Сильвен Тессон

В лесах Сибири

Февраль-июль 2010

Издательство Ивана Лимбаха

Санкт-Петербург

2023

Sylvain Tesson

Dans les forêts de Sibérie

Février-Juillet 2010

Éditions Gallimard

Paris

2011

Перевод с французского Оксаны Гилюк

© Éditions Gallimard, Paris, 2011

© О. В. Гилюк, перевод, послесловие, 2023

© Р. С. Васильев, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

Шаг в сторону

Я пообещал себе, что до своего сорокалетия поживу отшельником в глухом лесу.

На шесть месяцев я поселился в избушке на берегу Байкала. Мыс Северный Кедровый, сто двадцать километров до ближайшей деревни. Никаких соседей, никаких дорог. Изредка кто-то заглянет в гости. Зимой температура минус 30 °C, а летом в окрестностях бродят медведи. Одним словом, рай.

Я взял с собой книги, сигары и алкоголь. Все остальное — бескрайние просторы, тишина и одиночество — там уже было.

В этих диких заповедных местах я вел скромную и прекрасную жизнь. Мои будни были наполнены самыми простыми действиями. Шли дни, я наслаждался красотой Байкала и сибирской тайги. Рубил дрова, ловил рыбу, много читал, уходил в горы или пил водку, сидя у окна. Моя избушка стала идеальным местом для наблюдений за биением пульса природы.

Я узнал, что такое зима и весна, счастье, отчаяние и, наконец, умиротворение.

Живя в тайге, я изменился. Неподвижность дала мне то, чего я давно не находил в путешествиях. Дух этого места помог мне приручить время. Уединение стало для меня спасительным экспериментом.

Каждый день я записывал свои мысли в тетрадь.

Вы держите в руках дневник одиночества.

С. Т.

* * *

Посвящается Арно Юману

Потому что я принадлежу лесам и одиночеству.

Кнут Гамсун. Пан

Свобода существует всегда. Достаточно заплатить за нее ее цену.

Анри де Монтерлан. Дневники 1957 года

Февраль. Лес

Компания «Хайнц» выпускает около пятнадцати разновидностей кетчупа. Все они представлены на полках супермаркета в Иркутске, и я не знаю, какой выбрать. Шесть тележек уже нагружены макаронами и соусом табаско. Снаружи меня поджидает синий грузовичок. Шофер Миша не выключил мотор; на улице 32 °C ниже ноля. Завтра мы прощаемся с Иркутском, а три дня спустя достигнем заветной избушки на западном берегу Байкала. С покупками нужно закончить сегодня. Я выбираю кетчуп «Супер острый». Восемнадцать бутылок — по три в месяц.

Пятнадцать разновидностей кетчупа! Из-за подобных вещей у меня и возникло желание убежать из этого мира.

9 февраля

Лежу на кровати в доме Нины на улице Пролетарской. Мне нравятся названия улиц в России. Улица Труда, улица Октябрьской революции, улица Партизанская и даже улица Энтузиастов, по которой медленно бредут седовласые русские старушки.

Нина — лучшая квартирная хозяйка в Иркутске. Пианистка, в советское время она давала концерты. Сейчас она сдает комнаты. Вчера она сказала мне: «Кто бы мог подумать, что однажды я превращусь в машину для приготовления блинов?!» Кот Нины устроился на моем животе и урчит. Если бы я был котом, я бы сделал то же самое. Я даже знаю, чей живот выбрал бы.

Скоро исполнится моя мечта семилетней давности. В 2003 году я впервые побывал на Байкале. Гуляя вдоль песчаного берега, я обнаружил расположенные на приличном расстоянии друг от друга домики, в которых жили удивительно счастливые люди. Идея укрыться среди сосен, в одиночестве и тишине, с тех пор прочно засела в моей голове. Прошло несколько лет, и я вернулся сюда.

Нужно сделать усилие, чтобы прогнать кота. Чтобы встать с дивана, а уж тем более чтобы изменить свою жизнь, необходима колоссальная энергия. Но есть люди, склонные делать разворот на сто восемьдесят градусов именно в тот момент, когда они почти достигли всего, к чему стремились. Боюсь, я принадлежу именно к этому типу.

Грузовик Миши нагружен доверху. Чтобы добраться до озера, нам предстоит пять часов пути по заснеженной холмистой равнине. У подножий гор едва клубится печной дымок окрестных деревень. Малевич писал, что, побывав в Сибири, человек уже никогда не будет счастлив. С вершины очередного холма виден Байкал. Мы останавливаемся. Вопрос, не покидающий меня после четвертой стопки водки: где заканчивается вода и начинается небо?

Немного общей информации. Длина Байкала составляет около семи сотен километров, ширина — около восьмидесяти, а глубина — полтора километра. Этому озеру двадцать пять миллионов лет. Толщина льда зимой достигает ста десяти сантиметров. Впрочем, солнцу нет дела до этих цифр, оно просто излучает свет на белоснежную поверхность. Его лучи пробиваются сквозь облака, и стайка солнечных пятен скользит по снежной глади — словно холодная щека покойника загорается румянцем.

Грузовик выезжает на лед. Под нами километровая толща воды. Если машина провалится, наши тела будут медленно погружаться в эту темную молчаливую бездну. Идеальная могила для тех, кто боится разложения. Джеймс Дин хотел умереть, оставив «красивый труп». Крохотная байкальская эпишура, планктонная чистюля, съедающая все живое, что попадает в озеро, за сутки оставит на дне лишь наши кости.

10 февраля

Переночевали в поселке Хужир на острове Ольхон и теперь продвигаемся дальше на север. С самого утра Миша не проронил ни слова. Я восхищаюсь молчаливыми людьми и всегда пытаюсь представить, о чем они думают.

Приближаемся к месту, о котором я так мечтал. Атмосфера мрачноватая. Мороз пощипывает струны ветра. Снег летит из-под колес. Настоящая буря рождается на границе между небом и льдом. Я смотрю на берег, стараясь не думать о том, что мне предстоит провести шесть месяцев в здешнем угрюмом лесу. Добровольная ссылка в Сибирь. Бескрайние просторы, залитые бледным светом. Все словно покрыто белым погребальным саваном. Здесь гибли невинные люди, отправленные на каторжные работы сроком в двадцать пять лет. Но я приехал сюда по собственному желанию. Мне не на что жаловаться.

Миша подытожил: «Печально».

И замолчал до следующего дня.

Моя избушка расположена в северной части Байкало-Ленского заповедника. Это бывшее пристанище геологов, построенное в 1980-х годах на поляне, окруженной высоченными кедрами. Эти деревья и дали название местности — мыс Северный Кедровый. «Северные кедры» — так мог бы называться дом престарелых. Собственно говоря, в моем случае речь идет о чем-то вроде выхода на пенсию.

Езда по льду разрушает привычные представления о мире. Только боги и некоторые насекомые могут ходить по воде. Трижды в жизни я испытывал ощущение, что преступаю некую черту. Впервые это случилось, когда мне довелось увидеть дно уничтоженного людьми Аральского моря. Второй раз — когда я читал один женский дневник. И третий — когда ехал по льду Байкала. Каждый раз возникало чувство, что я прикасаюсь к тайне. Нарушаю определенный запрет.

Я пытаюсь объяснить это Мише. Ни слова в ответ.

Сегодня мы остановились на ночлег на станции Покойники, в самом сердце заповедника.

Сергей и Наташа — местные сотрудники. Они красивы, как греческие боги, только одеты теплее. Они живут здесь уже двадцать лет, гоняют браконьеров. Моя избушка находится в пятидесяти километрах на север от их жилища. Как хорошо, что у меня будут такие соседи. Мысль о них согревает. Островок любви среди зимней стужи.

Вечер прошел в компании их друзей Саши и Юры — рыбаков и вылитых героев романов Достоевского. Саша — оживленный, бойкий, румяный. В глубине его раскосых глаз горит воинственный огонь. Юра — мрачный, медлительный и скрытный. Совершенно бескровное лицо. Первый — мятежник и зачинщик драк, второй — организатор подпольных заговоров. Юра не был в городе уже пятнадцать лет.

11 февраля

Утром снова выходим на лед. Лес отступает. Когда мне было двенадцать, мы посетили в Вердене музей, посвященный Первой мировой войне. Экспозиция одного из залов представляла залегших в окопах и покрытых грязью французских солдат. Сибирская тайга, нацелившая в небо частокол штыков, напомнила мне об этих погибших на фронте бойцах.

Лед громко трещит. На поверхности образуется паутина трещин и разломов, словно наполненных кровью ярко-синего цвета. Беспорядочные нагромождения сверкающего льда разбросаны по бескрайнему полю.

«Красиво», — говорит Миша.

И снова молчание до самого вечера.

В девятнадцать часов мы прибываем к мысу Северный Кедровый. Мой мыс. Моя хижина. Координаты: N 54°26′45.12″ / E 108°32′40.32″.

Темные фигурки людей и собак приближаются к берегу. Нас встречают. Деревенские жители, сошедшие с картины Брейгеля. Зимний голландский пейзаж, графичный и будто покрытый картинным лаком.

Идет снег. Затем наступает ночь, и все белое становится пугающе черным.

12 февраля

Володя Т. — пятидесятилетний лесничий, много лет живущий здесь вместе с женой Людмилой. Он носит очки с затемненными стеклами, и лицо у него доброе. Похож на медвежонка. Володя и Людмила хотят вернуться в Иркутск. У Людмилы хронический флебит, ей требуется постоянное наблюдение врача. Как и у многих русских женщин, кожа у нее очень белая и прозрачная, с просвечивающими сосудами.

Они ждали меня, чтобы уехать.

Из трубы моего будущего жилища, спрятавшегося среди кедров, поднимается дымок. Крыша покрыта хрустящей сахарной корочкой. Пряничный домик. Я голоден.

Избушка приютилась у подножия горного склона высотой две тысячи метров. Тайга поднимается к его вершине, но сдает позиции на середине пути. Дальше — царство каменных глыб, льда и неба. Сам Байкал находится на высоте четырехсот пятидесяти метров, и его берег виден из окна.

Работающие под начальством Сергея лесничие заповедника живут на расстоянии тридцати километров друг от друга. Моего соседа с севера, у мыса Елохин, зовут Володя. Сосед с юга, у бухты Заворотная, — тоже Володя. Позже, если я загрущу и захочу напиться в компании, мне нужно будет всего лишь пройти несколько часов на север или на юг.

Сергей, главный инспектор лесного хозяйства, приехал с нами из Покойников. Выйдя из грузовика, он некоторое время молча осматривает великолепный пейзаж, а затем, приставив палец к виску, говорит мне: «Прекрасное место для самоубийства».

С самого Иркутска меня сопровождает мой друг Арно. Француз, он живет в этом городе уже пятнадцать лет. Женился на самой красивой иркутской девушке. Она мечтала о Елисейских Полях и Каннах, а когда поняла, что Арно думает только о том, чтобы бегать по тайге, выставила его за дверь.

В течение нескольких следующих дней мы вместе займемся моим обустройством. Потом мои друзья уедут, оставив меня одного. А пока идет разгрузка багажа.

ДВИЖИМОЕ ИМУЩЕСТВО, НЕОБХОДИМОЕ ДЛЯ ПРОЖИВАНИЯ В ЛЕСУ НА ПРОТЯЖЕНИИ ШЕСТИ МЕСЯЦЕВ

Топоры

Брезентовый тент

Холщовые мешки

Лом для проруби и сачок

Коньки

Снегоступы

Байдарка и весло

Рыболовные снасти

Набор кухонной посуды

Чайник

Ледобур

Веревка

Финка и швейцарский нож

Точильный камень

Керосиновая лампа

Керосин

Свечи

Спутниковый навигатор, компас и карта

Портативные солнечные батареи, кабель и аккумуляторы

Спички и зажигалки

Горный рюкзак

Водонепроницаемые сумки-мешки

Войлочный коврик

Спальные мешки

Альпинистское снаряжение

Противомоскитная сетка для лица

Перчатки

Валенки

Ледоруб

Аптечка (10 упаковок парацетамола для борьбы с похмельем)

Пила

Молоток, гвозди, напильник и другие инструменты

Французский флаг для празднования 14 июля

Фальшфейеры для защиты от медведей

Сигнальный пистолет

Дождевик

Решетка для костра

Складная пила

Палатка

Пенка

Налобный фонарь

Спальный мешок для температуры минус 40 °C

Куртка-канадка

Пластмассовые санки

Ботинки с шипами

Резиновые сапоги

Водка и рюмка

Спирт этиловый 90 % как дополнение к предыдущему пункту

Книги

Сигары и сигариллы

Ароматическая курительная бумага в пластиковом контейнере, защищающем ее от пересыхания

Иконы (святой Серафим Саровский, святой Николай Чудотворец, святой страстотерпец Николай Романов и его семья, Черная Мадонна)

Деревянные ящики

Бинокль

Электроприборы

Тетради и ручки

Продукты на шесть месяцев (макароны, рис, галеты, консервы, соусы и приправы, мед, кофе и чай)

Забавно, что, решив пожить на природе, представляешь себя любующимся звездным небом, курящим сигару и погруженным в размышления, а на самом деле сидишь и ставишь галочки в списке инвентаря. Жизнь требует от нас оставаться прагматиками.

Вхожу в избушку. В России торжествует пластик. Вероятно, семьдесят лет исторического материализма уничтожили у людей всякое чувство прекрасного. Иначе откуда это убожество? Зачем здесь линолеум? Вообще, каким образом китч завладел нашим миром? Похоже, главным результатом глобализации стал всеобщий дурной вкус. Чтобы убедиться в этом, достаточно посетить какой-нибудь китайский городок или посмотреть на новые интерьеры французских почтовых отделений либо на то, как одеты туристы. Дурной вкус стал общим знаменателем для всех стран и народов.

Два дня подряд вместе с Арно мы отдираем линолеум, клеенку, брезент и пластиковые панели, которыми отделаны стены. С помощью лома снимаем с поверхностей уродливую обшивку. Все это позволяет увидеть просмоленные бревна и деревянный пол бледно-желтого цвета — такого же, как в комнате Ван Гога в Арле. Володя наблюдает за нами с огорченным видом. Он не понимает, что обычное потемневшее дерево красивее клеенки. Пытаюсь объяснить ему это. Но для него я — буржуа, доказывающий превосходство паркета над линолеумом, мракобес, чертов эстет.

Из Иркутска мы привезли окно с двойными стеклами и рамой из светлой сосны, чтобы заменить крошечное старое, едва пропускающее свет и создающее в доме атмосферу полицейского участка. Для нового окна Сергей выпиливает в стене более широкий проем. Он работает торопливо, не отдыхает, не делает расчетов и на ходу исправляет допущенные ошибки. Мне кажется, русские всегда строят в спешке, как будто фашисты должны нагрянуть с минуты на минуту.

Люди, живущие в соседних деревнях, словно бы не верят в прочность своего положения. И, как Ниф-Ниф из сказки, сооружают что-то непритязательное на скорую руку. Возможно, необъятные ледяные просторы воспитывают смирение. Здесь не строят для потом-ков. Местные поселки — это горстка домишек, сотрясающихся от резких порывов холодного ветра. Римляне строили на века. Для русских достаточно пережить зиму.

Моя избушка похожа на карточный домик. Дитя леса, когда-нибудь она совсем обветшает. Бревна ее стен раньше были деревьями на этой самой поляне. Без хозяев дом быстро разрушится и исчезнет. Но эта простенькая постройка идеально защищает от зимних морозов. И не портит то место, которое ее приютило. Наряду с юртой и иглу она является одним из самых красивых человеческих ответов суровой природе.

13 февраля

Десять часов потребовалось на то, чтобы убрать с поляны накопившийся мусор. Чистота и порядок придутся по вкусу гению этого места. Почему-то русские с легкостью избавляются от своего прошлого, но берегут негодный хлам. Выбросить что-то? Нет, лучше умереть! Зачем выкидывать старый двигатель от трактора, если его поршень может послужить подставкой для лампы? Территория бывшего Советского Союза буквально усыпана останками достижений прошлых трудовых пятилеток: разрушенные заводы, станочное оборудование, остовы самолетов. Многие русские живут в местах, напоминающих строительную площадку или свалку автомобилей. Но они не видят мусора. Не замечают то, что очевидно. Неслучайно они так часто используют глагол «абстрагироваться».

14 февраля

Последний ящик — с книгами. Если меня спросят, почему я решил пожить отшельником, я отвечу, что у меня накопилось много непрочитанных книг. Над топчаном, служащим мне постелью, я повесил сосновую полку и расставил на ней мои книги. Их около семидесяти. Я отобрал их с особой тщательностью еще в Париже. Если мы не строим иллюзий насчет богатства своего внутреннего мира, нужно взять с собой хорошие книги — они заполнят душевную пустоту. Но не следует выбирать книги исключительно серьезные и сложные, ведь жизнь в лесу не обязательно способствует подобному чтению. Если у вас под рукой только Гегель, снежная буря покажется невыносимо долгой.

Перед отъездом один друг посоветовал мне взять «Мемуары» кардинала де Реца и «Фуке» Поля Морана. Я уже знал, что не нужно путешествовать с книгами, в которых упоминается то место, где ты находишься. В Венеции лучше читать Лермонтова, а на Байкале — Байрона.

Разбираю ящик. Мишель Турнье — для мечтательного настроения, Мишель Деон — для приступов меланхолии, Дэвид Герберт Лоуренс — для чувственных образов, Мисима — для леденящей стужи. В моей библиотеке есть также небольшая коллекция книг о жизни вдали от цивилизации: непримиримый борец Серая Сова, легендарный классик Даниэль Дефо, эколог Альдо Леопольд, философ Генри Дэвид Торо (впрочем, болтовня этого безбожника-натуралиста начинает мне надоедать). И «Листья травы», потрясающий поэтический сборник столь любимого мною Уитмена. Я также взял несколько книг Юнгера, придумавшего термин «уход в лес». Немного философии: Ницше, Шопенгауэр, стоики. Маркиз де Сад и Казанова — чтобы кровь бурлила. Несколько детективов и триллеров из серии «Нуар» — иногда можно и расслабиться. Наконец, справочники по флоре и фауне, изданные у «Делашо и Нистле». Оказавшись в лесу, мы должны знать, как зовут его настоящих хозяев. Безразличие оскорбительно. Если бы в моем доме без приглашения обосновались какие-то люди, мне бы хотелось, чтобы по крайней мере они обращались ко мне по имени.

Корешки томиков из «Библиотеки Плеяды» поблескивают в пламени свечей. Книги напоминают мне иконы. Впервые в жизни я смогу прочитать книгу за один присест.

НЕПОЛНЫЙ СПИСОК КНИГ, ИДЕАЛЬНО ПОДХОДЯЩИХ ДЛЯ ПРОЖИВАНИЯ В СИБИРСКОМ ЛЕСУ НА ПРОТЯЖЕНИИ ШЕСТИ МЕСЯЦЕВ

Ингрид Астье «Адская набережная»

Дэвид Герберт Лоуренс «Любовник леди Чаттерлей»

Сёрен Кьеркегор «Болезнь к смерти»

Эрик Л’Ом «Следы на снегу»

Филипп Фенвик «Бродячий театр. Дневники»

Василий Песков «Таежный тупик»

Пит Фром «Индиан Крик: зима в сердце Скалистых гор»

Жак Лакарьер «Опьяненные Богом»

Мишель Турнье «Пятница, или Тихоокеанский лимб»

Мишель Деон «Сиреневое такси»

Маркиз де Сад «Философия в будуаре»

Пьер Дрие ла Рошель «Жиль»

Даниэль Дефо «Робинзон Крузо»

Трумен Капоте «Хладнокровное убийство»

Олаф Кандо «Год в хижине»

Альбер Камю «Брачный пир»

Альбер Камю «Падение»

Томас Нил «Остров для себя»

Жан-Жак Руссо «Прогулки одинокого мечтателя»

Джакомо Казанова «История моей жизни»

Жан Жионо «Песнь земли»

Поль Моран «Фуке, или Оскорбленное Солнце»

Анри де Монтерлан «Дневники»

Эрнст Юнгер «Семьдесят минуло», том 1

Эрнст Юнгер «Уход в лес»

Эрнст Юнгер «Гордиев узел»

Эрнст Юнгер «Приближения. Метафизика опьянения»

Эрнст Юнгер «Африканские игры»

Шарль Бодлер «Цветы зла»

Джеймс Кейн «Почтальон всегда звонит дважды»

Майкл Коннелли «Поэт»

Джеймс Эллрой «Кровавая луна»

Джеймс Хедли Чейз «Ева»

Стоики (из «Библиотеки Плеяды»)

Дэшил Хэммет «Кровавая жатва»

Тит Лукреций Кар «О природе вещей»

Мирча Элиаде «Миф о вечном возвращении»

Артур Шопенгауэр «Мир как воля и представление»

Джозеф Конрад «Тайфун»

Виктор Сегален «Оды»

Шатобриан «Жизнь Рансе»

Лао-цзы «Дао Дэ Цзин»

Гёте «Мариенбадская элегия»

Эрнест Хемингуэй «Рассказы»

Фридрих Ницше «Ecce Homo»

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

Фридрих Ницше «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом»

Джон Хейнс «Звезды, снег, костер: двадцать пять лет в северной глуши»

Серая Сова «Люди последней границы»

Антуан Марсель «Повествование о жизни в уединенной хижине»

Блез Сандрар «По всему миру и вглубь мира»

Уолт Уитмен «Листья травы»

Альдо Леопольд «Календарь песчаного графства»

Маргерит Юрсенар «Философский камень»

«Тысяча и одна ночь»

Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»

Уильям Шекспир «Виндзорские насмешницы»

Уильям Шекспир «Двенадцатая ночь»

Кретьен де Труа «Романы о короле Артуре и рыцарях Круглого стола»

Морис Жорж Дантек «Американская черная коробка»

Брет Истон Эллис «Американский психопат»

Генри Дэвид Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»

Милан Кундера «Невыносимая легкость бытия»

Юкио Мисима «Золотой храм»

Ромен Гари «Обещание на рассвете»

Карен Бликсен «Африканская ферма»

Жозе Джованни «Искатели приключений»

На шестой день после отъезда из Иркутска грузовик с моими друзьями исчезает за горизонтом. Для выброшенной на берег жертвы кораблекрушения нет мучительнее зрелища, чем тающие вдали паруса уходящего судна. Володя и Людмила заслужили новую жизнь. Жду, когда они обернутся и в последний раз взглянут на оставленную ими избушку.

Они не оборачиваются.

Грузовик уменьшился до размеров точки. Я один. Горы кажутся еще более суровыми. Природа демонстрирует всю свою мощь. Словно бьет меня по лицу. Обычно мы чересчур поглощены другими людьми, и их присутствие лишает остроты самый великолепный пейзаж. Одиночество возвращает нам способность радоваться природе.

Минус 33 °C. Грузовик растворился в тумане. Белые хлопья безмолвия медленно падают на землю. Быть одному — это значит слышать тишину.

Поднимается вьюга. Снежная пыль застилает глаза. Я громко кричу, раскидываю руки и подставляю лицо ледяному ветру. Затем возвращаюсь в тепло.

Я достиг пристани, которую искал всю жизнь.

Посмотрим, есть ли у меня внутренний мир.

15 февраля

Первый вечер в одиночестве. Поначалу я не осмеливаюсь уходить далеко. Мысль о том, что все еще впереди, убаюкивает меня. В десять вечера в тишине раздается грохот трескающегося льда. Избушка содрогается как под обстрелом вражеской артиллерии. Выхожу, чтобы послушать. На улице потеплело, всего минус 12 °C. Небо затянуто снежными тучами. Лед вдоль берега взломан. Это вода — несчастная пленница — умоляет освободить ее. Растения и животные зимуют подо льдом, заменившим им небо.

Избушку размером три на три метра обогревает чугунная печь. Моя новая приятельница, чье мирное похрапывание я готов слушать вечно. Печь — это ось мира. Все вращается вокруг нее. Маленькая богиня, живущая своей собственной жизнью и принимающая в дар от меня дрова. Человек прямоходящий укротил пылающий внутри нее огонь. В эссе «Психоанализ огня» Башляр предполагает, что идея добыть огонь с помощью трения изначально связана с механикой полового акта: именно занимаясь сексом, первобытный человек смог помыслить об огне. Приму к сведению. Чтобы обуздать либидо, нужно смотреть на раскаленные угли.

У меня два окна. Одно выходит на юг, второе — на восток. Из восточного окна можно разглядеть заснеженные хребты Бурятии, примерно в ста километрах отсюда. Из южного, за ветвями поваленной сосны, виден изогнутый берег залива.

Стол расположен у восточного окна, во всю его ширину. Кажется, русские способны часами сидеть у окна и наблюдать, как по стеклу стекают капли. Иногда они встают, завоевывают какую-нибудь страну или совершают революцию, а затем возвращаются мечтать к своим окнам. Зимой они без конца пьют чай и не спешат покидать свою жарко натопленную комнату.

16 февраля

Полдень, выхожу на улицу.

Снег устилает все вокруг. Темно-зеленые с сизым налетом кроны кедров припорошены серебром. Тайга кутает плечи в белую пуховую шаль. Поросшие лесом склоны живописно спускаются к озеру. Деревья завоевывают территорию, волнами обступают скалы. Темные складки пролегают среди заснеженных гор.

Интересно, почему, вместо того чтобы просто любоваться красотой природы, люди гоняются за абстрактными химерами?

17 февраля

Сегодня в 8:17 солнце показалось над верхушками бурятских гор. Я высунул нос из спального мешка. Бодрый солнечный луч, постучав в окно, заплясал по стенам. Мне показалось, что дерево истекает кровью.

Огонь в печи потух к четырем утра, и на рассвете в доме было очень холодно. Нужно встать и разжечь огонь — эти два действия и отличают людей от других человекообразных. Мой день начинается с раздувания углей. Затем я возвращаюсь в постель и жду, когда избушка нагреется до приемлемой температуры.

Утром я смазал сигнальный пистолет, оставленный Сергеем. На флоте такие используют для подачи сигнала бедствия. Яркая вспышка отпугнет медведя или других непрошеных гостей.

У меня нет ружья, и я не буду охотиться. Во-первых, потому, что это запрещено правилами заповедника. Во-вторых, я не хочу уничтожать тех, чьим гостем являюсь. Это грубо и нечестно. Никому не понравится вторжение агрессивных чужаков. Мне лично не мешает то, что рядом со мной живут столь грациозные и благородные существа, которые во многом превосходят нас. С грустью думаю о судьбе норок. Родиться в лесу, выжить в суровую зиму, попасть в капкан и стать шубой на плечах какой-нибудь тетки, чья вероятная продолжительность жизни в тайге не превысила бы и трех минут. Как бы то ни было, женщины, одетые в меха, не обладают и сотой долей красоты этих животных, убиваемых ради наживы.

Здесь не Версаль, и все общаются без лишних церемоний. Когда браконьеры встречаются с лесничими, разговоры происходят с ружьем в руках. Сергей никогда не патрулирует территорию без оружия. На берегу озера есть несколько могил с именами инспекторов. Простая бетонная плита, украшенная искусственными цветами, иногда с овальной фотографией на металлической пластине. Где хоронят браконьеров — неизвестно.

Перед отъездом Сергей рассказал мне историю о ныне покойном губернаторе Иркутской области, любителе вертолетной охоты на медведей в окрестностях Байкала. Частный Bell-407 снесло сильным порывом ветра. Результат — несколько погибших. Сергей: «Наверное, у догорающего вертолета медведи танцевали радостную джигу».

Мое единственное оружие — нож-финка, изготовленный в Чечне. Очень красивый, с деревянной рукояткой. Я не расстаюсь с ним днем, а ночью втыкаю в деревянную стену над топчаном — поглубже, чтобы он не упал и не вспорол мне живот, пока я сплю.

18 февраля

Я давно хотел разрешить загадку времени и понял, что ходьба пешком помогает замедлить его течение. Дорога магическим образом сгущает время. Часы, минуты и секунды, проведенные в пути, ползут медленнее. Раньше меня безумно тянуло к новым горизонтам. Я обожал аэропорты и самолеты, резко взмывающие ввысь. Я торопился поскорее очутиться в конечном пункте. Мои путешествия начинались как бегство и заканчивались как гонка против времени.

Затем, несколько лет назад, у меня случайно появилась возможность пожить три дня в бревенчатой избушке на берегу Байкала. Меня приютил лесничий по имени Антон. В его глазах, увеличенных очками, всегда светилась радость. Вечером мы играли в шахматы, а днем я помогал ему вытаскивать сети. Мы практически не разговаривали и много читали, я — Гюисманса, он — Хемингуэя (кстати, французы и русские произносят эти фамилии совершенно по-разному). Пока он пил чай, я гулял в лесу. Стояла солнечная осень, гуси летели на юг. Я думал о своих родных и близких. Мы слушали радио. Диктор объявляла температуру в Сочи; Антон говорил: «На Черном море, наверное, хорошо». Время от времени он подкидывал в печь дрова. День угасал, мы доставали шахматную доску и, попивая маленькими порциями красноярскую водку, играли в шахматы. Я всегда играл белыми и часто проигрывал. Эти три бесконечных дня пролетели так быстро! Покидая моего друга, я подумал: «Именно такая жизнь мне и нужна». Оставалось только попросить у вечности того, что путешествия перестали мне давать, — умиротворения.

Так я пообещал себе, что поживу несколько месяцев в полном одиночестве. Холод, тишина и одиночество скоро будут цениться на вес золота. Таежная хижина — это рай на нашей перенаселенной, перегретой и шумной планете. Южнее, в полутора тысячах километров отсюда, бурлит Китай. Полтора миллиарда человеческих существ, готовящихся к нехватке воды, древесины и свободного пространства. Жить в лесу, на берегу самого большого на свете резерва пресной воды, — роскошь. Нефтяные короли с Ближнего Востока, богатые индийцы и новые русские, умирающие от скуки в мраморных вестибюлях пятизвездочных отелей, скоро это поймут. И тогда наступит время двигаться дальше на север и селиться в тундре. Счастье будет располагаться по ту сторону 60-й параллели.

