Черная синица

Алексей Ефимов

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем.

Фридрих Ницше

Дизайнер обложки Алексей Ефимов

© Алексей Ефимов, 2022

© Алексей Ефимов, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0056-4240-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

P.S. Все события и имена вымышлены, а совпадения – случайны.

1. Аудитор

– У тебя красивое тело. – Он накрыл ладонями ее груди, зажав соски между пальцами. – Сколько у тебя было мужиков? Больше десяти?

Он говорил пьяным голосом. Он выпил много виски в баре, где они познакомились два часа назад.

– Да, – сказала она.

Она лежала на кровати, а он раздевал ее кое-как, путаясь в пуговицах, молниях и застежках. С верхом справился, пришел черед низа.

– Больше? – Он остановился. – Двадцать?

– Больше.

– Ни хрена себе. Ты это…

– Не шлюха? Нет. Тебе-то какая разница?

Он снял с нее джинсы и трусики.

– А кто ты? – спросил он.

– Аудитор.

– Кто-кто?

– Аудитор. – Она приняла коленно-локтевую позу. – Презерватив не забудь надеть.

– Аудитор? – Он разорвал упаковку и вынул кондом. – Это которые дебет-кредит проверяют?

– Да.

– Скучно.

– А таксистом работать не скучно?

– Что-то имеешь против таксистов? – Он надел презерватив.

– Нет. Но аудитором быть интереснее.

– Интересно, когда в бане тесно.

С этими словами он вошел в нее – резко, грубо, безапелляционно. Начал двигаться.

Она не двигалась.

– Давай! – сказал он. – Шевелись!

Он шлепнул ее по ягодице.

– Эй, – сказала она, – мы не в немецком порно.

– Неженка, да? Аудитор-неженка? Это тебе не дебет-кредит, это круче!

Он снова шлепнул ее. Потом, навалившись на нее сверху и прижав ее к кровати, одной рукой схватил ее за грудь, а второй – за волосы. Намотав волосы на кулак, дернул их на себя, наклонился и дыхнул ей в ухо запахом виски:

– Как тебе, а?

– Больно.

– Может, ты шлюха? – Он с силой входил в нее и тянул волосы, заламывая ей шею. – А? Шлюха? Со всеми трахаешься?

– Отпусти!

– Лежи и получай удовольствие! Не вякай!

В следующее мгновение – Хрясть! – Она ударила его затылком в лицо.

Коротко вскрикнув, он отпустил волосы.

Носом хлынула кровь: ей на спину, на белое постельное белье – а уже через секунду она сидела сверху, заламывая ему руку.

Хрясть!

Кости предплечья. Как хворост для костра.

– Сука! – орал он. – Сука! Убью на хрен!

Она спрыгнула с кровати, к столику, где лежала сумочка.

Он спрыгнул следом:

– Ты мне руку, сука, сломала!

Он бросился на нее, выставив вперед здоровую левую руку, а она выхватила что-то из сумочки.

Мгновенное невидимое движение – и он увидел перед собой нож.

Она держала нож обратным хватом.

Он остановился.

Придерживая правую руку левой, он смотрел на нее мутным безумным взглядом:

– Кто ты такая?

– Аудитор. У тебя со слухом проблемы?

– Мы еще не закончили, – прибавила она. – Садись на кровать.

– Что?

– Садись, говорю, на кровать.

Попятившись задом, он сел на край кровати, голый, худой, окровавленный.

– Если дернешься, сломаю вторую руку, – предупредила она. – Сейчас слышишь?

– Да. – Он сглотнул, морщась от боли и не сводя глаз с лезвия ножа.

Она села на кровать рядом с ним, слева.

– Давай, – сказала она. – У тебя пять минут и одна рука, которая пока цела. Время пошло. – Она взглянула на смарт-часы на запястье.

Он управился за четыре минуты.

Содрогнувшись всем телом, она втянула воздух сквозь сжатые зубы, дернулась еще два-три раза и затем встала с кровати.

Оделась.

Он по-прежнему сидел на кровати, глядя на нее с пьяным изумлением. Кровь сочилась из сломанного носа.

– Вызови скорую, – сказала она. – Ты упал спьяну. Или больше нравится вариант, что ты меня изнасиловал?

Он отрицательно покачал головой.

Он смотрел на тонкий шрам над ее левой бровью.

– До свидания. – Она пошла к двери. – Больше не бей женщин, и они не ударят тебя.

Она вышла из номера.

2. Задание

– Саша, что думаешь? Горшков хочет нас кинуть и прибрать к рукам «Истанбул Иншаат»?

Григорий Буров сделал глоток кофе и поставил чашку на стол.

Его грузное стодвадцатикилограммовое тело застыло в черном кожаном кресле, а глаза смотрели на Александра Белкина, сидевшего у стола с другой стороны. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Ежик седых волос был как ирокез у индейца. Буров готовился к войне. Он много раз воевал. Он выжил в девяностых, когда другие пали. Он сумел сохранить и преумножить. В его империю, «БГ групп», входили гостиницы, бизнес-центры, складские комплексы, а также доля в турецкой строительной компании. О последней и шла сейчас речь.

– Динамика бизнеса странная. – Александр Белкин сделал глоток кофе. – Все было хорошо, и вдруг стало плохо. Попахивает выводом средств, а может, и преднамеренным банкротством. Нужно изучить Уголовный кодекс Турции.

Ранняя лысина сорокатрехлетнего Белкина, худощавого, подтянутого, с модной ныне щетиной, была по-летнему загорелой. Он много времени проводил на свежем воздухе: бегал, катался на велосипеде и водных лыжах, занимался на открытых спортивных площадках, гулял с детьми, – а еще управлял холдингом Бурова. Строительная компания тоже входила в холдинг, но ею де-факто управлял Василий Горшков, сибирский партнер Бурова, ныне живущий в Испании. Не напрямую управлял – через местного турецкого директора.

– Уголовный кодекс тут не помощник. – Буров говорил с сильной одышкой. – Если б хотели и могли посадить Горшкова, он давно бы сидел. Но кто его посадит? Он со всеми дружит: в Красноярске, Турции, Испании. Уважаемым стал, а был когда-то Горшком, бандитом с большой дороги. Черт дернул с ним связаться. Был бы кто другой на его месте, долго б не цацкался, но с Горшком надо быть аккуратней. Нужна фактура для предъявы.

– Могу слетать в Стамбул, – сказал Белкин без видимой охоты. – Возьму с собой ребят, посмотрим на месте чего там как.

Буров встал и подошел к окну с видом на Овчинниковскую набережную. Постояв с минуту спиной к Белкину, развернулся и сказал:

– Я нашел спеца по таким кейсам. Вот-вот придет.

Белкин приподнял брови:

– Кто он?

– Она.

Брови поднялись еще выше.

– Вероника Корнева, – сказал Буров. – Тридцать пять лет. В прошлом году помогла одним моим знакомым найти пол-ярда в рублях. Девушка со сложной судьбой. Была аудитором, пока ей не досталось после одной из проверок. Изнасилование, черепно-мозговая, реанимация. Теперь занимается, так сказать, частной практикой. Лично не знаком, но наслышан.

Буров внимательно следил за реакцией Белкина. В последнее время его доверие к Белкину пошатнулось. Они вместе десять лет, но это ничего не значит. В джунглях друзей нет. Кто такой Белкин? Юрист, поднявшийся на верх карьерной лестницы, правая рука, незаменимый помощник – но именно эта незаменимость и тревожит, вкупе с сигналами о том, что Белкин позволяет себе лишнего. Там возьмет, там по мелочи, а с мелкого начинается крупное. Еще и на Алину глаз положил, а за это морду бьют. Эх, Саша, что ж ты рот на чужое разинул? Смотри, не порви. Знаешь, почему я не отправлю тебя в Стамбул? Потому что есть и твоя вина в том, что случилось. Не доглядел. Сдал поляну.

– Значит, выносим сор из избы? – спросил Белкин деланно нейтрально.

– Корневой можно доверять. Не как себе, но можно.

– Я нужен в этой беседе?

– Да.

Этим «да» Буров дал понять Белкину, что его присутствие требуется, а мнение – не особо. Он, Буров, сам все решит.

Допили кофе.

На столе зазвонил телефон. Буров нажал кнопку.

– Григорий Валентинович, к вам Вероника Корнева, – послышался голос помощницы.

– Приглашай.

Буров вышел из-за стола. Белкин развернулся лицом к двери на крутящемся кресле.

Вошла Корнева, в темно-синем брючном костюме и белой рубашке.

– Добрый день! – сказала она.

– Добрый, добрый! – Буров сделал шаг ей навстречу, протягивая руку.

Ее маленькая ладонь скрылась в его лапе. Он почувствовал силу в ее руке и с удовольствием задержал ее в своей на секунду-другую.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Он показал на круглый стол на четверых, поодаль от директорского стола. – Саша, ты тоже подтягивайся.

Мужчины разглядывали Корневу, а она разглядывала их.

«Умная, красивая, с твердым характером, – решил Буров. – Все как описывали. Есть в ней что-то мужское, твердость эта, взгляд. Шрам над бровью. Чем-то похожа на девушку Бонда из фильма „Не время умирать“. Как ее? Леа Сейду. Только темненькая. Ох уж, этот взгляд. Действует безотказно».

Он почувствовал желание. Когда у него в последний раз был секс? Дней пять назад? Ничего, ничего, через полчаса придет Алина и поможет сбросить напряжение. Он заранее принял «Виагру». Эффект налицо.

Сели втроем за круглый стол.

– Можете звать меня Ника, – сказала женщина. Голос у нее был приятный, глубокий, с плавными перекатами.

– Богиня победы? – Белкин спрятал ухмылку между слов.

Ника улыбнулась.

– Я простая смертная, – сказала она. – Но люблю побеждать.

– Отлично, – сказал Буров. – Тогда введу вас в курс дела. Речь идет о нашей турецкой дочке, компании «Истанбул Иншаат Холдингс». Это наш крупнейший актив, один из лидеров турецкого строительного рынка. Семь лет назад некто Василий Горшков пришел ко мне через общих знакомых и предложил купить ее на пару. Купили. Пятьдесят на пятьдесят. Генеральный директор – турок, Мехмет Йылмаз, он полностью под Горшковым. Финансовый – наш, питерский, Дима Глущенко. Был наш. Уже не наш, продался им за тридцать сребреников.

Буров перевел дух. Его мучила одышка.

– На пике «Иншаат» давал семьдесят процентов прибыли по холдингу, – продолжил он. – Потом начались проблемы. Доходы растут, но расходы растут быстрее. Есть почти уверенность в том, что Горшков выводит средства. Возможно, хочет обанкротить и прибрать компанию к рукам. Вам для понимания – он из красноярской ОПГ, сейчас живет в Испании. Бывший, короче.

– Бывших не бывает, – сказала Ника.

Буров осекся.

Ника смотрела ему в глаза.

– Ника, вы на что-то намекаете? – спросил он, вкрадчиво, с ухмылкой в толстых губах. – Я не в ОПГ, я бизнесмен.

– Я знаю. Но у вас есть друзья. Почему к ним не обратитесь?

– Вася все отрицает. Он не лыком шит. Вас это не пугает? Сейчас не девяностые, но всякое может быть. Выделим вам охранника.

– Не надо.

– Я проведу с Васей разъяснительную работу, но не могу дать вам гарантий безопасности. Вы это понимаете?

– Страх – в голове, он зависит от того, как относиться к реальности. – Ника сделала паузу. – Что будет являться для вас приемлемым результатом работы?

– Доказательства. Достаточные для арбитражного суда и суда совести. Понимаете, о чем я?

– Да.

– Если их прижмем, Горшок свалит все на генерального, но Мехмет там ничего не решает, все решает Горшок. Мне нужны нити к нему. Связи с помойками, офшорами, поставщиками. Средства не имеют значения. Понимаете, о чем я?

– Да.

– Кстати, о средствах. Сколько стоят ваши… э-э-э… услуги?

– Пятьдесят тысяч долларов. Двадцать пять авансом, двадцать пять после. Плюс бонус на ваше усмотрение в случае достижения целей. Плюс компенсация проезда, проживания и прочих расходов, по согласованию.

Белкин хмыкнул:

– Пятьдесят штук баксов? Шутите?

– Нет. – Ника смотрела на Белкина. – Сколько они вывели, по вашим оценкам?

– Пятьдесят – шестьдесят миллионов долларов, не меньше, – сказал Буров, тоже глядя на Белкина. – При выручке в семьсот. И кто знает, что будет дальше?

– Вы как генеральный директор холдинга должны были их контролировать? – спросила Ника у Белкина.

Она попала в больное место.

Белкин заерзал на стуле.

– Поздно хватились, – сказал он. – Они ж не одной суммой вывели.

– Пятьдесят тысяч долларов – один процент. Это много?

– Нет, – сказал Буров. – Не много.

Он протянул Нике флешку:

– Здесь отчетность за несколько лет, разные документы, паспорта участников. Александр Владимирович расскажет вам детальнее. – Буров взглянул на Белкина.

Белкин кивнул, пряча взгляд.

– Когда сможете вылететь в Стамбул? – спросил Буров.

– Послезавтра, – ответила Ника.

– Забронировать отель?

– Я сама.

– Не бойтесь, это будет не «Ritz-Carlton» и не «Four Seasons», – прибавила она со сдержанной улыбкой.

– У нас есть свой отель в Стамбуле.

– Думаете, мне стоит там жить? Это же не ваш личный отель?

– Не мой. Общий. – Буров сделал паузу. – Как думаете, сколько времени потребуется на проверку? Примерно.

– Зависит от сложности ситуации и степени противодействия. От двух недель до месяца.

– Степень будет высокой. Подумайте насчет охранника, не отказывайтесь сразу.

Грузно встав со стула, Буров прошел к сейфу. Покрутив кодовый замок, открыл сейф, взял три пачки долларов, закрыл сейф и вернулся к столу:

– Тридцать тысяч, включая пять командировочных, за которые можете не отчитываться. Запишите мой номер. Звоните в любое время суток.

Ника внесла номер Бурова в список контактов.

– Что ж, в добрый час, – сказал он. – Наберу Мехмета, предупрежу. Мы ж не Следственный комитет, чтоб вламываться без стука. – Он ухмыльнулся недобро.

Попрощались.

Белкин и Ника вышли из кабинета.

Буров встал у окна с видом на Овчинниковскую набережную.

Сейчас придет Алина. Женщина, которая появилась в его жизни три года назад, чтобы сделать его счастливым. Они познакомились на конкурсе красоты «Мисс Москва – 2018». Он был спонсором, а она стала вице-мисс. Глянцево-красивая, умная, младше его на двадцать два года – пусть злые языки говорят, что она с ним из-за денег, он-то знает, что она любит его. Она выходила его после ковида в прошлом году, когда он чуть было не отправился на тот свет, с тридцатипроцентным поражением легких, инфарктом и астмой в анамнезе. В благодарность за это и в честь своего второго дня рождения он подарил ей белый Range Rover. Красивая женщина в красивой машине. Жаль, у них не будет детей. Алина бесплодна из-за неудачного аборта в молодости. Ошибки молодости – сколько их у каждого? К сожалению, не все из них можно исправить, став зрелым и опытным.

– Привет. – Алина вошла в кабинет.

– Привет.

Она поцеловала его в щеку.

Как приятно от нее пахнет. Чистый женский запах с нотками дорогого парфюма.

Алина – женщина премиум-класса. Дорогие машины, дорогие дома, дорогие женщины – они не для каждого, но для тех, кто может себе это позволить.

Отступив от нее, он взял ее за плечи и окинул ее взглядом. Высокая, идеально красивая, с длинными темными волосами и темно-карими глазами, в джинсах и светлой блузке, она приняла эстафетную палочку у Ники. И если с Никой он не мог заняться сексом, то с Алиной может.

– Отлично выглядишь, – сказал он. – Куколка.

Он подошел к двери и закрыл ее изнутри. Потом вернулся к Алине и обнял ее, подталкивая к столу.

Она знала, чего он хочет. Он всегда так делал. Сделает и в этот раз.

Прижав ее бедрами к столу, он расстегнул ее джинсы и спустил их вниз вместе с трусиками. Расстегнул свои брюки.

Черт, нужно бороться с зеркальной болезнью. Наел такое пузо, что видишь член только в зеркале. Не видишь его, но чувствуешь. Он готов. И Алина готова. Он уже в ней. Уложив ее грудью на стол, он начинает движения, каждое из которых приближает его к цели, и любуется сверху прекрасной частью ее тела. Женщина – произведение искусства, на нее приятно смотреть, а еще приятнее обладать ею.

– Что за девица с Белкиным? – спросила Алина между делом. – Новая любовница?

– А ты знаешь старую?

– Кто ее не знает? По-моему, Белкин не особо прячется с ней по углам. Многодетный отец семейства.

Она говорила язвительно, неприязненно, между толчками сзади.

– К тебе не подкатывал? – спросил Буров.

Он ускорился и усилил нажим. Крепко обхватил ягодицы Алины. Хорошо, что принял «Виагру». Полезно и для секса, и для сердца.

– Не по Сеньке шапка, – сказала Алина. – Так что за женщина?

– Аудитор. Едет в Стамбул к Мехмету. Проверит, куда Мехмет с Горшковым сливают деньги.

– Хорошенькая. Белкин слюнки пускает.

– Главное, умная и знает свое дело.

Представив, что это не Алина, а Ника лежит грудью на столе, Буров зажегся внутри, раздул пламя и через минуту излился в Нику-Алину.

Есть все-таки свои преимущества в невозможности забеременеть.

Огонь погас.

Буров надел штаны. Наблюдая за тем, как Алина с помощью одноразовых салфеток борется с последствиями его чувств, он вновь подумал о том, что женщины премиум-класса доступны не всем. Не каждый имеет возможность иметь такую женщину. Он счастливец. Он многого добился. Но и много за это отдал.

– Теперь на обед? – спросил он.

– Да. Я голодна.

Она надела трусы.

3. Москва – Стамбул

– Хотите сказать, это туристический нож?

Сотрудник службы авиационной безопасности аэропорта «Шереметьево» с сомнением крутил в руках большой тяжелый нож, с лезвием длиной в пятнадцать сантиметров.

– Да. Вот сертификат. – Ника протянула ему бумагу. – Нож туристический, не является холодным оружием. Толщина обуха меньше установленной.

Взяв сертификат, сотрудник прочел его, покачал головой и сунул нож обратно в чехол:

– Ладно. Разрешен провоз в багаже.

– Спасибо. – Ника улыбнулась. – Больше не будете меня вызывать?

– Нет. Хорошего полета, извините за беспокойство.

Ника вернулась в бизнес-зал. Заказала латте, взяла бутерброд с красной рыбой. Села в кресло.

«Никки, хорошего полета!» – пришло сообщение в WhatsApp.

«Никки» – так ее называет лишь один человек. Дима Горелов, ее бывший одноклассник, влюбленный в нее со школы. ИТ-шник, специалист по информационной безопасности, геймер, друг, а также завидный жених для тех, кто ищет хорошего мужа. Разведенный. Умный. Не для Ники. Она не хочет замуж. Нельзя сказать, что ей хорошо одной, но и быть с кем-то она тоже не может. В ней живут демоны, требующие пищи. Время от времени нужно им уступать. Нельзя не уступить.

Они появились семь лет назад.

Ее выписали из больницы, скленную, штопаную, сломленную, и оставили один на один с миром, в котором она стала чужой. Этот мир пугал ее. Она боялась каждого шороха, не спала по ночам, днем не могла работать, страдала от болей в животе, которым врачи не находили объяснения, – и не хотела жить. Отдалилась от всех: от матери, младшей сестры, друзей. Они пытались пробиться к ней, в темень ее души, чтобы помочь ей, а она не могла их впустить. Ее не избили, не изнасиловали – нет. Ее убили. Ее больше не было. Была оболочка с черной пропастью внутри. Тех двоих, что напали на нее в подъезде в Ангарске, не нашли. Плохо искали. Она знала, кто их послал. Она все рассказала следователю: о конфликте с владельцем ликеро-водочного комбината в Иркутске, о ночных звонках с угрозами, – и ничем это не закончилось. Владельца допросили, но обвинений не выдвинули. Не было доказательств. Не было зацепок для установления причинно-следственной связи. Слова «Знаешь, сучка, за что это?» к делу не пришьешь. Где Иркутск, и где Ангарск? Какие-то гопники-насильники. Ангарск, знаете ли, славится такого рода личностями. Помните маньяка Попкова?

Однажды, через три месяца после Ангарска, она поймала себя на том, что ей снова хочется секса. К встрече с живым мужчиной она была не готова, поэтому воспользовалась фильмом для взрослых из категории БДСМ. Там женщина доминировала, стегая мужчину плеткой и измываясь над ним прочими доступными способами. На несколько минут став той женщиной, Ника получила удовольствие вместе с ней. Сразу стало легче. Чернота сменилась серостью. Она спокойно спала ночью. Живот не болел.

На следующий день она записалась в секцию рукопашного боя для женщин. Через год стала чемпионкой района, через два – Центрального округа. Отдельно занималась ножевым боем. Полюбила ножи. В полоске заточенного металла – жизнь и смерть, сила и красота. Когда ты с ножом и умеешь с ним обращаться, тебе не страшно. Страх отступает. Поэтому нож всегда с ней. Дома у нее коллекция из более чем сорока ножей, и каждое утро она берет один из них с собой. Не холодное оружие, но оружие. Она готова его применить, если потребуется. Когда ты знаешь, что можешь, и люди это чувствуют, к тебе относятся иначе.

Еще одной ее страстью стал секс. Она знакомилась с мужчинами в барах и ночных клубах и встречалась с каждым из них не более одного раза. Это было страшно. Это было опасно. Непредсказуемо. Этого она хотела. Так она давала пищу своим монстрам. Ей не были нужны ласки, она хотела грубости, чтобы ответить большей грубостью. Если с ней были ласковы, она не получала удовлетворения. Демоны требовали больше. Сломав руку таксисту неделю назад, она успокоилась, но сейчас вновь чувствовала желание и чувствовала боль в животе. На эту боль не действуют таблетки, она лечится иным способом.

«Спасибо, Димочка! – ответила она. – С нетерпением жду инфу».

Два смайлика с поцелуями в конце.

«С нетерпением жду поцелуев», – написал Дима.

Это плата за информацию. Ужин и два поцелуя. Цены растут. Когда-то Дима ничего не просил, потом пригласил ее на ужин, потом попросил поцелуй, теперь просит два. Что попросит в следующий раз?

Он знает о том, что с ней случилось. Он звонил ей в больницу. Он встретил ее в Шереметьево, когда она вернулась. Потом он звонил ей, а она не брала трубку. Он много раз звонил. Потом пришел сам. Он хотел ей помочь, но ей не нужна была помощь. Ее, Ники Корневой, больше не было.

Дима никогда не откажет. Вот и позавчера, выслушав ее просьбу, он лишь вздохнул:

– Никки, ты снова толкаешь меня на нарушение закона.

– Дим, я знаю. Мне очень нужно. Всё, что есть в даркнете. Телефоны, счета, поездки, места жительства. Расходы за мой счет.

– Расходы плюс агентское вознаграждение.

– Само собой разумеется. Спасибо тебе большое!

Ей нужны данные на всех участников: на Белкина, Горшкова, Йылмаза, Глущенко. Буров тоже в этом списке. Она хочет знать больше о всех участниках действа. Буров – не кроткий агнец. Давние связи с одной из ОПГ, темные дела в прошлом, куча скелетов в шкафу. Горшков – еще хуже. У него не просто связи с ОПГ, он сам из ОПГ. Остепенился, вложил преступные деньги в легальный бизнес, живет в Испании, счастливо избежав участи многих своих товарищей, убитых или сидящих; поддерживает связи на родине, ищет партнеров для бизнеса – но он все еще бандит с большой дороги, как сказал о нем Буров. Горшок. Он опасен, и это ее возбуждает. Не в сексуальном смысле, нет – в экзистенциальном. Ступая по лезвию ножа, она идет к острию, и каждый шаг может стоить ей жизни, и демоны рычат от восторга, и жизнь ничего не стоит. Кто не живет, тот не боится смерти. Танатос – ее бог. Разрушение – ее путь. Она пройдет его до конца. Не вставайте у нее на пути. Вы не знаете, кто перед вами.

В конце, на острие ножа, – владелец Иркутского ликеро-водочного завода.

Она придет к нему, когда будет готова.

4. Демоны

«Veronika».

Она увидела свое имя на табличке. Табличку держал турок, одетый не по погоде: темный костюм, белая рубашка, красный галстук. Нижнюю часть его лица скрывала черная маска. Над маской темнели глаза под темными густыми бровями. «Ни дать ни взять гангстер», – подумала она.

В зале прилета международного аэропорта Стамбула было шумно и многолюдно, несмотря на ковидные времена, и это было ей на руку: в ее планы не входила встреча с турком в темном костюме. Вчера она сказала Белкину, что сама доберется до города, просила передать это местным, и не ее проблема, что кто-то сделал по-своему.

Она прошла мимо турка, не глядя в его сторону. Пусть ждет до второго пришествия. Его прислал Мехмет. Еще бы сам приехал, в знак уважения и восточного гостеприимства, с ятаганом за спиной. Что ж, у нее тоже есть нож.

Она вышла на улицу.

В семь вечера было жарко, душно и влажно. Пахло югом, асфальтом, чуть-чуть – морем. До Черного моря – пять километров. До центра Стамбула – пятьдесят. Она вспомнила, как приезжала в Турцию восемь лет назад, в Анталью. Как давно это было. В другой жизни. Все включено, спиртное в неограниченных количествах, анимация, пенные дискотеки, пляж, море, солнце, экскурсии – а в следующем году она приехала в Ангарск и вошла поздним вечером в темный подъезд, где ее ждали. Сначала ее били, потом насиловали, потом снова били. Потом она лежала на грязном бетоне, а какая-то женщина, причитая, звонила в скорую.

Когда она села в такси, пришло сообщение в мессенджере от Димы:

«Привет. Инфа по ссылке, через Tor. Пароль отдельно. Звони, как сможешь. Сообщение удали asap. Ссылка живет сутки».

Она позвонила. Он сказал ей пароль из двенадцати символов.

«Спасибо, – сказала она. – Сколько с меня?» – «Девятьсот баксов, ужин и два поцелуя. Можно взрослых». – «Ты знаешь, что с каждым поцелуем от одного человека к другому переходит 80 миллионов бактерий?» – «Научно доказано, что поцелуи повышают иммунитет и продлевают жизнь». – «На себе проводил испытания?» – «Ученые проводили. – Он сделал паузу. – Я буду дальше искать, смотри пока то, что есть». – «Спасибо, Димочка. Целую тебя заочно».

Она положила трубку.

Посмотрела в затылок таксисту.

Посмотрела в заднее стекло.

Сзади белый Volkswagen, за ним – белый Fiat, дальше – белый Ford. Три белых машины. На всякий случай запомнила. Береженого бог бережет, хотя вряд ли у местных был резервный вариант. Они рассчитывали на парня с табличкой, у которого даже не было ее фото. Наивные. Впрочем, не стоит рассчитывать на их глупость. Они быстро поймут, что к чему, и примут меры.

Она вспомнила предложение Бурова поселиться в отеле холдинга «Истанбул Иншаат». Отличная мысль. Уши, глаза, жучки, камеры – добро пожаловать, мисс Корнева, ждем вас с нетерпением.

Пришло сообщение от Белкина:

«Вероника, здравствуйте. Как ваши дела?»

«Александр, добрый вечер. Все в порядке. Я в Стамбуле».

«Отлично. Хорошего вечера».

«Взаимно».

Наверняка ему позвонили и сказали, что ждали ее, но не дождались, вот он и решил написать. Кто ты, Саша Белкин? На чьей стороне? Это мне предстоит узнать.

За час добрались до центра. К этому времени сзади не осталось ни одной белой машины. Хвоста не было.

– Please, stop here[1], – попросила она у площади Султанахмет.

Водитель остановился.

Расплатившись, она вышла из машины. Водитель вынул ее чемодан из багажника – маленький чемодан с самым необходимым, включая нож, – и улыбнулся.

– Have a nice day[2], – сказал он.

Он смотрел на ее ноги в обтягивающих светлых брюках.

– Thank you[3], – сказала она.

Он уехал.

Она перешла дорогу.

Прямо перед ней в предзакатных стамбульских сумерках высилась подсвеченная громадина Айя-Софии. Византийско-османский колосс с полуторатысячелетней историей стоял на земле твердо, основательно, ступенями уходил вверх, к огромному куполу на пятидесятиметровой высоте, и харизма строения была настолько мощной, что от него невозможно было оторвать взгляд. Магнетизм архитектурного шедевра. Императоры, крестоносцы, султаны – люди приходят и уходят, а великие стены остаются, глядя на них сверху вниз.

Ника обернулась.

Она не увидела ничего подозрительного.

Нельзя расслабляться, она не туристка. Она на работе. В чужой стране, где есть враги, но нет друзей.

Стуча колесами чемодана по брусчатке, она пошла по площади от Айя-Софии к Голубой мечети. Время от времени она оборачивалась. Зря она вышла здесь. Опрометчивый поступок. У города есть глаза, город следит за ней, она чувствует себя неуютно на главной площади, на виду у всех, и ругает себя. Демоны грызут ее изнутри. Требуют пищи.

Темнеет.

Она уходит с площади, спускаясь в плохо освещенные улочки за Голубой мечетью, и еще раз оборачивается.

Никого.

Где-то здесь ее апартаменты, на одной из этих улочек.

Сверяясь с картой, она находит нужный дом.

Электронный замок на подъезде. Код – в сообщении от хозяина.

Электронный замок на двери в квартиру. Карта-ключ – в мини-сейфе рядом. Код от сейфа – в сообщении от хозяина.

Пятьдесят квадратных метров на последнем, третьем, этаже. Здесь есть все, что нужно, а ей много не нужно.

Задернув плотные шторы, она включает свет.

Открывает чемодан. Переодевается.

Теперь на ней короткая юбка и топ с открытым животом.

Она смотрит на себя в зеркало. Подводит глаза. Красит губы. Кладет нож в сумочку. Берет презервативы. Вызывает такси.

Место назначения – район Бейоглу. Там она найдет бар по вкусу. Чем хуже, тем лучше. Ей нужна разрядка, чтобы завтра работать.

Боль в животе нарастает.

Ночь клубится внутри.

Демоны рычат в предвкушении.

5. Истанбул Иншаат

В девять утра она вошла в офис «Истанбул Иншаат».

Десятиэтажное здание из стекла и бетона в Шишли, деловом районе Стамбула.

Это другой Стамбул. Утилитарный, скучный, бездушный, без собственного лица. Ей он не нравится. Он как все. Спустя тысячу лет люди будут по-прежнему восхищаться старым Стамбулом, а от этих новых зданий и следа не останется. Пепел к пеплу, прах к праху. Время шедевров прошло. Пришло время прагматиков.

Внутри здания – стандартная отделка, большая эмблема компании за зоной ресепшн, сухость кондиционированного воздуха, вышколенные сотрудники в строгих костюмах.

На входе нет рамки металлоискателя, охрана не проводит досмотр. Упущение руководства. Если не хочешь проблем, всегда будь начеку. Сегодня она не взяла с собой нож, а завтра возьмет. С ним спокойнее.

Вчера она получила то, что хотела.

Нашла бар в темном переулке, в двух кварталах от пешеходной улицы Истикляль, яркой, туристической, оживленной; села за стойку, взяла двойной виски. Не прошло и пяти минут, как к ней подсел кавалер. Черненький, склизкий, противный. Представился Ахметом. Не отрывая глаз от ее обнаженных бедер, он говорил что-то на ломаном английском, пару слов вставил по-русски, блестел черными глазками – а затем обнял ее и позвал к себе.

Она согласилась не сразу. Она думала. Демоны сомневались. Им был нужен не просто секс. Они жаждали грубости, опасности, крови. Это их пища.

Она смотрела на Ахмета. Кто он такой? Что в его черных глазах? Хорошо одет, хорошие часы, уложенные назад жидкие темные волосы. Бандит? Сутенер? Приличные люди сюда не ходят, именно поэтому она здесь. Она сказала ему, что недавно приехала в Стамбул и работает моделью, а поверил он или нет, ее не трогало.

Она пошла с ним.

Ей было страшно. Она была голодна.

Когда они вошли в квартиру, в трех кварталах от бара, она поняла, что это бордель. Тусклый свет, старые прожженные ковры на полу, удушливый запах восточных благовоний. В коридоре на стуле сидит турок, смотрящий за порядком в заведении.

Открылась дверь одной из комнат. Выглянула девушка. Выглянула и спряталась.

Едва переступили порог, как Ахмет сунул руку ей в трусы и потянул в одну из комнат.

– Working here? – шипел он ей в ухо. – In my area? It’s my business.[4]

Затолкав ее в комнату, он сдернул с нее юбку вместе с трусиками, надел кондом и сделал сзади свое дело. Закончив, он рывком поднял ее с кровати и ударил ладонью по щеке.

«Будешь работать на меня! – сказал он на ломаном английском. – Ясно, сучка?»

Вместо ответа она ударила его ребром ладони в кадык.

Потом – в солнечное сплетение. Потом – когда он согнулся, хватая воздух ртом, – снизу ногой в челюсть.

