем так далеко уезжать? Ответ Брена: Здесь вокруг одни деревенщины, они ничего не понимают в рисунках (показывает на картину, где мы изображены втроем, а его лицо стерто по той причине, что не получился нормальный нос). Наблюдение Эм: Брат умеет привлечь внимание, он настоящий шоумен, и у него все получится – мы же видели его работы, мы знаем, на что он способен. Или у кого-то есть идея получше?

Вывод малютки Энн: будущий долг Бренуэлла придется отрабатывать мне.

Недолго мне осталось жить в нашем домике.

Часть 3. Надежда

Настоящее совершенное

Глава, в которой Лотта и Эм находят учителя за рубежом (в основном от лица Шарлотты)

Дорогой дневник,

Перед нами новый мир! Мы с Эм бегаем по piazza, прямо как в нашем парке, не обращая внимания на странные взгляды итальянцев: мы свободны! Бежим через мост, через isola. Смеемся, пробегая по рынку, будто мы все еще дети, и бежим, бежим дальше! Снова останавливаемся у реки и смотрим в темные воды, на собственное отражение: вместе со звездами и ярко-белой луной. Мир полон чудес, невиданных прежде чудес, и прекрасен своей новизной: мы свободны и опять срываемся на бег!

Дорогой дневник,

Поверить не могу, что мы здесь! И все благодаря мне, моим стараниям! Прилежная Шарлотта, послушная Шарлотта! Это я постаралась! Полученные тут знания помогут мне стать учителем – точнее, так я сказала тете. Одной она мне ехать не позволила, так что я уговорила Эм – нашу Эмбли-Уэмбли, уютную домашнюю Эмили, которая лишь раз уезжала из дома, когда полгода провела в школе, не выдержала стажировку в фирме, а здесь чуть не умерла от тоски по родине, – поехать со мной.

Мы выбрали Рим, так как хотели попасть в многослойный город, где перед нами открываются самые разные пути: путь Ренессанса, по которому шел Микеланджело, желая договориться с папой римским; путь Средневековья с кровавыми битвами между итальянцами и захватчиками; римский путь, по которому ступали императоры, патриции и рабы. Мы желаем, чтобы все было у наших ног!

Никогда я не хотела чего-то так сильно! Буду спать не больше трех часов за ночь, чтобы каждую свободную минуту проводить рассматривая, чувствуя, прислушиваясь, размышляя; каждая проведенная здесь минута равноценна миллиону минут дома – так пусть это путешествие станет вечным и растянется на всю нашу жизнь. Думаю, Эм оно особенно пойдет на пользу, а то она была готова состариться и умереть, не выходя из нашего дома. Мы обе изменимся – навсегда! Займемся ли мы и впрямь преподаванием – вопрос открытый, и он не должен беспокоить нас здесь и сейчас, в нашем настоящем совершенном.

Дорогой дневник,

Мне кажется, хорошая идея – с началом новой жизни рассказывать о себе, чтобы легче было сбросить старую поросль и дать свободу молодым побегам. Меня зовут Лотта, а также Шарлемань, а также Шарли-Барли Бронти, я старшая из четверых, старше двух третей из шестерых, матери нет, зато слишком много отца и еще больше тетки, до недавнего времени проживала в достопочтенном доме, который покинула с целью исследования новых миров, а конкретнее – старых миров, а еще конкретнее – вечного мира. Я такая мелкая и незначительная, чаще всего незаметная, даже если встану на голову, хотя такое бывает редко, поскольку я подвержена головным болям и другим недугам нервной системы – как последствие того, говорит папа, что я чересчур много думаю; того, что потребляю недостаточно рыбьего жира, говорит тетя; того, что с ним спорю, заявляет Брен; того, что панталоны сильно жмут, вопит Эмбли-Уэмбли; того, что мне не хватает физической нагрузки, предполагает Энн, которая, обдумав свой вариант, моментально берет свои слова обратно и сожалеет о сказанном.

Моя незначительность лишь подчеркивается простотой гардероба – если вообще можно подчеркнуть то, что и так не привлекает внимания. У меня три платья, и я чередую их в зависимости от настроения: все серые, все нарядные, то есть, по сути, одинаковые, поэтому я крайне внимательно прислушиваюсь к собственному настрою, дабы определить, какое лучшего всего подойдет. Волосы зачесываю наверх, чтобы торчали уши, потому что, как говорят, мне предстоит многому научиться, и я не хочу ничего упустить или прослушать.

До приезда в этот bella cittá я прошла немало войн, и все они были проиграны, а именно: войны в качестве няни и войны в «Роу Хед» в качестве временного секретаря, в которых на протяжении четырех или более лет меня подавляли и делали мою жизнь несчастной. Пробыв на земле всего двадцать шесть лет, я не сомневаюсь, что боевые раны затянутся и никто не заметит, что я хромаю и иногда просыпаюсь ночью от собственных криков.

Помимо незначительности и скромности в общении с незнакомцами, я отличаюсь необычайным интеллектом и довольно эрудирована. Однако прежде всего я ленива: мне бы больше заниматься и меньше валять дурака. Теперь я даю себе твердое обещание: постараться увидеть, услышать и почувствовать все то, что я никогда раньше не видела, не слышала и не чувствовала, и посредством этих новых впечатлений измениться к лучшему! Быть открытой ко всему, что выпадет на мою долю, и позволить итальянскому совершенству усовершенствовать и меня. Я как кусок необработанного мрамора, как неразмешанная краска!

Эмили, лежа на кровати в отеле, вслух поражается тому, что мой пупок достоин такого пристального внимания. Она смеется над тем, что я веду дневник, а я и не удивлена: тот, кто себя до конца понимает и не меняется, никогда не задается вопросами вроде «кто я» и «что я делаю на этой зеленой планете».

Пора нам проложить дорогу в город, говорит Эмили, и она права.

Добавлю только, что буду в мельчайших деталях описывать наши приключения – конечно, не как турист, по-рабски запечатлевающий каждое место и ощущение. Я, скорее, хочу вести заметки обо всем важном, чтобы в дальнейшем лучше понять увиденное или как-то применить этот опыт на практике. Говорить буду только правду, даже если выставлю себя в дурном свете, как это частенько случалось в моей жизни.

13 июня, Эмбли-Уэмбли Бронти. Тетя покормит Всадника если не забудет, а папа, надев плащ, исправит все неправильное в Городе. Энни взяли нянькой к Робинсонам Бренни идет по вагону и кричит Тише! Тише! чтобы все его услышали. На пустыре в Антарктике готовятся к восстанию. Лотта тайком что-то пишет. Иисус на стене при смерти со скучающим видом такими темпами умрет он нескоро. Вот рисунок Рынка как только найду ленту перенесу его сюда Лотта уходит прежде чем я успеваю вернуться.

Дорогой дневник,

Мы отлично провели часок у фонтана Треви, ели хлеб с сардинами и воображали, что может произойти с двуличным придворным Сальдино. Сама я с ним почти не знакома, так как придумали его Эм и Энн, хотя в целом имею представление о двуличных придворных. Мы так и не сошлись насчет того, сумеет ли Сальдино расстроить запланированную свадьбу Дженнифер из Оринджа с сумасбродным Рексом Стюартом, королем Низин: Эм считает, что да, потому что это поможет развитию сюжета, а я говорю, что нет, потому что такая история никого не порадует. Как я уже сказала, время мы провели отлично, и в течение этого часа я забыла, что нахожусь в Риме и ем хлеб с сардинами у фонтана Треви, так как представляла себя в королевстве в Антарктиде, которая превратилась в теплую и обитаемую страну благодаря Гениям Эмми и Лотти – и это меня встревожило и тревожит до сих пор.

Дорогой дневник,

Жилье мы сняли самое недорогое. Простая комната под стать нашему бюджету: шаткая кровать с балдахином, на которой мы спим вместе с Эм, низенькая скамейка для багажа, раковина и кран с холодной водой (non potabile![1]). Полотенца не выдают, в связи с чем лицо после умывания приходится вытирать рукавом, таким же чистым или не очень, как сама раковина, в которой мы и стираем одежду. Из крана всю ночь капает вода, напоминая о том, что туалет в коридоре, то есть довольно далеко. Над кроватью висит крест с распятым Христом – видимо, чтобы у нас была возможность помолиться, если бы мы захотели. Взгляд упирается в каменную стену.

Впрочем, настало время побродить. С нами хочет пойти соседка, которая пользуется той же ванной, что и мы. Я не успела ни согласиться, ни придумать достойную отговорку, как Эмили громко и кратко сказала: Нет.

Дорогой дневник,

Эм ведет себя грубо. Не понимает, что мне не нужен Стеклянный город – точнее, понимает, но не видит причину. Она предложила вместе придумать еще один воображаемый мир, лишь бы вернуться к нашим историям! Я пыталась объяснить ей про настоящее совершенное, а Эм только гневно покачала головой: одно, говорит, другому не мешает. Посмотри вокруг! – восклицаю я, хотя находимся мы в жуткой комнате хостела – таких наверняка полно и в любой другой стране. Мне ничего другого не нужно, добавляю я, и так оно и есть.

У меня столько надежд на это путешествие! Я хочу все увидеть и испробовать. Пусть Эмили не беспокоится: сила моего воображения не пропадет, просто я желаю, чтобы она основывалась на том, что я вижу. В этом и заключается разница между нами – или же между мной в прошлом и мной, какой я желала бы стать. Среди разрушенных колонн Рима мне хочется увидеть сам Рим – древний Рим, Рим любой эпохи, а не заселенные земли Антарктиды. Таковы мои намерения. И пусть Эмили с этим смирится.

Дорогой дневник,

Вчера мы шли по широкой улице и очутились возле ведущих в подземелье руин, которых полно в этом городе. На первый взгляд обычные развалины, пыль и свалившиеся с прежних высот камни, теперь лежащие как попало на земле, однако внимательный глаз различит здесь цель и закономерность, сумеет вообразить былую грандиозность строения. Эти обломки, как я узнала из путеводителя, некогда представляли собой четыре храма и театр, в котором с гордым видом выступал Цезарь – и там же был убит! Прочитав об этом, я глубоко вздохнула, а Эмили вдруг увидела кошек, трущихся о колонны, таких уродливых и костлявых, что решила их накормить.

Все восемь тысяч? – спросила я.

Если понадобится, ответила она, и ушла куда-то вместе с деньгами, отложенными на обед.

Кошки полакомились fegatini – то есть кусочками печени, объяснила Эм, а нам достался только хлеб.

Мы составили отчеты о том, что сегодня узнали, сделали набросок развалин и представили, как все выглядело раньше. Я вообразила, как Цицерон убеждает своих соотечественников продемонстрировать истинные римские достоинства, прежде всего дисциплину и самопожертвование. У Эмили в голове нарисовалась картина с объявлением войны и убийством девственницы.

Зачастую нам попадаются современные на вид постройки, которые, оказывается, возведены еще древними римлянами, и это заставляет о многом задуматься, особенно об обманчивости внешнего вида, природе истины и так далее, в результате чего получаются великолепные отчеты, в основном у Эм, которая обладает способностью видеть самую суть вещей.

Увы, пересчитав деньги, мы обнаружили, что средства уходят намного быстрее, чем мы предполагали. Теперь придется (а) сократить наше пребывание здесь, (б) меньше есть или (в) перестать кормить кошек (Ни за что! – возражает Эм).

20 июня, Эмбли-Уэмбли Бронти. Дома папа, тетя и Бренни собрались на Пятничный ужин запекают жаркое даже летом. Папа сможет рассказать обо всем хорошем чего он добился, как навел порядок в Городе тетя сообщит что сшила милые вещички для бедных а Бренни ничего не скажет так как на Железной дороге нет ничего замечательного. Лотте здесь хорошо, выражение лица иногда буйное. Вот рисунок до сих пор нет записи с Энни в окружении жутких Робинзонов как будто это она потерпела кораблекрушение. До генерала Фортескью дошли слухи о мятеже.

Дорогой дневник,

Неслыханное дело – в галерее Боргезе мой блокнот для зарисовок вдруг понадобился в качестве дневника, так что в нем и продолжу, поскольку случилось кое-что удивительное, и я боюсь упустить необходимые для рассказа подробности, если не изложу их прямо сейчас.

Прежде всего надо сказать, что я поругалась с Эм. Если вкратце, то она не расчесывается.

Я такая, какой меня создал Ваал! – вопит она, а я возражаю, что она стоит у египетской статуи. Вот что она пытается мне доказать: смотри, нелепым поведением я могу привлечь даже больше внимания, чем нелепой внешностью. Когда мы среди чужих, ей стоит только повысить голос, чтобы выиграть в любом споре.

Тогда-то я и заметила этого необычного мужчину. Он наблюдал за нами сквозь черное пенсне. Сначала он показался каким-то безобразным: взлохмаченные волосы, мускулистые плечи, совершенно не подходящие к стройному туловищу, из-за чего он походил бы на обезьяну, если бы не чрезвычайно умные глаза, сияющие редкими темными бриллиантами. Одеяние его было, мягко говоря, экстравагантным: свободные брюки, туфли с острым носом, яркий галстук, вычурный берет. Конечно, я с негодованием отметила, что он следил за нашей перепалкой: за растрепанной Эм и за мной в гневе, словно вглядываясь в самую нашу сущность. Я поспешила выйти из зала египетского искусства. К черту сестру-спорницу! Дважды к черту этого уродливого мужчину!

Дорогой дневник, он пошел за мной! Заметив это, я решила убрать его из своего наброска. Я пыталась срисовать «Дафну» Бернини, хотя мои способности еще не дотягивают до таких высот, а ее метаморфоза слишком неуловима для моей грубой руки, а тот мужчина, выходит, внаглую заглядывал через мое плечо! Я захлопнула блокнот и направилась в дамскую комнату, куда, как я посчитала, он не рискнет войти, и там, дрожа всем телом, затаилась в кабинке. Здесь я и нахожусь до сих пор, расстраивая планы желающих облегчиться путешественников, однако мне тоже необходимо облегчить душу, записав все это в дневник! Да кто он вообще такой!

Дорогой дневник,

На улице не переставая идет дождь, и Эмили решила, что мы должны переждать его в галерее Боргезе, хотя я уговариваю ее уйти, изображая недомогание. Не обращай на него внимания, говорит она. Он не представляет опасности, если только ты не собираешься в него влюбиться – вот тогда и правда будет страшно.

Как и с любым мужчиной, имела в виду Эм, поскольку этого она едва заметила и не разглядела в нем никакой особенной угрозы.

Я сильно покраснела из-за ее слов, которые она к тому же произнесла громким голосом. Иногда мне кажется, что таково ее устремление в жизни – досаждать мне, и ничто другое Эмили не интересует, ведь у нее нет амбиций и с чужими людьми она способна разговаривать разве что односложно. Впрочем, раздражать меня – достойная цель, тем более легко достижимая.

Поскольку этот блокнот я все равно испортила, вот набросок Эм в компании фараона Тутанхамона, каким я себе его представляю. Они сидят, откинувшись на спинки кресел, едят виноград и обсуждают Ваала, который сделал их упрямыми, чересчур высокими и частенько не желающими распутывать волосы.

Дорогой дневник,

Пишу все это в холле нашей гостиницы при тусклом свете. Уже поздно, но я слышу голоса итальянцев из ristorante на той стороне улицы, они ужинают al fresco[2]. Они общаются громко и непринужденно, ничуть не беспокоясь о тех, кто хочет поспать. Считается, что ужин в такой час не очень-то благоприятен для пищеварения, но они выглядят здоровыми и довольными.

Тот мужчина – теперь я знаю, как его зовут, это синьор Х. – дал мне визитную карточку. Он не ушел из галереи, не ушел от нас, а продолжал наблюдать и наконец приблизился ко мне, когда я стояла у картины с изображением Святой Екатерины. Зачарованная красотой этой работы, я почти успела позабыть о преследователе. Наверное, я рассматривала картину дольше, чем обычная turista, потому что никак не могла избавиться от впечатления, что Екатерина желает заговорить – не со мной, конечно, а со своим создателем. Она предстала перед высшим существом обнаженная – не в смысле одежды, а обнаженная духовно, с обнаженным разумом. Обнаженная и при этом молчаливая; напряжение просто зашкаливает. Что она хотела сказать? Я увидела нечто знакомое в ее глазах, этот взгляд как бы говорил: внутри целая бесконечность, и я готова ею поделиться, а существо, с которым она поделилась бы этим знанием, уже и так все понимало.

Представляю, какой жалкий у меня был вид: рот открыт, на глазах слезы, об осанке и вовсе позабыла.

Чувствуется, что он очень ее любил, этот художник, сказал вдруг кто-то по-английски, прожужжав у меня над ухом. Я резко повернулась и, стыдно сказать, уставилась на того мужчину: он был не сильно выше меня, а его грубая кожа с открытыми порами не внушала доверия.

Чувствуется, он очень ее любил, раз сумел запечатлеть ее печаль и ранимость.

Я кивнула, ведь он был прав. Так мне и казалось.

Вот эта линия, к примеру – он показал на ее голое плечо, и я не могла не заметить, какие красивые у него руки, какие ухоженные и пропорциональные ладони. Мягкая, верно? Так мог написать только влюбленный мужчина, тот, кто смотрит на любимую женщину, правда?

Я не нашлась с ответом, потому что ничего не знала о влюбленных мужчинах. Он улыбнулся – то ли из-за моего молчания, то ли из-за мысли, которая пришла ему в голову, не знаю, – и его лицо преобразилось, как это часто бывает с уродливыми людьми (и, надеюсь, со мной тоже): оно засияло ангельским светом.

Чушь это все! Не любил он эту женщину, он вообще никаких женщин не любил…

Он, наверное, заметил мой озадаченный взгляд.

Этот художник любил мальчиков, объяснил незнакомец, и громко произнесенные слова вновь заставили меня покраснеть. А это, продолжил он, указывая на Екатерину, вовсе не мальчик!

Он замолчал, как бы оценивая откровенную женственность изображенной дамы.

Но она-то, попыталась сказать я на дантовском итальянском, его наверняка любила.

Мужчина рассмеялся. Такого искреннего смеха я никогда не слышала, тем более от взрослого человека. Папа и тетя обычно лишь посмеивались, а не хохотали.

Это, моя дорогая иностранная посетительница, знаменитая Адриана, отозвался он – опять по-английски. Куртизанка. Она хорошо умела изображать влюбленность и готова была делиться ею с любым, кто заплатит.

Вот тогда он и дал мне свою визитку.

Я опытный гид, добавил мужчина. Мои подопечные сейчас в другом зале вместе с женой, изучают этрусков. Где вы остановились?

Я покачала головой, не желая сообщать ему такую информацию.

Ну разумеется, сказал он, тоже качнув головой, вы меня неправильно поняли.

Он забрал у меня из рук карточку и показал надпись на обратной стороне на английском и итальянском: Пансион Х., разумные цены.

Поговорите с моей женой и переезжайте ко мне, и я помогу скорректировать ваши ошибочные понятия об искусстве и жизни в целом – и все это по более низкой стоимости в сравнении с вашим текущим жильем. Сегодня съехали две шведские девушки, завтра комната будет готова.

Не уверена, ответила я.

У нас есть горячая вода, сообщил он.

Поговорю с сестрой.

Сестра отказалась. Не доверяет она какому-то щеголю, и все тут.

Дорогой дневник,

Мне удалось выработать компромисс, который устроит и Эм, и меня. Мы переберемся в пансион с-ра Х. при условии, что нам понравится его жена, обстановка, постельное белье, мы проверим наличие горячей воды, а Эм продолжит кормить кошек с обеденных средств.

Дорогой дневник,

Мы устроились в гостинице с-ра Х., и теперь я должна признаться, что кое-что утаила, хотя клялась писать здесь только правду. Вернемся к той сцене перед картиной со святой. Мы уже обсудили куртизанок и… мальчиков, но визитную карточку он мне еще не дал.

Джентльмен спросил, что вы знаете об этой даме, об этой святой?

Я открыла путеводитель Бедекера, и он тут его выхватил.

Теперь ясно, сказал он, почему ваши знания обрывочны.

Не совсем, ответила я. Да, в них нет системы, зато полно энтузиазма.

Это Святая Екатерина Александрийская. Думаете, колесо здесь только в качестве декорации?

Ничего я не думаю. Обратила внимание только на его цвет и уместность линий.

Она отказывалась выходить замуж за тех, кто не мог сравняться с ней умом.

Он многозначительно на меня посмотрел, словно в ожидании реакции; реакция у меня была, ведь я с трех лет высказывала свое мнение всем, кто готов был слушать, но в тот момент я решила скрыть свои мысли и спрятать бурлящие эмоции за каменным, как у Дафны, лицом.

Конечно же, она умерла девственницей.

Тут я не могла не покраснеть, а с-ор Х. опять засмеялся.

Вы надо мной издеваетесь, сэр! – выпалила я. Пусть я непривлекательна и малозначительна, мало кому известна и никому не принадлежу, но это не значит, что я не достойна любви!

Он улыбнулся, будто именно такого отклика ожидал – нет, жаждал!

Моя дорогая синьорина, сказал он, мы обсуждаем картину и святую, а вы к ним явно не относитесь! Ей суждено было умереть от этого колеса, добавил с-ор Х., но от одного касания колесо разломилось пополам. Не знали об этом? Меч, увы, действовал без сомнений, и таким образом появилась еще одна мученица.

После этого он дал мне визитку и пригласил к себе в гостиницу.

Вы стремитесь к знаниям, сказал он. И это прекрасно. Однако нельзя одновременно быть и учителем, и учеником.

Я взяла его карточку и принялась договариваться с сестрой – почему, сама не понимаю.

Потому что и впрямь стремлюсь к знаниям, потому что сгораю от стыда, когда чего-то не знаю.

Потому что он хочет меня научить.

Потому что скоро я вернусь к битве за свою душу, а утешить меня сможет только учение.

Потому что я даже не представляла, что смогу вести с кем-то подобную беседу.

23 июня, Эмбли-Уэмбли Бронти. Наше новое жилище приемлемого качества хотя бы не приходится больше есть сардины будто мы оголодавшие киты. На стене вместо умирающего человека изображена стайка болтающих женщин. На лице Лотты проступают разные оттенки: красный от возмущения при виде дамы вытирающейся полотенцем зеленый от зависти когда она замечает набор гребней у другой и белый от ужаса когда третья объясняет ей систему охоты на мужчин, целый итальянский флаг. Генерал Фортескью проводит саммит для главы войск Антарктики. Лотта очарована м-ром Х. потому что он такой ученый. Мне тошно от его почерневших зубов.

Дорогой дневник,

Вижу, что еще не рассказала о нашем новом доме, хотя мы провели здесь уже почти целый день. С-ор Х. проводит занятия для хорошо воспитанных дам, которые желают узнать больше об искусстве, так что пансион служит и общежитием, и своего рода школой. Жить здесь дешевле, чем в прежней гостинице, поскольку в комнате с нами обитают еще шесть девушек, при этом в стоимость входит питание и уроки. Предполагаю, что они платят больше, а наше переселение стало возможным в связи с отъездом девушек из Швейцарии (а не Швеции!), так как деньги, подчеркнула с-ора Х., им все равно не вернут.

С-ора Х. – прелестное создание, улыбчивое и доброжелательное, пока кто-нибудь не принесет на обуви грязь в ее гостиную. Тогда она превращается в дракона, изрыгающего оскорбления. Кажется, наше появление пришлось ей не по душе, ведь, честно говоря, внесенная плата с трудом покрывает расходы на питание. А еще с-ор Х. представил нас как двух умнейших мисс Бронти, что, полагаю, вызвало раздражение.

Вот эта, с ухмылкой сказал он, выучила итальянский по трудам Данте! – однако ни я, ни его супруга не нашли в его словах ничего забавного.

Я описываю этих мисс крест-накрест, каждая из них – противоположность другой. Подобная противоречивость мне не понятна: человек либо такой, либо другой. Возможно, стоит написать на эту тему сочинение.

Уроки начались три недели назад с египтян; на данный момент прошли минойцев, древних греков и этрусков, кто бы это ни были. Завтра переходим к римлянам, а на следующих выходных с-ор Х. поможет нагнать материал, за что я ему благодарна (в отличие от Эмили, которая говорит, что ей нет дела до этрусков).

Всего нас шестнадцать человек, мы с Эм самые старшие. Остальным примерно лет восемнадцать-двадцать, хотя ведут они себя как семилетние дети. В доме Бронти тетушка даже маленькому ребенку не позволила бы причмокивать губами, жевать жвачку, грызть ногти и накручивать волосы на палец.

Пансион состоит из двух квартир: наши комнаты на нижнем уровне – это две спальни, ванная и учебный кабинет, где полно книг по искусству; наверх можно подниматься лишь в определенные часы, там находятся гостиная, столовая и личные комнаты супругов Х. Обстановка простая: громоздкие деревянные комоды и живые цветы. Многие окна выходят на симпатичный дворик, по центру которого – невероятно! – возвышается пальма. Из других открывается вид на улицу, довольно типичную для этого квартала: шумную, мощеную булыжником, с бурной деятельностью и играющими в футбол мальчишками.

Думаю, здесь мне будет хорошо.

Дорогой дневник,

Мы повсюду ходим пешком, что устраивает меня и Эм, но не очень нравится остальным дамам, которые отстают и жалуются, будто бы с-ор Х. желает сэкономить на автобусе. Обувь у них жуткая, туго затягивает ноги и увеличивает рост на пару-тройку дюймов, из-за чего походка становится по-утиному ковыляющая. И это печально, ведь с-ор Х. не дожидается всех, а рассказывает по пути, так что кудахтающие и ковыляющие дамочки все пропускают. Но только не я, поскольку я всегда иду рядом с ним (Эм держится на пару шагов позади, и я списываю этакое поведение на длину ее ног, не подозревая в нем никакой грубости).

Первой остановкой был Римский форум! Сердце возликовало, когда я увидела это огромное кладбище из древнеримских камней! Как только с-ор Х. принялся рассказывать, я достала блокнот, чтобы, как и Эм, сохранить впечатления в рисунке. Дамочки на нас уставились. Полагаю, им не требовалось сохранять никакие впечатления, потому что все их приглушенные разговоры касались только одного брошенного родителями молодого человека возле Триумфальной арки Тита. И очень жаль, ведь с-ор Х. поразительным образом отделял один древний скелет от другого, вдыхая жизнь в исчезнувший мир: вот это храм Кастора и Поллукса, а вон там – Базилика Юлия, а еще дальше – здание Сената.

На обратном пути в пансион я задала нашему учителю тысячу вопросов. Поинтересовалась, когда он соберет сочинения, так как мне нужно было подправить работу про Цицерона в связи с новыми данными – ох, как же он засмеялся! Хочешь написать сочинение? Его смех привлек внимание дам, и они захихикали. Конечно, ответила я. Это же лучший способ зафиксировать информацию в голове – и да, писать я буду на английском, а не на средневековом итальянском.

Замечательно, сказал он. Чтоб было готово к colazione. Прочитаю его, когда жена поведет вас в археологический музей. А от вашей сестры тоже ждать работу? Лучше не спрашивайте, отозвалась я. Если она поймет, что вам от нее нужно сочинение, то нарочно не станет писать; такой уж характер, и никакие уговоры с моей стороны ее не переубедят.

И снова он рассмеялся!

Дорогой дневник,

У молодых дамочек принято уходить куда-то вечером и возвращаться прямо перед тем, как пансион закрывает двери на ночь. От них несет пивом и табаком, губная помада размазана. Странно, что с-ора Х. такое позволяет. Я-то, естественно, ничего не буду говорить, тем более в их отсутствие нам проще закончить работу. Одна из них, надушенная девушка со вздернутым носом и заостренным подбородком, наклонилась рассмотреть набросок Эм с Форума. Мило, сказала она, а чего не купишь открытку? А чего не купишь мозги, выдала ей в ответ Эм.

Дорогой дневник,

Кажется, ничего больше не буду писать. С-ор Х. прочитал мое сочинение о Цицероне и посмеялся! Говорит, да кто такой этот Цицерон? Что тебе о нем известно? Ну, много чего, с-ор Х., ведь я немало его трудов прочитала в оригинале, а другие сама переводила. Смогла ли сказать такое в лицо учителю? Нет. В итоге, увы, не сразу заметив, как на меня подействовало данное разоблачение, я разрыдалась и убежала в эту комнату. Когда девушки собрались на cena, я решила, что лучше уж умру с голоду, чем снова появляюсь на людях.

Эмили качает головой. Ее сочинение, посвященное ходу Истории, удостоилось высокой похвалы, я даже отсюда видела все эти восклицательные знаки: они ее радуют, хотя обычно пунктуация – заклятый враг Эмили.

Утром я была так счастлива, а теперь безутешна – что же завтра? Так у меня никаких чувств не останется.

25 июня, Эмбли-Уэмбли Бронти. Лейтенант Бранденбург заявил о своих притязаниях на территорию генерала Фортескью. Будь здесь Энни мы бы отлично повеселились но со мной Лотта она завернулась в одеяло и притворяется простуженной. Милая старушка миссис Х. предложила чаю а я сказала пускай ей скоро надоест.

Дорогой дневник,

С-ор Х. уточнил, что имел в виду в своих комментариях. Утром он заходил меня навестить, а я лежала ничком, лишенная сил. Говорит, он вовсе не хотел сказать, что я ничего не знаю о Цицероне. Нет, серьезнейшим тоном добавил он, в этом я тебя ничуть не обвиняю! Все дело в моем знании английского, и я кивнула: нашим языком с-ор Х. владеет неплохо, но выражается отнюдь не изящно и может выдать какую-нибудь неверную фразу. Я вот что хочу сказать, дорогая Лотта, продолжил он, взяв меня за руки! Послушай меня внимательно, чтобы все стало ясно: я знаю Цицерона, и мне плевать на его увещевания!

У меня покраснели уши, я попыталась высвободить руки, но хватка его была крепкой.

Я хочу сказать, и на этих словах его лицо преобразилось: глаза засияли, и вот опять, опять появилось то ангельское выражение, разве нам должно быть дело до брани этого старика? Может, достаточно? Когда я спросил, что тебе известно, я имел в виду, что тебе известно здесь? И его рука, такая теплая! коснулась моей груди. Здесь бьется сердце, а мы ничего не видим, сказал он, держа мое сочинение другой рукой. Вот что меня интересует: что Лотта видит в Foro Romano, что чувствует, как понимает окружающий мир. Повторяй за мной: Цицерон – скучный дурак.

Я не сдержала улыбку.

Повторяй, иначе я замолчу, настаивал он.

Цицерон – скучный дурак…

А я – одаренная юная леди. Ну же!

А я – одаренная юная леди??

Настоящим клянусь,

Настоящим клянусь,

Ничего о нем больше не писать

Ничего о нем больше не писать

Когда могу писать о себе.

После этого мой дорогой учитель убрал руку с моей груди. Я не знала, смеяться мне или плакать – так что заплакала.

И до сих пор плачу.

Дорогой дневник,

Забыла сообщить, что все это происходило, пока все остальные девушки, включая Эм, были в археологическом музее с с-рой Х. После ухода с-ра Х. я долго сидела в ступоре на кровати, все еще чувствуя жар его ладоней на своем теле. Что означали его слова – писать о себе? Кому интересно, что происходит с малозначительной Лоттой? Прошло два часа, а я до сих пор не понимаю.

Надо же! Он идет обратно!

Дорогой дневник,

Наша беседа продолжается.

Он пришел сказать, что я могу с ним пообедать, прогресс с моим сочинением позволяет, однако он сразу заметил, что я не сдвинулась с места: не оделась, ничего не писала.

У тебя озадаченный вид! – говорит он, и я боюсь, что он опять засмеется.

И правда! – отвечаю. – Я озадачена! Невероятно озадачена!

Смотрите! – восклицает с-ор Х. – Она жестикулирует! Возможно, в душе ты un’italiana!

Вряд ли! – говорю, и я не знаю, что вы имеете в виду, заявляя, будто мне нужно писать о том, что я видела, думала и ощущала тогда на Римском форуме. Все мои мысли и чувства – о Цицероне!

Я в недоумении, откликается он и садится рядом. И с че-го бы это?

Потому что так работает мое воображение, сэр!

И что для тебя значит Цицерон?

Пробую объяснить про древнеримскую добродетель – долг, сдержанность, самопожертвование. Те самые достоинства, что ведут меня по жизни! Я жертвовала ради долга! Сдерживала все порывы, подавляя все собственные желания, все до единого. Приносила деньги в семью, лишь бы брат сумел найти свой путь. А теперь он работает на железной дороге!

Ты права! С этим возгласом он подает мне платок с монограммой. Я и не представляю, каково это! Расскажи!

Что, простите?

Вот это меня и интересует! Наконец-то ты поняла! Полная страсти Лотта! Расскажи, каково это – сдерживать желания, просит он, отдавая мне блокнот. Обед, говорит, я тебе принесу.

27 июня, Эмбли-Уэмбли Бронти. Лотта плачет. М-р Х. забраковал ее сочинение сказал оно напыщенное и чопорное. Миссис Х. все носится с проклятым чаем а кудахтающие несушки обступают петухов. Сесилия Уотт-Курлику тайно обручается с командиром Леттисом. Жаль с нами нет Алебастра ни одного умного собеседника.

Дорогой дневник,

Я написала рассказ о Лотте, которая сдерживает свои порывы у Храма Сатурна: хочет бежать, но вместо этого стоит на месте, хочет кричать от красоты, но слушает и таким образом учится, а учась, готовится к будущему. Синьору история совсем не понравилась, он перечеркнул ее одной жирной страшной чертой. Тем временем Эмили продолжает заслуживать восклицательные знаки. Например, этот: она пишет по-мужски! С-ор Х. с гордостью сообщил об этом жене за colazione; Эм просто уставилась на еду, будто не слышала комплимент или будто ей было все равно. Жена посмотрела с прищуром, как делает всякий раз, когда супруг упоминает кого-то из Бронти.

Пиши я по-мужски, с-ор Х. исчеркал бы всю страницу уродливыми линиями – как же понять, чего он хочет?!

29 июня, Эмбли-Уэмбли Бронти. Настоящий дикарь когда он в гневе у Лотты трясется рука она подает ему проклятые сочинения и у обоих ума не больше чем у моей кошки. Всего за неделю мы повидали весь мрамор Рима но это еще не все. Фортескью подозревает что Бранденбург – шпион. Энни сочиняет забавные истории про обезглавленных Робинзонов.

Дорогой дневник,

Сегодня утром он был ко мне добр. Сказал, останься со мной, Лотта, и снова взял меня за руки. Пусть другие идут скитаться! – и сам засмеялся над своей английской шуткой, хотя повторял ее не в первый раз. Я кивнула в знак согласия, мои руки, накрытые его ладонями, дрожали, несмотря на то, что он не собирался меня отчитывать. Я неясно выразился, сказал он. А еще называю себя учителем! Возможно ли, что прежде ни один преподаватель не просил тебя поведать о себе? У меня не было преподавателя, ответила я, не желая упоминать о четырех семестрах в школе-интернате. Училась на дому, добавила я, заметив его ошарашенный взгляд. Ну конечно, сказал с-ор Х., будто самому себе, как же я сразу не догадался! А что твоя мама? Мамы нет. Губы предательски дрогнули, слезы проторенной дорожкой потекли по щекам. А папа же есть? Мой папа, сказала я, считает, что девочки должны слушать, а не говорить. Не составишь мне компанию? – предложил он. Хочу прогуляться. Составлю, сказала я. Только, пожалуйста, вытри лицо, сказал он. И теперь стоит и ждет!

Дорогой дневник,

Я не писала уже несколько дней, но тому есть причина! Множество причин, и все замечательные! В тот день, когда я пошла гулять с с-ром Х., моя жизнь переменилась! Какие слова он говорил, как они отозвались! А как внимательно слушал, какие задавал вопросы! Быть учителем и превращать учебу в естественный процесс, маскируя его под беседу, – его природный дар. День выдался теплый, мы гуляли по улочкам нашего квартала, не обращая внимания на беспризорников и темноволосых парней на мотоциклах. Шли мы как будто бы бесцельно, и по дороге он меня спрашивал, например, о папе, о его педагогических теориях. Я рассказывала, как у нас в детстве была устроена учеба, как мы готовили отчеты. Расскажи еще об отце, просил он, и я, оттаяв, описывала, какими добрыми делами занимается папа, как он любит порядок. Говорила о его успехах в науке, о переводах исторических трудов. Значит, это он учил тебя латыни? – спросил синьор. Нет-нет, ответила я и объяснила, что этому меня научил Брен, а вот ему помогал папа, опираясь на Данте. А тетя? – с улыбкой поинтересовался с-ор Х., и я поведала о ее чересчур натопленной комнате, о боязни сквозняков, о том, как она шьет для бедных. Она не очень-то любит детей, сказала я, но сумела стать нам всем матерью. Слышали бы вы, как Брен пародирует ее любимую кантри-музыку, а она делает вид, что злится. Я описала Брена: рыжие волосы, вечная игра на публику, умение нас рассмешить, а иногда и заставить плакать, рассказала, как он нас подвел. Вспомнила и про то, как была няней, потом работала в «Роу Хед». Вспомнила свой стол с видом на никчемных толстосумов, с важным видом спешащих в туалет. Не замечавшие меня партнеры мелькали в коридорах на манер злобных духов. Я подробно говорила о тех годах, о том, как время, некогда мой друг, стало меня угнетать, о том, как давила мысль, будто большего я не добьюсь: на всю жизнь останутся лишь безрадостные обязанности, тяжкий труд без новых идей, толпы людей, среди которых нет того самого. В этот момент я вздохнула, поскольку ни с кем прежде такими проблемами не делилась.

Учитель схватил меня за руку, и я замерла. Лотта! – воскликнул он, а мне хотелось, чтобы он снова сжал мои ладони. Вот твоя тема. Ни слова больше о благородных римлянах с их добродетелью – вот что я хочу услышать. Про никчемных толстосумов и отчаяние? – переспросила я. Про что угодно! – крикнул он, чем привлек внимание fornaio, который закрывал свою лавку на siesta. Про час шитья, про духов и блудных сыновей! Да, я хочу услышать про отчаяние! И про жизнь – про твою жизнь, страстная Лотта! Обязанность – это враг вдохновения! Твоя жизнь – она и должна тебя вдохновлять! Запомни это, и тогда мне нечему больше тебя учить. Я посмотрела вперед и увидела, что мы вышли на потрясающую площадь. Он развернул меня кругом, и мы оказались дома.

3 июля, Эмбли-Уэмбли Бронти. М-р Х. несет чушь сравнивает Рим с Россией а сам украдкой бросает на меня взгляд так как знает что я с ним сражусь если не кулаками то на бумаге. Мои сочинения все лучше и лучше у него наметан глаз на структуру предложений и как ее можно менять или направлять во благо тексту. Он вычеркивает все сравнения и спрашивает что на самом деле на что похоже тут я решаю не спорить а просто оставляю сравнение у себя в голове там где ему на самом деле даже удобнее (пусть отдыхает как ребенок после насыщенного играми дня). Лотта ходит с высокомерной улыбкой думаю она влюбилась в берет м-ра Х. надеюсь это самый ужасный из ее секретов. С ней теперь никто не разговаривает. Больше не пишу про дом потому что очень скучаю.

Дорогой дневник,

Мы узнали про все римское: римские бани, римские театры, римские арки, римские фрески… Мы побывали во дворцах, мавзолеях, храмах, на рынках, даже посетили разрушенный город Помпеи. Он делает упор на архитектуру, она – на орнамент, хотя наверняка она выдает его идеи за свои. Юные дамы уже стонут при упоминании чего-либо римского, и то, что мы перешли к изучению романского стиля, их не утешает.

Также мы узнали, как много римляне украли («позаимствовали») у греков, этрусков и даже у египтян! Везде сплошная имитация! Рим не обладает глубокой оригинальностью, ведь оригинальность рождается только из опыта, а опыт бывает лишь собственным! Странно, что с-ор Х. не объяснил этого Эмили, поскольку она продолжает писать об идеях, а не о том, что чувствовала, видела или еще как-то испытывала. Да, я видела кое-какие отрывки из ее сочинений, которые она повсюду разбрасывает, словно желая сказать: Наслаждайся моими восклицательными знаками!

Я же пишу днем и ночью и всегда о своем – о Мрачнейших чудищах Мрачноландии, которые крадутся по коридору: из ушей торчат волосы, ботинки в грязи. О леди Каролине, Шаникве и Дездемоне, с коими я делила жилье, в особенности о Каролине – она повязывала мужской галстук снаружи на дверь, когда мне нужно было поспать на диване, отчего болела шея. Пишу о нашем достопочтимом доме, о детстве. О том, как Бренуэлл с растрепанными рыжими волосами бежит с холма, будучи мастером всех предсказаний. Пишу все с большей глубиной и теплотой, пишу от всего сердца, отдаю все, что нас когда-то связывало!

Это лучше Антарктиды, лучше Стеклянного города, лучше составления отчетов. Я пишу о Себе! Она маленькая и ранимая: и я ее люблю!

Я нашла для нее более изящный и простой язык – начинаю думать, что прячусь за своими предложениями. Они стали ровнее и четче, точно направленные в мое сердце стрелы. Смотри сюда, словно говорят они, отыщи меня, познай! Я само изобилие!

Учитель молчит – вероятно, таким образом дает мне свободу писать. Он щедрый человек и жертвует собой ради моего учения.

Эмили странно посматривает, как бы говоря: Прежняя сестра меня покидает, вот только почему.

Дорогой дневник,

Молчание учителя затягивается, и я теряю спокойствие. С удивлением гляжу на ту самую Себя, которая мне так нравилась, – неужели он ее не любит?

Дорогой дневник,

Мой учитель на меня не смотрит, как будто я себя чем-то опозорила. Пытаюсь поймать его взгляд, я бы с удовольствием еще раз с ним погуляла – девчачья компания мне надоедает! – однако он меня не замечает. Разрешаю себе соприкоснуться с ним пальцами, когда сдаю работы, чтобы он вновь взял меня за руки, как тогда (маленькая Лотта! страстная Лотта!), а он не берет. Неужто такая перемена вызвана с-рой Х., ведь не мог же он отдалиться без причины? Накладывая мне спагетти, она особенно громко стучит ложкой. Не сомневаюсь, она хочет сказать следующее: я не такая умная, как ты, и, быть может, наскучила этому мужчине и никогда не стану ему ровней, но я все-таки ношу его ребенка, чтобы он был доволен, и ты тоже должна быть довольна, только без него! Да-да, она ждет малыша, живот надулся шариком: я видела, как за завтраком она ест cornetti, высоченную стопку. Удивительно, как она вообще еще держится – и как выдерживает себя нынешнюю.

Не датировано, Эмбли-Уэмбли Бронти. Дни так похожи нет смысла указывать дату все они проходят одинаково. Лотта плачет ее былой триумф окончен. Бедная Лотта никогда не была так же сильна как ее эмоции а они меняются с каждым часом, из-за чего она разбита и растеряна но все равно слишком горда чтобы обсуждать свои провалы с кем-то вроде меня высокой и плохо одетой Бронти монстром с камнем внутри который не сдвинуть. Миссис Х. косо смотрит чем больше он уделяет нам внимания тем меньше она у плиты скоро вся наша еда сгорит. Я не склонна помиловать лейтенанта Бранденбурга не знаю стоит ли того структура предложения.

Не датировано, Эмбли-Уэмбли Бронти. Она написала о наших сестрах. Выдумала сказочку, в которой они умерли по ее вине. Она чудовище это чудовищно вот так выставлять напоказ себя нас нашу жизнь а ему какое дело видела я как мрачнеет его взгляд когда она жеманничает и вздыхает. Рассказ я уничтожила будь что будет они наши общие сестры а не только ее. Теперь она в бешенстве кричит на девушек как будто им могли понадобиться ее сочинения обвиняет их одна за другой рвет их подушки. Так и знала что вы меня ненавидите потому что наш учитель меня выделяет кричит она о нет, дорогая сестра, это была я это была я.

Дорогой дневник,

Я рассказала учителю о проступке Эмили. Пришлось объяснить, почему я не могу сдать ему сочинение, а он смеется. У меня нет ни сестер, сказал он, ни братьев. Завидую вашим перепалкам, и после этого снова принялся жевать подгоревший тост, который сожгла его огромная женушка-ведьма – а он намазывает сверху джем, словно нектар! Он восторгается всеми ее поступками, а на мои реагирует зевками и вздохами. Хочется сказать, посмотри на меня! Я интереснее твоего тоста! Это же я! Лотта! Твоя Лотта! Я и не считала себя страстной, пока ты меня не изменил! Я поделилась с тобой самым сокровенным – уж прости, что оно тебя не тронуло!

Сюрприз! – восклицает он сегодня, и даже приличные дамы зашевелились, но он имеет в виду всего лишь церковь поверх другой церкви, что поверх языческого храма. Этим вечером хочу написать другое сочинение, применяя все, что узнала о мраморе косматеско, посмотрим, что он на это скажет.

Дорогой дневник,

Тетя умерла. Первая (постыдная) мысль: оставила ли она наследство, которое поможет нам здесь задержаться? Вторая: отпустить Эмили домой, меня тетя любила меньше всех. Третья: поехать самой, она была мне как мать или хотя бы пыталась. Заключительная мысль: учитель вообще заметит мое отсутствие?

Не датировано, Эмбли-Уэмбли Бронти. Тетя отдала Алебастра и Всадника, а также попугая по кличке Фердинанд она встретится с ними в раю. Лотта плачет над письмами того мужчины мы с Энни едем на море. Спрашиваю это тебя нехватка Робинзонов так радует. Да а еще бескрайнее море у них нет границ все могут быть свободны. В поезде мы леди Миллисент Халлифакс ее любовники Мордор и Маллиган-старший стареющая графиня де Ракенштайн мудрец укротитель львов мечтающая женщина.