Лучше наслаждаться жизнью в лесу, чем чахнуть в городе. В шестом томе своего монументального труда «Земля и люди» известный географ и убежденный анархист Элизе Реклю в старомодных выражениях излагает замечательную идею. Будущее человечества заключается в «полном слиянии цивилизации и дикой природы». Не нужно выбирать между жаждой технического прогресса и жаждой девственных пространств. Лес дарит превосходную возможность для примирения архаики с футуризмом. Под сенью деревьев, в непосредственной близости к земле, нас ждет новая жизнь. Не отказываясь от благ цивилизации, мы покоримся лунным ритмам и законам леса. В моей избушке инновации сочетаются с глубокой древностью. Перед отъездом я запасся книгами, сигарами, алкоголем и другими бесценными изобретениями нашего мира и буду наслаждаться ими в сибирской тайге. Я настолько проникся идеями Реклю, что даже решил установить на крыше солнечные панели. Они будут питать мой ноутбук. Фотоны наполнят энергией кремниевые чипы. Я смогу послушать Шуберта, любуясь зимним пейзажем, почитать Марка Аврелия, закончив рубку дров, или выкурить гаванскую сигару, чтобы отметить удачную вечернюю рыбалку. Реклю был бы доволен.

В книге «Что я здесь делаю?» Брюс Чатвин цитирует Юнгера, который в свою очередь цитирует Стендаля: «Искусство цивилизации представляет собой сочетание самых утонченных удовольствий и постоянно присутствующей опасности». Явное сходство с идеями Реклю! Главное — не потерять управления. Удержаться на стыке двух очень разных миров. Постоянно балансировать между удовольствием и опасностью, холодом русской зимы и жаром натопленной печи. Не останавливаться, а, как маятник, перемещаться из одной точки в другую.

Жизнь в лесу — это возвращение долгов. Мы дышим, едим фрукты, рвем цветы, купаемся в реке, а потом умираем, так и не расплатившись с собственной планетой. Как будто мы — мелкие жулики, убегающие из ресторана, не рассчитавшись за обед. Идеально было бы прожить жизнь как некое сверхъестественное существо, которое не оставляет следов даже на песке. По крайней мере, неплохо было бы соблюдать правило основателя скаутского движения Баден-Пауэлла: «Покидая место стоянки, нужно оставить две вещи. Первое — ничего. Второе — благодарность». Смысл? Не быть для природы тяжким бременем. Живущий в бревенчатой хижине отшельник не загрязняет планету. Он сидит на пороге своего жилища и мирно наблюдает за бесконечной сменой времен года. Занимается ручным трудом и ходит пешком. Лишенный всякого общения, учится понимать язык деревьев. У него нет телевизора, но есть окно, которое прозрачнее любого экрана. Избушка, служащая ему пристанищем, оживляет окрестный пейзаж. Когда-нибудь нам надоест разглагольствовать об ухудшении экологии и о любви к природе и мы начнем соотносить свои слова с поступками. Пора прекратить эти театральные речи, покинуть город и поселиться в лесу.

Лесная хижина, разве это не самый яркий символ простоты? Под этими соснами жизнь сохраняет свою естественность. Время, оставшееся после ежедневной физической работы, посвящено отдыху, созерцанию и маленьким удовольствиям. Список необходимых дел сокращается. Почитать, принести воды, нарубить дров, сделать запись в дневнике, приготовить чай — все это становится священным ритуалом. В городе каждое действие совершается в ущерб чему-либо. В лесу мы накапливаем, в городе — тратим.

19 февраля

Девять вечера. Сижу у окна. Робкая боязливая луна ищет и не находит в пустом небе родственную душу. Я, привыкший цепляться за каждую секунду и выжимать из нее все до капли, учусь созерцанию. Самый верный способ обрести философское спокойствие — это когда вам не остается ничего другого. Часами сидеть у окна с чашкой чая в руке, позволить пейзажу обрастать ранее незамеченными деталями, ни о чем не думать. Потом вдруг поймать и записать промелькнувшую мысль. Окно — источник красоты и вдохновения.

Два часа провожу в позе доктора Гаше с картины Ван Гога: ладонь подпирает щеку, глаза устремлены вдаль.

Вдруг в тишине раздается приближающийся звук моторов, и свет фар пронзает темноту. По льду на север едут машины. Достаю бинокль. Они движутся прямо по направлению к мысу Северный Кедровый. Минут двадцать спустя восемь внедорожников, украшенных рекламными щитами, выстраиваются на берегу. Оказывается, высокопоставленные иркутяне, члены партии «Единая Россия», совершают восьмидневную поездку по Байкалу. Они собираются провести ночь здесь, в палатках. Как я узнаю позже, среди них есть сотрудник ФСБ, несколько приближенных губернатора и директор заповедника. Берег теперь изрыт следами от колес. Кажется, этим типам нет никакого дела до свежевыпавшего снега. Девственный белый покров безнадежно испорчен. Откуда это неистребимое желание запятнать чистоту, избороздить нетронутые просторы, растоптать все, что только можно?

Моторы продолжают работать, из динамиков звучит голос французской певицы Надьи. Кумир подростков во всем мире, она любима и в русской провинции. Я удручен. Закрываю дверь и, пытаясь успокоиться, выпиваю 250 граммов водки «Кедровая». Слышу крики моих непрошеных гостей. Они сделали прорубь, расставили видеокамеры и, издавая громкие вопли, поочередно ныряют в ледяную воду. Это зрелище чем-то напоминает мне издевательства над новобранцами в чеченских казармах.

То, от чего я бежал, внезапно обрушивается на меня: шум, убожество, разгоряченное тестостероном стадо. Жалкий дурак, я рассуждаю об аскетизме и читаю Руссо. Меня ждет участь монахов-бенедиктинцев, когда-то затворившихся в монастырях, а теперь вынужденных проводить экскурсии и излагать устав святого Бенедикта толпе равнодушных туристов. В IV веке отцы-пустынники искали полного уединения и решили отгородиться от мира. Они удалялись в пустыню, прятались в пещерах. Подальше от разных грешников, на которых не распространялась их любовь. А если сегодня где-то на городских окраинах случается стрельба, об этом просто пишут в газетах, а виновных отправляют за решетку.

Спускаюсь к Байкалу, чтобы освежиться. Русские катаются на лыжах, прицепленных к машинам. Прохожу два километра в направлении Бурятии, ложусь на лед. Этому озеру двадцать пять с лишним миллионов лет. Звездам в небе в сотню раз больше. Мне тридцать семь, и я возвращаюсь в свою хижину, так как на улице минус 34 °C.

20 февраля

Люди уходят, звери возвращаются.

Сегодня я совершенно счастлив. Шумная компания уехала в восемь утра, а несколько минут спустя синица с характерной черной шапочкой на голове прилетела к моему окну.

Голова трещит с похмелья. Вчера я пил, чтобы забыться. Кормлю синицу, разжигаю печь. Комната быстро нагревается. Устанавливаю солнечные панели на деревянных подставках, которые соорудил вчера. Этим панелям повезло, с утра до вечера они будут окружены необыкновенной красотой.

Множество мыслей рождается за чашкой дымящегося чая. Я думаю о моей младшей сестре. Я даже не знаю, родила ли она и как прошли роды. Никаких новостей. Компьютер умер позавчера — не выдержал перепада температур. Спутниковый телефон не ловит сеть. Покупка гаджетов оказалась пустой тратой времени и денег. Мне следовало обратиться к опыту Дерсу Узала и помнить, что в тайге нужны только топор, нож и спички. Без ноутбука я остаюсь наедине с собственными мыслями. Память — это тоже электрический заряд.

21 февраля

32 °C ниже ноля. Кристально чистое небо. Как в «Ледяном замке» у Тарьея Весоса — холод и безмолвие.

Позавчерашние налетчики все разворотили. Сугробы осели, повсюду видны следы нашествия. Скорее бы уж выпал снег и скрыл это безобразие.

В пятидесяти метрах к югу от моего дома расположена баня. Володя построил ее в прошлом году. Чтобы температура достигла 80 °C, нужно топить четыре часа. Баня прекрасно иллюстрирует, насколько русским чужда умеренность: прямо из парилки они прыгают в сугроб. Окутанный паром, выдерживаю двадцать минут и выхожу. На улице тело стремительно охлаждается. Голова начинает слегка кружиться, нужно вернуться в помещение. Такова наша жизнь — постоянные поиски чего-то другого. Мы надеемся, что за закрытой дверью нас ждет счастье, но, войдя, очень быстро начинаем тяготиться и хотим выйти. И так до бесконечности.

Раз или два в неделю люди здесь ходят в баню — для очищения тела и души. Жара выжимает вас как лимон. Все обиды исчезают. Лишний жир, грязь и алкоголь выводятся из организма.

В шесть вечера поднимается снежная буря. Голый, в валенках и с керосиновой лампой в руке направляюсь к избушке. Вспоминаю рассказ из жизни узников ГУЛАГа: ночью в метель два заключенных вышли в туалет и заблудились. Наутро их нашли мертвыми в пятидесяти метрах от бараков, до которых они так и не смогли добраться.

Проглатываю литр обжигающе горячего чая. Баня — абсолютная роскошь. Я чувствую себя новым человеком. Если мне дадут лопату и красный платок, я построю социализм.

Вечером съедаю чашку риса с соусом табаско и большим ломтем копченой колбасы. Выпиваю пятьсот граммов водки. На десерт — полная грусти луна, повисшая над горными хребтами. Выхожу поприветствовать ее, наблюдающую за сном живых существ с материнской нежностью. Затем ложусь спать, жалея всех тех, у кого нет ни избушки, ни бани, ни даже норы.

22 февраля

Что такое жизнь в лесу? Бегство? Погрязшие в болоте повседневности люди готовы считать бегством любой жизненный порыв. Или игра? Точно! Как еще можно назвать это добровольное заточение у черта на куличках наедине с ящиком книг и снегоступами? Духовные искания? Слишком громко сказано. Опыт? Да, в научном смысле слова. Хижина в лесу — это лаборатория, экспериментальное пространство для свободы, тишины и одиночества. Место, где изобретается неторопливая жизнь.

Сейчас много говорят о необходимости снижать темпы экономического роста. В мире ограниченных ресурсов невозможно бесконечно наращивать объемы производства. Поэтому мы должны сбавить скорость, упростить наше существование и научиться довольствоваться малым. Можно меняться в эту сторону по собственной воле. Завтра нас заставят сделать это грядущие экономические кризисы.

Но сокращение производства и потребления никогда не станет доминирующей политической повесткой. Для этого нам нужен деспотичный правитель, отличающийся дальновидностью. Кто еще отважится навязать подобный курс своему народу? Как убедить массы в преимуществах аскезы? Можно ли объяснить миллиардам людей, населяющих Землю, что читать Сенеку лучше, чем поедать гамбургеры? Экологическая утопия: рецепт спасения для тех немногих, кто настроен на лирический лад и стремится правильно питаться.

Лесная хижина представляет собой идеальное место для того, чтобы построить жизнь, основанную на умеренности. Отшельнику не нужно обременять себя лишними вещами и многочисленными знакомствами. Ему легче избавиться от старых привычек. Он принадлежит к тем редким счастливчикам, которые могут наслаждаться великолепием природы. Куда бы он ни посмотрел, его взгляду открывается изумительная красота. Течение времени никогда не прерывается (за исключением случаев, подобных позавчерашнему). У лесного отшельника нет шансов стать жертвой цифровой зависимости.

В то же время симфония леса не будет звучать, когда вокруг много людей. Затворничество — привилегия для немногих избранных. В книге «Календарь песчаного графства», которую я начал перечитывать с утра, растопив печь, звучит похожая мысль: «Все попытки сохранить природу в первозданном виде обречены на провал. Нам нужно видеть объект нашей заботы и прикасаться к нему. Но когда множество людей увидят и потрогают его, от самого объекта заботы ничего не останется». Если толпы людей отправляются в лес, они непременно вырубают все вокруг. Поэтому жизнь в лесу не является решением экологических проблем. Здесь есть внутреннее противоречие: экологические мигранты, массово покидающие загрязненные города, волей-неволей уничтожат оставшиеся лесные пространства. Замкнутый круг.

Все окутано снежной дымкой. Вдали чернеет грузовик рыбаков. Я веду диалог с окном. Ближе к полудню выхожу за порог и бросаю в снег полдюжины бутылок водки «Кедровая». Я найду их через три месяца, когда снег будет таять. Горлышки выглянут из сугробов, как первые подснежники. Прощальный подарок весне от уходящей зимы.

После обеда занимаюсь хозяйственными делами. Укрепляю навес досками и заканчиваю разбирать коробки с припасами. А потом? Чем я займусь потом, когда все будет отремонтировано и разобрано?

В пять вечера солнце исчезает за хребтами. Тень покрывает кедровую поляну, в доме становится темно. Несколько шагов по льду быстро прогоняют внезапно накатившую тоску. Вглядываясь в далекий горизонт, снова начинаю верить в правильность своего выбора: именно это место, именно эта жизнь. Не знаю, спасет ли красота мир, но она спасает мой вечер.

23 февраля

«Головокружение», первая часть автобиографиче-ского романа Евгении Гинзбург о годах, проведенных в ГУЛАГе. Читаю несколько страниц, согреваясь в спальном мешке. Когда я просыпаюсь, мои дни предстают перед глазами как чистые, нетронутые и манящие своей белизной листы бумаги. Я исписал уже больше десятка. Они принадлежат мне целиком, до последней минуты. Я свободен распоряжаться ими как сам того пожелаю: предаться философствованию, сну или меланхолии. Никто не может помешать мне. Каждый мой день — это глина, из которой можно слепить любую зверушку. Я — автор собственного умозрительного зоопарка.

Я знаю, что такое головокружение альпиниста, повисшего на скале, — вид пропасти под ногами пугает. Я помню головокружение, испытанное в степи, — бескрайние просторы опьяняют. Мне также знакомо головокружение, вызванное алкоголем, когда мозг генерирует идеи, которые кажутся гениальными, но которые не удается внятно изложить. Теперь я открываю для себя головокружение отшельника — страх перед ничем не заполненным временем. Сердце сжимается так, словно стоишь на краю обрыва, но не из-за того, что видишь внизу, а из-за того, что ожидает тебя впереди.

Я свободен делать все что угодно в этом мире, где нечего делать. Смотрю на икону святого Серафима. У него, по крайней мере, был Бог. Молитвы для ненасытного Бога — отличный способ заполнить время. А мне чем заняться? Я пишу.

Прогулка по озеру после утреннего чая. Лед больше не трещит, так как перепады температуры прекратились. Холодно. Захожу далеко от берега. Палкой на снегу пишу свое первое стихотворение из серии «снежные хокку»:

Пунктир следов на занесенных снегом просторах —

как вышивка на белой скатерти.

Преимущество поэзии, написанной на снегу, заключается в том, что ее нельзя сохранить. Стихи вскоре унесет ветер.

На льду в двух с половиной километрах от берега появилась трещина. Вокруг нее громоздятся полупрозрачные ледяные глыбы. Зигзагообразная темная рана, параллельная берегу. Вода в ней стонет. Байкалу больно. Иду вдоль трещины, сохраняя дистанцию: в одно мгновение можно уйти под лед.

В сознании мелькают образы родных и близких. Причудливые механизмы памяти приведены в действие, и целая галерея лиц проходит перед глазами. Одиночество — это пространство, населенное воспоминаниями о других людях. Мысли о них помогают переносить их отсутствие. Все, кто мне дорог, находятся здесь, в тайниках моей памяти. Я вижу их.

В православии изображение является одним из способов познания бытия. Образ Бога воплощается в иконах и других произведениях искусства. В этом и заключается их трансформирующая сила.

По возвращении с прогулки решаю устроить домашний иконостас. Отпиливаю полочку тридцать на десять сантиметров, прибиваю ее рядом с рабочим столом и ставлю туда триптих с изображением святого Серафима Саровского, купленный в Иркутске. Серафим пятнадцать лет прожил в лесах средней полосы. Он кормил с рук медведей и говорил на языке оленей. Рядом размещаю иконы Николая Угодника, Черной Мадонны и царя Николая Романова, причисленного к лику святых патриархом Алексием II и представленного со всей императорской пышностью. Зажигаю свечу.

Я закончил обустройство хижины. Разобрал последнюю коробку. Закуриваю «Партагас № 4». Сквозь дым сигары разглядываю озаренные пламенем свечи иконы в позолоченных рамах. Сигара — мой мирской ладан. Курю, лежа на кровати, и понимаю, что забыл взять с собой хорошую книгу по истории живописи, чтобы время от времени созерцать чье-нибудь лицо.

Мне остается только почаще смотреться в зеркало.

24 февраля

Все утро идет снег. «Море», как называют Байкал местные жители, сливается с небом. Термометр показывает минус 22 °C. Подбрасываю дрова в печь и открываю мемуары Казановы. Рим, Неаполь, Флоренция… Юная итальянка поджидает героя в алькове, а прекрасная француженка Генриетта — в своей мансарде. Далее следуют гонки на почтовых каретах, побег из венецианской тюрьмы, письма, написанные чернилами пополам со слезами, клятвы, нарушенные сразу после того, как были даны, и вечная любовь, обещанная дважды за вечер двум разным женщинам. Стиль утонченный и легкий. Я запомнил фразу, где Каза-нова описывает наслаждение, «которое прекратится только тогда, когда достигнет своего предела». Закрываю книгу, надеваю валенки и с двумя ведрами в руках иду за водой к проруби, думая о римлянке Терезе, скрывавшейся под именем Беллино, и о донне Леонильде из Салерно.

Живу как простой деревенский мужик, а коротаю время за столь эстетским чтением.

День не спешит заканчиваться. В Париже меня никогда не интересовало мое внутреннее состояние. Я считал, что жизнь дана не для того, чтобы регистрировать тончайшие движения души. Здесь, в полной тишине, у меня есть время, чтобы почувствовать все разнообразие происходящего внутри меня. Вопрос, который встает перед каждым отшельником: можно ли вынести самого себя?

Наслаждаюсь разворачивающимся за окном зрелищем. И зачем нам нужен телевизор?

Синица вернулась. Ищу нужную статью в орнитологическом справочнике. Согласно Ларсу Свенсону, шведскому орнитологу второй половины XX века и автору такого произведения, как знаменитый «Атлас-определитель европейских птиц отряда воробьинообразных», северную синицу можно узнать по крику «цити-цити-твинь». Моя молчит. На следующей странице читаю, что один из видов синиц называется Poecile lugubris, то есть «мрачная синица».

Очаровательная пернатая гостья озаряет радостью всю оставшуюся часть дня. Прошло немного времени с моего приезда сюда, и я уже способен восхищаться подобными вещами. Поразительно, как быстро мы отвыкаем от шумной городской жизни. Подумать только, сколько всего мне нужно было сделать за день в Париже: встречи, дела, письма, визиты вежливости… И вот обычная птичка приводит меня в щенячий восторг. Возможно, жизнь в хижине — это регрессия. Но что, если в этой регрессии есть некий прогресс?

25 февраля

Ветрено. В полдень отправляюсь навестить соседа Володю, егеря с мыса Елохин. Володя и его жена Ирина живут в пятнадцати километрах от моей хижины. Их владения проходят по северной границе Байкало-Ленского заповедника.

Я встретил Володю пять лет назад, во время зимнего путешествия на мотоцикле «Урал». И рад, что мы снова увидимся. Мне показался симпатичным этот покрытый густыми волосами череп с приплюснутым затылком. Две здоровенные клешни железной хваткой сжимают руку.

За мысом, где стоит моя избушка, северный ветер яростно раскачивает верхушки кедров. Они подают сигнал бедствия. Но кто придет им на помощь?

Я не предполагал, что ветер усилится. Чтобы срезать путь, шагаю по замерзшему озеру в сторону мыса Елохин, стараясь не отходить от берега дальше, чем на пару километров. На мне теплая куртка-канадка, рассчитанная на температуру минус 40 °C. Лицо защищают маска из неопрена и горнолыжные очки, на руках — рукавицы (такие используют для арктических экспедиций). Мне потребовалось двадцать минут, чтобы одеться. Каждый сантиметр кожи нужно уберечь от холода.

Байкал неподвижен. Набегающий ветер сметает снег с его полированной глади, напоминающей темное вулканическое стекло. Кое-где остаются белые островки, словно пятна на теле косатки. Обнажившийся лед под ногами кажется почти черным.

Шипы ботинок надежно цепляются за скользкую поверхность. Если бы не они, меня давно бы унесло неведомо куда. Порывы ветра спускаются с гор и обрушиваются на тайгу. Позже Володя скажет, что в этот день их скорость достигала ста двадцати километров в час. Я вынужден идти согнувшись. Временами под натиском налетевшего вихря не могу и сдвинуться с места.

Кусочек льда запутался в мехе койота, которым оторочен капюшон. Байкал исчерчен паутиной трещин, убегающих вдаль как змейки. Лед, громоздящийся вдоль запаянных стужей разломов, окрашен бирюзой. Цвет морской лагуны, тропическая аберрация, вслед за которой вновь мерцает обрамленный белым дымчатый кристалл. На солнце в толще льда видны перламутровые пузырьки газа, словно захваченные в плен. Они похожи на микроскопических медуз. Страшновато ходить по ним. Из-за моей горнолыжной маски кажется, что они шевелятся. Закрываю глаза. Фантастические образы теперь навсегда останутся на сетчатке.

Три часа спустя осмеливаюсь подставить лицо ветру и посмотреть на горы слева. Деревья карабкаются вверх и останавливаются на высоте нескольких сотен метров — выше они не нужны. От задрапированных склонов к озеру спускаются извилистые долины рек. Через четыре месяца, когда растает снег, они наполнятся водой и понесут ее в Байкал. Сейчас, кружась волчком, по ним гуляют ветры.

Не передать словами красоту подобных мест. Я прочел почти всего Джека Лондона, Серую Сову, Альдо Леопольда и Фенимора Купера, а также приличное количество произведений в стиле Nature Writing[1]. Но ни одна написанная страница не передает и десятой доли тех чувств, которые испытываешь, созерцая природу собственными глазами. Тем не менее я продолжу и читать, и писать.

Время от времени ход моих мыслей прерывается грохотом. Это трещит лед. Я заметил, что треск льда, шум прибоя, рев водопада и пение птиц не мешают спать. А вот звук работающего мотора, человеческий храп и капающая из крана вода невыносимы.

Здесь невозможно не думать о мертвых. Множество людей погибло на Байкале. Удается ли душе утонувшего выбраться на поверхность? Мешает ли ей лед? Находит ли она прорубь, ведущую на небо? Вот вам и тема для спора с библейскими буквалистами.

Мне понадобилось пять часов, чтобы добраться до мыса Елохин. Володя обнял меня и сказал: «Привет, сосед». Нас собралось семь или восемь человек. Проезжавшие мимо рыбаки, Володя, Ирина и я сидим за деревянным столом и макаем печенье в чай. Разговоры изматывают меня. Рыбаки спорят. Теснота дурманит их разум. Они ссорятся на пустом месте, грубо перебивают друг друга и размахивают руками. Мы как в тюрьме. Дружба хрупка. Она не выдерживает испытания совместной жизнью.

Ветер за окном продолжает свою песню. Обрывки снежных туч ползут по небу, словно вагончики поезда в парке аттракционов. Я думаю о своей синице. Мне уже не хватает ее. Мы быстро привязываемся к животным. Так жалко всех этих зверушек, которые постоянно борются за выживание. Когда наступают морозы, синицы остаются на своем посту. В них нет снобизма ласточек, зимующих в Египте.

Минут через двадцать все замолкают. Володя смотрит на улицу. Он может часами сидеть так у окна: половина лица купается в свете озера, другая остается в тени. Затейливая игра светотени придает моему другу вид доблестного воина. Время проходит и оставляет на лицах свои следы. Оно властвует над нами, как вода властвует над сушей.

Вечером мы едим суп. Один из рыбаков рассказывает занятные вещи. По его мнению, миром правят евреи (только во Франции это арабы), Сталин был настоящим лидером, русские непобедимы (и этому коротышке Гитлеру они оказались не по зубам), при коммунизме всем жилось хорошо, землетрясение на Гаити спровоцировала ударная волна от взрыва американской бомбы, предсказания Нострадамуса сбываются, 11 сентября подстроили сами американцы, исследования ГУЛАГа антипатриотичны, а все французы — гомосексуалы. Кажется, мне нужно реже ходить по гостям.

26 февраля

Володя и Ирина балансируют на границе миров. Они не общаются с жителями противоположного берега. Никто не пересекает Байкал. Берег напротив — это другая земля. Та, где встает солнце. Иногда с юга или с севера к ним заезжают рыбаки или лесничие. Сами они редко отправляются в горы, громоздящиеся позади, и живут, не покидая берега, между озером и лесом.

Сегодня утром Ирина оказала мне честь, показав книги из своей библиотеки: Пушкин, Стендаль, Бальзак, Вальтер Скотт, изданные еще в советскую эпоху. Самое новое произведение — «Код да Винчи». Небольшой культурный упадок.

Возвращаюсь домой, ступая по водам.

27 февраля

Наслаждаюсь одиночеством. В этом мире соседи скоро станут главной проблемой. Как я узнал уже в Иркутске, одна французская писательница выпустила толстый роман под названием «Просто вместе». Вместе — это много. Вместе — это наш главный вызов. И, по-моему, нам с трудом удается с ним справиться. Животные и растения сосуществуют в гармонии. Они размножаются или истребляют друг друга, поддерживая равновесие. Их музыка звучит естественно и органично. Что же касается людей, слишком развитые лобные доли мозга мешают нам мирно уживаться друг с другом. Наша мелодия хромает.

Идет снег. Читаю «Опьяненные Богом», эссе Жака Лакарьера о египетских отшельниках IV века. Привыкшие к палящему солнцу угрюмые пророки оставляли свои семьи и подвизались в пустынях. Они селились в пещерах Фиваиды, но Бог никогда не являлся им, потому что, как всякий нормальный парень, предпочитал пустыне великолепие византийских куполов. Отшельники хотели избежать мирских соблазнов. Некоторые из них грешили из гордости, сочетая в себе недоверие к своему веку и презрение к людям. Отведав ядовитые плоды уединенной жизни, никто из них не захотел вернуться в мир.

Человеческое общество не любит отшельников. Им не прощают бегства. Дерзкое «Продолжайте без меня!», которое они бросают в лицо окружающим, вызывает осуждение. Желание уйти означает желание отгородиться от себе подобных. Отшельник отказывается от благ цивилизации и тем самым открыто критикует ее. Он нарушает условия контракта между собой и обществом. Разве можно верить тому, кто преступает черту и цепляется за первый же порыв ветра?

В четыре пополудни мне неожиданно наносит визит Юра Усов, метеоролог со станции Узуры на Ольхоне.

Выпавший снег снова придал пейзажу чистоту. У берега образовался торос высотой в полтора метра. Из-за него машины не могут въехать на отлогий склон. Юра оставил свой уазик неподалеку. Он проводит экскурсию по Байкалу для австралийской туристки.

Расставляю на столе стаканы с водкой. Мы согреваемся в блаженной теплоте и медленно пьянеем. Австралийка расспрашивает меня, и некоторые вещи ускользают от ее понимания.

— У вас есть машина?

— Нет.

— А телевизор?

— Нет.

— А если что-то случится?

— У меня есть ноги.

— За продуктами вы ходите в деревню?

— Здесь нет деревни.

— Вы голосуете у дороги?

— Здесь нет дороги.

— Это ваши книги?

— Да.

— Это вы их все написали?

Мне больше нравятся человеческие натуры, похожие на замерзшее озеро, чем те, что похожи на болото. Первые — твердые и холодные на поверхности, но живые и беспокойные внутри. Вторые — мягкие и вибрирующие с виду, но их глубина вялая и мутная.

Австралийка не решается присесть на чурбачок, который служит мне табуреткой. Смотрит на меня недоумевающим взглядом. Беспорядок в комнате, должно быть, подкрепляет ее мысли об отсталости представителей французской нации. Когда они с Юрой уезжают, я пьян как сапожник. Настало время прокатиться на коньках.

Вчерашний ветер отполировал каток до блеска. Скольжу по ледяному зеркалу с грацией тюленя. Бирюзовая гладь исчерчена линиями. Стараясь не потерять равновесия, объезжаю замерзшие трещины цвета слоновой кости. Заснеженные горы, обступившие Байкал, напоминают затянутых в белые бальные платья робких девушек, не смеющих ступить на лакированный паркет и присоединиться к танцу.

До того как лезвие конька застрянет в трещине и я с размаху упаду на лед, успеваю подумать о выступлениях фигуристов. Чех атлетического телосложения в узкой жилетке со стразами буквально взмывает вверх и крутит над головой свою юную партнершу в розовом. В жюри сидят немолодые дамы, которые словно сбежали из игорных залов казино на набережной Ниццы, а теперь размахивают табличками с цифрами, сумма которых означает либо поцелуй партнерши, либо ее злые слезы.

C жалким видом и ноющими лодыжками возвращаюсь домой.