Он потерял сознание.

Связав его простыней, она сунула ему в рот кляп из его же красных трусов, оделась и вышла из комнаты.

– He’s resting, – сказала она мужчине в коридоре, приложив ладонь к щеке. – Don’t bother him.[5]

– Okay, – сказал он, глядя на ее ноги.

Сунув руку в сумочку, она взялась за рукоять ножа. На всякий случай.

Так и вышла в подъезд.

Сердце колотилось в груди, жар разливался по телу, от низа живота вверх, и не было ни боли, ни страха. Было возбуждение. Удовлетворение. Освобождение.

Демоны утихли.

…

– Госпожа Корнева?

К ней подошел высокий стройный мужчина в непременном строгом костюме. Он хорошо говорил по-русски и улыбался ей приветливо.

– Да, – сказала она.

Он протянул ей руку:

– Хасан. Я помощник господина Йылмаза.

– Очень приятно.

– Господин Йылмаз ждет вас. Идите со мной.

Они поднялись на лифте на десятый этаж. Здесь было тихо, светло, прохладно. На дверях из матового стекла – таблички с должностями и именами, по-турецки и по-английски.

Директор по развитию.

Директор по персоналу.

Коммерческий директор.

Dmitry Glushchenko

Chief Financial Officer[6]

У меня к вам много вопросов, Дмитрий Глущенко, готовьтесь. Родина-мать зовет.

Дверь в приемную была открыта. Миловидная девушка встала из-за стола, улыбаясь им:

– Доброе утро! Как добрались?

Они тут все говорят по-русски? Обязательное требование к персоналу?

– Доброе утро. Хорошо, спасибо.

– Меня зовут Мерьем.

– Вероника.

– Господин Йылмаз ждет. Пожалуйста.

Мерьем постучала в дверь кабинета.

– Evet![7] – послышалось из-за двери.

Она приоткрыла дверь:

– Sayın Yılmaz, Sayın Korneva size geldi.[8]

Из кабинета вышел Мехмет Йылмаз – с широкой белозубой улыбкой, высокий, седеющий, гладкий, позитивный – и двинулся навстречу Нике, протягивая ей большую руку:

– Доброе утро, Вероника. Добро пожаловать в Стамбул.

Конечно же он говорит по-русски. Как иначе?

Мехмету пятьдесят пять, в свое время он сделал карьеру в одной из местных строительных компаний, от монтажника до президента, а затем, семь лет назад, перешел в «Истанбул Иншаат», к Бурову и Горшкову. В материалах Димы на него ничего нет, кроме сведений об авиаперелетах российскими авиакомпаниями за последний год. Стамбул – Москва, Москва – Стамбул. Один раз – Москва – Барселона. Под Барселоной живет Горшков. Возможно, Мехмет летал к нему, но в самом по себе этом факте нет ничего криминального. Летал к акционеру. Что тут такого? Больше на него ничего нет. Он гражданин Турции и в российских базах не значится. Нужно копать дальше.

Прошли в кабинет.

– Вероника, садитесь, пожалуйста. – Мехмет указал на кресло у длинного приставного стола для совещаний. – Хотите чай или кофе? Воду?

Она не стала отказываться:

– Кофе со сливками, если можно.

Села в кресло.

Сказав Мерьем несколько слов по-турецки, Мехмет сел по другую сторону стола. После обмена любезностями он навалился локтями на стол и пристально посмотрел Нике в глаза:

– Вероника, нам нечего прятать, я рад, что вы тут. Посмотрите всё и скажете, как дела. Вы понимаете, что времена непростые? Подрядчики дорожают, материалы дорожают, оборудование старое, все время ремонты.

– При этом цены на недвижимость в Стамбуле выросли за год на тридцать процентов.

– Вероника, вы знаете, какая у нас инфляция? – Мехмет откинулся на спинку кресла. – Пятнадцать – семнадцать процентов. Курс скачет. Бетон и металл выросли на пятьдесят процентов за год. Как держать прибыль? Из Москвы лучше видно? В бюджете одно, а цены другие.

Всматриваясь в Мехмета, вслушиваясь в его речь с акцентом, Ника считывала степень его уверенности в себе. Настоящей, не показной. Прекрасно держится, профессионал со стажем, но видно, что нервничает. Опять-таки, само по себе это ни о чем не говорит. Кто бы не нервничал в такой ситуации?

Мерьем принесла чай и кофе.

– Всё вам дадим, – сказал Мехмет. – Документы, информацию – что надо. Дмитрий, наш финансовый директор, будет в вашем… как это сказать по-русски?..

– … распоряжении.

– Да, в распоряжении.

Он набрал номер на мобильном:

– Дмитрий, зайди, пожалуйста.

– Надолго к нам? – спросил он у Ники.

– Все зависит от вас, – сказала она.

– Все сделаем. Сегодня все объясним, вечером ужин, утром самолет в Москву. Как вам план? – Он улыбнулся.

Ника тоже улыбнулась:

– Хороший план.

В дверь постучали.

Вошел Дмитрий Глущенко.

Что она знает о нем из данных Димы? Сорок лет, родился в Москве, владеет в столице двумя квартирами общей площадью сто восемьдесят квадратных метров, одну из которых купил полгода назад. На счете в российском банке – чуть больше миллиона. Скорее всего, основные деньги – не в России. Женат, воспитывает восьмилетнюю дочь. Часто бывает на родине. К уголовной ответственности не привлекался. В холдинге Бурова работает двенадцать лет, из них семь – в Турции. Однажды летал с Мехметом из Москвы в Барселону. На этом всё.

– Здравствуйте, – сказал он коротко. И больше ничего не сказал. Встал у стола как школьник. Невысокий, плотный, с высокими залысинами, полными губами, носом картошкой. В нескладно сидящем костюме. Что за этой оболочкой? Кто он – Дмитрий Глущенко? Это ей предстоит узнать.

Она встретилась с ним взглядом.

Он тоже волнуется. Это нормально.

– Садись, Дмитрий, – сказал Мехмет. – Дай, пожалуйста, Веронике всю информацию, документы. Все, что нужно. Покажем Григорию Валентиновичу, как мы работаем, да?

Глущенко кивнул.

– Вероника, у вас будет тут комната, ключи будут только у вас, – сказал Мехмет. – Если что, обращайтесь к Дмитрию и ко мне с любыми вопросами.

– Хорошо.

Через несколько минут Ника и Глущенко вышли из кабинета.

6. Черная майка

Возвращаясь вечером на такси, она заметила хвост.

Черный Ford. Куда такси, туда и он: то сзади, то в соседнем ряду, – как приклеенный. Совпадение?

Когда въехали на двухуровневый Галатский мост, где рыбаки стояли в ряд, пытая счастье в пресных водах бухты Золотой Рог, она попросила таксиста остановиться. Он сказал, что никак нельзя. Она протянула ему банкноту в двадцать лир. Он остановился.

Она вышла.

Такси поехало дальше.

Черный Ford проехал мимо. Водитель смотрел на нее.

Она отвернулась.

Что будешь делать, парень? Выйдешь следом за мной, бросив авто на мосту?

Она спустилась на нижний ярус моста.

Здесь пешеходная зона и рыбные рестораны. Хороший повод поужинать с видом на вечерний Стамбул.

Пахнет водой. Кричат чайки. Новая мечеть горит золотом на фоне темного неба. Где-то там, наверху, едет Ford, его водитель растерян и думает о том, что делать дальше. Ждать ее у моста, на том берегу?

Жди, милый, жди, я не спешу.

Она села за столик и сделала заказ: салат, сибас с овощами, чай. Прислушалась к ощущениям. Демоны дремлют, они не голодны – иначе кто знает, что она сделала бы? Вдруг встретилась бы лицом к лицу с человеком из черной машины?

«Это было бы ошибкой, – тут же сказала она себе. – Они не знают тебя. Они не знают, что ты знаешь. Будь тише воды ниже травы. Чем хуже знаешь врага, тем он опаснее».

Они всерьез взялись за нее. Вечером – черный Ford, днем – два жучка в комнате, которую ей выделили: один – в розетке, другой – на лампе под потолком. Она оставила их на месте. Детектор жучков – выгодное приобретение. Гаджет размером со смартфон находит любые скрытые устройства и помогает узнать намерения.

С намерениями Мехмета все ясно. Он выдал себя, решив поиграть в шпиона. Дело теперь за малым – найти доказательства и понять роли участников. Мехмет, Глущенко, Горшков, Белкин. Не складывается пазл. Есть компания «Истанбул Иншаат» с годовой выручкой в семьсот миллионов долларов. Акционеры получают дивиденды. Генеральный директор, человек с репутацией, получает миллион долларов в год, с учетом бонусов. Финансовый директор – плоть от плоти буровец, двенадцать лет в холдинге. Белкин – десять лет в холдинге. И что имеем? Вывод нескольких десятков миллионов долларов. Пятидесяти-шестидесяти, по предварительной оценке Бурова. Все они предатели – Горшков, Йылмаз, Глущенко? Кинули Бурова? Какой мотив? Деньги? Преднамеренное банкротство и контроль над компанией? А Белкин? Куда смотрел он? Прямо целый заговор. Методы эпохи дикого российского капитализма, откуда родом Буров и Горшков.

Официант принес чай. Черный, крепкий, ароматный. Идеально подходит к вечеру на Галатском мосту, в устье Золотого Рога, у Босфора.

«Глущенко – человек в себе, немногословный, закрытый, – думала Ника. – Кратко отвечает на вопросы, в глаза не смотрит, лишнего не говорит. Неприятный, но конкретный. Нет, он не человек Бурова, он человек Йылмаза, а может, Горшкова. Иуда? Он не выглядит счастливым. Скорее – затравленным, прибитым. Нужно работать с ним, искать ключики, тянуть за ниточку, не обрывая».

Позвонил Дима.

– Привет! Как дела? – бодро сказал он. – Вывела всех на чистую воду?

– Привет! В процессе.

– Я не нашел записи разговоров, нет в продаже. Нового пока мало. Скину инфу о недвижимости Бурова и Горшкова в Кастельдефельсе под Барсой. Они соседи, через два дома. У обоих вид на жительство в Испании.

– Дим, знаешь, что непонятно: все у них было хорошо – с чего вдруг Горшков взялся за старое? Он в свое время держал пол-Красноярска, да и сейчас кое-что есть, но Турция – не Красноярск. И время другое.

– Времена меняются, люди – нет. Денег не бывает много. Одно дело дивиденды из прибыли, другое – доход до прибыли. Так я это понимаю. Поправь меня, если что.

– Если Горшков хочет порвать с Буровым и напоследок грубо сорвать банк, то – да. Но есть же нормальные способы расставания – продать свою долю, например. Почему нет? Из-за вывода средств стоимость компании не станет выше. Еще одна возможная цель – обанкротить и взять ее под свой контроль. Учитывая не самый низкий уровень коррупции в Турции, сценарий реализуем.

– Ладно, не буду тебя грузить, – прибавила Ника. – Спасибо.

– Не за что. Два твоих поцелуя стоят того. Можно три, в качестве бонуса.

– Дим, можешь что-нибудь найти по сыну Бурова? – вспомнила Ника. – Иван Буров. В открытых источниках сказано, что он живет в Эмиратах и занимается ИТ бизнесом. В России у него были две компании, но обе ликвидированы.

– Поищу. Рынок ИТ – большая деревня. Как ты там? Как Стамбул?

– Прекрасен. Жаль, нет времени на посещение достопримечательностей.

– Будь, пожалуйста, осторожнее. Да ты и сама знаешь, не мне тебе говорить.

– Спасибо, Димочка. Я знаю. Шестьдесят миллионов долларов – хороший повод для крайних мер.

Она не сказала Диме о слежке. Зачем ему знать? Он и так волнуется за нее. Эх, Дима, Дима, сдалась я тебе. Тебе нужна нормальная девушка, будущая мать твоих детей, любящая, ласковая, – а не женщина с посттравматическим расстройством, вырванная из контекста. Она разучилась любить, но с ненавистью у нее все в порядке.

Попрощавшись с Димой, она продолжила ужин. На несколько минут она позволила себе забыть, что где-то там, в конце моста, ждет человек из черной машины. Потом опять вспомнила – щелк, будто кнопку нажала. Возможно, он где-то здесь, среди людей за столиками.

Зачем он за ней следит? Чтобы поставить жучок в номер? Или хочет оказать физическое воздействие?

Что ж, сыграем в игру.

Закончив ужин, она продолжила путь по нижнему ярусу моста к южному берегу бухты.

На мосту светло, многолюдно. Рестораны тянутся один за другим, официанты с высунутыми из-под масок носами снуют туда-сюда, народ пьет-жует за столиками. Жизнь бурлит. Жизнь продолжается.

На набережной она быстро огляделась.

Где он? Еще здесь, или уже ушел, решив отложить до завтра свое грязное дело?

Сейчас проверим.

Она перешла по подземному переходу на другую сторону улицы. Здесь, между Новой мечетью и рынком, больше пространства и меньше людей. Восемь тридцать. Рынок закрыт. В тиши стамбульского вечера отчетливо слышен каждый звук: шаги, речь, скрип тележки дворника, крики чаек, – как в концертном зале с хорошей акустикой.

Что она чувствует? Напряжение, волнение, возбуждение. И страшно, и приятно одновременно – любимое и ненавистное сочетание, почти сексуальное на физическом уровне. Свербит меж лопатками. Глаза – на затылке. Не помешал бы нож, но ножа сегодня нет. Есть лишь «пилочка для ногтей», острая как бритва.

Пронзительно крикнула чайка, взлетая с тротуара, и взяла курс к бухте.

Проследив за ней, Ника обернулась. Мгновенно просканировала пространство.

Турецкая семейная пара, две девушки-туристки славянской внешности, мужчина-европеец (не русский), старик-турок. И еще один мужчина, дальше всех, в пятидесяти метрах от нее. Худощавый, спортивный, в черной майке и джинсах. Смотрит в телефон. Похож на русского. Не ты ли это, мой друг?

На вымощенной брусчаткой узкой торговой улочке Хамидие, что началась после рынка, она зашла в магазин сувениров. Купила магнитик – кусочек мрамора с фотографией Айя-Софии начала двадцатого века – и вышла. Мельком глянула налево. Мужчина в майке на месте. Стоит на другой стороне улицы, смотрит в телефон. Значит, он. Идем дальше. Аккуратно, друг мой, не споткнись, борись с зависимостью от смартфона, будь осторожен.

Через несколько минут неспешной прогулки она зашла поглубже в один из тихих переулков и остановилась у трехзвездочного отеля. Сегодня я ночую здесь, мистер Черная майка. Присоединишься ко мне? Номер я забронировала пару минут назад, на две ночи. Тридцать пять долларов за ночь со скидкой. Хорошие отзывы. Ставь свои жучки, сколько влезет, следи за мной, пока не надоест, а я буду следить за тобой. Спокойной ночи.

В номере она закрылась на внутреннюю щеколду и придвинула для страховки тумбочку к двери.

Набрав горячую ванну, погрузилась по шею в воду.

Нож положила рядом.

Первый день закончен. Можно расслабиться, не теряя контроль. Когда-то она любила ласкать себя в воде, быстро достигая разрядки, но после Ангарска тело сломалось, не реагировало. Нежности теперь мало, нужны грубость и боль. Боль для больной. Да, она больна, она знает это, но ничего с этим не делает. Ей нужно быть такой, чтобы помнить и однажды отомстить.

Она взяла нож.

Вынула из чехла.

Опустила под воду.

Приподняв левую грудь, кольнула острием в кожу над сердцем. Сжала зубы. Выдохнула. Понаблюдав за тем, как вода окрашивается в цвет ее крови, закрыла глаза.

Что не убивает меня, то делает меня сильнее.

Черная майка, если ты продолжишь, я за себя не ручаюсь.

7. Бездна смотрит

Она позавтракала в гостинице. Шведский стол по-турецки, кружка кофе со сливками, пара яблок в сумку с собой – здравствуй, новый день. Что ты мне предложишь? Чем удивишь?

Спускаясь в лобби, она рассчитывала увидеть там Черную майку, но его там не было. Зато на улице стоял черный Ford, в ста метрах от отеля.

«Всю ночь здесь ждал? – подумала она, садясь в такси. – Поедешь за мной или останешься?»

Ford не поехал. Значит, жучок. Давай, давай, ставь. Уже узнал, в каком номере я живу? Если у тебя есть мозги, поймешь, что тебя развели. Но есть ли они?

Она злилась.

Монстры шевелились внутри. Чувствуя их силу, она знала, что вечером они снова потребуют пищи. Прошло два дня, а они уже голодны. Это все Черная майка, из-за него. Из-за Горшкова. Из-за шайки в «Истанбул Иншаат».

«Вероника, у вас будет тут комната, ключи будут только у вас», – сказал Йылмаз, воткнув перед тем два жучка в эту комнату. – Если что, обращайтесь к Дмитрию и ко мне с любыми вопросами».

Конечно я обращусь. Вопросов будет много, друзья мои. И к тебе, уважаемый Мехмет, и к тебе, Дима Глущенко.

Вчерашний анализ операций «Истанбул Иншаат» показал, что на два десятка поставщиков и подрядчиков приходится восемьдесят процентов расходов. За них она и возьмется в первую очередь. Поищет связи с фигурантами дела, завышенные цены, тендеры с нарушениями, необычные сделки. Для начала у нее есть доступ к официальной базе данных о турецких компаниях. Акционеры, руководители, финансовые показатели, изменения в регистрационных данных – кладезь информации. Не беда, что все по-турецки – приложение-переводчик ей в помощь. Если уж на то пошло, договоры и документы тоже на турецком.

Она открыла базу.

Через два часа закрыла.

Ничего. Ни Василий Горшков, ни Мехмет Йылмаз, ни кто-либо из прочих топ-менеджеров «Истанбул Иншаат» напрямую не владеет и не управляет ни одним из поставщиков. Было бы странно, если бы было иначе. Но что насчет иных связей – родственных, дружеских, офшорных? Офшоров хватает. У каждой третьей компании – офшор в конце акционерной цепочки. Бермуды, Багамы, Барбадос, Панама – в тропиках прячут и прячутся. Там трудно найти, а где-то вообще невозможно.

К офшорам она вернется позже. Сейчас надо сделать более простые вещи: выгрузить контакты Мехмета из соцсети для сверки с базой, запросить у Глущенко договоры и тендерную документацию. Понять, почему по некоторым компаниям из списка обороты год к году выросли в два-три раза. Рост объемов? Инфляция? Мошенничество? Есть и новые компании. С ними раньше не работали, но сейчас они в топе по расходам, причем у некоторых из них офшорные акционеры.

А вот и сам Глущенко.

На ловца и зверь бежит.

– Доброе утро, – сказал он, на мгновение встретившись с ней взглядом. – Как ваши дела? Если уже есть вопросы, готов ответить.

«Его прислал Мехмет, – решила она. – Через силу пришел, давит из себя нужные слова».

– Доброе утро, – сказала она. – Все в порядке, работаю. Я отправлю вам список контрагентов, пришлите, пожалуйста, по ним договоры, акты и тендерную документы. За этот год и за прошлый.

– Можно взглянуть на список?

Глущенко подошел ближе.

Она показала ему список компаний.

Он напрягся. Прочистил горло.

– Знаете, Вероника, мы не всегда проводим конкурсы. Мы не можем доверить стройку или поставки кому попало. Есть, так сказать… проверенные компании. У них гарантия качества при рыночных ценах.

– То есть нет тендеров?

– Есть, но не всегда. Наша закупочная политика позволяет проводить закупки у единственного поставщика. В этом нет нарушения. Если мы где-то ошибаемся, скажите, но конкретно, а не просто, что нет тендера. Мы всегда стремимся к максимальной эффективности.

– Давайте я пришлю вам список, а вы посмотрите, что есть.

– Хорошо, присылайте.

– И еще есть список старых контрагентов, с которыми уже не работаете. По ним тоже нужны документы.

– Зачем?

– Для понимания динамики.

– Ладно.

Глущенко вышел.

Ника взглянула на список. Двадцать компаний. Несколько десятков турецких фамилий, с вкраплением европейских и арабских. Шесть офшоров. Хуже не придумаешь, но трудности ее не пугают. Они ее мотивируют. Третий закон Ньютона гласит: «действию есть всегда равное и противоположное противодействие». Это о ней, главный принцип ее жизни с некоторых пор. Жизнь давит – она давит в ответ.

На обед она спустилась в кафе на втором этаже.

Глущенко тоже был тут. Не повезло ему.

Взяв салат, горячее и кофе, она подсела к нему за столик:

– Не возражаете?

– Нет.

Он попытался улыбнуться. Что еще ему оставалось?

– Готовим вам документы, – сказал он. – Буду высылать частями. Некоторые из них только на турецком, некоторые на турецком и английском. Если нужен переводчик, скажите.

– Пока не нужен. Дмитрий, можно вопрос?

– Да.

Он сделал глоток кофе. Полные губы обхватили край чашки, и Ника почувствовала, как демоны шевельнулись внутри. У одного из тех, кто насиловал ее в Ангарске, были такие же губы: толстые, влажные. Приставив нож к ее шее, он смрадно дышал ей в лицо, в то время как второй рвал ее сзади. Потом они поменялись местами.

Слегка тряхнув головой, она выдернула себя из темного подъезда в Ангарске и вернула в реальность.

– Вы сказали, что работаете с проверенными надежными компаниями, – сказала она. – Вам известны акционеры компаний из списка, который я прислала? Там есть несколько офшоров. Кто за ними?

– Насколько мне известно, местные бизнесмены. – Глущенко смотрел ей в глаза. – Не все хотят светиться.

– Укажите, пожалуйста, их имена в списке. Хорошо?

Глущенко поставил чашку на блюдце.

– Там есть чувствительные моменты, – сказал он. – По этому вопросу вам лучше обратиться к Йылмазу.

– Хорошо. – Ника улыбнулась. – Обращусь.

– Как вам тут живется? – Она сменила тему. – Не тянет на родину?

Глущенко пожал полными плечами:

– Нормально живется. Красивый город, тепло, море. На родине часто бываю.

– Как семья? Здесь? – Пытаясь нащупать Глущенко-человека, она натыкалась на стену, мягко-твердую, защитную, и хотела пройти дальше.

Сейчас она почувствовала, что попала в болевую точку.

Помрачнев, Глущенко уткнул взгляд в стол.

– Мы в разводе, – сказал он. – Официально еще нет, по факту – да. Дочь с женой в Москве, я – тут.

– Извините.

– Ничего. Бывает. А у вас есть семья?

– Нет. В планах.

Наконец-то Ника увидела Глущенко-человека, а не Глущенко-функцию. Да, он несчастен. Жизнь дала трещину. Мехмет давит на него, к бабке не ходи; семья распалась, дочь далеко, а тут еще с проверкой из Москвы пожаловали. У него нет семьи, у нее – тоже. Два одиночества. В этом они похожи. Ей по-своему жаль Глущенко, но она разрушит его жизнь, не задумываясь, если потребуется, – то, что еще не разрушено.

Разговор себя исчерпал. Дальше они в основном молчали. Ели, тщательно пережевывая пищу, и исподволь поглядывали друг на друга. Потом Ника вернулась в комнату с жучками, а Глущенко – в свой кабинет. Интересно, там тоже жучки? Мехмет всё и всех держит под контролем?

Позвонил Дима.

Чтобы поговорить с ним, она вышла на улицу, взяв с собой ноутбук. Нельзя оставлять ноутбук в офисе.

Солнце палило нещадно, в тени было больше тридцати градусов, а на солнце – все сорок. Марево висело в плотном горячем воздухе. Плавился асфальт. Чтобы не плавиться вместе с ним, Ника встала под деревом, в двух десятках метрах от офиса.

– Скинул тебе инфу по Бурову-младшему, – сказал Дима. – Занимается системами информационной безопасности, есть слухи, что работает на спецслужбы Эмиратов. Знаком с Дуровым. С отцом созванивается редко, на родине бывает пару раз в год. Есть российский номер телефона. Не думаю, что он может быть тебе интересен.

– Спасибо, Димочка. Любая информация сейчас имеет ценность.

– И цену, – прибавил Дима.

– Да. Я помню. – Ника улыбнулась.

– Как думаешь, реально что-то найти по турецким подданным? – спросила она, прикрыв рот ладонью.

– Я искал по Мехмету, ничего пока не нашел. Глухо. Никто не откликается.

– А копии телефонов? Возможно?

Дима помолчал.

– Думаю, да, – сказал он после паузы. – Но дорого. И… глубоко. Понимаешь, о чем я?

– Да. Я посмотрела детализации звонков, они мало что дают, тем более что сейчас все пользуются мессенджерами.

– Кто тебя интересует?

– Глущенко, Горшков, Белкин.

Дима присвистнул на другом конце линии:

– Никки, аппетит приходит во время еды?

– Нужно идти с разных концов. Еще одна тема – офшоры, но тут ты мне вряд ли поможешь. Не уверена, что там вообще можно что-то сделать.

– Я пробью тему с гаджетами. Готовься к большим расходам и суши сухари на всякий случай. Жаль, что исправительные учреждения на нашей родине разделены по половому признаку, – я буду скучать по тебе, если нас повяжут. Когда следишь за кем-то, он, возможно, следит за тобой.

– Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя. – Ника сделала паузу. – Это про меня.

Попрощавшись с Димой, она вернулась в офис.

Здесь было прохладно, пол не плавился под ногами, а маленькие жучки чутко слышали каждый звук.

Чтобы бороться с чудовищами, нужно самому стать чудовищем, иначе с ними не справиться.

Она села за стол. Открыла ноутбук.

Ввела пароль из двенадцати символов.

Охота продолжается.

8. У мусорных баков

Когда она вышла из офиса в половине десятого, душный стамбульский вечер встретил ее за порогом.

Черной машины не было в зоне видимости. Мавр сделал свое дело – мавр может уходить, да, мистер Черная майка?

Подъехало такси.

Еще раз оглядевшись по сторонам, она села в машину. День был длинный и плодотворный. Завтра она задаст первые вопросы Мехмету, и эти вопросы ему не понравятся.

Что она чувствует?

Предвкушение. Азарт. Опасность. Ее любимое состояние, ее наркотик, обезболивающее, то, что наполняет смыслами-симулякрами вакуум ее бытия. Чтобы жить с пустотой внутри, нужно чем-то себя занять. Она как акула, которая всегда в движении: остановишься – сразу пойдешь ко дну, в темные воды бездны, поэтому нельзя останавливаться. Вперед, вперед, всегда вперед.

Получится ли у Димы? Смартфон – зеркало человека. Покажи мне свой смартфон, и я скажу, кто ты. Идеальный преступник не будет хранить в телефоне компрометирующие материалы, но люди не идеальны. Они оставляют следы. Они теряют бдительность. Они люди, одним словом.

Оглянувшись, она увидела сзади черный Renault.

Через несколько минут снова оглянулась.

Все тот же черный Renault.

Это ты, Черная майка? Или твой напарник?

На этот раз она не стала останавливаться на Галатском мосту, а вышла на набережной и пошла прежней дорогой.

Город готовился к ночи. Почти все было закрыто, почти никого не было на улицах.

За ней шел Черная майка. Он держался на расстоянии, метрах в сорока от нее, за спинами редких прохожих, но она видела его, а когда не видела – чувствовала. Это было сродни ожиданию удара ножом меж лопаток. С них станется, с Горшковых да Йылмазов, и она не может сказать, что ей не страшно. Страшно. Но страх пробуждает силу. Напитываясь им, демоны требуют большего, и она даст им это, не может не дать, сейчас они главные.

Свернув в узкий переулок, где не было ни души, она прошла около пятидесяти метров и свернула еще раз. Здесь был тупик, темный глухой аппендикс с мусорными баками, изнанка какого-то отеля. Камер нет. Запах гниющего мусора смешивается с кухонными выхлопами. Дыхание частое и глубокое. В одной руке – нож, кисть другой сжата в кулак. Она считает про себя, вслушиваясь в тишину. Примерно тридцать секунд. Каждая из них долгая, тягучая, тяжелая – как возле черной дыры, где время замедляется по закону Эйнштейна.

Послышались шаги. Это Черная майка. Он не бежит, но быстро идет, взволнованный тем, что объект слежки пропал из виду.

Вот и он.

Поворачивает за угол, к ней.

Раз! – Она бьет его в шею.

Два! – Ногой в пах.

Три! – Бросается на него и обхватывает рукой его шею. Нож жалит кожу у сонной артерии, в двух-трех сантиметрах от смерти.

Тонкая струйка крови течет по коже, напитывая шов майки.

– Дернешься – умрешь, – говорит она. – Русский?

Черная майка не может дышать. Не может сказать ни слова. Она чувствует его страх и его поджарое тело в своих руках. Он сильный, но она сильнее, у нее есть нож. Возможно, у него тоже есть нож, но он знает, что не успеет ударить ее – она нажмет, и через несколько секунд он умрет.

Она дает ему время для двух-трех вдохов-выдохов.

– Вы мне шею проткнете, – хрипит наконец он. – Не давите так.

– Уже проткнула. Чувствуешь, как течет кровь? Нравится быть шпионом?

– Вероника, я не шпион. Меня прислал Буров, вас охранять.

Не испытывая доверия к Черной майке, она, тем не менее, ослабила нажим:

– Есть номер Бурова?

– Да.

– Звони по громкой связи. Только медленно бери телефон, не дергайся, а то вдруг правда ненароком проткну сонную артерию.

– Я Олег. Очень приятно.

Вынув телефон из кармана, он поднял его на уровень глаз и набрал номер. Включил громкую связь.

– Олег, что случилось? – тяжелый властный голос Бурова, не без ноток беспокойства, раздался в тиши мусорного аппендикса.

– Григорий Валентинович, добрый вечер. Извините, пожалуйста, за беспокойство. Вы не могли бы подтвердить Веронике, что я здесь для ее безопасности?

– Спалился? – Буров рассмеялся недобрым свинцовым смехом. – Яйца на месте или уже в Босфоре?

– На месте, Григорий Валентинович.

– Повезло, значит. Я тебя предупреждал, чтоб был аккуратней. Не поверю, что ты цел и невредим.

– У меня дырка в шее, а так все в порядке.

– Вероника, извините, пожалуйста. – Буров обратился к Нике. – Я сделал это из лучших побуждений.

– Спасибо за заботу, Григорий Валентинович. – Ника отпустила Олега. – Но я могу сама постоять за себя, мне не нужны няньки, с которыми может справиться женщина. Завтра нянька летит домой. А лучше – сегодня.

Коснувшись пальцами шеи, Олег посмотрел на кровь.

– Вероника, не рубите так сразу, подумайте, – сказал Буров. – Утро вечера мудренее.

– Подумаю. Спокойной ночи, Григорий Валентинович.

– Спокойной ночи, Вероника. Спокойной ночи, Олег.

Буров положил трубку.

Держась рукой за шею, Олег развернулся лицом к Нике. Теперь она могла рассмотреть его как следует. Худощавый, крепкий, загорелый, русые волосы выгорели на солнце, на сухих губах – усмешка, в глазах – шок. Опустив глаза, он смотрит на нож:

– Спасибо, что не убила.

– У меня есть бинт. Давай забинтую.

Он удивился еще сильнее:

– Кто ты?

– Аудитор.

Сунув нож в чехол, она вынула из сумочки гемостатический гель и бинт. Гель, бинт и нож – дорожный набор леди.

Забинтовав шею Олегу, она окинула взглядом повязку:

– Жить будешь. Но недолго, если будешь таким растяпой.

– Прощай, – прибавила она. – За дырку в шее не извиняюсь.

– Ты зря отказываешься. Я знаю Горшкова, он плохой человек. Очень.

Уже сделав шаг прочь, Ника замерла на месте.

– Что они не поделили с Буровым? – спросила она.

– Горшков решил его кинуть, как мне кажется. Просто кинуть. Как в старые добрые времена.

– Расскажешь о нем?

– Прямо здесь, у мусорок? Или найдем место получше?

– Мой номер устроит?

– Вполне. – Кажется, Олег не мог поверить в реальность происходящего.

– Двести десять, – сказала она. – Предупрежу парня на ресепшн. Не будем ходить под ручку.

– До встречи, – прибавила она. – Дорогу помнишь? – Ее губы смеялись над ним, почти с дружеской иронией.

– Да.

Она пошла, а он остался у мусорных баков, удивленно глядя ей вслед. На белом бинте проступило пятнышко крови.

9. Разговоры в ночи

Через пятнадцать минут они встретились в номере Ники.

К этому времени пятнышко на бинте расплылось и стало большим алым пятном.

– Как тебя пустили в отель? – Ника смотрела на бинт. – Не вызвали полицию?

Олег подошел к зеркалу на стене:

– Ты правда могла бы меня убить?

– Сомневаешься? Убила бы и сбросила в мусорный бак.

Он потрогал окровавленный бинт:

– Не сомневаюсь.

– В холодильнике есть лед. Давай приложим. И еще раз намажем гелем.

Разбинтовав шею, приложили к ране лед, в одноразовой шапочке для душа.

Ника заварила чай.

Когда остановилась кровь, сели пить чай. Олег сидел на диване, Ника – в кресле напротив. Их разделял низкий стеклянный столик.