Дома

Глава, в которой Брен ухаживает за умирающей тетей (от лица тети)

Я принес тебе подарок, говорит Брен! Смотри, тетя, клементин!

Голоса нет, и я не могу ответить, руки не работают, и мальчик меня кормит, кусочек за кусочком, потом вытирает сок с моего подбородка. Через силу улыбаюсь. Мальчик закатывает глаза, словно я его похвалила. А теперь будь хорошей девочкой и поспи, говорит он. Напоминаешь мне дядю Джима: много болтовни, любил выдумывать, умер в сорок. Выпить, вероятно, мне никто не даст.

Где же девочки? – спрашиваю. Мальчик сидит на моей кровати. Ты и сама знаешь, отвечает он, но я ничего не помню. Энни у Робинсонов, то есть у Робертсонов, вечно путаю – ужасные люди. Огромный особняк, грубые дети, ну? Серьезно, тетушка, вспоминай. Я молчу, в голове пусто. Эм и Шарлотта учатся, продолжает он. Не поздновато им уже? За рубежом, добавляет он самое важное. И кто же им позволил такую глупость? Ну, всем по-прежнему заправляет папа, он тут главный. Он произносит это с удовольствием, желая победы для своего пола. Да какой из Пэдди главный, думаю я. Он слабак, без меня вы бы все здесь поумирали за пару месяцев, а отец даже не заметил бы. Хорошо, что меня уволили с железной дороги, говорит мальчик. А то кто бы о тебе заботился? Остальные, отвечаю. Где они? Он вздыхает: давным-давно разъехались, тетя, давным-давно. Тебя перевернуть? Я тебе, говорю, не пирог, чтобы меня переворачивать.

Где это видано, чтобы за больной ухаживал юноша. А за мной именно он и ухаживает, и поэтому я наверняка долго не протяну.

Неужели это все, на что ты способен? – возмущаюсь. Это еда навынос, тетя, я не умею готовить, ты же знаешь. Отвратительно! А я думал, китайская кухня тебе по душе. Еще чего! Мальчикам не идут надутые губы. Тогда отдай! Ладно уж, возьму: и так изнемогаю от голода. Мальчик смеется. Хорошо я еще не заставил тебя есть палочками, говорит. Вот была бы умора. Я тебя сама уморю, отвечаю, но опять с улыбкой. Он всегда знал, как заставить меня улыбнуться.

Подай мне шитье, говорю. Тут нет никакого шитья, отзывается мальчик. Как это нет? Не дури! Энни забрала его с собой к Робинсонам. Энни ненавидит шить. А ты врешь, потому что боишься, что я не удержу иголку в руках. Я вру, говорит, потому что хочу твое полное внимание.

Помассируй мне стопы! Он массирует, а я ничего не чувствую. Кожа на ладонях сухая. Он выдавливает лосьон. Руки не гнутся, он их разминает. Нет! – восклицает. – Ноги я трогать не стану! Приносит кастрюлю и моет мне голову. Что же ты наделал, мальчишка, ты что, вымыл мне голову стиральным порошком? Смотрит на меня искоса. Действительно с волосами что-то не так. Отрезать их ножом? Немного подумав, говорю: Давай, время красоваться уже прошло. Не думала, что он воспримет это всерьез, но он принес ножницы. Непорядок это, но я соглашаюсь: проще так, чем сказать нет. С глазами у него что-то не то, не может идти прямо. Не волнуйся, говорю, теперь уже лучше. Пэдди с ужасом смотрит на мою голову, словно я сама это с собой сотворила. Пусть так и думает: мальчик-то старается изо всех сил. Когда-то нутро мне подсказывало, Выходи за него замуж ради своей сестры, но я не смогла, а он и не просил.

Не могу сосчитать удары часов: сейчас утро или еще ночь? По еде, которую приносит мальчик, понять трудно: в любое время дня подает кашу или суп – все, что можно есть без зубов. Мы решили, что от зубов больше проблем, чем пользы. Обычно он приходит, когда я сплю, так что непонятно, как определить время. Когда от него несет, наверное, это ночь.

Где девочки? – нежным тоном спрашиваю я. Львы сожрали, говорит. Почему ты так разговариваешь с тетей, которая нормально к тебе обращается? Ладно, дикобразы. Так лучше? Он читает книгу и не хочет отвлекаться. Ты напоминаешь мне дядю Джима, говорю. Знаю, отвечает, который умер в сорок. Не переживай, откликаюсь, время еще есть. А старшая, как там ее? Какая, спрашивает. Старших так много. Да что ж мне с тобой делать? Позови мою сестру, я от тебя устала, жутко устала.

Он разглядывает мое лицо в свете фонарика. Глаза красные: переводит свет на себя, когда я подскакиваю, чтобы я его увидела. Это я, говорит, кто же еще? Я, повторяет, отвечая только самому себе, и садится на кровать. Где заканчивается мое начало и начинается конец? Трудно сказать, говорю: наверное, где и всегда. Он с силой кивает. Возможно, ты права! Возможно, я старая, но я частенько бываю права. Принес тебе картину, говорит, где я нарисовал девочек. Положил у подножия кровати, чтобы тебе не было одиноко. У тебя есть чего-нибудь выпить? – прошу. Я горю. Мы с Гранди все выпили, отвечает, хотя Брауни тоже помогал. После этого он со вздохом забирается в постель. Я его толкаю, он меня обнимает и храпит.

Я плачу, потому что мне больно, и забываю, где я: там, где я, иногда только боль, не комната, не место, не мой дом. Мой домик расположен в горах. У меня есть кошка. Есть оконный ящик для растений, «Виктрола», три тряпичных коврика. Мальчик, который чистит водосток, но не этот мальчик. Этот мальчик приходит держать меня за руку или расчесывать мне волосы и рассказывает сказки, которые помогают забыть, где я, только так забывается даже лучше. Жили-были лорд и леди и страшный принц, и они кое-что замышляли. Не знаю, чем эти истории заканчиваются, возможно, они и не заканчиваются вовсе.

Что случилось, когда ты уехал в город? – спрашиваю, потому что мне никто не говорил. Он только головой качает. Всякое разное, говорит, но из этого ничего не вышло, все было неправильно. Ты заблудился, Брен, ты старался изо всех сил, ты встретил плохого человека, может, женщину, ты передумал, мы бы поняли, если бы ты передумал? Старушка, говорит, я люблю тебя, но не скажу. Я унесу секрет в могилу, обещаю ему. А это будет уже скоро. Чепуха, говорит, ты в отличной форме и изящная как скрипка, и он играет на скрипке, напевая песню из моего дома, и ходит враскачку по комнате. Вечно меня смешит.

Отец к тебе заходил? Никогда, говорю, и, возможно, так и есть, и девочки тоже. Только ты меня любишь. Действительно люблю, отвечает, люблю по-настоящему. Он начал мне врать, чтобы я не плакала. Ладони у него по-женски маленькие, а вот пахнет он отбросами. Сколько тебе лет? Четверть века или около того, говорит. Пора бы уже понять, что так не годится. Увы, отзывается, так и есть.

Перестань болтать, прошу, и рассказываю ему историю о моем доме. Он держит меня за руку, протирает лицо – оно горит от жара, – и ждет, ведь в моей речи возникают длинные паузы: слова нелегко подобрать, а уж целые предложения составить тем более, поэтому произношу только слова: кресло-качалка, гора, плющ, мед, амбар, танец, закат на траве, молодой человек, чайная, красный, лавандовый. Вижу, говорит, я все это вижу. Как тебе повезло иметь такой дом! Он целует мне руку, как будто бывал там, как будто сам видел юношу, который угощал меня медом, сидя на траве, а на мне было лавандовое платье, в волосах маргаритки, как будто он видел, как тот целовал мне руку.

Только вот его иногда нет рядом, когда он мне нужен. Сложно быть в одиночестве. Я отдала им всю себя, а себе ничего не осталось. Я была нужна маленьким крольчатам, их было так много, а сейчас? Никто меня не ждет, никто меня не поджидает. Таблетка перестала действовать, я хочу пить, мне больно.

Я видел! – восклицает он, и я понимаю, что дела плохи. Лицо залито красным, рубашка порвана. Я видел, и оно повсюду, оно нигде! – кричит. Я знаю, что с людьми делает алкоголь, но это не из-за него. Но постойте! Это несправедливо! Нечестно! Он рвет на себе волосы, действительно рвет и плачет, жалкое зрелище. Я не могу так поступить, рыдает он, ты меня не знаешь, это не для меня! Хватит, говорю, но он не слышит. Если б я могла встать и обнять его… Где его отец, где сестры? Почему всегда я обо всех забочусь? Я пою песню, песню из дома. Его взгляд фокусируется. Тетя, восклицает он! Тебе что-нибудь нужно? Я иду в магазин.

Промежутки между моими словами становятся все длиннее, заполняясь болью и пустотой. Я принес тебе веер, говорит мальчик, хотя это лишь легкий ветерок. Клементин – мед на моем подбородке. Не знаю, что делать дальше, но пришел дядя Джим, он схватил меня и сказал: маленькая девочка, маленькая девочка, что же делать с маленькой девочкой. Мальчик целует мне руку. Пожалуйста, не оставляй меня! – говорит взрослый мужчина в шляпе. Без тебя я буду совсем один! Но я им нужна, говорю. Я нужна малышам. Действительно нужна.

Ваша навеки

Глава, в которой Шарлотта жаждет любви

Дорогой глубокоуважаемый учитель,

Благодарю вас за письмо с соболезнованием, которое вы прислали папе! Тетя заботилась о нас с беззаветной преданностью – на протяжении семнадцати из моих двадцати шести лет! – хотя ей никогда не нравился наш город да и, кажется, мы сами. Вы хорошо знаете ее по эксцентричному портрету моего авторства. Сегодня ее чересчур нагретая комната остыла, но наши сердца продолжают гореть.

Также вы были очень добры и похвалили сестер Бронти, и это очень тронуло папу, так как ему приятно слышать, что мы хорошо устроились в жизни. Эм предстала перед вами уже полностью сформированной – иногда возникает чувство, что она уже родилась такой! – но вот я стала достойна похвалы лишь в результате вашего вмешательства. И за это покорно вас благодарю.

В эти скорбные времена нам повезло хотя бы ненадолго собраться всем вместе: Эм, моя сестра Энн (отпустили из семьи, где она работает няней), мой брат Брен (его выгнали с железной дороги, и это он ухаживал за тетей). Мы утешаемся друг другом, как и прежде – когда-то мне казалось, что мы станем ближайшими друзьями, ведь мы пережили столько несчастий, однако это было до того, как я встретила вас. Я тоскую по вашему Городу, вечно о нем думаю. Раньше я и не понимала, насколько мал мой родной дом, моя жизнь! В них нет ни капли вечности, хотя дни тянутся долго. Если бы вы пожалели одинокую Лотту, она бы вам ответила и сочла бы вас своим спасителем.

С теплыми чувствами,

Маленькая Лотта Бронти

Мой дорогой с-ор Х.,

Наша семья снова вас благодарит за добрые пожелания; всем понравилось письмо, в котором вы по очереди к нам обращаетесь (кроме Энн, она вернулась к Робинсонам). Мы очень удивились, что вы прекрасно нас поняли – особенно Эм, которая считает себя невидимой, а на самом деле всегда на виду, точно валун в Гибралтаре! Вы бы сейчас ее не узнали, мой учитель: так глубоко она погрузилась в домашние дела – больше никаких странных идей, если они только не связаны с картофелем или стиральным порошком.

Мы с Эм думаем податься в учительницы, однако у нас почти нет связей. Между часом и двумя в ожидании почтальона позволяю себе надеяться, а от почты опять одни расстройства! Все это время не пишу и не читаю, так как боюсь ослепнуть. Возможно, я не упоминала, что проблемы с глазами – это у нас семейное, вот и папа теперь с трудом читает свою «Таймс».

Для письма от вас я сделаю исключение.

Ваш особенный друг,

Лотта Бронти

Дорогой professore Х.,

Об учительстве можно забыть, нас никто не берет! Я не очень-то переживаю, поскольку не обладаю такой же страстью к профессии, как вы. (Наверное, эта задача по наполнению моего пустого сосуда казалась вам бесконечной: мне пришлось изучать все обо всем. И все-таки вам удалось – а мой сосуд вроде бы крепок, достаточно крепок, чтобы удерживать полученные знания всю жизнь или дольше – целую вечность.) Я нашла себе другое занятие – например, заняться организацией моего писательства. Вы не в курсе, но писать я начала еще задолго до нашей с вами встречи! За двадцать семь лет я сочинила множество рассказов, стихов и историй на самые разные темы. Всего, вероятно, около тысячи страниц; однажды я отправила отрывок из своей работы человеку из мира писателей. Он похвалил мой стиль – да-да, тот самый стиль, который вы сочли неприемлемым. Его одобрение вселяет в меня надежду, ведь это человек настолько выдающийся, что даже вы в своем Городе наверняка о нем слышали. К некоторым произведениям я сама нарисовала иллюстрации, довольно, кстати, неплохие. Их внимательное рассмотрение, несомненно, принесет немало удовольствия.

С удовольствием отправлю вам какое-нибудь из них, стоит вам только попросить.

Ваша Лотта

Дорогой сэр,

Я получила ваше письмо и все понимаю! Ваша супруга ограничивает количество писем, которые вы можете отправить на мой адрес, до одного в квартал! Чудесная женщина! Неплохо устроился мужчина, если позволяет руководить собой такой разумной даме! Надеюсь, она вам также рекомендует, когда следует гулять-говорить-думать, ведь разве можно заниматься подобными вещами без наставлений со стороны!

При этом вы не запрещаете мне писать вам, что я принимаю за поощрение дальнейшей переписки. Решись вы написать письмо лично мне, я бы сохранила его в тайне и восхитилась бы вашей независимостью.

Маленькая Лотта

Мой дорогой с-ор Х.,

Прошу прощения за мой резкий тон: вы нанесли мне страшный удар! Учтите, что я благодарна за возможность получить от вас любую весточку, даже если она не адресована папе. Дни, недели, месяцы проходят, похожие друг на друга. Бренуэлл, с которым я раньше делилась своими историями, уехал. Эмили увлеклась поэзией. Я не вижу для себя никакого будущего кроме тоски – то есть возвращения на службу к лордам Мрачноландии.

Много дней подряд я не вылезаю из кровати, предпочитая темноту моих снов темноте каждого дня: по крайней мере в сновидениях я возвращаюсь к вам.

Родные переживают за мое состояние и не понимают, в чем причина.

Не забывайте меня! Напишите хоть одно письмо, хоть одно лично мне! Не представляете, насколько тут уныло, так что любой день – месяц! год! – может засверкать новыми красками от одной лишь строчки от вас! Не зря вы выделяли меня среди остальных: между нами есть связь – да, связь! – и наши души стремятся к разговору. Так поговорите со мной, дорогой учитель, поговорите!

Ваша Лотта

Мой дорогой учитель,

Я узнала – только сейчас! – что папа попросил вас прервать наше общение, и это спустя два года после того, как я покинула ваши края! Он считает, что ваши письма ухудшают мое состояние – и ничего-то он не понимает! Я истощена их отсутствием – да-да, я похудела, так как меня совершенно не интересует еда, и даже приготовленное Эмили рагу не вызывает у меня прежнего аппетита, который я ощущала за вашим столом, в вашей компании. Если вы послушаетесь отца, я и вовсе исчезну!

Вы брали меня за руку и смотрели мне в глаза (и, осмелюсь сказать, заглядывали в душу), вы помогли мне увидеть, какой я могла бы стать. Вы открыли во мне привычку к открытости, дорогой учитель, а потом закрыли дверь, которая хотела оставаться незапертой! Это было жестоко, да и вы жестоки, хотя одно только слово – и я вас прощу.

Умоляю, любимый человек! Всего одно слово, чтобы я могла жить!

Ваша Лотта

Никакой ерунды

Глава, в которой Брен рассказывает о Серьезных Планах

Можно вспоминать покойных, не говоря о них; так и происходит у нас, и в канун Нового года мы думаем об индейке в пакетиках от Марии, о лентах-украшениях от мамы, шесть цветов для шестерых детей, равнодушное рагу тетушки. Шарлотта не умеет улыбаться, а Эмили не умеет готовить: будем есть свинину на кости и вспоминать обо Всем Самом Хорошем; у овощей привкус Благополучия, они соленые и хорошо приправлены.

Один только Бренуэлл в черном. Обычно мы не носим траур. Непонятно, зачем ему это: то ли действительно хочет выразить свою скорбь по тете, которой нет уже несколько месяцев, то ли надеется получить бесплатную выпивку в пабе.

Хорошо, что мы вместе, говорит папа, подав Все Самое Хорошее. Он забыл, что Энни вкалывает у Робинсонов, и как раз на ее заработок куплено мясо и траурный наряд Бренуэлла, включая черную шляпу.

Бренуэлл сообщил, что его ждут в другом месте, и он пропустит Усладу и Заветное Желание, сегодня это двухслойный торт. Эмили теперь частенько экспериментирует со слоями: стихи с глубокими смыслами, яркие свитера поверх тоскливого платья, мысли о верхней койке, где она ликует, пока сестра внизу плачет.

Эмили готова выслушать сестру, если та заговорит первой, однако Шарлотта хочет, чтобы ей задавали вопросы, а Эмили не из таких. К тому же она и так знает, в чем причина переживаний Лотты, и ей это не нравится.

И все же семья Бронти благодарна. Бренуэлл (Лотта начала с отвращением называть его Пегим) ничего не говорит, но он благодарен Эмили за еду и сестрам в целом, которые стараются удерживать на плаву отца, ведь тот чуть что впадает в уныние. Эмили благодарна за то, что она теперь дома, наедине со своим бурлящим воображением! Папа радуется, что он теперь не остается один на один с Бренуэллом и его малопонятными переменами настроения и жалкой жизнью, хотя думать о том, почему она такой стала, он не желает. Он тоже благодарен своим дочерям – наконец-то вернулись! – которые заботятся о брате, умасливают его. Шарлотта благодарна… ну, Шарлотта никому не благодарна. Она погружена в себя. Мир вокруг – сплошное давление и темнота, страшное место, потому что давление и темнота не заканчиваются. Она расчесывает волосы почти каждый день – и на том спасибо.

Мы произносим новогодние тосты, и папа всех удивляет:

Бренуэлл станет государственным служащим! Как же я им горжусь!

Увы, не стану, отвечает Бренуэлл. Разве я не говорил?

Видимо, забыл, откликается папа. В чем дело?

Хотят, чтобы я пописал в стаканчик. А я не собираюсь!

Боюсь, я ничего не понимаю, говорит наш добрый папа.

Это нарушение моих свобод! – настаивает Брен. Я не буду писать в стаканчик!

Работа нарушает его свободу, пробормотала Лотта, служба, и тем более государственная, – вот что нарушит его свободу.

У человека должны быть принципы, заявляет папа. Вот именно, говорит Бренуэлл.

Эм ухитряется уронить свинину ему на колени. Расскажите нам про свои путешествия, просит папа. Мне так нравится представлять вас в этом древнем городе.

Непонятно, к кому обращается отец, так как смотрит он на овощи.

Лотта хочет, чтобы ответила Эмили, но та не слушается, она никогда не слушается. Бренуэлла вопрос тоже смущает, напоминая о том, что его отовсюду выгнали.

Вот если б вы съездили в Париж, говорит Брен, сейчас могли бы преподавать. Все достойные мужчины изучают французский.

Мы не мужчины, вставляет Эмили.

Пожалуй, стоило бы подтянуть латынь, не унимается Бренуэлл, тогда могли бы нормально зарабатывать.

Зарабатывал на нашем труде только один ты, говорит Лотта.

Не груби, Маленькая Лотта. Я всегда говорю лишь правду.

Так и какой же у тебя план, правдолюбец? Будешь кормиться латынью? Станешь предсказателем? Оракулом? Отправишься по пещерам искать клад с помощью куриных косточек?

Не твое дело, отвечает Бренуэлл. У меня есть планы, серьезные планы. Вот увидите.

Мы еще будем гордиться Бренуэллом, отзывается папа.

Неизвестно, верит ли ему отец на самом деле, но говорит так постоянно.

Расскажи хоть немного, просит Лотта. Хоть про какие-нибудь из своих серьезных планов!

Что ж, мои стихи опубликовали. Если вы вдруг не знаете. В крупных газетах.

Если их опубликовали, то это уже не планы. А планы-то у тебя какие, твои серьезные планы? В них входит трата денег, которые ты раздобыл на железной дороге?

Лотта, хватит. Против Брена не было никаких доказательств, говорит папа.

Буду учить вместе с Энн, если желаете знать. Поступило предложение от Робинсонов. Подумываю его принять.

Ты что, станешь… няней? – спрашивает папа.

Гувернером, папа! Буду учить молодое поколение мужчин в семье Робинсонов – достойное дело. И оплата за это положена куда более серьезная, чем у малютки Энн, которая только следит за гардеробом двух девочек.

За новогодним столом воцаряется тишина.

Будем ждать результатов твоего труда, бормочет Лотта.

Даже не рассчитывай, отвечает Бренуэлл.

Мистер Пятипенс знакомится с девочками

Глава, в которой помощник отца возникает в неподходящий момент

Занавес поднимается. Мы в гостиной Бронти: тесная комнатка с тяжелыми мрачными шторами. На одной стене картина с изображением трех девочек, похожих на привидения. Слева – односпальная кровать с розовым взъерошенным покрывалом, туалетный столик с разбросанным шитьем, огнетушитель, расшитая скамеечка для ног. По центру – неиспользуемый камин, на полке над ним стоит урна и старая фотография молодой женщины в бронзовой рамке. Справа виден коридор, в конце которого дверь с надписью WC детским почерком.

Папа, шестидесяти восьми лет, сидит в кресле у камина. На нем домашняя куртка, она же халат, на котором не сходятся пуговицы, или же это жилет, а из кармана торчит цепочка от золотых часов. На нем очки в толстой оправе, и несмотря на это он все равно плохо видит и щурится. Седые волосы отросли, пробор неровный, зато бакенбарды хотя бы красивые. У его ног Всадник, дряхлый пес, который не двигается с места. Мистер Пятипенс, двадцати семи лет, чисто выбритый и проворный, тоже сидит в кресле у камина. Костюм на нем недорогой и/или поношенный.

ПАПА: Так я вырвался из нищеты своих предков.

М-Р ПЯТИПЕНС: Поразительно!

ПАПА: А ваши предки были бедными?

М-Р ПЯТИПЕНС: Несомненно!

ПАПА: Если покопаться в прошлом.

М-р Пятипенс энергично кивает.

ПАПА: Полагаю, вскоре вы с ними увидитесь.

М-Р ПЯТИПЕНС: С моим предками? Надеюсь, нет!

ПАПА: С моими дочерями! Они где-то тут.

М-Р ПЯТИПЕНС: Замечательно! Я слышал, у вас еще очень достойный сын?

ПАПА: А?

М-Р ПЯТИПЕНС: Сын? Слышал, у вас достойный сын?

ПАПА: Он где-то поблизости. Думаю, вы его скоро увидите.

За сценой раздается истошный женский вопль. М-р Пятипенс приподнимается, глядит на папу в поисках объяснений.

ПАПА, грустно: А это наша Лотта. Недавно вернулась с Континента.

М-Р ПЯТИПЕНС: Хотелось бы ей помочь!

ПАПА: Она сейчас принесет чай.

М-р Пятипенс садится. Снова слышен женский вопль.

ПАПА: Счастливые деньки, наконец-то мы все вместе. Энни вернулась со службы, Бренни тоже. Эм приехала с Континента. Все они, знаете ли, сироты.

Указывает на урну и старинную фотографию.

ПАПА: Моя любимая Мария, уже двадцать четыре года, как ее нет. Хотите посмотреть?

Наступает на хвост собаке – та жалобно скулит – и неуверенным шагом направляется к каминной полке, размахивая руками. Папа едва не опрокидывает урну, но тут из коридора слышится грубый мужской голос. Папа поворачивается в сторону двери (более-менее). На лице – ангельское выражение, взгляд полон слепого обожания.

ПАПА: А это наш Брен. Пойду встречу его. Урна вот здесь, если хотите взглянуть.

В комнату входит невысокий мужчина с взлохмаченными рыжими волосами. Он как будто не замечает никого вокруг, но при этом кричит – точнее, бушует. На нем довольно модная одежда, включая платок-галстук. Несмотря на маленький рост, он словно занимает собой все пространство.

БРЕН, с криками и жестикуляцией: И я сказал поэту-лауреату!.. Должен ведь я хоть раз в жизни!.. Это прямо как!.. Не могу понять, не понимаю! Это неправильно! Я люблю ее, по-настоящему люблю!

Брен срывает с себя одежду и плачет. Чья-то тонкая рука проникает в комнату и вытаскивает Брена в коридор. Едва можно рассмотреть небольшую головку с простой прической за краем двери – это Лотта, двадцати девяти лет.

ЛОТТА: Не обращайте внимания. А вы все без чая? Сейчас принесу.

Лотта выходит, таща за собой рыдающего Брена. Хлопает дверь, и вновь становится тихо.

М-Р ПЯТИПЕНС: Возможно, ей потребуется помощь с чаем?

ПАПА: Моя дочь вполне способна сама приготовить чай, мистер Пятипенс. Или, думаете, не способна?

М-Р ПЯТИПЕНС: Сдается мне, она расстроена и встревожена поведением брата.

ПАПА: Это Брен, наш Единственный мальчик. Весь в маму. Видели прах?

М-Р ПЯТИПЕНС: Посмотрю позже.

ПАПА: Он познал разочарование, но справится. У девочек ни гроша. После моей смерти все окажутся на улице, если только Брена не заставят чего-то добиться.

М-Р ПЯТИПЕНС: Да что вы!

ПАПА, шепотом: Контроль арендной платы! Их тетушка, которая недавно умерла…

Папа указывает на гостиную, м-р Пятипенс не понимает, на что именно нужно смотреть.

ПАПА: …кое-что им оставила, но на эти средства не проживешь, вот бедняжки. Лотта надеялась стать учительницей, однако план не удался…

М-Р ПЯТИПЕНС: Говорите, она вернулась с Континента?

ПАПА: Уж три года как. Вернулась, погруженная в меланхолию, даже не знаю почему. А вот и она, несет чай.

Входит Лотта с подносом. На ней красивое серое платье и удобные туфли. Волосы каштаново-мышиного цвета завязаны в тугой пучок. Лицо опухшее, глаза красные. Передвигается устало. Ставит поднос на столик, сдвигая разбросанное шитье, берет чайник. Рука дрожит. М-р Пятипенс вскакивает.

М-Р ПЯТИПЕНС: Позвольте мне, мисс Бронти!

ЛОТТА: Думаете, я не способна налить чай, мистер Пятипенс? Заверяю вас, мистер Пятипенс, что уж чай-то я наливать умею.

ПАПА: Мистер Пятипенс, а это моя старшая, Лотта, знакомьтесь. Лотта, детка, это Пятипенс, мой новый помощник.

ЛОТТА, неохотно: Очень приятно.

М-р Пятипенс, по-прежнему стоя, кланяется.

ЛОТТА: Сахара? Молока? Соевого?

М-Р ПЯТИПЕНС: Да. Пожалуйста!

Лотта, улыбаясь самой себе, наливает всего помногу в чай мистера Пятипенса. Он забирает у нее чашку, хотя из-за дрожащей руки Лотты половина проливается. Лотта наливает чай отцу, он пьет черный. Мужчины делают по глотку. Лотта направляется к двери.

ПАПА: А Энни дома? Зашла бы поприветствовать гостя.

ЛОТТА: Ей нездоровится, папа.

ПАПА: Надеюсь, ничего серьезного.

ЛОТТА: Нет, ничего такого. Но она в постели.

ПАПА: Раз ничего серьезно, пусть зайдет! Это ее долг – встречать моих гостей!

ЛОТТА: Если пожелаешь, могу надеть на нее платье и принести сюда, хотя не уверена, что смогу поднять… Хотя можно дотащить…

ПАПА, м-ру Пятипенсу: С младшей познакомитесь в другой день.

М-Р ПЯТИПЕНС: Хочется верить, она поправится.

ЛОТТА: Мне тоже, ведь вся стирка теперь на мне.

Лотта вновь направляется к выходу.

ПАПА: Лотта, не спеши. Посиди немного с нами.

Осмотревшись, Лотта замечает скамеечку для ног и, бросив взгляд на отца, выдвигает ее и ставит между папой и мистером Пятипенсом, стараясь не задеть собаку. Лотта садится, пытаясь поудобнее устроить ноги, что непросто на такой низкой скамейке.

ПАПА: По виду и не скажешь, но Лотта у нас девушка ученая!

ЛОТТА, одновременно польщенная и недовольная вниманием: Я неплохо образована.

ПАПА: Скажи ему, сколько языков ты знаешь!

ЛОТТА, закатывая и отводя глаза: Итальянский, немецкий, латынь, немного санскрит.

ПАПА, с гордостью: И греческий!

ЛОТТА: Папа, я не говорю на греческом. Ты сам отказался меня учить, помнишь?

ПАПА, потирая подбородок: Не помню.

ЛОТТА: Ты учил Брена.

ПАПА: А тебя нет?

ЛОТТА: Ты ничему меня не учил.

Она встает и вытирает отцу подбородок или делает какой-то другой уподобляющий его ребенку жест.

ПАПА: Какое упущение.

ЛОТТА, с горечью: А латыни я научилась от Брена. Только преподаватель из него никакой, он частенько что-то путал.

ПАПА: Как дела у твоего брата? Я его так редко вижу.

ЛОТТА: Да ты бы и не захотел его видеть. Он этого не достоин.

ПАПА: Не надо говорить так о брате и Единственном Мальчике.

М-р Пятипенс энергично кивает, затем, не в силах удержаться, встает и подходит к Лотте.

М-Р ПЯТИПЕНС, страстно: Мисс Бронти, я человек простой, но честный…

Снова заходит Брен. Как и прежде, одежда помята и даже разорвана, только теперь на подбородке еще и что-то вроде красного джема. Он продолжает бушевать и натыкаться на мебель.

БРЕН: Я умираю! Рыдайте, ангелы! Этот недуг станет мне последним! Истинно, этой боли я не перенесу! Какое горе! Какая беда! Такого не перенесет ни один человек и уж тем более исключительный Единственный мальчик! Все случилось лишь вчера, и все же!

Все же!

ПАПА: Бренни, надо будем нам потолковать с тобой насчет латыни.

Лотта встает и показывает Брену на выход, слегка его подталкивает. За сценой хлопает дверь. М-р Пятипенс не сводит глаз с Лотты.

ПАПА: Я и сам вроде как стихотворец. Желаете взглянуть на мои творения?

М-Р ПЯТИПЕНС: Непременно.

Папа поднимается, опять наступает на хвост псу, который жалобно взвизгивает и опять ложится спать. Папа выходит из комнаты, натыкаясь на своем пути на всю мебель.

ЛОТТА: Стихи у него довольно поучительные. Из них можно многое узнать.

М-Р ПЯТИПЕНС: Вы были встревожены. Я хотел бы вам помочь.

ЛОТТА: Встревожена?

М-Р ПЯТИПЕНС: Мне казалось, вы кричали.

ЛОТТА: Игольницу положила не туда, мистер Пенс.

М-Р ПЯТИПЕНС: Пятипенс.

Лотта: Даже если вы в пять раз более ценны, чем я думала, ваша помощь мне не нужна. Я просто не туда положила игольницу, а потом нашла.

М-р Пятипенс снова встает и прижимает руку к груди.

М-Р ПЯТИПЕНС: Мисс Бронти, я человек простой, но честный…

ЛОТТА: Одно непременно подтверждает другое!

М-Р ПЯТИПЕНС, растерянно: Прошу прощения?

ЛОТТА: То, что вы признались в первом качестве, подтверждает собой другое!

М-р Пятипенс смотрит на нее все так же растерянно.

ЛОТТА: Мистер Пятипенс, очевидно, что вы человек простой и выражаетесь просто напрямую, но не стоит мне объясняться! Я не отвечу вам взаимностью, вот и все.

М-Р ПЯТИПЕНС: И все?

ЛОТТА: Мое сердце принадлежит другому. Он отказывается его принять, но на этом все.

М-Р ПЯТИПЕНС: На этом, может быть, и все, однако это же еще не конец.

Теперь Лотта выглядит растерянной. К счастью, возвращается папа с бумагами в руках.

ПАПА: Нашел. Длинное стихотворение о множестве добродетелей. О храбрости и так далее.

ЛОТТА: Э-э, нет, папа, это юридические документы. От Робинсонов. Судебный запрет для того, кто никогда не знал запретов.

ПАПА: Ты уверена?

ЛОТТА: Я работала в логове юристов по твоему указанию, рабски трудилась ради будущего того самого бушующего мальчика – так что да, я узнаю эти документы, печать и слог.

Папа изучает бумаги.

ПАПА: Возможно, ты и права, дорогая Лотта. Вижу много закорючек, но ни одной рифмы.

ЛОТТА: И ничего особенно поучительного. Заверяю тебя.

ПАПА: В любом случае, мы можем обсудить человеческие достоинства. Садись, Лотта. Садитесь, мистер Пятипенс.

М-р Пятипенс садится в свое кресло. Лотта снова втискивается на скамеечку для ног.

ПАПА: Я считаю, что главная черта достойного человека – его стремление жертвовать собой ради других. А ты как думаешь, Лотта? Какая самая главная черта?

ЛОТТА, не раздумывая: Острота ума.

ПАПА: А вы, мистер Пятипенс, что скажете?

М-Р ПЯТИПЕНС: Доброта. Любой мужчина может стремиться к доброте независимо от талантов…

ЛОТТА: Или женщина…

М-Р ПЯТИПЕНС: Мне кажется, мисс Бронти, что дамы обычно и так всегда добры.

ЛОТТА: Вы никогда не были в услужении, мистер Пенс. И не жили в общежитии для девочек!

М-Р ПЯТИПЕНС: У меня небольшой опыт общения с дамами. В скором времени я надеюсь это исправить.

ЛОТТА, не обращая внимания на многозначительный взгляд м-ра Пятипенса: В наших краях вы не найдете никаких дам, мистер Пенс. Все мы здесь звери, грубые и одичавшие старые девы, непригодные для замужества.

М-Р ПЯТИПЕНС, поднимаясь: Боюсь, я слишком у вас задержался, мисс Бронти. Буду с нетерпением ждать ваших стихов…

ЛОТТА, тоже вставая: Стихов с наставлениями.

М-Р ПЯТИПЕНС: Несомненно, с наставлениями, но это уже в другой раз.

ПАПА: Проклятые стихи.

М-Р ПЯТИПЕНС, тихо обращаясь к Лотте: У вас тут случайно нет gabinetto?

ЛОТТА: Чего?

М-Р ПЯТИПЕНС, еще тише: Маленькой комнатки?

ЛОТТА, с улыбкой: Мы уже в самой маленькой комнате в доме.

М-Р ПЯТИПЕНС, совсем тихо: Мне нужны… удобства для джентльменов?

ЛОТТА: Говорите громче, мистер Пятипенс! Вы спрашиваете, где уборная? Если так, то должна вас расстроить. Там Эмили. Захватила помещение, сказав, что только там можно побыть в тишине. Заявляет, что пробудет в уборной, пока не поднимется хлеб, а на это, по моим подсчетам, уйдет по крайней мере еще два часа.

М-р Пятипенс смотрит удрученно и явно испытывает неудобство.

ПАПА: Лотта, сделай же что-нибудь, помоги человеку!

Лотта выходит из комнаты, пожав плечами. Стучит по двери с надписью WC. Оттуда доносится рык. Как будто внутри сидит лев! Точнее, львица, защищающая потомство!

ЛОТТА: Эмили, дорогая, пора выходить. У нас тут молодой человек со срочной нуждой.

Снова такой же рык.

ЛОТТА: Уверяю тебя, Эм, его нужда неотлагательна! Выходи!

Дверь уборной открывается, в коридор выскакивает Эмили Бронти, двадцати семи лет. Такая же взъерошенная, только высокая и нескладная; на ней длинное и неприглядное платье со стоячим воротником. Она прячет в карманах и под платье листки бумаги. На ладонях пятна от чернил.

ЭМ: Мистер Пятипенс, рада познакомиться.

Она не пожимает протянутую руку.

ЛОТТА: Папа, принести тебе ужин?

ПАПА, обращаясь к Лотте, не замечая м-ра Пятипенса: А этот Пятипенс мне нравится. Стремится помогать бедным. Эм, будь хорошей девочкой, почеши мне спину.

КОНЕЦ

Нехватка железа в крови

Глава, в которой Шарлотта объясняет неприязнь к мистеру П., пусть только самой себе

Дорогой дневник,

Мистер Пятипенс утомляет меня своей настойчивостью. Мисс Бронти кажется вам нехорошо мисс Бронти боюсь у вас нехватка железа в крови мисс Бронти вы сильно похудели мисс Бронти могу я посоветовать вам прогулки по парку дважды в день энергичные прогулки на свежем воздухе улучшают цвет лица! Он говорит без намеков, этот мистер Пятипенс, говорит без пунктуации, ведь суть его речей проста: он готов кормить меня куриной печенью, готов выгуливать меня в парке, обсуждая свои помощнические дела, готов вернуть мне румянец. Мистер Пятипенс, я всегда бледная, по натуре я не энергична, никогда не была энергичной, разве что умом, а мой ум требует пунктуации, требует элегантности и изящества, требует придаточных предложений! Никогда не стану ни есть эту печень, ни готовить ее для вас или смотреть, как вы едите. Меня не излечит простота, нет никакого рецепта или режима, который улучшит цвет моего лица. Меня трогают абстракции, а не рецепты или режимы – и уж точно не куриная печень, и уж точно не вы.

Скверные дни

Глава, в которой Бронти пребывают в печали

ПАПА разговаривает со своей покойной женой

Ты, наверное, и сама знаешь, Мария: я ничего не вижу – это сущая правда. Пятипенс приводит меня сюда, на нем теперь много дел, так как я практически беспомощен. Он выдернул пару сорняков, чтобы место твоего упокоения не зарастало. Мы принесли цветы, но их тоже выбирал Пятипенс, так что доверимся его вкусу.

Признаюсь: мне не по душе ни его вкус, ни поспешность касательно сорняков. Пятипенс – человек старательный, он способный и усердный, но лишенный воображения и, скажем так, равнодушный к красоте. Поэтому из нас получилась удачная пара: я задействую свою гениальную фантазию, а он – свое гениально старательное исполнение.

Однако он не самая интересная тема для нашей встречи: ты же хочешь узнать про детей, хочешь узнать про меня.

Времена, если честно, настали трудные. Чтобы вернуть зрение, надо ложиться под нож! Я переговорил с доктором – он настаивает! Заверяет, что операция не особенно сложная, и все-таки я должен подписать бумагу, избавляющую его от ответственности в случае моей смерти! Тогда уж могу избавить его прямо сейчас, а то как же это сделать, если я буду мертв? Наш врач – человек практичный.

Дорогая Мария, при всем моем воображении я не способен вообразить, что станет с детьми, когда меня не будет! Они на удивление не сформированы, наши маленькие пташки, просто детки с колотящимися сердцами. Все вернулись со своих работ, никто не преуспел. Ни один не способен выйти в мир, не потерпев провал, – один месяц труда влечет за собой полгода восстановления. Энни похудела от печали. Лотта плачет при любой возможности. Говорит, что остается дома ради моего же блага, а мне хочется сказать – вперед! Уезжайте, уезжайте все! Но я не могу, когда все они так сильно желают остаться.

Своей хрупкостью они похожи на тебя. Жаль, что им досталась по наследству эта черта, жаль, что они не унаследовали мои более крепкие качества (не считая зрения!), а так я жалею, что вовремя не закалил их. Я пытался: заставлял их быть независимыми и не потворствовал им.

А еще они бранятся! Жуткое зрелище: язвят и издеваются друг на другом, как малые дети! Лотта просто извела Эмили, и та не выносит ее присутствия. Все жалуются на нашего Мальчика из-за того, что он действует на нервы, а также из-за стирки. Я отношусь к нашему сыну с добротой, ведь какой толк в снисхождении, если хочешь привить добро? С дочерями держусь с бесстрастной учтивостью, ведь какой толк в привязанности, если хочешь привить самодостаточность?

Ясно, что никто не собирается вступать в брак, и не только оттого, что они не привлекательны: у девочек нет сил к деторождению, компромиссам и семейной жизни, они полны по-детски грандиозных замыслов! Эм не слушается старших и даже не признает никого таковыми, а Лотта слишком заботится о собственных нуждах и желаниях. Обе обладают эксцентричными привычками, которые в таком возрасте могут закрепиться на всю жизнь. В компании людей наша Энн просто исчезает – р-раз, и ее нет! Куда пропала? Только фокусник сумеет ее найти, а такие в наших краях не водятся.

Тем временем нашему мальчику приходят сообщения, запрещающие контакты с одной замужней дамой. Он не слушается ни своих сестер, ни меня, ни кого-либо еще, а только пьет и лелеет детские мечты о величии. Я спросил, почему он не пытается заняться литературным творчеством. Говорит, в издательском мире, таком тесном и закрытом, нет места гению, или что-то вроде того. Предпочитает зря тратить бумагу и чернила, нежели позволить всезнайкам и лентяям оценить его слова. И все же продолжает писать, как и все остальные.

Что же будет с ними, если я умру? Я бы позаботился об их будущем, но мое состояние невелико, так говорит наш поверенный, с которым я тоже виделся на этой неделе – еще один практичный человек. Я ничего не сумею им оставить, кроме моего собственного примера и того, чему я их научил, а это не самое большое утешение для людей, умирающих от голода.

И друг друга, конечно: я оставляю их друг другу.

Может быть, наш сын наконец поймет, какова его обязанность, и сумеет позаботиться о сестрах. Может, наши девочки смело выйдут в этот мир. Может, они отрастят крылья и взлетят – это вполне вероятно!

Мистер Пятипенс задергался: видимо, нам пора.

Он тоже практичный человек. Сочувствую той, на которой он женится, ибо ее дух, хрупкий или живой, будет раздавлен его практичностью.

ЭНН наблюдает, не вставая с постели

Мы странная семья, состоящая из сестер, которые не встают с кровати. Лежащая напротив меня Шарлотта, натянув по подбородок одеяло, хотя сейчас лето, говорит: «Я хожу по этой земле уже около трех десятилетий, большая часть из которых прошла в этом достойном доме. Смотрю на эту картину, когда-то целую вселенную, а теперь маленькую деревушку[3], и удивляюсь: неужели они прошли, наши лучшие годы?[4] Куда же они подевались? Если они ушли, не проявив себя, то что же насчет текущего года, что насчет будущих лет? Наш городок теперь кажется уродливым и противным; попадая туда, я всякий раз думаю о другой жизни в другом месте[5]. У меня не получилось стать няней или секретаршей. Я хотела работать учителем, но узнала, что без высшего образования это невозможно! И все равно не могу поверить, что создана такой, какая есть, что наделена талантами и чувствительностью, от которых нет никакого прока[6]. Эта убежденность – единственная нить, которую мне нужно найти и потянуть – осторожно, чтобы она не порвалась! Я не хочу остаться навеки без надежды!»

Эмили отвечает: «Если хочешь поговорить сама с собой, иди на улицу, где твоя болтовня никому не помешает». Громким голосом та отвечает, что хочет тишины: она заслуживает тишины хотя бы сейчас, неужто мы не можем обеспечить ей тишину!

Эмили заняла обе верхние койки и работает над каким-то проектом, для которого нужна ручка и бумага; обсуждать характер данного проекта она не желает.

Даже когда Лотта молчит, она слишком громко вздыхает, по словам Эм, и чересчур заметно переворачивается.

– Не обращайте на меня внимания, – говорит Лотта. – Не хочу отвлекать вас от важных дел!

На что Эмили отвечает:

– Ты только этого и хочешь! Тебе нужно больше, чем мы все вместе можем дать. Я занята, перестань уже вздыхать и вертеться!

Лотта задерживает дыхание и лежит неподвижно, как труп.

– Так лучше? – спрашивает она.

Эмили кричит.

Я ищу, но не нахожу в мире ничего хорошего.

ЛОТТА начинает письма, но не заканчивает

Теперь, когда мы снова дома, мы все время стукаемся локтями. Наша комнатка с четырьмя удобными койками сжалась до половины своего прежнего размера – даже с учетом того, что Брен занял спальню тети, которую мы с радостью называли бы гостиной, будь наш брат мужчиной, а не свиньей. Нашим убежищем стала кухня, куда не разрешается войти ни одному мужчине (кроме Ровера), даже новому помощнику отца, некоему мистеру Пятипенсу, в мужественности которого есть сомнения.

Я слишком слаба, чтобы подняться, слишком слаба и телом, и духом. Если мне не дано никого любить, не дано быть любимой, если такова моя судьба, тогда в чем смысл? Если в моей жизни не будет ничего особенного, не будет цели, к которой стоит стремиться, не будет приятного сюрприза, не будет награды в качестве поддержки, тогда к чему вообще эта жизнь?

Папа раздражителен и не хочет, чтобы ему читали; он отказывается от любой помощи, в результате чего по всему дому появилось множество разбитых вещей. Я купила замшевую ткань, чтобы протирать его очки – тогда он хоть что-нибудь увидит. Спасибо, Энн, говорит он, потому что на самом деле ничего не видит и притворяется, будто может отличить нас по походке или по запаху волос.