К вечеру небо прояснилось и температура упала. Хорошенько закутавшись, блаженствую, сидя на деревянной скамье (сосновая доска, прибитая к двум бревнам) под выходящим на юг окном. За спиной — лес. Ветви дерева над моей головой наклонены к озеру — атакуемая западными ветрами крона приобрела форму флага. Под навесом из хвои, создающим видимость тепла, вглядываюсь в темную бездну Байкала. Гигантский, покрытый льдом котел, в котором жизнь не прекращается ни на минуту. Представители местной фауны без устали работают челюстями, глотают и переваривают пищу. Ветвистые губки мерно колышутся на глубине. Моллюски с хрупкой раковиной набекрень мирно пасутся рядом. Монструозные сомы, зарывшись в ил, подстерегают добычу. С наступлением ночи крупные рыбы перемещаются ближе к поверхности для охоты на молодняк и ракообразных. Косяки рыб помельче демонстрируют чудеса синхронного плавания. Невидимые глазу микроорганизмы очищают воду, усердно разлагая и минерализуя органические остатки. Вся эта бесшумная и мрачная возня скрыта под ледяной броней, в которой не отражаются даже звезды.

28 февраля

Восемь баллов по шкале Бофорта. Ветер намел сугробы и выбелил снегом темно-зеленые кедры.

Два часа ушло на уборку. Живущий в хижине (или на корабле) легко может стать жертвой мании чистоты и порядка. Не нужно превращаться в тех несчастных моряков, которые до бесконечности надраивают палубу своего навеки пришвартованного судна и целыми днями наводят красоту в своей застывшей, как картинка, жизни.

Поселиться в сибирской тайге означает не быть погребенным заживо под грудой ненужных вещей. Жизнь в лесу не способствует накопительству. Мы избавляемся от бесполезного хлама, освобождаемся от балласта. Несколько тысяч лет назад кочующие по степям сарматы умудрялись уместить все свое имущество в маленьком деревянном сундуке.

Существует обратно пропорциональная связь между количеством предметов, которыми мы обладаем, и эмоциональной привязанностью, которую мы к ним испытываем. Нож и ружье — единственные друзья таежного бродяги, они бесценны. Вещь, которая сопровождает нас в наших жизненных скитаниях, наполняется смыслом и излучает особенное сияние. Она покрывается патиной прошлого, броней минувших лет. Нужно время, чтобы полюбить каждый предмет из того скудного скарба, которым мы владеем. Любящий взгляд, направленный на нож, чайник или лампу, одухотворяет и преображает их. Природа вещей раскрывается, и мы постигаем тайну их сущности. Я люблю тебя, фляжка, люблю тебя, ножик, и тебя, деревянный карандаш, и тебя, моя верная чашка, и тебя, мой преданный чайник, который дымится, как подбитый авианосец. Снаружи холодно, и дует такой свирепый ветер, что, кажется, если бы не переполняющая меня любовь к этой хижине, она бы развалилась.

По чудом заработавшей спутниковой связи узнаю, что у меня родился племянник. Вечером выпью за его здоровье и поблагодарю нашу планету, которая отныне станет домом для еще одного маленького существа, пусть никто и не спросил ее, согласна ли она на это.

Стихотворение на снегу

За тихую гавань,

За хижину, мою цитадель,

За синицу, скрашивающую мои дни,

За мои воспоминания.

Утро провел за колкой дров. Под навесом выстраивается поленница. Нарубил себе целых десять дней тепла.

Затворничество требует немалых физических затрат и сопровождается расходом энергии. Обычно у нас есть выбор: либо мы поручаем работу машинам, либо выполняем ее сами. В первом случае обязанности по удовлетворению наших потребностей возлагаются на технику. Избавленные от необходимости совершать усилия, мы слабеем. Во втором случае для поддержания жизни мы приводим в действие механизмы собственного тела. Обходясь без помощи машин, наращиваем мускулы и укрепляем кости. Наша кожа грубеет, теряет излишнюю чувствительность. Энергия распределяется равномерно. Теперь она принадлежит нашему телу, а не машинам. Живущие в лесу люди — это автономные электростанции, излучающие жизненную силу. Как только они входят в комнату, их свет наполняет собой пространство.

Вот уже несколько дней, как я замечаю изменения в своем теле. Руки и ноги обрастают мышцами. Правда, как и у всякого обитающего у водоема животного, к тому же потребляющего алкоголь, у меня бледное лицо и слабый брюшной пресс. Но давление снизилось, и сердце теперь бьется медленнее: в моей хижине, где негде развернуться, я учусь совершать неторопливые движения. Мой ум тоже успокаивается. Отшельник, отрезанный от общения, лишенный собеседников c их блестящими сарказмами и парадоксами, становится менее интересным, менее живым и менее остроумным, нежели его городские собратья. Но, уступая им в красноречии, он превосходит их в поэтичности.

Иногда хочется предаться ничегонеделанию. Вот уже час сижу за столом и наблюдаю за движением солнечных лучей по скатерти. Свет облагораживает все, к чему прикасается: дерево, корешки книг, рукоятку ножа, черты лица и неумолимый ход времени. Даже висящую в воздухе пыль. Быть пылинкой в этом мире — уже немало.

Подумать только, я начинаю интересоваться пылью. Март обещает быть долгим.

Март. Время

1 марта

Сегодня день рождения у моего отца. Представляю себе их праздничный ужин в Гюизе. Как всегда в этот день, вся семья собралась в ресторане, расположенном в отреставрированных конюшнях XVIII века. Родня из Бельгии, пиво и вино, мясо, кирпичные своды и приглушенный свет. Гости попали под дождь, но сейчас пребывают в тепле и сытости. Столики установлены на месте бывших кормушек для животных. Сотни лошадей, которые могли бы мирно спать в этих уютных стойлах, теперь ночуют под открытым небом где-то в Пикардии. Конюшни, переделанные в банкетные залы, ничем не лучше, чем церкви, приспособленные под склады боеприпасов. Наливаю себе пятьдесят граммов водки и протягиваю стакан в сторону запада, в пустоту.

Был бы мой отец счастлив здесь? Ему бы не понравились эти пейзажи. Он любит споры, дискуссии, сцену. Он живет в мире реплик. А в сибирской тайге не с кем вести разговоры. Конечно же, ничто не ограничивает свободу самовыражения. Можно даже завыть, как это сделал финский мельник из романа Арто Паасилинны. Только от криков толку не будет. Когда речь идет о выживании в природных условиях, бунт — штука бесполезная. В лесной глуши единственной добродетелью является принятие. Как у стоиков, у лес-ных животных, а еще лучше — у безмолвных камней. Тайга может предложить нам только две вещи: свои богатства, которыми мы так спешим воспользоваться, и свое полное равнодушие. Вот, например, вчера луна сияла, и я сделал запись в дневнике: «Рог цвета слоновой кости наносит раны черному ночному небу». Но ведь луне-то глубоко плевать на эти жалкие литературные потуги!

Вечером дочитал детектив. Ощущения как при выходе из «Макдоналдса»: тошнота и легкое чувство стыда. Четыреста страниц проглочено, чтобы узнать, чем мистер Икс зарезал мистера Игрека: ножом для масла или ножом для колки льда. Бурный сюжет. Все выдержано в стиле полицейских протоколов. Персонажи беспомощны перед лицом непреложных фактов. Обилие деталей маскирует пустоту. Книга, которую забываешь, едва закрыв.

Полночь. Выхожу на прогулку к Байкалу. Хочется снова пережить те чувства, которые я испытал семь лет назад, впервые оказавшись на этом берегу. Мое сердце разрывалось от счастья. Где теперь эта радость, которая мешала мне уснуть? Уют моей избушки притупляет восприятие. Удобства покрывают душу пеплом. Потребовалось всего две недели, чтобы привыкнуть к новому месту. Скоро я буду знать здесь каждую сосну так же хорошо, как знаю каждое кафе на моей улице в Париже. Почувствовать себя своим в каком-либо месте — это начало конца.

В сотне шагов от хижины находится сортир, хлипкая дощатая постройка с вырытой в земле ямой. Отправляясь туда, вспоминаю рассказ «Яблоня» Дафны дю Морье: о том, как некий муж замерз в собственном саду, так как его нога застряла в расщелине пня, который остался от яблони, посаженной его покойной ненавистной женой. Представляю, как в 30 °C ниже ноля я падаю и не могу подняться. И умираю здесь, в пятидесяти метрах от дома, глядя на поднимающийся из трубы дымок и слушая траурные залпы трескающегося льда. Устав бороться, испускаю последний вздох со словами: «Какая глупая смерть!» О, все эти люди, потерявшиеся и погибшие, в то время как спасение было так близко!

Расстояние в несколько шагов может оказаться непреодолимым. Куросава снял фильм на эту тему: группа альпинистов замерзает в снежной буре неподалеку от лагеря. Или экспедиция Роберта Скотта на Южный полюс: он сам и все его товарищи погибли, не осилив последние восемнадцать километров, остающиеся до склада с провизией. А вот Свен Гедин, путешествуя по пустыне Такла-Макан, переживает другой опыт: он думает, что потерялся, и готовится к смерти, но неожиданно натыкается на оазис.

2 марта

На юге, в восьмистах метрах от моего жилища, гранитный выступ рассекает заросли деревьев. Шесть лиственниц обрамляют его шишкообразную вершину, возвышающуюся над озером. Снег поблизости усеян следами рыси. С трудом карабкаюсь по заснеженному скалистому склону, проваливаясь в сугробы. Иногда нога соскальзывает в пространство между камнями. Достигнув вершины, созерцаю бескрайнюю, покрытую мраморными венами равнину Байкала. Лесная тишина окутывает все вокруг, и звуки этой тишины не умолкают миллионы лет. Я вернусь сюда. Это место станет моей смотровой площадкой в те дни, когда захочется взглянуть на мир сверху.

Ко мне в гости наведались Саша и Юра — рыбаки, с которыми я познакомился в прошлом месяце у Сергея. Следуя традиции, разливаю водку по стаканам. Как хорошо сидеть в тепле и безопасности и делить стол с товарищами. От жаркой печки мы совсем разомлели. Веки тяжелеют в блаженном полусне. Алкоголь согревает желудок. Мысли блуждают, тело расслабляется. Курим, пуская густой дым, и все реже обмениваемся словами. Общаясь с русскими рыбаками и лесничими, я испытываю умиротворение. Такое чувство, что я нашел людей, среди которых мне хотелось бы родиться. Мне нравится, что с ними не нужно прилагать усилий, чтобы поддерживать разговор. Существовать в человеческом мире трудно именно потому, что мы всегда должны иметь что сказать. Не хочется вспоминать об этой безумной жизни в Париже, где нервные и, в сущности, малознакомые люди постоянно вынуждены обмениваться дежурными фразами, вроде «Как дела?» или «Увидимся!».

— Не холодно? — спрашивает в какой-то момент Саша.

— Нормально, — отвечаю я.

— Много снега?

— Много.

— Кто-то приходил?

— Да, на днях.

— Сергей?

— Нет, Юра Усов.

— Юра Усов?

— Да, Юра Усов.

— А, тот самый…

— Угу.

Подобные диалоги читаешь у Жана Жиано в романе «Песнь земли». В самом начале книги человек реки, Антонио, разговаривает с человеком леса, Матело:

— Это жизнь, — рассуждает Антонио.

— Лучше лес, — подхватывает Матело.

— Дело вкуса, — отвечает на это Антонио.

«Меньше говоришь — дольше живешь», — изрекает в свою очередь Юра. Думаю о Ж.-Ф. Копе, любителе выступить с длинной речью. Кто-то должен наконец объяснить этому горе-политику, что жизнь коротка.

Саша оставляет мне пять литров пива. Вечером неторопливо выпиваю два. Говорят, что это напиток для бедных. Пиво действует как успокоительное, усыпляет рассудок, отнимает всякую способность сопротивляться. Именно из пивного шланга тоталитарные государства тушат социальные пожары. Ницше ненавидел это мерзкое пойло, воплощающее собой «дух тяжести».

Палкой на снегу:

В этом мире мы — и краски и кисти.

3 марта

Вспоминаю о том, как пешком шел через Гималаи, пересекал на лошади горные степи Тянь-Шаня, а на велосипеде, три года назад, — пустыню Устюрт. Эта неописуемая радость, когда оставлен позади опасный перевал. Эта хищная страсть наматывать километры. Это безумное желание во что бы то ни стало мчаться вперед. Иногда, в состоянии, граничащем с одержимостью, я доводил себя до полного изнеможения. В пустыне Гоби, останавливаясь на ночлег, я буквально валился с ног от усталости, но на следующее утро, едва открыв глаза, снова — как на автопилоте — отправлялся в путь. В ту пору я играл в волка, а сейчас превращаюсь в медведя. Надоело носиться, как ветер, хочется пустить корни, обрести почву. Меня обуревала жажда движения, я завоевывал пространство и мечтал покорить время. Казалось, оно прячется где-то за горизонтом. Я не пытался остановить стремительный бег жизни, но, как писал Монтень, старался «тем жаднее пользоваться ею, чем быстрее она течет»[2].

Человек, владеющий пространством, обретает могущество. Человек, владеющий временем, обретает свободу. В городе минуты, часы, дни и годы убегают от нас. Они вытекают из раны времени. В лесу время успокаивается. Оно лежит у наших ног, как старый добрый пес, с присутствием которого мы настолько свыклись, что не замечаем его. Я свободен, потому что мои дни принадлежат только мне.

Утром, пока топится печь, отправляюсь к проруби в тридцати метрах от берега. За ночь она обычно затягивается коркой льда, которую нужно разбить, чтобы набрать воды. Закончив, замираю на мгновение, любуясь красотой тайги. Вдруг в проруби мне чудится рука покойника (эти воды поглотили столько людей!), готовая схватить меня за ногу. Кошмарное видение, сверкнувшее как молния. Отскакиваю и роняю лом. Сердце стучит.

Есть что-то зловещее во всякой стоячей воде. Бесчисленные призраки умерших томятся в этой юдоли печали. Озера — это склепы. Бессточные озера быстро зарастают, распространяя неприятный запах ила. Когда смотришь на море, разная чертовщина меньше лезет в голову — соль, яркое солнце и волны прогоняют мрак. Что же случилось на этом берегу? Попавшая в шторм лодка или хладнокровное убийство? Не хочется ближайшие несколько месяцев провести бок о бок с незнакомой страдающей душой. Мне вполне достаточно моей собственной. Возвращаюсь в тепло с двумя ведрами воды в руках. Виднеющаяся из окна прорубь кажется черной дырой на скатерти синюшного оттенка: настоящий портал в параллельный мир.

После обеда надеваю снегоступы. За полтора часа можно добраться до верхней границы леса.

Я люблю лесные прогулки. В лесу стихают все звуки. Посещая готические соборы во Франции или в Бельгии, испытываешь похожую робость. Мягкое живое тепло проникает сквозь полуприкрытые веки в череп и распространяется по телу. Уходящие в небо кроны сосен и высоченные своды соборов производят на меня одинаковое по силе впечатление. Но отныне каменной кладке я предпочитаю лесную чащу.

Деревья тонут в глубоких сугробах. Ветер никогда их не сметает. Даже в снегоступах ноги вязнут. Следы на снегу рассказывают о ночной жизни многочисленных таежных обитателей: рысей, волков, лисиц и соболей. Недавно здесь произошла трагедия, кое-где виднеются капли крови. Следы — это беззвучный речитатив леса. Животные, размер лап которых пропорционален массе тела, не проваливаются в сугробы, а вот вес человека снегу не выдержать.

Тишина иногда прерывается криками соек. Пернатые стражники устроились на верхушках сосен, играющих роль дозорных башен. Птицы кричат, потому что я вторгся на их территорию. Никто никогда не спрашивает у животных разрешения посетить их владения.

Стволы деревьев покрыты лишайником. Давным-давно я читал сказку о том, как некий бог бродил по лесу, и ветки цеплялись за его одежду, разрывая ее в клочья, которые оседали на деревьях и превращались в лишайник.

У сосен грустный вид. Наверное, им холодно. Я начал подъем час назад; альтиметр показывает семьсот пятьдесят метров над уровнем моря. Последний рывок, чтобы подняться на высоту девятьсот метров — туда, где лес слагает оружие. Наверху снег, обтесанный ветрами, покрыт плотным настом. Идти становится легче. Продолжая подниматься, достигаю узкой лощины, которую мне предстоит пересечь.

Там, где лес обрывается, одиноко растут несколько лиственниц. На лазурном фоне четко вырисовываются их слегка изогнутые ветви. Настоящая гравюра Хокусая — кора деревьев цвета потемневшего золота, синяя гладь озера и белые звезды трещин на льду.

Иногда земная твердь уходит из-под ног. Снег, укутавший заросли кедрового стланика, проваливается подо мной. Я падаю, снегоступы застревают в сплетениях ветвей. Чертыхаясь, выбираюсь из ямы. У Варлама Шаламова есть рассказ о стланике. То ли куст, то ли дерево, в конце зимы он стряхивает снег и распрямляется во весь рост, возвещая о наступающей весне и даря надежду.

Достигнув отметки в тысячу метров, карабкаюсь по каменным выступам, обрамляющим склоны долины. Гранитные зубцы прибрежных скал нависают над озером. Некоторые мои друзья живут исключительно ради этого — взбираться на недосягаемую высоту, парить между небом и землей, пребывать в царстве абстрактных форм и вдыхать разреженный воздух, щекочущий ноздри, но лишенный запаха. Когда они спускаются с гор, им кажется, что все вокруг наполнено зловонием. Альпинисты в городе — несчастные люди.

На камнях, выглядывающих из-под снега, развожу огонь и грею воду для чая. Дым сигары смешивается с дымом костра, и сизые колечки плывут по направлению к Байкалу. Здесь, наверху, я погружаюсь в состояние блаженства. Просто жить. Курить один на один с древним озером, ничего не разрушать, ни от кого не зависеть, быть благодарным за то, что имеешь, и твердо знать, что природа принимает тебя. В жизни мне необходимы три вещи: солнце, обзорная площадка с прекрасным видом и приятная боль в мышцах после физической нагрузки. А также сигариллы «Монтекристо». Счастье — это то, что улетучивается, как табачный дым.

Температура не располагает к длительному созерцанию. Выбираю место, где можно спуститься. Цепляюсь за кусты и низкорослые деревья, чтобы не слишком разгоняться. Нарушая покой задремавшего под снегом леса, за час добираюсь до берега. Двигаюсь наугад, но выхожу на опушку совсем недалеко от моей хижины. Я счастлив, когда вижу ее. Она встречает меня. Я дома. Закрываю дверь и разжигаю печь. В мае нужно будет подняться на самые высокие местные вершины.

Эпиграфом к книге «Гиперион, или Отшельник в Греции» служат слова «Non coerceri maximo, contineri tamen a minimo, divinum est»[3]. Это значит, что после прогулки, напитавшись величественной красотой Байкала, следует вспомнить о тех, кто неприметно служит этой красоте: о снежинке, лишайнике, маленькой синице.

4 марта

Солнце, проникающее сквозь оконное стекло, ласкает кожу, как рука любимой женщины. Только солнцу дозволено прикасаться к тем, кто затворился в лесу.

Чтобы хорошо начать свой день, нужно выполнить целый ряд ритуалов. По порядку: поздороваться с солнцем, с Байкалом и даже с маленьким кедром, который растет перед моей избушкой и в кроне которого по ночам прячется луна.

Моя вселенная предсказуема. Дни следуют друг за другом, и каждый из них является отголоском предыдущего и наброском следующего. В зависимости от времени суток меняется цвет неба, птицы улетают и возвращаются, в природе происходит множество едва заметных изменений. Новый оттенок кедровой коры или необычная тень на снегу становятся событием для лишенного человеческого общения отшельника. Я больше не буду презирать тех, кто любит поговорить о погоде. Метеорология имеет общемировое значение. Рассуждения на эту тему носят не менее глубокий характер, чем дебаты о связях между радикальными исламистами и Пакистанской межведомственной разведкой.

Непредвиденное для отшельника — его собственные мысли. Только они нарушают монотонное однообразие дней. Нужно ворочать мозгами, чтобы не погрузиться в сон.

Вспоминаю свое путешествие на борту французского учебного судна «Жанна д’Арк» два года назад. Через Суэцкий канал мы выходим в Средиземное море. Перед глазами медленно плывут бесчисленные острова. На капитанском мостике дежурят офицеры. Во-круг тишина. Мы безмолвно ликуем, вглядываясь в изрезанную линию берега.

Смотрю в окно, как когда-то смотрел в корабельный иллюминатор. Только теперь я не подстерегаю внезапно появляющиеся в поле зрения очертания какого-нибудь неизвестного мне мыса, а наблюдаю за игрой светотени и метаморфозами освещения. На корабле развлечением служит меняющееся вокруг пространство. В лесной хижине за это отвечает время, неуловимо и неустанно преображающее пейзаж. Укрывшись в тихой гавани, продолжаю движение — оставаясь на месте. И если меня спросят, куда я исчез на столько месяцев, я отвечу: «Отправился в круиз».

Замечаю, что время ускоряется или замедляется в зависимости от того, где я нахожусь — внутри или снаружи избушки. Внутри часы бегут с мерным журчанием. Снаружи каждая секунда — как пощечина. На льду время практически останавливается, холод сковывает его ход. Порог моего жилища представляет собой, таким образом, не просто деревянный брусок, обозначающий границу между теплым и холодным, своим и чужим. Это горловина песочных часов, соединяющая два сосуда, в которых время течет с разной скоростью.

Сибирская избушка не соответствует стандартам, которым должно отвечать жилое помещение на Западе. Требования безопасности здесь не соблюдаются, ничего не застраховано. Похоже, русские взяли за правило игнорировать меры предосторожности. В пространстве в девять квадратных метров тело лавирует между раскаленной печкой, подвешенной под потолком пилой и засаженными в стену ножами и топорами. В Европе порядка ради подобные постройки были бы разрушены.

После обеда распиливаю ствол кедра. Каторжный труд: древесина плотная, и пила застревает. Смотрю на юг — чтобы передохнуть. Идеально скомпонованный пейзаж: изогнутые линии бухты, сероватая полоска неба, альпенштоки сосен и величественные складки гранита. Моя хижина находится в центре композиции — там, где соприкасаются озерный, горный и лесной миры, символизирующие собой смерть, вечное возвращение и божественную чистоту.

Ствол у кедра не толстый, хотя этому дереву должно быть лет двести. В Сибири растительность не отличается пышностью, но обладает небывалой мощью. Местные деревья не могут похвастаться роскошной кроной, однако плоть их крепка, как камень.

Снова вынужден сделать паузу. В прошлом году я посетил лесопильный завод в долине реки Самарга, в Приморском крае. Москва продает тайгу китайцам. Шум пил разрывает тишину, лес превращается в совокупность лесозаготовительных участков. В Китае эти стволы старательно распилят на части и отправят в лущильный цех. Так столетние сибирские кедры станут палочками, которыми будет поедать лапшу какой-нибудь шанхайский рабочий, занятый строительством очередного торгового центра для населяющих его родной город экспатов. Незавидная участь, не так ли? Мне жалко все эти деревья. Сергей говорил, что наверху, за скалистыми выступами, опоясывающими байкальский берег, уже вовсю идет рубка леса.

Русские гордятся своей необъятной родиной и не особенно заботятся о сохранении лесных богатств. Пребывая в иллюзии, что их страна не имеет границ, они думают, что и природные ресурсы неисчерпаемы. Все мы становимся рьяными экологами, оказавшись на крошечном альпийском лугу в Швейцарии, но совершенно не тревожимся о судьбе бескрайних просторов России.

Напоследок колю на дрова березовые чурки; береста пойдет на растопку. Кора дерева испещрена зарубками, как будто лесной дух считал тут проходящие дни.

Возвращаюсь домой. Крупные хлопья снега ложатся на импровизированную изгородь из пней и корней, обрамляющих склон.

5 марта

Новая вылазка в верхнее царство. Ищу водопад, о котором рассказывал Сергей: «полтора часа хода, около тысячи метров над уровнем моря». В снегоступах петляю по усеянным камнями склонам выше границы леса. На высоте девятьсот метров, у расселины на вершине одной из скал, натыкаюсь на водопад. Заледеневшая струя воды повисла в пустоте сосулькой и покрыла слоем хрусталя поверхность камней.

Птиц не слышно. Зима сковала все живое. Природа еще не скоро проснется. Вода, облака и даже воздух застыли в ожидании. Но день настанет, и все снова оживет. Снег буркнет, что пора вернуться в озеро, русла рек наполнятся водой, весенние потоки зашумят по склонам, напитывая землю влагой. Воздух потеплеет, живительные соки разольются по стволам деревьев, из почек проклюнутся листья. В жилах животных забурлит свежая кровь, насекомые выползут из-под земли, личинки вылупятся из яиц. Звери спустятся на водопой, и облака побегут по небу. Но сейчас вокруг ни души, и я, увязая в снегу, возвращаюсь домой.

Ближе к вечеру выхожу покататься на коньках. Целый час наслаждаюсь скольжением по отполированной глади. Перед глазами проплывают феерические образы: темные мерцающие глыбы, сверкающие лазурные росчерки. Глянцевая реклама духов в стиле диско.

На льду ветер намел островок из снега. Причалив к нему, выкуриваю сигариллу. Треск байкальского льда отдается у меня в костях. Полезно жить рядом с озером. Оно дарит нам симметричное зрелище (берега и их отражения), а также учит равновесию (приток и отток воды). Для поддержания водного баланса необходима точность: каждая капля, попавшая в водоем, должна быть учтена.

Жизнь в хижине позволяет уделять внимание подобным вещам. У меня есть время делать записи и перечитывать их. Но самое невероятное — то, что, когда я сделал все это, у меня остается еще бездна времени.

Вечером на окно садится синица, мой ангел-хранитель.

6 марта

Этим утром остаюсь в кровати. Не покидая спального мешка, смотрю через окно на солнце, поднимающееся над Бурятией и похожее на гигантский персик. Однажды оно обязательно расскажет нам, где взять силы, чтобы вставать по утрам.

Из-под двери дует холодом. Отшельник не пребывает в изоляции! Бревенчатые стены хижины дышат, воздух внутри нее напитывается запахами леса, лучи солнца ложатся на стол, озеро кряхтит под боком, земля мирно спит под снегом, а по деревянному полу ползет букашка. В городе слой асфальта предохраняет стопу от всякого контакта с почвой, а между людьми встают каменные стены.

Оглушительный треск байкальского льда. За чаем читаю Шопенгауэра. Французское университетское издание в оранжевой обложке. Эта книга величественно громоздилась на моем столе в Париже, и я не осмеливался открыть ее. Есть книги, перед которыми мы робеем. По сути, я ушел в лес, чтобы наконец-то сделать то, что долго не решался сделать. В главе, посвященной «метафизике музыки», читаю: «В самых низких тонах гармонии, в ее басовом голосе, я узнаю низшие ступени объективации воли, неорганическую природу, планетную массу. Все высокие тоны, подвижные и скорее замирающие, как известно, следует считать происшедшими от побочных колебаний низкого основного тона, звучание которого они всегда тихо сопровождают»[4]. Когда озеро исполняет свою грохочущую партию, это похоже на музыку неорганического и неупорядоченного, на симфонию начала мира, исходящую из самых недр Земли. Эти низкие утробные звуки служат основой для той легкой воздушной мелодии, которая рождается у снежинки или синицы.

Столбик термометра внезапно опускается. После колки дров при минус 35 °C тепло хижины кажется неслыханной роскошью. Когда попадаешь с мороза к натопленной печке и открываешь припрятанную бутылку водки, испытываешь острое наслаждение. Более мощное, чем то, которое может доставить самый шикарный венецианский отель на берегу Гранд-канала. То, что хижины могут сравниться с дворцами, не дано понять завсегдатаям президентского люкса. Они не знают, что такое окоченевшие пальцы. Роскошь — это не мраморная ванна с пеной и лепестками роз. Роскошь — это когда внезапно прекращается всякое страдание.

Полдень. На улице сильный ветер. Собираюсь дойти по льду до Ушканьих островов в ста тридцати километрах от моего жилища. Даю себе три дня на то, чтобы добраться до Сергея и Наташи с мыса Покойники, один день — чтобы достичь архипелага, один — на отдых, один — на возвращение на берег, а потом три дня на обратную дорогу. Тяну за собой санки с едой, одеждой, коньками, «Прогулками одинокого мечтателя» Руссо и томиком дневников Юнгера, начатых вчера. Философ эпохи Просвещения и идеолог немецкого консерватизма — весьма неоднородная компания.

Пересекаю усеянный торосами береговой припай. Снег покрывает слоем сливочного крема гигантский синий корж. Я шагаю прямо по торту неизвестного мне северного бога. Иногда солнце преломляется в неровных краях беспорядочных нагромождений льда, и словно звезды зажигаются средь бела дня. Трещины разбегаются по темной стекловидной поверхности, образуя сложные ветвистые структуры, напоминающие прожилки в листьях растений или их корни. Или же это общечеловеческое родословное древо с его восходящими, нисходящими и боковыми линиями? Разве не следуют они законам физики и математики, логосу Вселенной? Есть ли у воды память, есть ли разум у льда (холодный разум, разумеется)?

Шесть часов пути, и вот у бухты Заворотная показывается крохотный поселок. Несколько деревянных домов у берега. В одном из них круглый год живет В. Е., инспектор лесного хозяйства. Это место не является частью Байкало-Ленского заповедника и представляет собой обособленную территорию площадью двести квадратных километров. Здесь русские спокойно могут заниматься своей любимой деятельностью — валять дурака. Раньше в поселке жили рабочие, разрабатывающие находящееся поблизости в горах месторождение микрокварцита, высококачественного абразивного камня с очень мелким зерном. Столь увлекательную информацию поведал мне В. Е., у которого я остановился. Кухня в его доме смахивает на свинарник. Стены покрыты слоем жира. Передвигаться следует с осторожностью: можно поскользнуться на рыбьих кишках, валяющихся прямо на полу, или опрокинуть одну из кастрюль, в которых томится густое варево для собак, ведущих себя здесь как хозяева. Долгое время В. Е. был начальником метеорологической станции Солнечная в сорока километрах к югу. До этого он был алкоголиком. Он бросил пить после инфаркта. Сегодня ему лучше, но у него совсем не осталось зубов.