– Я вся внимание, – сказала она. – Что ты знаешь о Горшкове, чего не знаю я?

– Был период, когда я видел его каждый день. В курсе, что он живет в Испании?

Ника кивнула:

– В Кастельдефельсе под Барсой.

– У Бурова тоже там дом. И у Месси. Приятное местечко. Я по долгу службы был там при Бурове – то его охранял, то Алину, то их вместе, – так что часто видел Горшкова.

– Алину?

– Жену Бурова. Гражданскую, так сказать… – Олег прочистил горло. – Они года три вместе, но не расписаны. Она там жила почти постоянно, а Буров бывал наездами.

– Какая у нее фамилия?

– Жданова, кажется. Алина Жданова. Вице-мисс конкурса красоты, где, собственно говоря, и встретилась с Буровым. Хорошая девушка.

Олег опустил взгляд. Сделал глоток чаю.

– Нравится тебе? – спросила Ника.

– Кто?

– Алина.

По реакции Олега она поняла, что Алина ему нравится.

– Испания, море, солнце, муж далеко, – продолжила она. – Идеальные условия для адюльтера, не так ли?

Наблюдая за тем, как Олег съеживается на диване под давлением ее слов, она чувствовала удовольствие, смешанное с профессиональным аудиторским интересом.

– Между нами ничего не было, – сказал он, залившись краской от ушей до ключиц. – Не выдумывай.

– Не бойся, я не скажу Бурову, и он тебя не убьет. – Сделав паузу, Ника продолжила: – Она любит Бурова?

– Откуда я знаю?

– А все-таки?

Он поднял взгляд, посмотрел ей в глаза:

– Знаешь, как бывает, когда женщин тянет к богатым и успешным? Как понять, где любовь, а где магнетизм денег? Она не исповедовалась передо мной, я не священник. Может, любит. Может – нет. Он ее вроде любит. Хочет детей, но у нее проблемы со здоровьем.

– Ладно, это был экскурс в дела амурные, – сказала Ника, заканчивая пытку. – Давай вернемся к Горшкову. Расскажи мне о нем.

– Он конкретный бандит. Не знаю, зачем Буров с ним связался. Наверное, думал, что Горшков не посмеет его кинуть, а Горшков посмел. Они были как бы друзья, но у Горшкова нет друзей. Нескольких своих партнеров он грохнул в девяностых. Рядом с ним страшно. Никогда не повышает голоса, улыбается, а потом – раз! – ты труп. – Олег помолчал, сделал глоток чаю. – Он умный. Намного умнее Бурова. У него все ходы записаны, все продумано наперед. Будь аккуратнее. Если найдешь что-то на Горшкова, не кричи на каждом углу, а сразу иди к Бурову. Думаю, у Горшкова и на этот случай есть козырь в рукаве, вот увидишь. Ты тоже должна быть умной, иначе он тебя съест. Будь уверена, он уже все знает о тебе. Мехмет – тоже.

Олег сделал глоток чаю.

– Йылмаз – его человек, от и до, ручной пес, – продолжил он. – Я был там, когда они встречались. Сразу видно, кто хозяин. Бурова он слушает, а к Горшкову прислушивается, гнется перед ним по-лакейски.

– А Белкин? Чей он?

– Саша всегда со всеми, но при этом сам по себе. Хитрый малый. Не удивлюсь, если он тоже замешан. С некоторых пор Буров не доверяет ему, и правильно делает. Белкин гнилой.

– Есть факты?

– Есть слухи. Не буду их повторять. Просто имей в виду. Скажу лишь, что Буров хочет, чтобы его сын Иван возглавил холдинг, а Горшков этого не хочет, его устраивает Белкин.

– Ладно. Еще что-то? Пока негусто. Что-то не договариваешь?

– Я сказал все, что мог. Если снова приставишь нож к шее, не скажу больше.

– Что насчет Глущенко?

– Раньше был нормальным парнем, а сейчас он мне не нравится. Видел его пару раз в Москве и Испании – что-то в нем не то. Изменился. Хмурый стал, весь в себе, дерганый. Заметила?

– Да.

– Знаешь, я удивился, когда узнал, что Буров отправил сюда девушку-аудитора. Все удивились. Но теперь я вижу, что он был прав. Единственный вопрос – твоя безопасность. Зря отказываешься от помощи. Понимаешь, что это за игра? Горшков против Бурова, а ты между ними – как между молотом и наковальней.

– Я понимаю. Это и моя игра тоже.

– Как она называется?

– Жизнь после смерти. Когда умер, но жив, и уже не боишься смерти.

– Мне не нужен охранник, – прибавила она. – Делай, что должно, и будь, что будет.

Олег смотрел на нее молча, с немым восхищением.

– В твоем безумии – твоя сила, – наконец сказал он. – Удачи. Завтра я уезжаю. Будь осторожна.

– Оставь номер телефона.

– Да.

Допили чай. Потом Олег ушел, а Ника осталась. Подождав несколько минут, она спустилась вниз, сдала ключ от номера удивленному администратору и вышла в пряную стамбульскую ночь. Она не стала вызывать такси. Отсюда до ее апартаментов рукой подать – пятнадцать минут пешком.

На улице ни души.

Звуки ее шагов раздаются в ночной тиши, отражаясь от древней каменной стены парка Гюльхане, и никто не идет за ней по пятам. Черной майки нет. Она одна. Она чувствует ночь остро, тонко – как зверь; ей нравится играть с другими животными не в игры, но в жизнь. Что мертво, умереть не может. Подкрадывайтесь ко мне, набрасывайтесь – я готова.

Дорога вывела ее к площади Султахмет, к Айя-Софии. Здесь она остановилась на минуту. Стамбул – декорация спектакля. С тем же успехом каменные стены могли бы быть фанерными конструкциями или компьютерными спецэффектами – так она чувствует себя здесь. Айя-София, Голубая мечеть, дворец султанов Топкапы – играя свою роль, она проходит рядом с ними, но не может прикоснуться к ним, войти в них, стать хотя бы на время частью города. Город отдельно, она – отдельно. Он чужой. Она чужая. Драма набирает обороты, эпизод за эпизодом двигаясь к кульминации, и зрители, почувствовав вкус крови, жаждут большего.

Демоны молчат. Они получили свое.

Она идет мимо древних обелисков, подсвеченных на темном фоне, по территории бывшего римского ипподрома, и, прислушиваясь к ночи, думает о том, что борьба Бурова и Горшкова – ничтожно малый акт в масштабах мировой истории. Кто такой Буров? Кто такой Горшков? Маленькие человечки, мнящие себя властителями судеб и хозяевами богатств. Что останется после них? Кто вспомнит их? А ее кто вспомнит? Все суета. Жизнь бессмысленна, но нужно ее прожить.

В этот момент раздался звонок.

Резкий, громкий, он разорвал ткань ночи и заставил ее вздрогнуть от неожиданности.

Неизвестный российский номер. Звонят по мессенджеру.

Она взяла трубку:

– Да.

– Вероника?

Мужской голос звучал ровно, стерильно, неестественно – как у робота. В первое мгновение она подумала, что это рекламный обзвон и на другом конце линии – не человек, а синтезированный виртуальный помощник.

– Да, – сказала она, готовясь положить трубку.

– Вероника, у меня к вам деловое предложение относительно вашей проверки. Хотите его услышать?

Она молчала.

– Молчание – знак согласия, – продолжил ровный голос. – Предложение такое, на выбор: вы сворачиваете тему и для отчета находите пару-тройку формальных нарушений, за что получаете сто тысяч долларов. Или же не получаете сто тысяч, а получаете проблемы, большие. Какой вариант выберете?

– Можно конкретней? О каких проблемах речь?

– У вас крепкое здоровье?

– Да.

– Вы же не хотите попасть в больницу? А в морге когда-нибудь были?

– Нет.

– Тогда я бы на вашем месте выбрал первый вариант.

– Можно я подумаю?

– Да. Только недолго. До завтра. Завтра я позвоню. До свидания, Вероника.

Мужчина положил трубку.

Вот и первые угрозы. К ним нужно относиться серьезно. Когда на кону большие деньги, все становится серьезным. Механический голос не блефует, за его ровными холодными интонациями – большой опыт запугиваний и практической реализации угроз. Голос-стилет. С ней говорил человек, но голос был нечеловеческий, обработанный в какой-то программе, что лишь усиливало вескость каждого слова.

Она сказала: «Можно я подумаю?», и это была правда. Она подумает. Но не о том, принять ли предложение, а о том, как реагировать на угрозу.

Она заглянула в мессенджер. Дима был две минуты назад, несмотря на позднее время. Он сова, типичный айтишник – днем спит, а вечером и ночью сидит за компьютером, взбадриваясь с помощью кофе и хэви метала.

Она набрала Диму.

– Привет! Что случилось? – В его голосе слышалось беспокойство. Он всегда беспокоился за нее.

– Привет. Можешь пробить номер? На кого зарегистрирован, локация, звонки за последний месяц. Вряд ли поможет, но попытка не пытка.

– Что за номер?

– Мне угрожают. Ничего нового.

– Мне не нравится, как ты это сказала. Попроси охрану у заказчика.

– Я только что отправила домой горе-охранника. От таких пользы ноль.

– Ты отмороженная, Никки. Просто нет слов.

– Одни лазят по скалам без страховки, другие гоняют на байках без защиты, а у меня свой способ развлечения. Жизнь скучна, Дима. Скучна и бессмысленна. Мы слишком сильно держимся за нее, слишком сильно боимся.

– Никки…

– Пробьешь номер? – она не дала ему сказать.

– Диктуй. – Он словно обиделся. – Думаешь, они блефуют? Ты слишком спокойна.

– Думаю, они не блефуют. Но я не дрожу от страха. Мне интересно, что будет дальше.

– Ох, Никки, Никки. – Дима вздохнул. – Не буду больше ничего говорить. Ты сама все знаешь.

– Да. Спасибо, Димочка. По гаджетам есть подвижки?

– Закинул тему, жду. Это не быстрый процесс, требует артподготовки.

– Спасибо.

Она оглянулась. Никого. Сегодня никого. Срок ультиматума истекает завтра. Что ж, господа, вы лезете напролом, рассчитывая на силу и страх, – но побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее.

Через несколько минут она вошла в апартаменты.

Проверила, нет ли жучков.

Раздевшись догола, встала перед зеркалом шкафа-купе в коридоре.

Что она видит?

Сильное красивое женское тело с несколькими порезами разной степени свежести, которые она сама себе нанесла. Тело самки примата из рода homo sapience. Объект вожделения самцов. Причина войн, кровопролитий, подвигов, преступлений, творчества, любви. Кости, мышцы, нервы, кожа, внутренние органы. Живой организм. Биомашина для выживания.

Положив руку между ног, она нажала пальцем на клитор. Все хотят удовольствий, и цель оправдывает средства в глазах того, кто жадно хочет.

Она вспомнила, как воткнула нож в шею Олега. Как текла кровь на черный шов майки. Как его сильное мужское тело стало беспомощным в ее руках.

Ее монстры урчат. Они двигают ее пальцем. Они хотят большего, они всегда требуют большего. Они смотрят на нее из ее темных глаз, из расширенных зрачков, из Зазеркалья ее сущности, а она смотрит на них, не прекращая движения. Получите. Берите. Оставьте меня хоть на минуту.

Впереди большая игра. Большая жатва.

У вас будет много пищи.

10. Недоразумение

– Хасан, доброе утро. Я хотела бы встретиться с господином Йылмазом. Как у него сегодня со временем?

Она звонила из комнаты с жучками, глядя с восьмого этажа на Стамбул-Сити – каменный, денежный, безжалостный.

– Доброе утро, Вероника. Я спрошу у господина Йылмаза. Он сказал, что для вас у него всегда есть время.

Хасан перезвонил через минуту:

– Можете зайти, господин Йылмаз ждет вас.

Взяв ноутбук, она поднялась на десятый этаж. Здесь было прохладнее, чем на восьмом, и воздух был другой: чище, свежее, легче.

В приемной ей улыбнулась Мерьем:

– Доброе утро, Вероника.

– Доброе утро, Мерьем.

Здесь все улыбаются и все говорят по-русски. А потом, в темноте, она слышит угрозы.

Вот и Мехмет улыбается.

Вставая из-за стола, он выходит к ней, солидный, высокий, гладкий, и приветливая улыбка сияет на его лице:

– Здравствуйте, Вероника. Хотите чай, кофе?

– Здравствуйте. Нет, спасибо большое.

Он внимательно смотрит на нее. В прошлый раз она не отказывалась от чая-кофе, а в этот раз отказалась. Что бы это значило?

Она знает, о чем он думает. Она чувствует его напряжение. Интересно, в курсе ли он вчерашнего ультиматума, или его хозяин действует сам, не считая нужным ставить его в известность и тем более советоваться с ним?

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Мехмет показал на кресло и сел напротив.

– Как дела? – спросил он. – Есть какие-то вопросы?

– Да.

Она открыла ноутбук.

– Дмитрий не смог ответить на некоторые из них, сказал, что там чувствительные материи и лучше спросить у вас.

Мехмет кивнул:

– Это так. Спрашивайте.

– Вы видели список компаний, который я отправила Дмитрию?

– Да.

– В нем есть компании, с которыми вы работали раньше, и есть новые компании. Есть компании с офшорами. Дмитрий затруднился пояснить, кто у них акционеры, а в открытом доступе есть не вся информация.

– Я расскажу. – Мехмет открыл файл на смартфоне.

– Давайте, – сказал он. – Подрядчик Marti Group. Акционер у них – Golden Isle Corporation Limited, Барбадос. Это… как это будет по-русски?.. кусочек бизнеса правящей семьи Катара. Наш годовой оборот с ними сорок миллионов долларов, это наш самый крупный подрядчик.

– Идем дальше, – продолжил Мехмет. – Компания İS İnşaat. Через офшор на Багамских островах, Steel Finance Limited, ею управляет член нашего парламента из… хм… главной партии. Также и компанией ISM Group, через одноименный офшор ISM Group. Поставщик бетона.

– Кто это? Что за член парламента?

Мехмет замялся:

– Не могу сказать.

– Не так много членов парламента занимаются строительным бизнесом, не так ли? Не составит труда это выяснить. А вот господину Бурову вряд ли понравится, что вы не сказали, кто владелец. Он не поймет.

Мехмет молчал.

Ника ждала.

– Юсуф Шахин, – наконец выдавил Мехмет.

– Можно с ним встретиться?

– Я ничего не говорил вам про него. – Мехмет дал задний ход. – Мне еще тут жить. Дальше идем?

– Да. – Ника делала пометки в таблице.

– Kaya İnşaat, – продолжил Мехмет. – Это Ахмет Кая, наш бизнесмен. Информация открытая.

Ника кивнула.

– Yildiz İnşaat, – продолжил Мехмет. – Акционер у них -Moonlight Inc., Панама. Это итальяцы. Они же и в Kutup Yapi, через офшор Moonlight Corporation Inc. Насколько я знаю, это люди из кругов Неаполя. Имена не знаю и знать не хочу. – Заметив реакцию Ники, Мехмет поспешил прибавить: – Компании старые, надежные, мы давно с ними работаем. Хорошие иностранные инвестиции, которых сейчас мало в Турции. Директора местные. А кто акционеры – какая разница? У вас нет мафии?

Мехмет пристально, с намеком, смотрел на Нику.

– Есть. – Кивнула она.

Она знала, на что он намекает.

– А почему с İS İnşaat, ISM Group и Kaya İnşaat начали работать лишь в прошлом году? – спросила она.

– Были причины, – сказал Мехмет. – Разные.

Ника молча ждала продолжения.

– С Юсуфом у нас не сложилось по старым делам, мы не работали с ним несколько лет. С бизнесом у него были проблемы. Потом он справился. Теперь работаем.

– А Kaya İnşaat Holding?

– Тоже история. Ахмет Кая работал с другой компанией, нашим… э-э-э… competitor… конкурентом. Мы говорили ему – не надо, а он не слушал, денег хотел. Мы потом два года с ним не дружили. Сейчас он понял, что лучше с нами, и снова дружим. Какой следующий вопрос?

– Почему по некоторым старым компаниям оборот вырос в два-три раза? Например, с Marti Group и Yildiz İnşaat. При этом с другими компаниями он, наоборот, уменьшился, или вообще прекратили сотрудничество.

– Они дают хорошие цены. У нас большая инфляция, вы же знаете, а у них цены ниже инфляции. Не сравнивайте с тем, что было. Дмитрий сказал, что вы спрашивали про тендеры. Я вам скажу так – у наших подрядчиков лучшие цены на рынке, проверьте. Мы знаем рынок. И знаем тех, кто даст низкую цену, но не сделает. Всех знаем.

Они вернулись к списку.

Когда закончили с ним, Мехмет навалился локтями на стол, не сводя глаз с Ники:

– Я ответил на все ваши вопросы?

– Пока да.

– Зря Григорий Валентинович нам не верит. Сейчас трудные времена, прибыль маленькая. Вы ему объясните.

Ника молчала. Мехмет тоже молчал. Они смотрели друг другу в глаза.

– Если вам нечего скрывать, почему мне угрожают? – вдруг спросила Ника.

Зрачки Мехмета расширились, и он застыл над столом.

– Кто? – выдавил он наконец.

– Я не знаю. Думала, вы знаете.

– Я не знаю. – Мехмет нервно прочистил горло. – Что они сказали?

– Что я окажусь в морге, если буду копать дальше. А если не буду, мне дадут сто тысяч долларов.

– Русские или наши?

– Русские. – Ника усмехнулась. – Мехмет, вы понимаете, во что ввязались?

Мехмет молчал.

Ника тоже молчала.

– Я не ввязался, – наконец сказал он. – Не знаю, что это.

– Не что, а кто. Думаю, это Горшков. А вы как думаете?

Мехмет снова прочистил горло:

– Зачем? Мы открыты. Каждый акционер может сделать проверку в любое время. Какие могут быть угрозы?

– Господин Йылмаз, я не знаю, какие у вас отношения с господином Горшковым, но можете выполнить мою просьбу?

Мехмет не моргая смотрел на Нику:

– Какую?

– Позвоните ему и скажите, что я не люблю, когда мне угрожают. Меня это злит. Я найду того, кто звонил, и приду к нему в гости. – Ника сделала паузу. – Скажете, ладно?

Мехмет молчал.

– И еще, – прибавила она. – Если мистер Икс хочет таким образом решить свои проблемы, он их лишь усугубит. Все дублируется в облако, в надежное место. Если со мной что-то случится, к информации получит доступ мой доверенный человек. Будет только хуже, намного хуже. Это тоже передайте.

Мехмет моргнул, впервые за долгое время.

– И еще удалите, пожалуйста, жучки из моей комнаты. – Она добила его.

– Какие жучки? – Он едва не вздрогнул, как ей показалось.

– В розетке и на лампе. Тоже не в курсе?

Мехмет отрицательно покачал головой. Холеное загорелое лицо пошло пятнами.

– Больше у меня нет просьб, – сказала Ника. – Дальше все зависит от вас.

– Я позвоню Горшкову, – сказал Мехмет. – Здесь… – он не сразу подобрал слово… – недоразумение.

– Возможно. И в ваших интересах с ним разобраться.

Она вышла.

11. Стилеты

Ее рабочий день закончился в восемь.

В девять она была у себя, в апартаментах.

Никто ей не звонил, не угрожал, никто за ней не следил. Затишье перед бурей? Позвонил ли Мехмет Горшкову? Какова его роль в этом спектакле? Он похож на актера, который играет свое, но не знает сюжет в целом. Режиссер – в Испании. Он же сценарист. Он же продюсер.

А Глущенко? Какова его роль? Не исключено, что он общается с Горшковым, сливая информацию о проверке, отсюда и угрозы. Она на верном пути. Офшоры – один из участков, где нужно копать, но как копать без лопаты? Данные из офшоров не купишь в даркнете, к ним нет доступа, в этом суть офшорного бизнеса. Панама, Багамы, Барбадос – райские местечки с закрытыми реестрами акционеров, из черного списка российской налоговой службы. Случались утечки, но надежда на них маленькая – считай, ее нет. «Панамское досье», «Багамское досье», «Райские бумаги» – капли в море, маленькие лучики света в темном офшорном царстве, бывшее тайное, выложенное теперь в открытом доступе. Чем однако черт не шутит. Сгодится любая зацепка. Арабские шейхи, итальянские мафиози, турецкие политики – им не позвонишь и не спросишь, их ли это офшоры. Отличная легенда. Возможно, даже Мехмет не знает всей правды. Меньше знаешь – дольше живешь.

Ее мысли вернулись к Глущенко.

Сегодня он прислал ей двести мегабайт документов, экспресс-анализ которых показал, что у многих компаний цены выросли на треть и более к уровню годичной давности, а на бетон и металлоконструкции – до восьмидесяти процентов. Компания Martı Group, принадлежащая, если верить Мехмету, арабам через офшор на Барбадосе, – лидер по росту объемов (в три раза) и цен (на пятьдесят процентов). По Yildiz İnsaat (итальянцы?) – та же динамика. Цены на бетон у ISM Group (местный политик?) выросли на восемьдесят процентов к ценам бывшего поставщика. Примеров масса, а у Мехмета и Глущенко на все вопросы один ответ – инфляция на рынке, выбираем надежных, с плохими не работаем. Что ж, проверим. У нее есть контакты «плохих», она узнает их версии событий и их цены. Не меньше вопросов и к стоимости земли под строительство. И к стоимости ремонтов техники. И к агентской комиссии при продаже недвижимости. Ее задача – найти нити, ведущие к Горшкову. Бурову нужны не только доказательства слива денег. Ему нужен Горшков.

Переодевшись в майку и короткую юбку, она вызвала такси.

Она не станет сидеть дома, дрожа за свою жизнь. Она не может сидеть тут. Ей нужна ночь: темный дешевый бар, липкие приставания, секс, насилие, – демоны требуют пищи, скручиваясь в нижней части тела. Болит живот. В черных зрачках глаз – тихое безумие. В сумочке – нож. Она готова. Действие порождает противодействие. Система стремится к балансу.

Когда она села в такси, раздался звонок.

Неизвестный номер. Синтезированный голос-стилет.

Она включила запись.

– Вероника, добрый вечер. Вы подумали над моим предложением?

– Добрый вечер. Мехмет не звонил Горшкову?

– Почему он должен был звонить?

– Я просила.

– Не понимаю, о чем вы. Так как? Подумали?

– Да. – Она сделала паузу и затем прибавила: – Предложение не принимается. Я не люблю, когда мне угрожают.

– Зря вы так, Вероника. Не стройте из себя Рэмбо. Вы просто женщина, которая влезла не в свое дело. Сколько дал вам Буров? Копейки? А жизнь и здоровье бесценны.

– Знаешь, что, мой друг? – Демоны зарычали, брызжа слюной с острых клыков, но ее голос оставался ровным, почти спокойным. – Ты откуда звонишь? Из Красноярска? С улицы Навигационной? Делаешь за шефа грязную работу, на пару-тройку статей Уголовного кодекса?

На другом конце линии стихло.

– Ты умная и смелая девушка, – наконец сказал голос. – Жаль, что окажешься в морге раньше времени.

– Подумай лучше о себе. И передай, пожалуйста, хозяину, что если я окажусь в морге, то лучше ему не станет. Мне будет все равно, а его проблемы никуда не денутся, я об этом позабочусь. Спокойной ночи.

Она положила трубку.

Сегодня она узнала от Димы, что номер, с которого ей звонили, зарегистрирован на красноярского пенсионера восьмидесяти лет от роду. Других звонков с этого номера не было, его взяли специально под нее. Детская конспирация. Чувствуют себя настолько уверенно, что почти не прячутся. Нет, это не блеф. Это назад в девяностые. Отныне нужно быть вдвойне осторожной, но это не повод сидеть дома, в четырех стенах. Клин клином вышибают.

Сунув руку в сумочку, она взялась за рукоять ножа.

Живот болит.

Голос-стилет звучит в голове.

Через полчаса подъехали к Истикляль. Даже сейчас, без четверти десять, здесь было шумно и суетно, туристы сновали туда-сюда, одержимые жаждой впечатлений, позднего шопинга и ужина, а между ними ехал красный трамвайчик, медленный, ностальгический, в свой последний на сегодня рейс из трех остановок. Средство не столько передвижения, сколько получения положительных эмоций.

Нике требовались эмоции иного рода. В прошлый раз она получила их, избив сутенера Ахмета и сунув ему в рот его красные трусы, – но этого хватило ненадолго. Ее вновь скручивает желание. Боль. Она наполнена тьмой и влагой. Она жертва и охотник. Ей нужен рай в аду. Она будет снова ловить на живца, движимая инстинктами. Кто ищет, тот найдет.

Свернув в темный, узкий, угрожающе тихий переулок, в двух-трех кварталах от бара, где встретилась с Ахметом, она нашла другой бар, еще хуже первого: с грязными стеклами, простой ободранной дверью, разбитой неоновой вывеской. Серые стены дома были покрыты граффити на высоту человеческого роста.

То что нужно.

Она вошла.

Втянув ноздрями затхлый теплый воздух с запахом крепкого алкоголя и вредных закусок, она села за барную стойку и сложила ногу на ногу.

Заказала виски.

Глянув на нее недобро, бармен налил виски и подчеркнуто резко, с громким стуком, поставил перед ней бокал. Думает, что она шлюха. Пусть думает. Так даже лучше.

Она огляделась.

Не очень-то популярное место. Почти пусто. Не зря ли сюда пришла? Кого тут ловить?

Не успела она так подумать, как ее больно кольнуло в левый бок.

– Hello, honey. – Раздался шипящий шепот. – Do you remember me?[9]

Опустив взгляд, она увидела итальянский автоматический стилет. Он жалил кожу сквозь майку.

В начале было слово, теперь появился нож, а вместе с ним – старый друг Ахмет, трусы-во-рту, черный, прилизанный, со швейцарским хронометром и зловонным дыханием.

Клюнуло так клюнуло.

– Yes, – сказала она. – I do.[10]

– Bitch, – Ахмет дыхнул ей в ухо. – Fucking bitch.[11]

– Yes.[12]

Реакция Ахмета была своеобразной. Он укусил ее за ухо, больно, но не до крови.

Повернувшись к ним спиной, бармен занялся чисткой кофе-машины.

– I’m boss here, – шипел Ахмет. – It’s my business too. I’ll kill you, bitch.[13]

– May be let’s fuck together once again?[14] – сказала она.

Она чувствовала, что Ахмет не знает, что делать дальше. Сказав «А», нужно говорить следующую букву, но какую?

Он не успел ничего сказать.

– Отпусти ее! – Послышалось сзади на чистом русском. – Понимаешь? Go out!

Ахмет обернулся. Смесь злости и недоумения отразилась на его холеном гангстерском лице.

Сильнее надавив на нож – Ника сжала зубы, встречая волну боли, – он ответил незнакомцу на ломаном русском:

– Кто ты, сука?

С другой стороны к Нике приблизился еще один турок, со сломанным носом, с черными глазами-дырами. Дружок Ахмета.

Ника просчитывала варианты. Ни один ей не нравился. Она не видела, кто сзади. Оставалось только ждать, чем все закончится.

Внезапно Ахмет убрал нож. Молча уставившись в пространство за спиной Ники, он сделал шаг назад и уперся спиной в барную стойку.

Ника обернулась.

Она увидела огромного араба, ростом под два метра и столько же в ширину, в темном костюме, белой рубашке, с большим пистолетом в большой смуглой руке. Дуло пистолета смотрело в голову Ахмету.

Рядом с арабом стоял мужчина среднего роста, среднего возраста, в серой майке, джинсах, русский, темноволосый, небритый, довольно симпатичный.

– Здравствуйте, девушка, – сказал он, улыбаясь. – Прогуляемся? Как на это смотрите?

– Положительно, – сказала она.

Она не стала говорить, что предпочла бы приложить Ахмета лицом о стойку, снять с него брюки, трусы и воткнуть его стилет ему в зад, по самую гарду.

Они пошли к выходу.

Араб шел следом за ними, спиной вперед, не сводя глаз с Ахмета и его друга со сломанным носом.

Вышли из бара.

– Вероника, извиняюсь, я не представился, – сказал мужчина.

Он протянул ей на ходу руку:

– Иван Буров.

12. В броне

На параллельной улочке их ждал черный бронированный Mercedes. Халаф – так звали араба – сел за руль, Ника и Иван сели сзади.

Mercedes плавно тронулся с места.

– Прохладно тут у вас, – сказал Буров-младший. – У нас сегодня было плюс сорок три в тени.

– В Эмиратах?

Он улыбнулся:

– Что еще вы обо мне знаете?

– Говорят, вы занимаетесь информационной безопасностью, работаете на спецслужбы шейхов и знакомы с Дуровым.

– Неплохо. – В голосе Бурова слышалось уважение. – Теперь я понимаю, почему вы здесь.

– А вы почему? – Ника смотрела на него в профиль.

Он повернул голову. Они встретились взглядами.

– Потому что вы здесь, – сказал он. – Хороший повод? Ну и так, разные дела с оказией.

– Откуда такое внимание к моей персоне?

– Я знаю Горшкова. И знаю то, чего не знаете вы. Вам, кстати, привет от Олега. Он под большим впечатлением от встречи с вами и сильно переживает за вашу безопасность.

– Можем на «ты». Так что ты знаешь, чего не знаю я?

– Пока не могу сказать. Но, поверь, с этим не шутят. Я езжу в бронированной машине с охраной, а ты ходишь одна по странным барам. Нравятся острые ощущения? Такое чувство, что ты знакома с этим типом.

– Может быть. Как ты меня нашел? Я не видела хвоста.

– Не буду раскрывать всех секретов. Дело техники. И если я смог, смогут и другие. Этот хрен с ножом тоже застал тебя врасплох. Нет совершенных людей. Мы помогаем друг другу латать дыры своих слабостей.

– Мне не нужны няньки.

– Тебе нужна жизнь, а мне нужна ты.

– Звучит, как признание в любви.

– Звучит, как желание прижать Горшкова. Он мразь. Я предупреждал отца, но он не послушал, решил сыграть в бизнес с этим уркой. Вот и сыграл. То ли еще будет.

– Какие у тебя отношения с отцом? – вдруг спросила Ника.

– Можешь не отвечать, – прибавила она.

– Отношения… – Буров-младший помолчал. – Отношения сложные с детства. Он властный, упрямый – я тоже упрямый. Он хотел, чтобы я был в его бизнесе, а я создал свой. Сейчас он уговаривает меня возглавить холдинг, вместо Белкина, а я отказываюсь, мне это не нужно. Неинтересно. Стройка, гостиницы, склады – вчерашний день. Я хочу жить будущим.

– А как твои успехи? – спросил он. – Накопала что-нибудь?

– Думаешь, скажу? Почему я должна тебе доверять?

– Не должна. Все правильно. Но если нужна помощь, я готов помочь. У меня есть ресурсы и связи.

– Как далеко они простираются? До Катара достанут?

– Может быть. Если постараться.

– Есть офшор на Барбадосе. По непроверенной информации, он принадлежит правящей семье Катара. Можно проверить?

– Можно попробовать, без гарантии результата. Ты же понимаешь, где мы, а где правящая семья. Скажешь название офшора?

Ника сказала. Иван записал.

– Что думаешь о Белкине? – спросила она.

– Он не любит меня, а я – его. Думаю, он знает, что отец хочет поставить меня на его место. Участвует ли он в истории с «Истанбул Иншаат»? Все может быть. Если он чувствует, что его дни сочтены, а Горшков сделал ему предложение, то вот и мотив. Как только отец найдет сменщика, даст ему под зад.

– Есть хороший ресторан у мечети Сулеймание. – Буров-младший сменил тему. – Как на это смотришь? Не ехать же домой в столь ранний час, в апартаменты на третьем этаже у площади Султанхамет.

– Ты тоже много обо мне знаешь. – Она не удивилась.

– Халаф говорит по-русски? – спросила она тихо.

– Нет. Только по-арабски и по-английски. Он коренной эмиратец, небедный, мог бы вообще не работать, но работает, и еще как. Идейный. Будешь за ним как за каменной стеной – если захочешь. Тебе еще не угрожали?

– Уже да. Вчера и сегодня. Звонили из Красноярска, с родины Горшкова.

– Что сказали? – Буров смотрел на нее в профиль.

– Предложили на выбор морг или сто тысяч долларов. Я выбрала третий вариант.

– Ты слишком легко к этому относишься. Завтра приедет второй охранник, а Халаф будет с тобой. Сегодня можешь переночевать у меня, номер трехкомнатный, места хватит. Если нужно, можем заехать к тебе, взять вещи. Поверь, дело серьезное. Серьезнее, чем, возможно, тебе кажется. Буров затеял большую игру. Я не знаю всех деталей его планов, но достаточно и того, что знаю.

– Почему вы все не договариваете? Сначала Олег, теперь – ты.

– Олег на что-то намекал?

– Говорил, что Белкин гнилой.

– Это не новость. Возможно, Олег знает что-то еще, надо с ним поговорить для полноты картины. – Буров сделал паузу. – Ну так как? Берешь в друзья Халафа?

– У него боевой пистолет или травмат?

– Боевой.

– Тогда беру. Как он провез его сюда, через границу?