Меня мучает полнейшая debolezza[7]. Все силы ежедневно понемногу уходят на глажку и починку одежды, и хорошо еще, что Эм, а не я, готовит на всех еду, иначе бы мы умерли с голоду. Только в ней одной течет живая кровь. Огонь, который когда-то пылал во всех нас, теперь вообще не разгорается.

Эмили выболтала Пегому удивительную вещь. Она сказала, что у Энн есть «занятия поинтереснее», чем отстирывать рвоту с его штанов. Это какие же, скажите на милость? – откликнулся он. Ее жизнь – это раковина, внутри которой нет жемчуга. К примеру, писать роман, ответила Эм. Я начала спрашивать Энн. Да так, сказала она, ничего особенного, простенькая вещица. Да, она и впрямь исписала множество страниц, множество простеньких страниц, обычные страницы. Шаг за шагом, страница за страницей, вот увидишь, она допишет эту простенькую вещь, и она получится хорошей, пусть и небольшой, но четкой и понятной. Наша Энн пишет роман, малютка Энн! По такому поводу отдала ей мою любимую ручку, подаренную папой перед отъездом; видит бог, уж мне-то она ни к чему.

Единственный мальчик был вынужден признаться, что он тоже пишет роман, но вовсе не маленький; нет, он пишет Нечто Грандиозное, Огромный Труд, Труд, переполненный важностью, на самую достойнейшую мужскую тему, которую он тщательно исследовал, ведь он живет этим Трудом, заполонившим его разум и душу. Его невероятно раздутая тема – несчастная любовь. Плотская любовь, говорит он, зловеще поглядывая на незамужних сестер, любовь плотская, однако омраченная внешними дурными силами. Любовь, которую невинные девы и представить не могут!

И где же этот Труд, спрашиваем мы, так как никто не верит в его существование.

Вот здесь, глубокомысленно отвечает он, постукивая по своей немытой голове.

Нам требуется вдохновение – даже Энн, непоколебимая Энн, бледна и не так активна. Боюсь, ее поразила опасная боль, боль душевная. (Эм спит под всхлипывания Энни, и они с Ровером храпят каждый на своей койке.) Начну с очевидного, хотя Эм не любит очевидности: начну с ее матраса.

ЭМИЛИ в бешенстве

Лотта копалась в моих личных вещах нашла мои Стихи. Давайте Мы Все Напишем Стихи заявляет она Мы Отправим Их Как Книгу. Она мне больше не друг она чудовище которому неизвестны другие чувства кроме как к самой себе и своему ненормальному любовнику обезьяноподобному горбуну м-ру Х. Интересно, продолжает ли он ей потакать. Энни ничего не понимает ведь ее стихи очень простые а прочитав мои Лотта меня уничтожила.

Часть 4. Работа

Комедия в пяти актах

Глава, в которой Шарлотта находит стихи!

1.

Эмили (лицо красное, кричит над рагу, размахивая деревянной ложкой, как всегда неопрятные волосы выбиваются из хвоста): В итоге ты меня уничтожила!

Шарлотта (сидит в напряжении за кухонным столом: не шевелится, не может пошевелиться):…

Эмили (разглаживает платье, будто где-то в его складках можно найти остроумный ответ): Как ты вообще нашла мои стихи?

Шарлотта (в надежде ответить честно и просто): Я искала.

Эмили: И что заставило тебя искать в коробке с акварелью? Ты туда полезла первым делом?

Шарлотта: Нет.

Эмили (показывая рукой, снова и снова): Тогда это были серьезные поиски, усердные поиски, хитрые и неустанные поиски! Где еще ты смотрела?

Шарлотта: В других местах.

Эмили (руки уперты в бока): Скажи, в каких.

Шарлотта: Я искала под твоим матрасом, в ящике с твоим бельем, позади того места, где ты держишь еду для Ровера, а потом нашла их в коробке с акварелью. (спешит добавить): Однако качество твоей работы оправдывает мой поступок!

Эмили: Лотта качество моих стихов ничуть тебя не оправдывает! Лотта это непростительно, Лотта такое не прощают! Лотта ты забрала сестринский дар то есть доверие и разрушила его!

Шарлотта (встает, чтобы занять более уверенную позу, хотя Эм выше и правда на ее стороне): Это непростительно. Такое не прощают, ты больше не сможешь мне доверять, но твои стихи великолепны! Они сияют оригинальностью, искренностью, редкой интеллектуальной мощью! Такого голоса еще никто не слышал!

Эмили (вновь помахивая ложкой): Это твой голос я не желаю слышать! Уходи! Рагу не получишь!

Папа (заходит на кухню в поисках обеда): В чем дело? Лотта?

Эмили (вздыхает): Папа, все в порядке. На обед рагу.

2.

Эмили (нарезает лук громче, чем обычно): Мои стихи – это личное. И нет в них ничего особенного.

Энни (делает вид, будто накрывает на стол): Стеклянный город?

Эмили: Да, про Стеклянный город, но, наверное, не только.

Энни (как будто отвлекшись, глядя на сервировочную миску): Дашь почитать?

Эмили (стук ножа!): Они не для чтения.

Энни (поправляет миску): Но они же про Стеклянный город, так, может, все-таки дашь?

Эмили: Признаюсь, ты тоже принимала участие в Стеклянном городе. Но это нечто большее.

Энни (осторожно): Тем более мне стоит их прочесть.

Эмили (громко, чтобы Шарлотта услышала из коридора): Сначала забери их у тролля из другой комнаты. Я не стану ее просить, потому что я с ней больше не разговариваю!

Энни: У меня тоже есть стихи. Буду рада, если ты их прочитаешь.

Эмили (стучит ножом еще громче): Все пишут стихи. Даже Единственный мальчик, и тот пишет!

3.

Папа (разглядывая детей, собравшихся за столом, ладони домиком): Дети.

Брен (закатывает глаза).

Папа: Приближается то время, когда меня уже не будет рядом, чтобы вас организовывать, призывать к ответственности, мирить, ведь я стар и, как видите, нездоров.

Лотта: Папа! Это неправда!

Энни (нервно дергает воротник).

Лотта (начинает плакать).

Папа: Нет, все так и есть – и должно быть. Я неплохо пожил, как говорится, и если о чем и жалею, то уж точно не о своей семье, ведь вы все чудесные дети, которыми я горжусь.

Брен (с довольным видом, не замечая резких взглядов как минимум от одной сестры):

Папа (повышая голос): Но!

Энни (хочет что-то сказать):…

Папа: Я не могу спокойно умереть, если среди вас не будет мира. Энн!

Энни (хочет что-то сказать): Да, папа?

Папа: Что я говорил про вас четверых?

Энни: Что мы – оставшиеся. Что должны жить за шестерых.

Папа: А дальше? Эм?

Эм: Мы должны давать маме повод для гордости.

Папа: А еще? Брен?

Брен: Все должны слушаться Единственного мальчика.

Папа: И? Лотта? Ты же старшая, верно? Я ожидаю от тебя большего.

Лотта: Мы одна кровь, одно сердце.

Папа: Да! Вы замечательные дети. А теперь помиритесь, чтобы я мог спокойно умереть.

Брен (выкрикивает): Это они виноваты! Я тут ни при чем!

Папа (отмахиваясь, выходит из комнаты).

4.

Лотта (глаза заплаканы, лицо сморщенное и усталое, тянет руку к Эм, которая сидит):

Эм (не обращает внимания на протянутую руку Лотты): Ты меня своей слабостью не растрогаешь.

Лотта (убирает руку): Я оставила всю слабость в прошлом.

Эм (смотрит куда-то вдаль): Ты меня не растрогаешь слезами и эмоциями.

Лотта: Не будет никаких слез.

Эм (переводит гневный взгляд на Лотту): Ты не изведешь меня лестью.

Лотта: Я не стала бы тебя обижать.

Эм: Тебе не удастся мне докучать.

Лотта: Я предлагаю кое-что обсудить.

Эм (сложив руки на коленях): Слушаю.

Лотта: Обсуждение касается безделья.

Эм: Продолжай.

Лотта: Один из аспектов безделья – это отказ действовать вне своей сферы; и чем у́же эта сфера, тем сильнее безделье. Писанина не требует особых усилий. А вот ставить слова друг перед другом, позволять им воздействовать на человека – это совсем другое дело!

Эм: Хочешь сказать, я бездельничаю? Мне не нужна лесть, но и критика тебе не поможет.

Лотта: Эм, я не тебя имею в виду! А Энн!

Эм (заинтересовавшись): Энн?

Лотта: Наша Энн пишет стихи! Мне это известно из разных источников.

Эм: Просто ты подслушиваешь наши разговоры.

Лотта (обводит руками тесную комнату): Как будто у меня есть выбор! Она пишет стихи, хочет, чтобы их читали, но ей не достает уверенности.

Эм: Младшей быть нелегко.

Лотта: Наверное, считает, что мы ее затмили.

Эм (сердито смотрит).

Лотта: Возможно, просто потому, что мы немного повидали мир.

Эм: Вероятно.

Лотта: Предлагаю издать сборник стихов. Напишем их втроем и сделаем себе имя. А те, кто смотрит на Энн свысока, думая, что она простая няня, увидит ее в новом свете. Она и сама увидит себя другой!

Эм: То же самое можно сказать и про тебя: твоя гордость задета равнодушием остальных.

Лотта: Вот бы наша фамилия стала знаменитой, иначе я пойду своим путем, сама буду публиковать.

Эм: Когда ты в последний раз писала стихи?

Лотта (подходит ближе): Давненько. Ладно, да, уже несколько лет не сочиняла, но они еще хороши. Прочитай внимательно и попробуй сказать, что это не так. Я уверена, что и стихи Энни тоже неплохие, ведь она девушка трудолюбивая, с острым умом и чувством.

Эм: Это верно.

Лотта: Тогда займемся этим делом?

Эм: Ради Энн?

Лотта: Ради Энн.

5.

Энн: Так мы сможем опубликовать стихотворения Эм?

Лотта (шепотом): Другого способа нет. Мы должны согласиться с ней, иначе ничего не выйдет.

Энн: Тогда я буду рада помочь, если ты будешь рада задействовать и меня.

Лотта: Эм сказала, чтобы не использовали настоящие имена.

Энн (кивает).

Лотта: Эм хочет издаваться как Ровер.

Энн (кивает).

Красавицы

Глава, в которой три сестры создают книгу (от лица Лотты)!

Дорогой дневник,

Я весь день улыбаюсь. Никогда не улыбалась так, как улыбаюсь сейчас, поскольку мы копаемся в наших стихах, выбираем, сортируем, проверяем. Мы не сентиментальничаем, мы жестоки, яростно обсуждаем каждую строчку; нам нужно защищать искусство и наши добрые имена (хотя мы планируем скрывать их под вымышленными). Мы облачились в доспехи проницательности и вкуса; мы ищем силу, глубину, хорошую рифму, а также ясные и правдивые образы. Мы снова гении Стеклянного города, Светлые Ангелы, четыре стороны света, хотя нас только трое: впрочем, Эмми достаточно умна, чтобы сойти за двух гениев – даже за трех! Я рада оказаться хотя бы в сноске, Энни тоже.

Детям знакомы такие минуты счастья, когда, забыв об остальном мире, они настолько теряются в дружбе и игре, что настоящее становится всем, а прошлое и будущее, в которых таятся все печали и заботы, – ничем. Их способности оттачиваются в этот момент, который потому и идеален. Некоторые обладатели мощной духовной натуры (среди которых и мои сестры) способны приблизиться к этому чувству через встречу с Природой или Духом, но в его самой сильной и могущественной форме мы испытываем это состояние только через союз умов, союз намерений. Я совсем забросила свою мечту о таком союзе – а в двадцать девять лет вновь нашла ее у моих сестер! Они способны вникнуть в мой разум, в мой дух и сердце и достойно их оценить. Они видят все множество моих недостатков и все равно любят меня такой, какая я есть!

Стихи, которые я отдаю на публикацию, старые, хотя от этого не менее любимы. Во многих затрагивается тема из Стеклянного города, выхватывая одно мгновение из этого повествования и развивая до вневременного пласта поэзии; я чувствую, что они хороши. Стихи Энни простенькие, но и они не должны отвлекать нас от главного замысла, то есть донесения стихотворений Эмили до всего мира. Пусть я мало чего добьюсь в жизни, но если преуспею в этом, то уже будет достаточно.

Дорогой дневник,

Мы смеемся за кухонным столом, придумывая псевдонимы. Рассматриваем очевидные варианты: Карлотта, Эммилисиус, Аннечка, Эммелина, Анника, Эмбли, Лотта, Аннабель. Затем Эм предлагает попробовать неженские имена, и мы соглашаемся. Я Картер. Эм становится Эмерсоном, а Энни – Артемисом. В качестве фамилии можно взять Бренуэлл, в память о тете, но можно подумать, что это в честь Бренуэлла, Единственного мальчика, поэтому лучше сократить до Белла – звучит ярко и отчетливо, даже звонко! К тому же сможем называть себя беллами, то есть красавицами, отчего даже Энни смеется.

Дорогой дневник,

Мне предстоит стать деловой женщиной. Из Энни посредника не выйдет, она просто отдаст свои стихи, и теперь, когда стихи выбраны, Эм нет до них дела, ведь самая приятная часть уже позади. Поэтому придется Картеру Беллу взяться за поиск издателя. Я уже узнала, что ни один приличный агент не возьмется даже взглянуть на наши труды и уж тем более их представлять, если их публикация не принесет доход, так мне сказали. Как такое возможно, если все дети учат стихи наизусть, если все студенты университетов (как я слышала) пишут работы о стихах, если все образованные люди должны цитировать стихи в своей речи, не понимаю, но и не спрашиваю. Нет смысла создавать интерес там, где он априори отсутствует. На нашей книжной полке я обнаружила имена уважаемых издателей стихотворений, но, когда я с ними связалась, они не проявили заинтересованности. Опубликуйте свои стихотворения, а потом обращайтесь к нам, сказали мне. Подвергать сомнению их странную логику замкнутого круга я не стала.

Но я продолжаю упорствовать и нашла идеальный вариант! Одно учреждение под названием «Всемирное издательство». Я подумала, что раз оно всемирное, то никому не отказывает, однако меня заверили, что нет, не всем можно публиковаться во «Всемирном издательстве», и, более того, они издали десятки сборников стихов (хотя, осмелюсь заявить, ни одного от трех красавиц!). К тому же, в отличие от «Большого издательства», как они его называют, во «Всемирном издательстве» мы, Беллы, можем участвовать в обсуждении вопросов, связанных с обложкой, дизайном, шрифтом и тому подобном, что нам подходит, тем более все мы умеем обращаться с блокнотом и привыкли создавать собственные небольшие книжки! Итак, дело сделано, лишь с одной оговоркой: для такого контроля над публикацией мы должны внести на нее средства. Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться, говорю я, поэтому бумаги подписаны!

Дорогой дневник,

Новости крайне печальные. Я подписала наши контракты как Ш. Бронти, представитель трех Беллов, и во «Всемирном издательстве» решили, что это мистер Бронти, поэтому Пегий получил наши гранки и вскрыл посылку! Хотя она была адресована Ш. Бронти, а перепутать он не мог! По крайней мере, так мне все представляется. Факты таковы: посылка вскрыта, гранки разбросаны. К папе обратиться, конечно, не можем, поскольку он бы не одобрил нашу затею: ведь мы превзойдем Единственного мальчика, который благодаря редким появлениям в печати считается литератором, хотя, естественно, своей трезвостью и приличием мы превосходим его каждый день.

Дорогой дневник,

Я запросила повторную отправку гранок, пусть даже за дополнительную стоимость. Свалила вину на собаку Эмили, обозвала это невинное существо бесконтрольной дворнягой. Ровер, конечно, само спокойствие по сравнению с нашим домашним монстром: Ровер не загаживает свой дом, как это еженощно делает Пегий, но разве Единственного мальчика посмеют винить в уничтожении Литературы?

Дорогой дневник,

Пегий вернулся домой после ночного кутежа, плачет в коридоре – слышу его всхлипывания со своей койки. Почему вы не взяли меня? Литературный успех помог бы изменить мою жизнь, мне так его не хватало, вы же знаете, что все у меня складывается непросто, зачем же так унижать меня перед приятелями, они поймут, что вы от меня отказались, три тощие девчонки, хотя единственный поэт в этой семье – я, единственный настоящий творец! За что, Эмили, за что?

Пегий так сильно переживает, что даже хочется посочувствовать! Не его вина, что он вырос с осознанием, будто он король вселенной: он и должен был стать королем нашей семьи, то есть его вселенной, однако никто не наделил его способностью к самокритике и сдержанности, которые помогли бы ему добиться почитания. Вдруг слышатся крики Эмили, Отпусти меня, скотина! Мне больно!

Дорогой дневник,

Волнение от публикации было сильнее во время ее ожидания, чем когда все наконец свершилось. Шрифт оказался не таким, как мы представляли, страницы помяты, в словах опечатки, которые должен бы заметить редактор, если бы он вообще читал книгу, но в любом случае мы достигли желаемого результата.

Впрочем, нашу книжечку никто не покупает и никто не пишет рецензии, при этом издатель без конца заверяет, что она доступна любому желающему. В связи с этим нам предстоит принять некоторые решения. Пока Бренуэлл пирует, а папа мечтает, мы с сестрами соберемся, ведь нам нужен план!

Дерзкая идея, красивая как сами Беллы

Глава, в которой сестры задумываются о написании романов (от лица Эм)

Папа засыпает, поэтому я убираю тарелку, чтобы его борода не попала в соус. Если папа заснет, его нелегко разбудить, так говорит Лотта.

Говори, Лотта, говори!

Сестры, обращается она, нам надо побеседовать. И встает, чтобы привлечь наше внимание.

По ее словам, наследство тети значительно уменьшилось из-за мотовства Бренуэлла и наших неудачных попыток продать стихи. К тому же папа почти совсем ослеп.

Энни соглашается: Пятипенс должен повсюду его сопровождать, чтобы отец мог нормально добраться, куда нужно, и найти газету или скамью и тому подобное без травм и унижений.

Вчера ты очень деликатно подвела его к столу, сказала я, обращаясь к Лотте, чтобы он не ударился и ни на что не наткнулся.

Но Лотта еще не закончила:

Сестры, мы должны подготовиться к тому моменту, когда папа не сможет работать! Нам нужен план!

Я молчу, потому что у Лотты, пусть даже она глядит в потолок для вдохновения, есть план и она готова его озвучить.

Энн этого не замечает. Вернемся к работе? – предлагает она. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я ушла от Робинсонов…

Я сплевываю (образно говоря).

Энни продолжает: Может, я уже отдохнула?

Подожди! – восклицает Лотта, словно ей в голову пришла грандиозная идея. Такая грандиозная, что нужно присесть! У меня есть идея! – говорит она. Она дерзкая и красивая, как сами Беллы! Рассказать?

Мы устраиваем Лотте напряженную паузу.

Мы должны, говорит она… писать романы!

Я ожидала чего-то подобного, и эта мысль мне не нравится. А-а, отзываюсь я. О-о, выдает Энн.

Лотта дает нам возможность переварить услышанное.

Только представьте! – продолжает она.

Наше воображение лучше всего подходит для повествования, не считая Эм, талант которой способен на все. Каждый день мы слышим, что люди, которые не обладают и половиной нашего мастерства, становятся известными и получают доход от своей работы, так почему бы и нам не попробовать? Наши книги, естественно, должны хорошо продаваться, а значит, нужно писать о том, что желает увидеть публика, например, о любви и приключениях. А еще, я настаиваю: они должны быть поучительными!

Мне не по душе эта идея, но и других способов избежать нищеты я не вижу.

Поучительные приключения, говорю.

Однако Лотта настроена серьезно, так серьезно, что мы не можем отказать: она этого не вынесет!

Энни, говорит, как я понимаю, ты уже начала писать?

Начала, шепчет она. Роман о няне.

У меня тоже есть идеи, выдаю я.

Я еще не определилась, говорит Лотта. Мое воображение, изобильное на протяжении стольких лет, сейчас молчит, но, полагаю, при должном усердии и вашем любезном терпении оно снова проснется!

Мои сестры приветствуют затею: Лотта с радостью, Энни с затаенной надеждой; я же знаю, что она меня уничтожит и раздавит. Правда, если уж мне предстоит столкнуться с разрушением, так пусть оно будет во имя Искусства.

Энни ищет и находит суть.

Ура! – кричим мы. Ура!

Горевать – так с пользой: нерегулярные заметки писателя

Глава, в которой Шарлотта придумывает роман о реальной жизни

Заметки бессонной ночи

Я своего добилась, хотя сестры этому не рады.

Эмили вышла из комнаты.

Энни, позвала я.

Она привела Эмили обратно, сказав ей что-то на кухне.

Ты чего? – откликнулась Эмили. Я просто ходила за арахисом. Если уж мне предстоит стать цирковой обезьянкой, то хотя бы питаться надо хорошо.

Значит, по рукам? – спросила я. Если так, давайте произнесем тост!

Энни побежала за бутылкой, а Эмили тем временем хрустела скорлупой от орехов и бросала ее на пол.

Свободные заметки

Сижу в нашем хорошо освещенном туалете и думаю: что же мне написать? При сочинении стихов я не испытывала такого беспокойства. Не так уж сложно передать одно мгновение (в стихотворении), но целую жизнь из мгновений (в прозе)? Мгновений, которые несут на себе бремя причины и следствия? Мгновения, населенные… населением? Я в тупике! Плохое стихотворение способно испортить всего один день (и из него можно сохранить хотя бы одну строку для новых работ), но роман? Роман способен испортить целый год и даже больше! Я не готова потратить зря столько времени!

Не так уж давно Некто запер меня здесь, надеясь проучить; и заточенная в этом пространстве, я представляла себе все: зло, забвение, сочащуюся из стен кровь. Теперь, повзрослев, я вижу только обычную плитку и потрепанные полотенца. У меня вообще никакого воображения!

Я должна следовать по пути, проложенному моим учителем, то есть постичь собственную жизнь и сердце, но кто захочет читать о скромной секретарше, которая пала еще ниже? Или о няне и ночном регистраторе? Если автор недовольна своей жизнью, как же она сумеет ее постичь? У меня нет романтических отношений, только безнадежные мечты; нет великих свершений, только унижения и потери. Чтобы постичь Лотту, нужно постичь горе.

Заметки на обороте списка покупок

Я пишу, сидя на скамейке в парке, продукты свалены у моих ног, потому что я придумала историю! Брат и сестра, каждый влюблен в того, с кем не может быть вместе. Возлюбленная брата пользуется его неопытностью, манипулирует его самолюбием, а возлюбленный сестры благороден, но не может вырваться из отношений с женщиной, поскольку честь не позволяет ее бросить. Эта женщина, скажем так, больна и некрасива, зависима от него, что лишь усиливает связь, в то время как сестра молода, полна энергии юности и юношеской любви. В отличие от брата, у нее есть принципы и гордость; когда ее положение проясняется, она уходит от мужчины, а вот брат продолжает унижаться, таясь. Состояние здоровья у обоих ухудшается, но брат выплескивает свои страдания в себялюбивых поступках: требует внимания, выбирает жестоких друзей, изводит свою даму, которая и так не особо им интересуется; в конце концов, опустившись на самое дно, он умирает, например в сточной канаве. Сестра пропускает горе через себя посредством бескорыстных дел. Возможно, отправляется волонтером в Африку, где встречает мужчину, который восхищается ее характером. Они довольны своей жизнью, отданной на помощь другим. Быть может, их разлучит непонимание, но истина вновь соединит их сердца.

Но нет! Я этого не вынесу! Не потерплю этого миссионера, который станет наградой для героини: да и кто вытерпит человека, если тот всегда прав? Только если она девушка занудная, но нашему читателю, конечно, такое не понравится!

Разве может ее возлюбленным стать кто-то другой, кроме ее учителя?

Заметки после чудесного говяжьего рагу

Мы ходим вокруг стола, держась за руки, каждая из нас одета во что-то розовое, ибо мы цветем и пахнем, будто розы (как мы считаем): на мне розовый носок, у Энн – розовая салфетка вместо нагрудника, а у Эмили – сама идея розового цвета (этого должно хватить).

Пока мы ходим, Энн рассказывает свою историю, или, скорее, просвещает меня, потому что по самодовольному виду Эмили я понимаю, что она уже это слышала. Тон Энни, ее наблюдения, ее описания очень необычны; она прекрасно улавливает обстановку в семье, на которую свалилось богатство и досуг с либеральными идеалами. Ее критика резка, но в рассказе не хватает действия. Да и кому будет интересна эта няня, особенно такая простушка, без какого-либо энтузиазма? Ее героиня – эдакая болтушка, которая рассказывает о чужих ошибках; сама она ничего не делает, разве что притягивает к себе несчастья, и то не для устраивания своей судьбы, а скорее, чтобы помочь своему брату, который, будучи достойным в Реальной жизни, не так уж хорош в Литературе. Из эмоций преобладает сожаление, а это утомляет и вовсе не кажется поучительным.

Я этого не говорю, поскольку роли для нас пока новые, но я вскоре начну понемногу делиться своими мыслями, как будто они приходят медленно, на протяжении многих вечеров, и выскажу их добродушно, чтобы их хорошо приняли. Хотя на самом деле ее книга наполовину готова, так что, быть может, слишком поздно на что-то повлиять. Я все еще могу похвалить ее за усилия и делаю это с помощью громких аплодисментов, потому что, пусть ее книга не в моем вкусе, она вполне может прийтись по вкусу другим, и в любом случае я восхищаюсь ее серьезностью и трудолюбием, которые на данный момент значительно превосходят мои собственные.

Скажу больше, эта героиня мне просто отвратительна! Она не заслуживает учителя, которого я хотела ей дать! Посмотрите, как разнылась! Сидит у его двери, будто щенок, машет хвостиком, что-то выпрашивает, хоть что-нибудь. Расстраивается, когда о чем-то спрашивают. Слезы собираются в комнате ожидания ее глаз, готовые перелиться через край. Да кто посочувствует такому протагонисту! Где ее достоинство! Где самоуважение!

Заметки пока все спят

Опять пишу «в свое удовольствие», пока остальные спят. Мы выделили время в течение дня, чтобы посидеть на холме в парке (было неудобно); там и появилась история Эмили. Странная и пугающая. Ей невозможно предложить развитие мысли, потому что она не послушается, а я не знаю, с чего начать. Она читала отрывки вслух, а когда закончила, у нас не нашлось слов. Какой надо быть сильной, чтобы сохранять такое видение и такой голос! Хорошо, что Энн уже начала писать свой рассказ, потому что, хотя ей и не достичь глубины или мощи Эмили, они помешали бы ей сохранить собственную остроту, будь ее стиль не до конца сформирован.

Когда сестра дочитала, я крикнула Ура!, вспугнув птиц в парке. И все же, и все же, я не сомневаюсь, что эта книга – совсем не то, чего хочет Публика.

Заметки во время стирки

В недрах нашего достойного дома, усевшись на пластиковый стул, пока крутится белье, я пишу – от лица учителя! Отличное решение! Он увидит качества моей героини, а мне не придется оставаться внутри ее противной головы! Он будет преодолевать препятствия, проявит отвагу, докажет свою независимость, достоинство, если не ей – ведь она-то сразу все это распознает, – то читателю. У него будет жестокий брат, посредственные отношения, но он скинет этот груз с плеч! Теперь, когда проект обрисовался, я целиком в него погрузилась и с неохотой отвлекаюсь на стирку, общение и обед. Крутись машинка крутись! Суши сушилка суши!

Няня-простушка: заметки для романа

Глава, в которой Энни придумывает роман из жизни

Маленькая няня Энни хочет написать роман? Маленькая няня-простушка? А что она знает о романах? Она никогда не обладала мощным воображением, никогда не умела выдумывать. Она предпочитает «реальную жизнь»! Никакая она не писательница!

Итак, она начинает с «реальной жизни». Начинает с того, где все началось! В зажиточном пригороде. В цветущем пригороде. В цветущем и процветающем пригороде. Вот такое место действия: белые, обшитые вагонкой дома, стиль под Тюдоров, шиферные крыши. За мальчиками на трехколесных велосипедах спешат няни. Девушки с теннисными браслетами и в кабриолетах. В доме три этажа, старый кирпич, белые ставни, большой газон, голубоватый бассейн, теннисный корт, у сетки валяются мячи. Беседка среди старых деревьев. Пересохшая поилка для птиц. Внутри: антиквариат – купленный, не унаследованный. Восемь спален. Все в соответствии с ожиданиями.

Что же я, няня Энни, знаю о месте действия? Однако мне нравится беседка, мне нравится теннисный корт! Брат няни (назовем его… Бренфорд) может познакомиться с… миссис Ричардсон в той самой беседке, и продолжить свои, так сказать, ухаживания на том самом корте.

Персонажи. Мистер Ричардсон: рано постаревший мужчина шестидесяти трех лет, о нем в закрытом крыле дома заботится тихая медсестра. Он пускает слюни, не может нормально объясняться. Когда-то он был динамичным, но недобрым, нехорошим человеком.

Миссис Ричардсон: привлекательная стареющая женщина сорока трех лет, хорошо сохранившаяся, поскольку не работала ни одного дня в жизни и поддерживает свою фигуру посредством еженедельных чисток кишечника и ежедневных тренировок в спортзале, а также с помощью Джейсона, очень персонального тренера. Волосы накладные, брови и ногти ненастоящие, иногда она ненадолго исчезает, чтобы шея и живот тоже стали искусственными. Она считает натуральные меха варварством и имеет собственное мнение об окружающей среде (в основном, что среда хорошая и ее нужно защищать), а также собирает деньги на «борьбу» с болезнями (которые, насколько ей известно, плохие).

Но нет, так не пойдет. Жена получается непростая. Очень даже непростая! А то, что она сделала с ним, с Бренфордом, довольно просто, хотя сделать это было не так уж легко! Сначала она завоевала доверие няни! Не только доверие, но любовь! Без любви и доверия няни ничего не выйдет!

Глупая нянька! Глупая глупая нянька! Ей тошно до глубины души.

Дочери: например, Фрида… и… и Джейн. Нет, Джейн не годится, слишком серьезно. Фрида и… может, пусть обе будут Фриды? Фрида младшая, Фрида старшая! На момент приезда няни им четырнадцать и пятнадцать, а теперь прекрасные шестнадцать и семнадцать. Приятные девочки, но стоит ли ожидать от них глубоких чувств? Да, по поводу гардероба, по поводу внимания, которое им полагается. Ожидать ли воображения? Да, по поводу перспектив, правоты на любой счет. Так что да, скажем, что эти девушки обладают чувствами и воображением! Вполне вероятно, они унаследуют отцовское состояние, поэтому выбирают себе неподходящих по статусу женихов.

Сын: Ричи Ричардсон IV не окончательно избалован, надежда еще есть, однако ему недостает энергии, стойкости, осознания собственной участи. Обычно он валяется на диване, не может передвигаться, не шаркая ногами, плечи ссутулены, осанка сродни мешку, из которого высыпается песок. Для чего он копит силы? Для приступов гнева, для пинков, выкрикивания оскорблений и ругательств, в основном в адрес няни, поскольку это она должна выключать телевизор, она должна чистить ему зубы и относить его в кровать.

Няня: Няня не вызывает уважения. Маленькая и тихая, она всем стремится угодить. У себя дома она ребенок; на работе она бедняжка, не разбирающаяся в моде, мальчиках, мужчинах. Поскольку ее никто не замечает, она замечает все. Вот уже два года таков удел няни: ее пинает мальчик, которого игнорируют или высмеивают девочки, матери никогда нет рядом, а няня не имеет права его отчитывать или наказывать. Стоит ли удивляться тому, что она одинока? Стоит ли удивляться, что несчастна?

Гувернер: Любой хотел бы иметь такого брата, как Бренфорд! Он находчивее, быстрее, сильнее, смешнее, умнее, чем любой другой мальчик! В двадцать пять лет он знает все обо всем! Только задайте вопрос, и он ответит на латыни, а затем расскажет что-нибудь из Тацита, забавную историю, пикантную историю, потом проведет параллель с текущими событиями, сравнивая наших лидеров с распутными императорами таким образом, что его сестрам или кому-либо еще станет одновременно и весело, и страшно! В детстве именно его энергия, его воображение заряжали его сестер, его солдат, его энтузиазм, его готовность к битве, его настойчивое требование, чтобы история не заканчивалась. Сейчас его окружают желающие посмеяться и угостить выпивкой, этот невысокий парень с щетинистыми волосами, похожий на ирландца парень с широкими жестами, небылицами, всегда готовый пошутить и посмеяться.

А как его балуют сестры, как внимателен к нему отец, как они ради него жертвуют собой, а он, такой добродушный, даже не замечает их жертвы, лишь бы таким образом добиться всего, о чем мечтал: богатства, независимости и прежде всего славы. Кажется, что это лишь вопрос времени, вопрос, уже решенный на небесах, поэтому от него не требуется никакого внимания или усилий. Поэтому он не сдает экзамены и не поступает в университет, хотя все мы ради него так старались. Вместо этого он устраивается на работу на железную дорогу, ненадолго, потому что он пишет – ох, как он пишет! Стихи и рассказы, а еще очерки и научные работы, и рецензии тоже, если бы только найти кого-нибудь, кто смог помочь, кто распознал бы его гениальность и забрал его от нас, как ангела. О, Бренфорд, тебя не подняли на небеса: тебя уволили с железной дороги – счета не сошлись. Ты отправлял письма тем, кто мог бы тебе помочь, поскольку сам себе оказать помощь ты не сумел: ты так этому и не научился. На этот раз тебя спасет няня! Ха!

Наконец-то мы подобрались к сюжету!

Сюжет: Начать с описания того, как пал Бренфорд?

К чему нам напряжение: как только читатель встретит невинного его, ищущую удовольствий ее, итог будет очевиден, как и итог итога, который, скажем честно, приведет к краху.

Нет, сюжет начинается с сюжета, он начинается с няни.

Няне едва исполнилось двадцать три, но она работает у Ричардсонов уже два года, когда начинается наша история. Ее держат из-за того, кем она не является: она не воровка, она не грязнуля, она не опаздывает, не стесненная, не толстая, не плакса, не тупая, не болтушка, не имеет вредных привычек; она ни о чем не просит, от нее ничем не пахнет. Если у нее и есть недостаток, так это излишняя щедрость: няня считает мать семейства несчастной, рабыней своего жестокого мужа. Миссис Р. рассказывает няне о своих страданиях, о том, как ее муж, еще будучи здоровым, издевался над ней морально, физически, даже в постели. Ей одиноко и грустно; она совершила ошибку, выйдя за него замуж, но что она может поделать? Он же инвалид! Разве может она отказаться от него, от этого дома, от статуса!

Няня тронута! Иногда леди спрашивает о семье няни! Какая честь! Няня рассказывает о папе, о его добрых делах, о сестрах, об их трудах и талантах, и, самое главное, о брате. Щеки розовеют, когда она описывает его возвышенные качества. Какая прелесть! – мечтательно откликается мать, и у няни, чьи ноги уже черно-синие от пинков мальчика, появляется план. Простушка-няня! К черту ее план!

Она показывает фотографию – он даже красивее, чем казалось! В действительности она не думает о матери – как она могла? Она же знает его вкусы, знает, что ему не нужна сообразительность, лишь упругие кудри и взъерошенность. Она знает Фрид, этих глупых и несформированных девчонок. Между ними и братом всего десять лет разницы, они наверняка им заинтересуются! И благодаря такому союзу будущее няни будет обеспечено. Ее сестры смогут бросить ненавистную работа, папа выйдет на пенсию.

Няня вздыхает: как же, говорит, она скучает по брату – по его остроумию, бодрости духа, щедрости, по умению видеть во всем смешное. Как он оживляет обстановку в доме! Как чудесно он обращается с мальчиками: они подражают ему, берут с него пример, ведь Бренфорд – честный, мужественный мужчина, образец всех возможных добродетелей, мастер мальчишеских игр, бросания и ловли мяча. Няня неделями повторяет эту чепуху. О, снова пришло письмо от брата! Он такой замечательный, но никак не может найти работу, соответствующую его талантам! О, еще одна весточка от брата! Опять напечатали его стихи! О да, у него много опубликованных стихотворений! Если бы вы только почитали!

Если бы только миссис Р. с ним познакомилась!

Если бы только миссис Р. никогда с ним не встречалась.

На написание такого романа уйдет год! Смогу ли я провести целый год с простушкой?

Няня-простушка продвигается вперед. Теперь уже сама мать интересуется Бренфордом. Как там поживает образец? Вот, посмотрите, отвечает няня-простушка, и достает еще одну фотографию: приятный цвет лица, широкая улыбка. Няня придерживала этот снимок для подходящего момента: они в огромном пустом доме, мать и ее семья, здесь так много безлюдных комнат.

У меня есть идея, говорит мать. Ты, может, сочтешь это за каприз, но твой замечательный брат случайно не согласится… стать гувернером для моего малыша?

Няня-простушка изображает изумление. Прикрывает рот рукой, делая резкий вдох.

Даже не знаю, миссис Ричардсон! Однако спросить не помешает…

Это правда, няня-простушка? Это правда, что ты и представить не могла связь между мадам и твоим братом? Ты действительно думала, что он может заинтересоваться девочками-подростками? Возможно, ты воображала, будто интрижка с матерью поднимет вас на новый уровень в глазах этой семьи? Мальчик перестанет пинаться, девочки задумаются о твоих чувствах, быть может, тебя пригласят на ужин со всей семьей, никакого больше изгнания на кухню и обеда в компании беззубого садовника? Разве ты не предполагала, что подобная связь поможет твоей семье еще быстрее разбогатеть, тем более что ее муж давно при смерти? Скажешь, что такая мысль даже не приходила тебе в голову? Сводница! Сутенерша!

Меня тошнит от няни-простушки – у этой героини не самый приятный характер, да у нее вообще нет характера.

А где же была я? Продумывала Сюжет или, точнее, роль сюжета в Сюжете. Хитрая няня!

И вот так случилось, что Бренфорда, крепкого парня двадцати пяти лет, наняли к Ричардсонам… И денег, естественно, пообещали куда больше, чем платят няне-простушке.

Что еще будет в романе? Только развитие событий: интриги, теннис, смех. Два года шорохов за закрытыми дверями, спутанные волосы, неуместный смех; безвкусица, опоздания, слишком долгие взгляды; слова мы и нас – а няня и не в курсе! Она надеется на Фрид, она видит брата лишь таким, каким всегда знала, энергичным, но благородным. Случившееся легко опознать, хотя и больно представить.

Любят ли они друг друга, мать и Бренфорд, или это просто похоть между стареющей матроной и неповзрослевшим мальчиком? Миссис Р. хочет считать себя юной; мальчик воображает себя выросшим. В такой теплице растет вожделение; а что касается любви, мне трудно ее изображать, поскольку я никогда ее не видела.

Итак, дело подходит к разоблачению и развязке. Застукает их садовник, ибо он омерзителен. Он будет за ними шпионить. Чтобы добавить драматичности, пусть они окажутся на берегу моря. Семья уезжает в отпуск, оставив Бренфорда дома! Но он не может находиться в разлуке со своей возлюбленной – и тайком следует за ней! Любовники проводят время в раздевалке; там-то их и замечает садовник! Он верен своему хозяину или, что более вероятно, чувствует возможность наживы – и поэтому шантажирует, причем неумело, или со злости просто сдает их. В любом случае, муж в ярости.

Почему садовник поехал в отпуск вместе с ними? Не знаю, потом с этим разберусь.

Мать утверждает, что садовник ошибается, где он вообще увидел этого гувернера, этого мальчика, который вряд ли сможет заинтересовать женщину? Только не здесь! Когда ей предъявили доказательства (какие именно? фотографию? письмо? оброненную ленточку?), жена срывается! Говорит, что он проявил силу, то есть настаивал, а она сопротивлялась! Она никогда не предала бы мистера Ричардсона! Почему она молчала, почему не уволила негодяя? Ох, любимый мой Ричард, я не хотела тебя беспокоить, поскольку твое здоровье такое хрупкое. Но, конечно, увольняй мальчишку, ты сам знаешь, как будет лучше. И сестру тоже: она теперь странно на меня смотрит.

Приходит письмо от адвоката, но Бренфорд не появляется, а продолжает прятаться среди кустов, свистом подзывая свою даму, оставляя записки среди теннисных мячей, которые она не видит, ведь теперь ей не с кем играть, поэтому следом присылают судебный запрет.

Но вернемся к няне. Что же с няней? Кульминация поджидает ее даже раньше: она наконец узнает о том, что и так для всех было очевидно. Сгорая от стыда, она уезжает из этого дома, пока брата не нашли, и возвращается к родным, для которых за четыре года стала чужой. Ее отъезд, кстати, как раз может насторожить садовника, который из подозрений последует за хозяйкой, но няню это уже не волнует, – на ней лежит ответственность за начало их отношений, но не за разоблачение.

Да, так и есть, именно эту историю я хотела бы рассказать.

Разлука и разлука

Глава, в которой Бренуэлл томится по своей Даме (от лица Эм)

Я: Вот Все Самое Хорошее, то есть ребрышки; а здесь благополучие, это капуста. Нам же нравится, как Энни сложила салфетки? А ее тюльпаны?

Папа, Лотта, Энни согласно кивают, передают еду.

Бренуэлл, лицо помятое, салфетка прикреплена к воротничку.

Папа, Лотта, Энни, я произносим тосты и слова благодарности, пытаясь улыбаться.

Бренуэлл, вздыхая, затем вздыхая еще сильнее.

Папа, Лотта, Энни едят, рассказываю веселые истории, хвалят еду.

Бренуэлл, стонет.

Я: Бренуэлл, ты не произнес тоста и не похвалил капусту. В чем дело?

Брен: Моя Дама меня не забыла. Но она так мучается, что врач запретил ей поддерживать связь!

Я, ем вкусные ребрышки руками: Твоя миссис Робинсон мучается из-за разлуки, поэтому доктор и прописал ее побольше!

Брен: Это любовь довела ее до срыва! И хотя сердце ее разбито, она согласна с запретом, ведь здоровье у нее не очень крепкое.

Я: Скажи на милость, в чем же разница между разлукой и разлукой?

Брен: Мне нельзя посылать ей стихи.

Я, с удовольствием поедая капусту: В дом Робинсонов.

Брен: Да.

Я: Иначе муж их увидит.

Брен: Он не так уж внимателен, но да.

Я, отламывая кусочек рогалика: Развода она не хочет.

Брен: Это было бы неразумно.

Я: Ведь тогда она останется ни с чем.

Брен, вскакивая: Как это ни с чем! Со мной!

Я, с удовольствием поедая рогалик: Я и говорю: ни с чем.

Брен, садится обратно: Муж у нее – не очень хороший человек.

Я: Придется ждать, пока он умрет, и тогда ей что-нибудь достанется – вдобавок к твоему ничему.

Брен: Было бы неплохо. Она готова всем со мной поделиться.

Я, передавая ребрышки: Всем, кроме бедности! Может быть, в нашем достопочтенном доме найдется комната для твоей Дамы! Ее дети пусть спят на кухне, а вы с ней – в гостиной.

Брен: Ты ничего не знаешь о Любви!

Я: Глядя на тебя и на нее, я понимаю, что Любовь требует денег, – вот что я успела понять!

Лотта, встает, слова вылетают из нее – вжух! – как из воздушного шарика: Она жестока! Отмахивается от твоей любви, а это непростительно! Иначе зачем все эти сказки про мучения и слабое здоровье? У нее вполне хватило сил лечь с тобой в постель! Она жаждет любви, но не хочет любить! То, что ты ее любишь, для нее куда важнее самой любви. Твоя любовница жестока, и никакая она не Дама!

Брен: Она бесконечно меня любит, так что заткнитесь обе! Энни знает всю правду, верно, Энни? Скажи им: Дама не врет!

Энни выбегает из комнаты, как ребенок.

Папа: Передай, пожалуйста, капусту.

Красная комната

Глава, в которой Шарлотта, ухаживая за папой, придумывает дурнушку Джейн

День 1

Лучше не задумываться о неудачных отношениях с Учителем, потому что папе сделали операцию!

А нельзя ему восстанавливаться дома? – спросила я.

Если сумеете перевезти его в койке на пятьдесят миль или дальше, ответил хирург.

Тридцать дней? – уточнила я.

Небольшой срок, сказал он, если в итоге ваш отец сможет видеть!

Я забронировала палату для восстановления в Дж., рядом с операционной, где под моим присмотром отец будет поправляться. С ванной и мини-кухней. Все это, как ни странно, красного цвета. Красная обивка, красный ковер, красный чехол для чайника! Опишу все отцу, так как он не видит, но и разговаривать ему тоже нельзя. Тогда он не узнает о красноте этой комнаты, пока с него не снимут повязки. Свет в комнату, кроме того, что попадает внутрь из-за штор, пропускать нельзя. Ведя записки в такой темноте, я и сама могу ослепнуть, и за мной присмотрит папа, который к тому времени станет видеть, и так далее.

Его выздоровление я представляла иначе. Мы с папой в комнате – пожалуй, не настолько красной, – у него на глазах повязка, но язык развязан. Я бы читала ему газету; мы бы обсудили события дня. Он научил бы меня чему-нибудь – греческому, например. Преподавание придало бы ему сил, потому что у него появилась бы цель и повод гордиться моими успехами. Мы бы пошутили о моей готовке, он же знает, что я в этом не спец (есть он будет только овсяную кашу: когда проголодается, чуть поднимет руку, и я залью пакет горячей водой – вот он и рад). Я не воображала, что мы станем разговаривать без умолку; думала, будем просто сидеть в дружеской обстановке, и папа станет размышлять о том, что мы обсуждали, или планировать дальнейшие уроки, я буду писать, и он спросит, что это я пишу, и я наконец прочту ему Стихи, прочту из этой книги, и, если он одобрит, я, трепеща, зачитаю ему и слова Учителя, и тогда он скажет, Будь прокляты эти издатели! Не сдавайся, Лотта! Напиши еще!