В. Е. демонстрирует мне куски окаменевшей лавы, подарок геологов.

— Это самые древние минералы на Земле, — объясняет он.

— Сколько им? — спрашиваю я.

— Четыре миллиарда лет. Я кладу их под подушку, чтобы видеть хорошие сны.

— Ну и как? Работает?

— Пока нет.

И добавляет:

— Есть хочешь?

— Хочу.

— Будешь расколотку?

— Буду.

Это потрясающее зрелище: В. Е., стоя у кухонного стола, немытого со времен распада Советского Союза, бьет молотком по свежемороженой рыбе. Русским плевать на хорошие манеры, но рыба вкусная.

— Что-нибудь произошло в мире за последние три недели?

— Нет, все спокойно. Террористы погрузились в зимнюю спячку.

7 марта

День на льду. Глаза прикованы к сменяющим друг друга узорам на поверхности. Ледяная твердь пронизана мириадами трещин, по которым словно проносятся электрические импульсы. Линии сближаются, сходятся и расходятся. Байкал впитал в себя сейсмическую энергию и распространяет ее по всей длине нервного волокна. Тишину раздирает мощный грохот. Его отголоски слышно на десятки километров. Шум вырывается на свободу, пробегает по разветвленным проводам. Нагромождения льда, преломляя лучи солнца, окрашиваются ярким цветом бирюзы с вкраплениями золота. Лед пружинит под ногами. Он живой, и я люблю его. Мраморные прожилки сплетаются в сложные композиции. Так выглядят скопления межзвездной пыли или сети нейронов под микроскопом. Настоящая психоделическая живопись, созданная без наркотиков и алкоголя. Череда фантастических образов, будто навеянных опиумом. Природа собственноручно пишет подобные сюрреалистические картины, не оставляя нам ни малейшей возможности думать, что их автором является человеческое воображение.

В мае этот шедевр исчезнет. Вода уничтожит его. Сакральная байкальская мандала будет разрушена теплым ветром.

Останавливаюсь на ночлег у мыса Большой Солонцовый, в двадцати километрах к югу от бухты Заворотная. Постройка, служащая зимовьем для егерей заповедника, почти развалилась. Три года назад я провел здесь два дня в компании Максима, бывшего уголовника. Местные власти решили дать ему шанс исправиться и назначили инспектором лесного хозяйства. Вид у Максима был свирепый, но улыбка невероятно добрая. Жилось ему невесело. От тоски он буквально на стены лез. В те дни в окрестностях бродил медведь, и выходить было опасно. «Мне придется мочиться в чайник», — жаловался Максим. Его начальники не захотели рисковать и отказались снабдить ружьем экс-наркомана, только что вышедшего из иркутской тюрьмы. Вечером медведь пришел и поджидал нас прямо под дверью. «Сукин сын, — возмущался Максим, — в камере я чувствовал себя в большей безопасности!»

Какое-то время спустя медведя убили, Максима опять посадили, дали новый срок, и хижина у мыса Большой Солонцовый снова пустует.

Играю в шахматы с самим собой. Последний закатный луч падает через окно и вспыхивает на лезвии ножа. Несмотря на героическую атаку слонов, белые проигрывают. На бревенчатых стенах висят фотографии: обнаженные блондинки с неестественно гладкой кожей и большой грудью застыли в наигранных позах, не располагающих к долгим разговорам. Мгновение спустя наступает темнота.

8 марта

Еще один день на льду. После полудня добираюсь до метеостанции Солнечная. Со времен СССР на открытом, лишенном растительности месте стоит небольшой нарядный поселок. Сегодня здесь обитают двое — инспектор Анатолий и его бывшая жена Лена. Они недавно развелись и теперь живут в соседних избах, окна которых злобно уставились друг на друга, словно играя в гляделки. Вдоль берега беспорядочно разбросаны ледяные глыбы. Стучусь к Анатолию. Нет ответа. Толкаю дверь. Комната залита ярким дневным светом. На полу — консервные банки, под столом — пустые бутылки, на диване — тело. Я забыл, что сегодня 8 марта, женский праздник в России. По этому случаю Анатолий и загулял. Лена расскажет мне позже, что всю ночь он ломился к ней в дверь и орал: «Открой!» Как истинный джентльмен, он не мог пропустить столь важную дату.

Бужу его. Чувствую запах формалина, спирта и капусты. Анатолий встает и тут же падает. Спасая свою репутацию, он оправдывается:

— Ревматизм замучил.

— Да, сыро сейчас, — отвечаю я.

До самого вечера Анатолий бесцельно бродит по берегу. Советские метеостанции — прямая дорога в психиатрическую лечебницу. При Сталине сеть метеостанций охватила всю советскую территорию, от западных границ до Дальнего Востока. Разбросанные по стране наблюдательные пункты позволили ускорить освоение пустующих пространств. Помимо сбора сведений о погоде, сотрудники метеостанций должны были предупреждать Москву о грядущем вторжении неприятеля или о недовольствах на местах.

На такой станции обычно живет супружеская пара или группа из нескольких человек. Каждые три часа они выходят снимать данные, которые затем передают по радио. Этому ритму подчинена вся их жизнь, медленно погружающаяся в безумие. В замкнутом мирке разыгрываются страшные трагедии. Люди пьянствуют, буянят, сходят с ума. Иногда кто-то из них исчезает, нарушая однообразие будней. Рассказывают, что рядом с метеостанцией, затерянной на одном из островов моря Лаптевых, были найдены валенки пропавшего метеоролога. Вероятно, белые медведи не переваривают шерсть. Здесь, в Солнечной, много лет назад начальник станции бесследно исчез в лесу зимней ночью. Подчиненные ненавидели его. Дело замяли.

Прощаюсь с Анатолием, так как Лена пригласила меня на чай. Раскосые глаза и слегка заостренный нос делают ее похожей на торговку селедкой с полотен фламандских мастеров. У нас есть три часа. Чай вскипел, и Лена изливает мне душу. Она приехала на станцию в шестнадцать лет и ни за что на свете не покинет эти места:

— Не люблю асфальт. В городе у меня ноги болят и деньги быстро испаряются.

— А здесь нравится?

— Да, не считая диких зверей. Ночью бегу со всех ног к приборам. Площадка-то за сто пятьдесят метров от дома. Страшно! Но я не жалуюсь.

— Почему?

— Потому что есть станции, где до приборов километр!

— Бывает, что звери нападают?

— Да, волки.

— Правда?

— Да. Последний раз в июне прошлым летом. Утром иду на площадку и вижу — коровы бегут мне навстречу. Я подумала сперва, что это бык их шуганул. Потом смотрю, вдалеке как будто наша собака, Зарик. Оборачиваюсь, а Зарик-то здесь, у моих ног. То есть там — волк, настоящий! Поднимаю камень с земли. Коровы мимо меня промчались, а волк приближается. Уже видно его оскал. Я давай в него камнями кидать. А коровам, наверное, стыдно стало, они вернулись и встали за моей спиной.

— Коровы вернулись?

— Да! И бык тоже. Волк начал назад отходить. Но зубы продолжает скалить, как будто меня за собой зовет. Я осмелела, бросаю в него камнями, наступаю, а коровы позади — как дружина боевая.

— Какие смелые коровы!

— Да. Но до этого у нас был случай совсем невеселый.

— Тоже волк?

— Нет, медведь. Слышу однажды — собаки воют. И так странно воют. Выхожу посмотреть. Девчонки мне потом сказали, что я дура была, что одна на улицу сунулась. Потому что, если бы медведь еще там был, мне бы конец пришел точно… Выхожу, вижу — бык наш на земле лежит. Умирает. Ноги сломаны, морда окровавленная, на спине огромный кусок мяса выдран. Это медведь ему ноги сломал, чтобы тот не убежал.

— Бедный бык!

— Угу. Я бегу в дом, зову Палыча. Нужно было что-то делать. Палыч быка ножом добил. Но я этого мяса есть не могла. А на следующий день мы корову нашли.

— Корову?

— Медведь корову задрал и спрятал ее. Недалеко от того места, где он на быка напал. Вырыл могилу ей. Брюхо вспорол. А корова стельная была, с теленком. Я к коровам привязываюсь очень, как к детям к ним отношусь. У меня в тот год нервный срыв был.

Лена встает, ей пора к приборам: «Если я пропущу три вызова подряд, значит, я умерла». Я покидаю метеостанцию Солнечная, еще больше восхищаясь Россией, страной, которая отправляет ракеты в космос и в которой люди идут на волков с камнями.

Отшагав два километра по ледяной равнине, напоминающей пронизанное бирюзовыми волокнами студенистое тело гигантской медузы, добираюсь до мыса Покойники, где меня ждут Сергей и Наташа. Сергей затопил баню. Мы паримся там целый час. Потом опустошаем бутылку медовухи, не забывая поднять тост за женщин, так как 8 марта — это день, когда русские мужчины заглаживают свою вину.

9 марта

За обедом Сергей открывает трехлитровую бутылку пива. На этикетке написано «Сибирский размер».

Много лет я мечтал о такой жизни. А теперь она кажется мне заурядной. Сбываясь, мечта неизбежно лопается, как мыльный пузырь.

10 марта

Направляюсь к Ушканьим островам. Они расположены посреди Байкала, в тридцати километрах к вос-току от мыса Покойники. На горизонте можно различить их силуэт, напоминающий фетровую шляпу. Дует северо-западный ветер. Иду как одержимый, преодолевая километр за километром. Подо льдом бьется рыба. Нас разделяет целый мир. Она томится в неволе, в плену у сурового неподвижного озера. Мое сердце разрывается от жалости. Иногда я ложусь на спину и смотрю на ясное голубое небо через овальное отверстие капюшона. Из-за санок двигаюсь медленнее обычного, но, когда налетает ветер, они рвутся прочь, обгоняя меня. Чтобы их усмирить, нужно податься назад. Через шесть часов дохожу до острова Большой Ушканий.

Хозяина этих мест зовут Юрий. Вместе с женой он живет на метеостанции, представляющей собой четыре просторные избы у западной оконечности острова. Характер у Юрия деспотический: синдром островитянина в сочетании с замашками того самого смотрителя маяка, который провозгласил себя королем Клиппертона. Когда Юрий напивается, самодурство его достигает особенного размаха. В его руках сосредоточена вся власть. Метеостанции на Байкале — это удельные княжества, куда московские законы доходят отдаленным эхом. Между местными князьками и правительством существует негласное соглашение. Они не получают ни рубля дотаций из бюджета, зато воруют все, что можно, лгут и жульничают.

11 марта

Провожу день на острове, погруженный в состояние дремоты. Комната купается в ослепительном солнечном свете. Лежа в кровати, читаю «Семьдесят минуло» Юнгера. Том первый, издательство «Галлимар». Старому колдуну вряд ли понравился бы здешний свет. Слишком яркий и резкий, он снимает с вещей покров тайны. Потускневшие глаза пророков гораздо лучше приспособлены к полутонам. Каждая страница у Юнгера наполнена символами, озарениями, видениями. Метафизику материального мира он выражает через образы.

«Всеобщий прогресс предполагает количественную оценку предметов и человеческих существ и превращает их в цифры»[5].

«Нужно смотреть на людей, как на носителей знамений, как на сигнальные фонари».

«Здесь обитают боги, имени которых мне знать не нужно. Они затеряны в божественном, как деревья в лесу».

«Один-единственный день на Цейлоне. Вероятно, было бы лучше не таскаться от храма к храму, а засвидетельствовать наше почтение нескольким старым деревьям».

«Демифологизация нацелена на подчинение личности и ее поведения законам машинного мира».

«Чем меньше внимания мы обращаем на различия, тем сильнее становится наша интуиция: мы слышим не шум отдельных деревьев, а ответ леса ветру».

«Плата за вход. Порой лучше заплатить за выход и больше не иметь никаких дел с обществом».

«Постоянно растущая поспешность — это признак превращения мира в набор цифр».

«Когда-то и пчелы открыли цветы и придали им форму сообразно своей любви. С тех пор в мире стало красивее».

Откуда взялась моя страсть к афоризмам, всевозможным остроумным изречениям и сентенциям? И почему я общему предпочитаю частное, а толпе — отдельных людей? Из-за моей фамилии? Тессон — это фрагмент чего-то, существовавшего в прошлом[6]. Его форма хранит память о бутылке. Вероятно, Тессон представляет собой существо, тоскующее по утраченному единству и стремящееся воссоединиться с Целым. Именно этим я и занимаюсь здесь, напиваясь один в лесу.

Юрий ушел по своим делам. Он никогда не вернется в город. На острове он обрел два необходимых для вольной жизни условия: одиночество и раздолье. В городе человеческое стадо может выжить только в том случае, если законы не позволяют его представителям впадать в крайности и регулируют их нужды. Когда несколько человек собираются вместе, неизбежно возникает административный аппарат. Эта истина стара, как первая неолитическая стоянка. В любой культуре, в любом типе отношений можно найти тому наглядное подтверждение. Если людей становится двое, появляется необходимость в управлении. И это впоследствии именуется соглашением сторон.

Лесные отшельники довольно скептически относятся к идее «городского сообщества», члены которого принимают решения, не опираясь на полицию и карательные органы, как если бы вдруг, ни с того ни с сего, толпа горожан осознала свою ответственность и обрела свободу. Эта утопия непременно переродится в кошмарную антиутопию. Город всегда будет вписан в пространство культуры, порядка и их законного детища — принуждения.

Воплощение идей анархо-пацифистского толка возможно только благодаря существованию обширных пустующих территорий: там, в отличие от города, опасность для жизни исходит от Природы, а не от Человека. Именно такие отдаленные уголки Земли могут оказаться вне досягаемости законов, диктуемых центральной властью и регулирующих отношения между людьми.

Помечтаем. В современном западном урбанизированном обществе без труда найдутся те, кто захочет убежать от стремительного городского темпа жизни и поселиться в таких местах, как Покойники или Заворотное. Уставшие от перенаселенных мегаполисов, управление которыми подразумевает внедрение все новых и новых правил человеческого общежития, ненавидящие гидру бюрократии, пресыщенные новыми технологиями, проникшими во все сферы жизни, и понимающие, какие социальные и этнические риски влечет за собой рост городов, эти люди решат покинуть свои квартиры и уйти в лес. Они построят дома на полянах, окруженных вековыми деревьями. Они придумают себе новую жизнь. Это движение можно сравнить с движением хиппи, но в его основе будут лежать иные мотивы. Хиппи убегали от угнетавшего их порядка. Новые жители леса устремятся прочь от разрушающего их хаоса. Что касается леса, он готов принять людей и привык к вечному возвращению.

Чтобы достичь внутренней свободы, человеку необходимы личное пространство и одиночество. Сюда же следует добавить возможность располагать своим временем, полную тишину, суровые условия жизни и близость великолепной природы. Сумма этих элементов равна байкальской хижине.

12 марта

Возвращаюсь на лед. В состоянии, близком к сомнамбулическому, прохожу тридцать километров и за семь часов достигаю мыса Покойники. Остаток дня провожу на скамейке возле избы Сергея, закутанный и неподвижный, как дряхлый дед. Дряхлый дед, который только что одолел тридцать километров в 31 °C ниже ноля.

Сергей садится рядом, и мы беседуем о людях, приезжающих на Байкал летом: англичане, швейцарцы, немцы.

— Люблю немцев, — говорит Сергей.

— Да, философия, музыка…

— Нет, машины.

Вечером у кровати ставлю зажженную свечу перед иконой Серафима Саровского, с которой я не расстаюсь. Переписываю фразу Юнгера, датированную декабрем 1968 года, и кладу листок бумаги перед образом: «Облака проплывают мимо бледной луны, вокруг которой тем временем совершает очередной виток американский космический корабль. Когда я ставлю свечу на могилу, эффект от этого действия ничтожен, но оно выражает многое. Свеча горит для всей Вселенной, подтверждает ее смысл. Когда американцы облетят Луну, это станет большим достижением, но смысла в нем будет мало».

Затем, в качестве награды за то, что подал знак Вселенной, выпиваю два с половиной литра пива. Оно снимает напряжение в ногах.

13 марта

Сегодня ночью мне снится какая-то неразбериха. В Париже такого со мной не случалось. Самым тривиальным объяснением подобному явлению было бы онейроидное расстройство. Но я склоняюсь к мысли, что гений этого места тайно посещает меня по ночам и, проникая в глубины психики, формирует содержание моих снов.

Утром на машине из Иркутска приехал Юра, старый добрый Юра — рыбак, который навещал меня несколько дней назад. Глаза у него совсем выцвели. Юра живет за счет рыбной ловли в маленькой деревянной избушке у мыса Покойники и помогает Сергею в тяжелой работе. Он только что провел два дня в Иркутске, чтобы восстановить документы, украденные еще в 1990-х годах.

— Три президента сменилось с тех пор, как я последний раз был в городе: Ельцин, Путин, Медведев.

— Что тебя больше всего поразило в Иркутске?

— Магазины! Там есть все. И чистота вокруг!

— А еще что?

— Люди. Они стали более вежливыми.

В полдень прощаюсь с Юрой, Сергеем и Наташей. На обратную дорогу мне понадобится три дня. Севернее бухты Покойники пересекаю замерзшее болото. Благодаря зиме можно передвигаться по местности, которая летом становится гиблой топью.

Возвращаюсь домой, следуя пройденному маршруту. Вечером останавливаюсь в зимовье у мыса Большой Солонцовый. Печка долго не растапливается. Наконец помещение начинает медленно нагреваться. Как кот, сижу у огня. Коты все поняли в этой жизни. Когда вернусь во Францию, нужно не забыть проверить, не опубликован ли там уже какой-нибудь «Психоанализ хижины», так как этим вечером я чувствую себя так же хорошо, как ребенок в материнской утробе.

Сначала появились органические соединения, ставшие основой всего живого. Колонии простейших одноклеточных заселили Землю. В теплом первичном бульоне развивались впоследствии и более сложные формы жизни. Затем природа перепоручила миссию по сохранению тепла яйцам, выводковым сумкам и маткам, вынашивающим детенышей. Первые человеческие жилища были местом для выращивания потомства: обжитые пещеры, иглу, войлочные юрты и деревянные хижины служили этой важнейшей цели. В суровом климате люди всегда тратят много сил и энергии на обогрев жилища. Внутри него они могут почувствовать себя в безопасности. Отшельник, который знает, что у него есть надежное пристанище, готов бродить по тайге, карабкаться по горам, терпеть холод и лишения. Лесная избушка выполняет материнскую функцию. Опасность заключается в том, что человек может слишком хорошо устроиться в своей уютной берлоге и впасть в дремоту. Некоторые жители Сибири не в состоянии покинуть стены собственного дома. Они погружаются в состояние эмбриона и заменяют водкой амниотическую жидкость.

14 марта

Сегодня тепло, минус 18 °C. Прохожу двадцать километров по тверди озера. Лед и лава — магические элементы. Под воздействием температуры они претерпевают метаморфозы. Охладившись, вода замерзает и превращается в лед. Раскалившись, горные породы выплескиваются на земную поверхность в виде горячих потоков магмы. Каждый из этих элементов вскоре вновь подвергается трансформации: лед тает, а магма остывает и каменеет. Лед — это алхимический эксперимент, проводимый природой. Прогулка по льду может плохо закончиться, ведь мы ступаем прямо по божественному замыслу.

Иду на север, таща за собой санки. В десяти километрах от бухты Заворотная слышу мотор догоняющего меня снегохода. Наталья и Миха, местные жители. Вид у них довольно подмороженный. Они заметили издалека, что кто-то идет вдоль берега, и двинулись в мою сторону. В считаные секунды Наталья расстилает плед на черном зеркале Байкала и достает коньяк, рыбный пирог и термос с кофе. Мы укладываемся вокруг. У русских есть талант создавать атмосферу пиршества в одно мгновение. Я много раз натыкался на компании, расположившиеся в сторонке от проложенной по льду дороги. Жестами мне предлагали присоединиться. Участники таких застолий непременно лежат, скинув шапки, опираясь на локти и скрестив вытянутые перед собой ноги. Иногда кто-то разжигает костер, откуда ни возьмись появляются водка и закуска, раздается смех, наполняются стаканы. Мы делимся хлебом и остатками паштета. Разговор становится оживленным и вертится вокруг трех главных тем: погода, состояние дорог и цены на автомобили. Иногда речь заходит о городе, и все дружно соглашаются, что нужно быть сумасшедшим, чтобы жить в этой многоэтажной тесноте. Квадрат скатерти кажется оазисом в пустыне, островком изобилия, возникшим посреди небытия. Только люди, в чьих жилах течет кровь кочевников, способны на сотворение подобного чуда. Похожую сцену изобразил Василий Перов в известной картине «Охотники на привале». Трое мужчин растянулись на пожелтевшей траве. Перед ними — только что подстреленная дичь и кролик. Один из приятелей что-то рассказывает, второй смеется, третий собирается закурить. Все окутано мягким светом. Эта сцена меня завораживает. Она не сулит никаких надежд, но рисует краткий миг безмятежности. Мир может рухнуть, но трем охотникам на это наплевать, они сидят там, в своей траве, не зависящие ни от кого. Как мы на льду.

Наталья и Миха уезжают. Не спеша мы опустошили маленькую бутылку коньяка — всего за семь тостов. С трудом добираюсь до Заворотного. Солнце уже садится. Наверное, я бы предпочел жить на восточном берегу Байкала. Закаты там наступают позже, и вечера тянутся дольше.

15 марта

Остается еще двадцать два километра до моей хижины. Готовлюсь покинуть Заворотное. Внезапно на горизонте показывается отряд джипов с мигалками. Это В. М., иркутский предприниматель. Он строит дом в Заворотном, пользуясь тем, что официально эти земли не относятся к заповеднику. Через годик В. М. устроит здесь загородную вечеринку и пригласит своих друзей или клиентов выпить, порыбачить и пострелять. Сегодня утром он приехал с целой свитой, желая лично осмотреть начавшуюся стройку. Сергей и Юра сопровождают его. «Генерал», как его здесь называют, щедро отблагодарит их за лояльность. На берегу — там, где возвышается фундамент будущей дачи, — царит суматоха. Идет разгрузка ящиков. Все пьяны.

Один из охранников В. М. демонстрирует мне свой карабин «Сайга-МК» с патронами 7,62 мм, с которым не расстается, — вероятно, на случай, если встретится на льду с фашистом или китайцем. В местных новостях часто упоминаются кровавые трагедии, произошедшие во время дружеских попоек. В Афганистане американские военные наносят авиационные удары в том числе и по мирным жителям, решившим устроить праздничный фейерверк. Русские же готовы сами перестрелять друг друга.

Сборище пьяных мужиков, оружие, водка, тяжелые внедорожники и громкая музыка в стиле техно — вот ингредиенты, притягивающие смерть. Юра наблюдает за происходящим со смиренным видом. В воздухе сгущается напряжение. Квинтэссенция России: безжалостные господа, преданные слуги и неисправимые эскаписты вроде Сергея. Простые люди понимают, что им невыгодно ссориться с власть имущими, и потому безропотно проглатывают свое возмущение. Едва освободившись от крепостного права, Россия бросилась в объятия коммунизма. Мне не терпится вернуться в мою хижину отшельника.

В. М. предлагает подвезти меня на своем «мерседесе». Мы садимся в огромную машину вместе с Сергеем и еще двумя русскими. Один из них мгновенно засыпает, другой орет в рацию в течение трех минут, пока не понимает, что прибор выключен. Динамики выплевывают рэп. Сергей не произносит ни слова. Спонсорская помощь стоит дорого.

Теперь мы выпиваем у меня в избушке. В. М. заявляет, глядя в окно: «Я год прожил в США, и мне не нравится американский менталитет. Мне нужно вот это — свобода, дикая природа, Байкал». Мы опрокидываем стакан за стаканом. В сущности, эти парни трогательны. Выглядят так, как будто любого готовы на куски разорвать, но в то же время с умильным выражением лица делятся сухариком с синицей. Мы с ними оказались здесь по схожим причинам, но ведем себя совершенно по-разному. Когда они уезжают, я вздыхаю с облегчением. Они включили мигалку на случай, если попадут в пробку.

Ко мне возвращается тишина, необъятная тишина, которая означает не прекращение шума, а отсутствие собеседников. Внутри меня растет любовь к этим лесам, где водится множество диких зверей, к этому озеру, полному рыбы, к этому небу, в котором парят птицы. Это всеобъемлющее и безудержное чувство охватывает меня тем сильнее, чем дальше уезжает банда В. М. С ними исчезает все, чего я так боюсь: шум, горделивое сознание принадлежности к стае, лихорадочное оживление, охотничий азарт.

Я пьян, и мне нужна вода. За десять дней моего отсутствия все проруби замерзли. Вооружившись ломом, нападаю на озеро. Через полтора часа готова великолепная прорубь шириной метр и глубиной метр десять. Счастливый, черпаю хлынувшую воду. Какое это блаженство — пить собственноручно добытую воду. Мышцы рук ноют. Жизнь в сельской местности или в лесу позволяла многим поколениям людей держаться в форме.

16 марта

В мире, который я покинул, присутствие другого контролирует наши действия, дисциплинирует нас. Но вдали от глаз соседей мы часто ведем себя не слишком элегантно. Кому из нас не приходилось ужинать, стоя у холодильника на кухне, радуясь тому, что не нужно накрывать на стол, и с удовольствием поглощая холодные равиоли прямо из банки? Вне общества очень легко потерять человеческий облик. Многие одинокие люди, избавленные от каких-либо социальных императивов и знающие, что их никто не видит, начинают деградировать, обрастают грязью и целыми днями валяются в кровати в обнимку с пепельницей, полной окурков. Робинзон осознавал эту опасность и решил, чтобы не одичать, ужинать за столом и в подобающей одежде, как если бы каждый вечер у него были гости.

Находясь среди себе подобных, человек имеет подтверждение тому, что мир действительно существует. Закрывая глаза, он понимает, что реальность не исчезнет, так как другие люди продолжат постигать ее. Отшельник находится один на один с окружающей природой. Он становится единственным созерцате-лем происходящего и вынужден принять на себя все бремя мира.

Я нисколько не боюсь скуки. Больше всего меня огорчает другое: невозможность разделить красоту прожитых мгновений с родственной душой. Одиночество — это то, что теряют другие, когда их нет рядом с тем, кто его испытывает.

В Париже перед отъездом меня предупреждали, что скука станет моим главным врагом. Что она меня прикончит. Я вежливо слушал. Люди, которые так говорили, вероятно, считали себя интереснейшими личностями, в компании которых никогда не бывает скучно.

«Это правда, что наедине с самим собой я живу своей собственной внутренней сущностью, но она не иссякает», — пишет Руссо в «Прогулках»[7]. Ему знакомо одиночество. По его мнению, отшельник во что бы то ни стало должен оставаться добродетельным и не может позволить себе окунуться в пучину порока. Если он дурно себя ведет, то опыт одиночества станет для него двойным проклятием: во-первых, его собственная безнравственность будет отравлять ему жизнь, а во-вторых, он будет страдать от мысли, что недостоин называться человеком. Не ради других, а ради самого себя отшельник должен вести праведную жизнь. Ведь, погрязнув в грехах, он обречет себя на жалкое существование. По мнению Руссо, одиночество смягчает наше сердце и заставляет нас забыть о причиненном нам зле. Это бальзам на рану недоверия к ближним. «Я предпочитаю бежать от них, чем их ненавидеть», — говорит он о людях в Шестой прогулке.

Отшельнику следует хорошо относиться к тому, что его окружает, и заручиться поддержкой растений, животных и местных духов. Зачем усугублять свое и без того уязвимое положение, настраивая всех и вся против себя? Отшельник воздерживается от любой жестокости по отношению к миру. Святой Франциск Ассизский разговаривает с птицами, Будда гладит бешеного слона, святой Серафим Саровский кормит бурых медведей, а Руссо ищет утешение в собирании трав.

В полдень наблюдаю за начавшимся снегопадом. На кроны кедров ложатся крупные белые хлопья. Внимательно следую взглядом за их движением, стараясь напитаться этим зрелищем. Изматывающее упражнение. И некоторые называют это праздностью!

Вечером все еще идет снег. Перед подобной картиной буддист сказал бы, что в мире все повторяется, христианин — «На все воля Божья!», язычник — «Это знак!», стоик — «Посмотрим, что будет дальше!», нигилист — «Пусть все к чертям занесет снегом!». Что касается меня, я говорю себе: «Нужно наколоть дров, пока дорогу к поленнице полностью не завалило». Затем подкидываю в печь полено и ложусь спать.

17 марта

Вопросы, на которые мне предстоит ответить в течение следующих месяцев:

— Способен ли я вынести самого себя?

— Могу ли я в мои почти тридцать восемь лет измениться?

— Почему я не скучаю по прежней жизни?

Небо не оскудевает, снег продолжает падать. Утро провожу у окна. Жизнь в лесной избушке сводится к выполнению трех действий:

1) наблюдение за внешним миром (обычно ограниченным проемом окна), углубление знаний о нем и записывание происходящего;

2) поддержание соответствующего внутреннего состояния;

3) встречи, разговоры и прием редких гостей либо, наоборот, поиск способов оградить себя от них.

Если бы я хотел покрасоваться, я бы сказал, что эти занятия роднят меня с часовым и превращают мою хижину в дозорный пост на границе с таежным царством. Но на самом деле я работаю консьержем, а хижина моя — каморка швейцара. Нужно не забыть оставить записку «Скоро буду», когда в следующий раз отправлюсь в лес.