– У него хорошие рекомендации. – Буров улыбнулся.

13. Темные воды Босфора

В ее комнате больше не было жучков, их убрали ночью.

Ай да Мехмет. Ай да сукин сын. Неужели правда не знал? Будет ему повод задуматься над тем, как его используют и подставляют. Фарш обратно не скрутишь. Репутацию не вернешь. Много ли человеку земли нужно? Много ли денег? Эх, Мехмет, Мехмет. Каковы ваши дальнейшие жизненные планы?

Она приехала в офис с Халафом, на бронированном «Мерседесе».

Впечатленная тем, что Иван Буров узнал о месте ее жительства и нашел ее в баре, она решила изменить отношение к собственной безопасности. Не то что бы она тряслась от страха, нет – просто она не любила проигрывать и хотела закончить начатое, а Халаф с пистолетом и бронированная машина существенно повышали ее шансы.

Ночевала она в трехкомнатном люксе Бурова. После ужина они заехали в ее апартаменты, она взяла ноутбук, кое-что из вещей, и потом Халаф отвез их в восточную сказку пятизвездочного отеля, в угловой номер на последнем этаже. Панорамные виды на Босфор. Французское шампанское в ведерке со льдом. Четыре тысячи долларов за ночь.

– Шикарно живете, – сказала она, осматриваясь. – Слишком хорошо.

– Жизнь коротка. – Буров сел на диван в гостиной. – Может оборваться в любой момент. Нужно успевать. Тебе ли не знать, с твоей-то профессией.

– У меня философский взгляд на жизнь. – Она подошла к панорамному окну. – Меня она не держит. Так проще жить, спокойнее – как на спектакле в театре. Всякие Горшковы этого не знают и пугают меня моргом.

– Будешь шампанское? – спросил Буров.

– Почему бы и нет?

– Тебе не страшно без Халафа? – спросила она. – Он не успеет сюда через два этажа, если тебя захотят убить. Или – меня, а тебя за компанию.

– Я тут не один, вдвоем отобьемся. У тебя с собой нож, которым ты чуть не перерезала горло Олегу?

Она вынула нож из сумочки.

– Ого, – сказал Буров. – Можно?

Она протянула ему нож рукоятью вперед.

Взяв его, он уважительно взвесил его на руке:

– Серьезно. Представляю, что чувствовал Олег. И не завидую твоим врагам.

Вернув ей нож, он открыл шампанское.

Расположившись у панорамного окна с видом на Босфор, они пили и общались на темы, не связанные с «Истанбул Иншаат» и Горшковым. Иван рассказывал о бизнесе, Эмиратах, Дурове – а она, слушая его, завидовала ему. Не из-за денег, нет. Он жил в мире, который был для него реален, а она – на сцене театра в черной космической пустоте, среди декораций-иллюзий и тысяч симулякров, мгновение за мгновением, день за днем, год за годом. Она играла свою роль. Она играла себя живую. Живые чувствуют боль, и она тоже ее чувствовала, но ее боль была нереальной, ненастоящей. Это был фантом, трещина в психике, сбой. Не было никакой боли. А если нет боли, то что есть? Номер за четыре тысячи долларов? Французское шампанское?

Ничего нет. Есть стены в бетонной коробке и этиловый спирт в пузатой стеклянной бутылке. Это тоже симулякры. Эрзац-счастье для богатых, самообман мозга цифрами на ценнике, пустота в пустоте.

Внизу Босфор. Темные воды и ночь, которым все равно, есть люди или нет. Люди – временщики на планете, глупые младенцы из рода приматов, возомнившие о себе бог весть что. Одни воруют, другие ловят. Все при деле.

Она делает глоток шампанского.

Слушает Бурова, миллионера из пустыни.

Не получив свое, ее демоны ждут, чем все это закончится. Что за романтика? Зачем тебе это? Шампанское вместо виски. Красавец-миллионер вместо грязного типа из бара, которому можно сломать руку или сунуть трусы в рот. Не твое это, не нужно тебе это.

Она знала, что не нужно, но не гребла против течения. Зачем? Пусть идет как идет, раз уж пошло. В этом нет ничего хорошего, но и плохого тоже нет.

Допив шампанское, они по очереди приняли душ, а затем оказались в одной спальне, на огромной кровати с матрасом толщиной в метр и вычурной резной спинкой.

Живот болел. Монстры рычали. Ласки, нежность, слюни – ты не получишь того, чего хочешь. Боль не уйдет. Зверь в тебе хочет звериного, но ты не дашь ему это. Тьму не разгонишь светом. Тьме нужна тьма. Ты кончила? Стало легче? Чуть-чуть? Давай еще раз. И еще. Может, хватит до завтра. А завтра начнем заново. Кто ищет, тот найдет. Если станет совсем плохо, у тебя есть нож. И есть тело. И есть боль для лечения боли. Тело со шрамами. Живое тело с отмершим внутри.

Когда все стихло, Буров предложил ей остаться, но она ушла в другую спальню, тоже с большой кроватью, и, раздвинув шторы, легла голая поверх одеяла, с видом на темный Босфор.

«Если долго смотришь в Босфор, Босфор смотрит в тебя», – подумала она, засыпая.

Проснулась она через шесть часов, в половине девятого.

Буров пил кофе в гостиной. Он хотел поцеловать ее, но она не хотела.

– Ночь прошла, – сказала она. – Сейчас утро.

Он все понял, не настаивал.

Они спустились на завтрак – не как любовники, но как чужие друг другу люди – а потом Халаф отвез ее в офис и прошел с ней до входа, сканируя взглядом пространство.

– Thank you, – поблагодарила она его. – I’ll go on by myself.[15]

– Call me or Ivan when needed[16], – сказал он ей с высоты двухметрового роста.

На этом расстались.

Она вошла в офис, а он уехал. В офисе ее не убьют – это было бы слишком большой наглостью со стороны господина Горшкова. Сейчас здесь самое безопасное место в Стамбуле. Даже жучки сняли.

Она усмехнулась.

Выбросив из головы лишнее, открыла сайт с базой утечек из офшоров. Можно было сделать это до встречи с Мехметом, но она сделала после – услышав его версии и увидев его реакции.

Итак, в списке шесть офшоров.

Первым делом нужно проверить, есть ли они в базе. Здесь удобный интерфейс поиска – сразу по всем источникам: «Панамское досье», «Багамское досье», «Райские бумаги». Не самые свежие и не самые полные данные, но лучшего пока нет.

Вскоре она убедилась в том, что в базе нет ни одного офшора из списка. Что ж, неудивительно.

Теперь поищем по людям. Начнем с Горшкова. Сойдет любой крючок, любая ниточка, любой призрачный намек.

Gorshkov.

Ввод.

«No results found[17]».

Юсуф Шахин – «No results found».

Ахмет Кая – «No results found».

Мехмет Йылмаз – «No results found».

Александр Белкин – No results found.

Ни одной зацепки. Ноль. Тайное остается тайным – скрытым в офшорных регистрах на райских тропических островах, где растут не только пальмы, но и капиталы, в том числе криминальные.

«Офшор – дело хорошее, а офшор, оформленный на чужое имя, – еще лучше, – подумала она. – Дело за малым – найти имена».

Она открыла архив Димы с данными на участников действа.

Василий Горшков. 1970 года рождения. Прописан в Москве в Сокольниках. Данных о родственниках нет.

Когда нет данных, нужно звонить Диме. Или писать.

«Дим, привет! Можешь найти инфу по родственникам Г.? Родители, дети, сестры-братья?»

Дима ответил быстро.

«Привет, Никки! Попробую. С тебя ТРИ ВЗРОСЛЫХ поцелуя».

«По рукам», – ответила она.

Она была на многое готова, но Диме знать об этом необязательно – мало ли что еще потребуется, ей нужен запас свободно конвертируемой валюты для будущих сделок.

Дима позвонил через час.

– Никки, ты сидишь или стоишь? – спросил он.

– Сижу.

– Отлично. Тогда слушай. – Он сделал паузу для большего драматизма. – Есть копия облака Глущенко. С остальными шансы малы.

– Ура!

– Там много всего интересного. Тебе повезло. Только будь, пожалуйста, осторожнее. Информация специфическая, реакция может быть разной. Сама поймешь, когда увидишь.

14. Предложения

– Добрый день.

Глущенко вошел в комнату, по обыкновению не глядя ей в глаза, весь какой-то нескладный, сутулый, мешковатый. Не похож на финансового директора крупной строительной компании. Похож на клерка средней руки, жизнь которого – борьба с рутиной, безденежьем и болезнями.

«Какого цвета его глаза? – подумала она. – Серые? А мысли какого цвета? А желания?»

– Добрый день, Дмитрий. Как вы смотрите на то, чтобы поужинать сегодня вместе? – Она взяла с места в карьер.

Он поднял на нее тревожные глаза – «С чего это вдруг?» – и ответил не сразу.

– Хотите что-то обсудить? – наконец спросил он.

– Да. В спокойной уютной обстановке, за чашкой чая.

– Хорошо. Где и когда?

– Можем встретиться в шесть у входа. Я закажу столик где-нибудь поблизости.

– Хорошо.

Глущенко кхекнул.

– Сегодня я пришлю вторую часть документов, – сказал он. – Почти собрали. Если будут вопросы, готов ответить.

– Спасибо. – Ника улыбнулась лучшей своей улыбкой. – Вечером все обсудим.

Глущенко вышел.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Вспомнила ночь. Если бы она хотела, то могла бы стать женой миллионера из пустыни, но она не хочет. Ее желания другого цвета – черного с красным. Такие же, как у Глущенко. Да, Дмитрий Евгеньевич? Как вам с этим живется? Не очень, да? Я знаю. И я сделаю еще хуже – я отправлю вас в ваш личный ад, где буду мучить до тех пор, пока вы все не расскажете.

Словно в ответ на ее мысли раздался звонок.

Неизвестный российский номер. Не тот, с которого звонил голос-стилет. Но это был снова он.

– Вероника, добрый день. – Нож разрезал тишину в трубке. – Все копаете?

Она молчала.

– Глубоко выкопали? – продолжил голос. – Хватит на троих? На вас, вашу сестру и мать?

Демоны вгрызлись в живот, скрутив ее резкой болью, а голос ждал, слушая беззвучные рыки.

– Что с ними? – спросила она.

– Пока ничего. Но что-то будет, если продолжите. У вас есть броневик и охранник, а у них ничего нет. Да и вас броня не спасет, это иллюзия безопасности, вы же знаете.

– Твоего хозяина тоже ничего не спасет.

Она положила трубку и сразу набрала мать:

– Мам, привет! Ты где?

– У Люси.

– Скинь, пожалуйста, адрес и никуда не выходи. У тебя есть действующий загранпаспорт?

– Да. Доченька, что случилось?

– Потом объясню. Все серьезно. Побудь пока у Люси, я позвоню. Целую. Со мной все в порядке.

– Никому не открывайте дверь, – прибавила она. – Ни-ко-му.

Закончив разговор с матерью, она набрала сестру:

– Жень, привет! Ты где?

– Дома, на удаленке. Сижу на кухне, жру и толстею.

– Никуда не выходи, пожалуйста. Не открывай никому дверь. Закройся на задвижку. И скинь мне, пожалуйста, фото загранпаспорта.

Шокировав сестру вслед за матерью, она позвонила Бурову-младшему:

– Они сказали, что убьют маму и сестру, если я продолжу. Мне нужна твоя помощь.

– Говори.

– Сможешь прикрыть их в Дубае? Я очень за них боюсь. За себя – нет, за них – да.

– Без проблем, – Буров был краток. – Могут пожить у меня на вилле. Там охрана.

– Спасибо. Им нужна охрана прямо сейчас, до аэропорта. Позвоню твоему отцу.

Проверив наличие билетов в Дубай (билетов много, не сезон), она набрала Бурова-старшего. Тот тоже включился сразу, по-деловому, без лишних прелюдий.

– Скиньте мне адреса, – сказал он. – Я отправлю ребят. Вам прислать кого-нибудь на подмогу?

– У меня уже есть.

– Кто?

– Ваш сын и Халаф.

– Значит, все-таки приехал, в самое пекло. Узнаю своего Ванечку. А кто такой Халаф? Охранник?

– Да.

– Серьезный?

– Более чем.

– Григорий Валентинович, – продолжила она. – Моих нужно отвезти в Шереметьево. Маму – сначала домой, за вещами. Я куплю им билеты в Дубай.

– К Ване?

– Да.

– Ясно. – Буров помолчал. – Вероника… Дело приняло скверный оборот. Я не настаиваю, вы можете закончить, если хотите. Аванс останется у вас в любом случае. Сейчас нельзя гарантировать безопасность ваших родственников.

Он говорил, а она думала, просчитывая варианты. Казалось бы, выгодное предложение – отступить, забрать аванс, вывести мать и сестру из-под удара – но это значило сдаться, а она не привыкла сдаваться. Она не может сдаться. Она всегда идет до конца. Как тогда, в Иркутске, на ликеро-водочном комбинате. Если отступить, больше никуда не возьмут. И все равно нет гарантий безопасности, нет договора с подписями и печатями.

– Если я найду что-нибудь на Горшкова, что будет дальше? – спросила она. – Что сделаете?

– Попрошу его вернуть деньги.

– Он вернет?

– Если правильно попросить, то да. Есть люди, которые помогут. А если не будет фактов, он скажет, что это фантазии.

– Если я докажу, что он мне угрожал, это можно включить в счет?

– Думаю, да.

– Я бы не хотела обращаться в правоохранительные органы.

– Я вас понимаю.

– Тогда я продолжаю.

– Вы отчаянная девушка. – В голосе Бурова слышалось уважение. – Помните, вы можете остановиться в любой момент, все зависит от вас. Но если будет результат, ваш гонорар составит… – он сделал паузу, – сто тысяч. Расходы на билеты в Дубай беру на себя. Там действительно спокойнее, чем в Москве.

В пять часов пополудни мама и сестра Ники приехали в Шереметьево на бронированном микроавтобусе Бурова-старшего, в сопровождении машины с охраной.

Обе держались как могли, сестра шутила, что останется жить в ОАЭ, а мама переживала не за себя, а за старшую дочь, и пару раз всхлипнула в трубку.

«Доченька, будь осторожнее, – сказала она. – Пожалуйста. Что будет дальше? Как будем жить?»

«Нормально будем жить, мам. – Ника сама хотела в это верить. – Просто надо переждать, пока все уляжется».

«Сколько ждать? Нельзя всю жизнь прятаться».

«Поэтому я должна закончить начатое. Нельзя прыгать с поезда, который разогнался. Нужно его остановить».

В шесть вечера рейс вылетел в Дубай.

Заблокировав номер, с которого звонил голос-стилет, Ника спустилась вниз.

Глущенко ждал ее у входа.

– Я на машине, – сказал он. – Она на подземной парковке.

– Давайте на моей, – сказала она. – Не против?

Это был риторический вопрос.

Она позвонила Халафу.

Через пять минут подъехал черный бронированный Mercedes и вошел Халаф, огромный, в темном костюме и белой рубашке, собранный, серьезный.

– Good evening[18], – сказал он.

Глядя на него снизу вверх, Глущенко будто стал ниже, еще больше ссутулился, еще больше напрягся.

Когда садились в Mercedes, у него был такой вид, что он садится в тюрьму.

«Тюрьма была бы для тебя хорошим вариантом, Дмитрий Евгеньевич, – думала Ника. – У меня есть для тебя кое-что похуже».

15. Выбор

Расположившись за столиком в тихом углу, вдали от окна и других посетителей, они открыли меню и несколько минут молча изучали его, готовясь к разговору.

Халаф сел так, чтобы держать их в поле зрения.

– Судя по отзывам, здесь вкусно кормят, – сказала Ника. – А я страшно голодна.

Подошел официант. Сделали заказ.

Глущенко оглянулся на Халафа. Халаф смотрел на него спокойно, не моргая, – как на объект, требующий неусыпного внимания.

– Дмитрий Евгеньевич, – начала Ника. – Давайте сыграем в игру. «Холодно – тепло» называется. Знаете? Играли в детстве?

– Шутите? – Глущенко нервно ухмыльнулся. – Давайте серьезно.

– Это серьезная игра. Взрослые ведь тоже играют в игры. В разные. «Как украсть миллион», например. Или – пятьдесят миллионов.

– Можно ближе к делу?

– Вы помогаете Горшкову сливать деньги. – Ника смотрела ему в глаза, не давая возможности отвести взгляд. – Холодно или тепло?

– Не понимаю, о чем вы.

– Холодно?

Глущенко кивнул:

– Арктика.

– Вы ставили жучки в комнату, где я работаю.

– Вероника, у вас богатое воображение. – Глущенко вновь усмехнулся. – Холодно. Антарктика.

– Вы педофил.

Усмешка сошла с лица Глущенко.

Он побледнел.

– Узнаете себя? – она повернула смартфон экраном к нему. – Чистили архивы да недочистили? Две тысячи пятнадцатый год. Сколько сейчас этой девочке? Лет восемнадцать?

Она перелистнула фото.

– Две тысячи шестнадцатый год. Мальчик. Продолжаем? Или и так жарко? Есть еще.

Глущенко молчал. Он не мог ни двигаться, ни говорить.

– Вернемся к первому утверждению? – спросила Ника. – Или отправим все в газету «Правда»?

Глущенко молчал.

– Вы помогаете Горшкову сливать деньги, – повторила она. – Тепло или холодно?

Молчание.

– Тепло или холодно?

– Тепло, – сказал он хриплым сухим голосом.

– Белкин в курсе. Тепло или холодно?

– Тепло.

– Не стесняйтесь, рассказывайте. Почему, куда, как, сколько. Начнем с «почему».

Глущенко закрыл глаза.

Потом открыл. Он смотрел в пространство над ее левым плечом.

– У меня не было выбора, – сказал он. – Они узнали. Я… все уже в прошлом… глупости, ничего такого…

– Прошлое имеет свойство вторгаться в настоящее, – сказала Ника.

– Осталось еще три вопроса, – прибавила она. – Куда, как, сколько.

Глущенко молчал. Долго молчал. Она не торопила его.

Принесли салаты и чай.

Глущенко взял вилку. Вяло поковырялся в салате.

Отложил вилку в сторону.

– Вероника, – сказал он. – Если я дам вам расклад, мне конец. Если не дам – тоже. Причем в первом случае я поставлю под удар своих близких. Какой вариант выбрать – как вы считаете? Что бы вы выбрали?

Она молчала.

– Я уверен, вы во всем разберетесь, – продолжил Глущенко. – Но без меня. Я ничем не могу вам помочь. Делайте что хотите.

Он встал.

Неуклюже вышел из-за стола, и, развернувшись, пошел прочь.

Взглянув на Нику вопросительно и не получив невербальных сигналов, Халаф остался на месте.

Глущенко вышел на улицу.

Ника взяла вилку.

Болел живот.

Она съела салат, горячее, потом пила чай и все это время думала о том, что делать дальше. План провалился. Она ошиблась. Предпринять вторую попытку? Нет? Сделать вид, что ничего не было? Она-то может сделать вид, а Глущенко – нет. Он загнан в угол, ему нечего терять, и если сегодня он повержен, то что будет завтра? Он может решиться на всё. Воткнет ей в спину нож, и дело с концом. Проще отсидеть за убийство, чем за растление малолетних. Он не сдаст Горшкова. Тот не станет его убивать, нет, он поступит иначе – жену и дочь возьмет в заложники, а его пошлет на зону, где его встретят по статусу. Вот такой выбор у Глущенко. Выбор без выбора.

План провалился.

Другого плана нет.

Одно она знает наверняка – как только проверка закончится, она отправит снимки по адресу, в Следственный комитет. Педофилам место в тюрьме. Ничего личного, Дмитрий Евгеньевич. Я сделала бы это в любом случае.

Расплатившись за себя и за Глущенко, она кивнула Халафу – «Идем». Он кивнул в ответ. Одним глотком допил кофе. На ужин он съел салат, чашку супа, два шашлыка, тарелку риса – большое тело требовало большого количества пищи.

Кто он такой, Халаф?

Он никогда не снимает пиджак, даже в жару. Не улыбается. Не говорит больше трех-четырех слов зараз. Он как скала – твердый, надежный, холодный.

Mercedes стоял на парковке на заднем дворе ресторана.

Халаф вышел первым. Проверив с помощью зеркала, нет ли под днищем бомбы, подъехал ко входу.

Ника села в машину.

Откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. Внутри все болело, рычало, выло. Чертова шантажистка. Четвертый день здесь, а где результат? Нет ничего на Горшкова, кроме фразы «Тепло», которую она записала. Этого Бурову не хватит. Это к делу не пришьешь.

Не контролируя себя, она расстегнула брюки. Вынула нож из сумочки.

Приставив острие к лобку, слегка надавила на нож.

Она не видела крови. Она чувствовала боль. Ей нужна была эта боль, чтобы справиться с другой болью.

Сильнее надавила. Подождала несколько секунд, напитываясь нервными импульсами, а затем убрала нож. Нанесла гемостатический гель на салфетку и приложила к ранке. Придерживая салфетку большим пальцем, соседний опустила ниже и закрыла глаза.

Халаф входил в нее. У него был большой орган – такой же, как он сам. Она чувствовала каждый сантиметр его плоти своей плотью, и палец двигался все быстрее.

Потом она попросила Халафа остановиться. Настоящего Халафа, а не из фантазии. Он стал возражать – опасно, мол, – но затем остановился, свернув с оживленной трассы на тихую средневековую улочку.

– Come here[19], – сказала она.

Он сначала не понял. Она повторила. Он понял. Сел к ней сзади. Она села сверху. Его орган был меньше, чем в фантазиях, но все же довольно большой, больше среднего. И настоящий.

Халаф молчал и почти не двигался, а она, прикусив нижнюю губу, вгоняла его в себя. Ранка на лобке кровоточила. Боль в животе утихала.

Не прошло и минуты, как она получила свое.

«Охраняй мое тело, Халаф, – подумала она в этот миг. – Хорошо охраняй. Вдруг пригодится?»

Он нагнал ее через несколько секунд. Потом вернулся на свое место, и они продолжили путь. Молчали. О чем говорить? Зачем? Все и так ясно.

В трехкомнатном люксе Буров пил пиво с видом на Босфор. Заметив ее настроение, он взял из бара вторую бутылку, протянул ей:

– Что стряслось? Плохой день?

Она кивнула. Взяла пиво. Сделала глоток.

– Поделишься? – спросил он.

– Пока нет, – сказала она и затем прибавила: – Как думаешь, реально поставить жучки к Глущенко и Мехмету? Случайно нет знакомых?

Буров покачал головой, глядя на нее со смесью изумления и восхищения:

– Хочешь в места не столь отдаленные? Я слышал, в Турции они лучше, чем в России.

– Хочу найти что-нибудь на Горшкова. Я знаю, что это он, все знают, но нужны факты. – Она сделала глоток пива. – Есть надежда по Катару?

– Маленькая, но есть. Никто ничего не гарантирует, ты же понимаешь.

Они сидели в креслах у окна, смотрели на Босфор и пили пиво.

Потом пришло сообщение от Димы:

«Родственники Г. – по ссылке. PS: Весь в предвкушении встречи с тобой))».

Она вздохнула. Эх, Дима, Дима, знал бы ты, что я делала полчаса назад. По-прежнему любил бы меня, хотел бы поцелуев и прочего? В кресле напротив – еще один претендент. Смотрит, сочувствует, раздевает взглядом, надеется на второй раз. Но ей не нужен второй, после Халафа. После ножа. Ей нужен Горшков. Все мысли – о нем.

Она открыла список родственников Горшкова. У сына и дочери – его фамилия, а у матери – другая.

Обухова Марина Геннадьевна.

Проверим вас по базе, Марина Геннадьевна?

«Obukhova» – Ввод.

На этот раз нет надписи «No results found».

Есть результат. Несколько офшорных компаний, зарегистрированных на Марину Обухову.

У Бурова тем временем звонит телефон.

Потом он что-то говорит ей, но она не слышит. Он повторяет, громче.

– Ника!

Она поднимает голову.

Он смотрит на нее, и она знает, что случилось что-то плохое.

– Ника, – говорит он. – Глущенко погиб. Прыгнул с балкона.

16. Зайчики

Следователи пришли в десять утра.

Она была к этому готова. Она уехала вечером с Глущенко и, возможно, последняя видела его живым, так что интерес к ее персоне гарантирован. Кто она такая, эта русская? Что здесь делает? Зачем встречалась с Глущенко? Нет ли связи между встречей и тем, что он прыгнул с балкона?

Двое следователей, в серых гражданских костюмах, вошли в комнату.

Один из них немного говорил по-русски, помогая себе по-английски, и переводил ее ответы второму. Тот записывал.

«Какая цель вашей проверки?»

«Есть ли результаты проверки? Что думаете о бизнесе компании? Есть ли что-нибудь необычное?»

«Как давно знакомы с господином Глущенко?»

«С какой целью с ним встречались? О чем говорили?»

«Как он выглядел? В каком был настроении?»

И так далее.

У нее были заранее подготовлены ответы на все вопросы. Проверка нормально. Результатов пока нет. Подозрений нет. С Глущенко знакома несколько дней. Встречались, чтобы обсудить статус проверки и пообщаться в неформальной обстановке. Выглядел нормально. Но торопился. Вспомнил о каком-то срочном деле и ушел, извинившись. Ресторан такой-то. Мне нечего от вас скрывать.

Через час следователи ушли, пообещав вернуться.

Позвонил Буров-младший.

– Есть информация, – сказал он, – что, возможно, Глущенко помогли выпасть с балкона. Следствие проверяет версию, что у него был гость, мужчина в синих кроссовках и куртке с капюшоном. Лица на записи не видно. Он засветился на камере у дома, но доподлинно неизвестно, был ли он у Глущенко. Он вошел в подъезд до, а вышел после.

Ника рассказала Бурову о визите следователей.

– Удовлетворила их любопытство? – спросил он.

– Как смогла.

«Я не хочу знать, о чем вы говорили с Глущенко, – вспомнила она его вчерашнюю фразу. – Мне это не нужно. Меньше знаешь – лучше спишь».

– Как мама и сестра? – спросил он. – В шоке?

– Есть немного. Отходят у бассейна.

– Спасибо тебе большое, – прибавила она. – Теперь я за них спокойна и буду копать дальше.

– Пожалуйста. Мой дом – ваш дом.

Ей послышался намек в его словах – вежливый такой, теплый, с корнями в прошлом и ростками надежды в будущем. Вчера не было второго раза, а как насчет сегодня? Что скажешь, Ника? Это не плата за услуги, нет, не дашь на дашь – это чувства и желание помочь, от чистого сердца.

«Глядишь, так и замуж позовет, – думала она. – С него станется. Может, согласиться? Переехать в Дубай, жить на вилле с бассейном, рожать деток. Девяносто девять процентов свободных женщин и половина замужних согласились бы. Миллионеры под ногами не валяются».

Она вспомнила о Халафе.

Сегодня он был сама невозмутимость – словно ничего не было вчера. Профессионал. Один раз встретился с ней взглядом – и тут же отвел глаза, дабы не смущать ее и самому, не дай бог, не смутиться. Не переживай насчет детей, я приняла «Постинор». Он всегда со мной для таких случаев – когда хочется полного контакта, с сопутствующими рисками. Немного болит голова, но это мелочи. Пройдет.

Хватит о делах амурных. Пора работать. Искать зацепки по офшорам Марины Горшковой.

Нет, не тут-то было. Идет следующая волна рефлексии, на этот раз связанная с Глущенко.

Если он сам прыгнул, то это следствие их разговора. Если ему помогли, то она тоже имеет к этому отношение. Что она чувствует? Похоже ли на чувство вины? Каково это – лишить человека жизни, пусть и не своими руками?

Она прислушалась к себе.

Раз за разом пробуя свои чувства на вкус, она хотела дать им определение, но это было непросто. Была в них амбивалентность, требовавшая разрешения. Не черное и не белое. Ни да ни нет. Не гвоздь, вбитый в кисть, и не легкость свободных членов. «Глущенко был педофилом, по нему плакала тюрьма, так что сам виноват», – рассуждала она, оправдывая и успокаивая себя, но этому цинизму не хватало уверенности, крепости, самодовлеющего императива. Она отправила человека на смерть. Она шантажировала его. Он думал о семье, а она – о том, как выбить из него информацию, ударив в больное место. Он был несчастен, а она была жестока. Он умер, а ей с этим жить.

Ничего, как-нибудь проживем. Найдем объяснения. Заделаем дыры в броне. Подумаем-ка лучше о том, как быть с проверкой. Глущенко нет, с Мехмета взятки гладки, и на исходе первой недели она так же далека от Горшкова, как и в начале. Зря она с этим связалась. Чтобы узнать правду, нужны другие методы, другой арсенал средств – а что есть у нее? Бумажки? Догадки? Вранье Мехмета? Мертвый финансовый директор? Что дальше? Что делать? Зайти к Горшкову, спросить у него? Почему бы и нет? Какой он, Василий Горшков? Она видела его фото в Интернете: вот он молодой бандит с наглой ухмылкой, в компании крепких товарищей по оружию; вот – среднего возраста арестант в зале суда (первая ходка – пять лет за участие в подготовке убийства, которое так и не случилось); вот – авторитетный бизнесмен-депутат в зале заседаний, за несколько лет до эмиграции, – он производил впечатление умного человека, в его глазах не было злости, но в них была власть и привычка брать свое. В какую игру он играет? Зачем? В чем его выигрыш на длинной дистанции?

Она открыла список офшоров, и тут же открылась дверь.

Вошел Мехмет.

– Доброе утро, Вероника, – сказал он. – Есть у вас минута?

Он говорил устало и выглядел плохо: как-то постарел, осунулся, прежний лоск потускнел. Акцент усилился.

– Да, – сказала она. – Доброе утро.

Он сел в кресло.

– Это вы? – спросил он.

– Что – я? – сказала он.

– Так встретились с Дмитрием, что он прыгнул с дома?

– Вы уверены, что он сам прыгнул? Я – нет.

Она увидела страх в глазах Мехмета, под тусклым блеском усталости.

– Вы не боитесь говорить со мной? – спросила она. – Дмитрий ничего не сказал и выпал с балкона. Вы тоже ничего не сказали.

– Вероника, вы ничего не добьетесь. Я знаю, вам нужен Горшков, но он далеко от вас и намного сильнее вас. Продолжайте, если хотите, но никто не поручится ни за вас, ни за меня. Мы слабая сторона в этой игре. Дмитрий тоже был слабым. Теперь он мертвый. Кто следующий?

Мехмет встал.

– Хотите совет? – спросил он.

– Не уверена.

– Уезжайте, пока не поздно. Это не я вам угрожаю, это… anticipation. Как будет по-русски?

– Предчувствие.

– Не я это начала, – продолжила она. – Но я хочу это закончить.

– Вы наивная, Вероника. Наивная и безрассудная. Буров бросил вас сюда, но ему все равно, что будет. Он не ваш отец, не ваш муж.

– Он предложил мне уехать, но я осталась.

Кажется, Мехмет удивился, но не подал виду.

– Вы мне нравитесь, Вероника, – сказал он. – Жаль, что так.

Вздохнув, он вышел.

«Что это было? – подумала она. – Зачем приходил? В Дарте Вейдере на минутку проснулся Энакин Скайуокер? Светлая сторона борется с темной? Или это жалкая попытка очистить совесть? «Я сделал все, что мог, дальше не мои проблемы». А еще это было похоже на прощание. Не собрался ли господин Йылмаз прыгнуть с дома вслед за Глущенко? Этого еще не хватало.

Она взглянула на список офшоров Марины Горшковой, старушки семидесяти шести лет от роду. Пять штук. Панама, Бермуды, Британские Виргинские острова. Нужно пробить каждый из них по базе турецких компаний, поискать в акционерах.

Начнем.

В голове назойливо звучит детская считалка:

Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять.

Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет.

Пиф-паф! Ой-ой-ой!

Умирает зайчик мой.

Четыре выстрела – мимо. Зайчик жив. Остался пятый, последний выстрел.

Marina Holding Limited, Британские Виргинские острова.

Сыновья любовь к маме, увековеченная в названии? Или все более прозаично – «marina», гавань для яхт, от латинского слова «морской»?

Бах! Выстрел.

Marina Holding.

В ушах звенит, в носу свербит от пороховых газов, из-за дыма ничего не видно.

Обновляется интернет-страница. Бежит бегунок надежды.

Есть!

Marina Holding Ltd, Британские Виргинские острова, – предыдущий акционер подрядчика İS İnşaat, куда ушло тридцать миллионов долларов.

Компания Marina Holding стала акционером в конце 2019 года, а в 2020 году офшор вновь сменился, теперь это Steel Finance Limited на Багамах, а его хозяин, по версии Мехмета, – член парламента Юсуф Шахин.

Marina Holding Limited.

Marina Holding Ltd.

Какова вероятность совпадения? Какова вероятность, что Marina Holding Ltd также принадлежит Горшкову через его мать и по какой-то причине он решил сменить офшор? Компания Marina Holding Limited засветилась в «Райских бумагах» в 2017 году. Вряд ли это понравилось ее хозяину, кем бы он ни был. Кроме того, британские заморские территории все менее привлекательны для теневых дельцов, так как под давлением Короны дело идет к публичному раскрытию реестра бенефициаров. Нет, не похоже на совпадение. Спасибо тебе, Димочка. За это не жалко трех поцелуев. За это вообще ничего не жалко.