Хорошо, что написанное мной не видно в темноте, поскольку мои мечты жалки, да и сама я жалкая девчонка.

День 2

К нам заходит санитарка, и я сразу набрасываюсь с вопросами: Как дела у папы, как все обстоит на самом деле? Выздоравливает по мере возможности, говорит она. Да, но успешно ли прошла операция? Что можно сказать об успехе, пока на глазах у него повязки, отвечает она. А ему точно станет лучше? – спрашиваю. Если будете слушаться доктора, если будете поддерживать тишину и темноту, шансы велики. Но вам не нужно проводить здесь каждую секунду! – добавляет она. Я возражаю: естественно, никуда я не уйду! У нее что, нет отца?

Папа не шевелится, разве когда санитарка его моет и перекладывает. Нужно делать вот так, говорит она, иначе ему будет больно и появятся язвы. Пролежни? – спрашиваю я, она подтверждает. Он терпеть не может, когда я его трогаю, говорю. Не будь такой беспомощной, выдает санитарка. Ладно, вслух она этого не говорит, но наверняка так думает. Какая разница, говорит она. Поэтому я переворачиваю отца на бок, он стонет и слабо машет рукой. Когда он стонет, я предлагаю, Еще овсянки? Или горшок?

Он как будто лежит под саваном, а я его единственная скорбящая.

Я плохо спала, устроившись на стуле и тахте. Мы не подумали о том, где я буду спать в этой комнате, похлопотали только о папиной кровати, которая для его удобства поднимается и опускается (хотя пока он просто лежит и не показывает, как ему лучше). Я могла бы устроиться спать на красном полу, потому что ковровое покрытие достаточно мягкое, но вдруг папа проснется ночью и не заметит меня? Наверное, санитарка дает ему какое-то снотворное, потому что он человек энергичный и не стал бы лежать так неподвижно.

Я решила добавить ему в овсянку ягод, чтобы он набирался сил. Папа их выплевывает, как кот. По отсутствию света из-за штор я определила, что сейчас ночь.

День 3

Я должна написать новую книгу – а чем еще мне заняться в этой безжалостной и однообразной комнате? Располагаю стул и карандаш возле щелочки между шторами, но меня осаждают мысли – об издателе, приславшем копию заключения о нашей работе. Он с ошибкой написал фамилию «Эмерсон» и пожелал нам удачи в размещении нашего труда в другом месте, как будто мы собрались разместить его на столе. Он по-хитрому подписался как Редакторы, словно их много, словно их мнения настолько единодушны, что с таким же успехом он мог бы быть и во множественном числе, и анонимным. Мысленно я топаю ногами и восклицаю о великолепии Эмерсона, остроумии Артемиса, скромных добродетелях Учителя, недальновидности Редакторов. Меня переполняет волнение от слов, реплик и ехидных комментариев, и не успела я заметить, как прошел час, потраченный на то, чтобы вернуть всех призраков на место и зачернить блокнот абзацами письма, которое я не могу прочитать и не отправлю, а когда моя ярость остывает, я признаюсь себе, как это больно: когда нам требовалось лишь немного поддержки в виде публикации наших книг в переплете, этот Редактор, чья власть превосходит его понимание, все-таки нас раздавил.

Моя книга, заверяю я себя (ибо теперь я плачу), не так плоха, как он говорит или, точнее, как думает, поскольку напрямую он этого не сказал: или все же плоха? Я глупая девушка, которая не умеет писать, а если и так, что же мне делать? Так и продолжается без конца, пока не начинаю рыдать из-за этого многоликого Редактора, который не называет свои личности, зато бросается в мою сторону страшными, злыми словами: Уродина! Тупица! Бездарь! Вскоре я вернусь обратно к войне секретарей, войне нянь, войне работников на побегушках, моя жизнь кончена в тридцать лет, так и не начавшись по-настоящему, – и я, говоря все это самой себе, не написала ни одного нового словечка, повторяясь только о старом, об истории поражения. И вот так заполнилась бумага, и пока я действительно считаю себя незаметной и уродливой, никакой книги не получится.

Если только я не напишу о женщине в красной комнате, которая не умеет писать по причине всех ее слез и страхов. Только она будет ребенком, иначе кто поверит, что взрослая женщина испытывает подобные чувства?

День 4

Чтобы не думать о девочке в красной комнате, я хожу туда-сюда, придумывая задания:

Нарисовать темноту. Четко отобразить линии во мраке вместе с их очертаниями.

Описать красноту этой комнаты. Вспомнить все синонимы к слову красный. Перечислить, какие предметы в этой комнате багровые, какие розовые, какие ярко-красные, какие алые. Представить, что комната зеленого цвета. Представлять, что трава растет на темно-зеленом ковре, а изумрудно-зеленые стены покрыты мхом.

Вспомнить все что можно, чем ерундовее, тем лучше. Из какой ткани были платья, которые мы носили в школе? Какую еду готовила мама, когда мы болели? Улыбался ли папа, когда она была жива? Шутил ли? Всегда ли боялся огня?

Дотянуться до потолка. Встать на голову и попробовать дотянуться до потолка.

Сесть на стопку папиных книг и командовать подданными. Придумать новые законы, чтобы им угодить: Чтобы все ели пироги! Чтобы красивые девочки побрили головы! Чтобы редакторы научились читать!

Вспомнить лицо Брена в возрасте пяти лет, восьми лет, двенадцати лет, двадцати лет. Представить для него другую жизнь.

Вспомнить историю о Стеклянном городе, разыграть все ее части в исправленном виде. Умереть, как умирает Диана Алмазная, когда узнает двуличии герцога, подлый герцог! Сочинить предложения, где все слова будут на букву «Д», на букву «И», на букву «Е». Давай, Диана, давай! Умирай! Вообразить похороны Дианы: кто пришел, кто присутствует тайно, кто в переодетом виде, кто чересчур убит горем, чтобы куда-то идти, но навещает ее могилу при лунном свете. Представить ее платье, струящиеся волосы, посмертное выражение лица. Придумать, какой цветок она держит в руках, когда ее опускают в могилу.

Продекламировать Мильтона. Продекламировать Данте. Пройти по краю Чистилища. Представить, кто там страдает, кто ходит поблизости. Не соглашаться на Вергилия, этого напыщенного всезнайку. Найти кого-нибудь деликатного, сдержанного, без лишних сомнений. Пусть это будет Мария: она знает дорогу на небеса. Помни, говорит она, держа тебя за руку, пока ты идешь по краю, будь смелой! А если я поскользнусь и упаду? С этого края, с этого выступа, прямо в Ад, вдруг я упаду в эту однообразную красноту? Ты не поскользнешься и не упадешь, говорит она, потому что ты внутри собственного разума: куда ты денешься? Нет места более ненадежного, говоришь ты, нет места более опасного! Я могла бы падать без конца, разве кто заметит? Возьми меня за руку, говорит она. Ты всегда можешь взять меня за руку.

Когда-то у Марии была такая игра: оставить меня в темноте. Сторожи замок, говорила она. Пусть замок сам себя сторожит! – отвечала я. Я просто маленькая девочка! Но она сказала: Ты большой сильный страж, который встречает всех посетителей, и после этого отправилась бороться с призраками. Я старалась охранять замок, но меня победили тьма, скрип, скользящий по стенам свет. Мне пришлось закричать, и она прибежала. Лотта! Тут ничего нет, смотри, тебе нечего бояться! Этот просто шкаф, а вот твои вещи, знакомый запах, верно, ну же, Лотта, малышка! Ты такая храбрая! Такая сильная!

Я не храбрая, сказала я. Смотри, я же плачу.

Ты храбрая, повторила она. Разве кто-нибудь напал на замок? Какой-то демон или зверь?

Никто не напал на замок, ответила я. Я была одна в темноте.

Это и есть смелость – выполнить задание, несмотря на страх.

Правда? – спросила я.

Да.

Я могу попробовать еще раз.

Завтра, сказала она и засмеялась, и я вместе с ней.

А теперь я думаю: неужели в этом и заключается смелость – в выполнении задания, несмотря на страх? Если так, то дрожащая Лотта, замученная мыслями и страхами Лотта – самая храбрая из всех!

День 5

Лежу на красном-красном полу и думаю о девочке, которая не может писать. Она, конечно, не писательница: она всего лишь девочка, запертая в красной комнате. С ней случается всякое, не очень приятное: из хорошего никакой истории не выйдет. Она сирота, ее никто не любит, вот так все невзрачно, наверное, потому что она невзрачна. Запертая в красной комнате, она видит, что ее никто не видит. Она боится, она в бешенстве. Она не забывает, что, даже если выиграет, красная комната, где она наедине со своей болью, с дурной болезненной природой своего нелюбимого я, навсегда останется с ней.

Таких, как она, ничто не утешит.

День 6

Я сижу с мрачным видом у щелочки в шторах и придумываю себе тему. То есть мужчину.

Миру не интересен твой учитель, говорю.

Тогда он будет не учителем, отвечаю. А кем-то другим.

А что ты знаешь о других? Что тебе о нем известно?

Ничего, говорю. В том-то и загвоздка! Я могу придумать кого угодно! Что угодно!

Не загвоздка, а загадка! Старая дева не вправе писать о любви.

Нет! – восклицаю я, и мой внутренний голос становится громче: я имею полное право писать о любви, воображать, передавать ее и развивать, чтобы получилась счастливая концовка.

Для кого? Для той девчонки? Скорчившейся в красной комнате?

Не знаю.

Не знаешь. Потрясающая история. А в ней есть привидения? Или демоны? Далеко с девочкой-незнайкой рассказ не продвинется.

Она невзрачна, ничем не примечательна.

Тогда понадобится целая куча призраков, а еще пожар в доме и тайна. И красивые дамы. Что с ним случилось, с этим мужчиной, что он полюбил ничем не примечательную девушку?

Разумеется, он посрамлен, говорю. Разумеется, когда-то он был великим, а теперь, теперь…

Да он должен быть инвалидом, чтобы полюбить ничем не примечательную девушку!

И слепым, чтобы полюбить такую дурнушку.

Нет! Он всегда ее любил. Это его главная черта, способность ее видеть, заглянуть в глубину, разглядеть ее характер.

Как скажешь. Раз уж тебе хочется написать сказку про детей, для детей.

Нет! – говорю. Я буду писать о женщине! Она привлекает его как женщина…

Привлекает! Ты мечтательница, придумщица, разгильдяйка…

Я настаиваю! Она его привлекает! Привлекает такой, какая есть. Потому что отличается от других.

Судя по описанию, ей не под силу привлечь такого замечательного человека…

Да, он замечательный! Поэтому его не привлекают остальные. Они сияют, точно фальшивые бриллианты, а вот она…

Сияет, как настоящий бриллиант?

Она не сияет, говорю. Она из позолоты.

Из позолоты. А его влечет к золоту.

Его влечет к ней, влечет к настоящему. Он влюблен в ее характер.

Первый и единственный. Редкая находка!

И так далее.

Если бы я могла изгнать себя из этой красной комнаты, так бы и поступила.

День 7

Спать трудно из-за ноющего зуба. Сначала я не обращала внимания, но теперь, если забываю о нем, он вновь резко о себе заявляет. Поэтому я не сплю, а к челюсти приложен пакет со льдом.

Сегодня пасмурно, из-за штор совсем не проникает свет. Когда приходит санитарка, я спрашиваю, какой день, и она отвечает, четверг. А я говорю, хорошо, но какой четверг, чтобы она назвала дату, иначе как мне узнать, сколько дней прошло: один или восемь? Вам бы выйти на улицу, предлагает она. И оставить папу? Ни за что! Она пожимает плечами и прикладывает к папиному лицу влажную ткань.

Недавно я споткнулась и закричала. Папа зашевелился: Лотта, пробормотал он, и я обрадовалась: он услышал! он за меня волнуется!

Я хочу кашу, говорит он.

Возможно ли раствориться в темноте? Когда санитарка вернется, обнаружит только мои ботинки и исписанный блокнот. Будь тут зеркало, я бы увидела в нем лишь половину человека: тень, намек.

Я не сплю (как минимум) уже два дня.

Другой день

Еще одна ужасная ночь, боль в зубе обострилась. Я хватаюсь за стул обеими руками, чтобы не закричать. Возможно, я все-таки кричу. Кажется, помню, как стояла над кроватью отца, держась за челюсть и вопя о несправедливости, о его несправедливости, о том, что он никогда меня не учил, как Брена, не обсуждал со мной события, как с Марией, не стрелял, как с Эмили, не уделял время лишь мне одной. Что никогда не хвалил мои рисунки, сочинения, хорошо выраженную мысль, что никогда ничего не видел в своей маленькой Лотте.

Я помню этот крик, но я не могла так кричать, поэтому, наверное, это был сон.

В том сне я ударила по стене рукой. Удар я до сих пор ощущаю, и это подтверждает силу моего воображения.

Следующий день

Я перестала отслеживать дни.

В этом мире, говорю, нет утешения.

Никакого? – спрашивает Мария.

Когда ты молода, утешить тебя может сестра или друг.

Но?

Этого недостаточно. Сестра – не мать, а друг – не отец.

У нас была мать, говорит она, был отец.

Мы всегда оставались сиротами.

Родители нас любили. Все родители любят своих детей.

Это ты так говоришь. Я не помню, чтобы меня любили. Каково это, быть любимой?

Лотта, тебя любят! А когда родителей не станет, нас будут любить мужья.

У нас не будет мужей, говорю я.

Откуда тебе знать?

Я уже не первой свежести. Не знаю, как объяснить, что внутри, да это и не важно, ведь снаружи я не хороша.

А кем бы ты хотела быть любимой?

Я его не знаю.

Но можешь представить.

Представить не могу.

Кто он, Лотта?

Не заставляй меня его представлять.

Он хороший, Лотта? Сильный? Видит то, что у тебя в душе, видит твою сущность и внутреннюю красоту?

Я не стану играть в такую игру, сестра: слишком жестоко.

Скажи только, какой он.

Нет.

Скажи хоть слово, опиши его.

Он хороший.

Еще!

Он сильный.

И еще, прошу!

Не могу больше! Слишком больно воображать то, чего у меня быть не может. Не требуй от меня такого!

Еще одно!

Не могу!

Еще двадцать дней в темноте. Я боюсь за себя, ужасно боюсь.

День после

Меня будит голос. Кажется, санитарки, но это Мария.

Нужно помыться, говорит она. Постирать платье. Приготовить себе еду.

Моргаю.

Ты вроде как знаешь, кто ты такая. Но это не ты.

А кто я? – спрашиваю, приподнявшись на стуле, потому что я действительно не знаю, но она уже исчезла.

Я не знаю, кто я, зато знаю, кем не являюсь: бездельницей.

Я не бездельница.

От волос ужасный запах; я только сейчас поняла, как жарко в этой комнате; платье прилипает к телу! Стаскиваю платье, хотя не уверена, что оно отстирается. Убеждаю себя, что окно можно хотя бы немного приоткрыть.

Привожу в порядок ногти, смываю грязь за ушами. Сижу в чистом белье и жду, когда высохнет платье. Съела четыре кекса и весь санитаркин суп!

Думаю о девочке в красной комнате: вот бедняжка! Бедная голубка, одинокая птичка! Неужто никто о ней не позаботится? (Ударяю в стену и топаю ногой.) Неужто никто не слышит? Как она рыдает в красной комнате! Кто запер ее здесь? Или они слышат ее плач и отворачиваются?

Снова день

Ты часто упоминаешь характер, говорит Мария.

Я завариваю чай. Сажусь с кружкой в свой стул возле щелочки.

А на что нам еще полагаться? – спрашиваю. Рука, даже мужская рука может исчезнуть, мать может умереть, сестра тоже, брат окажется ненадежным. Жизнь подбрасывает препятствия: характер же определяет нашу реакцию. Это единственное, на что способен повлиять сам человек.

Особенно если речь о персонаже, о котором ты пишешь! – замечает она.

Ты говоришь загадками!

Тебе явно лучше.

Лучше? Я браню себя днями и ночами! Посмотри, какие круги под глазами!

Не темнее, чем обычно, откликается она.

Возможно, соглашаюсь я.

Так вот чему она научится, твоя девочка из красной комнаты?

Что она способна повлиять только на свой персонаж?

Ты сомневаешься, говорит она.

Всегда, отвечаю.

Перечисляю характеристики характера, сначала на пальцах одной руки, затем другой:

Характер – стремление стоять на своем, даже если тебя за это осудят.

Это прилежность, усердный труд, даже при скромных перспективах.

Это выполнение долга, даже если создает неудобства.

Это сущность, то есть интерес ко всему важному, например к красоте и истине.

Это глубокие чувства ко всему существенному.

Это доброта, даже если за нее не благодарят.

Это выносливость, когда спокойно переносишь страдания, свои или чужие.

Это умение распознавать характер других в любых его проявлениях.

Это сдержанность, ограничение непокорной натуры.

Полагаю, что можно как-то измерить эти характеристики; и к ним добавляю: попытки их усиления!

У моей героини, девушки из красной комнаты, будет именно такой характер. Именно по нему вы ее и узнаете.

Так говорит женщина, которая без напоминания и платья-то не постирает.

Еще один день

Сегодня вспоминала обо всех своих образах. Королева Карлотта прогуливалась, размахивая скипетром. Проснувшись, кричала своим подданным. Я заставлю вас кланяться! Шарли-Барли послушно сидела, глядя на отца в ожидании указаний. Маленькая Лотта тряслась в темноте и подбегала к папе – проверить, дышит ли он. Шарлемань обнажила меч: Покажись! – крикнула она, готовая пронзить Редакторов, одного или множество. Но счастлива я как Картер Белл, ведь в этом образе объединяются все остальные: будучи Картером Беллом, я притягиваю власть и восхищение, я свирепа, я мягка и жестока, и сильна, все сразу. Я трясусь, кричу, реву, плачу. Помню, забываю, создаю новое, возвращаю старое, переворачиваю все, и себя тоже, с ног на голову. И главное, я такая, какой меня и обещала сделать сестра: я бесстрашная, я страж замка, я встречаю всех посетителей.

Как же мне быть, Картер Белл? Как мне быть, старшая сестра?

Моя Джейн незначительна, но не бессильна! Ее сила внутри. И она будет вознаграждена! Когда она это докажет, о ней позаботятся. Она не останется в нужде, хотя она и невзрачна – невзрачна в одежде, невзрачна в речах, со своими невзрачными целями, моя дурнушка Джейн.

Я хватаю ручку, чтобы узнать, что будет дальше.

Ваш Картер Белл

Глава, в которой Шарлотта пытается продать один роман, а продает другой

Уважаемые дамы и господа,

Приветствую вас, дорогой(—ие) издатель(—и)! Спешу рассказать вам о великом литературном событии: в данный момент доступны три романа за авторством Картера, Эмерсона и Артемиса Беллов, авторов Стихов, опубликованных «Всемирным издательством». Мы не будем в дальнейшем сотрудничать со «Всемирным издательством», так как в отношении Стихов оно не проявило обещанного тщания, поэтому мы в поисках альтернативных способов публикации.

Артемис Белл, будучи самым младшим, написал прекрасную историю, полную интриг и сатиры о благомыслящей няне, ставшей свидетелем многих злодеяний. Эмерсон Белл сочинил весьма оригинальную историю о великой силе и красоте одной семьи в своем уникальном и незабываемом стиле. Ваш покорный слуга Картер Белл написал о романе между достойным Учителем и Ученицей, заглянувшей прямо ему в душу. Нам бы хотелось, чтобы эти сочинения вышли в виде серии из трех романов, что, несомненно, повысит их популярность среди публики.

Романы вы найдете в приложении к этому письму!

Мы требуем оплаты за эти творения, как авансом, так и по достижении ожидаемых продаж. С нами можно связаться по вышеуказанному адресу.

Остаюсь

Вашим покорным слугой,

Картер Белл

Уважаемые дамы и господа,

Приветствую вас, дорогой(—ие) издатель(—и)! Спешу отправить вам мой роман, который был закончен в этом месяце (!), под названием Учитель с чувственным подзаголовком Любовный роман. Возможно, вам знакомо мое имя, так как вместе с Эмерсоном и Артемисом Беллами я являюсь соавтором Стихов, опубликованных в этом году «Всемирным издательством», но не востребованных всем миром (хотя поэт-лауреат Вермонта назвал наше творение невероятно «изящным»). Мы не будем в дальнейшем сотрудничать со «Всемирным издательством», так как в отношении Стихов оно не проявило обещанного тщания. Эмерсон и Артемис Беллы договорились с еще одним издателем, но я сторонюсь этой организации, поскольку она сторонится предоплаты – или, боюсь, любой оплаты! – а меня такое не устраивает! Радостно узнать, что другие издатели (к примеру, вы), напротив, неутомимы в своей любви к литературе и потому денежно вознаграждаете авторов; в связи с этим я считаю, что любой из вас мне вполне подойдет!

В указанном романе (Учитель: любовный роман) речь идет о достойном Профессоре и Ученице, заглянувшей прямо ему в душу.

Связаться со мной можно по вышеупомянутому адресу.

Ваш покорный слуга,

Картер Белл

Уважаемый редактор,

Прикладываю для рассмотрения книгу Учитель: любовный роман. Другие, отказавшись от публикации, все-таки отметили живой стиль и возвышенность тематики. С нетерпением жду от вас скорейшего ответа.

Ваш,

Картер Белл

Уважаемый м-р Джон П. Джонс,

С каким удивлением мной был получен не привычный трехстрочный отказ, а трехстраничная критическая рецензия! Меня тронуло, что, хотя и придравшись к моему Учителю, все же единственный среди всех, кто прочитал роман, решили предоставить вдумчивый отклик – и попросили другие, более объемные работы! Такая работа у меня имеется, и она еще более интересная. Дурнушка Джейн уже почти дописана; ее отправлю только вам одному и буду с нетерпением ждать вашего скорейшего, по возможности, ответа!

Ваш,

Картер Белл

Уважаемый м-р Джонс,

Вы меня просто поражаете, дорогой сэр! Роман про Джейн пробыл у вас не более дня, а вы уже уверены, что он подойдет! Чудесная новость! Лучшего места для нее и подобрать невозможно, хотя мне и хотелось бы, чтобы вы пересмотрели свое мнение насчет Учителя. Эта книга – достойный предшественник Джейн, отчасти они связаны и темой, и языком. Его появление подготовит читающую публику к Джейн, сделав мое имя узнаваемым и повысив шансы на неизбежный успех. Не сомневаюсь, что вы осознаете преимущество такого подхода!

Что касается оплаты, думаю, вы понимаете, что предложенная вами в качестве аванса сумма – скромная компенсация за год интеллектуального труда; однако я уверен, что Джейн превзойдет ваши ожидания, а моя денежная выплата, соответственно, тоже вырастет – поэтому я (с радостью!) принимаю ваше предложение и с нетерпением жду информации о выборе бумаги, иллюстраций, типографского набора и оформления.

С наилучшими пожеланиями,

Картер Белл

Уважаемый Джон,

Благодарю за ваши «заметки» касательно первых глав книги. К сожалению, сейчас у меня очень много дел, и я не могу внести ваши правки. (Также опасаюсь, что если буду вносить их своей остывшей ручкой, то не сумею добавить в работу достаточно огня.) Однако я с удовольствием прочитаю примеры литературных трудов, в которых удалось избежать недостатков, найденных вами в моем творении, чтобы и у меня получилось в дальнейшем от них избавиться; просто назовите мне эти книги, и я займусь их прилежным изучением!

С нетерпением жду от вас информации о выборе бумаги, иллюстраций, типографского набора и оформления.

С наилучшими пожеланиями,

Картер Белл

Те самые мисс Грей

Глава, в которой издатель выдает секрет

Архивы радиостанции «Дабл-ю-би-и-экс»: Те самые мисс Грей

Продюсер: Феликс Прайс, WBEX. Программа составлена из интервью Дирдры Дент с Джоном П. Джонсом, ведущим редактором издательства «Гросвенор и Джонс». Длительность программы: 18:20.

[Музыка: Paperback Writer, The Beatles]

[Музыка затихает]

ДД: Картер, Эмерсон и Артемис Беллы произвели сенсацию. Похоже, их романы, вышедшие примерно в одно и то же время, каждый по-своему вызвал разногласия – и все благодаря резкой общественной критике и захватывающим женским персонажам. Несмотря на разногласия – а к ним мы скоро перейдем, – авторы этих романов, или, как полагают некоторые, один автор, отказываются общаться со средствами массовой информации. Они не появляются на публике, об их жизни ничего неизвестно. Мы даже не знаем, мужчины это или женщины. И чем обосновано такое молчание? Простым стремлением к анонимности или же это уловка, нацеленная на продвижение книг в переполненном рыночном пространстве, тем более что одновременный выход романов явно предполагал максимальный охват?

Эти вопросы могли бы так и остаться без ответов, если бы не Труди Смол, аспирант и художница из Карбондейла, штат Иллинойс. Труди Смол, известная в профессиональной среде как Смол Труди, выпустила видео на YouTube, в котором утверждает, что является автором всех трех книг. Видео стало вирусным и набрало почти шесть миллионов просмотров. Сейчас фирменная прическа Смол – красное афро – начала появляться на футболках с «Дурнушкой Джейн»; также, по сообщениям, она ведет переговоры насчет выпуска автобиографии, хотя, что интересно, не у того же издателя, который опубликовал «Дурнушку Джейн», «Няню» и «Перевал».

Сегодня с нами в студии Джон П. Джонс, редактор Картера Белла, и он говорит: пошутили, и хватит. Добро пожаловать, Джон!

ДПД: Здравствуйте, Дирдра!

ДД: Джон, давайте начнем с самого начала. Что привело вас сюда?

ДПД: Я пришел к вам, потому что Картер, Эмерсон и Артемис Беллы – это три разных человека, и никто из них не обучается в Карбондейле!

[смеются]

ДД: Так кто же они – Картер, Эмерсон и Артемис Беллы?

ДПД: Если вы хотите узнать их настоящие имена, то я не вправе разглашать эту информацию. Могу лишь подтвердить, что они используют псевдонимы.

ДД: О чем мы и так знали.

ДПД: О чем вы и так наверняка знали.

ДД: Зачем нужны псевдонимы?

ДПД: Они уверены, что, только будучи невидимыми, смогут по-настоящему свободно творить.

ДД: Из-за сатирического характера их книг?

ДПД: Из-за собственного характера – они считают себя списанными в тираж. Ревностно охраняют право на личную жизнь. Не переносят яркого света.

ДД: Так значит, это женщины?

ДПД: Я этого не говорил.

ДД: Разве мужчин списывают в тираж?! Если только им не дарят золотые часы.

[смеются]

ДД: Но авторы – родственники?

ДПД: Думаю, можно так сказать.

ДД: Сестры, если быть точнее.

ДПД: Не могу ни подтвердить, ни отрицать!

[смеются]

ДД: Вы издаете Картера, но не Артемиса с Эмерсоном. Как вышло, что именно вы опубликовали «Дурнушку Джейн»?

ДПД: Это забавная история. Вообще-то первый роман Картера называется «Учитель». Он прислал его в конверте, который, судя по виду, уже побывал во многих других издательствах, потому что, получив отказ, она просто вычеркивала на посылке один адрес и надписывала другой!

ДД: Не хочу снова затрагивать эту тему, но вы только что говорили о Картере и в мужском, и в женском роде!

ДПД: Да что вы? Так или иначе, подобным внешним видом, как вы можете представить, рукопись лишь отталкивает издателя. Не повторяйте дома!

[смеются]

ДПД: Однако моя секретарша направила книгу рецензенту, и тот сразу понял, что пусть данная рукопись и не годится к публикации…

ДД: Почему?

ДПД: Скажем так, ее было бы трудно продать. Так вот, рецензент распознал в этом Картере Белле нечто стоящее. И отправил нестандартное письмо с отказом, а попросил ег… попросил Картера Белла прислать еще одну рукопись. Трудно обойтись без местоимений!

[смеются]

ДД: И?

ДПД: Оказалось, что Картер Белл как раз заканчивал еще один роман, который он или она пообещали прислать, как только работа будет готова. И рукопись поступила на той же неделе. Мы с рецензентом прочли ее за один присест, и я сразу же предложил автору публикацию. С момента получения рукописи прошли всего сутки.

ДД: Расскажите вкратце о книге – вдруг кто-то в Америке еще не слышал про «Дурнушку Джейн». О чем она?

ДПД: Простыми словами, она о «ничем не примечательной» девушке, которая, несмотря на отсутствие привлекательной внешности и светских манер, с помощью своей смелости и целеустремленности добивается предмета своего желания.

ДД: На первый взгляд, пожалуй, однако «Дурнушка Джейн» – еще и бунтарская книга, если можно так выразиться.

ДПД: Вы правы, действительно бунтарская.

ДД: Кстати, «бунтарскими» обычно называют женские произведения.

ДПД: Возможно. И все же вы обещали не затрагивать эту тему.

ДД: Прошу прощения! Объясните, чем эта книга бунтарская.

ДПД: Роман полон страсти и бескомпромиссности.

ДД: И особенно беспощаден он по отношению к так называемым «Амелиям с кудряшками», обладающим врожденной способностью привлекать внимание мужчин, их защиту. Безжалостен по отношению к мужчинам – такое чувство, что к большинству мужчин, – которые не видят дальше этих самых кудряшек. По сути, «Дурнушка Джейн» выдвигает обвинение готовности нашей культуры принимать мужские фантазии как основу любой истории.

ДПД: Мужские фантазии?

ДД: Попытки добиться и «завладеть» Амелиями как единственный вид отношений, о которых стоит рассказывать.

ДПД: Да, что сильно вредит дурнушкам Джейн, которых среди женщин большинство. Этим, как я думаю, роман и притягивает. А еще он чертовски увлекательный!

ДД: «Дурнушка Джейн» определенно нашла свою аудиторию: печатается уже пятый тираж. И, как я понимаю, книгу вскоре смогу прочитать… сколько стран?

ДПД: Шестнадцать! И это не предел! Женщины всех форм и размеров теперь с гордостью носят футболки с «Дурнушкой Джейн». Добавлю, что распространяются они неофициально. Картеру Беллу от их продажи пока не досталось ни пенса.

ДД: При этом многим счастливая концовка романа показалась предательством, так как (вполне предсказуемо?) героиня вступает в отношения с богатым мужчиной, обладающим властью и высоким положением в обществе.

ДПД: Им я скажу одно: перечитайте книгу.

[смеются]

ДПД: Послушайте, Джейн – героиня, которой ничего просто так не достается. У нее все отняли: родителей, дом, достоинство, веру в справедливость. Ей удается выжить и добиться успеха, потому что, как она сама говорит, я надеюсь только на себя! Я буду такой, какая есть, я приму себя именно такой – маленькой, невзрачной, списанной в тираж. Я не стану пытаться подстроиться под некий недостижимый общественный идеал. Она, конечно, нуждается в людях и в спутнике жизни, но примет только мужчину равного себе, способного сравниться с ней по характеру, уму и страсти. Она герой, современный американский герой. Джейн заслуживает счастливой концовки, поскольку сама ее добилась.

ДД: Много ли вам пришлось потрудиться над книгой? Насколько рукопись была близка к финальному варианту, вышедшему в печать?

ДПД: Мы поправили пунктуацию.

ДД: И все?

ДПД: Предлагали еще кое-какие изменения, но Картер Белл деликатно их отверг.

ДД: «Деликатно!» Неопровержимое доказательство: Картер Белл – женщина!

ДПД: Во всяком случае, на тот момент мы этого не знали. Книга, которая со временем станет называться шедевром, была написана чуть больше чем за год.

ДД: Поразительно. Значит, до публикации «Джейн» вы не виделись с Картером Беллом, однако позже у вас появился повод с ней встретиться.

ДПД: Все верно. До нас дошли слухи об этой шарлатанке из Карбондейла. Уж мы-то знали, что эта Смол – никакой не Картер Белл. И все же нам требовалось узнать, является ли Картер Белл также автором «Няни» и «Перевала», ведь Картер Белл пообещал нам приоритетное право на свою следующую книгу! Поэтому мы связались с ним и запросили разъяснения. И вот в какой-то день моя помощница позвонила и сообщила мне, что две дамы – да, думаю, можем сообщить, что это дамы…

ДД: Тайна раскрыта!

[смеются]

ДПД: Что две дамы желают меня видеть, но имен не назвали. Помощница сказала им, что меня нет на месте – я не соглашаюсь на встречу с какими-то там дамами с улицы…

ДД: Не повторяйте дома!

[смеются]

ДПД: Однако они были непреклонны: сказали, что приехали издалека. Я мог бы заставить их ждать, но помощница сказала, что лучше бы мне их впустить, поскольку одеты они очень… странно! Я вышел в холл и увидел двух очень худеньких дам. На обеих были старомодные платья строгого покроя, волосы завязаны в тугие пучки. Они даже не пытались казаться женственными. Ни капли макияжа, никаких сережек. Я в этом особо не разбираюсь, но сказал бы, что их платья, довольно унылые на вид, были сшиты ими вручную. Да и туфли – на плоской подошве!

[смеются]

ДПД: Тогда я и представить не мог, что встретился с гением. Старшая из двух передала мне письмо. То самое письмо, что я отправил Картеру Беллу. Она приехала сама, в компании Артемиса, желая доказать, что их действительно трое…

ДД: Прямо святая троица!

ДПД: Именно так Картер и пошутил!

ДД: А как же Эмерсон?

ДПД: Эмерсон не приехал. Полагаю, он самый скромный из всех троих.

ДД: Тоже сестра?

ДПД: Я поклялся ничего не говорить об Эмерсоне. Я и так уже слишком много разболтал.

ДД: Значит, Картер и Артемис показались вам очаровательными.

ДПД: Верно! Я взял с них обещание встретиться тем же вечером на публичных чтениях…

ДД: О, на каких же?

ДПД: Боюсь, не смогу сказать, дабы их не рассекретить. Я пришел к ним в отель – ну, скорее, пансионат с комнатушками на одного. От нашей встречи у Картера случилось расстройство желудка, но он все равно хотел пойти – если меня не смутят их простецкие наряды, сказала она. Все понимала! После чтений я представил их обеих как мисс Грей – да-да, еще один псевдоним для скрывающихся за псевдонимом. Им понравилось. Они с удовольствием знакомились с людьми, которые, будем честны, могли высокомерно отнестись к обеим мисс Грей, желая при этом целовать ноги Картеру и Артемису Беллам. У этих мисс Белл отличное чувство юмора.

ДД: Мисс Грей!

ДПД: Повторюсь, я не издавал работы Артемиса и Эмерсона, хотя с удовольствием напечатал бы их новые романы. На мой взгляд, они невероятно талантливы.

ДД: Как вам «Няня»?

ДПД: Великолепно. Жаль, что вышла не в моем издательстве.

ДД: Многим роман не понравился.

ДПД: Ну естественно! Знаете, в каждом из них есть что-то от Робсонов. Эта девчонка режет по живому!

ДД: Наклейки с экологическими лозунгами на внедорожниках. Семья, которая занимается переработкой отходов, но при этом владеет тремя машинами и двумя домами, где они включают кондиционер…

ДПД: Только в отсутствие гостей!

ДД: Чтобы все видели, как сильно они заботятся об окружающей среде!

ДПД: А няня тем временем наглаживает их простыни из органического хлопка.

ДД: И выходить к гостям ей вообще запрещается.

ДПД: Вот именно. Нетрудно догадаться, почему книга кому-то не понравилась.

ДД: Домохозяйкам, которые тратят десять долларов, чтобы испечь пирог для ярмарки и продать его за восемь! Которые тратят недели, чтобы собрать тысячу долларов на благотворительность, когда могли бы найти нормальную работу и жертвовать гораздо больше денег.

ДПД: Точно. Так разве это не метафора, обозначающая всю потраченную зря женскую энергию? Самодовольная миссис Робсон, ее глупышки-дочери, няня – как там ее звали?

ДД: Лично я называю ее просто Няней.

ДПД: Вопрос с подвохом: ее имя не упоминается. И, конечно, вся эта женская энергия не просто потрачена впустую, а перенаправлена, что и вызывает серьезные разрушения. Жаль, что не я издал эту книгу. Выйди она в нашем издательстве, в ней бы не было так много опечаток.

ДД: А что насчет «Перевала»?

ДПД: Серьезно, хотите, чтобы я рекламировал книги другого издательства?

[смеются]

ДПД: Ладно, это один из величайших романов нашего поколения. Как вам такое?

ДД: Многие не согласятся.

ДПД: Идеологи, а не читатели. Послушайте, «Перевал» – это обратная сторона «Дурнушки Джейн». Если в «Джейн» рассказывается о женщине, которая умеет выжить и добиться успеха, не жертвуя достоинством, а действуя в соответствии со своей природой, то есть, конечно, своей особой природой, не в смысле женской, то в «Перевале» женщина делает выбор вопреки собственной природе и в результате уничтожает себя…

ДД: И не только себя…

ДПД: Верно. Она уничтожает еще свой брак и детей, ради которых отдала всю себя, и это передается следующим поколениям.

ДД: Практически библейская история, да?

ДПД: Несомненно. Если в «Няне» мы видим социальные последствия растраченной женской энергии, то в «Перевале» последствия уже духовные и практические.

ДД: Как думаете, это феминистическая книга?

ДПД: Ух, да черт его знает. Я не в курсе, что из себя представляет феминистическая книга. Вам известно, что это такое? А эта книга, она о женщине с великими способностями, которая до абсурдности ограничивает свой выбор. Ей остается лишь выбрать, из чего сделать пюре на обед малышу – из органической моркови или органического горошка, и она считает, что тут действительно можно сделать неправильный выбор. Ей просто необходимо поверить в то, что здесь есть правильный и неправильный выбор. Грешна она, скажем так, не тем, что сделала свою жизнь банальной, став суперпривязанной к ребенку мамочкой, – цель романа не в критике таких мамаш, кто бы что ни говорил. Грешна героиня тем, что делает выбор в пользу банальщины, поскольку боится выбрать правильный вариант, она боится свободы, она не стремится стать самой собой. В этом смысле да, книга феминистическая. Впрочем, насколько мне известно, некоторые читатели, включая довольно серьезных феминисток, со мной не согласятся.

ДД: Многих отталкивает насилие.

ДПД: Да, насилия в книге немало, однако рождается оно из самоуничижения главной героини. Не стоит сомневаться: автор не считает эту мать жертвой, каким бы жестоким ни был ее муж. Решение не делать выбор – это тоже выбор, за которой мы должны нести ответственность.

ДД: В некоторых городах книжным магазинам, где продается этот роман, объявили бойкот.

ДПД: Вот как.

[смеются]

ДД: Когда стоит ждать новой работы от Картера Белла?

ДПД: Она заверяет меня, что сейчас трудится над новым произведением…

ДД: Продолжением «Дурнушки Джейн»?

ДПД: Вряд ли, но точно не знаю. Не разрешает прочитать, пока роман не будет закончен. Я упрашивал, но она твердо стоит на своем, так что спорить не буду!

[смеются]

ДД: Что ж, Джон, наша программа подходит к концу.

ДПД: Как быстро пролетело время!

[смеются]

ДД: Надеюсь, мы скоро встретимся опять.

ДПД: С удовольствием! Спасибо, Дирдра.

ДД: С вами была Дирдра Дент на радио «Дабл-ю-би-и-экс»

[Музыка: Paperback Writer, The Beatles]

[Музыка затихает]

Отбивка: Программа подготовлена радиостанцией «Дабл-ю-би-и-экс». Все права защищены.

Очко в пользу мистера Пятипенса!

Глава, в которой авторессы отмечают Новый год (от лица м-ра П.)

Дверь открыла Энни и крикнула: Прибыл мистер Пятипенс! – и мы тотчас вжались в стену, так как Эмили гналась за Лоттой с ложкой! Они пронеслись по коридору в гостиную; уворачиваясь от сестры, ложки и собаки, Лотта изобразила ложный выпад влево, затем вправо – Эм никак не могла до нее дотянуться! Энни сделала отметку на доске о победе Лотты.

Вы мастер сбегать от сестры, сказал я Лотте, когда та остановилась, а ее щеки приобрели очаровательно розовый цвет. Я многозначительно посмотрел на доску: судя по пометкам, Лотта лидировала.

Сегодня удачный день, откликнулась она. Я превзошла Энни в нашем соревновании «кто дольше всех продержится без использования наречий», а еще дала Эм остроумный ответ, на который она не сумела ответить в течение положенных четырех секунд.

Просто у нее во рту был кекс, засмеялась Энн.

Я отлично все рассчитала, сказала Лотта.

Значит, в игре нужно не только бегать и ловить? – простодушно спросил я.

Вы все понимаете буквально, ответила Лотта. Игра включает в себя все, что нам захочется. Та, у которой в руках маркер…

Волшебный маркер, уточнила Энн.

Волшебный маркер все решает.

То есть я, сказала Энн.

То есть Энн, подтвердила Лотта. Пока я не найду способ его перехватить.

Этому не бывать, ответила Энн, сунув маркер в лиф платья.

Выходит, правила не так уж просты, заметил я.

Правила всегда непросты, сказала Лотта.

Рад видеть вас в хорошем настроении.

Неужто вы никогда не видели нас веселыми, мистер Пятипенс?

Я задумался.

Не припомню, мисс Лотта.

Она присмотрелась ко мне чуть внимательнее.

А вы честны – для мужчины.

По-другому не умею, сказал я.

Она хотела что-то ответить, но меня увидела Эмили.

Мистер Пятипенс, вы так пунктуальны, что пришли на два часа раньше!

Мисс Эм, я прихожу, когда меня ожидают!

А кто вас ожидает? – поинтересовалась Лотта.

Как же, мистер Брен.

Девушки переглянулись и прыснули.

Вы послушались указаний мистера Брена, сказала Лотта. Вы и впрямь все понимаете буквально!

Эм помешивала что-то в кастрюле, от которой исходил аромат соуса из кролика; у ног лежал спаниэль. Энн собирала обрывки льняной ткани. Лотта пододвинула стул.

Вы вернулись из отпуска.

Вы запомнили! – удивился я.

Нет, просто у вас нос обгорел. Видимо, навещали какую-то даму? Что думаешь, Эм? Мистер Пятипенс прячет у себя в деревне даму?

Энн сказала, С тебя, Лотта, снимается балл за то, что пристаешь к гостю.

Я возмутился: не надо из-за меня мутить воду!

Вы так говорите, словно я корабль, а вы – бурный ветер! – воскликнула Лотта.

Я покраснел.

И какой же даме удастся завоевать ваше сердце? – спросила она.

Даме достойной, ответил я, и все девушки засмеялись. Я не имел в виду величавой, но хочу, чтобы в ее сердце была доброта, чтобы именно добротой она руководствовалась в поступках. Она должна понимать, кто она такая, и быть собой довольна.

Стараясь при этом стать лучше, добавила Лотта.

Естественно.

Но наверняка у нее много красивых платьев, продолжила она. И прелестные кудряшки. Говорят, джентльмены восхищаются красивыми платьями и кудряшками.

Я прежде всего восхищаюсь характером, мисс Лотта. Вы все меня этому и научили.

Потому что мы не носим красивых платьев и кудрей?

Потому что у вас выдающийся характер, сказал я.

Мне сделали комплимент! – отозвалась Лотта. Добавь за это балл!

Нам всем сделали комплимент, поправила Эм. Тебя это, может, и порадует, а вот мы со своими баллами сдадим позиции.

Очко в пользу Эм, сказала Энн, доставая маркер из лифа.

Я не поспевал за ходом их мыслей, но определенно наслаждался происходящим!

Мне требуется множество лука, заявила Эм. Кто желает поплакать?

Могу нарезать шесть множеств лука, не проронив ни слезы! – вызвалась Лотта.

А я – шесть десятков множеств! – подхватила Энн.

Тогда пусть этим займется мистер Пятипенс, предложила Эм, кто-то же должен поплакать!

Нарезать тонким слоем или маленькими ровными кубиками? – спросил я.

Небольшими кусочками, ответила Эм. Ни больше, ни меньше.

Очко в пользу мистера Пятипенса! – сказала Энн.

Я старался быть и услужливым, и приятным для сестер Бронти, которые, как теперь стало ясно, одни из моих самых любимых людей на свете, и, хотя они не совсем обычные, они умнее большинства и всегда готовы рассказать нечто удивительное. И ко мне относятся с добротой, которая для одинокого холостяка значит немало.

Закончив с луком, я спросил, что Эм приготовила на ужин, хотя мог сам увидеть, заглянув ей через плечо.

Это, сказала она, указывая на рагу из кролика, Все Самое Хорошее. А это, показала она зелень в кипящей воде, Благополучие.

А на десерт, добавила Энн, она приготовила Усладу и Заветное Желание.

Но пока что вам нельзя на них смотреть, сказала Эм. В них есть тайные ингредиенты!

Если блюда у Эмили получатся такими же хорошими, как их названия, она соберет много очков, заметил я.

Все Самое Хорошее и Благополучие будут для меня достаточной наградой, откликнулась Эм, бросая собаке кусок от Всего Самого Хорошего.

Настроение стало не таким беззаботным, когда появился добрый джентльмен, так как он трезвенник, и нам пришлось запереть собаку в кухню и оберегаться, потому что мы отпили значительную долю его портвейна.

Что же вы, девочки, спросил он, не переоделись к ужину?

Это наши лучшие платья, ответила Лотта.

Тогда рад, что ты хорошо выглядишь! Действительно, нарочно добавил он, очень рад!

Очко преподобному пастору! – сказал я.

Все Бронти бросили на меня отрешенные взгляды.