К вечеру выглядывает солнце, и снег приобретает стальной оттенок. Белая поверхность озера отливает ртутью. Пытаюсь сфотографировать это явление, но на снимке эффект исчезает. Фотографии бесполезны. Реальность разбивается об экран, становится двухмерной. Экран разрушает материю, сжимает плоть вещей. Люди, помешанные на фотографиях, лишают себя возможности вкусить таинственные эманации жизни. Ни один фотообъектив не сможет передать впечатлений, которые пейзаж оставляет в наших сердцах. Никакая камера не способна запечатлеть состояние души и те невидимые сигналы, которые посылает нам человеческое лицо.

18 марта

Мои запасы продовольствия заканчиваются. Нужно придумать, как ловить рыбу. На Байкале используют простой способ. Горсть живых рачков-бокоплавов, собранных в стоячих водоемах и называемых бормыш, высыпается в прорубь. Рыба, привлеченная прикормом, скапливается поблизости. Остается только забросить снасти.

Но сначала нужно добыть бормыш. Решаю попробовать старинную технику сибирских рыболовов: недалеко от берега, там, где глубина не превышает трех метров, выдалбливаю во льду широкую лунку и опускаю туда охапку кедровых веток. Через несколько дней ветки нужно вытащить и собрать спрятавшихся там рачков. Приманка для рыбы готова.

С юга по-прежнему дует ветер. Снегопад продолжается. Белизна приглушает все звуки. Вокруг стоит редкая тишина, воздух мягкий. Термометр показывает 15 °C ниже ноля.

19 марта

Этой ночью меня разбудил треск льда. Бревна хижины сотрясались от мощных ударов. Вся масса воды восстала и бьется о крышку своего ледяного гроба.

Все еще идет снег. Сонное оцепенение. До недавнего времени я, путешествуя, был подобен стреле, выпущенной из лука. Теперь я — вбитая в землю свая. Точнее, я начинаю превращаться в растение. Моя душа пускает корни. Мои движения замедляются, я пью много чая, становлюсь крайне чувствительным к перепадам освещения и больше не ем мяса. Моя хижина — это оранжерея для выращивания теплолюбивых культур.

Долгая и изматывающая заготовка дров. Еще одно дерево распилено, разрублено и уложено в штабеля. После этого, орудуя лопатой, прокладываю в снегу дорожки к берегу, бане и поленнице. Четыре часа ежедневного труда рекомендованы Львом Толстым для того, чтобы иметь право на пищу и кров.

Ночью меня настигает бессонница. Лежу и думаю о диких зверях, которые в этот самый момент рыщут по лесу или спят где-то недалеко от хижины. Норки, которых никто не хочет пустить на мех, олени, из которых никто не намеревается приготовить паштет, и медведи, чья смерть не послужит мерилом чьей-либо смелости.

20 марта

Теперь каждое утро синицы стучат в окно. Удары их клювиков о стекло заменяют мне будильник. Сегодня тепло. Сижу на складном стуле в двух километрах от берега и, глядя на горы, курю сигару («Ромео и Джульетта № 2», немного суховата). Горы. Раньше я поднимался в горы, спускался с них, искал тропы и учился оценивать перепады высот. Я никогда не думал, что на горы можно просто смотреть.

Вечером — Казанова. Сидя в венецианской тюрьме Пьомби, он пишет: «Чтобы быть свободным, достаточно чувствовать себя таковым». Однажды ему в голову пришла экстравагантная идея изготовить леденцы с добавлением порошка из волос любимой женщины. Мне нужно было взять сюда с собой что-то подобное…

В Женеве Казанова беседует с Вольтером и критикует его гуманистические утопии: «Ваша главная страсть — любовь к человечеству. Et ubi peccas[8]. Любовь ослепляет вас. Любите человечество, но умейте любить его таким, каково оно есть. Оно не способно принять благодеяния, коими вы желаете его осыпать; расточая их, вы делаете его несчастным, озлобляете пуще прежнего. Оставьте ему лютого зверя, зверь этот дорог ему. Я никогда так не смеялся, как при виде Дон Кихота, с трудом отбивающегося от каторжников, коих он великодушно освободил»[9].

21 марта

Первый день весны[10]. Небо чистое, и я отправляюсь в лес. Поднимаюсь вдоль замерзшей речки, впадающей в Байкал в пятистах метрах к северу от избушки.

Одиночество природы встречается с моим. Каждое из них обладает своей собственной реальностью. С трудом передвигаясь по свежевыпавшему снегу, вспоминаю слова Мишеля Турнье о том, как хорошо, когда рядом есть другой человек, чье присутствие убеждает нас в том, что мир реален. Здесь нет никого, кто мог бы вместе со мной рассматривать вертикальные полоски, которыми испещрены стволы деревьев. Заснеженные кустарники напоминают новогодние елочные шары. Изломанные линии лиственниц делают пейзаж похожим на гравюру (на старинных китайских рисунках горы и реки всегда выглядят так, как будто они страдают). Обратить взор на какой-либо предмет означает вдохнуть в него жизнь, и никто не придет мне на помощь, чтобы оживить увиденное. Чтобы заставить мир возникнуть, в моем распоряжении есть лишь мой собственный взгляд. Если бы нас было двое, мы могли бы увидеть больше.

Иду вперед мимо соснового перелеска. Интересно, продолжает ли он существовать, оказавшись вне моего поля зрения? Если бы у меня был попутчик, я бы попросил его следить за тем, чтобы мир не исчезал за моей спиной. Теория Шопенгауэра о том, что мир есть представление о нем, кажется мне весьма занятной, но вообще-то она нелепа. Разве я не чувствую, как лес позади меня излучает силу.

На высоте около восьмисот метров над уровнем моря долина сужается, и я достигаю верхней точки гранитного выступа. О, боги горных вершин! Как же трудно преодолеть оставшиеся двести метров в этих дебрях из покрытого снегом кедрового стланика! Внизу распростерлась тайга, в чьей темно-зеленой массе пролегает извилистая светлая линия. Это заросли ивы, облюбовавшей речную долину.

Спускаюсь за два часа, следуя длинными белыми аллеями, пустыми эспланадами и безмолвными проспектами. Зимний лес подобен спящему городу. Вернувшись, снова погружаюсь в мемуары Казановы. Побывав в Айнзидельнском аббатстве в Швейцарии, он пишет: «Кажется, чтобы быть счастливым, мне нужна только библиотека с моими любимыми книгами». О молодой итальянке: «Я страдал оттого, что вынужден был покинуть ее, не воздав должного ее очарованию». Во время своих путешествий Казанова посещает Рим, Париж, Мюнхен, Женеву, Венецию, Неаполь… Он говорит на французском, английском, итальянском и знает латынь. Встречается с Вольтером, Юмом и Гольдони. Цитирует Коперника, Ариосто и Горация. Среди его возлюбленных — женщины самых разных национальностей… Живое воплощение идеи «объединенной Европы», которая станет так популярна два с лишним века спустя.

В восемь вечера накрываю на стол. Сегодня на ужин горячий бульон, макароны, соус табаско, чай, двести пятьдесят граммов водки и кубинская сигара. Табаско сделает съедобным все что угодно. Перед сном зажигаю свечу у портрета моей возлюбленной и курю, наблюдая за тем, как отблески пламени танцуют на ее лице. Почему в разлуке влюбленные всегда несчастны? Чтобы утешиться, достаточно верить в то, что изображение воплощает в себе любимый образ.

Погасив керосиновую лампу, ложусь спать.

Сегодня я не причинил вреда ни одному живому существу на этой планете. Не навреди ближнему своему. Странно, что отцы-пустынники никогда не выдвигали столь прекрасный аргумент в пользу своего затворничества. Антоний и Пахомий упоминают нелюбовь к мирской суете, борьбу с демонами, пожирающий их изнутри огонь, жажду чистоты, желание поскорее достичь Царствия Небесного, но нигде не говорят о желании жить, никому не причиняя вреда. Проведя один день на мысе Северный Кедровый, можно с уверенностью сказать себе, что эта заповедь не нарушена.

22 марта

Всю ночь бушевала буря. Сильный ветер, спускающийся с гор на западном берегу Байкала, местные жители называют сарма. Позвякивание инструментов под навесом не давало мне уснуть до поздней ночи. Не разрушил ли ветер птичьи кормушки? Не погибли ли птицы?

Ветер сдул снег с поверхности озера и отдал лед в мое распоряжение. Два часа катаюсь на коньках под холодным солнцем, слушая Марию Каллас.

Вечером от нечего делать — ведь дров заготовлено на пять дней вперед — записываю причины, по которым я решил на полгода отгородиться от мира.

ПРИЧИНЫ МОЕГО УЕДИНЕНИЯ В ХИЖИНЕ

Я был слишком болтлив.

Мне хотелось тишины.

Слишком много ждущих ответа писем.

Слишком много людей, с которыми нужно встретиться.

Я завидовал Робинзону.

В хижине теплее, чем в моей парижской квартире.

Мне надоело ходить за покупками.

Чтобы иметь возможность кричать и не беспокоиться о том, что на мне надето.

Из-за ненависти к телефону и шуму моторов.

23 марта

Надев снегоступы, целый день брожу по берегу, временами углубляясь в лес. Меня занимает идея о том, что пространство обладает памятью. Возделанные земли помнят молитву Богородице о помощи в работе. Маковое поле помнит первую детскую влюбленность. Но здесь? У этого леса нет связанного с людьми прошлого. Сюда не ступала нога человека, эти деревья ничего не говорят, и их кроны не хранят никаких воспоминаний о человеческих действиях.

Тайга живет сама по себе, взбегает на крутые склоны и берет штурмом низины. Она никому ничего не должна. Люди с трудом переносят равнодушие природы. Глядя на нетронутые земли, они мечтают распахать и засеять их. Глядя на девственные леса, они слышат звуки топора. И как страдают все эти предприимчивые бедолаги, когда вдруг понимают, что природа может прекрасно обойтись без них. Немногие любят ее бескорыстно.

Ромен Гари в романе «Корни неба» изображает человека, которому удалось выжить в немецком концлагере благодаря тому, что вечерами, лежа на нарах с закрытыми глазами, он представлял себе стада диких слонов. Мысль о том, что где-то в саванне живут эти прекрасные свободные животные, укрепляла его дух и придавала сил. Пока в тайге нет людей, я буду чувствовать себя в безопасности. В ее первозданности есть что-то успокаивающее.

Взобравшись на вершину выступа, развожу костер на краю гранитной глыбы. Пока готовится похлебка, смотрю на безжизненное лицо Байкала — посиневшее, покрытое прожилками, пятнами и наростами.

24 марта

Сегодня утром не могу набраться решимости и встать с постели. Остатки моей воли отправились гулять по безбрежному пространству ничем не заполненных дней. Существует опасность пролежать так в полной неподвижности до самой ночи, восклицая: «Боже, как я свободен!»

Опять начался снегопад. Кругом ни души. Не слышно и звуков моторов. Единственное, что здесь существует, — это время. Я несказанно счастлив, когда появляются синицы. Больше никогда не буду смеяться над старушками, которые кудахчут над своими пуделями посреди парижских тротуаров или посвящают жизнь любимой канарейке. Ни над стариками на скамейках в саду Тюильри, сжимающими в руках бумажные пакеты с зерном для голубей. Общение с животными дарит бодрость.

Читаю «Любовника леди Чаттерлей». К седьмой главе сэр Клиффорд теряет всякую привлекательность и вызывает у бедной Констанции отвращение: «А случись жена рядом в минуту досуга, он тут же заводил нескончаемо долгий монолог: без устали копался в людских поступках, побуждениях, чертах характера и иных проявлениях личности — у Конни голова шла кругом. Долгие годы она с упоением слушала мужа, и вот наслушалась, хватит. Речи его стали ей невыносимы. Как хорошо, что теперь она может побыть одна»[11]. Закрываю книгу, выхожу на улицу, беру в руки топор и — бах! бах! — в течение двух часов колю дрова, одержимый навеянным книгой образом леди Чаттерлей. В ударах моего топора и криках птиц больше правды, чем в психологических разглагольствованиях. Бах! Бах! «То, что требуется доказывать, немного стоит», — писал Ницше в «Сумерках идолов». Пусть жизнь выражает себя через кровь, снег, острие топора, солнечные блики и птичий гам.

Сегодня навещаю мою ловушку для бормыша. Осторожно разбиваю лед, достаю ветки и трясу ими над ведром. Вода в нем наполняется крохотными рачками. Переливаю содержимое в банку. Теперь у меня есть приманка, и через пару дней я отправлюсь рыбачить.

Нужно быть ненормальным, чтобы считать книгу «Любовник леди Чаттерлей» эротической. Этот роман — реквием по израненной природе. Англия с ее тенистыми парками и наполненными старинными легендами лесами умирает на глазах у Констанции. Рудники разъедают землю. Там, где раньше шумели деревья, появляются шахты. Дым из заводских труб застилает небо. Тяжкий воздух, мрачные кирпичные строения, ожесточившиеся лица людей… В эпоху индустриализации Англия торгует собой, как проститутка, а новая порода предпринимателей-инженеров разглагольствует на социально-политические темы и спекулирует на технологических новинках. Мир агонизирует. Промышленность уничтожает целые деревни. Констанция чувствует зов плоти и понимает, что технический прогресс лишает людей жизненной силы. Лоуренс вкладывает в уста молодой женщины пророческие слова об изуродованных пейзажах, о помрачении умов, о трагедии человечества, теряющего в грохоте машин свою витальную энергию (свою «мужественность», говорит героиня). Дикая языческая страсть обуревает леди Чаттерлей, ставшую свидетельницей гибели своих современников, подхваченных безумной и изматывающей индустриальной революцией.

Максим Горький в «Исповеди» излагает другое мнение на ту же тему. Революционер, воодушевленный успехами промышленности, только в ней он видит путь к спасению. Заводы являются для него символом грядущего возрождения. Именно возникающая в их недрах мощная энергия должна, по его мнению, объединить людей и освободить их души из плена тьмы. Лоуренс считал эту энергию разрушительной, а Горький взывал к ней. Для Лоуренса воплощением красоты была сельская местность, Горький верил только в исчерченное лучами прожекторов небо. Что же касается леди Чаттерлей, изнемогая от желания, страдая от земной любви, она вопрошает людей об их деяниях, но ее трагический крик тонет в громком металлическом лязге.

Вечером, сидя на деревянной скамье под кедрами, смотрю на озеро. Окружающий пейзаж прекрасен. Все наладится, жизнь войдет в свое русло. Леди Чаттерлей была права. Прежде чем заснуть, думаю о том, что с удовольствием пригласил бы ее сюда на несколько дней.

25 марта

Просыпаюсь с первыми лучами солнца и, убаюканный великолепным зрелищем восхода, снова погружаюсь в сон. Сегодня наконец-то погода позволяет прогуляться. Поднимаюсь к водопаду другим маршрутом, вдоль правого берега речки. Зимний лес приготовил мне испытание. Подъем на высоту четыреста метров занимает два часа. Слышно, как дятел стучит по сухому дереву. Затем следуют двести метров хорошей твердой поверхности. Далее — снова мучение, так как нужно перейти узкую лощину, заросшую невысоким кустарником. На каждом шагу проваливаюсь в снег метровой глубины. Нацеливаюсь на гранитный выступ в ста метрах от замерзшего водопада: глядя снизу в бинокль, я высмотрел там площадку, подходящую для привала.

Мелкий снег смазывает панораму озера, величественно раскинувшегося у подножия гор. Предчувствие меня не обмануло: на высоте тысяча сто метров обнаруживаю ровный пологий выступ, идеальный пункт для наблюдений. Здесь, на лоне природы, можно провести незабываемую ночь любви. Место у меня уже есть, так что начало положено.

Возвращаюсь, увязая в снегу по колено и выше и чертыхаясь, как настоящий русский, а потом замолкаю, чтобы послушать звуки снега, наполняющие лес.

Добравшись до устья речки, продолжаю путь по льду Байкала, идя по следам, оставленным лисицей. Она ушла на три километра от берега и вернулась, сделав круг. Обыкновенная лисья прогулка.

Начинается сильный снегопад. На лес ложится плотная завеса, обостряющая чувство одиночества. Что такое одиночество? Это друг на все времена. Это целительный бальзам на сердечные раны. Это мощный резонатор: когда рядом нет ни души, сила наших впечатлений многократно возрастает. Одиночество — это принятие ответственности, потому что, уединившись, я становлюсь представителем всего человечества и должен созерцать этот пейзаж во имя всех отсутствующих людей. Одиночество побуждает к работе мысли, потому что наш единственный настоящий собеседник — это мы сами. Оставшись наедине с собой, мы не ведем бессмысленные разговоры, но исследуем собственные внутренние глубины. Одиночество воскрешает в памяти воспоминания о тех, кого мы любим. Оно связывает нас братскими узами с растениями и животными, а иногда и с Богом, проходящим мимо.

Ближе к концу дня проверяю, как поживает мой бормыш в банке. Завтра или послезавтра эти рачки-бокоплавы послужат приманкой на рыбалке.

Восемь вечера. Влюбленный во все, что меня окружает, живущий в маленькой бревенчатой хижине на опушке леса между горами и Байкалом, я погружаюсь в блаженную дремоту. Перед сном читаю немного китайской поэзии. Заучиваю наизусть строки, которые можно вставить в разговор, когда сказать больше нечего:

В этом всем для меня заключен настоящий смысл.

Я хочу рассказать, и уже я забыл слова…[12]

26 марта

Снег. Шагая к озеру, широко раскрываю рот и ловлю языком снежинки. Небо кормит меня, как мать — младенца.

Пока не стемнело, с помощью ледобура проделываю лунку недалеко от берега — там, где глубина озера достигает четырех метров. Бросаю туда бормыш. Облачко ракообразных мутит воду. Подождем прихода рыбы. Надоели макароны с соусом.

27 марта

Утро китайской поэзии. Я приехал сюда со снегоступами, коньками, шипованными ботинками, ледорубом и рыболовными снастями, а сам взахлеб читаю истории об отшельниках, сидящих на каменных скамьях и наблюдающих за ветром, шумящим в бамбуковых рощах. Ох уж эти китайские мудрецы! Придумали принцип недеяния и теперь целыми днями могут греться на солнышке у порога своей хижины.

На исходе дня отправляюсь рыбачить. Восседая на табуретке, опускаю в воду снасти. Вижу несколько рыбин, проплывающих мимо, — бормыш привлек их внимание. Рыбалка — чисто китайское занятие. Часы бегут, а вы сидите в неподвижности, не сводя глаз с поплавка и надеясь, что он дернется. Сегодня этого не происходит.

Возвращаюсь с пустыми руками и топлю печаль в алкоголе. Двести пятьдесят граммов водки хорошо разгоняют кровь. За меня, китайские поэты!

28 марта

Мне кажется странной потребность верить в трансцендентность Бога. Почему Бог обязательно должен находиться вне созданного им мира? Треск льда, стайка птиц или величественная сила гор занимают меня больше, чем мысли о том, кто их сотворил. Мне достаточно того, что они существуют. Если бы я был Богом, я бы растворился в снежинках, кедровой хвое, каплях женского пота, чешуйках рыбы и глазах рыси. Это гораздо интереснее, чем парить в бесконечном пространстве, издалека наблюдая за тем, как разрушается наша планета.

Над озером повис густой туман. Горизонта больше не существует. Одеваюсь и выхожу на лед. Берег исчезает из виду на втором километре пути. Только мои следы связывают меня с хижиной. Я не взял с собой ни компас, ни спутниковый навигатор. Если ветер поднимется и сотрет мои следы, я не смогу найти обратную дорогу. Не знаю, что заставляет меня идти. Какая-то нездоровая сила. Я погружаюсь в небытие. Наконец, через два часа, говорю себе: «Хватит!» — и возвращаюсь, ускоряя шаг. Два часа спустя за белой пеленой показываются горы, а потом и моя избушка.

Согласно древней китайской традиции, перед смертью старики удалялись от мира. Среди них были те, кто служил императору, занимал государственные должности, а также выдающиеся мыслители, поэты или простые отшельники. Их хижины были похожи и располагались в тщательно выбранном месте: на возвышенности, недалеко от водоема. В зарослях бамбука играл ветер. Иногда взору открывалась долина, обитатели которой трудились не покладая рук. Дым благовоний помогал скоротать время. Вечером появлялся друг. Его встречали сдержанным приветствием и предлагали чашку чая. Сначала все эти люди хотели решать судьбы мира, а затем позволили миру решать их судьбу. Именно так и происходит в жизни.

Важно помнить, что недеяние древних даосов не означает уныния. Отсутствие действий лишь обостряет восприятие. Отшельник постигает вселенную, и от его внимания не ускользает ни одна деталь. Скрестив ноги, он сидит под миндальным деревом и слушает, как падает на поверхность пруда лепесток. Он наблюдает за тем, как вибрируют в воздухе перья летящих журавлей. Он вдыхает запах цветов, который окутывает его с наступлением вечера.

Перед сном читаю стихотворения Тао Юань-Мина, умершего в 427 году и прожившего прекрасную жизнь в скромной лачуге, наслаждаясь покоем, вином и поэтическим творчеством, благоговейно внимая происходящему вокруг и с чистым сердцем принимая свою судьбу. Засыпаю с мыслью, что вести дневник бессмысленно, потому что есть люди, способные описать свой жизненный путь в нескольких четверостишиях!

29 марта

Утром 3 °C ниже ноля. Почти весенний день. К южному окну слетаются синицы. Внезапный порыв ветра сотрясает кедры, и с них сыплется снег. Пейзаж затянут серой паутинкой.

Читаю китайскую поэзию и неторопливо пью водку. Мир может рухнуть, но узнаю ли я об этом? Деревянная избушка служит мне надежным убежищем. Бревна, алкоголь и поэзия защищают меня, словно трой-ная броня. Как говорят русские, когда хотят остаться в стороне от происходящего: «Моя хата с краю, ничего не знаю».

Далеко-далеко от сибирской тайги Париж диктует свои требования: «Имей обо всем собственное мнение! Возьми трубку! Возмущайся! Будь в курсе событий!» У отшельника, живущего в бревенчатой хижине на краю леса, иные правила: «Не реагируй, не поддерживай разговор, не отвечай на звонки, броди слегка пьяный в снежной тишине, признай, что все тебе безразлично, и читай китайских поэтов».

Ветер усиливается. Мир стучится в окно и просит меня открыть ему. Спасите меня, мои книги! Спаси меня, моя фляжка! А ты, избушка, защити меня от этого злого ветра, который хочет сбить меня с толку. Если бы сейчас кто-то принес газету с новостями, я бы посчитал это концом света.

Долго ищу и наконец нахожу строки Ду Му, поэта IX века:

В маленькой хижине едва вмещается моя постель.

Весь день лежу и смотрю на горы, прилежно вкушая напитки.

Восхищаюсь, когда ночью с ветром приходит дождь

И шумит, словно пьяный, и барабанит в окно понапрасну.

30 марта

Сегодня совершаю марш-бросок к замерзшему водопаду, следуя новому маршруту. Сначала поднимаюсь по южному относительно избушки склону, затем, на высоте в тысячу метров начинаю долгий обходной маневр. Добираюсь до гранитного выступа — изъеденные временем камни выдаются из-под снега, словно лежачие полицейские. Продолжаю подъем по плотному насту. Временами густые заросли стланика преграждают мне путь и требуют удвоить усилия. Уходит целых пять часов на то, чтобы выйти к водопаду. Меня не покидает тайная надежда, что если я подольше задержусь на этой вершине, то увижу оленя. Но, кроме следов росомахи, которые приводят меня в восторг, не замечаю ничего особенного.

Во второй половине дня иду рыбачить на озеро и в начале пятого вытаскиваю свою первую рыбу. Вторую — через три минуты, а третью — через полтора часа. На льду поблескивают три серебристых хариуса. Их тела содрогаются в неистовом танце. Мне нужно убить их и произнести те слова благодарности, с которыми коренные сибиряки когда-то обращались к умерщвленному ими животному или к природе, радующей их своими дарами. Сегодня, вместо того чтобы сказать «спасибо» или «извините», мы просто платим налоги.

Какое счастье видеть на тарелке собственноручно пойманную рыбу, в чашке — принесенную из проруби воду, а в печке — дрова, которые сам заготовил. Они все полны жизни. Отшельничество возвращает нас к истокам мироздания.

Помню, как проходили мои дни в Париже. Вече-ром я спускался за покупками. Разгуливая по супермаркету, привычным жестом я хватал нужные мне продукты и бросал их в тележку: современный охотник-собиратель в поисках пропитания.

Городские жители, бедные или богатые, левые или правые, покупают еду и бензин и сверх того платят многочисленные налоги. Отшельник ничего не покупает и, следовательно, ничего не отдает в пользу государственной казны. Он укрывается в лесу и сам добывает себе пищу. Проводя жизнь вдали от общества, он становится для государства упущенной выгодой. Быть упущенной выгодой — вот достойная цель для оппозиционера. Ужин из выловленной в озере рыбы и собранной в лесу черники носит в большей степени антигосударственный характер, чем любая демонстрация. Чтобы штурмовать бастионы власти, нужно использовать ее же собственные орудия. Но, как говорил Уолт Уитмен, «у меня нет ничего общего с этой системой, даже того, что необходимо для борьбы с ней». Когда однажды в октябре пять лет назад я наткнулся на «Листья травы» старины Уолта, я не знал, что чтение этой книги приведет меня в хижину. Открывать книги бывает опасно.

Жить в уединении — это протест. Отшельник исчезает с радаров, испаряется в никуда. Он больше не оставляет цифровых следов, не пользуется телефоном, не совершает банковские операции. Его личность невозможно установить. Это компьютерный взломщик наоборот: он покидает большую игру.

Впрочем, скрываться в лесах совершенно не обязательно. Добровольный аскетизм проповедуется и в городской среде. Нужно лишь немного дисциплины. Общество потребления оставляет нам право выбора. В условиях изобилия одни готовы превратиться в рабов собственного желудка, а другие встают на путь самоограничений и скромно живут в окружении книг. Не покидая городских квартир, они уходят в свой внутренний лес.

В бедных странах все иначе. На фоне дефицита и отсутствия альтернатив люди обречены на нищенское существование. Личная воля не играет тут никакой роли. Есть старый советский анекдот про мужика в гастрономе: «Опять у вас мяса нет?» Ответ: «Это неправда! Мяса нет в отделе напротив. У нас нет рыбы». Няня, вырастившая меня, была из Венгрии и рассказывала мне о подобных вещах. Я часто о ней думаю. Сам термин «общество потребления» кажется мне отвратительным. Его придумали инфантильные умы, недовольные собственной избалованностью. У них нет сил исправиться самостоятельно, и они хотели бы, чтобы их заставили.

В семь вечера намереваюсь печь блины из запасов муки, упакованной в герметичные пакеты. Намучившись, кладу на деревянную доску подгоревшую лепешку. Полчаса провожу на улице, ожидая, пока дым рассеется, а потом открываю пачку китайской лапши.

31 марта

Вот уже несколько дней проделываю эксперимент, напоминающий опыты Павлова по формированию условных рефлексов. Есть первые результаты. В девять утра играю на флейте у окна, затем бросаю хлебные крошки синицам. Этим утром они прилетели по первому зову — до того, как я дал им то, что причитается. Окруженный птицами, вдыхаю предрассветный воздух. Мне не хватает только Белоснежки.

День провожу на высоте. Поднимаюсь по широкой долине, расположенной к северу от избушки и поросшей лиственницами, притворяющимися деревьями с японских гравюр. Я называю ее «Белой долиной». После пяти часов сражений с сугробами достигаю отметки в тысяча шестьсот метров над уровнем моря. Наверное, со стороны я выгляжу как лось, увязающий по грудь в снегу. До вершины остается метров триста, но время позднее, и мороз крепчает. Спускаюсь к мысу Северный Кедровый. Дорогу мне пересекают следы рыси. Она, должно быть, проходила здесь час или два назад и ушла недалеко. Наклоняюсь над следами и принюхиваюсь, но не чувствую никакого запаха. Мне становится менее одиноко. Сегодня нас было двое, праздных гуляк.

Вечером колю дрова на поляне. Первое, что следует сделать, — мощным ударом вогнать лезвие колуна в дерево. Убедившись, что металл сидит глубоко, нужно поднять колун с чурбаком и со всей силы ударить по колоде. Если удар нанесен правильно, чурбак расколется на две части. Теперь остается разрубить каждую из них на мелкие поленья. Приноровившись, я больше не промахиваюсь. Еще месяц назад на рубку дров мне требовалось в три раза больше времени. Через несколько недель я стану настоящим виртуозом. Когда точно попадаю по цели и полено раскалывается с характерным треском, начинаю думать, что рубка дров — это боевое искусство.

Апрель. Озеро

1 апреля

В девять утра, в тот самый момент, когда я перечитываю фразу Мишеля Деона о том, что «несмотря на все усилия, уединение остается тем, что труднее всего уберечь», дверь резко распахивается — и в хижину вваливаются четыре рыбака. На их лицах написана свойственная русским решимость. Они приехали набить мне морду, не иначе.

Я не слышал, как подъехал их грузовик. Вздрогнув от неожиданности, проливаю чай на раскрытую книгу.

Гости радостно приветствуют меня. Они направляются в Северобайкальск, чтобы продать рыбу, выловленную у южных границ заповедника. Среди вошедших узнаю своего старого приятеля Сашу с отрезанными пальцами. Рядом с ним вижу Игоря, с которым познакомился зимой лет пять назад и у которого тоже не хватает нескольких фаланг, Володю Т. и бурята по имени Андрей, которого встречаю впервые. Как и полагается в таких случаях, накрываю на стол: нарезаю принесенную ими колбасу, достаю бутылку, расставляю стаканы. Мы начинаем пить.