Повинуясь инстинкту охотника, она набрала в поисковой строке браузера «Yusuf Şahin ofisi» (офис Юсуфа Шахина).

Надо же, есть такой. Приемная депутата. Адрес. Телефон. Почему бы не позвонить?

Она набрала номер.

Трубку взяла девушка с приятным мелодичным голосом. Поздоровалась по-турецки.

Ника ответила по-английски.

Девушка тоже перешла на английский. Теперь они понимали друг друга.

«Здравствуйте, – сказала Ника. – Я бы хотела встретиться с мистером Шахином. У него есть приемные дни?»

«Вы можете оставить обращение по телефону или электронной почте, оно будет принято и рассмотрено».

«Я бы хотела встретиться лично».

«Боюсь, это невозможно».

«Передайте, пожалуйста, мистеру Шахину, что это связано с компанией „Истанбул Иншаат“. Некоторые люди полагают, что он причастен к выводу средств из компании. Я хотела бы услышать его мнение по этому поводу. Запишите, пожалуйста, номер».

Девушка записала. Поняла ли она по-английски, о чем идет речь? А если поняла, передаст ли просьбу? Вряд ли. Наверное, решила, что звонит сумасшедшая, неадекватка с бредовыми идеями – много тут таких, на пороге приемной, всем им подавай депутата, которому больше заняться нечем, кроме как слушать их бредни.

А ты, Ника Корнева? Адекватна ли ты? Ты одержима, а одержимость и адекватность, как известно, плохо совместимы друг с другом. Что ты хочешь услышать от Юсуфа Шахина? В чем он признается? Ты все понимаешь, но не можешь не сделать попытку. Ты должна ее сделать. Нельзя разбрасываться шансами, пусть даже микроскопическими, – они все твои.

Ее мысли вернулись к Глущенко. Хорошо, что он прислал вторую часть документов, прежде чем выпал с балкона, – будет чем заняться на выходных. Цинично, но практично. Сегодня пятница. Впереди уикэнд. За завтраком Буров-младший намекал на совместное времяпрепровождение (прогулка на яхте?), а она, в очередной раз выскользнув из его раскрытых объятий, сказала, что будет работать. «В офисе?» – спросил он. «В отеле», – сказала она. «Выделишь мне кусочек вечера? – Он улыбнулся. – Или будешь трудиться до ночи?» «Не знаю, – сказала она. – Информации много, времени – мало». Ушла от ответа. Неблагодарная женщина. Нельзя так. Нужно дать ему что-то – если не душу, то тело, – ведь сейчас рыночная экономика. Ты даешь – тебе дают. Ты живешь в его номере, твои мать и сестра – на его вилле на «все включено», а ты так отвечаешь. Ай-яй-яй, плохая девочка, невоспитанная.

Ее мысли прервал звонок.

Неизвестный турецкий номер.

«Алло», – сказала она.

Мелодичный голос девушки из приемной Шахина, коснувшись ее барабанных перепонок, отозвался всполохом сексуального чувства.

«Господин Шахин может встретиться с вами завтра в час дня, – сказала девушка. – Вам удобно»?

«Да, спасибо».

Скорость реакции впечатляет. Наверное, сообщение прошло по красной линии и Юсуфу Шахину небезразлично, что говорят о нем в связи с «Истанбул Иншаат».

Что ж, это лучше, чем прогулка на яхте.

17. Хороший день

– Ника, сегодня приедет третий охранник, я дам тебе второго, – сказал Иван, справившись с яичницей из трех яиц с беконом. – Возражения не принимаются. Если тебе больше не звонят, это может означать, что они взялись за практическую реализацию угроз.

– Я не вижу слежки. Ни людей, ни машин.

– Это Олег топал за тобой как слон, из-за чего едва не лишился жизни, а профи так не делают. – Буров намазал масло на булочку. – Самая большая опасность – снайперы. Халаф сказал, что подвозит тебя ко входу в офис. Это риск. Там есть подземная парковка?

– Наверное.

– Реши, пожалуйста, этот вопрос, въезжайте на парковку. Тебе нельзя показываться на улице. Халаф – не ФСО, все чердаки не проверит.

– А как же яхта? Не слишком ли опасно? – Она улыбнулась с намеком.

Накануне она согласилась на морскую прогулку субботним вечером, а потом, сама себе удивляясь, провела ночь с Буровым, чего он тоже не ожидал. Обрадовавшись такому счастью, он любил ее как юноша с избытком гормонов, а она хотела спать, но крепилась. Демоны были недовольны. Не это им нужно. Не нежности Бурова, а боль, кровь, ненависть.

Когда Буров заметил ранку на ее лобке, с запекшейся корочкой, она сказала, что порезалась, когда брилась. Кажется, он поверил, а если нет, то не ее проблемы. Пусть не лезет глубже влагалища.

Проснулись они поздно, в одиннадцать, завтрак им подали в номер. Так впору и привыкнуть к люксовому образу жизни, с «Мерседесом», водителем, трехкомнатным номером за четыре тысячи долларов, царским завтраком с доставкой в номер и миллионером в постели.

– Я все продумал, – сказал миллионер. – Отъедем подальше на север, к тихой пристани, и там сядем на яхту. Поедем на моей машине, а твою пустим для отвода глаз в другую сторону. Как тебе план?

– Ты больше заботишься обо мне, чем я сама.

– Тебе говорили, что ты отмороженная?

– Буквально на днях.

Буров покачал головой:

– Ника, я встречал многих девушек, но таких, как ты, – нет.

Неспешно покончив с завтраком, она отправилась на встречу с депутатом правящей партии Юсуфом Халафом. Встречу он назначил в приемной – как и подобает депутату. В том же районе, где офис «Истанбул Иншаат».

– Я дам тебе Ашура в пару к Халафу, – сказал Буров. – Поваляюсь пока в кровати, поленюсь, посмотрю телевизор.

Через несколько минут пришли Халаф и Ашур. Халаф – огромный, человек-гора, а Ашур ниже его на голову, жилистый, худощавый. Интересно, поделился ли Халаф с напарником радостью об успехах на личном фронте? По лицу Ашура сложно что-то сказать, это лицо-маска, неподвижное, сосредоточенное. Быстрый взгляд в глаза – и больше не смотрит, уперся взглядом в пространство. Халаф тоже не смотрит в глаза. Ревнует ли он к Ивану? Не исключено. Ревнивый мужчина с пистолетом – хуже не придумаешь, зато не скучно. Монстры рычат, покусывая живот. Они помнят Халафа, это было лучше, чем с Иваном, намного лучше, и они хотят повторения. Они все время хотят.

Mercedes ждал их на подземной парковке отеля. Пока шли к нему, Халаф и Ашур сканировали периметр. Заметив человека в майке и шортах у одной из машин, они на ходу взяли Нику в коробочку, один впереди, другой – сзади, придвинулись почти вплотную, и ей понравилось, как они это сделали. Как в фильме для взрослых. Двое мужчин, и она между ними.

Через двадцать минут подъехали к приемной.

Она вошла туда в сопровождении Халафа и Ашура, чем произвела впечатление на девушку с мелодичным голосом. Девушка была красивая, под стать голосу, но смотрела сухо, даже враждебно. Ее шеф будет так же смотреть.

«Добрый день, – сказала Ника девушке. – Я Вероника Корнева».

«Добрый день, – сухо зажурчал ручеек. – Господин Шахин ждет, проходите».

У дверей кабинета Шахина стоял охранник, турок в темном костюме. Внимательно оглядев Халафа и Ашура, он направился к ним с ручным металлодектором.

Смерив его взглядом сверху вниз, Халаф распахнул борта пиджака, и охранник увидел пистолет в кобуре.

Он остановился. Что-то сказал по-турецки. По тону его голоса можно было понять, что с оружием здесь нельзя.

Арабы молчали.

«Переведите ему, пожалуйста, – попросила Ника девушку, – что, если меня здесь убьют, господин Шахин будет недоволен».

Округлив глаза, девушка перевела.

Охранник подумал и снова что-то сказал.

«Пусть постоят у дверей снаружи», – перевела девушка на английский.

Ника кивнула. Халаф и Ашур вышли.

Девушка заглянула в кабинет, что-то спросила.

«Пожалуйста», – сказала она Нике, отступая в сторону.

Встретившись с ней взглядом, Ника увидела не прежнюю сухость, а нечто другое – интерес и уважение в распахнутых глубоких глазах женщины патриархального общества.

Ника вошла в кабинет.

К ее удивлению, Юсуф Шахин улыбался, выходя из-за стола ей навстречу, и смотрел на нее как на человека, которого рад видеть. Политик он и есть политик. Любой политик – хороший актер, там иначе нельзя.

Шахину было лет сорок, и он выглядел как модель с обложки мужского журнала: все идеально, без сучка и задоринки, образ продуман до мелочей, даже закатанные по локоть рукава белой рубашки и локон, выбившийся из гладкой укладки и упавший на покрытый ровным загаром лоб. Зубы сияют как элитный санфаянс в магазине.

Он бегло говорил по-английски.

«Вероника, здравствуйте. Вы меня заинтриговали. Присаживайтесь, пожалуйста. Расскажите подробнее, в чем я повинен».

Поздоровавшись в ответ, она села в кресло, обескураженная таким приемом. Не этого она ожидала. Кто он, депутат правящей партии Юсуф Шахин? Почему улыбается, глядя на нее как на хорошую знакомую?

Она рассказала подробнее, без ссылок на Мехмета, и по мере продвижения повествования видела, что улыбка Шахина не меркнет, а становится лишь ярче.

«Ясно, – сказал наконец он. – Это кто вам напел? Мехмет? Узнаю старого засранца. Вы ему верите?»

Ника промолчала.

«Давайте я расскажу вам, как все обстоит на самом деле. – Юсуф сделал паузу. – Компанию İS İnşaat я продал в 2019 году. Сделка была офшорная. Кому продал – не скажу, дал слово. Важно то, что компания не моя. Заметили, что они сразу начали работать с вашей компанией? К чему бы это?»

«Почему с вами не работали?»

«Это я с ними не работал. У нас с Мехметом старые счеты. Видели девушку в его приемной?»

«Мерьем?»

«Да. Это дочь моего друга. Хорошая девушка. Я говорил ему, чтоб ее не трогал, а он тронул. Она тоже дура – трахнулась со старым хреном – но он меня обманул, не сдержал слово. Поэтому я с ним и не работал. Это еще к нему вернется, увидите».

Юсуф улыбнулся. Вглядевшись в него, Ника поняла, что это была за улыбка. Улыбка человека, с которым лучше не ссориться.

«Он сказал, что у вас были проблемы с бизнесом, поэтому с вами не работали».

«Проблемы были, но я их решил. Мехмет врун, он все время врет. Не знаю, как он будет дальше здесь жить. Ложь сожрала его, ничего от него не осталось. Как и от Глущенко».

«Вы знаете?»

Юсуф кивнул:

«Новости летят быстро. Как и люди с балконов».

Он вновь улыбнулся.

«Может, вы знаете, кто это сделал?» – спросила она.

«Вы тоже это знаете. Поэтому ходите с двумя охранниками и ездите на бронированной машине».

Что еще он знает?

«Расскажите, пожалуйста, про ISM Group», – попросила она.

Юсуф улыбнулся.

«С удовольствием, – сказал он. – Это компания Мехмета».

Выдержав паузу для большего эффекта, он продолжил:

«Он купил ее у меня три года назад, до того как переспал с Мерьем. С „Истанбул Иншаат“ он не работал, ему запрещал Горшков, а второй акционер, этот, русский… как его…»

«…Буров».

«…Он вообще был не в курсе. А теперь Мехмет осмелел. Наверное, Горшков ему разрешил, или вместе сливают деньги».

«Цены у них на бетон космические».

«Я знаю. Он выкинул старых поставщиков и сунул своего».

«Одного не понимаю – почему он сказал про вас? Почему не придумал что-нибудь получше?»

«Наверное, сказал то, на что хватило времени подумать. Просроченную правду. Он не очень умный, этот Мехмет, хоть и директор. Он не знал, что вы придете ко мне и я все вам расскажу. Ко мне так не ходят. Я не люблю, когда мне задают вопросы, особенно про бизнес. Официально у меня нет бизнеса, уже восемь лет как нет».

«Почему вы встретились со мной?»

Юсуф улыбнулся:

«Мне нравится ваш подход. Я понял, что вы готовы на все и ничего не боитесь, даже угрожать мне в моей собственной стране. Хотел познакомиться с вами. Может, выпьем где-нибудь по чашечке кофе, сейчас или вечером?»

Ника улыбнулась:

«Я за независимость и объективность. Боюсь, они пострадают при таком варианте».

«Тогда после проверки? Когда закончите».

«Хотите еще кусочек информации, в качестве бонуса? – продолжил он. – Обратите внимание на агентство „Boğazda emlak“. Они продают не меньше, чем собственное агентство. Видели, какая там комиссия?»

«Выше рынка».

«Это его школьный друг, а брат друга там директор. Они втроем учились в одном классе. Могу достать списки из школы».

«Была бы благодарна, – сказала она и затем прибавила: – Но кофе вам не обещаю. Мое сердце занято».

Юсуф улыбнулся:

«Любить не заставишь. Любовь растет сама. Я пришлю вам архив просто так. Но мое предложение в силе. Запишите, пожалуйста, номер».

Ника записала.

«Наверное, нет смысла просить у вас документы по продаже ISM Group?» – спросила она.

«Вы увидите там лишь подписи номинальных директоров. Если вашему заказчику потребуется подтверждение, я готов сказать это лично».

«Спасибо большое. – Ника сделала паузу. – Юсуф, вы ведь всех знаете на рынке?

«Не всех, но многих».

«Мехмет утверждает, что компаниями Yildiz İnşaat и Kutup Yapi владеют итальянцы. Ничего про это не слышали?»

«Я слышал, что Yildiz İnşaat купил у итальянцев тот же человек, что купил у меня İS İnşaat. Он активно вышел на рынок. А про Kutup Yapi я такого не слышал. Могу узнать».

«Спасибо большое. А Marti Group? По версии Мехмета, там представители правящей семьи Катара».

«Не знаю. В Турции есть деньги Катара, но в данном случае как-то мелко, не находите? Постараюсь что-нибудь узнать. Все ради вас».

Он улыбнулся, глядя ей в глаза.

«Удачи вам, Вероника, – сказал он. – Будет жаль, если вас убьют. Я все-таки надеюсь на чашечку кофе».

Он встал. Она тоже встала.

Он протянул ей руку:

«Был рад познакомиться».

«Взаимно».

Девушка в приемной улыбнулась ей, когда она вышла из кабинета. Она улыбнулась в ответ. Они поняли друг друга.

Халаф и Ашур ждали ее у выхода. Взяв ее в коробочку, они довели ее до машины, и все это время слова Юсуфа Шахина звучали у нее в голове.

«It would be a pity if you were killed[20]».

Нет. Если ее убьют, не случится ничего страшного. Раз – и все. В Ангарске было страшнее, в темном подъезде на холодном бетоне, долгое мучительное умирание, в конце которого снова была жизнь, но теперь вперемешку со смертью.

Расслабься, милая. Не жди пулю каждую секунду. Ты все равно ничего не почувствуешь, если правильно выстрелят. Не узнаешь, что умерла.

Улыбнись.

Нет, не так. Это ухмылка, а нужно улыбнуться.

Вот так, уже лучше. Если умрешь, то с улыбкой – как и подобает той, которая не боится смерти.

18. Обострение

Бронированный Mercedes въехал на парковку офиса «Истанбул Иншаат», на первый подземный уровень. Ашур вел машину, Халаф сидел рядом с Ашуром, Ника сидела сзади.

Говорят, понедельник – день тяжелый, но она так не считала. Она устала от воскресенья. Воскресенье прошло впустую. Она пыталась работать в отеле, но Буров-младший мешал ей, отвлекая разговорами и нежностями.

А в субботу он предложил выйти за него замуж.

Дело было в каюте арендованной яхты, после долгих соитий, на обратном пути из Черного моря в Стамбул, в одиннадцать вечера. Буров сказал слова, которые она ждала со дня на день, так как все зашло слишком далеко, дальше дальних границ.

«Ника, ты могла бы быть моей женой? – спросил он, лежа на спине и положив руку ей на бедро. – Как думаешь?»

У нее болел живот, внутри клубилась тьма, но он этого не видел, не чувствовал. Он гладил ее, думая, что ей приятно.

Вот, значит, как. Так нынче делают предложение. Не встают на колено, не открывают красную коробочку с кольцом, не говорят клишированные слова – просто гладят внизу и спрашивают как бы промежду прочим.

«Могла бы, – сказала она. – Теоретически. Но практически не буду».

«Почему? – приподнявшись на локте, он заглянул ей в лицо. – Я тебе не нравлюсь?»

«Ты не знаешь меня. Я не такая, как ты думаешь. Из меня выйдет плохая жена».

Живот скрутило болью, и она закрыла глаза, справляясь с ней во тьме. Иван, знал бы ты, кто я и о чем думаю. Я думаю не о тебе, когда мы занимаемся сексом. Я думаю о Халафе. Он здесь, на яхте, охраняет наш покой, с большим пистолетом под мышкой. Он жарился весь день в костюме, пока мы плавали и загорали. Я была без лифчика. Я сделала это для него – не для тебя. Иван, ты хороший парень, но тебе нужна другая женщина, неужели ты не видишь?

«Ты необычная, – сказал между тем Буров. – Ты не такая, как другие. Они липнут ко мне, восхищаются моей виллой, хвастаются мной как трофеем – а тебе все равно. Этим ты мне и нравишься».

«Если меня однажды убьют или покалечат, как ты будешь себя чувствовать?»

Она села. Обнаженное тело покрылось мурашками в кондиционированном воздухе каюты, и она накинула на себя простыню.

Он убрал руку.

«Ты сможешь выбрать более спокойное занятие, – сказал он. – К примеру, помочь мне с бизнесом».

«А что если я не хочу более спокойное? Мне нравится то, чем я занимаюсь».

«Значит, продолжишь заниматься», – сказал он как-то неуверенно.

«Ты не веришь в то, что говоришь. Ты это знаешь. И знаешь, что я не люблю тебя. – Она провела рукой по его темным густым волосам. – Ты мне нравишься, я благодарна тебе за все, что ты сделал, но это не любовь. Я разучилась любить».

Он отреагировал спокойно. Обнял ее и поцеловал в щеку:

«Я же говорю, ты необычная. Обычная женщина так не скажет».

«Не уверена, что мне нравится быть такой, какая я есть. Обычной быть легче, обычные меньше страдают».

«Страдание – плата за возможность взять более высокие вершины».

На этом они закончили разговор о замужестве и женитьбе. Жених остался вздремнуть в каюте, а невеста сбежала.

Она поднялась на палубу.

Там дежурил Халаф. Она молча встала рядом с ним, под набегающим соленым ветром, и так они стояли вместе, без единого слова, связанные общей тайной, пока не пришел Ашур. Он сменил Халафа, перебросившись с ним парой фраз по-арабски, и Халаф спустился вниз.

Третьего охранника, прибывшего днем из ОАЭ, на яхте не было. Его отправили на «мерсе» на запад Стамбула, для отвода глаз, и сейчас он коротал время в отеле, после нескольких кругов по городу. Иван сказал, что его зовут Хабиб. Он будет с Иваном, а Халаф и Ашур останутся в распоряжении Ники, на случай угрозы ее бесценному телу.

Она спустилась вниз следом за Халафом.

Он ждал ее там.

Они закрылись в темной пустой каюте и все сделали быстро и тихо. Через несколько минут она вернулась на палубу, к теплому морскому ветру, а он пошел за кофе.

Так закончилась суббота. После субботы долго тянулось вязкое скучное воскресенье, и наконец наступил понедельник.

Mercedes остановился.

Вышел Ашур. Осмотрелся.

Вышел Халаф.

Вышла Ника.

На подземной парковке – ни души. Тихо. Слышен шелест вентиляционной системы. Низкий бетонный потолок с проложенными по нему коммуникациями давит сверху.

Им выделили одно из лучших мест, в нескольких шагах от лифта, в зоне топ-менеджмента. Не покойного ли Дмитрия Глущенко это место? Очень может быть. Остальные места заняты, слева и справа, кроме самого ближнего к лифту. Не сложно догадаться, чье оно.

Поднялись на лифте. Халаф предложил вместе дойти до кабинета, но она отказалась. В туалет тоже вместе ходить? Впрочем, если подумать, это не такая уж и плохая идея. Она вспомнила яхту, темную каюту, Халафа – и желание тут же отозвалось болью. В последние дни боль все время с ней. Она не может сбросить напряжение. Халаф лучше, чем Буров, но хуже, чем сутенер из грязного бара, которому можно сунуть трусы в рот. Сейчас это недоступно, она под охраной. Остается лишь резать себя, но это не помогает.

Договорившись о встрече с директором по развитию и с исполняющим обязанности финансового директора, Ника углубилась в изучение документов. Здесь спокойно, нет Бурова-младшего и прочих отвлекающих факторов, как то: кровати, телевизора, бара и заказа еды в номер.

Полнится табличка с суммами. Данные оценочные, но точность Григорию Бурову не нужна. Ему нужны имена. Горшков, Йылмаз, Глущенко – они в списке, на каждого из них что-то есть, но этого пока недостаточно.

Раздался звонок.

Буров-старший. Кажется, она знает, что он хочет сказать.

– Вероника, добрый день. Как ваши дела?

– Добрый день, Григорий Валентинович. Почти закончила. Хочу съездить на пару стройплощадок и подумать над стоимостью земли.

– Настоятельно рекомендую вам ехать не на стройплощадки, а домой. Ситуация обостряется. – Буров сделал паузу. – Мехмет взял больничный и отбыл в неизвестном направлении. Не берет трубку. Это значит, что он сбежал, причем вряд ли от меня, я ему не угрожал. Сейчас пытаемся выяснить, куда он делся. Дома его нет.

– Наверное, боится выпасть с балкона как Глущенко.

– Сам виноват. У вас есть что-нибудь на него?

– Да. И на Горшкова. Но я пока не закончила, жду информацию.

– Приезжайте, расскажете. – Буров помолчал. – Не надейтесь на охрану. Если с вами что-то случится, мы потеряем не только вас, но и результат вашей работы. Звучит цинично, но, надеюсь, вы не обидитесь.

– Я не обидчивая.

– Я вернусь через два дня, – прибавила она. – Информацию отправлю вечером. Не переживайте, я подготовилась на случай преждевременной смерти.

Буров был серьезен.

– Вероника, возвращайтесь, – сказал он. – Хватит того, что есть. С меня сто тысяч, как и обещал. – Он помолчал и затем прибавил: – Считайте, что это приказ. Если не вернетесь сегодня, я уменьшу ваш гонорар. Нет резона там оставаться, слишком опасно.

– Хорошо. С землей разберусь удаленно.

– Отлично. Напишите, пожалуйста, когда купите билеты. Встретим вас в Москве и доставим в безопасное место. С вашими родственниками позже решим. Пусть пока побудут у Вани. Думаю, он будет не против.

Нике послышался намек в голосе Бурова-старшего. Наверняка он знает от сына, что они живут вместе и всё такое. Что он думает по этому поводу? Осуждает? Завидует? Возможно, его волнует лишь информация. Звучит цинично, но обижаться в самом деле не стоит.

Итак, сегодня она летит в Москву. Прощай, Стамбул. Прощай, Иван Буров. Прощай, Халаф. Прощай, жизнь миллионерши.

Вновь зазвонил телефон.

Кто говорит?

Иван Буров.

– Ника, есть информация по Катару, – сказал он. – Бывший владелец сказал, что продал Marti Group в прошлом году. Угадай, кому?

– Нашему испанскому другу?

– Угу. Друг приезжал в Катар на переговоры, с ним встречался юрист правящей семьи. Информация достоверна. Известно, когда он прилетал, когда улетал, где жил.

– Бинго. Спасибо огромное. Это уже третья компания Горшкова. Он собрался скупить полрынка?

– Легализация доходов, полученных преступным путем.

– Я улетаю в Москву. Твой отец настаивает. Говорит, здесь слишком опасно. Мехмет пропал. Взял больничный и уехал в неизвестном направлении.

Иван Буров молчал. Она знала, что эта новость не обрадует его.

– Отец прав. – Буров вздохнул. – Тебе лучше вернуться. Уже купила билеты?

– Нет.

– Можешь взять джет. Поищем свободный.

– Это лишнее. Я пока не жена миллионера. – Она усмехнулась.

– Слово «пока» мне нравится, оно вселяет в меня надежду. Приедешь в гости? Повидаешься с мамой и сестрой. Там безопаснее, чем в Москве.

– Зачем тебе вообще в Москву? – прибавил он. – Мой дом – твой дом. Вилла большая, как-нибудь поместимся. Организуем тебе сеанс закрытой видеосвязи с отцом, все расскажешь ему, покажешь.

– Мне нужно кое с кем встретиться в Москве, поговорить по душам.

– С Сашей Белкиным?

– В том числе.

– Я приеду к вам, как только смогу, – прибавила она. – Вопросы безопасности решим с твоим отцом.

Она не стала развивать тему, сейчас не лучшее время для этого, не нужно идти дальше, чем требуется в данный момент. Пусть остается надежда. Друзья-миллионеры на дороге не валяются.

Закончив разговор с Буровым, она написала Диме.

«Дим, сегодня возвращаюсь. Спасибо большое за помощь!»

Он не знал о том, что случилось с Глущенко. Не стоит ему знать.

«Никки, жду с нетерпением, – ответил он. – Разминаю губы».

Она улыбнулась. Представила, как целуется с Димой. По-взрослому они еще не целовались, сложно представить, как это будет. Дима никогда не был для нее объектом сексуального влечения, даже до Ангарска. Он друг, хороший друг, а хочет быть больше, чем другом, не понимая, что настоящая дружба всегда крепче самой крепкой половой связи. Что ж, выбора у нее нет, нужно платить по долгам, дать обещанное. Хорошо быть женщиной – всегда есть чем расплатиться.

Она купила билеты на вечерний рейс в Москву. Бизнес-класс. Маленький кусочек дольче виты на прощание.

Отправила информацию Бурову-старшему.

Вернулась к работе.

19. Щёлк-щёлк

Ее последний рабочий день в «Истанбул Иншаат» закончился в шесть вечера. До вылета оставалось три часа. План был прост – заехать в отель за вещами и успеть на рейс. В полночь она прилетит во Внуково, на родную московскую землю, там ее встретят и «доставят в безопасное место», как сказал Буров-старший, – какая однако отеческая забота. Что останется от заботы, когда Буров получит свое? Он не станет защищать Нику Корневу до конца жизни – как и ее родных. Это нужно решать с Горшковым – как часть общего вопроса – чтобы не идти замуж за Бурова-младшего и не жить на вилле в Дубае.

Вышли из лифта на парковку.

Ашур шел впереди, Халаф – сзади, она – между ними.

Она чувствовала напряжение мужчин. Они на работе. Их задача – сделать так, чтобы ее не убили.

…

Хруп.

Хруп.

Ашур дернулся, будто наткнувшись на невидимую стену, и стал заваливаться назад и влево.

Крикнув что-то по-арабски, Халаф бросился на Нику и повалил ее на пол. Прикрыв ее своим большим телом, он выстрелил в сторону дальних машин.

Оттуда тоже стреляли, двое, из пистолетов с глушителями, люди в медицинских масках и черных очках.

Щелкали затворы. Летели пули.

Так выглядела смерть.

Как в кино.

Одному из стрелявших пуля Халафа попала в лицо, и он перестал стрелять.

Ника перекатилась за машину, черную, блестящую.

Рядом по бетону чиркнула пуля, выбив каменный фонтанчик. Вторая попала Халафу в плечо, следующая – в грудь. Он продолжал стрелять. Он был Терминатором, бессмертным роботом.

Потом он тоже отполз за машину.

Стрельба утихла.

Ника вынула нож из сумочки. Показала кивком – «Я пройду там, сзади, вдоль стены».

Округлив глаза, Халаф покачал головой – «Не надо, нет».

Из раны на его левом плече сочилась кровь. Из груди кровь не текла. Под белой рубашкой был надет бронежилет.

Халаф дышал тяжело, на лбу выступила испарина.

«Прикрой меня», – показала она.

Не обращая внимания на его реакцию, она сняла легкие туфли, пригнулась и пошла вдоль машины. Обошла ее сзади и двинулась дальше, мягко ступая по бетону голыми ногами, с ножом в руке.

Человек в маске затаился через три машины, за четвертой.

Пригнувшись, Халаф выбежал из-за машины, за которой сидел, и перебежал к соседней.

Человек в маске выстрелил.

Щёлк! Пистолет с глушителем. Как детская игрушка. Как пневматический тир. Это не страшно.

Пуля попала в автомобиль. Металл в металл.

Халаф выстрелил в ответ.

Человек в маске тоже выстрелил.

Ника ускорила шаг.

Халаф выстрелил.

Еще раз.

Он отвлекает человека в маске.

Здесь.

За этой машиной.

Она взяла нож за лезвие.

Демоны рычали и гнали ее вперед, кровь стучала так, что, казалось, этот стук может выдать ее.

Человек в маске пригнулся за машиной, перезаряжая пистолет.

Она метнула нож.

Она делала это сотни раз, дома, с разного расстояния, в мишень на толстой деревянной доске. Попадала десять раз из десяти.

Попала и в этот раз. В правое подреберье, в район печени.

Человек в маске выронил пистолет.

Секунда – и пистолет уже у нее в руках. Этой секунды словно не было. Время остановилось – как для фотона, летящего сквозь миллиарды световых лет.

Следующим движением она ударила человека коленом в голову.

Он стукнулся затылком о дверь белого BMW. Темные очки слетели с переносицы.

Она присела на корточки наискосок от него, у черной машины. Дуло пистолета с глушителем смотрело на врага.

– Сними маску, – сказала она.

– Не бойся, я привитая, – прибавила она.

Человек снял маску.

Худой, впалые щеки, взгляд полон боли, злости и страха. Лезвие вошло в тело почти по рукоять, оно всегда глубоко входит, если хорошо бросить.

На ногах – синие кроссовки.

– Хоть бы обувь сменил, – сказала она. – Киллер хренов. Это ты помог Глущенко выпасть с балкона? Тебе светит пожизненное, здесь с этим строго. Но, боюсь, от твоей жизни мало что осталось.

– Khalaf, come here, it’s all right! – крикнула она. – Khalaf![21]

Человек без маски молчал.

– Если хочешь исповедаться перед смертью, – продолжила она, – или хочешь, чтобы я вызвала скорую, расскажи что-нибудь. Кто ты и от кого.

– Тогда мне точно каюк, – хрипло сказал мужчина.

Опершись спиной и затылком о дверь машины, он глубоко и часто дышал, пот лился с бледного лица и капал на серый бетонный пол.

Внутреннее кровотечение. Счет идет на минуты.

– В больнице и тюрьме есть шанс, а с ножом в печени ты протянешь недолго, – сказала она. – Выбирай.

Она включила видеосъемку на смартфоне.

Подошел Халаф – пригнувшись, с пистолетом наготове, не доверившись ее бодрому голосу. Мало ли что. Он профессионал. Он не должен никому доверять.

Увидев их, он выпрямился, но пистолет не опустил. Он держал его в правой руке. Левая сторона белой рубашки и темно-серого пиджака пропиталась кровью, но он не обращал на это внимания, он был Терминатором.

Пахло кровью.

– Это от Горшка, – сказал между тем мужчина. – От Горшкова то есть. Я не общался ни с кем лично, мне звонили. Голос такой был… нечеловеческий. Заказ на Глущенко и на вас.

– Откуда ты знаешь, что заказ от Горшкова? – спросила Ника.

– Я уже работал на него, знаю. С улицы заказы не беру.

Он закрыл глаза.

– Как тебя зовут? – спросила Ника.

– Егор, – сказал он, не открывая глаз. – Егор Курицын.

– Вызовите, пожалуйста, скорую… – прибавил он.

Халаф смотрел на нож, торчавший из тела. Потом встретился взглядом с Никой. Покачал головой.

«Не жилец», – увидела она в его глазах.

– Khalaf, I need to go to the airport, – сказала она. – Please call an ambulance[22].

Он кивнул. Отдал ей ключи и документы на машину.

– Leave it in the airport parking, I’ll find later[23], – сказал он.

– Don’t worry about it, – прибавил он, кивая на раненого. – I did it[24].

Подняв с пола медицинскую маску, он вытер ею рукоять ножа.

– Сука, больно же! – Егор Курицын скривился. – Вызовите, блин, скорую!

– Veronica, solve the problem with cameras[25]. – Словно не замечая его, Халаф показал на потолок.

Ника кивнула.

Халаф набрал 112, с трудом нажимая виртуальные кнопки большим пальцем левой руки. Он не выпускал пистолет из правой.

Сбегав к «Мерседесу», Ника вернулась с бинтом и жгутом из аптечки. Быстро сделала перевязку как смогла. Халаф вызвал скорую и полицию.