Что же это такое? Он посмотрел на стол, который я помог собрать. Над ним висела картина с тремя девушками. Нам не хватает места. Неужто вы забыли мистера Пятипенса, мои дорогие?

Никак нет, ответила Эм, вот же он.

Тогда я ничего не понимаю, по моим подсчетам нас должно быть шестеро.

Вы позвали кого-то еще? – спросила Эм.

Накрой для своего брата.

Девушки не сдвинулись с места, и тогда пастор добавил: Он придет. Это наша новогодняя традиция, и мы за многое должны быть благодарны.

Понадобилось сдвинуть практически все на столе, а также поставить стулья неприлично близко друг от друга. Один из стульев Лотта заменила скамеечкой для ног, на которую и села.

Я запротестовал, но она сказала, Не беспокойтесь, мистер Пятипенс. Я маленькая, и не на таких умещалась.

Остальные не следили за нашим разговором, поэтому я продолжил добиваться своего.

Я рад видеть вас такой довольной! Хотел бы сделать вас еще более счастливой!

Вам это не под силу: когда настоящее идеально, оно не требует никаких дополнений.

Что же это за идеал? Я в него не вписываюсь?

Это такое ощущение, мистер Пятипенс, что в данный момент все хорошо. Никто не сожалеет о прошлом и не беспокоится о будущем: все необходимое для счастья есть у нас прямо здесь, прямо сейчас. Вам никогда не доводилось испытывать настоящее совершенное, мистер Пятипенс?

Я не собирался поучать Лотту насчет тонкостей грамматики, согласно которым настоящее совершенное относится не к настоящему, не к совершенному или чему-то в этом роде, а к завершенному действию, которое связано с настоящим. Я не собирался ни поучать Лотту, потому что она главный учитель моего сердца, ни вступать с ней в диалог о языке, ведь это сфера ее интересов: я хотел лишь сказать, что это она единственное совершенство, с которым я когда-либо сталкивался, но пастор позвал нас за стол:

Поднимем бокалы за Новый год. Мы за многое должны быть благодарны, ведь все здоровы, и я снова вижу и могу вернуться к своим обязанностям! Кроме того, у Энни скоро день рождения. Сколько тебе исполняется, Энн, двадцать пять? Двадцать шесть?

Двадцать восемь, сказала она.

Не может быть! – воскликнул он. Вот вам и урок: как быстро летят годы!

Вечер прошел хорошо. Пастор развлекал нас рассказами о работе; девушки послужили восторженной публикой. Время от времени я вставлял словечко и ловил их взгляды, ощущая себя таким же великим человеком, как и он.

Кто-нибудь еще желает высказаться? – спросил он, когда мы съели Все Самое Хорошее и большую часть Благополучия, а затем принялись за Усладу в виде ванильного пудинга и Заветное Желание, тоже пудинг, только с малиной.

Да, откликнулась Энн, обычно самая тихая из всех.

Она встала.

Я благодарна, что все мы не в отъезде, не на унизительной работе и не вынуждены действовать бесчестно. За Новый год!

После этого поднялась Эмили.

Я желаю лишь одного: чтобы год спустя мы все были здоровы и вполне довольны жизнью и могли отпраздновать снова, сказала Эм и села.

Переполненный чувствами, я тоже встал – ко всеобщему удивлению.

Я благодарен за то, что нахожусь здесь с вами. Вы для меня самые близкие люди, почти как семья.

Я попытался обнять достопочтенного Старика, но тот протянул мне руку.

Шарлотта поднялась и, не глядя ни на кого конкретно, сказала: Хотела бы я, чтобы этот момент длился вечно, поскольку он прекрасен.

А я думал лишь о том, как прекрасна она! Однако повисла тишина, Эмили и Энн переглянулись, потом снова посмотрели на стол.

Нет, сказал мой господин. Так не пойдет.

Лотта перевела на него ошеломленный взгляд.

Ты думаешь, слова лишены смысла? – спросил он. Думаешь, в них нет никакой силы?

Нет, папа, конечно нет. Папа, что ты! Я только хотела сказать, что этот момент мог бы длиться вечно, потому что он прекрасен – когда мы с тобой, когда мы все вместе!

Наверняка она… – начал я, но Старик не дал мне договорить.

Все вместе? Посмотри внимательнее. Не заметила, что кого-то не хватает? Считаешь, без него все будет идеально, что именно этот момент должен длиться вечно?

Лотта открыла рот, однако не произнесла ни звука.

Лучше бы ты промолчала, в итоге заявил он.

Лучше бы это он промолчал, ведь прежде ее лицо сияло, а настоящее было, как она и утверждала, совершенным.

Часть 5. Жизнь

Огни славы

Глава, в которой Бренуэлл чуть всех не убивает (от лица Энн)

На прошлой неделе Пегий умудрился, несмотря на то что спал, поджечь себя с помощью своей сигариллы. Я заметила это, проходя мимо жилой комнаты, которая стала для него смертельной. На мгновение я подумала: ну и пусть умирает. Чтобы мы могли от него освободиться, и он сам тоже, потому что Пегого уже не спасти. Можно вытащить его из огня, но он все равно сгорит и умрет, так как не сумел добиться славы, наш блестящий мальчик, наша сияющая радость.

Умереть ему я не дала. Побежала за Эм, которая, будучи сильнее меня, сбросила его на пол, а затем облила водой (я и забыла, что у двери стояло ведро).

Он не поблагодарил нас за спасение жизни и не посочувствовал тому, что мы сами едва не погибли. Сказал, лучше бы ты оставила меня умирать, сестра, я ужасно хочу умереть.

Эм ответила: не самый эффективный способ ты выбрал, вот, давай в окно!

Лотта, разумеется, ничего не слышала. Она пишет Знаменитым Авторам, с которыми мы познакомились как две мисс Грей. Мне они показались самыми обычными людьми, но Лотте недостаточно обычных обычных людей, таких как мы, ей подавать необычных обычных людей, таких как они. Так стоит ли удивляться, что пока Эм сосредоточена на новой работе, а я готовлю к изданию еще одну книгу, Лотта занимается перепиской? Теперь ее интересуют только их истории.

Когда-то ее разум был на одной волне с Пегим, их рассказы были единым рассказом, хотя славу завоевал именно он. Бедная Лотта умоляла с ней поделиться, но папа сказал: я услышал эту историю от Пегого, как ловко у него все сложилось! С битвой, бомбежкой, выстрелами от неожиданно появившейся кавалерии. Даже тогда все было так: Пегий уничтожает, Лотта заключает мир, Пегий стремиться убивать, Лотта – возродить. Тогда, как и сейчас, его волновал только великий жест, победа, решающий удар. Не желая заслужить свое место, он оставил на ее усмотрение неважный вопрос развития характера, структуры, смысла. Ему никогда не стать мастером сюжета, скучным трудягой – у него не хватало терпения на промежуточные моменты, его заботила только взрывная концовка. Он стремился лишь к огням славы. Однако ничего не хотел для этого делать, поэтому теперь и остался ни с чем. Не получил никакой выгоды, ни к чему не привязан, поэтому скатывается на дно.

Из-за пожара Пегому приходится спать в папиной комнате. Своим бормотанием и плачем он не дает отцу уснуть, еще и кашляет так, словно грудь сейчас разорвется (возможно, чтобы продемонстрировать свое разбитое сердце), и, несмотря на это, все равно продолжает курить. (Все мы теперь переболели этой простудой, одна за другой, будто по замкнутому кругу.)

Вчера вечером мы услышали громкий рев, а затем успокаивающий голос папы: сынок, здесь нет никаких демонов! Позволь тебе помочь, пока не поздно! После чего Пегий, снова взревев, назвал его демоном, нашего отца, и толкнул его, по крайней мере, так показалось из-за грохота мебели и отцовского крика.

Потом раздались рыдания. Непонятно, чьи: папы или Пегого.

Случившееся расстроило отца, и атмосфера в доме стала еще более тяжелой. Чтобы подбодрить его, Эм предлагает рассказывать хорошие новости, лучшая из которых такова: Лотта добилась успеха, под именем Картера Белла она написала книгу, которая стала успешной, то есть получила отзывы и гонорар. Честное слово, говорит Лотта, я не могла даже… не представляла… но ее быстро приводят в чувство.

Вот, чего она не говорит: я расскажу ему о своей книге, только если смогу рассказать и о ваших, поскольку мы вместе добились успеха, мы издали хорошие книги, втроем (а у Энни скоро будет две!), даже если публика их не увидит, даже если не появятся рецензии, даже если успех не отобразится в вознаграждении.

Вот, что она говорит: я все расскажу, чтобы его порадовать, и надевает свое лучшее платье.

Когда дело сделано, она бежит к нам: Готово! Я ему сказала!

Глаза сияют ярче, чем когда мы находились инкогнито в городе среди писателей. Он очень доволен! – сообщила она. Думаю, он действительно улыбнулся и сказал: молодец, маленькая Лотта.

Позже он собирает нас вместе и говорит: ваша сестра отлично постаралась. Она написала книгу, и она даже лучше, чем я мог представить.

Об этой скромной похвале Лотта написала еще одну книгу, о чрезмерной похвале, и теперь порхает среди нас, как ангел на небесном облаке похвалы, скромной, но достаточной, чтобы хватило на всю жизнь, а может, на день, ведь для Лотты и отсутствие похвалы, даже слабой, тоже похвала. Она так радовалась за себя, что даже всплакнула.

Я обняла ее за талию и сказала: Лотта, дорогая Лотта, твой успех заключается в том, что ты написала хорошую книгу, великую книгу, а не в том, что она хотя бы немного понравилась отцу.

Она покачала головой: я не могу так об этом думать, сказала она. Не знаю, как можно так думать.

Лотта! Дорогая Лотта! Ты прекрасна сама по себе! Поразительно, что ты этого не видишь!

Хочешь испортить мне счастье? – спросил она, оттолкнув мою руку. Завидуешь моей маленькой победе? Да что тебе известно о счастье?

И правда, что?

Дорогой костыль

Глава, в которой Бренуэлл умирает (от лица Джона Брауна)

Дорогой Костыль,

Послушай, Костыль, у меня ужасные новости. С жалостью сообщаю тебе, что умер Бренди, наш Бренди! А мы-то думали, он несокрушим, да? «Меня не уничтожить», – повторял он и доставал фляжку или придумывал какую-нибудь словесную игру о женских прелестях, или же рассказывал наполовину выдуманную историю. Он развлекал нас своим мнением обо всем на свете: о праве голоса на острове Пасхи, о том, как замешивать цемент, о поэзии, которую никто, кроме него, не понимал. Стоило только упомянуть о чем-то, что узнал из газеты или новостей, – и все, его не остановить. Ему даже проверять ничего не приходилось, он всегда был уверен в своих знаниях. А еще любил изображать акценты, загадывать загадки и всех веселить.

Как я уже говорил, Бренди сильно сдал после того, как слуга той женщины передал, что все кончено. Он перестал смеяться, шутить и рассказывать всякие истории, больше не грозился соблазнить наших сестер и теток. Не заводил беседы о политике или литературе, о географии или минералах, не давал советы о том, как правильно ухаживать за дамой и заставить ее «запеть». Он сумел достать вещества, изменяющие сознание, и стал непредсказуемым. Нет, не жестоким, хотя чувствовалось, что внутри него сидит агрессия. Он то выпрашивал мелочь, то стучал кулаком по барной стойке, чтобы пошуметь, то утыкал нос в салфетку и плакал – я уж думал, он расплачется до смерти. Он весь как-то съежился – не только телом, но и духом.

Я навестил его в самый последний день. Он говорил, что ему жарко под покрывалом, а сам при этом дрожал, как на морозе. Средняя сестра протерла ему лицо прохладной тканью, коснулась лба и сказала, что с каждым часом ему значительно лучше, хотя было вовсе не так – думается мне, она сделала так специально, чтобы потрогать его лицо, чтобы он мог дотронуться до ее руки, потому что было непонятно, слышит он нас или нет. Мы по очереди говорили ему что-то ободряющее. Я сидел подле него ранним утром и говорил обо всяком, о работе, которой я сейчас занимаюсь, о своей жизни в К., обо всем, что мог придумать, поскольку он не отвечал, а только смотрел на меня искоса и ворочался. Затем он схватил меня за руку, на удивление с силой, и узнал меня. «Я умираю, Джон Браун», – вот, что он сказал. «Я умираю, Джон Браун», – и ничего больше. Как будто желал сообщить мне об этом; возможно, он и сам лишь тогда все осознал.

Однако на этом он не закончил: «За всю свою жизнь, – сказал Бренди, – я не сделал ничего хорошего».

Я мог бы с ним поспорить, Костыль, ведь для меня он сделал много хорошего, но кто его знает, как человек оценивает себя в последние часы. Нет смысла перечить умирающему и сомневаться в его рассуждениях. И все же его слова сильно на меня подействовали: я позвал его сестер, и они меня сменили. Я отошел в дальнюю часть комнаты, где и оставался, наблюдая за его мучениями, пока все не кончилось.

Он обратился к сестре, той, что протирала лицо. «Эм, – сказал он, – ты всегда была добра ко мне!» Затем позвал самую младшую. «Аннабель, ты была хорошей девочкой, ты ни в чем не виновата!» Потом старшую. «Драгоценная Лотта, я больше тебя не брошу!» Каждая из сестер после его фраз вскрикивала и зажимала рот рукой. Ту самую даму, о которой он без конца рассказывал последние года три или больше, он не упомянул; слова нашлись только для родных.

Отец, хороший, хотя и совершенно загубленный человек, сел к нему ближе всех. «Тебе станет легче, – сказал он, – если назовешь все свои злодеяния и покаешься». Бренди уже умирал и ничего не мог сказать, но тот добрый человек не унимался: его упорство меня поразило. «Поговори со мной, – прошептал отец, его руки дрожали. – Говори, расскажи обо всем, что тебя тяготит. И тебе станет легче». Так продолжалось некоторое время, сын только тяжело вздыхал и не мог произнести ни слова, не мог даже сосредоточенно посмотреть на отца, который держал руки Бренди прямо у своего сердца. «Услышь меня, дорогой сын, верни себе невинность! Я буду говорить за тебя, если сам не можешь, только кивни или скажи “аминь” – просто “аминь”, пусть даже в мыслях. Я не следовал морали, – начал он, и, кажется, голова нашего друга слегка качнулась в ответ. – Я потворствовал своим слабостям. Злоупотреблял алкоголем, – и друг наш, возможно, опять кивнул. – Я отравил свое тело опиатами, я издевался над своей семьей», – тут его губы вроде как дрогнули. Старик, этот столп силы, не проронил ни слезинки, даже когда плакали его дочери, ибо на это не было времени: он продолжал свой жуткий молебен, крепко держа руки Брена, чтобы разделить с ним силу, через его прелюбодеяние, блуд, гнев и неуважение к родителям, любой грех, который только можно вообразить, и, когда он закончил, казалось, с губ Бренди сорвалось что-то похожее на «Аминь», после чего отец не выдержал и заплакал так, как никто на всем свете прежде не плакал. Избавленный таким образом от дурного, Бренди начал умирать. Его трясло, он задыхался, и, казалось, испускал последний вздох, но продолжал дышать. Дрожь перешла в конвульсии, и вот наконец, с невообразимым мужеством, он скинул с себя покрывало и каким-то образом сумел поставить ноги на пол, сначала одну, потом другую, почти умудрившись встать, – и тут же упал в объятия отца и скончался.

«Мой сын, мой единственный сын!» – раздался полный боли крик отца. Если раньше он плакал по грехам Бренди, теперь он скорбел по нему самому и своей огромной потере. «Мой сын, мой прекрасный мальчик! Не покидай меня не покидай! Мой сын, мой прекрасный мальчик!»

Бренди был тридцать один год, всего тридцать один.

Вскоре я ушел, понимая, что им нужно побыть только с близкими.

Отец предложил мне произнести речь на поминальной службе. Пришло человек десять, не больше, а я совсем не по-мужски расплакался. Будь Бренди с нами, он бы подскочил и выдал миллион разных фраз. Я же лишь сказал, что сильно по нему скучаю и другого такого не будет.

Как же мне его не хватает, Костыль, ужасно не хватает.

Джон «Брауни» Браун

На веки вечные

Глава, в которой Шарлотта утешает умирающего мальчика

Жил-был мальчик

Возьми меня за руку

Жил-был мальчик, который обитал на далекой-далекой горе со своим отцом, Королем Стеклянного города и тремя драгоценными сестрами

С пятью

С пятью драгоценными сестрами. Они очень сильно его любили! Волосы его сияли как оранжевый рассвет

Лотта, прошу, продолжай

Брен? Я не могу

Пожалуйста

Когда он улыбался, птицы замолкали, чтобы его послушать. Когда он смеялся, бабочки не хлопали крыльями

Не летали

Бабочки не летали, ослепленные его сиянием. С ним играли животные

Медведи

Правда? С ним играли медведи, они приносили ему мед

Амелия

Уже? Принцу полюбилась красивая дева по имени Амелия. Она была милая и

Сиськи

Бренуэлл, я сейчас расплачусь

Сиськи

У нее были привлекательные

Большие

Хватит! Хватит, я так больше не могу

Извини

Она была стройная, но женственная – пойдет? И умела играть на клавесине

Волшебная

Она была волшебницей?

Волшебная

Она была волшебная! Ты качаешь головой? У нее были волшебные способности? Она умела летать! Делала хлеб из рыб, могла исчезнуть и появиться, где угодно. Все в королевстве ее любили. Так что они были обручены! Все королевство собралось на свадебный пир, но произошло нечто страшное

Похитили

Ну конечно! Прекрасную Амелию похитил злобный лорд Чужак, а принц Бренуэлл, крепкий и сильный парень, отправился

Со

Со своим бравым конем

Со

Со своей волшебной палочкой

Со

Ты сейчас на меня показываешь? Со своей сестрой Лоттой? Со всеми нами? Мы отправляемся с тобой спасать твою даму? Ладно, пять сестер и чудесный принц отправляются спасать Амелию, каждый верхом на бравом коне

Прости

Что? Они прощают злобного лорда? Да ни за что? Принц должен разнести его замок в пух и прах, забыл? Нельзя прощать злобного лорда!

Меня

Простить тебя? Бренни? Тебя? Дражайший брат, мне не за что тебя прощать. Ты качаешь головой. Нет, перестань, Бренуэлл, пожалуйста, мы тебя любим, тебя любят, хватит, перестань, дай мне, вот платок

Молись

Молиться? О чем? Молиться за тебя? С тобой? Возьми меня за руки. Вот так, я сожму твои ладони. Молиться я не умею, но мы можем держать друг друга за руки и надеяться, правда? Надеяться на все, что пожелаешь

Папа

Будем надеяться за папу, это можно

Тяжело

Да, ему будет тяжело. И тебе тоже. Тебе сейчас тяжело, знаю. Нет, я тебя не отпущу. Не плачь, дорогой мой, я тебя не отпущу!

Еще

Хочешь еще? Чтобы пришли другие и взяли тебя за руки?

Спасение

Ты про историю! Итак, Бренни с пятью сестрами отправился спасать прекрасную Амелию

После

После этого? Ее спасли. Или еще дальше? Злобный лорд побежден, и с триумфом

Счастливо

И жить ему предстояло долго и счастливо, на веки вечные, со своей Амелией, которая родила ему много

Шестерых

Шестерых детей. Со временем гордый король умер, и королем всего вокруг стал Бренни. Он правил мудро, и все жители его любили

Еще

Еще? Это все. Дальше только долго и счастливо

Еще

Вскоре у его детей появились дети, и у тех тоже, и у ног короля всегда играли детишки, его будущие наследники

Ты

Я?

Счастливо

Ты

Нет, Бренни

Счастливо

Такую историю я рассказать не могу

Ты

И его сестра Лотта жила счастливо

Эм

И его сестры Лотта, Эм, Энн, Лиза и Мария жили долго и счастливо, они повстречали пятерых красивых братьев Амелии, и у каждой родилось шестеро детей, а у тех детей – тоже шестеро детей… Вижу, теперь ты доволен

Навеки

На веки вечные. Сожми мою руку, брат или просто держи, мы верхом на конях, мы почти у цели

Нашего мальчика больше нет

Глава, в которой сестры оплакивают брата (от лица м-ра П.)

Нашего мальчика больше нет, пишет Эмили. Он упал в объятия папы и заявил о своей готовности умереть.

Так я узнал о кончине единственного сына мистера Бронти. Я не знал, как ему помочь, но помочь хотел, поэтому накинул черное пальто.

Мистер Пятипенс, вопросительно произнесла Эмили, открывая дверь.

Они вместе с Энн совершали печальный обряд омовения и одевания. От Бренуэлла осталась одна оболочка, лишь кости, зубы и чересчур рыжие волосы. Костюм, который они нашли, слишком большого размера.

Желал бы я сказать, что Бренуэлл выглядит умиротворенным, но это не так.

Я видел в нем не беззаботного мальчика, а только не знающего меры мужчину. Меня он недолюбливал, хотя мы были едва знакомы, поэтому мое горе – это отражение их печали, точнее, подразумеваемой печали, поскольку они продолжают заниматься своими делами. Шарлотта, сильно взволнованная случившимся, отдыхает у себя в комнате и не выходит.

Может, хоть на минутку, прошу я.

Сестра вас звала, мистер Пятипенс?

Нет, к сожалению, не звала.

Только если позовет.

Я киваю, сомневаясь, что такой день настанет.

Энн как будто уменьшилась, Эм стала крупнее. По работе мне известно, что из-за чьей-то смерти человек может съежиться, а может и вырасти. А может и вовсе исчезнуть, поэтому мне так хочется повидаться с Шарлоттой.

Ну правда, мистер П., говорит Эм, неужто не видите, что у нас много дел?

В другой раз, добавляет Энн, покашливая.

Я придумываю себе занятие – помогаю разобраться в бумагах м-ра Б., в этом они мне не откажут, и таким образом, будучи рядом, надеюсь выведать, чем еще я способен им услужить. В кухне Эм и Энн обсуждают поминальную службу, памятник, черные платья, где же папа. Я пробую заглянуть к Шарлотте, стучу трижды.

Не успел я убедиться, что ответа не будет, как подбежала Эм.

У меня есть для вас дело, говорит она и начинает объяснять.

Но это же на другом конце города, едва не возражаю я.

А на самом деле говорю: непременно, и выполняю поручение.

Прихожу на следующее утро. Тело унесли, м-р Б. вернулся, но дверь в его комнату закрыта. Шарлотта в постели, к ней не пускают.

Я могу узнать, в чем причина ее недомогания? – спрашиваю.

Думаю, она не хотела бы разглашать.

Я просто желаю убедиться, говорю, что ее не поразила та же болезнь, которая унесла жизнь брата!

Сестра в ошеломлении.

Нет, мистер Пятипенс, это не та же болезнь. Она просто скорбит, не более того.

Пожалуй, я смогу вам помочь, если отведу собак на прогулку, мы с ними успели подружиться.

Эмили удивлена, кивает. Я кидаю псам палки, и они носятся до изнеможения.

Вернувшись, придумываю себе дополнительные задания:

Полагаю, белье нужно постирать, говорю я и собираю его.

Смотрю, у вас кончились апельсины; вот еще десять штук.

Сумма, которую задолжал Бренуэлл, полностью выплачена.

Купил леденцы для Лотты. (Но меня все равно не пускают.)

Поминальную службу ведет некто Браун, потому что никто из Бронти с этим бы не справился. Пришло всего несколько человек. Хотелось бы взять Лотту за руку, однако ее поддерживают с обеих сторон сестры, без которых у нее подкосились бы колени. Я произношу пару слов. У нее стеклянный взгляд скорбящей: мои слова просто звук; говорит она своими влажными и встревоженными глазами; им я и отвечаю.

Я покупаю ей томик стихов из-за цветов на обложке, которые символизируют жизнь.

Можете его вернуть, мистер Пятипенс, говорит Эмили, хотя и с улыбкой. Благосклоннее она не станет. Пообещала сообщить Лотте о моем присутствии.

Мы с собаками по-настоящему подружились. Каждый день играем в парке, куда меня весело тащат на поводке. Эм это облегчает жизнь, так как именно на ней держится весь дом, именно в ней заключается истинная сила семьи. Отец куда-то пропадает, якобы по делам. Делаю вывод, что ему не хочется находиться среди опечаленных сестер либо он не желает проявлять собственное горе, слишком большое для такого маленького дома.

Мне разрешили отнести Лотте поднос. Эмили считает, если его отнесу я, то Лотта, возможно, согласится поесть.

Вы настойчиво пытались со мной увидеться, говорит моя Королева. Возможно, хотите что-нибудь сказать, дабы вывести меня из уныния?

Она накрыта одеялом до подбородка; вид осунувшийся, лицо бледное и исхудавшее.

Вы ничего не ели, говорю и придвигаю стул. Вот что я хочу вам сказать: нужно поесть.

Увы, отвечает, я думала, вы сообщите мне нечто важное.

Я и сообщаю: вот еда, которую для вас приготовила Эмили.

Какая-то каша.

Зато легко усваивается.

Значит, вы хотели передать мне кашу?

Да, и буду кормить вас с ложечки, если понадобится.

Вы помогаете сестрам.

Совсем немного, говорю. Я готов на большее.

На большее вы не способны, сэр. Вот чего вы не понимаете. Наше горе душевное, а не физическое. Наш Настоящий брат покинул нас много лет назад; его уход мы уже оплакали. А сейчас мы скорбим по тому, каким он мог бы стать.

Пусть ваше горе душевное, но реакция физическая. Это ведь не душевный отклик держит вас в постели, это не воображение истощает вас, а нехватка пищи! Поэтому я принес вам самое необходимое: еду и напоминание о необходимости поесть. После этого вы сумеете встать!

И на что же я встану? Под нами нет пола, земля ушла из-под ног.

Вы сможете крепко встать на ноги, если рядом будет крепкий друг, который поддержит вас и покажет дорогу.

На этих словах моя девочка засмеялась – и сразу начала кашлять, отчего меня переполнило стыдом и страхом.

Идите, говорит она с побелевшим лицом. Можете зайти завтра. Оставьте мне эту кашу и идите.

Возвращаю книги в библиотеку. Заменяю огнетушители на новые. Покупаю салфетки, пастилки для горла, поскольку все Бронти слегли с простудой, особенно Эмили. Заставляю ее отдыхать. Давайте, говорю, я сготовлю ужин. Она смеется. Уж с курицей-то я справлюсь!

Мне вновь разрешают зайти к Лотте. Взгляд прояснился, но рука дрожит.

Вы не принесли еду, замечает она, и я рад видеть ее улыбку.

Не совсем, отвечаю, и протягиваю ей леденцы.

Тогда, пожалуй, я должна извиниться.

За обвинения в том, что я явился с пустыми руками?

Нет, говорит.

За то, что так плохо с собой обращались, подсказываю.

За то, что плохо обращалась с вами. Я говорила, что вы не поймете, но я была не вправе заявлять о таком без доказательств.

Мы все познали потерю. Вопрос лишь в том, в какой степени.

Разве степень не важна, когда речь идет о брате? Я бы сказала, что это совсем разные вещи. Сможет ли такое понять тот, кто потерял всего лишь кошку или, допустим, пальто, даже если провел с ними много времени?

Теперь вы и правда меня обижаете! Я вовсе не говорил, что потерять брата и пальто – одно и то же!

Мистер Пятипенс, не утруждайте себя так! Я выражаюсь гиперболами – потому что сама мала. Делаю громкие заявления, желая быть услышанной. Прошу, садитесь. Возьмите пастилку – и, сказав, немного приподнимается. Как же вам объяснить? Мы с сестрами, мы люди воображения, а ваше мышление – поправьте, если это не так, только не вскакивайте резко со стула – организовано довольно конкретно.

Я тоже человек воображения, говорю. Думаете, мы с вашим отцом могли бы выполнять свою работу, не пытаясь вообразить другую, лучшую жизнь?

В конце концов, другим я нашего брата и не представляю. Если бы я сумела вообразить его хорошим человеком, стал бы он таким, как думаете?

Воображение требует веры. Нужна вера, чтобы представить мир лучшим.

Я вас поняла, мистер Пятипенс, и я устала.

Вы нужны своей сестре.

Какой сестре, почему?

Эмили. Ей нужна ваша помощь. Она больна.

С чего бы это?

Она слишком усердно трудится.

Она сильна, как бык, переживет нас всех.

Ее не отпускает кашель.

Эмили кашляет? Эмили кашляет?

Да, говорю, все в доме кашляют.

Все кашляют? И сбрасывает одеяло. Я отвожу взгляд, потому что на ней ночная рубашка. Эмили кашляет? Почему никто не сказал? Помогите же мне, мистер Пятипенс, не видите, я едва стою на ногах?

Я согласна на доктора

Глава, в которой умирает Эмили (от лица Энн)

Смерть Бренуэлла будто отбелила мою сестру, стерев с нее все, чем Эмили не является. От простуды только хуже, но она держится. Спросишь, права ли она, и она тут же прогонит.

Она приносит Лотте тряпку: если ты не умеешь мыть сама, давай я сделаю, но времени мало, поэтому буду тереть тебя со всей силой!

Я споткнулась в коридоре – просто так, под ногами ничего не было, но встала все равно с трудом. Думала, не остаться ли мне на полу, упавшая масса Энн, разве у кого-то есть силы подняться, но мистер Пятипенс шел мимо, протянул пять пальцев и пять раз сказал ой-ой-ой.

Приятно было взять его за руку.

Лотта встала с постели и читает рецензию, в которой утверждается, будто бы Эмерсон и Артемис – это один мерзкий человек. Эм не смешно: она отмахивается и от автора и, возможно, от читателя.

Хватит! – говорит она. У нас нет времени на глупости.

Я чувствую лишь потерянную надежду, которую прячу под фартуком: думала, мои слова станут поучительными или вдохновят на перемены. А вместо этого они порождают язвительность. Или апатию. Противоположность понимания. Противоположность справедливости.

Лотта предлагает обратиться с нашими новыми книгами к ее издателю. Она уже излагала свои доводы, но от этого не легче. Ты меня не получишь, настаивает Эм. Я буду только сама с собой! – кричит она и начинает биться в судорогах.

Эм пробует отдышаться, хотя не так уж сильно напряглась. Болезнь ее серьезнее, чем мы думали, однако она не желает этого признавать. Нужно с кем-то об этом поговорить, не знаю с кем. Папы нет. Пятипенс побежит за апельсинами. Лотта начнет допрос, а Эм такого не допустит.

Она не выходит к ужину: говорит, что уже перекусила, а это значит, что перекусила она вчера, запах и вид еды не дают ей нормально дышать.

Эм вся съежилась, став при этом еще более агрессивной.

Нас собираются навестить девочки из семьи Робинсонов. Спрашивают, проедет ли их лимузин по нашим узким улочкам; Лотта говорит, что да – посмотрим, что из этого получится. Эмили запирается в гостиной, чтобы мы встретили их на кухне. Они все в украшениях, в жемчуге, волосы высоко зачесаны. Не замечают, что я бледная и кашляю в салфетку; видят только, что я в восторге от их приезда. Вспоминаю, какими крошками они были – не невинными, отнюдь, но к тому близки. Их легкомыслие уже не задевает меня, как тогда: оно скрывает хрупкость. Они и правда хрупкие, все их надежды связаны с тем, что не приносит удовлетворения.

Лотта говорит, что чуть не плюнула им в чай. Позже я плачу, одна, потому что все изменилось. Девочки выросли, прошлое миновало; мы ничего не сумели сохранить. Мы не гении, мы не единое целое, а может, никогда им и не были; мы уже не представляем себе будущее, в котором все мы вместе.

Эмили чувствует боль в боку. Я боюсь, но не даю ей посмотреть. Мой страх она не переносит. Я коснулась ее плеча, как бы говоря, я рядом, а она вздрогнула.

Кажется, сам воздух приносит ей боль. Странно, что никто не замечает.

Она заняла комнату Брена, которая некогда была комнатой тети, а до этого нашей гостиной, чтобы никого не заразить, как говорит она, или чтобы побыть одной, как думаю я.

Ночью я пробираюсь к ней комнату. Она спит, прямо как ее собака, подергиваясь во сне. Не могу залезть к ней в кровать, как когда-то. Тогда мы были одним ребенком, по крайней мере, мне так казалось. Я не понимала разницу между нами: Эмили вела вперед; Энни говорила: Да!

Я слежу за ее дыханием, оно же и мое дыхание.

И я вижу, что в этот ужасный момент это все, что есть и когда-либо будет: если прошлого больше нет, а будущее – лишь узкое крыльцо, на котором мы не можем удержаться, то есть только этот миг, в нем нужно найти утешение, и будь что будет.

Сестра открывает глаза, хватается за матрас и ловит ртом воздух.

Демон, говорит она, увидев меня. Не смотри на меня! Уходи!

Подходит Лотта.

Видела Эм? – спрашивает. Она с трудом ходит ест дышит. Я затрону тему ее состояния, говорит, только в более подходящее время. Впрочем, слово обсудить вводит в заблуждение, верно? Чтобы Эм осмотрел врач, нужно сказать: Ну и умирай, мне-то что! А сказать так я не могу, потому что она мне не поверит.

Лотта не ждет подходящего момента: обращается к сестре, едва та проснулась. Хватит! – говорит она. Пора вызвать врача! Думаешь, мы будем молчать как бесчувственные чурбаны? Разве мы можем промолчать? Уже не помню, когда ты в последний раз ела или улыбалась. Когда в последний раз обращалась ко мне, не считая слов «все постирано».

Естественно, почти все это Лотта сказала двери, которую Эм захлопнула у нее перед носом.

Эм стала худой, как бумажная кукла, хотя куклы не бывают такими мрачными. Жуткий кашель не прекращается. Она словно фантом, то и дело переводит дыхание или хватается за бок. Раньше она бегала по лестнице: две, три, четыре ступеньки за раз; теперь двигается медленно, шаг за шагом, даже если идет в соседнюю комнату. Она как дух, который запросто улетел бы, если бы смог, поскольку весит не больше, чем призрачный носовой платок. Ничто не притягивает ее к земле, даже забота или человеческая привязанность. Она встает в семь, ложится в десять. Шьет, готовит нам еду, варит мясо собакам, расчесывает их, но все это очень медленно – она даже занимается нашими денежными вложениями по завещанию тети.

Больно смотреть, как она чистит картошку.

Я ничего не говорю. Молчащего она может стерпеть рядом. Не пытаюсь выполнять за нее работу, но, когда она не видит, ставлю ведро с водой поближе к раковине; пока она сходит в туалет, успеваю почистить три картофелины.

Что ее беспокоит? – спрашивает папа. Эм как будто сама не своя.

Каждый день она лишается еще одной частицы себя.

Ей всего тридцать! – говорит Лотта. Разве она не хочет жить? Мало сказать, что врачи только травят: какой у нее опыт с врачами! Они вернули папе зрение; неужто ее не спасут? Неужели она настолько особенная, что ее невозможно спасти? Такая сильная, что выдержит любую болезнь? Почему бы не провести один денек в постели? Или хотя бы пять минут? Если убрал с этого кресла все удобства, вот эту подушку и скамейку для ног, сядет ли она на нее? А если не на стул, а на гвозди? Мученики нам не нужны! Хватит с нас смертей!

Я вдруг чувствую прилив любви к Лотте. Наклоняюсь: она просыпается, как будто видела сон. Хватит, говорит, отстраняясь, чтобы я не могла ее поцеловать.

Она живет так как хочет. Разве можно заставить ее быть другой?

Какие ужасные вещи ты говоришь! – восклицает она. Ужасное дитя!

Как же они страдают, каждая по-своему. Каждое мгновение жизни Эмили наполнено страданиями; за каждое мгновение ей приходится бороться: вставать с кровати, обуваться – такова теперь ее цель, делать один шаг за другим – и не для того, чтобы жить, находить покой или делать какие-то выводы. Она готовит яичницу, составляет список покупок – даже если на это уходит минут двадцать. Печень, яблоки, туалетная бумага. Мы наблюдаем за ней со страшным трепетом – краем глаза, потому что она не хочет, чтобы за ней присматривали или следили, – понимая, что каждое движение и каждый вдох даются с трудом. Таким образом она изо всех сил пытается остаться цельной, остаться собой, такой, какой она себя представляет. Лотта тем временем сражается за ту Эм, которую себе представляет или которую хочет видеть. Она от сестры не отстанет: иначе мы ее потеряем.

Я приучаю себя тихо сидеть в темноте, ни в чем не нуждаясь – не так, как не нуждается Эмили, не в смысле отказываясь от всего, а как, я слышала, ни в чем не нуждаются монахи, потому что ничего нет. Воображаю себя плывущей льдиной, воображаю себя островом в компании волн, где каждая волна – вдох и выдох, поднимается и опускается. Довольствуюсь всем, что мне дается: текстурой кожи Эмили, суровой морщиной между ее глаз, тихим звуком ее шагов, запахом лимона, когда она моет посуду.

Прочитаю тебе кое-что из своего нового, говорит Лотта. Хочешь?

Напоминание о том, что ни я, ни Эм не пишем, а Лотта, самая неустойчивая из нас, выдает целые тома. Она читает так же, как пишет, в темной комнате, надеясь, что кто-нибудь ее найдет.

Это история о героической женщине – я бы сказала сестре, ведь рассказывается о ней с сестринской прозорливостью, сестринской любовью, хотя персонаж в сестрах не нуждается. Она смело шагает, она командует. Она умна (и не скрывает свой ум, который непременно кого-то заденет). В наследство ей достанется фирма отца, которой она будет управлять, но, что еще важнее, она усвоит уроки и смирится настолько, чтобы удачно выйти замуж.

Рассказчик, наблюдающий за персонажем, – существо бледное и слабое.

Лотта читает, но Эмили не слышит.

Понимает ли она, что я пишу о ней? – спрашивает Лотта.

Я хочу сказать, что нельзя наделять сестру мечтой, однако взгляд ее полон надежды.

Наверняка, отвечаю я.

Что-то сомневаюсь, говорит Лотта.

Ты нам нужна, сестра! – говорит Лотта, стоя у двери в комнату Эмили. Неужели мы тебе безразличны? Разве ты не можешь восстановить связь с жизнью, связь с нами? Ради тебя я готова на все. Готова поделиться каждым вздохом, готова отдать полжизни, ибо какой в ней толк, если тебя не будет рядом? Я бы тебя утешила, обняла и сдержала твои слезы, можешь истратить все свои слезы на меня, а я на тебя, но только прими их – это ведь лучше, чем быть одной?

Не услышав ответа, она стучит по двери рукой и плачет.

Эмили! Пожалуйста! Эмили, прошу тебя! И падает на пол, закрыв лицо руками. Я не знаю, что делать! – в рыданиях обращается она ко мне или, может быть, к самой себе. Скажи мне, что делать!

Я пытаюсь представить этот момент, когда он наступит. Я не буду цепляться. Я не стану крепко удерживать сестру. Все хорошо, скажу я, ты цела, твои страдания окончены! Тогда она затихнет и улыбнется; и мы обе будем покойны.

Эм сегодня упала, забирая почту. Швейцар занес ее в лифт, чему она, я уверена, сопротивлялась. От этого происшествия она стала белее снега и еще изнуреннее. Взгляд ни на чем не задерживается, все внимание приковано к вдохам. Не знаю, с нами ли она еще или уже там. Боюсь ее лица, стиснутого и страшно побледневшего, огромных черных кругов под глазами. Ночью она не смогла открыть дверь гостиной! Сейчас я сижу в коридоре возле той самой комнаты, и единственное мое утешение – холодный пол, я прислушиваюсь к любому звуку, который не связан с напольными часами и собакой. Я бы спала у ее ног, но боюсь закашляться и нарушить ее покой, которого осталось немного.

Она встает, и я выдыхаю. Она одевается, но ей нужна помощь с пуговицами. В горле хрипит. Она берется за шитье и не может сдвинуть нитку. Способна только дышать.

Доктора, кричит Лотта, Эмили, умоляю тебя, пожалуйста, доктора!

Я очень тебя люблю, Эм, хочет этим сказать она. Неужто ты меня совсем не любишь?

Я смотрю в свою книгу, но не переворачиваю страницу.

В полдень Эм совсем забыла про обед, время мучительно тянется, один мучительный вдох за другим. Мы с Лоттой делаем вид, что шьем, читаем, а на самом деле только смотрим и ждем.

Я прилягу ненадолго, говорит Эм, которая никогда не ложилась днем.

Она ложится на тетушкин диван, который был диваном Бренуэлла. Это смертельный диван: никто из лежавших на нем не выжил. Лотта подбегает и снимает с нее крошечные туфельки, ноги у Эм ужасно горячие и маленькие. Она пытается отмахнуться от Лотты.

Эмми, шепчет Лотта, опускаясь перед ней на колени, дорогая Эмми, скажи, что мне делать.

Но Лотты как будто бы нет. Эмили ничего не видит.

Лотта бросает на меня обезумевший взгляд и выскакивает из дома. Не представляю зачем, разве что найти врача на улице. Я здесь, Эм, шепчу ей. Я всегда буду рядом, однако она не слышит мой тихий шепот. Брать ее за руку нельзя, обнимать тоже. Как же мне быть?

От сестры осталась тень, дрожащая тень, лишь запятая отделяет ее от вселенной, а с другой стороны: ничего! Я не вынесу! Вот он, вот этот момент – а дальше: ничего! Эмили, я плачу! Эмили! Посмотри на меня!

Лотта возвращается с розовыми тюльпанами. Может, что-то живое поможет выжить и моей сестре, так она думает. Она не дает ей цветы, потому что рука дрожит, а Эмили ничего не видит.

Я согласна на доктора, говорит она.

И снова Лотта убегает, в слезах. Я остаюсь рядом с сестрой.

Рот Эмили открывается с жутким видом. Я не могу ее отпустить, не могу!

Останься, Эмили! Останься! Пожалуйста, не уходи!

Кто увидит меня, когда тебя не будет, кто услышит? – вот что я имею в виду.

Нет-нет-нет-нет-нет! – кричу я!

Ей не хватает сил кашлять; ее тело вздрагивает, как листок, потом замирает и снова вздрагивает. Я хватаю ее за руку, чтобы она меня увидела. Я кричу, чтобы она услышала: кто же будет рядом со мной, когда придет мое время? Кто скажет: все хорошо, милая Энни, твоя боль уходит? Можешь ли ты сказать мне прямо сейчас: успокойся, Энни, я всегда буду с тобой? Скажи, пожалуйста.

Останься, молю я, хотя надо сказать: иди.

Останься, молю я, но ее уже нет.

Жизни поэтов, с. 85–86

Глава, в которой Эмили умерла

Ни слова больше

Глава, в которой заболевает Энн

Лотта настаивает, чтобы Энн освободили от обязанностей в канун Нового года в связи с ее, то есть Энн, предстоящим днем рождения: скоро ей исполнится двадцать девять! Пусть я и не самый умелый повар, говорит Лотта, но с тушеным мясом как-нибудь справлюсь! Мистер П. мне поможет. Энни, наслаждайся! Побудь королевой!

Мы твои подданные, говорит Лотта. Командуй!

Энни не королева. Она это понимает. В лучшем случае подпринцесса, как в детстве. Энни так и не нашла себе положения, в котором не требовалось бы следовать, имитировать, протискиваться вперед, будучи запоздалой мыслью, ребенком, безуспешным и безутешным. Она была той, кто говорил да, почему бы и нет. Лотта была предводительницей, Брен со своими солдатами – вдохновителем! Что только с ними стало? Эмили, мудрая Эмили, вечная Эмили, была их духовным лидером. Да, Энн опубликовала на одну книгу больше, чем они; разве от этого что-то изменилось? Изменилось хоть что-нибудь?

Размышления на эту тему не помогают.

Вот что делает ритуал: заставляет нас вспоминать! Когда вчетвером, вшестером садились за стол, ожидая папиного благословения. Когда Эмили беззаботно экспериментировала с рагу, а Энн нашла тушку индейки в «Гудвилле». Когда Бренуэлл сломал палец на ноге, а Лотта надевала парик. Когда Энни трудилась у Робинсонов, и никто не прислал открытку. Когда она работала в «Роу Хед», а Лотта, как всегда беспощадная, взяла в Новый год ночную смену: полуторная ставка, сказала она. Целая куча новых годов впереди, полторы жизни! Но от этих мыслей легче не становится, ни капельки.

Мистер П. наводит суету, собаки лают, папа бормочет: кто его позвал? Лотта благодарит его за бархатцы – так по-осеннему, – и тот краснеет в тон цветам, а еще за ягодный пирог, который благодаря смеси ягод может сойти и за Усладу, и за Заветное Желание.

Однажды Энни сильно из-за него беспокоилась: сможет ли она, сможет ли как-то, может быть, хоть чуть-чуть – вы только посмотрите на него! Он наклоняется поцеловать Лотту, но не в силах прикоснуться к ее коже и с рабским видом отходит к папе. Не знает, как теперь себя вести! Уж любой мужчина должен знать, как себя вести.

Если бы Энни хоть что-нибудь знала о мужчинах! Если бы Энни дано было хоть что-нибудь о них узнать.

Мысли об этом не помогают.

Рад видеть вас в добром здравии, говорит он, однако взглянуть на нее не в силах.

Энни никак не поймет, зачем было устраивать это празднество. Она хочет только побыть в тишине у моря. Лотте она кажется нездоровой; Энни же считает себя достаточно здоровой, чтобы решать самой. Устав от отговорок Лотты, она сама купила им билеты.

Лотта будет удивлена. За стол! кричит она зычным голосом, как будто до предела надутый воздушный шарик: выпусти воздух, и она сдуется. Метафора тоже сдувается, но Энни потеряла интерес к метафорам, потеряла интерес ко всему, что не то, чем кажется. Ничто ни с чем не сравнится: все разное, каждая смерть отличается от другой. Слова она умерла, он умер звучат эквивалентно, но никакой эквивалентности в них нет. Каждая смерть несопоставима, уникальна, с ней ничто не сравнится.