Я прошу каждого из присутствующих рассказать, где он проходил военную службу. Володя был танкистом в Монголии (тост за танкистов), Саша — радистом на берегах Северного Ледовитого океана (тост за полярников), Игорь служил на флоте (тост за Черноморский флот), а Андрей — в артиллерии на Северном Кавказе (тост за ракетные войска и артиллерию). Места службы российских призывников разбросаны по географической карте, словно названия стихотворений Блеза Сандрара.

Моя видеокамера стоит на полке, и я нажимаю на кнопку записи. Разговор оживляется, подогреваемый обжигающей сорокаградусной «Кедровой».

ФРАГМЕНТ ЗАСТОЛЬНОЙ ПЕРВОАПРЕЛЬСКОЙ БЕСЕДЫ

Саша: А я и говорю себе: «Япона мать!»

Я: Завтра еще не настало.

Саша: Друзья мои, бухарики и алкаши! (Протягивая Игорю стакан.) А ты чего не пьешь, молодец какой?!

Андрей: Пусть все будет хорошо! Все — это значит все: любовь, семья и все остальное.

Я: Вы откуда едете?

Саша: С мыса Шартлай. Живет там один бедолага, всю зиму там загибается, околевает.

Игорь: Без бабы, без никого! Один.

Саша: Это его начальник виноват. Он его оставил зимой и не снабжает!

Я: А кто его начальник?

Саша: Да эта гребаная тварь, охотник этот, забыл, как там его.

Игорь: Я ему на днях говорю: «У тебя что, патронов нет?» Он: «Нет. Если волки приближаются, я в них камни бросаю, чтобы отогнать».

Саша: По дороге к Шартлаю мы видели волчьи следы.

Андрей: Да, во-о-о-т такого размера, свежие, сука, волчьи следы.

Саша: А парень этот утром затемно выходит на улицу и в десяти метрах от себя видит горящие глаза. «Ты чего? — говорю ему. — Ты почему не стрелял?!» — «А у меня патронов нет», — отвечает. Мы когда в январе к нему заезжали, у него уже собака сдохла. Совсем еды не было. Собака на цепи окочурилась от голода. А щенки…

Андрей: Были как скелеты.

Я: Так что же он ест?

Саша: Не в курсе.

Игорь: Не понимаю, почему ему не выдали провизию. Как можно бросить так человека без еды в лесу?!

Саша: И всю зиму мимо снуют грузовики, и никто не остановится, не поделится с ним пайком.

Игорь: Я такое впервые вижу. Парень живет вот так один. И никого это не волнует.

Саша: И при этом он выглядит счастливым!

Я: Это рабство.

Саша: Вот именно! Я не мог найти нужного слова. Он — раб.

Володя: Негр, по-русски говоря.

Андрей: Даже с рабами так не обращаются.

Игорь: Точно.

Саша: Просто у него очень плохой хозяин. Сволочь, а не хозяин.

Я: Наверное, у него не было выбора. Он не мог оставаться в деревне без работы и денег…

Игорь: Но ведь и на Шартлае он ничего не получает.

Саша: Может быть, ему там лучше. Если бы он жил у себя в деревне…

Игорь: Он бы уже помер от алкоголизма.

Саша: Да! Помер бы, и давно.

Игорь: Точно! Точно!

Саша: А тут, по крайней мере, он жив.

Андрей: Угу, жив.

Володя: Слушай, Сильвен, это просто кризис. Похоже, в Европе дела идут плохо. Особенно в Греции: там полный бардак. Вся страна бастует. Все пропало.

Я: Пропало?

Игорь: Пропало.

Володя: Сильвен, ты не сможешь вернуться домой!

Саша: Скажи спасибо Греции. Она по уши в дерьме.

Володя: Да-да, Греция в глубокой заднице.

Игорь: Это настоящая катастрофа!

Володя: Там черт знает что творится сейчас, все бастуют.

Саша: Люди бегают с криками!

Игорь: Демократический беспредел.

Саша: Сильвену еще повезло, что в 1812 году наши казаки научили французов мыться. До этого те никогда не ходили в баню. Можете себе представить? В 1812 году казаки построили им бани. Это исторический факт! Французы поэтому и придумали духи — чтобы вонь не чувствовать. Во Франции раньше везде воняло! Наши русские казаки пришли туда в 1812 году и научили французов мыться. Говорю вам, все так и было!

Игорь: Кошмар! Кошмар! Кстати, ребята, Сильвен мне сказал, что «кошмар» — это французское слово.

Саша: Неудивительно.

Володя: Офигеть.

На этом запись обрывается. Мои русские приятели произносят еще несколько витиеватых тостов, потом неожиданно срываются с места, орут, что им пора «валить на хрен отсюда», надевают куртки, попутно матеря свои перчатки, шапки и шарфы, пинком открывают дверь, именуя ее «сукой», и, оставив мне палку недоеденной колбасы, уезжают, а я ошеломленно смотрю им вслед и встречаю новый, подпорченный водкой день.

Всякий раз, когда русские рыбаки посещают мою хижину, я чувствую себя так, словно по моей душе пронесся кавалерийский эскадрон. Фатализм, спонтанность и брутальность — эти качества, похоже, прочно вошли в кровь славянских народов со времен татаро-монгольского нашествия. За обычным русским лесорубом обязательно скрывается кочевник. Мерзавец маркиз де Кюстин был прав, говоря, что в России европейский ум соединяется с азиатским духом. Как следствие, я трачу час на приведение в порядок моего потоптанного внутреннего мира.

2 апреля

Этой ночью было минус 20 °C, и я наконец-то прибил полоски войлока под дверь. Утром пью чай и смотрю на морозные росчерки на окнах. Сможет ли кто-то расшифровать эти письмена? Содержат ли они какое-то послание?

Сегодня вечером у меня таки получилось испечь блины. Блины — как дети, их нельзя оставлять без присмотра. Я придумал блины с рыбной начинкой. Рецепт прост: поймайте омуля, нарубите дров, разведите костер, в углях запеките рыбу, посыпанную специями, настряпайте блинов (вместо дрожжей можно добавить несколько капель пива), заверните в блины кусочки филе и подайте на стол с рюмкой водки подходящей температуры.

Ужинаю, глядя в окно. Есть люди, для которых источником пищи служит исключительно то, что растет у них перед глазами. Какое это блаженство — не иметь надобности покидать то пространство, которое можно окинуть взглядом, обойти за день и которое наш разум способен помыслить.

У моих байкальских трапез низкий уровень серой энергии. Серая энергия возрастает, когда питательная ценность пищи меньше, чем энергия, затраченная на ее производство и транспортировку. Апельсин, который нам когда-то дарили к Рождеству, стоил баснословно дорого. Как известно, он был напичкан серой энергией, огромное количество которой приходилось на его перевозку. Сом, выловленный лаосским рыбаком у берегов извилистой реки Меконг и тут же им зажаренный, не содержит серой энергии. Как и мой омуль, приготовленный в нескольких метрах от рыболовной лунки. А вот говяжий стейк, сделанный из коровы, откормленной соевым шротом на фермах в аргентинских пампасах, и доставленный в Европу через Атлантический океан, является серой энергией в чистом виде. Серая энергия — это наш кармический долг. Однажды нам придется вернуть его.

СПИСОК НЕКОТОРЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ БЛЮД С НИЗКИМ СОДЕРЖАНИЕМ СЕРОЙ ЭНЕРГИИ

Манна небесная, посланная еврейскому народу.

Юные девы, скормленные афинянами Минотавру.

Хлеб и вино Тайной вечери.

Вино во время брачного пира в Кане Галилейской.

Кровь, которую пили воины Чингисхана, прикладываясь губами к вскрытой вене на шее у своего коня.

Сушеные ящерицы, которыми питался в пустыне святой Пахомий.

Христианские миссионеры, прибывшие на Полинезийские острова в парусных лодках и съеденные дикарями.

А вот медведи, убитые в Киевском зоопарке голодающими горожанами в эпоху распада СССР, содержали в себе большое количество серой энергии, потому что эти животные были привезены из Сибири и воспитывались в неволе. Или когда сорок лет назад в Андах произошла авиакатастрофа и выжившим пришлось есть погибших, это тоже была пища с примесью серой энергии, ведь к месту крушения все эти люди прилетели на самолете.

Надпись на каминной доске Дианы де Пуатье гласила: «Только местные кушанья». В те времена считалось почетным употреблять в пищу локальные продукты. Быть чистокровным жителем Пикардии, Лотарингии или Турени означало кормиться дарами родной земли.

Байкал, тайга, здешняя почва и воздух прочно въедаются в кровь сибиряков, текут в их жилах. С учетом этих данных, кстати, и следует предоставлять гражданство. Те, кто питается местными продуктами, обретают соответствующую национальную идентичность. А те, кто поглощает импортные консервы, пусть будут гражданами мира.

3 апреля

Дочитал «Пятницу» Мишеля Турнье и «Остров для себя», где Томас Нил повествует о своем многолетнем пребывании на атолле Суворова. Начинаю «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо.

Можно выделить ряд характеристик, присущих выброшенным на необитаемый остров жертвам кораблекрушений. Это люди, принадлежащие к определенному архетипу.

— В момент кораблекрушения они испытывают чувство незаслуженной обиды и проклинают богов, людей и мореплавание в целом.

— Затем у них развивается легкая форма мании величия: они начинают верить в свою избранность.

— Наконец, они воображают себя настоящими властелинами живой и неживой природы. «Я был господином моего острова или, если хотите, мог считать себя королем или императором всей страны, которой я владел. У меня не было соперников, не было конкурентов, никто не оспаривал моей власти, я ни с кем ее не делил», — пишет Робинзон Крузо[13].

— Им постоянно необходимо доказывать себе, что одинокая жизнь, которую они ведут, целесообразна и полна очарования.

— Они питают надежду на скорое избавление и вместе с тем страшатся человеческого общества.

— Они впадают в панику, если их остров посещают люди.

— В их душе зарождается чувство единения с природой (иногда на это может потребоваться несколько лет).

— Они чрезвычайно озабочены строгим чередованием разных видов деятельности: труда, отдыха, размышлений.

— Им свойственно превращать каждое мгновение жизни в театрализованное представление.

— Они пребывают в состоянии, близком к эйфории, так как считают себя пастырями заблудшего человечества.

— Они рискуют окончательно затвориться в башне из слоновой кости и возомнить себя единственными мудрецами и праведниками на земле.

4 апреля

Сегодня много читал, три часа катался на коньках, вальсируя и слушая Бетховена (Симфония № 6, «Пасторальная»), поймал омуля и собрал новую порцию прикорма, смотрел из окна на озеро сквозь дымок ароматного черного чая, немного вздремнул в лучах послеобеденного солнца, распилил трехметровое бревно и наколол дров на два дня, приготовил и съел вкуснейшую кашу и подумал, что счастье следует искать не где-нибудь, а во всем этом.

5 апреля

Ночью поднялась буря. Северный ветер не давал покоя лесу до самого полудня. На термометре 23 °C ниже ноля. Вот так весна! Днем, когда немного потеплело, я решил сделать стол своими руками: собрал каркас с ножками из кедра, а сверху положил четыре доски, которые хранились под навесом. Через три часа мой стол готов. Устанавливаю его на берегу, перед кедром с флагообразной кроной. Усаживаюсь на чурбачок, прислонившись спиной к стволу. Тем, кто запрещает нам класть ноги на стол, неведома гордость мастера, изготовляющего мебель.

Вечером выхожу на улицу и выкуриваю сигару, положив локти на свой новый стол. Мы с ним уже привязались друг к другу. Хорошо, когда в этом мире нам есть на что опереться.

Именно такая жизнь приносит умиротворение. Не то чтобы все желания сами собой исчезли, ведь хижина — это не дерево бодхи, под которым Будда достиг просветления. Просто одиночество умеряет амбиции и помещает их в рамки возможного. Сужая круг действий, отшельник углубляет свой опыт. Чтение, ведение дневника, рыбалка, прогулки в лесу и в горах, катание на коньках и т. д. — мое существование здесь сводится примерно к пятнадцати занятиям. Свобода человека, выжившего после кораблекрушения, ограничена пределами его острова. В большинстве робинзонад герой сначала пытается спастись, построив лодку. Он убежден, что все возможно, что его счастье прячется за горизонтом. Но когда волна в очередной раз возвращает его на берег, он понимает, что ему не выбраться, и, успокоившись, обнаруживает, что ограничения — источник свободы. В таких случаях говорят, что он смирился. Отшельник смирился? Не более чем горожанин, который, остановившись в растерянности посреди оживленного, освещенного фонарями бульвара, вдруг понимает, что его жизни не хватит на то, чтобы вкусить все удовольствия мира.

6 апреля

В IV веке земли Вади-Натрун в Верхнем Египте кишели монахами в оборванных одеяниях. По стопам святого Антония и святого Пахомия анахореты уходили в пустыню. На их обожженных солнцем лицах лихорадочным блеском горели глаза. Мирская жизнь приводила пустынников в ужас и казалась им унизительной. Они питались ящерицами, постепенно превращаясь в собственные тени. Они отреклись от мира, наполненного благоуханием. Всякое ощущение стало им ненавистно. Если им снился кувшин с водой, они думали, что это Сатана искушает их. Они хотели умереть во имя иной жизни, которая, если верить Священному Писанию, будет длиться вечно.

Таежный отшельник представляет собой полную противоположность пустыннику. Он не стремится исчезнуть из мира, но хочет примириться с ним. Он не ждет наступления вечного блаженства, но ищет мгновений радости здесь и сейчас. Он жаждет не вечности, а духовной самореализации. Он надеется не умереть, а наслаждаться жизнью. Он не испытывает ненависти к своему телу, его чувства обострены. Одним словом, если вы хотите хорошо провести время и выпить водки, то вам лучше встретить лесного отшельника, а не бесноватого святого, торчащего на столпе.

В пустыне появление другого человека было целым событием. Анахореты не помнили, как выглядят люди, и при виде редкого гостя многие из них падали ниц, уверенные, что им пригрезился демон. Нечто похожее происходит и со мной, когда утром я вижу Володю Т., бывшего хозяина хижины, вернувшегося забрать оставленные вещи. Почему, черт возьми, за этой дверью не оказалась какая-нибудь прекрасная лыжница, приехавшая на Байкал отметить свой день рождения?!

— Водки? — спрашиваю я Володю.

— Нет, — отвечает он.

— Ты не пьешь?

— Я бросил.

— Когда?

— Двадцать лет назад, еще до того, как приехал сюда. Просыпаюсь однажды, а жены и детей нет. Потом они вернулись, но с тех пор я завязал. Лучше семья, чем пьянство.

— Как твоя новая жизнь в Иркутске?

— Не очень.

— Почему?

— Деньги. Мне по-прежнему приходится ходить на медведя. Шкуру продаю за шесть тысяч, моя месячная зарплата. Вот еще пара людей мне заплатила авансом, обещал.

— Во Франции есть поговорка о шкуре неубитого…

— Знаю, не надо, у нас тоже такая есть.

— Точно не будешь пить?

— Точно, сказал же.

7 апреля

Целый час прибираюсь в хижине. Мой веник творит чудеса. Клеенку на столе отдраиваю до блеска губкой, смоченной в спирте. И поскольку сегодня день чистоты, затапливаю баню. Вечером сижу, сияющий, как новенький рубль, и ем горячую кашу. В стакане плещется водка, на плите закипает чай, свечи плачут, озеро поскрипывает: у каждого свое место, каждый занят своим делом. Стрелка барометра резко падает; слышно, как ветер шумит в верхушках кедров.

8 апреля

Буря.

Все, что осталось у меня в жизни, — это мои записи. Я веду дневник, чтобы бороться с забвением, чтобы поддерживать память. Если не записывать свои мысли и действия, жизнь кажется бессмысленной: часы летят, дни исчезают один за другим, и торжествует небытие. Дневник — способ борьбы с энтропией.

Я архивирую уходящее время. Дневник обогащает нашу жизнь. Ежедневно встречаясь с чистым листом бумаги, человек начинает более ответственно относиться к происходящему — слушать внимательнее, смотреть зорче, мыслить четче. Потому что будет обидно, если на исходе дня он не вспомнит ничего достойного быть записанным. Ежедневные записи похожи на ужин с любимой женщиной: если вечером вы хотите сказать ей что-то важное, лучше обдумать это заранее.

Снаружи царит хаос. Ветер потрошит сугробы. Лес качается. Кедры принимают на себя главный удар. Оторванные ветки повисли в кронах. Такие порывы способны вырвать деревья с корнем. Буря навевает грусть, символизирует собой тщетность всего земного. Хорошо сидеть дома у печки и наблюдать, как за окном бушует непогода.

К вечеру постепенно напиваюсь. Моя хижина, моя темница.

9 апреля

Ветер не утихает. Он неутомим. Он берет штурмом байкальский берег. За что он мстит? Его гнев направлен на все живое…

Освободившаяся от снега и до блеска отполированная гладь озера излучает мягкий свет. Делаю несколько шагов по льду, удаляясь от берега. Порыв ветра срывает с меня шапку. Она исчезает из вида за десять секунд, развивая сумасшедшую скорость. До берега три километра, пора возвращаться. Обматываю голову шарфом и надеваю капюшон. Не ожидал, что без шипованных ботинок идти будет так трудно. Собрав последние силы, сопротивляюсь ветру. Мне приходится встать на четвереньки, чтобы не упасть. Продвигаюсь вперед, цепляясь за обломки льда, обрамляющие трещины. Ползти по льду Байкала во время бури — это урок смирения.

Еще немного, и ветер увлек бы меня, как хоккейную шайбу, на самую середину озера. После чего я вынужден был бы просить о помощи у жителей какой-нибудь бурятской деревушки на противоположном берегу, в восьмидесяти километрах отсюда: «Здравствуйте, извините, меня к вам ветром занесло».

Ночью избушка трещит по швам. Стон дерева смешивается с грохотом взрывающегося льда. Будь я суеверным, эти звуки повергли бы меня в ужас.

Я словно в западне и начинаю злиться. Чтобы успокоиться, читаю «Робинзона Крузо»: «24 декабря. Проливной дождь всю ночь и весь день; не выходил из дому».

10 апреля

Холодное синее утро. Умытый Байкал. Мир рождается заново, очищенный стихией, свирепствовавшей на протяжении сорока восьми часов. Пью чай на свежем воздухе, сидя за своим столом посреди обновленной природы. Ничто не нарушает тишину. Только легкий шум в ушах — песнь моего одиночества.

Проверяю ящики с провизией. Мои запасы продовольствия неумолимо тают. Макарон и соуса табаско хватит еще на месяц. Есть мука, чай и растительное масло. Почти не осталось кофе. Что касается водки, думаю, продержусь до конца апреля.

После обеда решаю опробовать новое место рыбалки — в часе ходьбы на север, в устье небольшой речушки рядом с поросшим могучими соснами склоном. Но дело не заладилось: за час я поймал всего одну рыбу. Сижу над лункой до самой ночи, ожидая, что леска дрогнет. Рыбалка представляет собой заключительный пункт соглашения, подписанного со временем. Если вы возвращаетесь с пустыми руками, значит, время взяло свое. Я готов не двигаться часами. Может быть, мое терпение будет вознаграждено. А если нет, то и не надо. Я не стану обвинять время в том, что оно обмануло меня. На свете существует не так уж много видов деятельности, требующих от нас не терять надежды. Я, который больше не верит в спасителей человечества, надеюсь только на пришествие рыбы.

Вечером, приготовив и съев свой небогатый улов, заканчиваю читать «Робинзона Крузо» и принимаюсь за «Жюстину, или Несчастную судьбу добродетели». Две эти книги следует читать параллельно. Не для того, чтобы представить, как Жюстина попадает на необитаемый остров. А потому, что в отличие от Дефо, которому важно показать торжество цивилизации и нравственности, маркиз де Сад стремится уничтожить первую и осквернить вторую. Антагонисты, предлагающие две совершенно разные культурные программы.

11 апреля

После ночного затишья ветер снова крепчает, но к двум часам дня стихает. Облака расступаются, и яркие лучи падают на поверхность замерзшего озера. Когда солнце прячется, лед словно затягивает легким муаром. Полосатые тени скользят по бледному лицу Байкала и исчезают, как только солнце вновь показывается из-за облаков. Тьма отступает. Свет легкомысленно играет с ветром.

Тем временем вдали становятся видны четыре точки. В бинокль мне удается разглядеть велосипедистов. В первое мгновение у меня возникает желание поскорее потушить огонь в печке, чтобы дым из трубы не выдавал моего присутствия, но потом мне становится стыдно за эту мысль. Ребята огибают мыс Средний Кедровый и сворачивают в мою сторону. Они будут здесь через двадцать минут.

Сергей, Иван, Игорь и Света работают на Братской гидроэлектростанции. Зимой, во время отпуска, они садятся на велосипеды и путешествуют по льду Байкала. Я наливаю им чай. Они достают колбасу, сосиски и огромную банку майонеза, которым усердно намазывают каждый кусок, отправляемый в рот.

— Хотите еще чаю?

— Нет, — отвечает Игорь, обмакивая сосиску в майонез, — мы через час будем обедать на Елохине…

— У вас здесь много синиц, — замечает Света.

— Да, это мои подружки, они дают мне уроки русского.

Гости смотрят на меня непонимающе и принимаются собирать вещи.

12 апреля

Отправляюсь на мыс Елохин. Хочется попариться в жаркой русской бане, которую Володя так хорошо умеет затопить, а потом выпить пива на морозе, глядя, как пар от разгоряченного тела поднимается навстречу заросшим горным склонам.

Через два часа ходьбы по льду оставляю санки в устье замерзшей речки, острым клином вонзающейся в лес. Шипы на подошвах хорошо цепляются за поверхность, и я поднимаюсь на высоту восемьсот метров, карабкаясь между камнями, окруженными взъерошенными соснами. Слышно, как подо льдом журчит вода. По берегам реки тянутся кустарники с красноватой корой. Их вмерзшие в лед веточки напоминают кровеносные сосуды. Зима тисками сдавила все живое.

Спускаюсь и продолжаю путь по озеру. До Елохина семь километров. То и дело огибаю крупные трещины и перепрыгиваю разломы. Нужно найти выход из этого лабиринта. Порывы ветра взметают тонкие снежные змейки. Мне нравится гулять по льду: наряду с Луной, это одно из немногих доступных мест, где можно не переживать о том, что, шагая, вы раздавите какую-нибудь букашку. Идеальное пристанище для адептов джайнизма, ратующих за то, чтобы не причинить вреда ни одному живому существу…

Прожилки в толще льда. Вероятно, именно так выглядят нити мыслей. Если природа мыслит, то пейзаж является результатом ее размышлений. Когда-нибудь нам предстоит заняться психофизиологией экосистем и определить, какое чувство является доминирующим в каждой из них. Мы изучим меланхолию лесов и радость горных рек, нерешительность топких болот, суровость неприступных вершин, изысканную легкость водной ряби… Так возникнет новое учение, антропонатурология.

Открывая мне дверь, Володя шутливо спрашивает:

— Ты разве не принес Ирине букет цветов?

— Обычай дарить женщинам цветы кажется мне нелепым. Цветы непристойны. Они символизирует собой непостоянство и недолговечность; они растут на обочинах, предлагают себя всем ветрам, хоботкам насекомых, пыльце неизвестных растений, зубам животных… Мы топчем цветы, рвем их, погружаем в них свои носы. Женщинам нужно дарить редкие камни, образцы минералов или кусочки метеоритов — все то, что живет вечно и не умирает.

Вот что я хотел бы ответить Володе, но мой русский не настолько хорош. Поэтому я говорю:

— Принес бы, но он завял, пока я шел. Баня готова?

— Она ждет тебя, друг мой.

Вечером сижу на скамейке и смотрю на погрузившуюся во тьму Бурятию. У меня на коленях устроился кот Володи. Температура минус 12 °C, горизонт чист. Навострив уши, кот прислушивается к треску льда. Где-то лает собака.

Уже одиннадцать. Лежу на полу в теплой избе. Володя не выключил радио, и мы слушаем новости. Объявляют об авиакатастрофе. Польский правительственный Ту-154 разбился под Смоленском. Все присутствующие на борту погибли, включая президента и несколько десятков крупных политических деятелей Польши. Они летели в Россию почтить память жертв Катынского расстрела, ответственность за который Москва наконец-то признала.

— Володя?

— Что?

— Это уже не первый раз, когда поляки погибают на русской земле.

— Не смешно, придурок, не смешно.

13 апреля

Всю ночь напролет радио выплевывает новости. В полудреме слушаю, как растет число погибших: девяносто четыре… девяносто пять… девяносто шесть… В два часа ночи решаю заткнуть уши. Вырвав страницу из Джозефа Конрада, тщательно пережевываю ее (было невкусно) и засовываю кусочки «Лорда Джима» в уши, надеясь, что услышу шум моря.

Утром Володя берет меня с собой в лес на осмотр охотничьих ловушек. Прямой обязанностью инспектора лесного хозяйства является защита животных от браконьеров. Володя делает это строго внутри охраняемых территорий. Его дом стоит на берегу реки Елохин, у северной окраины заповедника. По ту сторону реки начинается тайга, которая не охраняется, — именно там Володя и охотится.

Он надел лыжи: две деревянные дощечки, оклеенные снизу конским камусом. Я следую за ним в снегоступах. На то, чтобы обойти все пятнадцать самоловов, уходит три часа. Мы двигаемся по рыхлому снегу вдоль границы между лесом и горными склонами. Сойки оповещают весь мир о нашем приближении. Молодая собака Володи еще не умеет охотиться и не знает, что не стоит беспокоить хозяина по поводу каждой белки. Володя, обучая ее делу, теряет терпение: «Вот сучка невоспитанная!» В двух ловушках обнаруживаем соболей. Мой спутник ворчит, что лес опустел и что раньше было лучше. Ради шкур белые американские охотники истребили бизонов; русские сделали то же самое с представителями семейства куньих. Когда люди приходят в лес, боги покидают его.

От Володи мне также предстоит узнать, что можно жить на берегу величественного озера, есть икру, медвежатину и лосятину, одеваться в меха, ходить по лесу с ружьем на плече и каждое утро, когда лучи солнца касаются льда, созерцать одно из самых прекрасных зрелищ, которые существуют в природе, но при этом мечтать о городской благоустроенной квартире, оборудованной современной техникой. Желание укрыться от цивилизации носит цикличный характер. Что-бы наслаждаться райской жизнью в лесной избушке, нужно сначала пройти через чистилище мегаполиса. Лишь окончательно погрязнув в конформизме и комфорте, мы перестаем испытывать всякое удовольствие и устремляемся на зов тайги.

В полдень я возвращаюсь. Лед присыпан снегом, подошвы скользят. Предвкушаю вечер в полном одиночестве. Туман окутывает склоны. Берег то появляется, то исчезает.

14 апреля

Зима все не кончается. Ночью было минус 15 °C. Ни малейшего намека на таяние снега. С утра до вечера с неба тихо падают крупные белые хлопья. Весь день провожу в избушке, как ребенок в материнской утробе, окутанный теплом и любовью. Время тянется медленно. Мне немного скучно. Этот день похож на плохо закрытый кран, из которого мерно капают минуты. Скука сейчас не в моде. Но к ней привыкаешь. Когда скучно, время приобретает привкус рыбьего жира. Затем этот вкус вдруг рассеивается, вам больше не скучно, и время вновь становится неосязаемым движением, пронизывающим все живое.

15 апреля

Ушло два с половиной часа на то, чтобы пересечь лес. Я поднимаюсь к верховьям второй долины, расположенной южнее избушки. Ищу подходящее для ночлега место. Несмотря на снегоступы, проваливаюсь в снег выше колен. Каждый шаг требует усилий. В семь вечера, весь взмокший, добираюсь до верхней границы леса. Выбираю ровную площадку среди нагромождений камней на высоте тысяча двести метров. В сотне шагов ниже по склону вижу след росомахи. Зимой этот зверь не впадает в спячку. Стоит лютый холод. По камням цвета ржавчины стелются кустарники — ветер сдул с них снежную шапку. Бурятия протянулась на востоке нитью красных огней. Я нарезаю сосновых веток, чтобы сделать себе постель и разжечь костер. Устанавливаю палатку, утепляю дно ветками, бросаю поверх спальный мешок. Разогреваю макароны, затем вытягиваюсь на своем царском ложе из веток. Два крупных камня, между которыми разведен огонь, нагреваются и отдают жар. На улице 25 °C или 30 °C ниже ноля, но мне тепло в моей каменной берлоге. Смотрю в одну точку — туда, где искры от пламени, устремленные в небо, вспыхивают в последний раз и гаснут, сливаясь со звездами. Мне трудно заставить себя отправиться спать; я похож на ребенка, который не хочет выключать телевизор. Забравшись в спальный мешок, слушаю, как потрескивает костер. На свете нет ничего лучше одиночества. Но чтобы достичь абсолютного счастья, мне нужен кто-то, кому я мог бы это объяснить.

16 апреля

Расстегнув молнию спальника, моргаю от яркого солнца и радуюсь чистому небу, потом встаю и обвожу взглядом раскинувшуюся у моих ног долину. Так начинается мой день. Вокруг ни души. Ночью поблизости бродила рысь и наследила у палатки.

Эйфория походной жизни. Я здесь, выше деревьев; ночь благополучно закончилась, и мне дарован новый день.

Поднимаюсь еще на четыреста метров и к десяти утра почти достигаю вершины хребта. Береговая линия с мысами и заливами выписывает замысловатую кривую. Черные фестоны каменных выступов, напоминающие линию вражеских укреплений на карте сражения, окаймляют снежную белизну. Возвращаюсь к костру, снова разжигаю его, готовлю чай, затем собираю вещи и иду домой. Рысь обнюхивала следы росомахи перед тем, как скрыться. Снег усеян следами — соболиными, заячьими, лисьими… Лес наполнен шелестом невидимой мне жизни. Лишайники касаются лица. Полузакрыв глаза, стою перед лиственницами, похожими на вооруженных дубинками великанов. Если бы вместо пустыни отшельники отправлялись в тайгу, они бы создали религию, населенную более жизнерадостными духами и богами в обличье животных. Пустыня иссушает душу. Достаточно вспомнить о святом Бернарде, который поздравлял себя всякий раз, когда, гуляя, не замечал никаких проявлений внешнего мира.