Тщательно вытерев пистолет с глушителем, она отдала его Халафу. Коротко обняла его, стараясь не испачкаться в крови:

– Good luck, big man[26].

– Come to Emirates[27], – сказал он.

Он неловко поцеловал ее в щеку, и на этом они расстались.

Она села за руль бронированного «Мерседеса». Включила навигатор. Вырулила с парковки.

Набрала Бурова-младшего.

– Да, – услышала она его голос, грустный, как ей показалось.

– Привет, ты в гостинице?

– Да.

– Собери, пожалуйста, мои вещи, я буду через пятнадцать минут, потом в аэропорт. – Она говорила быстро, скороговоркой, на одном долгом выдохе. – Ашура убили, Халаф ранен. Стреляли двое на парковке. Расскажу позже.

Она сделала короткий вдох и продолжила, не давая Бурову вставить слово:

– Нужно решить вопрос с камерами на парковке. Убрать лишнее. Я позвоню твоему отцу, он даст отмашку. Сможешь подъехать в офис, проверить?

– Да.

Иван хотел еще что-то сказать, но не успел.

– Я лечу не в Москву, только отцу не говори, я сама, – сказала она.

– Ника…

– Я лечу в Барселону, – быстро прибавила она.

20. Другой рейс

Рейс в Барселону вылетал на двадцать минут раньше московского, и она едва не опоздала на регистрацию, хотя гнала изо всех сил. Бросив «Мерседес» на парковке аэропорта, с ключами и документами внутри, перешла на бег.

Тренированное тело послушно делало все, что от него требовалось. Бегало, било, убивало.

Егор Курицын, человек в синих кроссовках, умер. Халафа увезли в больницу. На камерах видеонаблюдения просматривалась зона перед лифтом, а пространство между машинами, где умер Курицын, – нет. Такие вот новости от Бурова-младшего. Хорошие в целом новости.

Встретив ее в отеле, Иван передал ей чемодан, и она была такова. На бегу переслала ему фото загранпаспорта и попросила купить билет в Барселону.

«Надеюсь, это не то, о чем я думаю? – спросил он с тревогой.

«То».

«Я не смогу тебя отговорить?»

«Нет».

Буров вздохнул. Он смотрел на нее так, будто прощался с ней навсегда. Возможно, так оно и было.

«Возьми Хабиба, – сказал он. – Довезет тебя до аэропорта».

«Спасибо, я сама, тебе он нужнее».

Он обнял ее и поцеловал на прощание. Она выскользнула из его объятий и побежала к лифту. Беги, Ника, беги, прочь из этой страны.

«Ника», – услышала она сзади.

Она обернулась на бегу.

«Приезжай в Эмираты, когда все закончится, – услышала она. – Я буду тебя ждать».

Она послала Бурову воздушный поцелуй.

Он помахал ей в ответ.

Она вошла в лифт.

Из машины позвонила Бурову-старшему. Кратко описала ситуацию, умолчав о некоторых подробностях. Попросила посмотреть камеры – чем быстрее, тем лучше. Сказала, что едет в аэропорт. Информацию пришлет позже.

Выслушав ее, Буров некоторое время молчал, переваривал информацию. Она слышала его дыхание. Тяжело дышит. Здоровье и без того так себе, а тут еще такие новости.

«Вероника, – наконец сказал он. – Извините, что втянул вас в это. Я оплачу моральный ущерб. Приезжайте, будьте осторожнее, я отправлю за вами машину и пару машин с ребятами. Беспредел. Горшок девяностые решил устроить?»

«Я лечу не в Москву». – Вероника нанесла следующий удар.

Буров снова молчал.

«А куда?» – спросил он после паузы, глухо и тревожно.

«В Барселону».

«Вероника, вам не нужно в Барселону, – сказал он твердо, жестко, но с той же тревогой, даже как будто с испугом. – Это последнее место, куда вам нужно».

«Надо с этим закончить, иначе ужас будет длиться без конца. Я хочу посмотреть в глаза Горшкову и сказать ему пару слов. Надеюсь, он меня услышит».

«Он вас убьет».

«Все может быть. Но вряд ли он сделает это в своем доме. Он и так хочет меня убить, хуже не станет, но можно попробовать сделать лучше».

Буров вздохнул на другом конце линии:

«Вероника, если я скажу, что в таком случае существенно уменьшу ваш гонорар, вы передумаете?»

«Нет».

«Давайте я встречусь с ним, все обсудим. У меня к нему много вопросов».

«Судя по тому, что он делает, он вряд ли прислушается к вам, вернет деньги и поклянется здоровьем своей мамочки-миллионерши, что отстанет от меня и моих близких».

«Смотря, как попросить».

«Я попрошу по-своему, по-женски. Надеюсь, он поймет».

Буров вновь вздохнул:

«Что с вами делать? Могу предложить встретить вас в Барсе. От этого-то хоть не откажетесь? Можете остановиться у меня, дом свободен, а утром пойдете в гости, там близко».

«Я знаю».

«Страшный вы человек, Вероника. Пообещайте, пожалуйста, никого не убивать. Достаточно уже смертей».

«Только в порядке самообороны».

«Этого я запретить не могу. Не поворачивайтесь к нему спиной. Не верьте ничему, что он говорит. Я совершил большую ошибку, когда с ним связался».

Уже в самолете, на рулении, пришло сообщение от Юсуфа Шахина – список учеников школы. Три фамилии в списке были обведены шариковой ручкой: юный Мехмет Йылмаз и двое его одноклассников, нынешние владелец и генеральный директор агентства «Boğazda emlak», соответственно.

Через минуту позвонил Юсуф.

«Вероника, пользуйтесь информацией на здоровье, но без ссылки на меня, – сказал он по-английски. – Про итальянцев в Kutup Yapi я тоже узнал, там правда итальянцы. Цены заряжены. Возможно, Горшков в доле. Нужно прикрывать эту лавочку, он как вампир высасывает деньги из „Истанбул Иншаат“. Знаете, кстати, где Мехмет?»

«Нет».

«В Лондоне. Думаю, он не вернется. Тут его посадят или убьют. Пусть ваш клиент срочно ищет нового генерального директора и переходит на ручное управление, иначе от его компании ничего не останется».

«Я знаю, что случилось сегодня, – продолжил Юсуф. – Вряд ли вы вернетесь к нам в ближайшее время, но мое предложение про кофе в силе. Можем выпить в Москве, на Мальдивах – где угодно».

Поблагодарив Юсуфа Шахина и оставив его с маленькой мужской надеждой, Ника откинулась на удобное кресло салона бизнес-класса и посмотрела в иллюминатор. До свидания, Стамбул. Мы еще увидимся с тобой, когда все закончится.

После взлета подошла стюардесса и спросила о напитках: чай, кофе, вода, вино, коньяк, виски?

Ника выбрала воду. Ей нужна чистая голова, готовая думать и реагировать. За три с половиной часа полета до Барселоны она закончит отчет и отправит Бурову по прибытии. Горшков действует по-старинке: нет человека – нет проблемы, – но времена изменились. Сейчас все онлайн. Уничтожить данные подчас сложнее, чем человека. Горшков убогий, но считает себя сильным. Хочется взглянуть ему в глаза и узнать, как он мыслит, как с этим живет. Жизнь человека для него – ничто, разменная монета, щёлк – и все, но в таком случае и его жизнь ничего не стоит, а она ему дорога, можно в этом не сомневаться.

Стюардесса принесла воду.

Ника открыла ноутбук. Горшков, Йылмаз, Глущенко – они в этих черных строчках, в кодах знаков, в виртуальной реальности отчета – в отражении мира в ее сознании. Они участники игры. Она играет с ними. Приз у каждого свой, но ни в одном из них нет реального смысла. Щёлк, щёлк, щёлк – пальцы стучат по клавишам. Щёлк, щёлк, щёлк – стучат затворы пистолетов с глушителями.

Через три с половиной часа отчет был готов. Сумма в нем была близка к той, что озвучивал Буров, – не менее пятидесяти миллионов долларов.

Зашифровав файл, она отправила его Бурову. Отчет неполный, в нем нет коды, она еще не написана. Не сыгран финальный акт драмы.

Актеры готовы выйти на сцену.

Самолет катится по взлетно-посадочной полосе аэропорта Барселоны.

21. Трусы

Ее встретили двое крепких мужчин, русских, с серьезными лицами, немногословных, в одинаковых серых костюмах без галстуков. Не было у них породистости Халафа – просто охранники, хоть и высокого класса. Даже не представились. Нашли ее взглядом среди прибывших, подошли, поздоровались, взяли чемодан. Дошли до парковки, сели в машину. Конечно же это был бронированный Mercedes. По достижении определенной степени величия без такого не обойтись.

Путь из аэропорта в Кастельдефельс занял пятнадцать минут. За это время Ника смогла разговорить одного из охранников, включив женское обаяние на максимум, и он поделился с ней информацией о житье-бытье в пригороде Барселоны.

– В доме месяц никто не живет, в самый сезон, – сказал охранник Валерий. – Раньше Алина Андреевна жила почти постоянно, а теперь нет. И Григорий Валентинович не приезжает. Скучно.

– Зато спокойно.

– Это да. Можно так сказать.

– А Горшков сейчас здесь, не знаете?

– Через два дома. Раньше они друг к другу ходили в гости, по ресторанам, а теперь он один. Мы знаем ребят из его охраны, когда-то вместе работали.

– А Олега знаете?

– Олега – да. Он уехал, когда Алина уехала. – Валерий помялся. – К ней был приставлен.

– Вот и прибыли, – сказал он через минуту. – Добро пожаловать.

Нике показалось, что охранник рад ее приезду. Скучно им тут, мучаются от безделья, да и с женщинами, наверное, туго.

Открылись высокие ворота, и броневик въехал на частную территорию Григория Бурова.

Ворота закрылись.

Ника вышла из машины.

Тихо, тепло, влажно. Просторный участок с пальмами и цветами. Двухэтажный дом. Бассейн. Аккуратная лужайка. Автоматический полив. Мягкое ночное освещение. Клетка богача, где он не чувствует себя в безопасности и вряд ли чувствует себя счастливым.

Поднялись на второй этаж.

– Вот ваша комната, – сказал Валерий, открыв одну из дверей. Он включил свет и прибавил: – На столике телефон для связи с нами и горничной. Можно звонить по межгороду. Слева ванная комната. Можете спуститься вниз, там есть бар с самообслуживанием. Если хотите, найдем вам что-нибудь поесть.

– Спасибо, я ужинала в самолете.

– Приятного вечера.

Валерий ушел.

Она закрыла дверь. Первым делом проверила, нет ли жучков. Жучков не было. Разделась и прошла в душ. После люкса пятизвездочного отеля в Стамбуле ее трудно было чем-то удивить, но размеры и интерьеры гостевой комнаты и прилагающейся к ней ванной все равно впечатляли. Сколько квадратных метров в этой комнате? Сорок? Пятьдесят? Зачем столько для спальни? Зачем дизайн, свойственный королевским дворцам, с позолотой повсюду? А ванная? Она тоже огромна. Идеальная чистота, каждая мелочь на своем месте – страшно сесть на унитаз, включить воду в душе, нарушить тщательно поддерживаемую гармонию. Как прикоснуться к крану, словно сделанному из золота и надраенному до зеркального блеска?

Она посмотрела на себя в большое зеркало в позолоченной раме.

Что сказали бы о ней, используя штампы? Стройная фигура, красивая грудь, правильные черты лица – ни дать ни взять женщина-мечта. Но что в ее глазах? Что видите там? Бездну, в которой она живет. Пристанище ее монстров. Сегодня они получили свое, но им всегда хочется большего.

Завтра она даст им больше.

Или сейчас?

Передумав принимать душ, она надела халат на голое тело и вышла в холл.

Огляделась. Посмотрела наверх.

Камер нет.

Включила на детекторе режим оптического обнаружения камер.

Чисто.

На втором этаже пять комнат, включая ее хоромы. Двери расположены вокруг овального лестничного проема со стеклянным ограждением.

Соседняя дверь не заперта. Это спальня поменьше, с обстановкой попроще.

Третья комната – аналогично.

В четвертой спортзал.

Пятая – гардеробная. Хозяева здесь не живут, но одежда есть, в основном для холодного времени года.

Итак, на втором этаже нет хозяйской спальни. Наверное, Григорий Валентинович, в силу своей комплекции, предпочитает первый этаж, чтоб не ходить туда-сюда по лестнице. В спортзал он тоже вряд ли заглядывает.

Она спустилась в холл. Камер нет. Охраняется периметр дома, а внутри пространство частной жизни, не для чужих глаз. Если камеры все же есть, она скоро об этом узнает.

Включен приглушенный ночной свет. Панель домашнего кинотеатра с двухметровой диагональю висит прямоугольной черной дырой на кирпичной лофтовой стене. В углу камин. Светлая кожаная мебель мертвецки бледна на общем темном фоне.

Столовая.

Бар.

Кофе-машина, чайник, бутылки, бокалы, чашки.

Она сделала себе кофе. Всегда должна быть легенда – даже когда тебя ловят со спущенными трусами в спальне чужого мужа.

Сделала глоток и поставила чашку на барную стойку.

Итак, что тут у нас?

В гостиную выходят три двери.

За первой – кабинет. За второй – маленькая гостевая спальня.

Значит, третья.

Она вошла в комнату. Тихо прикрыла за собой дверь. Эта спальня меньше по размеру, чем на втором этаже. Наверное, когда-то, при прежних хозяевах, здесь была гостевая комната, а теперь Буров устроил здесь любовное гнездышко. Как сказал Олег? «Как понять, где любовь, а где магнетизм денег?» Что формирует такие союзы? Чувства, индуцированные богатством?

Супружеское ложе.

Большое, удобное. Рядом зеркальная стена. Ай да проказники. Любят посмотреть на себя в процессе любовных утех?

А что у нас в прикроватных тумбочках?

Очки Бурова, книга Пелевина «Тайные виды на гору Фудзи», интимный гель-смазка, «Виагра». Набор джентльмена.

Заглянем к Алине.

Крема, маски, таблетки.

Успокаивающие таблетки, таблетки от головной боли, витамины, БАДы, несколько неизвестных Нике лекарств. Целая аптечка. Эге-ге, девушка, пошаливает здоровье?

Она прошла в ванную, затем – в гардеробную. Ничего интересного, кроме эротического белья Алины. Колготки и боди с отверстиями в нужных местах, кожаная амуниция, трусики-ниточки. Она мельком видела Алину, когда шла с Белкиным от Бурова. «Это супруга Григория Валентиновича», – сказал Белкин тогда как-то завистливо. Неудивительно. Красивая женщина. И белье у нее красивое.

Под влиянием момента Ника надела красные трусики Алины, с вырезами спереди и сзади. Сбросив халат перед зеркалом, почувствовала, как теплеет в груди и внизу. Что ж, неплохо, у нее никогда не было такого белья и такого мужчины, ради которого стоило бы его покупать.

Не снимая трусики, она надела халат.

На этом все. Пора назад.

Открыв дверь в холл, она увидела Валерия у барной стойки, а он увидел ее.

– Почему вы там? – сказал он сухо и как будто испуганно. – Вам туда нельзя.

Вместо ответа она сбросила халат на пол.

«Иди ко мне», – молча поманила его рукой. Это было первое и последнее, что пришло ей в голову.

И он пошел. Как мышонок к Гамельнскому крысолову, загипнотизированный видом обнаженного тела и трусиков с вырезами.

Вошли в спальню.

На ходу расстегивая мужские брюки, Ника чувствовала, как режет живот и горячая волна бьется в грудь, накатывая снизу.

Она упала навзничь на кровать, поверх шелкового покрывала.

Охранник упал сверху.

«Трусики с вырезами – это удобно, – подумала она. – Для экстренных ситуаций».

– Давно не было женщины, да? – спросила она, в то время как он старался изо всех сил, шумно дыша ей в ухо. – Можем повторить завтра. Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Он молчал.

Двинув бедрами, она вытолкнула его из себя.

– Ты чего? – спросил он.

– Расскажи.

– Ладно.

Он продолжил.

– Не спеши, – попросила она. – Рассказывай. Я хочу растянуть удовольствие.

22. В сейфе

Утром пришел повар, местный житель по имени Серджио, и приготовил ей завтрак. Сейчас он в бессрочном частично оплачиваемом отпуске, хозяева не приезжают, и он подумывает о том, чтобы уволиться. Здесь много богатых, без работы не останется.

«Знаете, что тут живет Месси? – спросил он. – Сто пятьдесят метров вниз по улице. Жаль, что он уехал в Париж. „Барса“ без него – не „Барса“, а мы – не мы. Большая потеря».

Серджио вздохнул.

Ника вспомнила, что Дима болеет за «Барселону». Нужно привезти ему какой-нибудь сувенир, в дополнение к трем взрослым поцелуям: он много сделал для нее и еще сделает.

Раздался звонок.

Это Буров-старший. Снова будет ее отговаривать?

– Доброе утро, Григорий Валентинович, – сказала она, приготовившись дать мягкий отпор заботливому заказчику.

Он поздоровался в ответ, и она не узнала его голос. Из голоса ушла жизнь, оставив пустую звуковую оболочку.

– Убили Ваню, – тихо сказал он. – На парковке аэропорта.

И – замолчал.

Монстры вгрызлись в живот, и Ника согнулась, слыша черную тишину в трубке.

– Его и охранника, – продолжил он после паузы. – Сейчас там работают следователи. Фотографии есть в Интернете, не советую их смотреть, но вы все равно ведь посмотрите.

Ника молчала.

«Приезжай в Эмираты, когда все закончится. Я буду тебя ждать». Это были последние слова Вани Бурова, которые она услышала. Хорошие слова. А она, сволочь такая, использовала его, давая доступ к телу, и знала, что будет в конце. Расставание. Боль.

Оказалось, что в конце – смерть.

Смерть оглушает вечностью отсутствия, необратимостью исчезновения, и ты не можешь представить, что сегодня нет того, кто еще вчера был. И завтра его не будет. И послезавтра.

– Кто это, Вероника? – сказал Буров. – Кому это было нужно? У меня много врагов, но Ваня-то здесь причем? Возможно, у него были проблемы, о которых он мне не говорил.

– Горшков?

– Зачем? Не вижу мотива.

– Я найду того, кто это сделал, – продолжил Буров после паузы, другим голосом, из того прошлого, когда трава была зеленее, а крови на ней было больше. – Обещаю.

– У вас все в порядке? – спросил он у Ники. – Как добрались? Как встретили?

– Все хорошо, спасибо.

– Не передумали идти к Горшку?

– Нет.

– Передавайте ему от меня привет. Скоро начнем собирать камни. Если это он, пусть прячется в самую глубокую нору, но и там я его достану.

Это было сказано голосом из прошлого.

Закончив разговор, Ника вернулась к завтраку. Аппетита не было. Машинально сделав глоток горького кофе, она открыла онлайн переводчик и набрала текст: «Иван Буров убит в Стамбуле». Перевела на турецкий и вставила в строку поиска.

Результаты не заставили себя ждать.

Окровавленные тела у черной бронированной машины. Красные ленты. Смерть, остановившая жизнь. Гипотезы журналистов о том, кто убил Бурова и за что.

«Я буду тебя ждать».

Прости, Ваня. Мне не надо сейчас плакать, перед встречей с Горшковым, но слезы не спрашивают разрешения, сами катятся из глаз.

Я вытираю их. Я больше не плачу. Я вообще редко плачу, я ведь сильная женщина, а сильные не должны быть слабыми.

Мне нужно идти. Нужно сделать то, ради чего я здесь.

Валерий сидит на стуле на террасе.

Рад он видеть меня после вчерашнего? Не уверена. Он не знает, что делать – улыбаться или нет. Я вторглась в его жизнь – как до этого в жизни многих людей – поставила ее с ног на голову и вот-вот снова уйду из нее, бросив его в таком состоянии – живи дальше как можешь.

– Доброе утро, – говорю ему без улыбки.

Он принимает это на свой счет. Зачатки дружеского гаснут, так и не пробившись наружу.

– Доброе утро. – Он тоже не улыбается.

Он наговорил вчера лишнего, там, в хозяйской спальне, плохо контролируя себя, и теперь ему некомфортно из-за этого. Если бы он промолчал, она сказала бы, что обвинит его в изнасиловании. Он попался. Сначала он поймал ее, потом она – его. Влажная древняя ловушка. Полый слизистый орган, в котором нет ничего привлекательного, по правде говоря.

– Я прогуляюсь, – сказала она. – Подышу свежим воздухом. Посмотрю на дом Месси.

Они не знают, зачем она здесь, она просила Бурова не посвящать их в ее планы.

– Пойти с вами? – спросил Валерий, явно надеясь, что она откажется. – В целях безопасности.

– Спасибо, не надо.

Она огляделась по сторонам. При свете утреннего испанского солнца территория дома выглядела как картинка из рекламы элитной недвижимости: травинка к травинке, цветочек к цветочку, кристально чистая бирюза воды в бассейне, кристально чистое небо. Счастье не купишь за деньги, но картинку счастья – можно.

Нажав кнопку, она вышла на улицу.

Бум.

С глухим металлическим звуком закрылась за спиной стальная дверь в высокой каменной ограде.

Назад пути нет. Только вперед.

Сверившись с картой, она пошла вверх по солнечной улочке, мимо пальм, сосен, кипарисов и частных владений. Где-то там, слева внизу, море, но его отсюда не видно.

– Hola[28]! – Седой испанец приветливо махнул ей рукой с крыльца дома.

– Hola! – ответила она.

Испанец улыбался.

Здесь люди не прячутся друг от друга за двухметровыми крепостными стенами. Такие стены и черные бронированные автомобили не вписываются в местный пейзаж. Вдоль дороги стоят другие машины, простенькие, экономичные, аутентичные. Не черные. Не бронированные. Они здесь свои, греются себе на солнышке, ждут хозяев.

Вот и дом Горшкова.

Каменная стена еще выше, чем у Бурова. Отбрасывая тень на дорогу, она дает понять, что с ней лучше не связываться. С ней и с ее хозяином.

В стену врезана серая дверь. Возможно, бронированная – так она выглядит. Как дверь сейфа. Горшков живет в сейфе, но все равно тревожится за свою жизнь, так как знает: если захотят убить, то убьют.

Познакомимся, господин Горшков?

Мне не страшно, а вам?

Она нажала на кнопку звонка.

Где-то раздался сигнал, но здесь его не было слышно. Она знала, что ее пристально рассматривают в объектив видеокамеры.

– Вам кого? – послышался голос из динамика.

– Я к Василию Андреевичу. Вероника Корнева. Меня не ждут, но, думаю, Василий Андреевич захочет со мной встретиться. Это в его интересах. Передайте ему.

Динамик замолчал.

Несколько минут было тихо, а затем с внутренней стороны лязгнул засов и дверь сейфа открылась.

На нее хмуро глядел верзила бандитского вида, почти наголо стриженый, в белой рубашке и темных брюках. Чуть поодаль стоял второй. Добро пожаловать в девяностые.

– Заходите, – сказал он. – Без резких движений.

Она вошла.

Проверив ее с помощью металлоискателей и детектора жучков, он напоследок заглянул в сумочку.

– Выключите телефон, – сказал он.

Она выключила.

– Будете ощупывать? – спросила она.

– А хотите?

– Конечно.

– Тогда буду.

Окинув ее взглядом с ног до головы: тонкие бежевые брюки, белая блузка, дерзкая усмешка на красивых губах, усмешка в глазах, – он не решился на контактный досмотр, хотя соблазн был велик, как она видела.

– Идите к дому, – мрачно сказал он. – Плавно и медленно.

Она пошла. Пропустив ее вперед, он пошел следом.

Второй охранник двигался к дому по соседней дорожке.

На террасе дежурил третий. Сколько их тут? Целая армия.

Дом Горшкова был под стать стене: трехэтажный дом-замок с зубчатой башней, облицованный декоративными каменными плитами неправильных форм. Большая часть окон была закрыта рольставнями в цвет фасада.

Вошли внутрь. Здесь работали кондиционеры, было холодно, теплое утреннее солнце осталось снаружи – и с каждым шагом все сильнее болел живот и все громче рычали демоны.

Поднялись втроем на лифте на третий этаж, в башню.

Охранник постучал в дверь.

– Да, – послышалось из-за двери.

Вошли в комнату.

– Василий Андреевич, нам остаться? – спросил верзила.

Спиной к окну, у полукругой стены башни, сунув руки в карманы, стоял Горшков.

– Побудьте с той стороны, – сказал он охранникам.

Охранники вышли.

Пару секунд было тихо. Ника слышала лишь собственное дыхание. С улицы не доносилось ни звука. Вдалеке синело море. Наконец-то она увидела море, из башни замка, – возможно, в последний раз в жизни.

– Здравствуйте, Вероника, – сказал наконец Горшков. – Неожиданный, честно говоря, визит. С чем пожаловали?

У него был спокойный сухой голос. Он прекрасно владел собой и не производил впечатление человека, которого застали врасплох.

Она не видела его лица, свет падал сзади, лицо оставалось в тени.

Человек без лица неподвижно стоял у окна.

– Здравствуйте, – сказала она. – С вопросами и предложениями. Для конструктивного диалога.

– Какими вопросами? С фантазиями на тему о том, что кто-то ворует деньги в «Истанбул Иншаат»?

– С фантазиями о том, как вы будете сидеть в тюрьме, если не остановитесь.

Горшков коротко рассмеялся жестким рубленым смехом. Он отошел от окна и сел в темно-коричневое кожаное кресло.

– Присаживайтесь. – Он показал жестом на второе кресло. – Поделитесь? С удовольствием отведаю продукт вашего воображения.

Она села.

Теперь она могла как следует рассмотреть Горшкова. Перед ней сидел ничем, на первый взгляд, не примечательный мужчина пятидесяти лет, не похожий на бандита с большой дороги. Неужели это он отдает приказы убивать? Неужели это тот самый страшный человек? Что в его голове? Она хотела бы стать им на минуту, чтобы понять.

– Да, начнем с воровства, – сказала она. – Не понимаю, зачем вам это нужно. Крупная приличная компания, все хорошо, бизнес – и вдруг один из акционеров решает сыграть в странную игру. Зачем?

– О какой игре речь? Там рулили Йылмаз и Глущенко. Один сбежал за бугор, другой прыгнул с балкона. Ко мне какие претензии?

– Я отправила отчет Бурову, всё там. Офшор вашей матери, бывшие катарцы, бывшие итальянцы. – Она следила за реакцией Горшкова. – Вы весь турецкий строительный рынок планируете скупить? Если продолжите делать то, что делаете, потеряете то, что имеете.

– Не советую мне угрожать, тем более в моем доме. – Из глаз Горшкова на нее смотрел зверь.

Да, это тот самый человек, который отдает приказы убивать.

– Здесь безопасно, – сказала она. – Многие знают, что я у вас. Убьете меня – сядете навсегда, по совокупности. Знаете такое слово? Оно заканчивается с жизнью.

Из ее глаз тоже смотрел зверь.

– Продолжим, – сказала она. – Йылмаз сливал деньги через закупки бетона и агентские комиссии. Он делал это с вашего ведома или с вашим участием?

– Вы большая шутница, Вероника. – Горшков ухмыльнулся. – Что там еще у вас, в фантазиях на тему?

– Это лишь начало. Не главные вопросы. Есть более важные.

– И?

Она почувствовала, как Горшков напрягся, стараясь сохранить прежнее выражение лица, с остатками гаснущей ухмылки.

– Зачем вы угрожали мне и моим близким? – спросила она. – Зачем убили Глущенко? Зачем хотели убить меня?

– Я? – Горшков приподнял брови, в лоб врезались морщины. – Девушка, вы мне малоинтересны, вместе с вашим отчетом в жанре фэнтези.

– Вы наняли идиотов. Сэкономили? Или перевелись нормальные киллеры в связи с падением востребованности профессии? Ваш придурок сбросил Глущенко с балкона, потом стрелял в меня, но не додумался переобуться. Так и сдох в своих синих кроссовках.

Горшков покачал головой:

– Вероника, это все? Или еще что-то есть? У меня по графику пробежка и бассейн.

– Есть видео. У меня и еще в одном надежном месте. В случае, если продолжатся угрозы в мой адрес или в адрес моей семьи, а также в случае моей безвременной кончины оно отправится куда следует. Хотите посмотреть?

Горшков молчал.

Молчание – знак согласия.

– Включу смартфон? – спросила она.

Он не ответил.

Она включила. Сделала звук погромче. Развернула экраном к собеседнику.

«Это от Горшка, – послышался голос мужчины в синих кроссовках. – От Горшкова то есть. Я не общался ни с кем лично, мне звонили. Голос такой был… нечеловеческий. Заказ на Глущенко и на вас… Я уже работал на него, знаю. С улицы заказы не беру».

– Потом он умер, – сказала Ника. – Нож попал в печень. Не спрашивайте, чей это был нож.

– Мало ли кто что сказал. – Горшков смотрел ей в глаза. – Ляпнул и сдох. Полная ерунда, в суде не прокатит.

– После публикации этого видео вам будет заказан бизнес в Турции. А у вас, как я вижу, большие планы, да? Хотите слить «Истанбул Иншаат» и создать собственный холдинг?

– Вы уязвимы, – продолжила она, – но вам кажется, что за этими стенами и броней вы бог и можете вершить судьбы людей. Но вы не бог, вы человек. Если бы я хотела, я могла бы убить вас прямо сейчас. Перерезать сонную артерию. Вы были бы мертвы через минуту. Считайте, что ваша жизнь – мой аванс в сделке. Это выгодная сделка. Я забываю про вас, а вы – про меня. Устраивает?

Взгляд Горшкова изменился. Он наконец понял.

– Я же говорю, вы набираете не тех людей, – сказала Ника. – Избавьтесь от них.

– И ваши методы морально устарели, – продолжила она. – Убить человека нетрудно, если руки из одного места растут, но как уничтожить информацию? Вы правда хотели решить свои проблемы, избавившись от Глущенко и меня? Смешно. Буров получил бы отчет в любом случае, даже в случае моей смерти.

– Буров? – Горшков ухмыльнулся. – Не пугайте меня Буровым. Поверьте, он даже пикнуть не сможет. Скушает и заткнется, иначе быстро съедет на нары. Вы знаете его биографию? Знаете, кто он? В свое время ему удалось отмазаться, но сейчас есть человек, готовый дать показания. Он пока молчит, этот человек. Сидит и молчит. Но, если я попрошу, он скажет. И покажет.

– Одним словом, – подытожил Горшков, – Гриша может сунуть ваш отчет себе в одно место и забыть про «Истанбул Иншаат». Так всем будет лучше.

Горшков вновь стал прежним Горшковым, хозяином положения. Откинувшись на спинку кресла, он сверху вниз смотрел на Нику, хотя их глаза были на одном уровне.

– Зачем убивать меня, если все так просто и Буров у вас на крючке? – спросила она. – Нелогично, не находите?

– Повторяю, я не угрожал вам и не присылал к вам киллера. Возможно, это был Мехмет. Почему нет? У него были в «Истанбул Иншаат» свои финансовые интересы.

– И он нашел русского подельника, который угрожал мне из Красноярска? – Ника улыбнулась без улыбки. – И русского киллера, с легендой про вас? Человеку в синих кроссовках не было резона врать, он умирал и очень хотел, чтобы мы вызвали скорую.

– Вернемся к компромату на Бурова, – сказала она. – Может, он не такой уж и надежный, ваш компромат? Или вы хотели выиграть время, чтоб побольше слить, прежде чем закроют краник? Или что?

– Это ваши фантазии.

– Хотите посмотреть фотографии? – вдруг спросила Ника. – Свежие, утренние?

Горшков замер в кресле.

Она вновь развернула смартфон экраном к нему.

– Иван Буров, – сказала она. – Его убили сегодня в Стамбуле. Знаете, что думает его отец?

Горшков молча смотрел на фото.

«Нет, уважаемый, не прячьтесь за покер фейсом, у вас плохо получается», – подумала Ника.

– Отец считает, – продолжила она вслух, вкладывая чувство в каждое слово, – что это вы убили его сына. Советую вам найти объяснения, почему это не так, – если это не так. А если это так, то я вам не завидую. Никакой компромат не поможет.

– Зачем мне убивать Ивана Бурова? – Горшков пожал плечами. – У нас нет с ним ничего общего, никаких поводов. Может, это его дружки-арабы, он там с разными людьми работает, разными делами занимается.

– Занимался, – поправила Ника.

– Занимался.

– Вы же знаете, мы были вместе, – продолжила она. – Вы следили за нами. Если бы я не думала о матери и сестре, я перерезала бы вам горло, не сомневайтесь. Но я внесла аванс по сделке, предложение в силе. За Бурова-старшего не поручусь, у вас с ним свои счеты.

Она замолчала.

Горшков поднялся и подошел к окну. Он снова стал человеком без лица.

– Вероника, давайте так: вы уходите отсюда и живете своей жизнью, а я живу своей, – сказал он. – Мы друг друга не трогаем. Аванс принят. Как, кстати, вы могли бы меня убить, если не секрет? Как пронесли нож?

– Я еще не ушла отсюда, поэтому не отвечу.

Горшков молчал.