И мысли об этом точно не помогают!

Благополучие готово, кричит Лотта, и Все Самое Хорошее тоже!

Только уже поздно: Энни все-таки думает об этом, думает обо всем: о несопоставимой смерти и одиночестве, о шампиньонах и шиньонах, снова о смерти и одиночестве. Мистер П. протягивает ей руку, большую мужественную руку, но ее накрывает приступ. Энни падает, он не может ее поднять. Она переворачивается, вцепившись от боли в бок. Она кашляет, плачет и не может встать.

Жаль, тебя нет рядом

Глава, в которой Энни умирает у моря (от лица Шарлотты)

Дорогой папа,

Пишу тебе из аэропорта (поэтому на обратной стороне изображен самолет!), чтобы сообщить – у Энн все хорошо. В самолет ее завезут в инвалидной коляске, и по прибытии нас тоже встретят с коляской. К тому же нам разрешат раннюю посадку, чтобы не толкаться с остальными пассажирами. На курорте обещали «удобный трансфер к отелю», водитель будет ждать нас (с табличкой!) и в комфортных условиях доставит нас в гостиницу! Энн сидит тихонько рядом со мной, настроение у нее хорошее, с улыбкой вспоминает, как без конца лаял неисправимый Ровер III, напугав работников аэропорта!

С нетерпением ждем встречи с тобой, вернемся через две недели.

Твоя любящая дочь,

Шарлотта

Дорогой мистер Джонс,

Благодарю за ваше письмо с соболезнованиями. Жаль, что вы не были знакомы с Эм. Она во многом была организующим звеном нашей жизни, хотя и не самая общительная из всех Бронти! На большинство людей она даже не желала тратить время, в том числе иногда и на сестру. Она всегда была погружена в свой внутренний мир. Боялась публичного внимания, безоговорочно презирала славу – если бы мы не нуждались в деньгах, она бы ни за что не согласилась издать свой «Перевал». Полагаю, до самого конца она считала его – то есть этот роман – своей величайшей ошибкой, пусть и не единственной. Чувство сожаления, вероятно, и заставило ее бросить работу над следующей книгой, что, быть может, и к лучшему, ведь содержимое ее было еще более будоражащим, чем в первом творении.

Кстати, попрошу не упоминать о ее романе в дальнейшей переписке: я люблю показывать ваши письма папе, а он ничего не знает о трудах Энн и не одобрил бы такого. Заранее спасибо.

Ваша Шарлотта

Дорогой папа,

Наша милая Энн вызвала бы у тебя улыбку. Она в восторге от этого прекрасного места и с удовольствием сидит то у окна в нашем домике (да, нас разместили в домике на пляже! Только нас вдвоем!), то на шезлонге у моря. Бесконечно наблюдает за приливом и отливом; кажется, ее успокаивает это напоминание о вечной жизни. Мужчины в ливреях приносят ей розовые напитки с бумажными зонтиками и приглашают на «пляжные барбекю». Энн отказывает им с привычной мягкостью – отчего им хочется постараться ради нее еще сильнее, как и мне. Весной здесь тепло, но я все равно накрываю ей колени тонким пледом. Она очень хочет окунуть ноги в море, а я не разрешаю, потому что вода слишком холодная.

С любовью,

Твоя Шарлотта

Дорогой мистер Джонс,

Прошло пять месяцев, а я до сих пор просыпаюсь среди ночи и все с той же болью вспоминаю смерть Эмили, каждое утро ее отсутствие готово меня раздавить. Однажды, еще в школе, мне удалось ее спасти. Я сумела вернуть ее к жизни, рискнув своей собственной, но во второй раз у меня не вышло, хотя я и пыталась – а она все отвергла. Дух ее был силен и ни к чему не привязан, уж точно не ко мне. А вот я была к ней привязана. Мне она была ближе всех, лучшая и, пожалуй, единственная подруга. И Энни тоже. Теперь, после ухода Эмили, жизнь в Энн едва теплится. Она всегда была хрупкой, и сейчас она нездорова. Не забывайте нас, дорогой мистер Джонс.

Ваша Шарлотта

Дорогой мистер Джонс (Джон),

Как любезно с вашей стороны поинтересоваться здоровьем Энн. Прогноз неутешителен. Она заболела, когда Эмили было плохо, но никому не сказала. В скорби по Эмили ее состояние только ухудшилось. Через две недели после смерти Эмили отец послал за врачом, который осмотрел Энни у нас на дому. Пока он беседовал с отцом, Энни с непривычным энтузиазмом говорила о небольших проектах, которыми она могла бы заняться, чтобы сделать мир лучше. Потом отец зашел к нам, подозвал ее к себе, усадил на диван и сказал со всей нежностью: моя дорогая Энн. И больше не вымолвил ни слова.

Она оказалась более сговорчивой, чем Эмили, была готова попробовать любое лекарство, даже самое отвратительное, лишь бы меня порадовать, но ничего не помогло, и вот мы на море, в надежде, что воздух поможет добиться того, на что не способна бесполезная медицина.

Шарлотта

Дорогой мистер Пятипенс,

Мы были рады получить вашу открытку с забавным изображением мышки, которая машет лапкой и говорит «Скорейшего выздоровления». Энни сказала, будто бы видела здесь эту мышку, она убегала от повара с тесаком! Хотела бы я сказать, что она скоро поправится. Она истощена, мистер П., руки стали тонкие, как у ребенка. Она уже не ходит, а еле передвигает ноги и задыхается от напряжения, ее мучают приступы кашля; сегодня утром она не сумела сделать и три маленьких шажка без помощи официанта. Он нес ее на руках, мистер П., я на это смотреть не могла. Энни утверждает, что обрела покой. Мечтает хотя бы разок окунуть ноги в море, а я не разрешаю, не могу ей такое позволить.

Спасибо, что помогаете нашему дорогому папе. Он так крепок: я и забыла, что ему уже за семьдесят. Осмелюсь сказать, он понимает, что наша Энн может и не вернуться.

Я ощущаю ужасную непокорность духа.

Шарлотта

Дорогой Джон,

Энни нас покинула, на том самом пляже, который ей так нравился. Последние ее слова были обращены ко мне, она пожелала мне смелости. Я могла бы ответить, смелость ни при чем: чтобы жить дальше, нужно просто быть животным, ибо жизнь – наше сильнейшее желание. Это ей требовалась смелость, и она ею обладала. Лицо Энни было спокойным, даже сияющим. У меня будто земля ушла из-под ног, когда она отпустила мою руку – я вскрикнула и побежала к океану, чтобы набрать воды в океане и омыть ей ноги – и бегала вот так туда-сюда к морю, плача и нося воду в ладонях, ведь при жизни я не разрешала ей окунуть туда ноги из-за холода, и она умерла, не ощутив воду океана. После этого я повалилась на песок, обхватив ее руками. Даже не помню, как вернулась в домик. И что мне теперь делать, не знаю.

Шарлотта

Дорогой мистер Пятипенс,

Случилось то, чего мы больше всего страшились. Наша Энни покинула нас. Покинула в спокойной бледности и дрожи, отважная до самого конца. Вчера мне пришлось обратиться за помощью, чтобы ее перенесли вверх по лестнице – и вскоре после этого я позвала врача, который, удивляясь самообладанию Энни, сообщил, что ей осталось жить всего несколько часов. Посади меня у моря, сказала она, чтобы я могла наблюдать за движением волн и, может быть, я уйду вместе с уходящим солнцем, и вот мы усадили ее там, а я устроилась в кресле рядом с ней, держала ее за руку и надеясь таким образом поделиться своей жизнью, по-прежнему полной сил. Она сидела тихо, даже умиротворенно, несмотря на то, что ей трудно было дышать – и скоро ее рука замерла. Ей не исполнилось и тридцати. Мистер П., я решила похоронить ее здесь. Отцу скажу, когда дело уже будет сделано, потому что не позволю ему похоронить еще одного ребенка. Пожалуйста, присмотрите за ним. В ближайшее время я с вами свяжусь.

Шарлотта

Дражайший папа,

Как тяжело мне делиться с тобой такими новостями: Энни, наша малышка Энн, умерла.

Она умерла мирно, папа, ее лицо было спокойным, а последние слова, нежные слова, адресованы семье, которую она любила.

Я связалась с твоим коллегой, который занимается здесь Хорошими Делами. Он говорит, что отправить Энни домой невозможно, поэтому мне пришлось принять меры, чтобы именно здесь она нашла последнее пристанище. Завтра ее кремируют, и ее прах я развею над морем. Через несколько дней я уеду и пару дней побуду у твоего друга: его жена настаивает.

Однако мое сердце с тобой и нашей дражайшей Энн.

Шарлотта

Дорогой Джон,

Спасибо за ваши письма. Те немногие послания, что я здесь получаю, удерживают меня в мире, который кажется странным и пугающим местом, где любой человек может пропасть, ибо как ему спастись? Я остановилась у папиного школьного друга – это хороший человек с приятной супругой, но находиться среди чужих трудно, и каждая попытка «взбодриться» причиняет мне боль, прямо нож по сердцу. Я стараюсь изо всех сил, но душа ежечасно рвется на кусочки. Я говорю хозяину, что пишу книгу, лишь бы он не приставал со своими добрыми намерениями – но и работа причиняет боль, ведь пишу я об Эм – в рассказчице из «Шире!» даже есть что-то от Энн. Воистину, нигде нет утешения, и уж тем более дома, где мне придется встретиться с отцом, зная, что я никогда не смогу компенсировать то, что он потерял. Поэтому я задержалась здесь. Боюсь, что домашняя тишина меня просто убьет.

Ваша Шарлотта

Дорогой мистер Пятипенс,

Папа рассказывает мне о ваших добрых делах. Вы читаете ему, чтобы он надолго не оставался один, водите на прогулки и стараетесь его подбодрить. Заменяете ему сына, пока дочь скрывается у чужаков на море. Даже не знаю, как вас отблагодарить. Могу лишь сообщить, что придумала персонажа для моей новой истории – Помощника. Он не главный герой этой драмы, потому что это оскорбило бы его чувство собственного достоинства, да и драма ему не к лицу, так как он примечателен своей добротой, совестливостью, невозмутимой прямотой. Он вам понравится, не сомневаюсь.

Да, дату моего возвращения вы указали правильно. Хотела бы сказать, что встречать меня необязательно, однако в аэропорте одна не справлюсь.

Ваша Шарлотта

Дорогой Джон,

Да, дни тянутся долго и тяжко, а ночи кошмарны: едва проснусь, как думаю о тех, кто нас покинул, едва засну, как их лица предстают передо мной, и не юными, а какими они были при смерти, то одно, то другое. Скоро я возвращаюсь домой, но не знаю, выдержу ли. Однако все вокруг ко мне очень добры. Я и не знала, что люди, не связанные кровью, могут ради кого-то так стараться. Видимо, доброта важнее любого другого человеческого качества. Когда-то я больше всего ценила понимание, которое при верном применении, разумеется, может являться и формой доброты, только вот понимание не требует действий в отличие от доброты, и в этом вся разница.

Я продолжу писать книгу – что еще мне остается?

С наилучшими пожеланиями,

Шарлотта

Дорогой Джон,

Спасибо за открытку и цветы по прибытии домой. Получить их было и грустно, и радостно – сейчас все смешалось, невозможно больше испытывать лишь одно чувство. Мои сестры, мой брат лишили меня жизни; когда они умерли один за другим, я тоже умерла и до сих пор умираю. Я была смертельно ранена в детстве, потеряв мать и сестер, но оставшиеся в живых меня поддерживали. А кто поддержит меня теперь? Отец? Каждый день он повторяет, что это я должна ему помогать!

Это состояние, Джон, перенеслось и на мою рассказчицу – не могу заставить ее ни двигаться, ни говорить, ни вставать с постели: она может только лихорадочно вертеться, содрогаться или стонать, она не способна говорить или действовать, и ничто ей не помогает! Кто поддержит ее, если у меня не получается?

Ваша Шарлотта

Часть 6. Смерть

Мир иной

Глава, в которой скорбящая Шарлотта пишет книгу

Дорогой дневник,

Доброжелателей встречаю на пороге в фартуке Эмили, чтобы сразу поняли: я занята.

Люди все твердят мне про мир иной.

Хочется ответить, да что вы знаете об ином мире, если всю жизнь прожили в этом?

Вы правы, говорю, они живут в моем сердце, конечно, они по-прежнему со мной, в ином мире, но и здесь, рядом, навсегда – и здесь, и в мире ином.

Хочется ответить, да нет никакого иного мира. Есть только этот!

Всему есть причина, повторяют люди, сложив ладони вместе.

Молиться? Объясните, зачем? А то я не усну!

Время лечит все раны, говорят мне.

Время не вылечило ни одну из моих ран.

Спасибо, что принесли запеканку, говорю, хотя есть ее некому.

Дорогой дневник,

Пришел Помощник, принес чай. На нем жилет.

Лотта, говорит, пора вставать с постели.

Зачем? – спрашиваю. Тут тепло.

Отец за вас беспокоится.

Отец теперь ни о чем не беспокоится, кроме смерти. Он уже потерял все, что ему было дорого.

Вы должны ему помочь.

Это ваша работа, говорю. Вам за это хорошо платят.

За последние две недели мне не заплатили, заявляет он.

Заставляете меня подняться, чтобы расплатиться с вами?

Это несправедливо, отвечает. Вы обычно не такая.

Я не такая замечательная, как вы думаете, говорю.

Он слышит вас по ночам.

Не могу уснуть, поэтому хожу туда-сюда. Пол скрипит, что тут поделаешь!

Пол его не волнует.

Вы прекрасно знаете, что лампочки, на использовании коих он настаивает, опасаясь пожара, светят слабо, и я не могу читать, зрение падает с каждым днем.

Лампочки его не волнуют.

Если бы его волновала я, он бы нашел утешение в том, чтобы утешить меня.

Это не в его духе, говорит он.

В его духе прислать бесплатного помощника, который расскажет о беспокойных ночах отца.

Я сам вызвался к вам зайти. Из любви к вам обоим.

Я все поняла, больше не буду мешать ему ночью своими воплями и стонами.

Этого, конечно, не произошло. Жаль, тогда можно было бы его возненавидеть. А в итоге он сказал: я рядом, если что-то понадобится, и я отвернулась.

Дорогой дневник,

Что за чудовище пишет в скорби? Чудовище которое не заботится о своих волосах пунктуации и одежде. Держу желтый блокнот под подушкой Брена, чтобы делать заметки о героине. Она в постели, ворочается и стонет. Она скорбит, но сожалеет ли? Только о зря потраченной жизни!

Бросаю блокнот на пол: умри, жалкая девчонка! Она могла чего-то добиться, но ее сдерживают – отсутствием воображения, защитником, который охраняет ее незначительность. В ней нет энергии, нет борьбы: она только отдает, всегда что-то отдает.

Зачем она встала с постели? Хоть кто-нибудь заметил ее отсутствие? Уж точно не тот, кого она любит! Страсть к нему она сохранила в груди, но та сочится из глаз. Да, в итоге он ее добьется, потому что так и бывает: у литературы нет ничего общего с жизнью, в ней бывают счастливые концовки, а жизни просто настает конец.

Эмили, будь она рядом, дала бы мне пощечину: проснитесь, сказала бы она, вставайте, вы обе!

В дальнейшем буду называть мою протагонистку Креветкой: такая же скрученная, вареная, в тоненькой оболочке.

Дорогой дневник,

Мне снилось, что ко мне пришел мужчина. Я наклонилась к нему, он сидел в кресле, а я перед ним на полу.

Я рассказала ему – про свою книгу, про сделанный выбор. После смерти Энни моя героиня обессилела. Она слишком долго лежала без движения и теперь не может встать.

Все получится, шепчет он и разглаживает мне волосы. Я не твоя сестра, не твой брат, но давай, расскажи мне о ней, и вместе мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо, моя дорогая, все наладится.

Я проснулась с криком! Никогда мне не познать такого – ни любви, ни дружбы, ни поддержки!

Дорогой дневник,

Мистер Пятипенс рад, что я встала с кровати. Подает мне рогалики, кладет на тарелку селедку. Я стараюсь сидеть ровно, но сил не хватает и голова снова падает на руки.

Он намазывает масло вдобавок к сыру, наверное, чтобы меня откормить: с каждым днем скорби я все больше худею.

Вы пишете, замечает он как бы мимоходом. Простите, но я видел, что привезли бумагу.

Стоит ли рассказать ему о героине, которую я хочу убить? Я буквально вырезаю ее портновскими ножницами. Меняя почерк, царапаю что-то на странице так, что, возможно, и сама потом не разберу.

Мистер Пятипенс очень серьезен: он не отводит взгляд: ждет ответа!

Ничего я не пишу, говорю.

Дорогой дневник,

Энни летает. Застенчиво хлопая крыльями, парит в высоте; взмахи крыльев приносят освежающий ветерок.

Брен тут, его тут нет. Мария заплетает Энни косы.

Нас обслуживает мужчина во фраке. Мелькают летучие мыши. Пахнет розами.

Они поворачиваются в ожидании.

Моя героиня, говорю я. Эм бросает на меня таинственный взгляд. Бренни вытирает мне лоб галстуком. Она обессилела, говорю, она не встает, я не вижу смысла в ее жизни!

Энни касается моей руки.

Чего она хочет, спрашивает она.

Наверное, хочет найти мужчину – должна же она этого хотеть, верно? Но вряд ли. Ей не хватает смелости встать, некому заставить ее подняться, придать ей сил.

Ей нужна мама, говорит Эм. Энни кивает. Все перешептываются.

Дорогой дневник,

У вас была мама? – спрашиваю у м-ра П., когда он заходит. Впервые я сумела надеть платье и причесать волосы, хотя ничто не скроет страдания на моем лице.

Ее звали Сара. А что?

Он неумело подметает пол, впрочем, много ли умений требуется, чтобы собрать гору пыли, тем более что не подметал никто уже несколько месяцев после смерти Энн?

Есть ее изображение?

В смысле, фотографии?

Да, я имела в виду фотографии, а не рисованные портреты-миниатюры.

Боже, ну почему с этим мужчиной так легко быть вспыльчивой? Потому что он все время рядом?

Он смеется.

Да, есть несколько фото. Хотите посмотреть?

Не особенно, говорю.

Может, он и смутился, но не подал виду.

Как же задать вопрос, который меня интересует?

Что она для вас делала? – спрашиваю, хотя это не то, совсем не то.

Да все, наверное. Все, что обычно делает мать. Кормила меня, держала в тепле, отправляла в школу. Ухаживала за мной, когда болел. И тому подобное.

Она вас смешила? У вас был свой тайный язык? Вы видели свое отражение в ее взгляде? Что вы видели, когда смотрели ей в глаза?

Я выжидаю. Нужно больше деталей. Он достает из чулана совок, чтобы подмести вокруг столика, на котором стоят подаренные им тюльпаны.

И говорю.

Собирала гостей на мой день рождения, готовила торт. Устраивала игры.

На день рождения?

Да, и не только.

Она рассказывала вам истории? О том, какой должна быть жизнь? Каким должны быть вы?

А когда вам было больно?

Или когда вы причиняли боль другим?

Заклеивала пластырем.

Он усмехнулся, будто это смешно. Я опустила голову. Он стоял на четвереньках, словно животное, и тянулся щеткой за шкаф.

И все-таки вы о ней не говорите.

Он поднимается, снова превращаясь в человека.

Это для вашей книги? – интересуется.

Да, вру я, хотя в этом есть доля правды.

Вы самая смелая из всех, кого я знаю, заявляет он.

Я вовсе не смелая, возражаю. Вы меня не знаете.

Мне виднее. Вы смелая.

Дорогой дневник,

Рассматриваю напольные часы, чтобы понять, можно ли их как-то остановить. (Достаточно того, что церковный колокол отбивает каждый час – зачем мне слышать еще и ход каждой секунды?) Эти часы папе подарили за его Хорошую Работу, поэтому ломать их на части не хотелось бы – может, просто немного повредить механизм? Увы, даже корпус вскрыть не получается. Я могла бы отключить их от сети, однако папа, который ничего не видит, обязательно заметит, других источников саботажа здесь нет. Про призраков упоминать не стоит.

Это оскорбительно, объясняю Марии, которая сидит на диване в простом платье. Я уверена, что при жизни сестер этих часов тут не было.

Я их помню.

Не может быть.

Она пожимает плечами.

Ты их тоже видишь? – спрашиваю. Я просто хочу на них взглянуть, но это настоящая пытка. Им тяжело просто открыть глаза. Почему они не успокоятся?

Они успокоятся тогда, когда успокоишься ты.

Я – все, что у них есть. Как же мне успокоиться?

Дорогой дневник,

После долгих лет служения другим отец вышел на пенсию. Я сижу у самой яркой из наших тусклых лампочек, в туалете, с блокнотом на коленях. Сверху крупно написано: Мать. Мать поможет нашей креветке отряхнуться от ее болезни-смерти, мать поможет ей найти смысл жизни, поскольку своего джентльмена креветка получит только в конце книги. Я могла бы наделить ее талантом или страстью, которые теоретически способны принести утешение, однако это потребует правок, а я не хочу их вносить.

Я недостойна своего призвания, потому что не знаю, о чем написать в блокноте. У меня нет никаких ассоциаций с матерью, нет представления о том, что в силах сделать мать, как она ей поможет.

Выхожу из туалета и топаю по коридору: топ-топ-топ! Я хлопаю каждой дверью, стучу кастрюлями и сковородками. Собаки начинают подпевать.

Высовывается голова папы в ночном колпаке.

Вот обязательно, Лотта? – спрашивает.

Это была не я, папа, это призраки. Разве ты не слышал?

Дорогой дневник,

Я лежу на высокой койке, которая мне досталась как старшей из четверых, которую Эм занимала с целью уединиться, пока ей хватало сил туда залезать. Мария лежит через проход, там, где некогда лежал Брен, мечтая о битвах. На голове у нее тиара, напоминающая о наших играх.

Когда потеряли маму, говорю, я не знаю, что ее схватило. И тебя тоже.

Те деньки были ничем не лучше, откликается она.

Разве? Неужто было так же плохо? (Думаю, она ошибается.)

Ты не помнишь, говорит она.

Кажется, помню.

Если считаешь, что время было хорошее, то не помнишь.

Я не помню кошмаров. Не помню, чтобы плакала по любому поводу. Не помню, чтобы думала: и что, вот так теперь будет всегда? В то время у меня была надежда – с ней жилось легче.

Ты не владела словами, сказала Мария. Без них жить было просто невозможно.

Дорогой дневник,

Мистер Пятипенс передал нам странный подарок. Он принес его сегодня утром, после того как папа ушел на работу. Небольшой пакетик, надушенный и перевязанный лентой.

На мне носки Энни, хотя он об этом не знает.

Письма вашей матери, сказал он, к вашему отцу. Он хочет, чтобы вы их прочитали.

Я даже не подозревала об их существовании, ответила я, руки задрожали.

По правде говоря, другого ответа не нашлось – и это у меня, всегда готовой подразнить г-на П. за любую мелочь.

Почему он решил отдать их мне именно сейчас?

Мистер П. говорит, что не знает, но чувствую, он в этом как-то замешан.

Я просидела на тетушкином диване уже три часа и никак не могу развязать ленту. Мистер П. давно ушел, оставив меня наедине с собой, хотя вернется к чаю, якобы нужно забрать какие-то бумаги. Имеет в виду, что выступит в роли слушателя, если я захочу поговорить.

Наверное, надо помыть пол. Давненько наш достойный дом не сиял чистотой.

Дорогой дневник,

Наш разговор, приведенный почти дословно:

Я: Спасибо, что принесли рогалики.

Он: Можно мне с вами?

Я: Нет, извините, я хотела бы съесть их сама.

Он (смеется): Я имел в виду, можно ли составить вам компанию.

Я: Я накрою на стол.

Он (смеется и вычурными движениями нарезает рогалик): Как прошел день, Лотта?

Я: Хотите узнать про письма.

Он: Только если вы не против рассказать.

Я: Возможно. Будете чай?

Он: Чай неплохо подойдет к чаепитию, спасибо.

Я: Дайте я. Если так порезать, не влезут в тостер.

Он: Мне тогда заняться чаем?

Мы (молчим, я караулю у тостера, он следит за чайником).

Я (снова обращаюсь к нему): Жаль, я ее не знала. По-настоящему.

Он (тихо): Что выяснили из писем? О ней.

Я: Она была хорошей женщиной, обладала живым умом. Была счастлива. Готова доверить свое будущее любимому мужчине.

Он: Это вы и запомнили о ней?

Я: Я ничего не помню.

Он: Вообще ничего?

Я: Помню только то, о чем нельзя говорить: достаток, мир, уверенность.

Чайник (шипит, свистит).

Он: Простите, не расслышал.

Я (перевожу разговор на другую тему).

Дорогой дневник,

Эти письма, они не помогают лучше ее узнать! Она такая жизнерадостная! Не познала ни трагедии, ни горя! «Я с нетерпением жду нашей совместной жизни!» – пишет она. Вот бы схватить ее и встряхнуть: остановись! Пока еще не поздно! Не надейся на прекрасное будущее! Жизнь коротка и ужасна! Твой муж, твой «весельчак Пэдди» останется один. Только ты считаешь его «весельчаком» («вечно готов пошутить»): когда тебя не станет, исчезнет и этот «весельчак Пэдди». Пятеро из твоих детей умрут, а выживет слабачка, которая этого не заслуживает! Ты умерла слишком рано, не научив меня жить, иначе я сумела бы их спасти.

Дорогой дневник,

Я подарила своей креветке мать, которую она давным-давно потеряла, а она все равно не встает с постели! Вот я и думаю: наверное, в скорби нам нужно не только утешение (в литературе – обычно мать)? Разве нам не требуются цель и усилия: не просто тише-тише, а давай-давай? Может, подтолкнуть креветку к жизни должен отец? Или двое найденных родителей – это уже слишком для сироты, пусть даже выдуманной??

Дорогой дневник,

Воспоминание: наш учитель дал Эм задание написать Письмо Матери. Результата я не видела, потому что она его не показывала и не желала ничего говорить. Подумать только: чтобы не осталось никого, кто помнил бы нашего учителя. Или вот: Эмили, какой ее создал Ваал, стоит под круглым отверстием в крыше Пантеона и кричит: воображай! Или как хитрая миссис Х. сокращает пайки, чтобы вынудить нас уехать. А кто вспомнит меня?!

Таково определение одиночества, когда ни одна часть твоего прошлого не связана с другой.

Это наводит на мысль о последней рукописи Эмили. Книга, видимо, не закончена, поскольку ближе к концу работала она лишь изредка. Я начала просматривать ее бумаги. Если не ошибаюсь в Эмили, записи найдутся не среди черновиков стихотворений и даже не в рисунках, а в каком-нибудь необычном месте.

Сначала проверю горшок, где она хранила собачьи кости.

Дорогой дневник,

Я нашла рукопись Эмили. За ее книгами, стоявшими в нашем детском шкафчике. Бумаги запылились, поэтому я не сразу обратила на них внимание: забыла, сколько месяцев уже прошло. Принесла их на кухню, затем положила обратно в тайник.

Я не готова увидеть ее слова – ее последние слова, тем более что перед самой смертью говорила она очень мало. Спрашиваю у мистера П., как поступить. Думала, этот дурень скажет что-нибудь вроде: прочитайте, хуже не будет. Однако он говорит: сожгите. Вашей сестре это уже не поможет.

Даже не заглянув, спрашиваю.

Так будет лучше, отвечает он. Разве нет? Ваш отец поступил бы именно так.

Ему известно об этой книге?

Ни о какой книге ему не известно. Вы же ему ничего не говорили, правильно?

Естественно.

А почему нет?

Он бы не одобрил, отвечаю.

Вот вам и ответ, если хотите сделать так, как ему бы понравилось.

Да что ему вообще нравится! – восклицаю я слишком резко.

Я никогда не сожгу работу сестры. Пусть не прочитаю, но и сжигать не буду, а мистер П. считает, что я на такое способна. Если отец или еще кто-то наткнется на рукопись после моей смерти и будет шокирован ее содержанием, ничего, переживут. Я ее уничтожения не вынесу.

Думала одарить мою креветку отцом. Что за глупость! Мужчины мешают! Они ограничивают и сдерживают. Моя героиня будет жить своим умом! А недавно найденная мать, приложив руку к сердцу, станет наблюдать за тем, как ее дитя занимается… чем же?

Не знаю! Но она обязательно найдет себе поклонника! Поднимайся, дитя! Вставай! Я сдвину тебя с места – это моя задача! Никогда больше не сляжешь в постель, никогда.

Пояснительная записка

Глава, в которой Шарлотта хочет взять свои слова обратно

КОМУ: шеф-редактору

ОТ КОГО: редактора отдела

ТЕМА: интервью по «Дурнушке Джейн»

Спасибо, что согласились встретиться по поводу интервью с Ш. Бронти. Я прекрасно понимаю, что это судьбоносный материал для нашего весеннего номера. В продолжение нашего разговора высылаю дополнительные соображения, «конструктивные замечания» приветствуются:

1. Судебный иск. Не думаю, что ШБ выполнит свою угрозу и подаст в суд. На интервью она согласилась; если же ей не нравится то, что она сказала, то пусть вступает в ряды всех остальных, давших интервью за мировую историю (не наша проблема). Я изучил каждое слово переписки и не нашел никакого намека на согласие (или даже требование) ограничить нашу беседу обсуждением книг ее сестер; если она упоминала об этом секретарю по телефону, юридической силы ее слова не имеют. Кроме того, у нее нет ни гроша на судебный процесс, все ее заработки (она сама сказала!) вложены в облигации, чтобы хватило на старость. Я не вижу никаких препятствий для публикации при первой же возможности, но, конечно, вы вправе связаться с юридическим отделом, если вам так будет спокойнее. Я лишь надеюсь, что выпуск статьи из-за этого не задержится – мы же договорились, что сейчас для него самое подходящее время.

2. Заметки:

• ШБ согласилась дать интервью, что она делает «крайне редко», по одной простой причине: если мы хотели обсудить публикацию «Шире!», то она желала только «реабилитировать» своих сестер. Лишь об этом она и говорила: о переиздании их книг (в ближайшее время), о том, как каждая была безобидной домоседкой, вовсе не жаждавшей об известности («скандальности», если дословно). В ее описании сестры получились довольно простыми (не в самом приятном смысле этого слова), например, Эмили и Энн не распознали бы радикальное движение, даже если бы его подали им на завтрак. И хотя сама по себе ШБ радикальна, она в то же время совершенно традиционна. Хочет казаться правильной. Этот конфликт, затронувший всех сестер, пожалуй, требует больше объяснений, чем их благотворительная деятельность и «семейные ценности»! Наши читатели поддерживают стремление женщины «вырваться на свободу», особенно когда оно не подразумевает отъезда в далекие края.

• Если будем придерживаться темы «женщины противоречий» (что в прошлом успешно срабатывало), то вот еще: ШБ говорит, что предпочитает спокойную домашнюю жизнь «деловой» жизни литературной суперзвезды, но как только позвонили в дверь и принесли письмо, она (я серьезно!) прервала наше интервью, чтобы его прочитать! И даже не извинилась за такую грубость. На вопрос, хорошие ли она получила новости, ответила, что это стандартное послание из переписки с «литературными светилами», хотя лицо ее при этом как-то жутко вспыхнуло. Спросил насчет этих «литературных светил», и она вдруг стала наперебой перечислять имена и события – и тут же принялась критиковать характер многих «светил» (такие комментарии включать не будем, слишком уж они негативны и основаны лишь на мимолетных впечатлениях) и поспешила добавить, что, проводя время в таком обществе, всегда с облегчением возвращается в свой маленький дом. Литературный мир одновременно и возбуждает, и отталкивает ШБ. Если не возражаете, я упомяну данное противоречие. С этой целью надеюсь включить некоторые из услышанных историй (например, что она провернула в доме поэта-лауреата в прошлом году, когда он сболтнул, что «Мисс Грей» является автором «Джейн» и «Шире!», а она довольно красочно его обругала, после чего провела «ужин» в компании официантов на кухне). В источниках, сообщивших об этих курьезных случаях, сомневаться не приходится. Опять же, я не стремлюсь «усложнить» жизнь ШБ, как вы говорите, а скорее хочу показать нашим читателям ту ШБ, с какой они смогут себя сопоставить или, если угодно, наоборот отвергнуть (такой подход мы использовали с автором романов прошлой весной). Действительно, тут вырисовывается не просто интервью, а целая статья, но вы же читали расшифровку: ШБ немногословна, если речь не идет о ее сестрах или Великих Людях; она не рассказала о себе почти ничего нового.

• За одним только исключением: как я уже упоминал при встрече, она заявила, что обнаружился незаконченный роман Эмили. И сразу пожалела о своей откровенности – именно по этой причине, скорее всего, она теперь и старается сорвать публикацию интервью (вдобавок к искреннему нежеланию стать «известной» простому люду). Она упомянула об этом мимолетом, когда я спросил, можно ли назвать ЭБ «звездой одного романа», а ШБ начала утверждать, что другая работа сестры ничуть не хуже, а может, и лучше, чем «Перевал». Если это правда (и даже если нет), это волнующая новость, которую мы должны выделить особым образом (выносная цитата? Комментарии от сторонников/противников ЭБ?). Риск состоит в том, что материал больше запомнится упоминанием ЭБ, а не рассказом о ШБ, хотя, учитывая масштабность ее слов, об этом стоит написать чуть больше пары слов. Пока ШБ угрожает судом, она останется несговорчивой, но живет она и правда скромно: быть может, соответствующая сумма убедит ее поделиться отрывком из этой неопубликованной работы в дополнение к нашей статье? И сумма, кстати говоря, должна быть существенной, поскольку сожалела ШБ о своей оговорке так сильно, что даже заплакала.

Фото: Я еще раз просмотрел фотографии от Джесси и делаю выбор в пользу № 186 (где ШБ показывает на верхнюю койку ЭБ), № 47 (где ШБ вяжет крючком – или притворяется, что вяжет, сидя в потертом кресле) и № 18 (где делает вид, что пишет за кухонным столом – читателям понравится!). При съемке крупным планом она очень хмурится. ШБ не очень привлекательна и выглядит старше своих 35 лет, поэтому соглашусь, от портретных фото лучше отказаться. Если хотим намекнуть (аккуратно!) на отсутствующих сестер, можно добавить № 103, № 104 или № 107 (грустные собаки, заправленная кровать, в которой никто не спит, и т. д.). Даже если ШБ согласится на еще одну фотосессию, вряд ли получим более удачные снимки.

Лотта: жизнь! (глава 23)

Глава, в которой Лотта лишается друга (от лица биографа)

Мы видели, как дружба Лотты с ее редактором и издателем Джоном П. Джонсом, возникшая во время необычного первого визита Лотты в город с Энн, переросла из его отчасти провальных попыток познакомить Лотту с литературным сообществом к более личному общению после смерти Бренуэлла, Эмили и Энн. Похоже, только он один был посвящен в личное горе Лотты (в других публикациях уже упоминалось, что мы не доверяем письмам к «Нелл», узнавшей обо всем последней).

Из переписки Джонса тех лет (из небольшой сохранившейся части) мы узнали, почему так было. Он не твердил о неисповедимых путях Господних и не источал банальности. Скорее, он был прямолинеен и добр. Он признавал страдания Лотты и, что немаловажно, признавал, что даже не представляет ее чувств, поскольку не сталкивался со смертью или утратой. При этом Джонс хотел ей помочь, а когда Лотта не согласилась, повторил свое предложение. Его доброта проявлялась самым понятным для нее образом: он отправлял ей еду и удачно подобранные сборники стихов; не реже раза в неделю справлялся о ее здоровье, душевном состоянии, а также о здоровье и душевном состоянии отца.

«Благодаря вашей доброте я чувствую себя заметной, – говорила она. В те дни, когда я от вас приходит весточка, все меня замечают, даже бакалейщик!»

Таким образом доверие росло, а вместе с ним и редкая для Лотты возможность быть самой собой. Можно было бы предположить, что доверие стало результатом действий Джонса в роли редактора, ведь кому дано близко общаться с нашим «министром внутренних дел», если не редактору ее слов? И все же, как мы знаем, Джонс не столько правил романы Лотты, сколько одобрял их. Скорее, доверие росло через непосредственное и личное общение по электронной почте. С приближением весны переписка стала непринужденной и лишь изредка касалась ее книг (а профессиональные дела велись посредством официальных писем, отправленных стандартной почтой):

Я особенно жду посланий от моего Издателя [пишет она в дневнике], ибо у него особый талант снимать с меня лишний груз. Он меня смешит, проявляет интерес к моей жизни, как она есть (знает, что не стоит спрашивать о работе, которая сильно застопорилась) – буквально вчера вызвал меня на поединок! Каждый из нас (при следующей встрече) на счет десять должен составить анаграмму; выиграет тот, кто придумает наименее унылую анаграмму. Это его игра, только мне нельзя к ней готовиться, потому что тему выбирает он.

Лотта время от времени приезжала на обед к матери Джонса в загородное поместье в Р. Вскоре после тридцатипятилетия Лотты ее пригласили туда на выходные. «Сможете сидеть в гамаке и смотреть на облака, – сказал он. От вас ничего не потребуется, кроме как следить за облаками! В Р. облака красивее, вот увидите». Дживс, как он пообещал, будет угощать ее лимонадом. А в стакан даже вставит зонтик, если ей захочется. «Значит, из ваших облаков идет очень мелкий дождь», – отозвалась она.

Лотта навещала Джонсов на выходных как минимум три раза. Помимо разговоров, а говорили они много, двое друзей в основном занимались пешими прогулками. Туфли у Лотты были удобные, но все-таки неподходящие для холмистой местности. В первый же визит ей предоставили мамины ботинки (хотя, как она отметила, их пришлось набить бумагой, поскольку у мамы Джонса были «огромные ноги для такой маленькой леди»). В тот первый вечер Лотта сказала гостям, что во врем прогулки они с Джонсом покорили новые земли, а наверху поставили флаг с изображением QWERTY-клавиатуры. «Эта земля будет принадлежать литературе!» – воскликнула она, и все за ужином поаплодировали.

Историк, присутствовавший в тот вечер, утверждал в письме, что вовсе не увидел в Лотте неуклюжую старую деву, вопреки своим ожиданиям; напротив, вид у нее был здоровый и ликующий, ведь она сумела расположить к себе друзей Джонса своим живым умом и воображением.

«Такого маленького человека я никогда еще не встречал», – добавил он.

Однако стоит отметить, что, по свидетельствам миссис Джонс, вечер был камерный, не более шести человек. Более крупные сборища, как нам известно, отнимали у Шарлотты слишком много сил. Поэтому неудивительно, что второй ее визит оказался не столь успешным: как отметила миссис Джонс в своем ежедневнике: «Утомительно было пытаться включить эту Бронти [sic] в разговор, так как она все время отводила взгляд, когда к ней обращались. Вдобавок она, похоже, не разбирается в столовых приборах».

Несмотря на некоторые затруднения, Лотте настолько понравились эти визиты, что к концу июля она решила положить им конец. «Вы даже не представляете, – писала она, – какое отчаяние я испытываю, возвращаясь в свой дом. По силе оно сравнится с радостью от посещения вашего поместья. Вы с матерью заботитесь обо всех моих нуждах, включая те, о которых я и не подозревала до встречи с вами (потребность в беседе, понимании, обществе). И все же мое место дома: я не могу обманываться насчет собственной судьбы, даже на одни выходные в месяц, если после этих радостных дней последуют четыре недели одиночества, мой организм просто не осилит подобную аритматику [sic]».

Итак, визиты прекратились – на время.

Но электронная переписка продолжалась. В сообщениях от Лотты, которые дошли до нас, настрой у нее игривый: дает ему прозвища в зависимости от настроения – Медведь-Великан или Мистер Пьянчужка. Она выводит общение на новый уровень дурачеств, а он не противится (из его ответов сохранились немногие): она описывает сон, в котором играет Санчо Пансу при Джонсе в роли Дон Кихота, и они нападают на супермаркет с дубинками из хлеба. Он превзошел ее во сне, где они были солдатами-крестоносцами, которые останавливаются на пляже, чтобы заняться художественной гимнастикой. Здесь мы снова видим раскрепощенную Лотту, почти счастливую, почти беззащитную, а не мрачную и молчаливую, какой она обычно всем представляется.

Джонс, вероятно, единственный из ее знакомых за пределами семьи, с кем она могла снова побыть ребенком. Когда мы читаем об их шутливых планах написать детскую книгу о «Мистере Цок-Цок, который надел носок наискосок», то вспоминаем, как шестилетняя Лотта фантазировала, играла и сочиняла истории с Бренуэллом, а затем и с сестрами, и как сильно она скучала по совместному творчеству.

И хотя Джонс поощрял игривость Лотты, воспринимала ли она его как друга и товарища по играм или же питала к нему более сильные чувства? Можно только предполагать, потому что Лотта себя ничем не выдает. Джонс тоже. Он отказывается от публичных заявлений о ней и не готов предоставить их переписку.

Наверняка нам известно лишь то, что какое-то время они с удовольствием подшучивали друг над другом. Возможно, чтобы поддержать Лотту во время депрессии, чтобы помочь ей не сдаться, пока не будет готов роман «В.». Или чтобы ценный редактор не испытывал нетерпения. Быть может, именно на таких практических аспектах и основывалась их переписка. Или на дружбе, не будем забывать о дружбе! Или на скуке – каждому из них могло быть скучно в своем маленьком мирке. И друг друга они успели узнать намного лучше других.

Три аргумента говорят в пользу того, что Лотта действительно питала чувства к Джонсу.

Во-первых, ее острая в этом потребность. Вместе с удовольствием от переписки появилось знакомое мучительное ожидание. Мы помним по рассказам Лотты, в каких муках она ждала от профессора «писем, отправленных авиапочтой, скудных во всех смыслах». Быстрота электронной почты только усилила ее страдания. Раньше она спешила на почту, желая убедиться, что письмо будет отправлено до вечера, а затем, после небольшой передышки, бежала туда снова. Теперь она лишь нажимала «отправить» и сразу принималась ждать! Ведь он же сейчас онлайн – так почему не отвечает?

«Я крыса, – писала она в дневнике, – обученная жать носом на кнопки. Взамен получаю зернышко. Только теперь кнопка бьет электричеством, и я падаю на пол, но все равно продолжаю нажимать, ведь мне нужны зерна – иначе я не выживу».

Человек, прибегающий к таким сравнениям, несомненно испытывает к себе некоторое отвращение. Лотту раздражало, что она не в силах повлиять на этот замкнутый круг из ожидания, разочарования, восторга, ожидания и отчаяния. Она всегда стремилась управлять своими чувствами, а здесь у нее не получалось. Так были ли эти чувства просто дружескими? Верится с трудом.

Вторым аргументом в пользу наличия «чувств» станут «загадочные» три дня в октябре, за которые их отношения, какими бы они ни были, навсегда изменились.

Что произошло в те три дня? Опять же, мы точно не знаем. Известно только, что Лотта писала «В.» с весны, а к концу лета отправила Джонсу первую половину романа. Две недели спустя он отправил ей официальное письмо как часть их профессиональной переписки. По половине книги он высказывался одобрительно, но не без оговорок:

«Я не уверен, что молодой человек вашей главной героини – достойный персонаж, – писал он, – или, быть может, вы планируете сделать его более привлекательным ближе к концу книги?»

Лотта была в восторге. Она написала официальное, почти эйфорическое письмо, заверив Джонса, что у нее большие планы на этого «милого молодого человека». Редактор не найдет в нем недостатков. Он будет лучшим мужчиной, когда-либо украшавшим ее страницы, и тому подобное.

Когда Джонс не ответил, Лотта впала в уныние. Клиническая депрессия, последовавшая за смертью Бренуэлла, Эмили и Энн ушла, но ее сменила привычная удрученность. Ночью ей снились кошмары, мрачное настроение надолго затягивалось, вдобавок были длительные периоды бессонницы и странные боли в теле. После трех недель ожидания она слегла, ее организм «не осилил подобную аритматику».

Почему же он не ответил? Лотта ему наскучила, или его вниманием завладел другой автор, другая женщина, или подхватил простуду, или же его мать подхватила простуду? Мы понятия не имеем. Как и Лотта, мы знаем лишь, что он молчал.

Со временем Лотта отправила Джонсу «официальное» письмо с просьбой о визите. Написано он формальным тоном в соответствии с их профессиональным общением. «Необходимо обсудить один вопрос; от этого зависит будущее «Г», – писала она. Джонс вновь пригласил ее в дом своей матери.

У нас нет сведений о том, что произошло во время этой встречи. Известно, что Лотта купила по этому случаю платье (цвет: саламандровый), информация сохранилась в ее подробных финансовых отчетах. Известно, что она купила для Джонса коробку кубинских сигар, а еще огромную книгу кроссвордов, предположительно, для миссис Джонс; известно, что она заплатила за подарочную упаковку и узорчатую ленту. Вот и все, что нам известно, помимо того, что после тех выходных все переменилось.

Джонс и Лотта никогда больше не встретятся лично, не будут обмениваться электронными письмами, поддразнивать друг друга и так далее. Лотта стала направлять рабочие письма с подписью «главному редактору». И «забросила» компьютер, не забывая лишь протирать от грязи жесткий диск. (Заявления о том, что она якобы выбросила его в окно и компьютер упал возле мусорных контейнеров во дворе, предстают сомнительными.)