За три часа добираюсь до избушки. Температура минус 2 °C, и я обедаю на улице, за стоящим у берега столом. Птицы кружат над моей головой, опьяненные теплом. Сосульки на краю навеса начинают таять. Приход весны — это праздник для всех.

Тень спускается с гор, ложится на озеро, обгладывает его белую поверхность и покрывает собой бурятские горы, блаженствующие на другом берегу и напрасно полагающие, что закат солнца их не касается.

17 апреля

Отшельник не представляет угрозы для человечества. Он служит ему живым укором. Он не ворует и не мошенничает. Он не выступает по телевидению с проплаченной речью.

Анархисты мечтают уничтожить общество, частью которого они являются. Хакеры сеют смуту в виртуальном мире. Первые подкладывают бомбы, вторые рассылают вредоносные программы со своего компьютера. И те и другие нуждаются в ненавистном им обществе. Оно является для них мишенью, уничтожение которой составляет смысл их существования.

Отшельник же держится в сторонке — на благоразумном расстоянии. Он похож на гостя, который вежливо отказывается от предложенного угощения. Если общество исчезнет, мятежники останутся без работы, а лесной затворник продолжит жить по-прежнему. Он ни с кем не борется, но живет так, как ему хочется. Он не обличает ложь, но ищет истину. Он совершенно безвреден, и к нему следует относиться терпимо, как к представителю некоего промежуточного сословия между варварами и цивилизованными людьми. Когда влюбленный рыцарь Ивейн впадает в безумие и бежит в лес, он натыкается на отшельника, который кормит его, врачует его раны, приводит в чувство и провожает до ближайшего города. Отшельник — это посредник между мирами.

В шестнадцать часов закрываю Кретьена де Труа и отправляюсь рыбачить к лунке № 2, в часе ходьбы на север. Лунка № 1 находится прямо перед избушкой. Иду вдоль неприступного берега. В лесу есть радость, но нет ни капли юмора. Возможно, именно это и делает лица отшельников такими суровыми, а труды Генри Торо — такими серьезными. Возвращаюсь с уловом. Три ленка, длиной двадцать сантиметров каждый, отправляются на сковородку, политую маслом. Вкуснейшее, свежайшее филе, приправленное брусникой, хорошо сочетается с водкой. Впрочем, с водкой все хорошо сочетается. Кроме женских поцелуев. Но сейчас я ничем не рискую.

18 апреля

В восемь утра появляется Сергей, возвращающийся с мыса Елохин. Я не слышал, как подъехала его машина. Как обычно, он входит без стука, и я вскрикиваю от неожиданности. Мне требуется несколько минут, чтобы восстановить внутреннее равновесие, нарушенное его вторжением. К счастью, чай еще не готов, поэтому я ничего не пролил.

— У тебя, я смотрю, чистота и порядок. Как говорим мы с Володей, «настоящая немецкая изба».

— О, правда?

— Хочешь поехать в Покойники? Я тебя подвезу.

— Хорошо… Может, чаю?

— Не, давай шевелись.

Через десять минут я вешаю замок на дверь и сажусь в машину. Мы двигаемся на юг. В России все происходит стремительно: вялотекущая жизнь вдруг начинает биться в судорогах. На мысе Покойники вовсю идут работы. Пока лед не сошел, Сергей и Юра с выцветшими глазами решили возвести понтон у северной оконечности бухты — там, где узкий язык суши, который они называют островом, отрезает от Байкала заболоченный залив. Используя рычаги, домкраты и канаты, всю вторую половину дня мы поднимаем металлическую вагонетку на деревянную платформу. Внутри — лежанка и печь.

— Граница заповедника проходит по линии берега. То, что находится за пределами береговой линии, к заповеднику не относится. Таким образом, остров станет автономной территорией, — объясняет Сергей.

— Независимой? — спрашиваю я.

— Да, автономной и независимой. Мы только что создали автономную и независимую территорию мыса Покойники.

Среди лиственниц, как тени, бродят лошади. Они умело маневрируют между стволами; их копыта ступают по снегу с глухим шумом, напоминающим удар кулака в пуховую подушку, а из ноздрей валит пар. Раньше эти лошади принадлежали животноводческому хозяйству, которое держали сотрудники метеостанции Солнечная, расположенной в двух километрах отсюда. В 1991 году, когда Советский Союз прекратил свое существование и люди уехали, животные были брошены на произвол судьбы и одичали.

В сумерках одна из лошадей, опустив голову, подходит совсем близко к обжитому людьми берегу. Она оставила своих сородичей и пришла сюда умирать. Она ложится лицом к озеру. Сергей вздыхает и добивает ее ударом ножа в сонную артерию. Затем мы рубим ее топором. Сойки расселись на ветках и глядят на дымящиеся на холоде внутренности. Вечер опускается на землю. Собакам, ждавшим своего часа, теперь позволено пировать.

Наступает ночь, и мыс Покойники готовится к грандиозной попойке. С. А., новый директор заповедника, приехал навестить инспекторов. Его сопровождают личные охранники, выгружающие водку и коньяк. Я бросаю взгляд на ящики — здесь достаточно алкоголя, чтобы стереть из моей памяти образ лошади, приветствующей смерть последним хриплым стоном. Наташа приготовила суп из оленины. Накрыт шведский стол в русском стиле: горы жареной рыбы, лосятины и местной колбасы. Мы напиваемся до беспамятства.

— Откуда вы родом? — спрашиваю я у директора.

— Из Тувы, — отвечает он.

— Родина Шойгу, — бросает Сергей.

— Давайте же выпьем за республику Тува, где рождаются российские министры и начальники заповедников, — провозглашаю я тост.

— И за Ту-154, — неожиданно добавляет один из головорезов банды С. А.

— А при чем здесь Ту-154? — удивляюсь я.

— Потому что это лучший самолет в мире, хоть поляки и умудрились его разбить.

Наташа предлагает С. А. пакет с мороженой рыбой. В глазах директора вспыхивает радость. Судя по всему, несмотря на карьерный рост, память о трудных временах жива.

19 апреля

Коньяк пошел плохо. Сейчас девять утра, и в моей голове громыхает железнодорожный состав. Юра с глазами цвета талого льда будит меня: пора поднимать сети. Саша с отрезанными пальцами сопровождает нас. В грузовике, растянувшись на мотках веревки, я начинаю приходить в себя, слушая, как Юра и Саша обсуждают свою любимую тему: почему во Франции так много мусульман.

Франция удивляет русских по двум причинам: во-первых, потому, что жители этой страны паникуют и просят помощи у правительства, если на улице выпадает два сантиметра снега, и, во-вторых, потому, что они позволяют громить столичные пригороды, в то время как несколько тысяч французских солдат стоят в Афганистане. Каждый раз при встрече Саша возвращается к этим темам.

Рыбацкая вагонетка расположена в пятнадцати километрах от Покойников. Это сооружение из листового железа с деревянным полом, в котором проделано отверстие, сообщающееся с прорубью. Помещение обогревает керосиновая печка. Мы снимаем куртки и принимаемся вращать рукоять скрипучей лебедки, наматывающей сотни метров веревки. Юра работает в течение двух часов, взгляд устремлен в никуда. Наконец из глубин появляется сеть, полная рыбы. Саша и Юра вытаскивают запутавшийся в нейлоновых переплетениях улов. Пластиковые контейнеры наполняются омулем. Отливающее бирюзой озеро дарует нам свои богатства. Странно, что оно продолжает это делать на протяжении тысячелетий. Мы обедаем: пять рыбин и три стакана самогона карамельного цвета, который Саша варит у себя в Северобайкальске.

Сажусь в машину к Сергею. Мы молчим, продвигаясь вперед по живописной глади. Небо, разрисованный под мрамор лед, нагромождение торосов и утопающая в снегах армия сосен в оправе из темного гранита складываются в драматичную картину. По сравнению с этим зрелищем пейзажи Каспара Фридриха кажутся неубедительными.

Крупная трещина преграждает нам путь.

— Вчера ее не было, — замечает Сергей.

— Что будем делать?

— Прыгать.

— А как ты вернешься?

— В объезд.

Один край трещины обычно приподнят, и за счет этого, хорошенько разогнавшись, опытные водители могут перепрыгнуть на другую сторону. Я доверяю Сергею, но чувствую неприятный укол в груди, когда в пятидесяти метрах от трещины, летя на полной скорости, он осеняет себя крестом. Машина прыгает.

20 апреля

По бюрократическим причинам записи в дневнике прерываются на несколько дней. Российские власти настоятельно требуют, чтобы я вернулся к цивилизации для продления визы. Я срываюсь с места, сажусь в самолет, докучаю работникам консульства (которые, по обыкновению, находятся в глубокой круглогодичной спячке), добиваюсь заветной печати в паспорте, наглухо замыкаюсь в себе, чтобы жадный мегаполис не поглотил меня, сплю по пять часов в сутки и чувствую себя словно натянутая струна, ужасно напиваюсь, в Иркутске сажусь в грузовик с новой порцией продовольствия и снаряжения и возвращаюсь на берег Байкала к южной оконечности острова Ольхон, где меня ожидает катер на воздушной подушке.

28 апреля

Суда на воздушной подушке — настоящий шедевр советских конструкторов. Двигатель приводит во вращение вентилятор, нагнетающий воздух под днище. Такой транспорт легко преодолевает многочисленные трещины, которые появляются на поверхности Байкала к концу апреля. Через четыре часа под оглушительный шум мотора мы достигаем Покойников. С тех пор как я уехал, лед приобрел молочный оттенок, немного подтаял и оброс шероховатой корочкой, потрескивающей под ногами. Проезжая мимо поселка у бухты Заворотная, я останавливаюсь в доме В. Е., который вверяет мне двух из своих двенадцати щенков — черную Айку и белого Бека. Им по четыре месяца. Они будут лаять, если в конце мая к моей избушке подойдут медведи. Кроме того, у меня есть фальшфейеры и сигнальный пистолет. Медведи боятся резкого шума, огня, искр и шипения.

Радуюсь, как солдат, вернувшийся в родной блиндаж с поля боя. В зависимости от настроения, моя хижина — это защитная скорлупа, материнская утроба, могила или ковчег. Прощаюсь с друзьями. Какое счастье, когда рев их мотора стихает.

29 апреля

Зима еще здесь. На то, что весна готовится к наступлению, указывает только изменившийся цвет льда.

Снег на поляне местами сошел, обнажив новую порцию мусора, накопленного моим предшественником в течение последних двадцати лет. Русский народ, способный на сверхчеловеческие усилия в борьбе с врагом, не находит в себе сил выбросить мусор в предназначенную для этого яму. Я волоку за баню старые шины, обломки двигателей и прочий хлам, возвращая моей лесной опушке первозданный вид.

По берегу бежит туман. Он налетает на сосны и рвется, пропуская золотистые солнечные лучи. Зачарованный происходящим вокруг волшебством, отправляюсь на рыбалку. Айка и Бек следуют за мной повсюду. Как тени. Они целиком и полностью доверились мне. Собака — существо человеколюбивое, она верит в нас. Кое-где вода просачивается сквозь лед и оставляет на белой глазури синюю патину. У проруби мои четвероногие товарищи терпеливо ждут, пока я рыбачу. Даю им рыбьи потроха.

Вынужденная поездка в город укрепила мою любовь к жизни в лесной глуши. Хижины отшельников подобны звездам, сияющим во мраке ночи.

30 апреля

Тайга становится черной. Снег исчезает с ветвей деревьев. Горы покрываются темными пятнами. С восходом солнца Айка и Бек начинают резвиться под окнами. Когда вы знаете, что два маленьких, прыгающих от счастья щенка встретят вас утром, ночь наполняется совсем другим смыслом. Собачья преданность невзыскательна и довольствуется малым. Собаки радуются любой брошенной им кости. Мы отправляем их спать на улицу, разговариваем с ними как со слугами, рявкаем на них, кормим объедками и даже можем ударить. За это они готовы лизать нам лицо и руки. Теперь я понимаю, почему мы сделали собаку своим лучшим другом: любовь этого бедного зверя ничего не требует взамен. Это удобно людям, которым, в большинстве своем, нечем отплатить за доброе к ним отношение.

Мы играем на берегу. Я бросаю им оленью кость, найденную Айкой. Им не надоедает приносить мне ее снова и снова. За это они готовы умереть. Эти щенки учат меня ценить то, что действительно важно, — настоящее. Увы, мы, люди, утратили способность наслаждаться тем, что имеем. Чтобы чувствовать себя счастливыми, нам нужно без конца обзаводиться множеством все новых и новых вещей. Как говорится в рекламе, «Иди и найди свое счастье!»[14]. На собак подобные призывы не действуют.

Сопровождаемый Айкой и Беком, предпринимаю десятикилометровую прогулку к мысу Южный Кедровый. По небу плывут клочья облаков; поднимается ветер. Сквозь тучи пробиваются лучи солнца и скользят золотистыми пятнами по верхушкам деревьев. Прибрежные утесы то и дело вспыхивают искрами. Старые подтаявшие трещины превратились в опасные ловушки. На глаз невозможно определить толщину льда. Щенки замирают перед залитым водой участком, скулят, отказываются двигаться дальше, и я делаю несколько осторожных шагов, чтобы показать им, что здесь можно пройти. Орел описывает круги в недосягаемой дали. Крохотные льдинки, подхваченные ветром, взмывают вверх и превращаются в сверкающий на солнце вихрь. Лес грохочет под натиском ветра. Весна приближается. Я чувствую ее, готовую к сражению, но еще не решившуюся на новый удар.

Небо бесчинствует, излохмаченное свежим воздухом, обезумевшее от яркого света. Невероятные по красоте картины появляются и исчезают перед глазами. Не является ли все это божественным откровением? Я не делаю ни одной фотографии. Это было бы двойным прегрешением: против истины и против настоящего.

Когда мы добираемся до мыса, где я хотел порыбачить, я даже не успеваю достать ледобур. Яростный ветер приказывает отступать. Бегу назад; Айка и Бек следуют за мной по пятам. Порывы ветра останавливают нас, осыпают колючими кристаллами льда. Собаки защищают носы передними лапами. В течение двух часов мы боремся с невидимой рукой, решившей помешать нашему возвращению.

Завтра Первое мая. Интересно, есть ли в тайге ландыши?

Май. Звери

1 мая

В минувшем феврале, в тихой бухте в двух километрах к северу от избушки, Володя Т. оборудовал ловушку для налима. Деревянные колышки вбиты в лед. На месте старой проруби проделываю новую и опускаю на дно сеть с двумя рыбьими головами в качестве наживки. Собаки стоят на страже — на случай, если какая-нибудь русалка выскочит из проруби и набросится на меня.

Я — хозяин этого берега, король мыса Северный Кедровый, повелитель щенков, защитник синиц, товарищ рысей и брат медведей. И, главное, я слегка пьян, потому что решил выпить водки после двухчасовой колки дров.

Жизнь внутри границ природного заповедника носит символический характер: человек присутствует здесь неприметным образом, не оставляя практически ничего, кроме следов на снегу. На восточном берегу Байкала находится закрытый «биосферный полигон». Идея создания подобных территорий, абсолютно недоступных для посетителей, кажется мне поэтичной. Звери, люди и боги могли бы спокойно жить там, вдали от посторонних глаз. Мы бы знали, что где-то есть место, где ничто не нарушает красоту первозданной природы, и эта мысль была бы для нас утешением. Я не предлагаю запретить человеку пользоваться лесами, полями и водоемами! Речь о том, чтобы умерить наши аппетиты и уберечь хотя бы несколько гектаров земли. Но разные напыщенные болваны, конечно же, не допустят этого. У них уже наготове блестящая речь о разумном освоении природных ресурсов. Им будет трудно смириться с тем, что семь миллиардов человек лишатся возможности распоряжаться клочком земли размером с носовой платок.

2 мая

Небо решило ниспослать на землю что-то еще кроме снежных хлопьев, и на тайгу цвета бронзы обрушился град. День посвящен чтению «Мифа о вечном возвращении» Мирчи Элиаде (самая подходящая книга для тех, кто поджидает весну), а также уборке остатков накопленного Володей Т. мусора.

Вечером испытываю новую лунку. Теперь у меня есть четыре места для рыбалки: первое прямо перед хижиной, второе в часе ходьбы на север, третье в бухте, где вчера я поставил сети на налима, и четвертое, новое — в устье речки у мыса Северный Кедровый. Сижу на складном стуле и курю, не спуская глаз с лески.

В любой момент Айка и Бек готовы уткнуться мордами в мои колени. Переполняющие их чувства нашли во мне отклик. Собаки не предаются рассуждениям и не копаются в воспоминаниях. Между мечтами о будущем и сожалениями о прошлом есть точка, называемая настоящим. Нужно научиться находиться там и удерживать равновесие, как делают это эквилибристы, стоящие на шаткой конструкции из бутылок и жонглирующие шарами. У собак получается.

Отдавая мне щенков, В. Е. сказал: «Не подпускай их к себе слишком близко». Я самый никчемный дрессировщик собак в Сибири, неспособный запретить Айке и Беку изливать на меня свою любовь. Люди часто путают воспитание с дрессировкой и муштрой. Я же терплю шалости этих двух маленьких существ и расплачиваюсь за свою доброту отпечатками грязных лап на моих штанах.

Мы возвращаемся с уловом — три пятнистых ленка. Сегодня вечером в суп для Айки и Бека, помимо муки и топленого жира, я добавлю рыбьи головы и потроха. Солнце садится. Рай должен был бы находиться на берегу Байкала: здесь невероятно красиво, здесь нет змея-искусителя, здесь всегда нужно быть одетым и совершенно нет времени на то, чтобы придумывать себе свирепого Бога.

3 мая

Утреннее солнце запуталось в тюлевых занавесках. Поднимаюсь по «Белой долине». В лесу снег пропитан талой водой. Айке и Беку трудно идти за мной; они то и дело проваливаются в оставляемые снегоступами вмятины. У подножия гранитного выступа вижу медвежьи следы, пересекающие долину и исчезающие за противоположным склоном. Зимняя спячка закончилась. Проснувшиеся медведи, стайки трясогузок и теряющий прочность лед — вот признаки наступления байкальской весны. На поясе у меня болтается сигнальный пистолет, собаки рядом, так что я в безопасности. Кроме того, медведи знают, что человек для них — хуже волка, и поэтому избегают людей.

Поднимаюсь на высоту тысяча метров и усаживаюсь на краю поросшего стлаником выступа, прислонившись спиной к крупному валуну и свесив ноги. Внизу стоят строем золотистые лиственницы. Наблюдаю за туманом, надвигающимся на берег. Густая завеса скоро покроет лесную опушку. Обрезаю кончик «Партагаса». Любителям кубинских сигар нравится, когда дым окутывает их с головы до ног. Они чувствуют себя участниками священного обряда в честь древних богов. Туман словно окуривает землю ладаном. Мне хочется раствориться в нем.

4 мая

Сегодня утром землю снова заметает снегом. На севере у горизонта показывается мотоцикл с коляской. Собаки не лают, когда он приближается, что не сулит мне ничего хорошего в случае появления медведя. Я узнаю Олега, рыбака, с которым уже виделся пару раз. Он едет с мыса Елохин в Заворотное. Его старенький, выпущенный в 1980-х годах «ИЖ-Планета» с двигателем объемом 346 см3 менее популярен, чем «Урал» со своим стильным военизированным дизайном, но в техническом плане превосходит его. Олег согласен с моим мнением.

Водка отличная, на улице снег, а Олег привез закуску — хрустящие соленые огурцы, которые мы нарезаем кружочками и отправляем в рот после каждой рюмки.

Олег давно ни с кем не общался:

— Подумать только, раньше мы так боялись капиталистов, а ты оказался совершенно нормальным парнем. Тебе нужно почаще приезжать на Елохин. Еще недели две можно будет колесить по морю, а потом все: лед сойдет, и лучше не испытывать судьбу. Прилетят утки и гуси, ты увидишь. Проснешься утром, а они тут как тут. Прилетят из Китая, из Таиланда, из всех этих чертовых райских уголков. Однажды, между прочим, гуси сделали гнездо у меня в лодке. Потом появились охотники, хотели их подстрелить. Я гнездо загородил собой и говорю: «Только попробуйте, я вам так врежу, мало не покажется». Не люблю, когда стреляют в птиц, которые спят в моей лодке. А в прошлом году я нашел нерпенка. Его выбросило на берег, и я кормил его все лето.

Пытаюсь представить себе, как Олег с его огромными ручищами кормит маленького детеныша. Увидев его мотоцикл, я подумал: «Надеюсь, этот мерзавец, нарушающий мой покой, проедет мимо». Теперь мы стали братьями и выпиваем вместе.

— Кстати, — говорит он, — Ирина передала тебе пакетик дрожжей.

Мы опустошили литровую бутылку, Олег уезжает, а я падаю на кровать.

5 мая

Бурятия дарит нам солнце в 6:30 утра.

Блины на дрожжах — это совсем другое дело!

Собаки объявили войну трясогузкам.

Тонкий слой снега делает Байкал похожим на солончак Уюни.

Всего за три минуты я раскалываю на поленья одну из сосновых чурок, заготовленных Сергеем три месяца назад.

Ночью температура опускается до минус 10 °C, а днем едва достигает ноля.

Береста лучше подходит для растопки, чем сухой мох.

Черная Айка хорошо видна на льду. Летом на светло-сером прибрежном песке она тоже будет выделяться.

Чтобы заточить топор, достаточно обычного камня.

Рыба, как правило, скапливается в самом низу лунки.

Из спирта, разбавленного водой, получается отличное средство для мытья окон.

Не нужно подвешивать керосиновую лампу к потолку, как я сделал это вчера: может случиться пожар.

Приятно поддерживать порядок в доме и в мыслях.

Рыба приобретает более насыщенный вкус, если перед запеканием ее не чистить и не потрошить.

В семь утра золотые лучи касаются моего стола, в два часа дня — изножья кровати, а в шесть вечера солнце скрывается за горными хребтами позади моей хижины.

Насекомые еще не пробудились ото сна.

Именно после пятой рюмки водки труднее всего удержаться от следующей.

Когда работы немного, поневоле обращаешь внимание на каждую мелочь.

Таковы итоги сегодняшнего дня.

6 мая

Контрольный выстрел весны прозвучит совсем скоро. Лед — это символ времени. Вода пропитала его насквозь, проделав внутри крошечные вертикальные канавки. Он словно изъеден червями. Остается дождаться того дня, когда несокрушимый монолит начнет рассыпаться на части. Эта рыхлая и ломкая поверхность уже не похожа на гигантское вулканическое стекло, твердое как камень.

В сопровождении Айки и Бека я совершаю бесконечные прогулки. Обхожу все окрестные мысы, и птицы кричат мне вслед.

7 мая

Ловушка, в которую попалось шесть налимов, производит зловещее впечатление. Я понимаю, почему у многих народов обитатели придонных вод ассоциируются с чудовищами. Эта рыба со слегка приплюснутой мордой и скользким зеленовато-бурым телом чем-то напоминает Голлума из «Властелина колец». Даже собаки не осмеливаются подойти поближе. Оставляю себе двух крупных особей, которых убиваю ударом по голове, и отпускаю остальных. Когда освобождаешь живое существо, получаешь огромное удовольствие. Вспоминаю о командоре Шарко, который во время крушения своего корабля у берегов Исландии выпустил из клетки чайку.

Разделываю рыбу на столе у берега, затем жарю ее на чугунной сковородке. Нежное, сочное и сладковатое на вкус филе. Существует множество способов приготовления налима; лучший заключается в том, чтобы предварительно обвалять его в муке, которая замаскирует неприятный запах. Именно так и поступают англичане со всем, что попадает им под руку. До сих пор не могу забыть эту завернутую в промасленную газету рыбу с картошкой фри, которую подают в Брайтоне.

Готовлю суп для щенков, а для себя приберегаю деликатес — жареную печень налима с рюмкой водки.

Питаясь рыбой на протяжении многих недель, я становлюсь другим — более спокойным и медлительным, менее разговорчивым. Моя кожа побледнела, я пахну озером, зрачки глаз увеличились, а сердце бьется медленнее, чем раньше.

Долгая прогулка по Байкалу к мысу Средний Кедровый. В воздухе витает запах влажного дерева. Под влиянием даже не слишком высоких плюсовых температур тайга начинает источать благоухание. Весна только-только вступает в свои права, но высоко в холодном небе уже сияет яркое солнце. Трещины на льду наполнены водой. Некоторые из них слишком широкие — собакам не пройти. Переношу на руках Айку, а затем возвращаюсь за Беком, который жалобно скулит и просит, чтобы мы не бросали его…

На мысе Средний Кедровый есть заброшенное зимовье. Вплоть до распада Советского Союза в 1991 году здесь много лет прятался какой-то человек. То ли диссидент, то ли дезертир, я так и не понял. Когда поблизости появлялись кагэбэшники, он бежал в горы и отсиживался там несколько дней, дожидаясь, пока не минует опасность. До сих пор тут стоит его покосившаяся лачуга с провалившейся крышей. Войдя внутрь, думаю об этом парне. После прихода Ельцина к власти он вернулся в Иркутск и вскоре умер. Я бы хотел с ним встретиться, пригласить к себе. В груде бревен нахожу основание от керосиновой лампы и чашку.

В России лес встречает с распростертыми ветвями всех нуждающихся, он не отказывает в просьбе о предоставлении убежища. В тайгу уходят и преступники, и праведники. Чтобы поймать этих беглецов, лес нужно вырубить. Так лесорубы примут участие в управлении страной, ведь лес — это последний бастион свободы в тоталитарном государстве.

Государство видит все, а в лесу человек незаметен. Государство слышит все, а в лесу царит безмолвие. Государство контролирует все, а лес живет по своим собственным законам. Государству нужны покорность и черствые сердца в привлекательном обличье, в тайге же человеческие тело и душа освобождаются от гнета. Русские знают, что тайга всегда рядом, если что-то пойдет не так. Эта идея заложена в подсознании. Города приходят и уходят, а лес остается. Закрытые предприятия, заброшенные после горбачевской перестройки поселки и города-призраки в Якутии свидетельствуют о том, что тайга начинает возвращать свое. Пройдет еще столетие, и от этих тюрем под открытым небом останутся лишь поросшие лесом руины. Сначала люди покоряют природу и меняют ландшафты, затем происходит обратный процесс.

Отверженные всех стран, уходите в лес! Здесь вы найдете утешение. Лес никого не осудит, у него свои правила. Каждый год в конце мая в тайге наступает праздник — жизнь просыпается, ликует и поет. Зимой здесь никогда не чувствуешь себя одиноким: прилетевшие в гости синицы или следы рыси на снегу отгоняют мрачные мысли. А если вдруг вам стало тоскливо, вспомните о чуде воскрешения: старые деревья падают и умирают, но на их месте рождаются другие и начинают свое восхождение к небу продолжительностью в сто или двести лет.

У белого Бека ранка на правой передней лапе: он натер подушечку об лед. Смазываю ее смесью растительного масла и рыбьего жира. Предвидела ли природа, что однажды печень налима пригодится для лечения лапки щенка сибирской лайки?

8 мая

По бело-серой равнине, изрытой свежими шрамами, из которых сочится вода, отправляюсь с визитом вежливости к Володе с мыса Елохин. Беку лучше. Пять часов мы с собаками идем бок о бок. Нужно отыскать дорогу в лабиринте разломов и трещин. В небе парит орел, высматривающий добычу.

Сижу за столом у Володи и смотрю в окно, наблюдая за проплывающими перед глазами образами вечной России. Для обозначения отдаленных земель в русском языке используется слово «глубинка». Во дворе Ирина, надев косынку, кормит гуся. Мимо проходит коза, за которой следует кот. Это окно похоже на картину Ильи Репина. Ее можно было бы назвать «Однажды в Сибири». Собаки дерутся. По прибытии на мыс Елохин четырехмесячные Айка и Бек немедленно набросились на пятерых взрослых псов Володи. В битве щенки потерпели поражение, но я похвалил их за храбрость. Володя держит в громадной руке чашку чая с лимоном. По радио сквозь треск пробивается голос Ива Монтана, поющего об опавших листьях. Затем диктор начинает рассказывать о боевой славе Красной армии. Завтра 9 мая. Даже в 2010 году русские так и не могут поверить, что одолели фашистов. Прошло шестьдесят пять лет, а они говорят о своей победе так, как будто она произошла вчера.

— Володя, что еще нового случилось в мире, кроме того, что вы победили шестьдесят пять лет назад?

— Да ничего. В Мексиканском заливе вот нефть разлилась, теперь все побережье американское изгажено.

Экскурсия по ловушкам на лося. Технология проста. Над ямой помещается прикрытый травой металлический лист с пятью радиально расположенными отверстиями. Кусок соли служит приманкой. Попав ногой в отверстие, животное уже не может выбраться. В городе лосятина стоит дорого. Человек посчитал своим долгом очистить лес от его обитателей.

Вечером:

— Володя, у тебя есть шахматы?

— Есть. После перетягивания каната это вторая по значимости интеллектуальная игра.