– Давайте еще раз проговорим условия, – сказала Ника. – Я оставляю в покое вас: не отправляю видео в СМИ и следственные органы, не пытаюсь вас убить, – а вы оставляете в покое меня и мою семью. На отчет перед Буровым по проверке «Истанбул Иншаат» сделка не распространяется. Все верно изложила?

– Да.

– Тогда всего вам хорошего. Но сомневаюсь, что оно у вас будет. Я искренне желаю, чтобы Буров вас прикончил.

– Спасибо.

– До свидания.

Ника вышла из комнаты. Демоны были недовольны. Они жаждали крови из горла Горшкова, перерезанного «пилочкой для ногтей». Сделки им не нравились. Нике самой это не нравилось, но выбора у нее не было. Прости, Ваня. Ты уже мертв, тебе все равно, а мама и сестра – живы, да и я пока – тоже.

Громилы-бандиты дежурили у лифта.

– Не завидую я вам, ребята, – сказала она.

– Почему это? – спросил один из них, тот, что хотел пощупать ее, но не решился.

– Василий Андреевич вас уволит. Или убьет. Плохо работаете.

Верзилы переглянулись. Испугались, но не подали виду.

Втроем спустились на лифте. Втроем вышли из дома.

За каменную стену Ника вышла одна.

Бум! – закрылась дверь сейфа за спиной.

Прощайте, мистер Горшков. Сидите дальше в своем склепе, в зубчатой башне с видом на море, и думайте о том, что я вам сказала. Я больше не буду прятаться. Нельзя всю жизнь прятаться, нельзя жить как вы.

Она пошла вниз по солнечной улице.

Где тут дом Месси?

23. Домой

Она сама добралась в аэропорт Барселоны, на такси, без охраны и бронированного «Мерседеса».

Жаль, не увидела Барсу. Как давно она была здесь? Двенадцать лет назад. Словно вчера. А сегодня нет времени на прогулки по столице Каталонии. Как-нибудь в другой раз. Сегодня нужно в Москву. Отчет Бурову отправлен, но это не конец пути, нет, это промежуточная остановка, а где конец, она не знает. Пока не знает.

Из такси она позвонила Диме:

«Можешь кое-что пробить?»

Конечно же он мог, он никогда ей не отказывал.

«Я пришлю тебе файл с видео, – озвучила она следующую просьбу. – Подержишь у себя? Я напишу, что с ним делать и когда».

«Твоя обнаженка? – спросил Дима. – Присылай. Найду ей применение, пока ты не со мной».

«Я скоро приеду. И у меня для тебя сюрприз, в дополнение к трем взрослым поцелуям, – многообещающе сказала она. – Только вот закончу немного с делами».

В ее чемодане – кусок дерна, земля с травой.

Вспомнив, как он оказался у нее, она улыбнулась – улыбка вышла грустной, но все же это была улыбка.

После Горшкова она спустилась к дому Месси. Найти дом было не трудно, учитывая, что он был обозначен как «культовое сооружение» на одной из электронных карт, в ста пятидесяти метрах от дома Бурова. Наверняка фактор Месси учитывался Буровым и Горшковым при принятии решения о покупке недвижимости, подумала она. Наверняка они хвастаются на каждом углу этим соседством. Жалкие люди. Людишки с большим эго и «Виагрой» в тумбочке.

Вот он, дом одного из величайших футболистов всех времен и народов. Даже у далекой от футбола женщины что-то трепещет в груди.

Белые стены высотой больше двух метров, за ними – кроны магнолий еще на метр, сетка футбольной площадки, крыша дома, видеокамеры по периметру – жаль, Дима, что ты не здесь. Я сделаю для тебя фото. Сделаю селфи. Возьму что-нибудь отсюда.

Что возьму?

Она огляделась по сторонам.

Пока она думала, открылась дверь цвета венге в белой стене. Вышел охранник в белой рубашке с коротким рукавом.

«Что-то ищете?» – вежливо, но серьезно спросил он по-английски, с сильным испанским акцентом.

«Да, – Ника улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой. – Мой друг – фанат Месси. Я хочу сделать фото у стены. Можно?»

«Улица – общественная территория, – сказал охранник. – Вы можете сделать фото, но не задерживайтесь здесь, пожалуйста».

«А кусочек плитки с уличного тротуара могу взять?»

Охранник пожал плечами:

«Тротуар тоже общественный, но он и так не в порядке, не рекомендую».

Она вздохнула. Посмотрела охраннику в глаза:

«Что же мне делать?»

«Подождите минутку». – Он ушел, закрыв за собой дверь.

Через минуту он вернулся с куском дерна размером десять на десять сантиметров.

«На днях меняли часть газона, – сказал он. – Это от старого. Возьмите».

Она взяла. Поблагодарив его словами и лучшей из своих улыбок, она сделала несколько фото и пошла вверх, к дому Бурова. Билет в Москву куплен, самолет через четыре с половиной часа, можно искупаться в море. Почему бы и нет? Глядя на море из башни Горшкова, она думала о том, что, возможно, видит его в последний раз, – но сейчас она жива и хочет на пляж.

Спустя сорок минут она легла на горячий песок у воды. Топлес. Раскинув руки и закрыв глаза. Так ей захотелось, для баланса, после всего, что случилось вчера и сегодня. Это ее ответ смерти. Способ справиться с болью. Была б ее воля, сняла бы и плавки, но, к сожалению, здесь не нудистский пляж и испанская тюрьма не входит в ее планы.

На нее смотрят, а она смотрит в небо. В чистое каталонское небо. Завтра не будет такого неба. Завтра будут Москва и Буров. Грязь на страницах отчета и в словах, которые будут сказаны. Грязь чувств, действий, обмана. Сто тысяч долларов, положенных по контракту, цена которым – человеческие жизни.

Стоп. Зачем думать об этом сейчас?

Но нет. Она думает.

Вот человек в синих кроссовках умирает от внутреннего кровотечения, с ножом в печени, – ее лучшим, кстати, ножом. Второй лежит на бетоне с пулей в лице. Третий – на асфальте у дома, с размозженной головой. Четвертый – у бронированной машины в аэропорте, вместе с пятым. А шестой сидит в башне и смотрит оттуда на море – как узник из собственной тюрьмы.

«Я буду тебя ждать».

Ваня рассчитывал на большее, чем секс в номере люкс, а теперь он в морге, после вскрытия судмедэкспертом, с мозгом в брюшной полости. Это и не он вовсе. Просто труп. Гниющая мертвая плоть.

Она села. Посмотрела вдаль, на горизонт.

Встала.

Ласкаемая и кусаемая взглядами туристов обоих полов, медленно вошла в море.

Поплыла…

Потом открыла глаза и обнаружила себя в салоне бизнес-класса авиалайнера, выполняющего рейс по маршруту Барселона – Москва. Руки пахли морем, жесткие волосы были пропитаны солью, а в салоне пахло выхлопами и едой.

Час назад звонил Буров.

«Вероника, как ваши дела? – спросил он. – Были у Горшкова?»

Он словно заставлял себя говорить, усилием буровской воли проталкивая слова сквозь одышку.

«Да».

«И как?»

«Обещал не трогать меня и мою семью».

«Правда? – удивился Буров. – Так и сказал?»

«Да».

«Какие же аргументы вы использовали, если не секрет?»

«Сказала, что он много потеряет, если продолжит».

«Он испугался?» – Буров хмыкнул.

«Он понял».

«Вы говорили с ним об «Истанбул Иншаат»?

«Он все отрицает. Дальше вам решать, что делать с фактами, как их использовать».

«Я решу, да. Спасибо за отчет, очень интересный. Сможете подъехать завтра в первой половине дня?»

«Я еще жду некоторые данные, без них картина неполная. Надеюсь, завтра будут. После этого сразу к вам».

«Вероника, вы прямой человек, мне это нравится. Вас встретить? Говорят, вы отказались от проводов».

«Спасибо, не нужно».

«Точно?»

«Да. Нельзя всю жизнь жить в сейфе».

«Вы правы, Вероника, нельзя. Но приходится. Тогда до встречи. Жду звонка».

Через четыре часа сорок минут после взлета лайнер приземлился в Шереметьево. Где-то между Барселоной и Москвой Ника попросила Диму еще кое-что найти. Горшков слишком много сказал – как это принято у злодеев в фильмах – и дал пищу для размышлений. Нельзя так много говорить. Не тот умный, кто много говорит, а тот, кто умеет молчать.

В Москве было душно, несмотря на поздний час, – как в остывающей сауне – но после жары субтропиков здесь дышалось легче. Добро пожаловать на родину, в средние российские широты.

Через полтора часа она приехала домой.

Тверская, Большой Гнездниковский переулок, первый небоскреб Москвы 1914 года постройки, о девяти этажах. Съемная однокомнатная квартира. Высокие потолки. Высокая арендная плата. Центр. Ей подходит. Она не думает о деньгах. О престиже тоже не думает. Просто удобно.

Переступив порог квартиры и вдохнув настоявшийся воздух, она почувствовала, как тут скучно, в четырех стенах, в центре Москвы. Это всегда так, когда возвращаешься. Ломает как при синдроме отмены. Сегодня она еще в деле, но скоро все закончится и будет нечем заняться, и будет больно, каждый день больно. Шерлок Холмс в периоды бездействия колол кокаин, а она колет себя ножом или ищет иные способы подкормить монстров, в грязных подворотнях Москвы.

Раздался звонок.

– Да, мам, привет, – ответила она.

Она знала, почему звонит мама.

– Здравствуй, доченька. – Голос матери дрожал, был наполнен страхом и беспокойством. – Ты уже знаешь?

– Да, мам.

– Что ж такое происходит, доченька? Что за кошмар? Когда это закончится?

– Скоро, мамочка, скоро. Я обещаю. Скоро вы вернетесь домой. Я куплю билеты.

– У тебя все в порядке? Где ты?

– Я дома, в Москве, все в порядке. Как вы там?

После разговора с мамой стало еще тоскливее. Четыре стены давили со всех сторон, потолок давил сверху, и воздуха из открытого настежь окна не хватало для дыхания. Резало и скручивало живот. Голос Горшкова звучал в голове.

«Зачем мне убивать Ивана Бурова?»

Она не верит Горшкову. Но Иван Буров не входит в сделку с Буровым-старшим, там другие условия, контракт согласован и скреплен кровью. Она могла бы убить Горшкова, но не убила. Теперь ей с этим жить. Это ее цена.

Она набрала ванную.

Разделась и взяла нож.

Легла в горячую воду.

24. Синица в руках

В девять вечера желтое такси подъехало к воротам охраняемого поселка на Рублево-Успенском шоссе.

– К Григорию Бурову, – сказала Ника охраннику, опустив стекло. – Заказывали пропуск.

После короткого досмотра: багажник, днище автомобиля, свет фонарика в салон, – охранник сделал знак напарнику, и ворота открылись.

– Дорогу знаете? – спросил он.

– Прямо, налево, направо. По навигатору.

Охранник словно удивился – неужели в святая святых работает навигатор? – и отошел в сторону.

Желтое такси въехало на территорию поселка.

Прямо, налево, направо. Сосны, заборы, ворота. Сосны, заборы, ворота. Луна на черном небе. Декорации для финальной сцены драмы.

Утром Ника проснулась с предчувствием, что все закончится сегодня.

Боли не было. Саднили свежие порезы на теле, но на них она не обращала внимания – что они в сравнении с той, другой болью, которая не купируется таблетками?

Первым делом она заглянула в Интернет. Новость об убийстве Ивана Бурова появилась в российских СМИ.

«СЫН ОЛИГАРХА УБИТ В СТАМБУЛЕ».

«В ТУРЦИИ УБИТ СЫН РОССИЙСКОГО ОЛИГАРХА».

И так далее. Акулы пера обгладывают чужой труп.

Она закрыла браузер.

В два часа пополудни пришло первое сообщение от Димы.

«Не знаю, зачем тебе это, – написал он, – но с тебя еще один поцелуй».

Она отправила ему смайлик с поцелуем. Он прислал ей в ответ четыре.

Она открыла файл.

Несколько секунд она не могла поверить своим глазам, раз за разом перечитывая строчки, а потом закрыла файл и позвонила Диме.

В пять тридцать Дима прислал еще два файла.

В шесть она позвонила Олегу.

В семь – Бурову.

«Можете приехать ко мне домой? – спросил Буров. – Выпьем чаю в семейном кругу. Не будем откладывать до завтра. Завтра я лечу в Стамбул».

«Пригласите, пожалуйста, Белкина. К нему есть пара вопросов».

«Хорошо».

Буров не стал допытываться раньше времени, какие есть вопросы к генеральному директору холдинга. Скоро он все узнает, нужно уметь ждать.

Такси остановилось у ворот.

Ника вышла из машины, и тут же открылась дверь в каменной стене рядом с воротами.

– Можете заехать внутрь, – сказал молодой человек в темном костюме.

– Пройдусь, разомну ноги, – сказала она. – Не принцесса.

Она вспомнила охранника Валерия и их экспромт на семейном ложе Буровых. Она сказала ему вчера «Пока» на прощание, а он, глядя на нее со смесью желания и неприязни, лишь кивнул в ответ.

Она улыбнулась сегодняшнему охраннику, а он ей не улыбнулся.

Она вошла на территорию усадьбы.

Московская резиденция Бурова была намного больше испанской. На участке росли сосны, в дальнем углу темнел пруд, а трехэтажный дом с флигелями стоял на пригорке, в пятидесяти метрах от ворот.

Обманчивая умиротворенность, тревожная тишина.

Слышен каждый шаг на хрустящей гравийной дорожке.

Актриса приближается к сцене, где ее ждут другие актеры. Занавес вот-вот поднимется. Она чувствует, как вчерашний порез трется о нижнее белье, и эта боль позволяет отвлечься от лишнего и сконцентрироваться на главном. Она глубоко дышит. Она готова.

Буров и Белкин ждали ее в просторной гостиной на первом этаже.

Буров плохо выглядел. Если раньше в его грузной фигуре чувствовались власть и мощь, то теперь это было просто большое больное тело, оплывшее, потемневшее, шумно дышавшее, тяжело говорившее.

– Здравствуйте, Вероника, – сказал он, поднявшись ей навстречу. – Спасибо, что приехали в неурочный час.

– Здравствуйте, – сказала она.

Белкин, сидевший в черном кожаном кресле у холодного камина, подпрыгнул, вставая, и нервно протянул ей руку. Она пожала руку. Рука была потной и выскользнула из ее руки, оставив на коже адреналиновую влагу.

Она незаметно вытерла ладонь о джинсы.

– Итак, все в сборе, – сказал Буров. – Начнем? Вероника, вам слово.

Он сел на диван напротив камина, а Белкин и Ника расположились в креслах по левую и правую руку от него.

– Секундочку, я только отправлю сообщение, – сказала Ника.

Она написала несколько слов.

Убрала телефон.

– Григорий Валентинович, я бы хотела начать не с «Истанбул Иншаат», а с предыстории, – сказала она.

– Позвольте, я встану? – прибавила она. – Я тону в этом кресле.

– Пожалуйста. Как вам удобно.

Она встала у камина. Она не торопилась. Она ждала.

В это время дверь в гостиную открылась и вошла Алина. Вид у нее был обеспокоенный и растерянный.

Обернувшись на звук и увидев ее, Буров сказал:

– Алиночка, мы тут общаемся. Давай позже, ладно?

– Пришло сообщение, – сказала она.

– Какое сообщение?

– Это я отправила, – сказала Ника. – Здравствуйте, Алина. Присаживайтесь, пожалуйста. Вам тоже нужно послушать.

Алина непонимающе смотрела на Бурова.

Тот кивнул:

– Проходи.

Алина села напротив Белкина, на краешек кресла, красивая, напряженная, прямая, и молча посмотрела на Нику. Их глаза встретились. «Твои трусики с вырезами лежат в моем шкафу, – подумала Ника. – Это мой трофей, сувенир на память, фетиш. Если бы я была мужчиной, я могла бы влюбиться в тебя. Хорошо, что я не мужчина».

– Продолжайте, Ника, – сказал Буров. – Слушаем вас внимательно.

– У меня есть несколько вопросов, я буду задавать их по порядку. – Ника сделала паузу, окинув взглядом сидевших перед ней людей.

Буров напряжен меньше всех, ему как будто вообще все равно. Его можно понять.

– Вопрос первый, к Алине, – сказала Ника. – Алина, что это за таблетка?

Она вынула из сумочки таблетку, маленькую, голубую, и зажала ее между большим и указательным пальцами, демонстрируя присутствующим.

– Не знаю, я не фармацевт, – сказала Алина.

– Я тоже не фармацевт, но я знаю. – Ника вынула из сумочки упаковку. – Красивые голубые таблетки, с надписью «С250» с каждой стороны. 250 микрограммов норгестимата и 35 – этинилэстрадиола.

– А если по-простому? – спросил Буров.

– Гормональное противозачаточное средство.

Буров смотрел на Алину, а та смотрела на Нику, приоткрыв красивые губы и застыв в здесь и сейчас.

– Вы хранили их в баночке из-под БАДа, – продолжила Ника. – Не хотели афишировать? По вашей легенде, вы бесплодны из-за неудачного аборта в юности, не так ли?

Лицо Бурова приобрело красноватый оттенок, он словно разогревался у холодного камина, с остатками серой золы.

– Алина, это правда? – спросил он удивленно, недоверчиво, сквозь одышку.

– Да. Это правда! – Алина посмотрела ему в глаза.

Бурова будто ударили в лицо. Он моргал и молчал.

– Почему вы принимали противозачаточные и обманывали Григория Валентиновича? – спросила Ника. – Не хотели детей?

– Пока не хотела, – сказала Алина.

– Следующий вопрос, – сказала Ника. – Он снова к вам, Алина.

Алина села еще прямее и теперь смотрела в глаза Нике, будто с вызовом.

– Как давно вы спите с Горшковым? – спросила Ника.

Алина не вздрогнула, не моргнула, ничего не изменилось в ее лице.

– Я не сплю с Горшковым, – медленно, акцентируя каждое слово, сказала она.

– Хорошо, переформулирую вопрос. Вы спали с Горшковым?

– Я не спала с Горшковым.

– И не летали с ним на отдых на Барбадос полтора года назад? Разными самолетами, разумеется. Он – на частном, вы – регулярным рейсом. В один день улетели, в один прилетели. Совпадение?

– Да.

– Сейшелы – тоже совпадение, год назад?

– Да.

– А что на это скажет Александр Белкин? – Ника перевела взгляд на Белкина, съежившегося в большом кресле. – Вы знали?

– А я тут причем? – Тот дернул плечами. – Что за дичь?

– Вы знали. Горшков вам сказал. И был еще один человек, который знал. Некоторые догадывались, а он знал. Кто это, Александр Владимирович?

– Понятия не имею. Вы вообще в своем уме?

– Григорий Валентинович, – продолжила Ника. – Помните, год назад Александр Владимирович упал с велосипеда? Разбил лицо, сломал ребро?

– Было дело. – Лицо Бурова еще сильнее налилось кровью, он дышал часто и тяжело.

– Это было не падение с велосипеда. Это Олег его избил.

– Какой Олег? – не понял Буров. Он не справлялся с обрушивающимся на него потоком информации.

– Тот, которого вы отправили в Стамбул. Он знал.

– А почему он вас избил, Александр Владимирович? – Ника смотрела на Белкина. – Не потому ли, что вы шантажировали Алину и домогались ее?

– Чего-о-о? – протянул Белкин.

В следующее мгновение ему в голову прилетела большая кофейная чашка, брошенная Буровым. Следом и сам Буров с неожиданной проворностью вскочил с дивана и кинулся на Белкина – как таран на хлипкую стену.

Выдернув Белкина из кресла, он ударил его кулаком в лицо, потом другим кулаком, а потом бил куда придется, пока Белкин не оказался на полу. Буров хотел продолжить, но Ника встала между ними.

– Григорий Валентинович, достаточно. Присядьте, пожалуйста. Александр Владимирович понял, что был неправ. Открою вам секрет – в этой истории нет ни одного правого человека. Присядьте.

Буров выглядел как бык на корриде – мощный, свирепый, с красными глазами и раздувающимися ноздрями. Ему не хватало воздуха. Он с ненавистью смотрел на Нику. Это была ненависть не к ней конкретно, а вообще ко всему, к тому, во что превратилась его жизнь.

«Ударит или нет»? – спокойно думала Ника.

Не ударил. Если бы махнул кулаком, то не попал бы.

Развернувшись, он двинулся в сторону Алины, но Ника, опередив его, вновь встала между ними.

– Григорий Валентинович, присядьте, пожалуйста. Вы не дослушали до самого интересного.

В красных бычьих глазах мелькнул разум. Шоковое изумление.

Буров сел на диван. Голубая рубашка пропиталась потом, капли катились с лица, он шумно дышал открытым ртом – как аппарат ИВЛ.

– Продолжайте, – прохрипел он.

– А ты, сука, садись и слушай, – бросил он Белкину, который кое-как заполз на кресло, теряя по пути кровь. – Вдруг еще что-нибудь про тебя скажут?

Ника вернулась к камину.

– Вы правы. Следующий вопрос – снова к господину Белкину, – сказала она.

Белкин смотрел на нее одним глазом, второй заплывал, и она видела ужас в центре зрачка. Из сломанного носа текла струйка крови, на белую рубашку, на светлые брюки, на черное кресло.

– Александр Владимирович, – продолжила Ника. – Давайте уточним еще один момент. Вы добились своего? Алина дала вам то, чего вы хотели?

Белкин отрицательно покачал головой, все больше вжимаясь в кресло и не обращая внимания на кровь.

Алина смотрела на Белкина прямо, злорадно, с усмешкой обреченного, но довольного человека.

– Он не добился своего, – сказала она. – Но очень старался.

Она подошла к камину и взяла кочергу с настенного держателя.

– Алина, сядь, пожалуйста, – сказала Ника. – Не надо.

– Не твое дело! – бросила Алина. – Отойди!

Она скалила фарфоровые зубы, остановившись перед Никой.

– Не советую, – предупредила Ника. – Сядь, пожалуйста.

– Алина, сядь, – сказал Буров, потный, красный, оглушенный. – Чего я еще не знаю?

– Ты вообще ничего не знаешь! – Алина развернулась к нему с кочергой. – Ты…

– Алина, сядь, – сказала Ника. – Здесь я задаю вопросы, а вы отвечаете. Я еще не закончила.

Алина села в кресло. Кочергу положила на колени, на светлые брюки.

– Следующий вопрос – к тебе, Алина, – сказала Ника. – Ты знала о планах Горшкова по сливу денег?

– Да.

– Поддерживала их?

– До определенного момента.

– До какого?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

– Хорошо, вернемся к нему позже, – сказала Ника.

– Александр Владимирович, – она обратилась к Белкину. – А вы знали о планах Горшкова?

– Каких? – В горле Белкина хлюпала кровь. – Каких планах?

– Для начала – по сливу денег.

– Нет.

– Глущенко сказал другое, перед тем как его бросили с балкона.

– И вы ему сразу поверили, да? – Белкин усмехнулся разбитыми губами.

– Да.

– Я тоже верю, – вставил Буров, исподлобья глядя на Белкина. – Ты, сука, знал, что скоро вылетишь! Я хотел, чтоб Ваня мне помогал, а Горшок не хотел. Сколько ты, мразь, взял? Тридцать сребреников?

Белкин молчал.

– Алина, следующий вопрос к тебе, – сказала Ника. – Когда Горшков полгода назад узнал, что вы по-тихому поженились с Григорием Валентиновичем, изменилось ли что-то в его отношении к вам?

Ошеломленный Буров перевел взгляд на Алину.

Алина молчала.

– Что изменилось? – повторила вопрос Ника.

– Он напугал меня своими идеями.

– Какими?

Алина смотрела на Бурова, в его красные глаза.

Она молчала.

Ника не торопила ее.

– Намекал, что может сделать меня единственной наследницей, – наконец сказала Алина.

Кажется, все перестали дышать. Несколько секунд длилась немая сцена. Даже кровь, сочившая из носа Белкина, стала сочиться медленнее.

– А вы? – спросила Ника.

– Я сказала, что он сошел с ума.

– Почему не сказали Григорию Валентиновичу?

– Тогда он узнал бы все. Горшков угрожал, что все расскажет.

– Григорий Валентинович, – Ника смотрела на Бурова, цвет лица которого в данный момент соответствовал его фамилии. – Вы оформляли завещание?

Буров отрицательно покачал головой.

– Почему?

– Не было надобности, – сказал он. – Если что, все досталось бы Ване.

Он закрыл глаза.

– А Алина? Ей ничего не досталось бы, если бы не свадьба?

Буров снова открыл глаза.

– Я думал о женитьбе, – сказал он, – но никак не мог решиться, а писать завещание – это, знаете ли, не самая приятная штука.

– Кто был инициатором бракосочетания?

Буров замер. Повернул голову в сторону Алины.

– Мы поженились, когда меня выписали из больницы в Коммунарке, – сказал он. – Будущая жена ухаживала за мной, нянчилась. Как тут не женишься, да, Алина? Все с шуточками да намеками – милый мой, суженый. Капала нежно на мозг.

– Горшков меня уговаривал, – Алина смотрела Бурову в глаза. – Говорил, что я дура, раз до сих не вышла за тебя замуж. Это было еще до того, как он… предложил. Он все сказал после свадьбы.

– Вы продолжили поддерживать отношения с Горшковым, когда он озвучил свою… идею? – спросила Ника.

Алина опустила глаза:

– Я боялась его. Я поняла, что он все спланировал заранее.

– И убийство Ивана?

Алина вздрогнула:

– Я…

– Тварь! – Буров вскочил с места и бросился на Алину.

Спрыгнув с кресла, она замахнулась на него кочергой. Это не остановило его. Выставив вперед большие руки, он шел на нее, а она пятилась к камину.

У камина стояла Ника.

– Николай Гладков, – сказала Ника.

Буров остановился.

Алина тоже остановилась.

– Николай Гладков, – повторила Ника. – Григорий Валентинович, вам о чем-нибудь говорит это имя?

Багровый, свирепый, задыхающийся, Буров будто наткнулся на стеклянную стену.

– Присядьте, пожалуйста, – сказала она Бурову и Алине. – Мы еще не закончили.

Они сели на свои места. Про Белкина все забыли. Сжимая пальцами окровавленный нос, тот смотрел одним глазом на происходящее.

– Григорий Валентинович, повторю свой вопрос, – сказала Ника. – Вам о чем-нибудь говорит это имя?

Буров молчал. Ника смотрела в его красные глаза, а он молчал.

– Да, – наконец сказал он хрипло.

– Кто это?

– Двадцать с лишним лет назад меня обвиняли в том, что я якобы заказал его.

– Вы этого не делали?

– Нет.

– Горшков утверждает обратное. Он не боится вас. Якобы есть кто-то, кто готов дать показания против вас. Поэтому он и сливал внаглую деньги из «Истанбул Иншаат».

– Неужели? – Буров ухмыльнулся, тщетно пытаясь справиться с одышкой. – Он это только что выдумал?

– Не знаю. Возможно, это блеф, но говорил он уверенно.

– Я точно знаю другое, – прибавила Ника и сделала паузу.

– Я знаю, кем был Николай Гладков, – продолжила она. – Он был бизнесменом, который не хотел продавать вам свою компанию за вашу цену. Еще я знаю, что у него была жена, которая умерла от рака десять лет назад. Ее звали… Как ее звали, Алина?

– Ольга Жданова, – сказала Алина.

– Это была моя мама, – прибавила она.

Буров застыл на диване огромной багровой тушей, в которой что-то заклинило.

– А Николай Гладков был моим отчимом, – продолжила Алина, глядя в глаза Бурову. – Вторым отцом. Первый погиб в ДТП, когда мне было шесть. Через два года мама вышла замуж за Гладкова, а еще через два ты его убил. Потом умерла мама. А ты жив.

Схватив кочергу, Алина кинулась на растерянного Бурова.

Она не успела ударить его – Ника остановила ее и вырвала из рук железное орудие. Бросила кочергу в камин.

– Алина, присядь, пожалуйста, – сказала она.

Взяв ее за плечи, она мягко усадила ее обратно в кресло.

Алина закрыла лицо ладонями.

Ника села рядом, на подлокотник кресла.

– Алина, когда ты узнала от Горшкова об отчиме? – спросила Ника.

– Полгода назад, – сказала Алина, не отнимая рук от лица. – После свадьбы.

Ника кивнула:

– Горшков придерживал информацию.

– Когда ты узнала, он вернулся с идеей о наследстве? – задала она следующий вопрос.

– Да. – Алина убрала руки от лица, выпрямляясь. – У него стало больше аргументов. Он говорил про месть. Говорил, что мы всё поделим на двоих с Ваней, а свою часть я разделю с ним.

– Ты не возражала?

– Я сказала, что я не убийца.

– Но и не пришла к мужу.

– Я не знала, что делать, и не делала. Я не пришла сюда и не ушла от Горшкова. Он не отпустил бы меня.

Буров взвыл на диване, морщась как от боли:

– Что ж творится-то, а?!

– Мне ничего не нужно, – сказала ему Алина. – Составь завещание как считаешь нужным. Две недели назад Горшков предлагал мне деньги из «Истанбул Иншаат», пять миллионов долларов, я отказалась.

– Он начал вывод средств задолго до того, как сказал тебе об отчиме, – заметила Ника. – Он все рассчитал. Если бы не вышло со свадьбой, он все равно остался бы в плюсе. Со свадьбой вышло. Отлично. Дальше он говорит об отчиме и делает вас молчаливой соучастницей планирующегося убийства вашего мужа. Предлагает вам деньги в качестве аванса.

– Он убил Ваню! – крикнул Буров. – Вы вместе его убили! Почему ты не пришла? – Он смотрел на Алину красными безумными глазами.

– Я не знала про Ваню. И не думала, что он решится.

– Если бы он убил меня, ты бы не плакала, да? Радовалась бы!

– Поставь себя на мое место. Что сделал бы ты? Пришел к Григорию Бурову, убийце твоего отца, и рассказал про Горшкова, про его идеи и секс с ним? Или взял бы пять миллионов долларов и принял активное участие в реализации его планов? Что бы ты сделал?

Буров молчал.

– Только не говори, что это не ты убил моего отца, – продолжила Алина. – Я знаю, что ты. Ничего личного, просто бизнес, да? Так вы все рассуждали? Что теперь? Убьешь и меня тоже? И Нику? И этого? – Она показала на Белкина.

Белкин съежился в кресле, окровавленной живой кучкой.

– Я никого не убью, – сказал Буров. – Завтра я еду в Стамбул, к Ване.

– Если бы Горшков убил моего ребенка, – медленно и четко сказала Алина, – я бы нашла его, где бы он ни прятался, и убила бы его медленно и мучительно.

После этих слов стало тихо.

Алина поднялась с кресла.

– Прощай, Гриша, – сказала она. – Можешь подавать на развод. И завтра же, а лучше – сегодня, напиши завещание, чтоб лишить меня права на наследство. Кому все оставишь?

– Благотворительному фонду оставлю.

– Отличное решение, поддерживаю.

– Я возьму кое-что из вещей? – спросила она. – Не возражаешь?

– И куда ты пойдешь на ночь глядя?

– Куда-нибудь. Подальше отсюда.

– Можем пойти вместе, – сказала Ника. – Время позднее, вдвоем безопаснее.

– Да все равно, можно и вдвоем, – сказала Алина. – Подожди десять минут, я быстро, много брать не буду, не половину имущества.

Алина ушла.

– Мой вам совет, Григорий Валентинович, – сказала Ника. – Не трогайте ее. Разбирайтесь с Горшковым, ладно?

– Я сам разберусь, что мне делать, ладно? – Буров смотрел на нее исподлобья, снизу вверх.

– Извините, – тут же прибавил он вымученно.

– Вы узнали бы рано или поздно, – сказала Ника. – Лучше раньше, чем позже. Больше шансов что-то исправить.

– Что я могу исправить? Я не Иисус Христос.

– Вероника, – продолжил он. – Как вы все это узнали?

– Я аудитор. Такая работа.

– Одного не пойму – зачем Горшкову вас убивать, раз он такой крутой и не боится меня?

– Я задала ему такой же вопрос, но он не ответил. Возможно, это про синицу и журавля. Наследство – журавль в небе, а деньги «Истанбул Иншаат» – синица в руках. Почему бы не слить побольше, прежде чем закроют краник? Я ему мешала.

– Он потерял кучу денег в долгосрочной перспективе.

– В его перспективе вы и Иван были мертвы, Алина становилась наследницей и делилась с ним его долей, а он владел собственным строительным холдингом в Турции.

Тяжело поднявшись с дивана, Буров подошел к каминной полке из темного гранита и взял черный целлофановый сверток.

– Сто тысяч, – сказал он, протягивая сверток Нике. – Вы превзошли ожидания.

Он бросил взгляд на окровавленного Белкина, съежившегося в кресле.

– Ему надо в больницу, – сказала Ника.

– В больницу, говоришь?

Буров подошел к Белкину.

Подняв тяжелую ногу, он ударил Белкина каблуком в пах, всем весом своего тела.

– Уммм… – Белкин почти беззвучно согнулся в кресле.

– Сука, – сказал Буров.

Ника подошла к Бурову:

– Вы же не хотите убить еще одного человека?

Посмотрев на нее с прежним шоковым изумлением, Буров отошел от Белкина.