Таковы все доступные нам факты; кроме этого, ничего не известно. Такой поворот событий говорит о том, что в те три дня были задеты чьи-то чувства; учитывая чрезвычайную восприимчивость Лотты, небезосновательно предположить, что именно с ее стороны. А принимая во внимание дальнейшую размолвку, кажется маловероятным, что чувства были не более чем «дружескими».

Возможно, самое убедительное свидетельство (если оно действительно убеждает) наличия чувств с чьей-то стороны – это «В.», наш третий аргумент. В первой половине романа «В.», часть которого Лотта отправила Джонсу, рассказывается о женщине (В.), по описанию похожей на саму Шарлотту: умная, сдержанная, скрывает внутри бурю эмоций, проницательная, остро воспринимающая иерархию общества и свое место в ней, остроумная, скромно одетая, склонная к депрессии.

В. знакомится с Бойдом, человеком, чьи качества напоминают Джонса: молодой, красивый, приятный в общении, галантный, умный без лишней заумности (немало, однако, хороших черт). Дружба с Бойдом (и его матерью!), как и его письма, которые поначалу приходят часто, не дают В. сломаться.

О чувствах В. к Бойду можно только догадываться: она с нетерпением ждет писем, но почему – из-за своего одиночества или из-за «неравнодушия» к нему? Непонятно. Ясно одно: Бойд не питает к В. нежных чувств, он обожает некую Амелию. Этот типаж уже знаком нам по творчеству Лотты: светловолосая красавица, душа общества, принадлежит к известному классу; она не перетруждается физически или умственно. Вероятно, именно это обстоятельство имел в виду Джон, когда предлагал сделать героя более «привлекательным», ведь не может же Лотта не осудить Бойда за такое ребяческое легкомыслие, не говоря уж о его наивности.

Итак, в первой половине «В.» героиня, похожая на Лотту, испытывает чувства к герою, похожему на Джонса. Принимая во внимание условности конкретного типа романов – таких, как «Дурнушка Джейн» и даже «Шире!», читатель легко может представить и, более того, предположить, что Бойд одумается и к концу книги женится на В.

Такой была первая часть рукописи, которую Лотта отправила Джонсу.

Пыталась ли она открыться ему посредством романа? В некотором смысле она словно предлагает себя; а ему предстоит выбирать между ней и кем-то вроде Амелии. Она терпелива и готова ждать, когда он одумается, а он обязательно одумается.

Еще раз обратим внимание на язык письма: «Я не уверен, что молодой человек вашей главной героини – достойный персонаж». Если эта гипотеза верна и первая половина романа служила слабо завуалированным любовным признанием, почему его ответ ее не вдохновил: я тебя не достоин. Действительно, чем не повод обрадоваться? Он готов действовать – и скоро! Действительно, как затем не быть раздавленной и смущенной его молчанием?

А что же Джонс? И вновь мы можем только предполагать. Наиболее распространенным толкованием стало то, что он был слишком юн, совсем еще мальчишка, вступивший в приятную переписку с писательницей, одинокой женщиной на несколько лет старше (ей на тот момент было тридцать пять). Если он и заигрывал, то ничего не подразумевал. А может, подразумевал, но в силу своей молодости быстро передумал, особенно когда получше узнал Лотту с другой стороны, раздражительной и физически не очень привлекательной. Винить его в таком случае, возможно, и не за что, но нельзя не заметить: стоило быть осмотрительнее.

Менее доброжелательные интерпретации представляют его манипулятором, испытывающим свою силу притяжения на женщине, которая не могла ему противостоять. Лишь изредка критики заявляют, что он искренне заботился о Лотте и, возможно, даже был в нее немного влюблен. Конечно, она помогала ему развивать его открытость, его творческую жилку, готовность к получению нового опыта. Фактически это она наделила его хорошими качествами, которых другие и не замечали. А ему, вероятно, понравился этот образ, представлявший его более привлекательным человеком, чем на самом деле.

Что же произошло в течение тех трех дней в октябре?

Опять же, в «В.», судя по всему, можно найти подсказки. Вернувшись домой из загородного поместья Джонсов, Лотта в течение следующих полутора лет пишет совершенно неожиданную вторую половину этого романа. Изменилось направление повествования – благодаря чему «В.» будут с удовольствием читать, изучать и обсуждать многие будущие поколения. Если бы Лотта просто следовала установленному для героини курсу (скучный герой понимает свою ошибку, и они с В. живут долго и счастливо), мало чем в этой книге можно было бы восхищаться: «В.» стала бы вариацией на тему «Дурнушки Джейн», только с еще более неприглядной Джейн, с Джейн, лишенной огня и интереса, с Джейн, которая так плохо запоминается, что не заслуживает даже быть названной по имени.

Вместо этого в начале второй половины В. устает от Бойда: не успел он понять истинную суть Амелии, как и вторая девушка наносит удар. В. берет судьбу в свои руки: она не станет ждать, пока условности романа ее нагонят, она вовсе не намерена ждать! И поэтому находит человека, который является полной противоположностью Бойда: не похожий на других, не интересующийся современными веяниями, низенький, страшненький, прозорливый, начитанный, темпераментный, отнюдь не глупый. Этот пылкий и внимательный человек даже не взглянул бы такую, как Амелия! Более того, он не заставил бы женщину томиться две недели без письма! В общем, он мужчина, а не мальчик (как Бойд) – идеализированный Учитель Лотты!

И как же нам понимать эту удивительную перемену?

Связано это наверняка с тремя октябрьскими днями. В те дни что-то случилось, что-то несомненно связанное с первой половиной «В.». Если это так, то вторая половина – ответ Лотты.

На этот счет у нас есть мнение Марлен Умлаут, которая в своем основополагающем трактате о подрывном «переписывании» утверждает, что Лотта сделала Джонсу предложение в его поместье, а когда он отказал ей, попыталась «переписать» это событие, превратив «В.» в пятисотстраничное заявление «Беру свои слова обратно, как будто я ничего и не говорила», таким образом принижая Джона и обрекая его на вечную жизнь с Амелиями.

Противоположной точки зрения придерживается Полли Плюм, в чьем превосходном исследовании «Лотта одна» рассматриваются так называемые «пустые годы» после смерти Энни. Полли предполагает, что это Джонс сделал предложение, а Лотта, огорченная и униженная – поскольку не ожидала, что их легкомысленная переписка к такому приведет, тем более Джонс очень далек от мужчины, которого она воображала рядом с собой, – отказала ему, а затем написала вторую половину «В.», желая убедить его, что она ему (впрочем, как и он ей) не подходит.

С уверенностью мы можем сделать только один вывод: героиня «В.», похожая на Лотту, очарована кем-то, похожим на Джонса, но выбирает совсем другого человека, который, с ее точки зрения, его превосходит. Она расквиталась с джонсоподобным персонажем, поставив его в пару с Амелией, из чего мы понимаем, что Лотта оценивает его недоброжелательно, даже если их возможный союз будет счастливым.

Джонсу это не понравилось. «Я принимаю рукопись в нынешнем виде. Однако я бы предпочел, чтобы В. выбрала жизнерадостного, а не мрачного героя, да и чем первый заслужил такую поверхностную даму? Думаю, такая же точка зрения будет у наших читателей, что отразится на кассовых сборах».

Далее станет ясно, что правы были оба.

Ты все еще здесь

Глава, в которой Шарлотта находит друга

Дорогая Нелл,

Конечно, я тебя помню: волосы собраны в хвостики, подшитые платья, способности к математике? Мы недолго переписывались после моего ухода из школы, обещая друг другу Вечную Преданность, хотя мое место вскоре было занято какой-то новой подругой – что ж, таковы дети, да и многие взрослые, как я узнала! Очень любезно с твоей стороны написать мне.

Статья, которую ты прочитала, по сути правдива. Моих сестер, тех двух сестер, что бросили меня, когда мы с тобой познакомились, больше нет и брата тоже. Все это произошло так быстро и неожиданно, что я до сих пор, два года спустя, опустошена горем. В тот момент меня осадили доброжелатели, заваливавшие банальностями из своего бесконечного колодца добрых желаний. А ты предлагаешь дружбу! И за это я благодарю тебя от всего своего скорбящего сердца. Ты помогла ему раскрыться, хотя обычно оно полно горечи и спрятано от остальных.

Когда мы с тобой встретились, я была сестрой; быть может, теперь моей сестрой станешь ты.

Дорогая Нелл,

Спасибо тебе за письмо! Ты права, некоторые с осуждением относятся к моим терзаниям. Твердят об утешительном воздействии времени, хвалят за то, что я с каждым разом выгляжу все лучше. Нелл, мне не лучше. Вот досада! Что делать с человеком, которого так подкосила утрата? Прошел год, два: конечно, я должна двигаться дальше! Нелл, я никогда не смогу сдвинуться! Печаль – как океанский прилив (недаром так говорят): она то накатывает, то отступает, накатывает и отступает. Она подхватывает ракушки и уносит их на глубину. Как ей сопротивляться?

Первый год я ничего не чувствовала; была одна лишь боль – точнее, пожалуй, и не опишешь. Второй год я пыталась, как призрак, проникнуть в этот мир. То время я жила во мраке: год шел, но ему не хватало цвета и деталей. А что сказать про следующий? Падаю ли я на пол, когда слышу скрип половиц и думаю, что это они? Уже не так часто. Здорова ли я? Нет, Нелл, не здорова! Тебе показалось, что я хорошо выгляжу на обложке женского журнала? Нелл, они меня загримировали с помощью тональной основы, сорокаминутной укладки волос и светофильтров – мне даже форму лица изменили, потому что оно, видите ли, слишком квадратное! В итоге она выглядит хорошо, а вот я не очень!

Но да, как ты заметила, я выпустила «Шире!» – мою новую книгу – на волю, хотя людям она не особенно интересна. Я привлекаю внимание, а «Шире!» его достается намного меньше. Действительно, этот роман вышел под моей настоящей фамилией. Это Эмили, сестра, которую ты не знала, настояла на том, чтобы мы использовали псевдонимы. Я, желая ей угодить, согласилась, но все же (несмотря на мою искреннюю, как ты знаешь, скромность) мечтала о литературном успехе. Я желала (признаюсь, понурив голову) славы и богатства: и если с богатством все понятно, он могло бы обеспечить будущее моей семье, то слава? Как же я была глупа, в отличие от мудрой Эмили, ведь центр внимания вовсе не для нас. Я всегда была невидимой и предпочитаю оставаться такой – невидимкой Белл. Становишься известным автором и вокруг видишь только угодливые лица: ложь, заискивание и притворную вежливость, – и, хотя все это и впрямь составляет часть человеческой природы, она мала и неинтересна по сравнению с тем, что можно увидеть, оставаясь незамеченной.

Как только наши имена были раскрыты широкой публике (видимо, так называемые журналисты могут на вполне законных основаниях копаться в чьем-то мусоре или в мусорной корзине издателя, а затем делиться со всеми своими находками), я умоляла выпустить «Шире!» под другим псевдонимом. Мой издатель отказался, хотя в остальном он человек образцовый. Говорит, что мое имя – это «бренд». Как будто я марка кофе.

Дорогая Нелл,

Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь, оставшись одна. Что ж, я подготовила к печати исправленное переиздание наших «Стихов» и книг моих сестер с новыми обложками (больше никаких домохозяек, выглядывающих из-за шторы в таинственную даль). Дабы противостоять обману, распространяемому рецензентами, которые назвали моих сестер незрелыми охотницами за скандалами, в предисловии я рассказала о том, какими они были на самом деле. Хотя миру нет дела до правды. Людей не волнует ничего, кроме «Джейн».

Иногда я попадаю в литературные круги (часто под руку с редактором), но потом убегаю домой на день или даже шесть раньше, сгорая от стыда. Всегда сталкиваюсь с недоумением: неужто пылкий Картер Белл оказался этой тихой мышкой? Тогда я делаю какое-нибудь провокационное заявление, и все начинают возиться с салфетками и спешат выйти на палубу.

Жизнь писателя одинока, она не разыгрывается на вечеринках. Можно выбрать путь, который захватывает и современное, и виданное прежде, а можно полагаться на саму себя, ни на что не отвлекаясь. По моему опыту, только второй вариант помогает найти нечто уникальное, красивое и истинное.

Хотя мой интерес к литературным сборищам значительно уменьшился, я все равно не остаюсь одна. Этим летом я с удовольствием навещала моего редактора Джона П. Джонса в его поместье, пока не пришлось отказаться от визитов, которые мне слишком уж стали нравиться. Он все равно шлет мне забавные и остроумные послания.

Ты спрашивала, пишу ли я, однако мне не кажется, что читающая публика ждет моего следующего романа! Я приступила к новой работе (называю ее «В.»), но она требует, чтобы я вспоминала прошлое. А вспоминать прошлое сложно, Нелл! Писать сложно! Прошлой ночью мне приснилось, что меня сбросили с большой высоты; никто и ничто не могло остановить мое падение. Я проснулась, тяжело дыша и хватаясь за кровать. В писательстве в любой момент можно упасть!

От этого страха легко избавиться: с помощью объятия, поглаживания по голове, нежного отношения. Эти действия как бы намекают, ты еще здесь, ты еще жива. Когда-то так делали мои сестры. Теперь я говорю себе: ты всего лишь капля дождя, тебя унесет в море!

Я не объяснилась и за это прошу прощения: и пытаюсь лишь потому, что ты когда-то меня любила. Надеюсь, следующая неделя принесет тебе много счастья, а также решение проблем с твоими пионами.

Дорогая Нелл,

Я очень ценю доброту и деликатность, с которой ты задаешь этот вопрос. Мой редактор не является для меня «кем-то особенным». У меня никого нет, особенного или не очень, кто мог бы утешить меня, как я говорила, и не думаю, что появится: ведь мне тридцать пять (нам тридцать пять)! Судьба распорядилась так, чтобы я была одна. Есть во мне нечто такое – и не возражай, ты это наверняка и сама знаешь, – что не вызывает любви, романтической любви.

Я приняла свою судьбу, однако она непростая! Бывают дни, когда я пытаюсь завести разговор с кем угодно! Почтальон – моя главная цель: я жду его (поджидаю), стараясь скрыть нервозность (принесет ли письма?), пока он сортирует и разносит свои дары, и спрашиваю о первом, что приходит в голову: какая там погода, хотя и сама вижу из холла, что он может рассказать о своем маршруте, о любимых книгах (он не читает), какие у него любимые блюда. Он счел бы меня сумасшедшей старухой, если бы не знал (по моей почте), что я знаменитость. Известность дает мне право быть эксцентричной.

С приходом каждого письма я минут пятнадцать улыбаюсь. Перечитываю его снова и снова, пока не начинают стираться чернила. Кладу его и вновь беру в руки; заглядываю в конец, вдруг появился новый абзац. Я говорю себе, что не буду отвечать сразу, иначе автор послания, а это обычно мой редактор, переоценит, точнее, правильно оценит мою зависимость от его писем и затем из упрямства решит давать мне меньше повода для зависимости, но удержаться я не в силах: отвечаю немедленно, бегу к почтовому ящику, чтобы адресат получил мое письмо уже завтра и, возможно, ответил. Тогда бдение возобновляется, хотя зачастую проходит дней десять, прежде чем приходит новое послание, и в каждый из этих дней я изматываю почтальона бессмысленной болтовней.

Ночью не лучше. По ночам особенно ясно, что мое одиночество – навсегда, оно не отстанет от меня даже с переходом в мир иной. Можно ли как-то смириться с тем, что эта пустота знает нас лучше всех, что она по-своему нас любит? Ведь только пустота видит нас насквозь, такими, какие мы есть, и тем самым позволяет наконец избавиться от детских мечтаний.

Дорогая Нелл,

Я неясно выразилась: прости меня. Я совсем ушла в себя и разучилась общаться. Я не нуждаюсь в «наставнике» – и сама прекрасно справляюсь. Еще в юности я усвоила болезненный урок, когда спросила совета у седовласого лауреата, а он его не дал. Урок таков: не жди, чтобы кто-то старше, сильнее, авторитетнее, а главное – мужественнее предложил руку помощи. Пройди через поле, вверх по горе, по долине – отдохни, если нужно, и иди дальше! И тогда, если тебе повезет, как и дурнушке Джейн, ты найдешь попутчика для своего путешествия, потому что ваши пути совпадут; если нет, то по крайней мере не будешь жалеть о том, чего ты не увидела и кем не стала.

К слову о мужском наставничестве, тебя позабавит следующая новость: я получила письмо от другого сотрудника из офиса моего издателя, некоего Джей Ти – забыла, на какой он должности. Он строг, а под строгостью я имею в виду, что он серьезный, порядочный и верный своему слову. Он не жалеет меня, а рекомендует книги к прочтению и даже обещает достать их из запасов своего работодателя, потому что все они одна лучше другой и обязательно помогут мне продержаться.

Он отметил звездочкой в своем списке произведения, которые считает «достойными» моего тонкого ума.

Пожалуй, заставлю себя ответить!

Дорогая Нелл,

Джей Ти в самом деле прислал мне запас книг, завернутых в газеты и перемотанных клейкой лентой. Дабы продлить нашу переписку (признаюсь!), я спросила, с чего мне стоит начать, поскольку я не очень знакома с этими авторами и среди них нет тех, кого я встречала в городе. Он ответил – вновь с лестью по поводу моего интеллекта. Интереснее всего вам покажется эпический роман такого-то… Вы наверняка оцените мастерство этого… Его работа напоминает ваши труды благодаря умелому обращению к таким высоким темам, как…

Представив мне список, который ничем не отличался от ранее перечисленных произведений, он умолял меня поделиться своими мыслями, потому как ценит мой ум, наиболее оригинальный из всех ему известных. О моем уме он не знает ничего, кроме того, что почерпнул из моих книг, но я не против.

Я читаю эти книги ночью при тусклом свете, чего делать не стоит, и сочиняю отклики. Ответы Джей Ти в шесть раз длиннее моих и всегда развивают какую-то из высказанных мной мыслей, которые он называет оригинальными и смелыми. Смелой я стала благодаря его похвале, поэтому делюсь не только общепринятыми мнениями, но и не самыми популярными – коих у меня в избытке, – и он видит в них ценность, даже путь иногда переоценивает, поскольку своих идей у него мало.

Я благодарна ему за покровительство, внесшее распорядок в мои дни или как минимум ночи, а также появлению новой писательской цели, так как с «В.» продвижений нет. Он спросил, можно ли ему меня навестить и привезти новые тома. Я согласилась, хотя и подозреваю, что его мотивы не ограничиваются словами на страницах книг.

Дорогая Нелл,

Могу поделиться с тобой как с подругой, ведь ты не станешь (надеюсь!) меня упрекать: в ожидании визита Джей Ти мне стало нехорошо. Он обещал привезти книги, а мне показалось, что он пообещал… и себя тоже. Я не могла понять, придется ли мне это по душе, но по крайней мере хотела выслушать его предложение.

И вот еще: возможен ведь (так я подумала ночью) союз между теми, кто мыслит схоже, обсуждает книги, ценит идеи. Я не имею в виду фантазии: Джей Ти – человек серьезный, рассудительный, мое сочинительство он уважает, хотя ему такое занятие подошло бы лишь в том случае, если бы им надо было заниматься в строго установленные часы, а затем откладывать. И речь не про его идеи, поскольку, как я уже объясняла, собственных идей у него мало. Я говорю о своих идеях, которые его вдохновляют и которых хватит на двоих. Пожалуй, в тридцать пять лет только этого и следует ожидать: товарища, который с уважением отнесется ко мне или хотя бы к моим разумным мыслям?

Эта фантазия, питаемая не разумной мыслью, а воображением, что поутру заставило меня слишком долго размышлять над выбором наряда (хотя их у меня всего три) и прически (хотя у меня всего одна), а также испечь печенье по рецепту Энн, в котором (к сожалению) не хватало сведений насчет температуры выпекания, времени пребывания в духовке и так далее. Нелл, ты бы меня не узнала!

Когда Джей Ти прибыл, кстати вовремя, со своим подношением – десятком хорошо подобранных книги в коробке, одетый в строгий костюм, уголки рта опущены вниз – ну, я просто не смогла. Не могла находиться рядом с ним, не могла слушать его рассуждения по поводу какого-то философского трактата или лирического стихотворения, не могла предложить ему невкусное печенье, и уж тем более себя, не могла смотреть ему в глаза, настолько отвратительной была его аккуратная бородка, его туго натянутый жилет, его привычка повторять фразу «в некотором роде» и «я тут услышал», а чаще всего «так правильно» и «так неправильно», настолько отвратительной была его щуплость и его запах, напоминающий парикмахерский парфюм и нафталиновые шарики старых дев, отвратительным было и его чувство непоколебимой правоты по любому поводу. Я предложила ему сесть в самое дальнее кресло и, когда показалось, будто бы он готов сделать признание, я вскочила и воскликнула: «Надо же, как поздно», а дедушкины часы внезапно, впервые в жизни, оказали мне дружескую услугу.

Я старалась избежать объятий и даже рукопожатия, а на прощание нелепо помахала ему рукой. Дотронься он до меня, я бы, наверное, упала в обморок – или как минимум опустошила бы желудок, набитый печеньем.

Я не стану подчиняться мозгу, Нелл! Не могу! Союз должен быть во всем: в уме, в теле и в душе, мне нужен мужчина, который будет меня волновать, который взбудоражит, а не погасит мою страсть, а в противном случае лучше уж одной!

Вот так здравые размышления вновь потеснили воображение.

Дорогая Нелл,

Прости, я не писала уже несколько месяцев! Я сама не своя. У меня возникли трудности уже совсем с другим человеком – моим редактором! Затем, как бывает, я впала в мрачное настроение. Не могла есть, не могла писать «В.» – была не в силах отыскать форму ни для романа, ни для жизни. Я даже думать не могла из-за призраков, которые плевали мне в уши и пожирали мои мечты.

Однажды ночью я собрала все вещи сестер и брата: фартук Эмили с изображением медведя и ее крохотные туфли; подушка в форме совы; оды и солдатики Бренни и его изъеденная молью жилетка; ложки, блокноты, все, что я сумела найти – а еще тетушкину заплесневелую коробку с шитьем, – я сложила в одну кучу в коридоре, как бы изображая что? Высокую стену, которую невозможно преодолеть? По одну сторону лежала я, а по другую живешь ты? Я плакала и валялась среди этих вещей, Нелл, чувствуя, что где-то здесь мое будущее, то есть все кончено, всему конец, жизнь прожита.

Утром меня нашел добрый мистер Пятипенс и перенес в кровать. Там днями и ночами я не смыкала глаз: каждая клеточка моего хрупкого тела ощущала постоянство смерти. Я не могла дышать! Где взять воздух? Мое сердце было локомотивом, спешащим вырваться наружу. Я знала, что сердце не взорвется, и в то же время понимала – оно не выдержит.

После всего сказанного ты вряд ли поверишь в следующие мои слова, ибо в связи с этим ужасом я снова боюсь смерти, на этот раз не без причины! Нелл, у меня сдавило грудь, начался сильный кашель, я дрожу от жара и потею от холода, и, кажется, появилась боль в боку. Нелл, эти симптомы мне знакомы! Я знаю, что они предвещают! Никому, кроме тебя, я не рассказывала, так как не хочу беспокоить папу, учитывая, через что он прошел. Ты добрая религиозная женщина, которая у всех на хорошем счету, так помолись за меня, поскольку у меня нет сил молиться! И если я умру, что вполне вероятно, помни, что наша дружба подарила мне немалую долю того утешения, которое удалось выжать из этого мира.

Дорогая Нелл,

Как ты? Я по-прежнему с нежностью вспоминаю о твоем визите в прошлом году, как ты ворвалась и привела мой дом в порядок, очаровала папу (хотя настроение у него было неважное), позаботилась обо мне во время болезни и правильно определила, что это грипп, а не что-то смертельное, и привезла с собой замечательные настольные игры, в которые я никогда не играла в детстве, а когда я смогла подняться, ты настояла на том, чтобы я купила желтое платье. Какая же ты замечательная! Пожелала бы я тебе таких же симптомов, чтобы и я могла о тебе позаботиться, но я вовсе не злобное существо, я просто скучаю по своей дорогой подруге!

Твой визит, Нелл, придал мне смелости: я вернулась к книге, и теперь она готова! Последнюю треть дописала быстро, взахлеб, примерно как начинала с «Джейн». К сожалению, наши с издателем мнения по поводу ценности романа разошлись; боюсь, раскол вышел серьезный. Эту битву я выиграю, даже если цена будет велика, ибо мы с ним больше не друзья.

«В.», как увидишь, отличается от Джейн и даже от «Шире!». В тридцать шесть я решила отказаться от счастливой концовки: в реальной жизни они бывают только у немногих счастливчиков, и теперь я решила написать о настоящем: настоящая выдумка с настоящим персонажем – женщиной, поскольку о мужчинах, ничего о них не зная, я писать не могу! – у которой настоящая жизнь, и она по-настоящему страдает. Никаких совпадений, никакие «боги из машины» ее не спасут, Прекрасный Принц всячески исправлен, как и подобает мужчинам, чтобы походить на настоящих женщин.

Он мне нравится, этот принц, как и она, хотя они не созданы для того, чтобы угождать другим. В некотором роде она заполучит мужчину – я вовсе не отношусь к моей аудитории с высокомерием! – но не того, кого мы ожидаем, и вести себя он будет не так, как ожидается. После признания он исчезнет, чтобы главная героиня смогла осуществить свои мечты без помех. Он уберет волосы с ее лица, заверив в том, что она жива, но сделает это издалека. Я рассказала тебе концовку, прости! И в любом случае прочитай мою книгу, ведь характеризует нас именно пройденный путь, а не полученная в итоге награда.

Восхитительное благополучие

Глава, в которой подруга становится сестрой

Лотта рассказывает про их «традиции»: мясо заменяет Все Самое Хорошее, овощи предрекают Благополучие, а еще произносятся слова благодарности и после обеда дают двойную порцию сладостей. Нелл в восторге. В ее собственной семье (она одна из двенадцати детей) таких ритуалов нет, они довольствуются лишь наличием крыши над головой, пищи и поддержки: этого всегда было достаточно. Но подруга вновь просит составить ей компанию. Мне нужно больше, чем слова на бумаге! – говорит она. Мне нужна моя новая «сестра», особенно на Новый год, когда воспоминания не щадят. Так что Нелл любезно соглашается приехать.

И привозит экзотические лакомства! Турецкие сладости. Яблоки в сахаре. Так празднично!

Хватка Лотты удивляет – какие же крепкие объятия! В ее семье так не принято, но незамужняя Нелл, все еще девственница в свои тридцать пять, решает, что ей это по душе.

Лотта утверждает, что ей не нужна помощь, однако Нелл настаивает и берет фартук с синими медведями, не замечая беспокойства Лотты. Буду твоим су-шефом, заявляет Нелл и объясняет, что это значит. Пусть так. Ты режь, режь, я не против луковых слез: я привыкла!

У братьев и сестер Нелл свои семьи; она ведет себя как тетушка – берет на себя ответственность, помогает. Давай я сделаю, говорит. Чем тебе подсобить?

Она радуется, когда добрый мистер Бронти, человек с престижной работой и званием, (вновь) показывает ей свои награды и картину с изображением «девочек», а затем отодвигает для нее стул и произносит о ней тост: за достойное пополнение их компании к Новому году! Лотта согласна, мистер Пятипенс согласен.

Мистер Пятипенс… нет, не пойдет. Он почтителен, но много держит в себе – слишком много. И взгляд его обращен к Лотте, а она этого не видит.

Зато видит мистер Бронти. Не успела Лотта подать Благополучие, как он начинает.

Лотта рассказала вам о человеке, с которым познакомилась? Джей Би вроде. Или Джей Ди? Джей Си?

С этим вопросом он почему-то обращается к Нелл.

Его зовут Джей Ти, папа, говорит Лотта, и, даже если я его упоминала, тут ничего серьезного.

Ерунда! – грохочет папа. Стоит провести полчаса в его компании, и сразу поймешь, что он человек образованный и успешный, влиятельный и порядочный.

Он скучен, папа, он незамысловат. Ты понял бы это, если бы провел в его компании тридцать одну минуту. Вам хватает Благополучия, мистер П.?

Вполне, шепчет Пятипенс.

И все же, говорит папа, я считаю его достойным. Пригласим его на чай?

Не пригласим, отвечает Лотта.

Ты бы лучше побольше узнала о его происхождении, о его качествах, продолжает папа. Он из хорошей семьи и гордится этим. А ты здесь чахнешь и ни к кому не хочешь присмотреться.

Я не одна, откликается Лотта, глядя в свою тарелку. У меня есть книги и переписка. Стоит только выехать в город, как меня сразу окружает толпа.

Восхитительное Благополучие! – восклицает Нелл, потому что ее подруга не притронулась к еде. Вместо этого Лотта сжимает руки на коленях, костяшки пальцев побелели. Серьезно, говорит Нелл, обязательно напиши мне рецепт – хотя «Благополучие» состоит всего лишь из вареной капусты с лимоном.

Пожалуйста, не надо перебивать. Или менять тему. Она важная.

Непонятно, разговаривает ли папа с Нелл или с ее подругой, но она не слушается.

Мистер Пятипенс, обращается Нелл, расскажите что-нибудь о вашей работе.

Мистер П. рассказывает. Папа сердито смотрит.

Часть 7. Любовь

Собачник

Глава, в которой Шарлотта находит любовь

Дражайшая Нелли,

Не буду ходить вокруг да около или поблизости, поскольку случилось нечто необычайное: мистер П. объяснился мне в любви!

Надеюсь, ты поверишь, если я скажу, что не давала ему повода для надежд, которые он лелеял уже многие месяцы (если не годы). Да, я его поддразниваю, потому что он напоминает мне брата, он постоянно находится в нашем доме и дразнить его легко, особенно из-за отутюженной одежды и строгих взглядов по любым вопросам. Поддразнивание идет на пользу человеку строгих взглядов в отутюженной одежде, и он принимает его с юмором; и кого мне еще остается дразнить?

Нелли, ты бы его не узнала – он сильно изменился с твоего последнего визита. Несколько дней ходил удрученный, а я и не спрашивала, поскольку особо не задумываюсь о мужчинах! Он отказался от чая, был опечален и, кажется, немыт! – и теперь я понимаю почему: он набирался решимости, и от этого ему стало нехорошо! Он едва мог устоять на месте! Руки у него дрожали, глаз дергался.

Вот как все было: подходил к концу ужин для помощников отца, это хорошие люди, которые служат волонтерами для бедных. Для таких ужинов я готовлю лазанью, потому что, в отличие от других блюд, это у меня частенько получается, а многие ингредиенты можно найти «в готовом виде» и не надеяться на собственные неважные способности, при этом результат впечатляет. К тому же это любимое блюдо папы и мистера П., но в этот вечер мистер П. не захотел есть лазанью, и, когда один из помощников спросил, здоров ли он, голос мистера П. дрогнул. Здоров, но не совсем, ответил он. То есть, добавил, со здоровьем у меня все в порядке, большое спасибо, но эти слова он пробормотал, и разговор, который, как всегда, вел мой отец, перешел на другие темы. Я подумал, что, возможно, у мистера П. грипп и шепнула ему об этом, но он с грустным выражением лица отозвался, что вовсе не поражен ни микробами, ни едой, ни погодой, ни чем-либо физическим, а скорее, страдает от болезни духа, хотя в этой компании он отказался объяснять, а я и не настаивала, поскольку была обязана «председательствовать» на этом ужине, где обычно не место откровениям. Однако тогда у меня мелькнула мысль, что он, должно быть, страдает от любви и как это необычно – представлять его с «подругой», после чего мои мысли обратились к обсуждаемой теме, которая была связана с налогами.

Мистер П. помог мне отнести на кухню все столовые принадлежности, что он нередко делал. Я ставила посуду в раковину, как вдруг он сказал: Лотта, дорогая Лотта, я должен с вами поговорить.

Я по-прежнему не догадывалась. Да, мистер Пятипенс, сказала я, открывая кран. Я вас слушаю.

Лотта, сказал он, любимая Лотта, и понеслось: я закрыла кран и в ужасе на него уставилась.

Папа знает? – наконец спросила я, когда он договорил, а я пришла в себя; он признался, что никто ничего не знает, кроме, собственно, меня (и всех, кто видел его в тот вечер, подумала я, ведь его поведение теперь стало совершенно очевидным!).

Он считает, что я не смогу его полюбить, Нелл; просил только выслушать, даже не рассматривать как жениха, хотя это и сделало бы его самым счастливым человеком на свете.

Я сказала ему, что дам ответ завтра, но только из вежливости, а потом выставила его за дверь. Зная, что папа будет сильно утомлен, я решила не беспокоить его, зная, что, если я скажу ему утром, у него не будет выбора, кроме как пойти на работу и унести с собой свое недовольство.

Нелл, по одному небольшому инциденту, случившемуся во время твоего пребывания здесь, я знаю, что ты считаешь моего отца тираном, поэтому не уверена, стоит ли описывать его реакцию на следующее утро, которая лишь подтвердит твое мнение. Я никогда не видела его таким расстроенным! Мистер П. сомнительного происхождения (как он сам говорит), его будущее непримечательно, ему не хватает ума, средств и умения как-то заявить о себе. Я не отрицаю, хотя и не думаю, что именно так стоит оценивать мужа – или вообще мужчину! Папа еще больше утомился, его лицо сильно покраснело и опухло, я даже подумала, что у него приступ. Он несколько раз тыкнул мне пальцем в лицо, а какие слова вылетели из его уст! По отдельности это были слова цивилизованного человека, но складывались в ненавистные фразы! Мистер П. – коварный змей, он опасен, он само зло, он пытается меня похитить!

У мистера П., конечно, много неподходящих качеств: он узколобый, необразованный, несилен воображением – читает лишь политические трактаты, которые всегда лишь подкрепляют, но не опровергают его убеждения, – но он вовсе – знаю, ты мне веришь – не само зло! Печально, что отец видит его таким! Это говорит о недостатке человеческого понимания, не говоря уже о сильной душевной травме. В тот первый день я ничего не сказал в защиту мистера П., не желая усиливать гнев моего отца, который и так достиг опасных размеров.

Я написала письмо с отказом, изъясняясь кратко и однозначно, чтобы не давать неоправданную надежду, но и отец тоже написал ему в ужасных выражениях, запрещая мистеру П. обращаться ко мне в нашем доме. Вкратце, после семи лет безупречного поведения, семи лет доверительного, надежного и, осмелюсь сказать, незаменимого сервиса, мистер П. стал изгоем, а я не в силах исправить ситуацию! Я не могу образумить отца, и это невыносимо. Мистер П. не соглашается дать требуемое от него обещание, поэтому ему запрещено переступать порог нашего дома и, соответственно, помогать отцу, так как его рабочий кабинет находится здесь. В приступе детской истерики, как описал папа, мистер П. сказал, что увольняется и уезжает помогать бедным в далекие страны! Я не сомневаюсь, что он говорил всерьез, но не желаю ему такой участи, так как погода или обычаи других мест ему не подойдут, он человек бескомпромиссный, привыкший поступать по-своему.

Волонтеры устроили мистеру П. прощальную вечеринку, хотя до сих пор неясно, вернется ли он к родным или действительно уедет в далекие края. По случаю вечеринки ему наконец разрешили войти к нам в дом. Печальный повод. Он ничего не услышал из того, что ему говорили, а когда пришло время выступить с речью (поскольку волонтеры были уверены, что его ждут великолепные возможности), он только смотрел на меня, а руки тряслись так сильно, что он пролил шампанское на платье одной дамы и всем присутствующим сказал лишь: я… я… я…

Когда он ушел, я мыла посуду – опять! Тебе, Нелли, я, наверное, кажусь довольно унылой, но, увы, не ему! – и я думала, что он окончательно ушел, и мне было жаль, но не очень, и вот я отправилась к почтовому ящику проверить почту, а он все еще был в холле, ужасно расстроенный, сидел на парчовом диванчике, предназначенном для украшения интерьера (за последние двадцать лет на нем точно никто не сидел). Он рыдал, Нелл, ничуть не беспокоясь, что его увидят. Рыдал не по-мужски, роняя скупые слезы, а как ребенок, всхлипывая и содрогаясь всем телом, если можешь такое представить. Естественно, я подошла к нему, я же не чудовище. Сказал, что поедет к родне и просил, чтобы я ему писала. Я ответила, что это невозможно. У меня появился шанс заметить, что я вовсе не желала его расстраивать и не разделяла мнения отца о его предложении: я не считала его «коварным» или «недостойным»; я просто считала, что он не соответствует моему характеру, а я его. Легче ему от этих слов не стало, а вот мне полегчало, потому что мне не хотелось, чтобы с мистером П. плохо обращались.

Посочувствуй мне, Нелл. Когда-то я мечтала о поклонниках, но в итоге, как тебе известно, выбрала одиночество и никогда не желала – и уж точно не ожидала – разбить кому-нибудь сердце.

Вероятнее всего, я никогда его больше не увижу и не получу весточку. Моя жизнь от этого обеднеет. Я и не подозревала, что в нем живет такая страсть, такие чувства.

Твоя удрученная Лотта

Дражайшая Нелли,

Спасибо тебе за доброе письмо. Именно такой реакции я и ожидала: сдержанной, но великодушной. Ты аплодируешь моему решению, понимая, чего оно мне стоило – да, именно стоило, потому что, отвергнув мистера Пятипенса, я вновь обрекла себя на будущее в одиночестве. У меня нет крепкой семьи, как у тебя, Нелл: остался только отец, который, как ты знаешь, крепок, но стар, а на этой неделе вообще попал в больницу! Он винит во всем нашу ссору, потому что, хотя я и не ответила гневом на его гнев, он знает, что его действий и слов я не одобряю. Оттого он такой несчастный, как он сам говорит. Правда, мне он показался не столько несчастным, сколько оскорбленным из-за своей уязвленной гордыни.

Да, гордыни! Ты его защищаешь, но ты не права: он печется не о моем благе, за исключением тех случаев, когда считает, что меня порадуют деньги, более высокий социальный статус и прочая дребедень. Как ты помнишь, он сумел выбраться из грязи, по его красочному выражению, и не хочет, чтобы я туда вернулась (со своей семьей он не общается с шестнадцати лет; возможно, боится заразиться от них бедностью!). Его не заботит ни человеческое тепло, ни дружеское общение, ни привязанность, поскольку он никогда в этом не нуждался, всегда выступал против этого и так и не научился выражать свои чувства. Я говорю об этом и не чувствую за собой вины, ведь, как я уже сказала, он лежит в больнице после приступа. В постели он выглядит не менее внушительно, хотя, возможно, чуточку скромнее, потому что не хочет «устраивать сцены», которые могут увидеть врачи, а любой из них, по его мнению, составил бы мне отличную пару, если бы я хоть немного себя проявила. В его палате полно моих книг, и он надеется, что кто-нибудь из специалистов о них спросит, а они не спрашивают, так как мысли их (не сомневаюсь!) заняты рыжеволосой медсестрой.

В любом случае желаю ему скорейшего выздоровления и реалистично размышляю о том, какой будет жизнь после его смерти – как же мы хрупки, Нелл! Человека можно потерять в любой момент, а когда не станет отца, терять мне уже будет некого. Смогу ли я жить в полном одиночестве? Я примирилась с этим человеком, пусть и не общительным, потому что он мне не безразличен, он мой!

Также признаюсь, Нелл: я получаю письма от мистера Пятипенса – уже набралось целых шесть. Еще не ответила. Вот уж не ожидала, что получу такие письма от мужчины! Он страдает, и я этим не горжусь. Он видит во мне только хорошее, хочет меня защитить, уберечь и согреть. Будучи здесь, замечала ли ты в нем такую глубину чувств? Я – нет!

Когда вы с ним познакомились и все то время, что я его знала, он был достаточно приятным человеком – внимательным, конечно, и всегда добрым – и до последнего дня выгуливал собак Эмили, зная, что эта задача утомительна для отца и мучительна для меня. А мы об этом даже не задумывались, как будто так и надо, хотя на самом деле его переполняли чувства, он никогда не суетился и делал все, лишь бы облегчить нам ношу. Так что да, считая мистер П. хорошим человеком, мы воспринимали его как предмет мебели, удобный и всегда под рукой. Мы и не представляли, что в нем такая пылкая душа!

Мне его жаль, Нелл, правда жаль! Я понимаю, каково это – скрывать чувства внутри, когда они рвутся наружу, я понимаю и ценю его сдержанность! Мне по-прежнему больно от того, как отец с ним обошелся. И все же в своем последнем письме он его прощает! Мистер П. простил отцу такие серьезные оскорбления и пожелал всего наилучшего. Обещает, что, если мы поженимся, отцу всегда будут обеспечены комфорт и безопасность и он не пожалеет о своем согласии. Если ему захочется, мы могли бы даже жить здесь, в этой старой квартире, все вместе.

Признаюсь еще кое в чем: он собирается заехать в гости. И я обещала ему писать, хотя и не скажу ничего отцу, пока наша переписка не вырастет в нечто большее, так что теперь я приняла новое решение. Это кажется вполне справедливым по отношению к мистеру Пятипенсу, который был мне и моей семье хорошим другом и никогда ничего не требовал взамен, пока не попросил моей руки. Надеюсь, мое поведение тебя не обескуражит, Нелл. Я по-прежнему считаю, что мы друг другу не подходим, но я согласилась как минимум… выслушать!

Как всегда, твоя Лотта

Дорогая Нелли,

Ты меня отчитываешь! Вот так неожиданность! Если он не нравится моему отцу, то и мне не должен? Я не должна его выслушать и даже терпеть его присутствие? Повторю еще раз, Нелл, даже если ты не захочешь слушать: у тебя есть отношения с другими людьми, которые тебя радуют. В тридцать семь лет ты смирилась с тем, что останешься старой девой, и даже находишь в этом некоторое удовлетворение, но ты не одинока! У тебя есть братья и сестры, у тебя есть племянницы и племянники! А твой последний кровный родственник, старый и немощный, не лежит в больнице. Нелл, если я доживу до возраста моего отца, то половина моей жизни, бо́льшая часть моей будущей жизни, пройдет в одиночестве!

Я не так самодостаточна, как ты; оставшись в полном одиночестве, я страдала и чуть не умерла – и не говори мне, что это невозможно, потому что теперь я «старше и мудрее»! Не осуждай меня! Это несправедливо, а ты мне нужна, когда мой единственный родственник настроен против меня и от всего происходящего голова идет кругом. Пожалуйста, Нелл, прошу тебя! Я не принимала поспешных решений – я вообще не принимала никаких решений, просто разрешила человеку высказаться. Разве я опрометчива, разве я отказываюсь или уклоняюсь от исполнения долга? Разве я делаю что-нибудь только ради удовольствия или по прихоти? Что плохо в том, чтобы выслушать хорошего человека, что в этом дурного?

Остаюсь, как всегда, твоей любящей подругой

Лотта

Дорогая Нелл,

Ты перестала мне писать – бросила меня в тот момент, когда я больше всего в тебе нуждаюсь. Лишь твоя дружба напоминала о том, что вселенная, которая чаще всего заваливала меня только трудностями, могла припасти для меня нечто хорошее. Ты разбиваешь мне сердце, Нелл, честное слово.

На следующей странице будут новости, но напишу я о них отдельно, если вдруг захочешь разорвать все, не читая: таким образом я не стану заставлять тебя насильно узнавать о подробностях моей, как тебе кажется, убогой жизни.

Возможно, ты все-таки продолжила читать, поэтому наберусь смелости и расскажу.

Папа вернулся из больницы, он здоров. Врачи говорят, беспокоиться не о чем, но папа думает иначе. Он говорит: не беспокой меня, Лотта, любое потрясение может стать для меня последним.

Я не верю ни на минуту: он всех нас переживет!

Он полон сил и убежден в важности своего места в этом мире.

Я очень сожалею, но должна кое-что тебе сообщить, сказала я. Присядь, если опасаешься за свое здоровье.

Он сел, но заговорил первым: чтоб ни слова об этом Собачнике (так он стал его называть), даже не вздумай.

Именно о нем я хочу поговорить, и ты меня выслушаешь. НЕТ, возразила я, когда он собрался меня перебить. Я часть этой семьи и хочу высказаться. Я с ним виделась, мы переписываемся. И продолжим переписываться, потому что мне нужно узнать! Узнать больше, понять, подойдет ли он. В этом ты мне не откажешь, да и выбора у тебя все равно нет, поскольку дело уже сделано!

Я выкрикнула эти слова, и мое сердце едва не разорвалось, ведь я никогда не говорила так страстно ни с кем, кроме своих сестер и Бренуэлла.

Я не стану слушать, взревел он, вскакивая на ноги (к черту здоровье).

Можешь возвышаться надо мной и смотреть на меня сверху вниз, но никогда больше твои желания не будут стоять выше того, чего хочется мне, при условии, что мои желания никому не навредят.

Они вредят мне! – воскликнул он. Ты причиняешь мне вред своим неуважением – не только к моей личности и здоровью, но и к нашей фамилии – подумать только, ты вступила в брак с каким-то секретарем!

Папа! Посмотри на меня! Что ты видишь? Красоту? Я же не красавица! Посмотри на мое лицо! Взгляни глазами мужчины! Ага, ты отводишь взгляд! Я ничем не привлекательна! Я слишком чувствительна, слишком ранима, недостаточно приспособлена к миру. Разве ты видишь перед собой богатую женщину? После погашения долгов Бренуэлла у меня почти ничего не осталось и нет никакой уверенности в том, что я еще что-нибудь заработаю своим творчеством (ведь моя работа, дорогая Нелл, приостановилась)! Когда тебя не станет – да, я говорю об этом вслух! – я останусь нищей! И кому я такая нужна?

Я практически выкрикнула эти слова, и он был так же не рад их услышать, как я была не рада их произносить, поскольку в результате я чуть не расплакалась, но все же сдержалась и набралась смелости, которую накапливала тридцать семь лет, и закричала.

Я способна на любовь! – воскликнула я. Меня не радует жизнь старой девы, я не хочу навсегда остаться наедине со своими воспоминаниями, ни о ком не заботясь и не познав любви. Ты же, папа, познал любовь! Может, уже и забыл – и тут, Нелл, я зашла дальше, чем следовало, – но она у тебя была. Разве ты желаешь лишить меня этого? Мистер Пятипенс любит меня, папа, любит всем сердцем! Он знает меня, знает меня домоседкой, знает меня беззащитной, видел меня настоящей, видел в горе и в радости, и мое поведение его ничуть не удивляет – он хочет всего этого! Он не мальчик, это не юношеское увлечение, и чувства его не мимолетны; он скрывал их в течение многих лет! Его любовь не пройдет – знаешь, что это значит? В чем в чем, а в этом он меня убедил, а разве неугасающая любовь, папа, не имеет никакой ценности?

Моя страстная речь заставила папу замолчать, поскольку ничего подобного он от меня не слышал.

Я не забыл твою маму, Лотта, сказал он наконец. Жаль, если ты думаешь иначе – однако свое мнение он все равно не изменил.

Прошла неделя, Нелл, неделя молчания: я ни разу не пыталась заговорить с ним или позаботиться о нем, и в итоге он наконец «одобрил» эту переписку, которая в любом случае продолжится – независимо от его дозволения. В ближайшее время мистер Пятипенс получит приглашение навестить нас, пусть всего лишь на ужин. Надеюсь получить твое благословение на этот период более близкого знакомства – ведь, опять же, никакого решения я еще не приняла, – даже если благословение твое будет высказано столь же неохотно, как и папино.

Со всей любовью,

Твоя Лотта

Моя дорогая Нелл,

Ты по-прежнему не отвечаешь, а я все равно тебе пишу. Делаю вид, будто ты существуешь. Отправляю письмо и представляю твой ответ. Читаю твои полные любви и улыбок слова – я же знаю, как бы ответила моя Нелли, но все-таки хотелось бы получить от тебя весточку.

Нелл, мы с мистером Пятипенсом обручились. Надеюсь, прочитав об этом, ты улыбнешься!

Дело было так: он приезжал к нам, и мы проводили время вместе, так сказать, на открытом воздухе. Гуляли по городу, ходили в нашу небольшую галерею, где есть несколько картин, которые мне нравятся, пили кофе, сидя на траве. В основном мы разговаривали, обо всем на свете и по-честному, как бывает в общении давних друзей. Сегодня он позвал меня прогуляться в парке и нашел нам скамейку, которую, возможно, присмотрел заранее, за спиной у нас шумели и играли дети. В этот момент, Нелл, он опустился передо мной на колено, хороший и добрый мистер П. (конечно, теперь я называю его Арт), и начал говорить всякое-разное, уже даже не помню, что именно, потому что как только он встал на колени, я заплакала как младенец, понимая, что сейчас произойдет. Он поклялся мне в верности, Нелл, поклялся оставаться рядом со мной, несмотря ни на что, говорил о моей красоте (а я не стала спрашивать, хорошо ли он видит в своих очках) и прекрасных качествах, которых, по его словам, «целое множество» и они ему «хорошо известны». Вместо кольца он подарил тюльпаны, зная, что это любимые цветы Эмили. Тогда я упала в его объятия, Нелл, потому что поняла, что он разделит со мной все наши страдания, он выдержит и никуда меня не отпустит.

Никогда я не чувствовал себя настолько умиротворенной и счастливой.

Он изложил план нашей совместной жизни, который включает в себя писательство, если я захочу, и детей, если нам посчастливится. Мы останемся в квартире с папой, если тот не будет против. Я настояла – и он согласился, – на завещании, по которому в случае моей смерти все мои личные вещи достанутся отцу, чтобы в свои последние годы он ни в чем не нуждался. Планы мистера Пятипенса великодушны и благородны, особенно с учетом того, что, как я недавно узнала, ему предложили работу получше в другом месте и наше положение не сильно ухудшится, если отец покинет нас или уйдет на пенсию. Вот как он щедр и предан папе, так что я могу с чистой совестью сказать: «Да!»

Я все еще сомневаюсь, дорогая Нелл: не такого человека я представляла себе в молодости. У нас с ним разные вкусы, я не могу поделиться с ним ни книгами с моей полки, ни мыслями из моей головы – вернее, могу, но поймет ли он меня? Брак наш не станет единением идей, но разве мы к этому стремимся? Я могу поделиться с ним своим сердцем и, позволь сказать, телом, а он позаботится о моем духе, и этого, вероятно, будет достаточно. Да, точно будет достаточно, ибо решение принято: я согласна.

В тот же вечер я сказала об этом папе. За ужином, стыдно признаться, он вел себя непотребно, возможно, потому что простужен и вышел из комнаты, только чтобы поесть, а настроение у него было отвратительное, так как ему трудно дышать и говорить. Я решила не вдаваться в подробности насчет своих чувств и мыслей, поскольку сомневалась, что он поймет, и действительно, он разволновался и хотел было возразить, когда я объяснила, на что готов пойти мистер П. ради его комфорта и безопасности.

Ты меня не оставишь? – спросил он.

Никогда, ответила я.

Всегда будешь рядом? – продолжил он, как ребенок.

Конечно.

Будешь обо мне заботиться? Здесь, в нашем доме? До самой моей кончины?

Пока смерть не разлучит нас, сказала я.

Так что, моя дорогая молчаливая и любимая Нелл, мы скоро поженимся. Надеюсь, ты сможешь за меня порадоваться.

Твоя любящая Лотта

Тончайшее кружево

Глава, в которой Шарлотта выходит замуж

Мисс Шарлотта Джейн Бронти, тридцати восьми лет, дочь мистера и миссис Патрик Бронти, вышла замуж за мистера Артура Пятипенса, тридцати шести лет, сына мистера и миссис Артура Пятипенс. Церемония состоялась в парке сегодня в одиннадцать часов утра. Невеста была в белом платье тончайшего кружева длиной до щиколотки, с вязанной кружевной накладкой, зубчатой каймой и манжетами, коротким рукавом и прозрачной вуалью. В руках у нее был букет желтых, оранжевых и красных тюльпанов. Ее сопровождала мисс Нелл Масси, одетая в розовое вышитое платье с разрезными рукавами и аппликацией из лент на юбке.

Невесту выдавал мистер Генри Джонс, коллега мистера Пятипенса, поскольку мистер Патрик Бронти был нездоров и не смог присутствовать.

Мистер и миссис Пятипенс отправились в двухнедельное свадебное путешествие на юг и планируют навестить родственников мистера Пятипенса. Перед выездом невеста облачилась в дорожный костюм-тройку: короткое темно-коричневое пальто из тонкой шерсти, жакет приталенного кроя в белую полоску и темно-коричневая юбка.

По-настоящему новый год

Глава, в которой Шарлотта сообщает чудесную новость

Артур с удивлением видит свою жену в модном платье, зажжены свечи.

Она помешивает на кухне рагу, волосы завиты.

На ней фартук, который он давно не видел, фартук с синими медведями.

Заметив Артура, бежит к нему так, что он не может не порадоваться.

Ну и ну, говорит он. Что за повод?

Это, говорит Лотта, указывая на рагу, Все Самое Хорошее, а вон там – Благополучие!

А в морозилке – Услада и Заветное Желание. Тебе с ванилью, мне с шоколадом.

Но ты отступаешь от традиции! – говорит Арт. Февраль уже почти прошел!

А ты не догадываешься? – спрашивает его жена с нежным выражением лица и слезами на глазах.

Не догадываешься, что может привнести в жизнь новизну?

Артур падает на колени и прижимается к животу супруги.

Орешек

Глава, в которой Шарлотта, размышляя о материнстве, умирает

Дорогой орешек, говорят, ты сейчас размером с небольшой орех, и таким я тебя и представляю, ты навсегда останешься моим орешком, даже когда вырастешь большой и скажешь: я целый ореховый кустарник или дерево! Вот бы ты узнал что-нибудь о нас, твоих родителях, орешек, о нашем несовершенном блаженстве, прежде чем появишься на свет.

Твой папа добрый человек, даже если он строг или имеет свое Представление о том, как все должно быть.

Что такое добро, спросишь ты. Ну, добро включает в себя многое:

Жертвовать собой ради счастья и благополучия других.

Ставить их счастье выше своего собственного.

Думать о последствиях, чтобы твои действия способствовали этому счастью.

Заботиться о маленьких и незащищенных.

Проявлять привязанность, поддерживать зависимых и слабых.

Вот какой он добрый. И дело не только в его работе, где он действительно творит добрые дела, но и в его поведении дома, где никто, кроме нас, его не видит.

И я, твоя бедная мать. Я бываю проницательной, но мрачной; эмоциональной, но колючей; я горжусь своей сдержанностью, а потом срываюсь. Я провела немало дней в унынии, но твой папа помогает мне выбраться и держаться. Я надеюсь, что ты увидишь только хорошую, добрую, счастливую маму; не вижу причин, почему должно получиться иначе.

Жизнь наша устроена следующим образом: твой папа рано встает и идет на работу; я занимаюсь хозяйством, то есть делаю покупки, иногда вытираю пыль и каждый день готовлю еду. Твои папа и дедушка не жалуются, хотя и могли бы, потому что повар из меня ужасный. Больше всего им нравится, когда я украшаю ужин из полуфабрикатов замороженным горошком или, если мы при деньгах, когда покупаю в лавке готовую жареную курицу. Я помогаю им в работе, навожу порядок в кабинете и организую мероприятия, чтобы отблагодарить Спонсоров. Также я начала писать новую книгу, которая до свадьбы казалась важным делом, но теперь не особенно меня интересует.

Жизнь у нас тихая, за исключением тех случаев, когда я смешу твоего отца и его смех разносится по дому, сбрасывая фотографии со стен и сотрясая посуду. Иногда он заставляет меня плакать, хотя вовсе не со зла: просто я не привыкла быть центром чьего-либо внимания и малейший его жест – цветы, милое прозвище, пожатие руки – до сих пор кажется мне очень трогательным.

Когда подтвердили, что ты существуешь, это был прекрасный момент – такой покой, мой орешек, такая радость – не только в ожидании тебя и всей твоей орешковой прелести, но и потому что все мои прежние представления о жизни были неверными. Я смирилась со своей «судьбой»: думала, что удача дается только от рождения. А теперь я узнала, что мы можем заставить судьбу найти нас. Я сделала это, выбрав твоего отца: я дала судьбе пощечину, и она показала себя более гибкой, чем я думала. Этим уроком я поделюсь и с тобой, любовь моя, я буду настаивать на том, чтобы ты не сдавался.

Когда я рассказала про тебя твоему отцу, этот восторженный момент мы испытали вместе, то самое настоящее совершенное, которое повторяется всякий раз, когда мы смотрим друг на друга: мы создали тебя, создали своей любовью, чем-то подлинно хорошим, а значит, мы хорошие и счастливые люди. Как бы ни сложилась твоя долгая жизнь, это мгновение навсегда останется с нами, и за это я благодарна.

Что касается нашей способностей быть тебе папой и мамой, орешек…

Я изучила твоего отца и выяснила, что он отлично умеет следующее:

Петь колыбельные, которые навевают сон.

Читать дурацкие стишки, которые вызывают смех.

Наливать невидимый чай для невидимых друзей.

Играть в догонялки и прятки, бросать мяч, запускать воздушного змея.

Я ничего не смыслю в таких делах, но он уверяет меня, что умеет делать все из вышеперечисленного, поэтому мы будем хорошо подготовлены к твоему воспитанию! Не знаю, где он набрался опыта, чтобы утверждать подобное, но он в своем мастерстве бесконечно уверен – и ему можно верить, ведь он всегда во всем честен.

Так что тебе не придется выпрашивать его внимание. Ты постараешься не отвлекать его во время работы, а он не станет на тебя ругаться, если ты отвлечешь его по важному делу. Если ты будешь плохо себя вести, он будет с тобой строг и преподаст урок, но никогда не поднимет руку и не скажет что-нибудь плохое – это он мне обещал, и был шокирован, когда я об этом попросила – вот главный показатель его доброты. Скорее, он поговорит с тобой разумно и спокойно.

Что касается твоей мамы, я буду преданно любить тебя. Такова моя природа: любить то, что люблю, целиком и безгранично, не раздумывая, и, хотя мое мнение о правильном детском поведении сформировано в основном посредством наблюдения за детьми, которые вели себя плохо, я все же могу оказаться матерью, которая из любви своей прощает любые проступки. Вот мои хорошие качества как матери:

Я умею рассказывать истории, а ты будешь помогать! Будем рассказывать истории вместе – чтобы они точно понравились!

Я могу показать тебе все лучшие картины нашего маленького городка и объяснить, как на них правильно смотреть.

Я никогда не забуду о твоем дне рождения и буду устраивать веселые вечеринки.

Если позволят средства, куплю тебе игрушки, которые тебя порадуют.

Я позабочусь о том, чтобы у тебя всегда были книги.

Я буду отвечать на твои вопросы, ведь дети, как я знаю, любопытны, а любопытство нужно поощрять.

Я найду тебе учителя латыни, если ты того пожелаешь.

Мы постараемся снабдить тебя братьями и сестрами, хотя надеяться особенно не стоит, так как я уже стара. Меня в своем время одарили сестрами и братом, как и твоего отца; нам кажется, что быть единственным ребенком одиноко, поэтому будем пытаться.

Поэтому я думаю, у тебя будет счастливое детство.

Мы, твои родители, сделаем все возможное, чтобы оно было именно таким.

Твоя любящая мама

Любимый кумкват! Сегодня мне пришлось сходить в лавку, чтоб узнать размер кумквата и попробовать его – он сладкий! Очень приятный фрукт! Ты должен гордиться тем, что ты отличный кумкват; надеюсь, на следующей неделе ты станешь не менее гордым инжиром – я в тебе не сомневаюсь.

Однако я должна сообщить, что, несмотря на твои добрые кумкватовые намерения, из-за тебя твоей маме стало плохо. Мне сказали, что так бывает всегда, хотя я с трудом могу в это поверить: как может мать-природа кормить кумкват, если его мама по утрам, а иногда днем и вечером, лишается завтрака, обеда и ужина? Медсестра улыбнулась самой снисходительной улыбкой, когда я сказала, что это неправильно: со всеми так происходит, сказала она (хотя я не заметила кольца на ее пальце). Но я рада узнать, что мне не грозит стошнить тобой или заморить голодом тебя или себя.

Мы решили разместить тебя в гостиной, что не порадовало папу, но он полюбит твою комнатку, как только она станет твоей. Чтобы не беспокоить его лишний раз, мы подождем до тех пор, пока это станет неизбежным, и тогда тетушкины вещи, дабы освободить место для кроватки пеленального столика ведра для подгузников ящика для игрушек – всего того, что, как говорят, должно быть у современного мальчика. Дама в магазине рассказала мне о трафаретах, но я не собираюсь рисовать на стенах твоей комнаты ни корабли, ни карты, ни подсвечники, ни мячики – надеюсь, ты не против.

Тебе понравится наш домик, и нам понравится с тобой тут жить. В нем мы столкнулись с множеством печальных событий. Твои тети, дядя, бабушка и двоюродная бабушка все умерли в этом доме, и их смерть до сих пор витает в воздухе. В любой комнате нельзя не почувствовать, что произошло, но ты наполнишь все пространством сладким кумкватом – будешь смеяться и плакать, бегать и ползать, играть, спрашивать и настаивать на чем-то неразумном, как маленький лорд – пока мы не привыкнем воспринимать каждый угол только в связи с тобой и с великим чудом, которым ты являешься. Мы полны надежды, дорогой фрукт, потому что наше будущее отличается от прошлого, а какой именно будет эта новизна, мы пока не знаем – просто верим, что нас ждет только хорошее.

Твоя мама

Мой дорогой стручок, теперь я реже выхожу и чаще лежу в постели, так как плохо себя чувствую: не могу удержать в себе никакую еду. Твой папа приносит мне то, что я люблю, особенно рогалики, и, хотя от их вида мне становится дурно, я улыбаюсь и откусываю немного ради него, а затем, стоит ему отвернуться, скармливаю остаток собаке. Я очень не люблю лежать в постели, ведь несмотря на то что твой папа отлично и заботливо за мной ухаживает, у него есть Свои Дела, как и у меня – например, нужно сшить тебе одежду, чем я собираюсь заняться сама, поскольку это поможет нам сэкономить, к тому же я буду уверена, что твой крошечный комбинезон сшит как следует. Лежа в постели я не стану терять времени: я нашла истории, которые сочиняла с твоим дядей, и просматриваю их, чтобы понять, годятся ли они, хотя слова из наших рукописей чрезвычайно малы, а я чрезвычайно устала!

Твоя любящая мама-стручок

Моя сладкая репка, скажу тебе честно, мой красивый и умный корнеплод: я в боязни, как выражаются поэты. Моя мать умерла вскоре после рождения твоей тети Энн. Она совсем ослабла после родов и прожила недолго. Сейчас я почти ее ровесница, мне скоро тридцать девять! Я всегда была хрупкой; боюсь, я не справлюсь.

Ну вот, я рассказала об этом лишь тебе и больше никому. Потому что я увижу, как ты ползаешь, бегаешь, карабкаешься и прыгаешь! Я увижу, как ты прочитаешь свою первую книгу, потом пойдешь в школу, добьешься успеха, женишься. Я буду наблюдать за всяким твоим триумфом – а их будет много! Но где взять силы? Все заверяют меня, что это нормально – чувствовать себя настолько плохо. Но я едва могу пошевелить головой, стены кружатся, как и все у меня внутри; голову придавливает пустотой и тяжелым воздухом. Только из-за тебя я не делаю выбор в пользу смерти, но мне нехорошо.

Твоя любящая мама-репка

Мой самый дорогой малыш, у меня не хватает сил открыть книгу, чтобы узнать, до плода какого размера ты уже вырос. Судя по тяжести, ты теперь размером с дыню, но ведь на прошлой неделе был репой: разве ты способен расти, когда я ничего тебе не даю? Каждый день я пью бульон, который приносит мой добрый муж: пью ради тебя, пока он не выходит наружу. Я стараюсь взбодриться, правда, ради тебя и твоего дорогого папы, который теперь смотрит на меня тревожным и гнетущим взглядом, а не потакающим, как это было, когда ты имел размер стручка гороха, и мы думали, что мое неважное состояние «в пределах нормы». Поэтому я говорю «дыня», так как дыня способна выжить без матери, в отличие от чечевицы, инжира и даже лимона.

С мыслями об этом я и обращаюсь к тебе – не знаю, смогу ли поговорить с тобой завтра или даже сегодня вечером. Мой дорогой малыш, ты будешь сильным, ты будешь очень-очень сильным, ты будешь бороться изо всех сил, которые у меня остались, и со всей мощью, с которой я прежде боролась с жизнью и судьбой, и эта борьба подарила мне тебя, так что борьба – это хорошо! Никогда не сдавайся – и будешь жить! Если ты будешь жить, то мне не страшно умереть. Слушайся папу, моя прекрасная дыня, моя хорошая сильная дыня, потому что без меня ему будет грустно. Он поддерживает меня, твой папа, даже когда сам не осознает, он поддерживает меня, а я, хоть и в меньшей степени, его; то же самое он сделает и для тебя, а ты, когда станешь старше, или даже сейчас, для него. Для этого нам и дается жизнь, моя единственная и неповторимая дынька: чтобы мы могли поддерживать друг друга, зная, что нам тоже помогут. Думаю, нет ничего более важного.

Твоя печаль будет отличаться от отцовской, и он вряд ли об этом узнает: он будет скучать по тому, что имел, по тому, чего слишком долго ждал, и решит, что ты испытываешь то же самое. Но ты будешь скучать по тому, чего у тебя никогда не было, по тому, чего ты не знаешь и не можешь назвать, хотя этот голод невозможно утолить. Итак, я желаю, чтобы у тебя все сложилось лучше, чем у меня. Требуй от отца ласки и внимания; он с радостью одарит тебя и тем и другим, и даже бо́льшим, если поймет, что тебе это нужно, и тогда ты вырастешь прекрасным и смелым, а он поделится с тобой всеми хорошими качествами. Он сделает из тебя по-настоящему замечательную дыню!

Границы начинают размываться: в этой маленькой комнате толпятся создания, мелькают черты ушедших от нас, надеясь отыскать себе новое место: ум твоего дяди, стойкость и ясность тети Энн, гениальность и самодостаточность Эм – ты обязательно полюбил бы эти души, а они полюбили бы тебя! Забота и жертвенность Марии, услужливость Элизы, мамина любовь, они здесь, с нами, каждый день, они хотят наполнить тебя. Ты станешь частью того, какими они были или есть; я ощущаю это и радуюсь – значит, они не мертвы! Будь так на самом деле, я спокойно могла бы умереть.

Прости за эти странные видения, маленький плод – может, завтра я смогу объясниться точнее и выразить все словами, которые ты – и я! – сумеешь понять, и пусть все наши мечты сбудутся.

Беллы

Глава, в которой вдовец скорбит

Колокола через дорогу убрали, и распорядок старика сбился.

С постели он зовет дочерей, зовет сына: кто-то должен его обслужить. Вот бы он поспал: он все время меня проклинает, просит Эм, малышку Энн, Брена или мелкую, как ее там. Зовет даже Марию, Элизу, которые умерли так давно, что я их не застал.

Пятипенс! – кричит он, вспомнив обо мне. Пятипенс! Пятипенс!

Он бросает что-то на пол. Плиний или другую книгу, которую держит под рукой, но не читает.

Если я не подойду, он испачкает постель – уверен, мне назло, хотя как знать.

За завтраком он напоминает мне, что Шарлотта оставила все свое имущество – так он его называет – именно ему. Кажется, считает, что это дает некое превосходство надо мной. Не таким я представлял своего зятя, говорит он, как будто я мог забыть. Он возражал против нашего союза, а теперь решил, будто бы сразу знал, что любимая дочь – его любимая дочь – не сможет такого пережить.

Уж вы-то умеете принуждать женщину к деторождению, подумал я, но не сказал вслух.

Чаще всего он безобиден. Надевает жилет и показывает мне картину Бренуэлла с изображением девочек, с которой Бренуэлл стер себя, проявив, что бывало редко, здравый смысл. Могла бы красоваться на любой стене! – восклицает Старик, имея в виду стену любого музея, любого великого человека. На самом деле, только лицо Энн по-настоящему напоминает о давно скончавшихся девушках. Хотя портрет ее написан грубо, в нем отражается ее неуверенность: она бы сбежала через заднюю часть холста, если бы могла. Лицо Лотты здесь более мягкое и приукрашенное, а Эм выглядит удивленной (Эм вообще ничему не удивлялась).

Наши работодатели ничего не знают об угасании старика. Как его «помощник», я выполняю работу за него и за себя, а также терплю его выходки. Знаю, он жаловался, что мне не хватает «усердия», имея под этим в виду, что я не такой и поступаю не так, как он; а еще я остался жив, тогда как его сын умер. Когда Старика не станет, я «подам заявку» на его должность, и получу отказ, потому что мне не хватает статности и квалификации. И все мои труды ничего не будут значить. Я обещал Шарлотте позаботиться о нем, и я позабочусь, но своим я написал: когда придет время, пусть мне отдадут восточное крыло. Я не желаю Старику ничего плохого, но уж поскорее бы.

Возможно, вернувшись домой, я больше не стану заниматься добрыми делами, возможно, я просто буду глядеть на океан, стоя у дюн, как это сделала Шарлотта, когда мы, молодожены, вместе туда ездили. Мы могли бы остаться здесь жить, подумал я тогда, среди изобилия, вдали от ядовитого воздуха этого города; она подружилась бы с моими сестрами и жила бы в спокойствии, среди людей, которые о ней заботятся, она могла бы быть счастлива, ведь она всегда жаждала только простоты. Но я не стал об этом говорить, потому что она не хотела слушать. Так что я просто смотрел, как она стоит у дюн, глядя в даль на океан и словно думая: мир приходит и уходит, как и люди в нем, и события тоже, туда-сюда, туда-сюда, а мы остаемся, хотя и не по своей вине. И сбрасывала ногой песок с края, как бы говоря, что земля, на которой мы стоим, и не земля вовсе.

Я не мешал ей стоять, пинать песок и смотреть. Часть силы она черпала в одиночестве, еще часть – находясь рядом со мной. В конце концов второе вытеснило первое, потому что она слишком долго жила без любви, слишком долго ее заставляли стоять в одиночестве. Будь у нас время, я бы осторожно подтолкнул ее к тому, чтобы вернуть ей хоть немного одиночества, если бы она его вынесла, так как именно из него она черпала свою истинную сущность, которую я любил, и все то, что она создала и что мне дорого.

Я просматриваю все написанное ею. Я не могу уничтожить написанные ею слова. Страницы Эмили невменяемы, они показывают ее не с лучшей стороны, поэтому я сжег их вместе с писаниной ее брата. Я узнал, что Старик разрезает письма Шарлотты и раздает их по кусочкам всем желающим. Вряд ли он делает так ради денег, он просто хочет выступить в роли дающего, потому что они требуют, ее «поклонники», заваливая нас электронными письмами и звонками. Я вынес из его комнаты столько писем, сколько мог. Они будут храниться у меня, в целости и сохранности, пусть даже обо мне в них упомянуто дурное.

Как выяснилось, я не ошибался в своих предположениях: в те годы Лотта, несмотря на всю мою услужливость, просто терпела меня, не испытывая особой симпатии. Одному богу известно, почему она уступила.

Впрочем, я знаю почему. Она достигла точки невозврата: загнала себя в темный угол. Я бросил ей спасательный круг, когда у меня не было другого выбора: либо протянуть руку помощи, либо уйти навсегда, ведь мое сердце страшно тосковало по ней, и она поймала этот круг. Она прекрасно понимала: не ухватись она за меня, смерть унесла бы ее течением. Лотта никогда не была глупа. Это я глуп. По сей день обманываю себя, что она меня любила, хотя знаю, что ей просто нравилось быть любимой. Легко любить женщину, которую никто раньше не любил, поскольку твоя любовь, даже недооцененная, кажется самым сильным чувством на свете, бросающим вызов смерти.

Эх, если бы.

Полагаю, неправильно ходить по дому, который когда-то был живым, думая: это выбросить и это тоже выбросить. Все выбросить, кроме сочинений Шарлотты и некоторых вещей, пока они хранят ее запах, и коробочки с рецептами Эмили. Все остальное – хваленая библиотека Старика с первыми изданиями и неразборчивыми заметками на полях, гнилая мебель, швейные принадлежности старой тетушки, которые до сих пор лежат на буфете в гостиной, эти мерзкие (слишком громкие) часы, солдатики Бренуэлла – все на выброс, как были выброшены ужасные койки, когда мы поженились. Семья исчезнет, запомню ее только я и читатели, которые, конечно, ничего о них не знают.

Почему вы не заметили, что она больна, говорит тиран, вена пульсирует у него в шее. Я бы заметил, продолжает он, если бы мне разрешалось ее повидать, если бы ты сообщил мне правду, а не врал. А ты скрывал ее от меня! Мою маленькую Лотту!

Я ничего подобного не делал, а вот то, что он за Шарлоттой не ухаживал, это правда. Я избавил ее от необходимости отвечать ему, а когда надежды уже не осталось, спрятал ее от всех. Если бы она могла говорить и признаться в своих чувствах, то сказала бы, что хочет побыть одна. Она устала любить этого мужчину, который всегда только забирал – ее молодость, добродушие, даже деньги, – ничего не давая взамен, кроме ощущения, что она все делала неправильно, что плохо заменяла тех, кого он потерял, что она была никем.

Для меня же она была всем.

Когда надежды уже не было, я запер дверь и скользнул в ее кровать, чтобы гладить ее лицо и вытирать изможденные слезы.

Но, пыталась сказать она, а я говорил: тс-с. Она опять: но, а я ей: тише, тише, не надо, и она успокаивалась. Думаю, всю жизнь она хотела только этого: чтобы ее слова просто существовали в объятиях другого. В конце слов не осталось, просто дрожь в моей груди, в моем сердце. Тише, сказал я, не надо, и она спокойно умерла.

Не выразить словами, как сильно мне будет ее не хватать.

Снято

Глава, в которой папа скорбит

Звук запуска домашнего видео. Оно отображается на экране в гостиной. Старик включает проектор и смотрит.

Энни, 6 лет, в кадре. Держит чулочную куклу. Светлые волосы заплетены в тонкие косы, на ней сарафан в сине-белую клетку.

Энни: Вот это (указывая на куклу) мисс Фолли. Мисс Дорамар Фолли. Моя любимая на данный момент.

Тишина, Энни смотрит в камеру.

Голос мальчика за кадром: Благородный лорд Долгоносик!

Голос девочки за кадром: Грубиян! Смотри, что он сделал с леди Лейзимер. Она же совсем раздета!

Голос мальчика: Надо было думать о собственном поведении!

Голос девочки: Это просто… нелепо! Он виноват не меньше, чем она!

Голос мальчика: Но он же мужчина, джентльмен!

Голос девочки: Какая разница!

Голос мальчика: Ты невыносимая всезнайка! С тобой невозможно сотрудничать!

Хлопает дверь.

Энни: А это Брен и Лотта, решают какие-то дела, связанные со Стеклянной страной.

Тишина, Энни смотрит в камеру.

Энни: В смысле, со Стеклянным городом. Кажется, они о чем-то спорили.

Энни продолжает смотреть в камеру.

Мужской голос: Расскажи мне еще про Долли.

Энни: Фолли. Мисс Фолли.

Мужской голос: Мисс Фолли.

Энни: Она школьная учительница. Она заставляет маленьких детей учиться. Иногда она их бьет, когда они плохо себя ведут.

Мужской голос: Да ну!

Энни: Дети бывают очень плохими.

Мужской голос: Я и не знал. Я не знаком с детьми, которые постоянно плохо себя ведут.

Энни впервые улыбается, показывая щель между зубами.

Энни: Я иногда такая.

Мужской голос: Правда? Мне не верится.

Энни, все еще улыбаясь: Иногда я кое-что ворую. Например, конфеты. У Эм. Не у Лотты. Лотта всегда знает, сколько у нее. Когда меня об этом спрашивают, я вру.

За кадром

Бренни (кричит): А еще ты идиотка!

Хлопает дверь.

Мужской голос: И что делать с этими двумя?

Энни: Они не нарочно. Они просто играют.

Мужской голос: Так, покажи мне, где у мисс Фолли классная комната.

Энни в недоумении наклоняет голову перед камерой.

Энни: Это все неправда, папа. Это понарошку.

За кадром

Лотта: А-А-А-А-А-А-А-А! Я тебя ненавижу! Ненавижу ненавижу ненавижу!

Мужской голос: ДЕТИ!

Тишина

СНЯТО

Четверо детей стоят перед камерой: Брен, 9 лет, спереди; на нем штанишки, рыжие волосы растрепаны. На Энни светло-желтый сарафан; волосы заплетены в тонкие косички. У двух старших девочек волосы каштановые, одеты они в сарафаны. Они вертятся и поглядывают в камеру.

Бренни: Вот, это лучшие из наших книг.

Он протягивает руку с тремя-четырьмя крошечными буклетиками, каждый размером с марку.

Лотта: Не лучшие. Есть и получше, но он их не покажет, потому что его имя не стоит на первом месте.

Папа (за кадром): Тише, Лотта, дай брату сказать.

Бренни: В них много приключений, в которых участвуют джентльмены и леди…

Лотта: А также слуги и любовники…

Папа: Лотта!

Бренни: Из волшебной страны, где никто не умирает…

Лотта: Кроме тех, кто этого заслуживает, и нескольких примечательных дам, которые умирают от любви.

Бренни: Скажи ей, чтоб не перебивала!

Лотта: Это наша история, а ты неправильно ее рассказываешь! Смотри, папа, какой шрам, это Бренни меня толкнул.

Она показывает на свой локоть с грязным пластырем.

Лотта: Он постоянно толкается.

Бренни: Я ничего не делал! Я тебя не трогал!

Лотта: Делал, делал!

Бренни: Я всего лишь ткнул тебя вот так.

Лотта: Прекрати! Папа, пусть он ПЕРЕСТАНЕТ!

Бренни: Но я ничего не делал!

Средняя девочка: Иногда он ужасный хам.

Папа: Эм, не надо плохо говорить о брате. Брен, а ты не обижай сестер. Лотта, хватит выдумывать.

Лотта: Но мы все время выдумываем! Истории о Стеклянном городе!

Папа: Я не это имею в виду.

Бренни поворачивается, подняв кулаки: АЙ! Меня кто-то ущипнул!

СНЯТО

Эм стоит одна перед камерой. На ней белое платье, из которого она выросла; волосы собраны в хвост, но длинные пряди выбиваются и обрамляют ее лицо.

Эм: Хочешь увидеть достопримечательности Стеклянного города?

Она поворачивается и выходит из комнаты. Камера следует за ней. Она заходит в детскую: две параллельные двухъярусные кровати и хаос из одеял, книг и разбросанной одежды.

Эм: Обычно тут не так. Это для игры. Обычно мы очень аккуратные.

Тишина, Эм смотрит в камеру.

Эм: Итак, это (указывая на чулан) земля Трода, очень негостеприимная страна, где рыцари должны доказать свою силу через лишения и участие в рыцарских турнирах.

Она выходит из комнаты, словно маршируя, впечатленная серьезностью своей роли.

Эм (указывая на кухню): Вот здесь огромный гарем, где благородных дам похищают и заставляют выходить замуж за поклонников. Иногда это классная комната или большой зал для танцев.

Она выходит из комнаты, идет мимо детской в ванную.

Эм: А это, разумеется, подземелье.

СНЯТО

Четверо детей лежат животами на полу в позе звезды, головы почти соприкасаются. Кажется, они не видят, что их снимают. Брен возится с игрушечным солдатиком, а девочки сосредоточены друг на друге.

Эм: Этот лорд Франтифрант мне надоел.

Брен: Лорд Фандерант. Называй его правильно!

Эм: Мне надоел лорд Фанфарант. Он самодовольный хам. Больше всего он нравился мне мертвым.

Лотта: Но я его оживила.

Энни: На самом деле он не был мертв.

Лотта: Он только притворялся мертвым, чтобы обмануть этого оболтуса Сеймура.

Эм: Он не притворялся: Бренни убил его ракетой!

Лотта: Но я все поменяла. Слушай, если он жив, то сможет помешать оболтусу Сеймуру, который…

Эм: Знаю, кто бы еще похитил королеву Элинор с вершины горы.

Энни: Потому что Франтифрант не сумел бы ее защитить! Думаю, он должен быть жив!

Брен продолжает возиться с солдатиком: солдатик ходит, стреляет.

Бренни: Бр-рлш! Бр-рлш!

Лотта: Кроме того, Фандерант не хам; он просто очень хорошо разбирается в политике и ботанике.

Эм: Хватит ему болтать, пусть чем-нибудь займется, иначе что это за история!

Лотта: Поэтому ему нужно прямо сейчас отправиться на вершину горы!

Энни: Тут есть феи, а то я забыла?

Эм: Ладно, пусть идет, но, если начнет говорить о лекарственных травах, Бренни запустит ракету.

Лотта: Травы нужны были, чтобы притвориться мертвым!

Эм: Мне все равно. Травы, ракета.

Бренни: На этот раз все будет по-настоящему! Фьють!!!

СНЯТО

Те же четверо детей, может, немного постарше, одеты в более строгую одежду, у кухонного стола.

Папа: Нарисуете мне карту Стеклянного города?

Четверо детей кивают, каждый тянется за протянутым карандашом.

Папа: Брен точно сможет.

Бренни улыбается и расталкивает сестер локтями, чтобы у него было больше места для листа бумаги. Он начинает рисовать. Стол не попадает в кадр.

Лотта: Нет, карандашная голова, все неправильно: герцогство Дин с другой стороны гор!

Бренни: Не сегодня!

Лотта: Но ты неправильно рисуешь! Герцогства не переезжают! Если оно не с другую стороны гор, как на них нападут всадники, чтобы украсть урожай и драгоценности? Дай мне карандаш! Отдай!

Бренни с силой толкает старшую сестру локтем; она скрючивается пополам. Возможно, ей действительно больно.

Лотта: Папа!

Бренни поднимает карту и показывает в камеру.

СНЯТО

Четверо детей, уже в другой одежде, вроде бы немного старше, сидят в ряд на диване, три девочки, затем Брен. Волосы у девочек распущены, у Брена растрепаны.

Папа: Какой вы представляете свою жизнь, когда станете старыми?

Эм: Старыми – это как?

Папа: Очень старыми. Как я.

Эм кивает.

Папа: Можешь ответить первой, Эм.

Эм: Я никогда не выйду замуж. Я буду жить в лесу со своей собакой. У меня будет конюшня с собаками, и я буду жить, наверное, на вершине горы, где меня никто не найдет. Я буду петь там песни и жить одна.

Лотта (перебивая): Я тоже никогда не выйду замуж! Буду только целый день писать книги. Объеду весь мир, а потом поселюсь с Эм и Энн – и с Бреном, если он будет вести себя прилично.

Папа: Какие книги ты будешь писать?

Лотта: Очень хорошие книги, про любовь и приключения. В основном о знатных дамах, но еще и о служанках неизвестного происхождения.

Папа: Правда?

Лотта: Конечно! И это будут длинные книги, и они будут продаваться за очень большие деньги!

Папа: Значит, мы разбогатеем?

Лотта: Надеюсь! Очень на это надеюсь!

Бренни: Я собираюсь заработать очень много денег! Стану богатым и знаменитым!

Папа: Брен, ты должен дождаться своей очереди. А ты, малютка Энн?

Энни: Я не знаю.

Папа: Не знаешь?

Энни: Я знаю, что хотела бы жить очень-очень долго, потому что старые дамы обычно счастливые. У них дома всегда есть сладости и к ним приятно приходить в гости. А еще я хочу всегда жить с Лоттой и Эм. Я буду жить с ними до самой смерти.

Папа: Думаешь, ты тоже никогда не выйдешь замуж?

Энни: Я хотела бы иметь шестерых детей.

Папа: Тогда тебе понадобится муж.

Энни пожимает плечами.

Бренни (кричит): Моя очередь! Я должен быть первым!

Папа: Бренни, потерпи.

Бренни: Но сейчас моя очередь сказать, что я буду делать. Даже если ты спрашиваешь нас по старшинству, я не должен идти последним! Я стану богатым и знаменитым, знаменитее, чем они!

Папа: Дождись своей очереди. Сейчас я разговариваю с твоими сестрами.

Бренни в нетерпении спрыгивает с дивана.

Бренни: Нет! Сейчас я! Моя очередь! Я стану богатее и знаменитее, чем они!

Папа: Бренни, сядь!

Бренни (показывая на сестер): Бах-бах-бах бах я в вас попал и вы все умерли!

Благодарности

Своим толкованием жизни семьи Бронте я обязана романам сестер Бронте: «Учитель», «Джейн Эйр», «Шерли» и «Городок» Шарлотты Бронте; «Грозовой перевал» Эмили Бронте; «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте, а также следующим книгам: «Шарлотта Бронте: Страстная жизнь» Линдалл Гордон; «Сестры Бронте» Джульетты Баркер; «Бронте: жизнь в письмах» под ред. Джульетты Баркер; Ранние «Ранние произведения Шарлотты Бронте» Кристин Александр; «Эмили Бронте» Уинифред Жерен; «Эмили Бронте: отщепенец» Стиви Дэвис и «Миф о Бронте» Лукасты Миллер.

Огромное спасибо замечательным Робину Блэку и Джулиет Грэмс, которые, прочитав роман (когда он был намного длиннее!), сыграли важную роль в его дальнейшей жизни; Элис МакДермотт (и ее команда в университете Севани!) тоже любезно предоставила отклик об особенно важном разделе книги. От всего сердца благодарю А. Л. Кеннеди, Дэвида Линн, Тобиаса Кэрролла, Дэвида Дейли, Сари Уилсон и Джоша Нойфельд, которые напечатали отрывки из этой книги (в немного измененной форме) в своих прекрасных журналах и антологиях. На написание романа у меня ушло десять лет, и появление этих публикаций меня очень поддерживало.

Я собиралась написать о Бронте задолго до того, как задумала «Полужизнь». Однако обрести свою причудливую форму книга смогла лишь в результате программ «Макдауэлл» и «Яддо», в резиденциях которых я провела три месяца. Пока я писала и переписывала (и не раз) эту книгу, мне оказывали помощь и другие резиденции: творческая программа Джерасси, Центр искусств Вирджинии, Миллей-Артс, Арт-Оми: Писатели, Пасса Порта и Дом Доры Маар. Спасибо, спасибо и тем, кто помог мне добраться до этих прекрасных мест: Джиму Крэйсу, Д. У. Гибсону, Элизабет Кадетски, Джоди Стэнли и снова Робину и Джулиет.

О более добром и чутком редакторе, чем Марк Дотен, я и мечтать не могла: каждое слово было для него так же важно, как и для меня. Огромная благодарность Джанин Агро, Бронвин Хрушка, Рэйчел Коваль, Эрике Лоберг, Руди Мартинес и Стивену Трану за то, что каждый этап процесса публикации был приятен и что они чертовски хорошо поработали. Спасибо Джае Мичели за великолепную обложку, НаНе Штольцле за техническое редактирование и Мие Маннс за тщательную корректуру. Сотрудничать с Soho Press – это просто мечта! И каждый день я радуюсь тому, как мне повезло с Гейл Хокман и ее командой из «Брендт и Хокман», которые меня представляют!

И, наконец, я безмерно благодарна моим друзьям и родным. Десять лет – большой срок для написания книги: все они развлекали меня как могли. С любовью к родителям, которые внушили мне, что я способна добиться всего задуманного, я посвящаю эту книгу моим братьям и сестрам – они, может, и сами того не зная, всегда меня поддерживают.

Примечание

Отрывки из этой книги в слегка измененной форме выходили в следующих журналах и антологиях:

«Полужизнь Похищенной сестры», Bridport Prize Anthology (Соединенное Королевство, 2011)

«Мертвые платья», Kenyon Review (выпуск 37, № 1, янв. – фев., 2015)

«Дорогие господа», Vol. 1 Brooklyn (http://www.vol1brooklyn.com/2013/04/21/sunday-stories-dear-sirs/)

«Настоящее совершенное», Five Chapters (2014)

«Жизни поэта, с. 85», Flashed: Sudden Stories in Prose and Comics (Pressgang, 2016)

Краткий пересказ

В книге рассказывается история семьи Бронти, основанная на реальных биографических фактах о сестрах Бронте, но переосмысленная в фантазийном ключе. Форма повествования в главах различается, рассказ ведется от разных лиц. Книга начинается со смерти матери сестер Бронти, затем со временем умирают еще две сестры, большую часть времени рассказывается о Шарлотте, Эмили и Энн Бронти, а также их брате Бренуэлле и отце. С самого детства они выдумывали и рассказывали друг другу истории. Став взрослыми, начали писать книги и успешно их опубликовали, сначала под псевдонимами. Эмили и Энн умерли молодыми, так и не выйдя замуж. Шарлотта долго не могла найти себе равного по уму кавалера, но в итоге вышла замуж за помощника отца, которого тот считал недостойным кандидатом. В конце Шарлотта умирает, а ее муж, мистер Пятипенс, остается ухаживать за ее отцом.

Примечания

1

Непригодная для питья (итал.). – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

На открытом воздухе (итал.).

3

Прим.: она не смотрит в окно, а лежит в постели. (Прим. автора.)

4

Прим.: она задает вопросы, но не желает получить ответы. (Прим. автора.)

5

Прим.: она хочет, чтобы кто-нибудь спросил про другое место, но Эмили не слушает, а у меня нет сил подчиниться. (Прим. автора.)

6

Прим.: она не упоминает мои таланты, наши таланты. (Прим. автора.)

7

Слабость (итал.).

Content

Рэйчел Кантор
Жизни сестер Б.

Часть 1. Юность

Маленькая мама

Ловля таинственного карпа

Милая дама

Услада и заветное желание

Храбрые солдатики

Маленькая жизнь

Полужизнь похищенной сестры

Тележка

Мертвые платья

Часть 2. Долг

Жалоба торговца рыбой

Уважаемые господа

Сегодняшние наблюдения, ч. 1

Отправить. Удалить

Сегодняшние наблюдения, ч. 2

Справедливый обмен

Протокол собрания

Сегодняшние наблюдения, ч. 3

Часть 3. Надежда

Настоящее совершенное

Дома

Ваша навеки

Никакой ерунды

Мистер Пятипенс знакомится с девочками

Нехватка железа в крови

Скверные дни

Часть 4. Работа

Комедия в пяти актах

Красавицы

Дерзкая идея, красивая как сами Беллы

Горевать – так с пользой: нерегулярные заметки писателя

Няня-простушка: заметки для романа

Разлука и разлука

Красная комната

Ваш Картер Белл

Те самые мисс Грей

Очко в пользу мистера Пятипенса!

Часть 5. Жизнь

Огни славы

Дорогой костыль

На веки вечные

Нашего мальчика больше нет

Я согласна на доктора

Жизни поэтов, с. 85–86

Ни слова больше

Жаль, тебя нет рядом

Часть 6. Смерть

Мир иной

Пояснительная записка

Лотта: жизнь! (глава 23)

Ты все еще здесь

Восхитительное благополучие

Часть 7. Любовь

Собачник

Тончайшее кружево

По-настоящему новый год

Орешек

Беллы

Снято

Благодарности

Примечание

Краткий пересказ

Примечания