Пришла Алина, с маленьким красным чемоданом на колесиках.

– Я готова, подруга, – сказала она. – В путь?

– Да.

Буров молча смотрел на Алину, а она на него не смотрела.

Ника и Алина вышли из гостиной.

На террасе стоял вежливый охранник:

– Алина Андреевна, вам нужна машина? Или вы по территории?

– Я уезжаю, – сказала Алина. – Мне не нужна машина, спасибо.

– Григорий Валентинович…

– Он в курсе.

Оставив охранника с открытым ртом, Алина спустилась по ступеням. Бум, бум, бум, бум – стучали колеса чемодана по мрамору.

Ника шла рядом, с черным свертком в руке.

С черной синицей.

25. Свобода

Открыв настежь кухонное окно, Ника впустила внутрь теплое московское утро. Если закрыть глаза, то можно представить, что это не Москва, а Кастельдефельс, и не квартира на пятом этаже близ Тверской, а гостиница на берегу моря. Так тепло здесь давно не было. Испанское лето. В десять утра восемнадцатого августа пахнет настоящим южным летом, с легкими дымными нотками центра мегаполиса.

– Тебе капучино или американо? – спросила Ника, включая кофе-машину.

Алина сидела за кухонным столом, в полупрозрачной ночной рубашке, без косметики, естественная, красивая.

– Капучино, большую чашку. Огромную. – Алина зевнула, демонстрируя два ряда идеально белых зубов, а затем прибавила:

– Наконец-то чувствую себя свободной. Спасибо, что вытащила меня. Я даже Горшкова не боюсь, пошел он.

– Если он позвонит, скажи ему, что ты моя подруга и пусть от тебя отстанет.

– Он послушает?

– Не исключено.

– Ника, я хочу быть как ты. Что для этого нужно?

Ника развернулась к Алине.

– Быть как я – плохая идея, – сказала она. – Я хотела бы вернуться на семь лет назад, чтобы стать прежней, но, увы, – не могу.

– Что случилось семь лет назад?

– Как-нибудь расскажу, в другой раз, чтоб не портить утро.

Ника вставила рожок в кофемашину.

Эх, Алина, Алина, будь лучше собой, найди себя в своей новой жизни, после Бурова, без миллионов, роскошных спален и противозачаточных таблеток в баночках из-под БАДов. Я могла бы обвинить тебя в смерти Вани, но не буду. Я не судья. У меня нет права тебя судить.

Ночью они пили вино, здесь, на кухне, при свете настенного бра, а потом пили чай с сушками.

«Ты могла бы дорого продать информацию, – сказала Алина. – Буров отвалил бы кучу денег за нас с Горшковым».

«Алина, мне не нужен золотой журавль в небе. На самом деле он сделан из говна, этот журавль. Как, в общем-то, и синица». – Ника кивнула на черный сверток на микроволновке.

«За что ты зацепилась? С чего начала, если не секрет?» – Алина сделала глоток вина. Она не сводила глаз с Ники.

«С таблеток. Я слышала о твоей легенде о бесплодности. Таблетки не вписывались в нее. А один из охранников оказался охочим до сплетен, когда трахал меня в вашей спальне в Кастельдефельсе. У него не было выбора. Как и у Олега. Олег тоже спал с тобой, да?»

Алина кивнула.

«Тот парень и на это намекнул, – сказала Ника. – Чувствовалось, что он ревнует тебя и сам был бы не прочь. Потом я позвонила Олегу и спросила, знает ли он о тебе и Горшкове. Он не хотел говорить, так что пришлось тоже намекнуть ему, что Бурову вряд ли понравится, что он спал с его женой. После этого он все рассказал, даже больше, чем я просила».

«Ты не сказала вчера про Олега».

«Я ему обещала».

«Спасибо. Он единственный, кто любил меня, а не использовал. Это был короткий курортный роман. Он хотел еще, а я – нет, и мы расстались друзьями».

«Как Белкин узнал о том, что ты спала с Горшковым?»

«Горшков ему сказал. Они ж вместе были, Белкин лег под Горшкова, все делал, как тот просил, не лез в Стамбул. А потом Белкин стал ко мне клеиться. Я сказала Горшкову, а ему было все равно, он ничего не сделал. Наоборот, мне кажется, ему было это выгодно. Еще один повод покрепче меня связать. Только Олегу было не все равно, он за меня заступился. Больше Белкин не лез».

«У тебя есть деньги?»

«Хватит на первое время. Откладывала потихоньку. Я хотела сказать Бурову и уйти, но не говорила и не уходила. Когда спала с ним, чуть не блевала. Он жрал „Виагру“ пачками и строил из себя Казанову. Любил трахать меня в офисе на столе. Знаешь, однажды я всерьез хотела его убить, думала, как это лучше сделать, а потом поняла, что не смогу. Жаль, что он не умер от ковида, тогда бы и замуж за него не вышла, и Горшков отстал бы. Что с меня взять, кроме того, что есть у каждой женщины?»

«Буров подарил мне Range Rover, когда выздоровел, – продолжила Алина. – Машина зарегистрирована на меня, но он не отдаст ее мне, да и хрен с ним».

После вина и чая легли спать. Ника раздвинула диван – чего ни разу не делала за те три года, что жила здесь, – потом они пожелали друг другу спокойной ночи, но еще долго не могли уснуть.

«Завтра буду искать квартиру, – сказала Алина. – Начну новую жизнь».

«Здесь безопаснее. Посмотрим, как будут развиваться события».

«Спасибо, Ника. Можно тебя обнять?»

«Да».

Ника почувствовала, как кольнуло в животе и тут же успокоилось.

Алина ее обняла, придвинувшись ближе. Потом губы Алины коснулись ее щеки и ее губ. Замерли. Они ждали, на квантовом расстоянии чувств.

«Спокойной ночи, – сказала Ника. – Хватит на сегодня впечатлений».

Алина улыбнулась в темноте.

Легла. Обняла Нику.

Так они и уснули.

Сейчас, утром, южным московским летом, они пили кофе и строили планы на день.

– Погуляем, пока не жарко? – предложила Ника. – Я давно не гуляла по центру. Не с кем.

– Я тоже. Жила в клетке как домашнее животное. Каждый шаг нужно согласовывать, без охраны нельзя.

– Теперь я твоя охрана. – Ника открыла напольный кухонный шкаф.

– Вау! – вырвалось у Алины.

Она подошла ближе.

В шкафу не было ничего, кроме ножей, от пола до высоты человеческого роста, в два вертикальных ряда, на деревянных подставках-лесенках.

– Мой любимый остался в Стамбуле, – сказала Ника. – Возьму, пожалуй, этот.

Она сняла с подставки один из больших ножей.

– Идем? – спросила она.

Они гуляли до часу дня, пока не стало жарко, а потом съели в кафе на Чистых прудах по три шарика мороженого и решили сходить в кино.

Выключив накануне телефон, Алина так и не включила его.

– Совсем другие ощущения, – сказала она. – Как будто живешь по-настоящему, а не в промежутках между звонками, сообщениями и тупым просмотром соцсетей.

– Я удалила соцсети, – сказала Ника. – Они не помогут, когда нет настоящих друзей. А когда есть настоящие друзья, с ними нужно общаться вживую.

– Предлагаю сходить вот на этот фильм, – продолжила Ника. – «Главный герой».

– Мне все равно, – улыбнулась Алина. – Я сто лет не была в кинотеатре.

Они не прогадали. Фильм как нельзя кстати подходил к настоящему моменту.

– Я чувствую себя, как этот парень, – сказала Алина после сеанса. – Я жила в компьютерной игре, с прописанной ролью, а потом стала свободной.

– Может, просто сменила игру?

– Эта мне нравится больше.

Алина взяла Нику под руку, и так они вышли на улицу.

Здесь было жарко и душно – как перед грозой. Небо затягивали тучи.

– Обещают ливень, – сказала Ника. – У нас теперь как в тропиках – то ураганы, то ливни. Глобальное потепление. А люди убивают друг друга и рвут куски побольше – пока не вымрут и некому будет рвать.

Алина промолчала.

Они шли по аллее Бульварного кольца, а ветер, усиливаясь, гнал им навстречу пыль и мусор.

Громыхнуло. Раскатистый удар сотряс тучи над головами. Порыв ветра швырнул под ноги сухую ветку. Она прилетела как стрела, пущенная с неба.

– Ника, мы не успеем. – Алина крепче взялась за руку Ники. – Может, на такси?

– Алина, это жизнь. Свобода. Чувствуй ее во всех ее проявлениях.

Громыхнуло еще раз.

Редкие крупные капли дождя, перемежаясь с пылью, летели им в лицо.

Темнело.

– Ника, мы не успеем, – повторила Алина. – Вызови, пожалуйста, такси. – Она щурилась от пыли.

– Хорошо.

Ника взяла телефон, и в это мгновение раздался звонок.

«Григорий Буров» – высветилось на экране.

– Не бери трубку, – Алина остановилась. – Не надо. Я не хочу.

Она с отвращением и испугом смотрела на имя своего мужа.

Проигнорировав звонок, Ника открыла приложение для заказа такси.

Следом пришло сообщение. Короткое, из нескольких слов, не от Бурова, но с его телефона.

«Григорий Валентинович в больнице. Обширный инфаркт. Состояние тяжелое. Просит приехать Алину. Кард. центр, Рублевское ш., 135».

Падали крупные капли дождя, порывы ветра гнули кроны деревьев на центральной аллее Чистопрудного бульвара, а Алина смотрела на сообщение, словно перечитывая его раз за разом, и молчала.

– Бог все видит, – наконец сказала она. – Бумеранг возвращается.

– Он правда думает, что я приеду? – прибавила она.

– У него есть маленькая надежда.

– Я не приеду.

– Хорошо.

Ника вызвала такси.

Пока ждали машину, спрятавшись от ветра за углом сталинки, снова раздался звонок.

«Григорий Буров».

– Я отвечу, – сказала Ника.

Алина не успела ее остановить.

– Да. – Ника взяла трубку.

На другом конце линии был сам Буров. Он говорил тихо, с одышкой, хриплым далеким голосом.

– Вероника, здравствуйте. Алина с вами?

Ника взглянула на Алину. Догадавшись о смысле ее взгляда, та энергично покачала головой – нет, меня здесь нет.

– Да, – сказала Ника.

– Можете дать ей трубку? – голос Бурова, казалось, слабел с каждым словом.

– Она не хочет с вами говорить.

– Попросите ее приехать. Я хочу кое-что сказать ей напоследок. Врачи говорят, что шансов у меня не много.

– Я передам.

– Спасибо.

Ника положила трубку.

Молния расчертила небо острым зигзагом, и следом так громыхнуло, что, казалось, вздрогнула стена дома.

Это был условный сигнал для дождя.

Тот с шумом обрушился на душный пыльный город, всей своей тропической мощью, и Ника поняла, что нет смысла прятаться от него, вжимаясь в стену дома.

Давай, давай, лей. В этом городе много грязи. Мы тоже грязные. Отмой и нас как следует.

Дождь не успел их отмыть.

Подъехало такси.

Перебежав тротуар с пузырящейся водой, они запрыгнули в салон автомобиля.

– Он просит тебя приехать, – сказала Ника. – Хочет сказать что-то важное.

– Я не поеду.

– Не боишься, что однажды пожалеешь? Если поедешь, ничего не потеряешь.

– Не хочу его видеть.

– Ты сможешь сказать ему напоследок все, что захочешь. Отправить его на тот свет с тем, что он услышит. Подумай. Ты ничего не теряешь.

Алина задумалась. По ее щеке текла тонкая струйка воды, но она этого не замечала.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Ты умная, плохого не посоветуешь.

Изменив курс, через сорок минут подъехали к кардиологическому центру на Рублевке.

Еще через пятнадцать минут, после всех больничных формальностей, подошли к палате реанимационного отделения.

У двери на стуле сидел охранник – тот самый, что спрашивал вчера у Алины, не нужна ли ей машина.

Увидев ее, он встал по привычке и сказал сухо, вежливо, без симпатии:

– Здравствуйте, Алина Андреевна. Григорий Валентинович просил сдать сотовые телефоны. Извините.

Ника взглянула на Алину. Та пожала плечами – мне все равно.

Оставив телефоны у охранника, вошли в палату.

Буров лежал на кровати под одеялом, опутанный трубками и проводами, с кислородной маской на лице, а у окна сидела медсестра средних лет.

Повернув голову в их сторону, Буров сделал знак медсестре. Та сняла с него маску.

– Вдвоем пришли? – произнес он голосом, в котором трудно было разобрать эмоции. – Хорошо. История не закончена, не сказаны последние слова.

– Дашенька, – обратился он к медсестре. – Вы не могли бы оставить нас на несколько минут?

Заметив, что та хочет возразить, он прибавил:

– Пожалуйста. Я не умру прямо сейчас, обещаю.

Медсестра вышла из палаты, бросив перед тем обеспокоенный взгляд на мониторы жизненных показателей.

– Возьмите еще один стульчик, присядьте, – сказал Буров посетительницам.

– Мы ненадолго, постоим, – ответила Алина.

На сером лице Бурова темнели глаза. Они, казалось, видели что-то не только в этом мире, но и в другом. Это были глаза умирающего.

Буров прислушивался к грозе за окном.

– Странно думать, что это, наверное, последний дождь в моей жизни, да и тот я не вижу и не чувствую. Сколько стоит возможность выйти сейчас под дождь?

– Можно покороче? – резко сказала Алина. – А то я сейчас расплачусь, так мне тебя жалко.

– Мне себя тоже не жалко, в этом мы с тобой сходимся.

Буров перевел дух, сделав несколько хриплых вдохов-выдохов.

– Если коротко, – продолжил он после паузы, – то не будет завещания. И развод я тебе тоже не дам. – Он растянул серые губы. – Бери всё и делай с этим что хочешь. Дальше не мои заботы. Я иду к Ване. Я хотел объяснить тебе про отца, сказать, что не все так просто в той истории, но не буду. В этом нет смысла. Все смыслы исчезают, когда умираешь.

Ника взглянула на Алину.

Алина застыла неподвижно на фоне мониторов и белых стен реанимации.

– У меня больше никого нет, – сказал Буров. – И я правда любил тебя. И люблю. Извини, пожалуйста, пусть тебе и не нужны мои извинения.

– Это твоя месть напоследок – твои деньги? – спросила Алина.

– Ты можешь сделать с их помощью что-нибудь хорошее.

– Для восстановления баланса добра и зла, – прибавила Ника.

Алина посмотрела Нике в глаза.

Ника кивнула.

– Если это всё, мы пойдем, – сказала Алина. – Счастливо оставаться.

Буров приподнял правую руку:

– До свидания. Береги будущее, раз уж мы не смогли сберечь прошлое.

В это время за спинами Ники и Алины открылась дверь.

Они не обернулись. Это пришла медсестра, обеспокоенная состоянием здоровья тяжелого пациента.

Ника и Алина смотрели на Бурова, а он смотрел на дверь.

Темные запавшие глаза остановились. Губы дрогнули по-старчески.

Ника обернулась.

На пороге стоял Иван Буров.

26. Возвращение

– Здравствуй, пап, – сказал Иван. – Давно не виделись.

Буров-старший беззвучно шевелил губами, приподняв голову с подушки.

Иван подошел, наклонился и обнял его:

– Мы еще поживем. Держись.

– Ваня…

– Все расскажу. Не волнуйся, ложись. Вот так, отлично.

Иван присел на край реанимационной кровати, лицом ко всем, и взял отца за руку.

– Алина, Ника, привет, – невесело поздоровался он с девушками.

Те в ответ молча кивнули, не сумев ничего сказать.

– Простите меня все, – сказал он. – Скверно вышло.

– Некоторое время назад появилась информация, – продолжил он, – что меня хотят досрочно отправить на тот свет. В ОАЭ приехали какие-то люди, потом уехали, потом снова приехали. Позже я узнал, что меня ждут в России, где проще решать такого рода вопросы.

Иван помолчал.

– Можно было б тряхнуть исполнителей, но толку было бы мало, – сказал он. – Поэтому мы и затеяли весь этот спектакль. Это была моя идея. Поначалу никто не хотел с этим связываться, но, когда я узнал, что Ника едет в Стамбул, пазл сложился. Я тоже приехал, с поддержкой.

– Халаф из органов? – спросила Ника.

– Ашур и Хабиб – тоже. Работала команда из Эмиратов, Турции, Испании и России. Соблюдались меры безопасности, но иногда я их нарушал. Как в случае с яхтой.

Ника вспомнила тот вечер. Быстрый секс в темной каюте с сотрудником спецслужб ОАЭ при исполнении. Служба – службой, а дружба – дружбой.

– Команда мониторила обстановку, – продолжил Иван. – Мы знали, что в Стамбул прибыли специально обученные люди по мою душу, не дилетанты в синих кроссовках. Их взяли в разработку. Нужно было спровоцировать заказчика, заставить его дернуться, выдать себя.

– Горшков? – тихо и хрипло спросил Буров.

– Да.

– В итоге они отказались от планов убить меня в Стамбуле и купили билеты в Москву, – сказал Иван. – Так что пришлось поработать за них и спутать их карты. Они растерялись. Организатор позвонил Горшкову. Горшков взял трубку. Они говорили по мессенджеру, но Горшков не знал, что испанцы его слышат. У них уже был ордер на его арест за отмывание денег в Испании. Все записывалось. Ника, твою встречу с ним тоже слушали.

– У него же есть детектор жучков.

– Снимали звук лазером со стекол. Старый способ, но господин Горшков, к счастью, не озаботился электромагнитной защитой на стекла.

– В случае с нападением на тебя прослушка, к сожалению, не сработала, – сказал Иван. – Ничего такого не услышали, не смогли предотвратить. Да и турки недоработали с товарищем в синих кроссовках. Хорошо, что я настоял на том, чтобы тебя охраняли. Плохо, что отпустил тебя в Барселону. Ребята, кстати, спрашивают, не дашь ли ты им видео, которое показывала Горшкову? У них есть звук, но нет картинки.

– Нет, не дам, – сказала Ника. – Пусть останется у меня, на всякий случай.

– Ясно.

Ника поймала на себе взгляд Бурова-старшего. Слова о видео потерялись на общем фоне, и он ничего не спросил.

– Горшкова арестовали, – сказал Иван. – Специально обученных – тоже. Организатора взяли в Красноярске. Ника, это он звонил тебе. Трудился на два фронта.

– Передавай ему от меня привет.

– Обязательно.

– Ваня, забери у Горшка «Истанбул Иншаат», – сказал сыну Буров-старший. – Пожалуйста.

– Заберите. – Он посмотрел на Алину. – Теперь это ваша проблема, а не моя.

Он сжал руку Ивана слабыми пальцами.

– Ну ты и пошутил, сынок, – сказал он. – Угробили старика на пару с этой страшной женщиной. – Он кивнул на Веронику.

– Извини, пап. Он бы не остановился.

– Я знаю.

Иван Буров встал с кровати, подошел к Нике и обнял ее:

– Извини.

– У меня крепкое сердце, ты же знаешь. Но было грустно, признаюсь честно. Хороший получился спектакль.

Иван вернулся к отцу.

Вошла медсестра. Строго на всех взглянув, она посмотрела на мониторы и нахмурились:

– Григорий Валентинович, что-то вы разволновались. Пульс, давление.

– Дашенька, – сказал Буров. – Сегодня самый счастливый день моей жизни. Теперь и умереть не страшно.

– Вам еще жить да жить, – бодро сказала медсестра, но вышло как-то фальшиво, и ей самой стало неловко от этой фальши.

По стеклам стучал ливень. Гремел гром.

В палате молчали.

– Если тут всё, я пойду, – сказала Алина. – Не буду нарушать семейную идиллию.

Иван непонимающе смотрел на Алину.

– Прощай, – сказал ей Буров. – Береги будущее.

– Потом тебе расскажу, – прибавил он, обращаясь к Ивану. – Даша запрещает волноваться.

– Я тоже пойду, – сказала Ника.

– Созвонимся, – сказал Иван. – Как там мама и сестра?

– Нормально. Хочу забрать их. Спасибо, что приютил.

– Не за что. Я не знаю, когда прилечу. Посмотрю, как тут папа. Пусть пока побудут, без проблем. Там хорошо, только жарко.

Буров-старший смотрел на Алину, а она опустила взгляд.

Он приподнял руку, прощаясь.

– Все было не зря? – спросила Ника.

Буров смотрел ей в глаза темными запавшими глазами:

– Нет, Вероника, не зря. Все хорошо. Вы тоже берегите свое будущее и отпустите прошлое. Выходите замуж за Ваню, это вам поможет.

– Думаете?

– Уверен.

Ника взглянула на Ивана Бурова. Тот не знал, о каком прошлом идет речь, но кивнул в знак согласия с отцом.

– Ника, мое предложение в силе, – сказал он. – Ты можешь сказать «да» в любой момент.

За окном громыхнуло. Порыв ветра ударил в стекло.

Ника и Алина вышли из палаты.

В час пополуночи Григорий Буров умер.

27. Дубай

К девяти вечера температура воздуха в Дубае опустилась до тридцати четырех градусов по Цельсию.

– Не жарко, – не без иронии сказал Иван Буров. – Днем было сорок три в тени. Даже местные не выдерживают, разъезжаются по более прохладным местам.

– А мы съезжаемся, – пошутила сестра Ники.

Они сидели на террасе за круглым стеклянным столиком, вчетвером: Иван, Ника, мама, сестра, – пили холодные напитки и ели закуски. Терраса охлаждалась системой туманообразования.

Ника видела, что Иван то и дело поглядывает на Женю.

«Давайте, давайте, смотрите друг на друга, не стесняйтесь, – думала Ника. – Женя красивая, красивее меня, да и моложе на пять лет. Она не откажется выйти замуж за миллионера, можно не сомневаться».

– Зато через три месяца здесь будет рай, – продолжил Иван. – Приезжайте. Московская поздняя осень – не лучшее время года.

– Обязательно приедем, ловлю тебя на слове, – сказала Женя.

Сестра сразу перешла с Иваном на «ты» и теперь заигрывала с ним, закидывая нежно-острые крючки в душном дубайском воздухе.

– Ника, а ты приедешь? – спросила Женя, с намеком глядя на сестру.

«Не претендуешь на Ваню?» – так прозвучал этот вопрос для тех, кто умел слышать между слов.

– Не будем толпиться, – улыбнулась Ника.

«Я не претендую на Ваню», – услышала Женя.

Они поняли друг друга и улыбнулись одновременно, улыбками тайных агентов.

Мама тоже все поняла. После напряжения последних двух недель она все никак не могла нарадоваться, что старшая дочь с ней и скоро они вернутся домой. Они давно не были так близки – семь последних лет, после Ангарска.

Ника и Иван прилетели утром.

Бурова-старшего похоронили накануне на Троекуровском кладбище, на элитном куске земли, и Ника не хотела туда идти, но пошла. Алина тоже не хотела, но тоже пошла.

«Мой тебе совет – живи так, словно его никогда не было в твоей жизни, – сказала Ника. – Его больше нет. Некого ненавидеть. Есть ты. Есть деньги. Это больше не его деньги. Ты можешь сделать с их помощью что-то хорошее, ради отца. А пока сходи на похороны, отмучайся в последний раз. Другим необязательно знать то, чего не нужно знать. Даже Ване».

«Если бы не ты, он был бы жив, ты думала об этом?»

«Он был бы жив, если бы жил иначе».

«Я пойду, если ты пойдешь. Мне с тобой спокойнее».

«Если ты о безопасности, то о тебе есть, кому позаботиться».

«Я не о безопасности». – Алина смотрела Нике в глаза.

«Хорошо, я пойду, – сказала Ника. – Я уже чувствую себя членом семьи».

Позже, в огромном траурном зале кладбища, в окружении сотен людей и десятков венков, перед гробом Бурова из темного дуба, глядя на лицо покойника на белой шелковой подушке, она думала о том, что вся эта пышность нужна тем, кто остается, а не тому, кого нет. Люди воздают почести гниющему трупу, а не человеку. Человек остается в памяти и наследии. Что оставил Буров? Что сделал? Каким его будут помнить?

Она, его убийца, стояла поодаль от группы родственников и друзей и видела, что только Буров-младший горюет по-настоящему. Остальные отбывают повинность. Спрятав лицо под черной вуалью, Алина принимает соболезнования и время от времени поглядывает на Нику. Они понимают друг друга.

Вечером они вернулись домой к Нике. Сбросив черные одежды, наследница многомиллионного состояния приняла душ, переоделась в майку и джинсы и сказала, что пока поживет в гостинице.

«Мы с Ваней решили, что всё продадим. Дома, компании – всё. Нам это не нужно. Каждый займется своим».

«Как там Белкин?»

«Уволился. Я сказала ему, что если он что-то где-то вякнет, то может ставить на себе крест. Вроде понял, доходчиво объяснила».

«Не отказывайся от охраны. Есть много людей, которым не дают покоя чужие деньги».

«И зачем мне это, Ника? Я не просила делать меня богатой. Раньше хотела, поэтому и клюнула на Бурова, но теперь не хочу. А чего хочу, пока не знаю. Что-нибудь хорошее надо сделать, как ты сказала. И хочу домик на море в Италии. Приезжай в гости».

«Ты вряд ли захочешь меня пригласить».

«Почему?»

«Я буду напоминать тебе о прошлом. О сцене у камина. Зачем тебе это? Иди своей дорогой, а я пойду своей».

Ника увидела, что Алина поняла.

«Выбери гостиницу получше, не экономь, – сказала Ника. – В плохих выше вероятность встретить плохих людей».

В десять вечера Алина уехала. Ника осталась одна. Она вспомнила, что обещала позвонить Диме, еще третьего дня обещала, но так и не позвонила. Он тоже не пишет ей, не звонит. Обиделся? Можно его понять. Она плохо с ним обходится, использует его, а взамен кормит обещаниями, не удосуживаясь даже позвонить, когда нет надобности. Так нельзя. Ни с человеческой точки зрения, ни с деловой. Не плюй в колодец – пригодится воды напиться.

Она позвонила Диме.

Он и впрямь обиделся, это чувствовалось по его голосу, – но быстро оттаял, когда она сказала, что встретится с ним через три дня, после возвращения из Эмиратов, – чтобы отдать долги и добавить сверху.

«У меня рядом с домом есть ресторанчик, – сказал он. – Можем там встретиться».

Она поняла намек. Ресторанчик так ресторанчик. Не беда, что это в районе станции метро «Южная», куда редкий москвич долетит, – долг, как известно платежом красен.

«Договорились, – сказала она. – Встречаемся в ресторанчике».

Утром следующего дня она улетела с Буровым-младшим в Эмираты.

«Расскажешь что-нибудь интересное? – спросил он, когда „Gulfstream“ набрал высоту. – Я слышал, вы пошумели дома у отца. Белкин выглядит как Рокки в конце фильма».

«Думаешь, тебе станет легче с этим знанием? Помнишь, как сказано в книге Екклесиаста? „Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь“».

«Ты умная женщина. Когда выйдешь за меня замуж?»

«Ты не знаешь, о чем просишь. – Она сидела напротив него и смотрела ему в глаза. – Ты не счастье свое умножишь, а скорбь. Найди себе нормальную женщину. Присмотрись, кстати, к моей сестре. Разрешаю. Она может сделать тебя счастливым, а я – нет».

Иван внял ее совету, присматривается.

А что она? Она пьет прохладное белое вино и думает о том, что завтра все закончится и начнется что-то новое. Алина, Иван Буров, Белкин, Горшков – они останутся в ее прошлом, а она отправится в будущее без них, в компании со своими демонами.

Откликаясь на ее мысли, боль скручивает живот. Там, внутри, живут монстры, требующие от нее больше, чем она может дать, и в периоды бездействия они особенно злы. Когда нет пищи, они пожирают ее. Как, например, сейчас. Ей нечего им предложить, кроме себя, а этого им мало. Это на один зуб. «Давай еще!» – требуют они, и нужно что-то им дать, нельзя не дать, и снова даешь себя.

В душном вечернем воздухе, на границе моря и аравийской пустыни, тает последний день прошлого.

Она делает глоток вина.

Вино горчит.

Хорошее дорогое вино, плохого здесь не пьют.

Допив его одним большим глотком, она ставит бокал на стол.

Она готова к будущему.

Скорее бы уж.

28. Надежда

– Никки, останься, не уходи. – Дима сидел на кровати, голый, худой, взъерошенный, и смотрел, как она одевается.

Трусики, бюстгальтер, майка.

– Думаешь, так будет лучше? – спросила она. – Если хочешь, приду еще, но не проси меня остаться.

– Почему?

– Ты достаточно хорошо меня знаешь. Можешь сам ответить на этот вопрос.

– Не отталкивай людей, Никки. Некоторые из них любят тебя и хотят, чтобы ты была счастлива. Переверни страницу.

– Она слишком тяжела, Дима. Не поддается. Придавила.

Ника надела джинсы.

Извини, Дима, я не подписывалась на большее, чем несколько взрослых поцелуев и секс в качестве бонуса. Ты получил что хотел. Когда мы пришли сюда после ужина, ты попросил поцеловать тебя, и я сделала, как ты просил, а потом ты поцеловал меня. Это было приятно, и продолжение тоже не было противным, я не делала это через силу, нет, но не стоит думать, что я хочу еще. Я делаю больно себе и сделаю больно тебе. Зачем тебе это?

На тумбочке, во влажном пакете, – кусок дерна с лужайки Месси. Вручив его Диме в ресторане, под удивленным взглядом официанта, в комплекте с фотографиями из Кастельдефельса, она смотрела, как Дима радуется, и завидовала ему.

«Круто! – восхищался он. – Вдруг Лео ходил по этой траве? Представляешь?»

«Если будешь поливать, вырастет новая».

«Мне не нужна новая. Мне нужна эта».

Дима смотрел на кусок дерна как на великую драгоценность, и эта радость многого стоила. Ника так не умеет. Сейчас она хочет вернуться в свою квартиру в Большом Гнездниковском переулке, закрыться там на два замка и внутреннюю щеколду и отдаться наконец тем, кто больше не может ждать.

«Нам не нужны слюни с Димой, не нужна его плоть в твоей плоти, нас этим не накормишь, – слышит она. – Дай то, что нам нужно. Ты знаешь».

Она знает, да.

– Пока! – говорит она Диме. – Созвонимся.

Она оставляет его с надеждой, и это все, что она может ему дать.

Надев трусы, он провожает ее до двери. Неловко целует в щеку – как робкий подросток, а не тридцатипятилетний разведенный мужчина, – и она тоже целует его. Поправляет на плече лямку сумочки. В сумочке лежит нож, ее любимый, наследник прежнего любимца, который остался в печени человека в синих кроссовках. Она знает, что однажды он ей пригодится.

Вокруг много зла. Она не собирается бороться с ним с помощью добра. Это не ее путь.

За спиной закрывается дверь.

Она идет вперед.

Ноябрь 2021 – Март 2022

От автора

Дорогой читатель!

Спасибо, что прочли книгу. Был бы благодарен за отзыв на сайте магазина или электронной библиотеки.

Приглашаю познакомиться с другими моими произведениями: романами «Что не убивает», «Бездна» и «Когда мечты были большими», циклом новелл «10 жизней. Шок-истории», мотивирующей книжкой «Всё о счастье в 7 страницах».

До новых встреч!

Алексей Ефимов

Примечания

1

Пожалуйста, остановитесь тут. (англ. здесь и далее, если не указан иной язык)

2

Хорошего дня.

3

Спасибо.

4

Работаешь здесь? В моем районе? Это мой бизнес.

5

Он отдыхает, не беспокойте его.

6

Дмитрий Глущенко. Финансовый директор.

7

Да (тур.)

8

Господин Йылмаз, к Вам госпожа Корнева (тур.)

9

Привет, крошка. Помнишь меня?

10

Да, помню.

11

Сука. Паршивая сука.

12

Да.

13

Я здесь хозяин. Это тоже мой бизнес. Убью тебя, сука.

14

Может, еще разок трахнемся?

15

Спасибо, дальше я сама.

16

Позвоните мне или Ивану, когда потребуется.

17

Результаты не найдены.

18

Добрый вечер.

19

Иди сюда.

20

Будет жаль, если вас убьют.

21

Халаф, иди сюда, все в порядке! Халаф!

22

Халаф, мне надо в аэропорт. Пожалуйста, вызови скорую.

23

Оставь ее на парковке аэропорта, я потом ее найду.

24

Не беспокойся об этом. Это сделал я.

25

Вероника, решите проблему с камерами.

26

Удачи, большой человек.

27

Приезжай в Эмираты.

28

Привет! (исп.)

Content

Черная синица
Алексей Ефимов

1. Аудитор

2. Задание

3. Москва – Стамбул

4. Демоны

5. Истанбул Иншаат

6. Черная майка

7. Бездна смотрит

8. У мусорных баков

9. Разговоры в ночи

10. Недоразумение

11. Стилеты

12. В броне

13. Темные воды Босфора

14. Предложения

15. Выбор

16. Зайчики

17. Хороший день

18. Обострение

19. Щёлк-щёлк

20. Другой рейс

21. Трусы

22. В сейфе

23. Домой

24. Синица в руках

25. Свобода

26. Возвращение

27. Дубай

28. Надежда

От автора

Примечания