Мы начинаем партию, я проигрываю и сажусь дочитывать «Фуке» Поля Морана. Я люблю с головой погрузиться в книгу, реальность которой напрочь отличается от того, что окружает меня в данный момент. Когда сибирские кедры за окном слегка покачиваются от ветра, жизнь французского королевского двора, политические интриги, всеобщая ненависть к кардиналу Мазарини и нападки на янсенистов кажутся сплошной экзотикой. Вопрос: если бы Великий Конде очутился в тайге, а Володя — при дворе Людовика XIV, кто из них продержался бы дольше? «Перед Фуке трепещет сама природа, — пишет Моран. — Похоже, что она желает исчезнуть, стереть о себе всякое воспоминание, потому что мудрецы и пророки так часто повторяли ей, что она не имеет власти над человеком». Я поселился в хижине для того, чтобы забыть о том, что проповедуют мудрецы и пророки.

9 мая

Моран во второй главе: «Есть три способа организовать свою жизнь: либо предаваться удовольствиям в юности, а потом заняться серьезным делом, либо упорно трудиться сначала, а в старости проводить время в развлечениях, либо же одновременно работать и наслаждаться». Лесная хижина — это третий путь.

В восемь утра на песчаный берег ближе к южной оконечности мыса Елохин выходит медведь весом под триста килограммов. Чтобы приманить зверей, Володя использует жир нерпы. «Эх, появился бы он в полукилометре на север, за пределами заповедника, и мы могли бы его завалить», — слышу я. Меня охватывает чувство безысходности. Возможно, при рождении нам, людям, нужно удалять маленький кусочек неокортекса. Чтобы отбить желание уничтожать все окружающее. Человек похож на капризного ребенка, который считает, что Земля — это его комната, а животные и деревья — его игрушки.

Айка и Бек усвоили вчерашний урок: они остаются у моих ног и больше не приближаются к другим собакам. Но когда, вернувшись, мы входим во двор, рычащая свора Володи атакует моих малышей. Я бросаюсь им на помощь, раздавая пинки направо и налево, пока Володя, стараясь перекричать многоголосый лай, твердит мне: «Не мешай им делать свое дело, зараза». Но тут в драку вмешивается черный кот, который прошлой ночью подружился с Айкой. Ударами когтистой лапы он усмиряет самых наглых псов, и они отступают. Я тут же объявляю кота «Кавалером ордена мыса Северный Кедровый» и благодарю его за заслуги перед группой моей личной охраны. Затем отправляюсь домой, расцеловав Ирину в свежие щеки и едва не испустив дух от крепких объятий Володи.

На обратном пути натыкаюсь на байкальскую нерпу. Она загорает на солнышке у края полыньи, куда при необходимости может быстро нырнуть. Я двигаюсь ползком, скрываясь за нагромождениями обломков льда. Услышала ли она меня? Заметила ли черную Айку на поверхности цвета слоновой кости? При моем приближении нерпа исчезает.

Воздух прогрелся, и дымок от печки повис в вечернем небе навевающими умиротворение завитками.

10 мая

Утром рассвет снова сдержал свое обещание: небо на востоке заалело, и солнце взошло точно в срок. Отправляюсь гулять по озеру и ухожу далеко от берега, чтобы окинуть взглядом освобожденные от снега горы. Только вершины и речные долины еще остаются белыми. Прыгаю через трещину, но промахиваюсь и падаю в воду. Главное — не уйти под лед. Возвращаясь, чувствую, что замерзаю. Байкал зацеловывает до смерти чересчур самоуверенных людей.

После обеда поднимаюсь к водопаду. В подлеске по-прежнему лежит снег, а заросли стланика как никогда затрудняют ходьбу. Чтобы продвигаться вперед, нужно цепляться за камни. Айка и Бек делают успехи в искусстве скалолазания. Весна готовится к своему триумфальному шествию; на тонких стебельках с бархатистыми листьями уже покачиваются нежные прострелы. Среди сугробов местами пробивается первая трава. На снегу сохранились мои давние следы. Медведь шел по ним, спускаясь к реке. С вершины муравейника ручейком ползут вниз его обитатели. Кажется, что они направляются к алтарю Солнца, расположившемуся у подножия древней, изъеденной временем пирамиды доколумбовой эпохи. В устье долины звонкий ручей вырвался на свободу и снова скрылся подо льдом. Горы тают. Потоки воды, словно юные девушки, торопливо бегут по склонам, стремясь слиться с Байкалом. Шишки ольхи раскрылись. Цветущие заросли багульника полыхают лиловым и источают запах эфирных масел. Весна скоро отбросит робость и возьмет свое.

Две противоположные силы знаменуют собой пробуждение природы: нисходящая, берущая начало на возвышенностях, и восходящая, исторгающая то, что погребено в глубинах. Вниз стремятся: бегущие с горных вершин и омывающие землю потоки воды, ведущие к пище муравьиные тропы, тающие сугробы и ледяные наросты, капли сосновой смолы, а также медведи и олени, спускающиеся к берегу в поисках пропитания. Вверх тянутся: увенчанные цветами стебли растений, вылупившиеся под землей личинки и зимовавшие на дне водоемов стайки рыб. Моя хижина стоит там, где встречаются две эти силы, и вечером я вернусь туда…

Водопад еще скован льдом, но спасение уже близко. Вопрос нескольких дней.

За час я поймал трех хариусов. Странно, что Байкал всегда дает мне ровно столько рыбы, сколько я могу съесть. В этом кроется какая-то тайна. Как будто озеро старается оградить меня от соблазнов. Когда-то, на заре времен, человек выловил больше, чем ему было нужно. Это стало причиной гордыни и распрей. Другое — и более вероятное — объяснение моих скромных успехов заключается в том, что я неумелый рыбак.

Сегодня увидел чайку. А также самку тетерева — на самом краю мыса Северный Кедровый. Мой взгляд упал на нее случайно: ничего не подозревая, я прошел мимо на расстоянии нескольких сантиметров.

Вечер разбрасывает по хребтам Бурятии нежные зефирные блики розовых и голубых оттенков. Эти горы хочется съесть.

Лед долго не продержится. Он стал похож на рассыпчатый сахар. Недалеко от места, где я обычно набираю воду, за полчаса проделываю новое отверстие. При свете переносной керосиновой лампы окунаюсь в прорубь. Русские делают это из религиозных соображений — в январе, по случаю Крещения. Студеная вода обжигает ноги, затем сковывает все тело. Зажженная сигара создает иллюзию тепла. Сердце удивлено таким к себе отношением. Человеческий мозг подобен генеральному штабу, чьи офицеры с аристократическим высокомерием отдают приказы телу, обрекая его на каторжный труд. Группка нейронов наслаждается, пока все наши внутренние органы надрываются из последних сил.

Выпрыгиваю из воды в спешном порядке, поскольку мне внезапно привиделись огромные хищные рыбы, плавающие в донных водах, и маленькая, но кровожадная эпишура, ищущая, чем бы поживиться. Чистотой своей воды Байкал обязан этим неутомимым санитарам.

11 мая

Я совершенно не скучаю по прежней жизни. Это становится ясно, когда я поливаю блины медом. Можно обойтись без вещей и без людей. Эта мысль неутешительна. Почему так легко расстаться со всем тем, что сопровождало вас на протяжении многих лет жизни? Когда вы решаетесь жить, ничего не имея, вы вдруг понимаете, что у вас уже есть все, что нужно.

В бинокль на расстоянии двух километров замечаю нерпу. Приближаюсь к ней дальним обходным путем, стараясь держаться против света. Между нами пятиметровая полынья. В ней плавают обломки льда, которые служат мне переправой. Балансируя, перепрыгиваю с льдины на льдину. Мне остается преодолеть около ста метров, когда нерпа исчезает, проглоченная неспокойной водой.

Вечером Айка и Бек два часа гоняются за трясогузкой, которая проявляет удивительное терпение. Затем они дерутся из-за найденной оленьей ноги.

12 мая

Обычный день на мысе Северный Кедровый.

В шесть утра бросаю взгляд на небо. Растапливаю печь (нашептывая волшебную мантру) и отправляюсь за водой. Термометр показывает минус 2 °C. Пью обжигающе горячий чай с блинами. Смотрю на озеро: сначала сквозь пар от чая, затем — сквозь дымок сигариллы. Заканчиваю «Обещание на рассвете», доедая варенье, присланное Ириной. Навещаю четыре муравейника, расположенные неподалеку, на расстоя-нии трехсот метров друг от друга, и наблюдаю за бурным строительством фортификационных сооружений. Глядя в бинокль, пытаюсь отыскать черные пятна нерп, греющихся на солнце. Рисую керосиновую лампу, стараясь передать прозрачность стекла. Ремонтирую ножны, поврежденные во время позавчерашней прогулки. Рублю дрова. Даю собакам рыбьи потроха. На ужин варю кашу. Основным блюдом станут два омуля, выловленные за сорок минут терпеливого пребывания у ближайшей рыболовной лунки. Представляю себе, каким мог бы стать этот день, если бы моя любимая, единственный человек на этой земле, по которому я скучаю (даже когда она рядом со мной), согласилась приехать сюда. Отгоняю мысли о том, почему она отказалась. Постепенно напиваюсь от невозможности не думать об этом. С нетерпением жду наступления ночи, которая спрячет лес от моих глаз.

13 мая

Идет холодный дождь, и с лоснящихся ветвей кедра льется вода. Красота никогда не спасет мир, она лишь послужит прекрасной декорацией для гибели человечества.

Над озером повисла тишина. Что готовит мне этот дождливый день? Возвращение зимы? Не может быть! Весна уже зашла слишком далеко. Каждое время года хорошо тем, что оно без лишних слов уступает место следующему. Зима не может докучать нам вечно.

Ближе к вечеру облака наконец расступаются. Синева неба прогоняет ватную серость. Узкие полосы тумана повисли над тайгой, словно пытаясь задушить ее. Я должен поскорее выпить. Пусть водка поможет мне лучше разобраться во всех тонкостях этих превращений! Эх, если бы у меня было вино… Впрочем, «Кедровая» тоже сойдет. После пятой рюмки начинаю понимать, что происходит внутри облака.

14 мая

Время, время, время, время, время, время, время, время, время.

И что?

Оно прошло!

15 мая

Просидел у окна целый час, встречая рассвет. Сама мысль о том, чтобы сфотографировать это, способна уничтожить остроту переживаний.

Моя хижина подобна знаменитому Компьенскому вагону: я заключил здесь перемирие со временем. Элементарная вежливость требует от нас не пытаться остановить мгновение. Нам следует посторониться и не мешать естественному ходу событий. Посмотреть в окно, осушить рюмку водки, перелистнуть страни-цу книги, заснуть, проснуться и снова посмотреть в окно…

Серенькие трясогузки построили гнездо в северо-восточном углу крыши. Айка и Бек отказались от попыток расправиться с ними. Сидя за столом на улице, смотрю, как умирает лед. Зимние одеяния Байкала изодраны в клочья. Все заражено водой. Черные пятна испещряют поверхность. Озеро терпит муки и не знает, что у его постели дежурят люди. Я вхожу в число его сиделок.

Мой день складывается из череды простых событий, задающих его ритмический рисунок. Прилетевшая в восемь утра птичка, луч солнца, пляшущий на клеенке, играющие друг с другом щенки, нерпа, увиденная мною в середине дня, отражение луны в ведре с водой: все работает как отлаженная машина. В лесу эти мелочи приобретают огромный смысл. Я жду их, уповаю на них, приветствую их. Они подтверждают мне, что пульс дня не нарушен. Древние греки с большим вниманием относились к подобным вещам: все, что происходило в природе, означало явление бога. Можно ли назвать потрясение, охватывающее человека при виде восхода солнца, признаком наивности или же это, скорее, свидетельство наивысшей мудрости? Счастье становится такой простой вещью: мы ожидаем нечто, что, как мы знаем, обязательно произойдет. Время прекрасно справляется с этой задачей, показывая нам, что неизбежного не миновать. В городских условиях действует другой принцип: там постоянно нужны сюрпризы, что-то новое и неожиданное. Мы ищем ярких фейерверков, вспыхивающих, чтобы погаснуть, и прерывающих монотонность наших дней. В лесной избушке жизнь протекает в ритме метронома, в городе — в неровном свете бенгальских огней.

Собакам не надоедает однообразие. Как только происходит что-то необычное, они захлебываются от негодования. Внезапный шум, нежданный гость — они лают, рычат, нападают. Для них новое — это враг.

Иногда откровения исходят из глубин собственной души. Не окружающий мир посылает сигналы, а ваш внутренний голос, и вы приходите в замешательство от промелькнувшей мысли или от нахлынувших чувств. Человек в таком случае ощущает себя местом, где борются темные и светлые силы.

После обеда снова льет дождь. Тучи набегают с запада и повисают над озером. Здесь, в сибирской глуши, запасы влаги кажутся неисчерпаемыми. Несколько ворон пролетают низко над землей, издавая крики. Дождь стучит по крыше, тайга замерла в боевой готовности. Природа проходит через депрессивную фазу.

Для меня, заживо запертого внутри моего деревянного гроба, кошмарные часы наступают с приближением ночи. Ожившие воспоминания и угрызения совести пользуются темнотой, чтобы проникнуть в сердце. В семь вечера, как только солнце начинает садиться, они принимаются за работу. Чтобы отбиться от них, нужна водка. У меня остается двадцать два литра «Кедровой» и три литра перцовки, а также двенадцать сигар и пять коробок сигарилл (по двадцать штук в коробке). Вполне достаточно, чтобы справляться с демонами на протяжении нескольких месяцев.

Мужество заключается в том, чтобы без страха смотреть на вещи: на свою собственную жизнь, на свою эпоху, на других людей. Отрешенность же позволяет сентиментальным душам обрести иллюзию отнюдь не позорного, а достойного бегства. Меланхолия выглядит как поэтичный способ сопротивления творящемуся вокруг безобразию, но является не более чем фиговым листочком, прикрывающим малодушие. Кто я? Разочарованный нытик, спрятавшийся ото всех и вся в лесной хижине. Трус, который тихо напивается и бродит по берегу, так как не желает иметь ничего общего с этим миром и не находит в себе сил внять голосу совести.

16 мая

Небо наконец прояснилось. Я действую по-русски: три или четыре дня в оцепенении просидел у окна, затем вскочил, побросал в рюкзак провизию и, сопровождаемый собаками, отправился на прогулку. Именно так функционируют местные жители: на смену долгому томлению приходят интенсивные нагрузки.

Лед еще держится. Направляюсь к мысу Средний Кедровый, чтобы подняться вдоль ведущей наверх речной долины. Перепрыгиваю через трещины, рассчитывая расстояние с запасом, так как лед по краям совсем истончился. Когда начинается ливень, прячусь в реликтовом лесу, покрывающем изножье заветной долины. Ноги утопают в толще мха. Лишайники опоясывают нижнюю часть стволов деревьев. В этом лесу царит атмосфера романов Вальтера Скотта с элементами из «Затерянного мира» Артура Конан Дойла. Солнечные лучи купаются в дымке испарений. Березы выстроились стройными колоннами. От рододендрона даурского пахнет комнатой опрятной старушки, что резко контрастирует со зловонием трухлявых пней, обгрызенных животными. Лес обдает меня своим дыханием. Запахи хлынули как из ящика Пандоры. Собаки сходят с ума от их изобилия и не знают, куда бежать. Тайга — это джунгли, только в Сибири. Если бы королева эльфов со своей свитой появилась среди этих мхов, я бы вряд ли удивился.

За прибрежными ивами, стоящими удивительно ровным рядом, обнаруживаю заросшую кустарником дренажную канаву. Двадцать лет назад здесь была проложена тропа, соединяющая лагерь геологов с озером. На высоте семьсот метров находится сам лагерь, все еще указанный на карте: четыре обветшавшие избушки и две ржавые вагонетки, среди которых уже пробивается молодая поросль деревьев. Севернее открывается долина, разделенная на две части каменной грядой. С трудом карабкаюсь по осыпи, заросшей кедровым стлаником. Его ветви вьются по камням, образуя густые, непролазные дебри. Спускаюсь обратно, надеваю снегоступы и снова поднимаюсь, чтобы достичь основания скального гребня. Ровная площадка на высоте около тысячи метров вполне подходит для ночлега. Но начинается гроза, и вся вода с неба обрушивается на нашу террасу из сланца и гранита. Вспышки молнии пугают Айку и Бека. Прячу снаряжение в защищенном от непогоды месте. Собаки свернулись калачиком под березой. Я преклоняюсь перед этими маленькими существами, которые отправляются в горы, довольные жизнью, не имея ни запаса продуктов, ни планов относительно дальнейшего маршрута.

Устилаю камни нарезанным стлаником, а затем в течение трех часов пытаюсь разжечь костер из сырых дров. Несколько страниц из «Племянника Рамо» в конце концов занимаются огнем. Сочинениям Дени Дидро уже приходилось гореть. Из сложенных в кучку кусочков коры, наскоро высушенных моими руками, поднимается слабое пламя. Огонь — бедное животное, израненное грозой. Я помогаю ему расти — веточка за веточкой. Пламя мигает, но постепенно крепнет. Чувствую себя как врач, успешно завершивший реанимацию пациента. Это победа. До посинения дую на огонь, пока он не начинает гореть ровно. Айка и Бек прибегают к костру погреться. Но когда я ставлю палатку, снова начинается дождь. Прячусь под плохо натянутым нейлоновым полотном. В свете сверкающих молний капли сияют, как бриллианты. Палатку шатает, но она не заваливается. Пока вокруг свирепствует буря, я узнаю, что вечерами Дидро любил посидеть в уютном кафе на площади Пале-Рояль. Когда гроза заканчивается и ветер стихает, на небе вновь воцаряются звезды. Собаки отряхиваются от воды. Палатка сохнет быстро. И, главное, угли еще тлеют. Снова разжигаю огонь и забираюсь в спальный мешок, на всякий случай положив у изголовья фальшфейер для защиты от медведей. Черная Айка и белый Бек мирно спят, уткнувшись носами друг в друга и рисуя в сибирской ночи инь и ян.

17 мая

Солнце уже высоко. Щенки радуются моему пробуждению. Они, наверное, надеются хорошо позавтракать, но у меня ничего не осталось, только немного хлеба. Лучше бы им вернуться домой. Они не хотят и продолжают следовать за мной. Собаки считают человека своим хозяином, наивысшим божеством. Я собираю вещи и начинаю пятичасовое восхождение. Мои четвероногие спутники скулят, оказавшись перед очередным крутым выступом. Затем Айка находит окольный путь и ведет за собой своего неуклюжего братца. Мы добираемся до залежей плотного снега на высоте около тысячи шестисот метров. Айка и Бек, усевшись на каменной глыбе, смотрят на озеро.

На вершине, на высоте в две с лишним тысячи метров, стоит холод тюремного карцера. Передо мной простираются земли заповедника. Горный хребет, протянувшийся параллельно берегу, постепенно сходит на нет. Байкал похож на камею в оправе из гор. За ними раскинулся крупный сероватый массив соснового леса, в котором сверкают осколки озер и голубые нити рек. Климат там более суровый, чем у берегов Байкала. Азиатские лесозаготовительные компании давно положили глаз на эти нетронутые человеком пространства. Китай просто мечтает завладеть здешними запасами древесины и воды. Это стало бы для них второй Маньчжурией, ведь природные богатства первой уже исчерпаны. За всю историю человечества ни один народ не выдерживал длительного соседства с незаселенной территорией, изобилующей ресурсами. Движение людских масс происходит в соответствии с законами гидравлики. В случае если Китай и Сибирь будут функционировать по принципу сообщающихся сосудов, Монголия возьмет на себя роль клапана. А вершина, на которой я стою, превратится в отличный блокпост в этой гипотетической битве за лес. Численный перевес китайцев и их аппетиты, с одной стороны, и боеспособность русских и их ненависть ко всему, что может представлять угрозу для России-матушки, — с другой.

Айка и Бек заснули, спрятав носы.

Мы спускаемся по северной долине, сужающейся книзу. На середине пути я вынужден остановиться перед обрывистым участком склона и рубить ступени в затвердевшем снегу. Собаки не могут пройти и скулят. Затем Айка бросается вниз, рассчитывая, что я ее подхвачу. Ловлю ее, а затем и Бека. Техника спуска, придуманная его сестрой, работает превосходно, и мы благополучно продолжаем путь. В конце концов натыкаюсь на собственные следы, оставленные накануне. Их пересекают глубокие отпечатки медвежьих лап. Животное, похоже, не проявило ни малейшего интереса к моей персоне. У края леса река вырывается на свободу: язык снега, покрывавший ее, внезапно обрывается, извергая поток прозрачной воды. Развожу костер, чтобы обсохнуть, и засыпаю в лучах полуденного солнца.

Возвращаемся к озеру по проложенной геологами тропе. Солнце и облака играют в шахматы: белые и черные массы скачут галопом по небосклону.

18 мая

В полдень покидаю хижину и направляюсь к верховьям «Белой долины», представляющей собой извилистую, заросшую лиственницами впадину в километре к северу. С вершины сыпучего каменистого гребня открывается картина весеннего буйства. Ледяной покров озера разгромлен.

Чтобы подняться в горы, возвышающиеся позади хижины, нужно просто идти по краю гребня. Под ослепительно сияющим солнцем шагаю среди источенных до самой сердцевины гранитных глыб. Камни, ускользнувшие из-под надзора укрепляющих склон кустарников, катятся под ногами. Я боюсь, что они поранят Айку и Бека. С наступлением сумерек, преодолев добрых полкилометра снежного кулуара, мы достигаем отметки в две тысячи метров над уровнем моря. Со всех сторон нас обступают горы. Это Байкальский хребет, высшая точка которого, гора Черского, расположена в ста километрах к северу. Местами снег сошел, обнажив камни, покрытые лишайником, любимым лакомством оленей. Ниже, у небольшого узкого перевала, несколько дней назад прошел медведь.

Стою на самой вершине. Меня восхищают горы. Они распростерлись над нами, безразличные ко всему и довольствующиеся тем, что они есть. Гегелевское «Es ist so»[15] представляет собой самое мудрое из всех высказываний, когда-либо произнесенных при встрече с бесконечным.

Я рад, что решил отправиться на прогулку и познакомиться с новыми территориями. Байкал — это замкнутый мир со своим собственным климатом. Здесь обитают животные и растения, которых не встретишь в других местах. Для людей, поселившихся на его берегах, Байкал играет роль городской площади, обнесенной крепостными стенами. Можно провести внутри всю жизнь, ни разу не поднявшись в горы и не взглянув на то, что происходит по ту сторону ограды. А можно выйти за ворота навстречу неизвестному.

Однажды на закате вооруженный отряд енисейских казаков во главе с Курбатом Ивановым достиг этих вершин. Слухи о Байкальском море подтвердились — озеро, расположенное в четырех или пяти часах ходьбы, неожиданно открылось их взгляду во всей своей красоте…

Минуя обрывистые и непрочные склоны, добираюсь до хорошего ровного участка на высоте полторы тысячи метров. Устраиваюсь на ночлег среди зарослей кедрового стланика, в компании собак, озера, горных вершин и искр огня, стремящихся соединиться со своими звездными сестрами.

19 мая

Обратная дорога занимает немного времени: мы скользим по снегу до того самого места, где начинаются первые деревья «Белой долины». С севера дует сильный ветер, вызывающий беспокойство у собак. Надвигается буря. Когда она набирает силу, я уже лежу в гамаке, с сигарой во рту и с «Песнью земли» перед глазами. Буря обрушивается с гор за считаные секунды. Зубастый ветер вгрызается в ледяную поверхность озера, бесцеремонно разрушая все, что кропотливо строила зима. Весна в России — это зрелище, которое, несомненно, повергнет в ужас любую вражескую армию.

Лед сломлен, и вода вновь обретает свободу. Она решительно прокладывает себе путь между льдинами, заглатывая целые куски. Ветер подхватывает капли дождя еще до того, как они коснутся земли, и уносит их обратно в небо. Кедры в испуге бьют тревогу. Айка и Бек укрылись под навесом поленницы. Под натиском темной воды отступление льда принимает характер стремительного бегства. Налетающие порывы ветра поднимают беспокойные волны. Появляется радуга, одним краем упирающаяся в землю, а другим — в воду. С севера ползут тяжелые грозовые тучи. Когда они закрывают небо, сверкает молния. Яркая вспышка озаряет кровавым светом берег Бурятии. Небеса вот-вот рухнут. В течение последних десяти минут я стал свидетелем смерти зимы.

Гроза идет дальше на юг учинять беспорядки. Байкал тем временем успокаивается. Воздух наполнен свежестью, небо ясное. Редкие дрейфующие льдины качаются на волнах. Соприкасаясь друг с другом, они рассыпаются в мелкое крошево, словно осколки старинного витража. Освободившись от льда, Байкал задышал полной грудью. Я ставлю табуретку на льдине у берега и провожу вечер, медленно покачиваясь на волне. Вода вернулась! Вода вернулась! Все изменилось до неузнаваемости.

20 мая

Сегодня, в первое утро после освобождения воды, трясогузки демонстрируют цирковые фокусы, прыгая по невидимому миллиметровому льду, покрывающему открытые участки. Ближе к полудню начинается сильный ливень, и капли звучно барабанят по земле. Земля пьет до дна. Реки уже почти достигли озера. Только нагромождения льда у берега скрывают места соприкосновения речных потоков с байкальскими водами. Через годы, через века эти воды, питающие меня, смешаются с Мировым океаном. Представляя себе проделываемый ими путь, я начинаю думать, что мало путешествовал.

Снимаю с Айки двух клещей, сосущих ее кровь.

Жизнь — это взимаемая с нас дань, и за всех в конечном счете платят растения!

21 мая

Следуя желаниям ветров и течений, движение льда будет продолжаться еще месяц. Возможно, в один прекрасный день моя бухта вновь окажется перекрыта гигантскими глыбами. Но сегодня утром на темной и гладкой поверхности озера нет ни единой льдинки. Вместе с собаками отправляюсь рыбачить к реке Ледяной, на полпути между моей избушкой и Володи-ным домом.

Бурные события последних дней разбудили вокруг жизнь. Появилось много мошек. Байкальская ветреница распахнула лепестки. Я задремал на нагретых камнях, глядя на уток, околачивающихся поблизости в поисках любви и свежей воды. Они хорошо отдохнули на юге. Когда собаки подбегают к ним, те неуклюже взлетают. Если люди подражали птицам, чтобы построить самолеты, то утки явно подражают первым самолетам. На берегу царит возбуждение из-за непрекращающегося воздушного дефиле. Орлы взмывают в воздух, гуси курсируют стаями, чайки кружатся, а бабочки, удивляясь тому, что они живы, слегка пошатываются в танце. Двух дней оказалось достаточно, чтобы весна совершила настоящий переворот.

В лесу хорошо видна тропа, протоптанная медведями и оленями. Она тянется вдоль речного берега, в нескольких метрах от края леса. Река Ледяная все еще покрыта коркой льда. Внезапно щенки начинают лаять. В зарослях багульника на скалистом склоне показывается голова медведя. Я удерживаю за шкирку Айку, рвущуюся в бой. Ее брат уткнулся мордой мне в ноги. В этой собачьей семье храбрость досталась не всем. Правила поведения при встрече с медведем мне хорошо известны: не убегать, не смотреть на животное, не делать резких движений и мелкими шажками отходить назад, бормоча успокаивающие слова. Однако, чтобы обратиться с речью к дикому зверю, требуется вдохновение. Что можно сказать медведю? Я не успел подготовиться и, медленно отступая, повторяю по-французски первое, что пришло мне в голову: «Прочь отсюда, толстопузый!» Слова подействовали, и медведь уходит, продираясь сквозь подлесок.

На рыбалке в устье реки я поймал двух хариусов. Мы возвращаемся домой, шагая по берегу. Держу наготове два сигнальных фальшфейера. Прибрежный песок и участки, покрытые льдом, усеяны медвежьими следами. Мне не страшно, потому что я знаю: медведи не нападают на людей. Если не верите, почитайте «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо», где Дефо хорошо описывает спокойное равнодушие этих животных: «Медведь шел не спеша и никого не трогал».

Вечером чиню снасти, кормлю собак и жарю рыбу. Затем вонзаю нож в стену и ложусь читать «Песнь земли». Как и все, кто живет по законам земной стихии, Жионо меняет привычное восприятие: природным явлениям он приписывает свойства человека, а человека превращает в элемент пейзажа. Реки у него имеют ноги, а лесные бродяги — тела, подобные скалам.

22 мая

Вдоль берега тянется участок открытой воды длиной в пятьсот метров. Ветер гуляет по нему, раздавая пощечины. Он же подгоняет льдины, плывущие в сторонке и похожие на куски сахара, пропитанные шампанским.

Озеро источает феромоны. Насекомые — крылатые и бескрылые, роющие землю и поедающие древесину, ползающие и прыгающие, хищники и паразиты, ночные, дневные или активные в сумерках, с развитым зрением или полуслепые, с защитной или отпугивающей окраской, с коготками, хоботками, челюстями и усиками, с колюще-сосущим или грызуще-лижущим ротовым аппаратом — все выходят из оцепенения и спешат присутствовать при освобождении воды, как это делают друзья, приветствующие заключенного в день, когда тот покидает тюрьму. Несмотря на долгий сон, их повадки и характер остались прежними. Насекомые захватывают лес, и я чувствую себя менее одиноким.

Человек, живущий в лесной хижине, не участвует в революциях. «Не нужно разрушать, — говорит он нам, — нужно поддерживать и сохранять». Он ищет гармонию, согласие, воссоединение. Он верит в вечное возвращение. Какой смысл переворачивать мир с ног на голову, если все вернется на круги своя?

Имеет ли затворничество политическое значение? Отшельник ничего не дает обществу. Он не вносит свою лепту в занимающие людей поиски новых способов человеческого общежития. Всевозможные идеологии — как собаки — остаются за порогом его уединенного жилища. В лесной глуши нет ни Маркса, ни Иисуса, ни порядка, ни анархии, ни равноправия, ни несправедливости. Как может отшельник, думающий только о сегодняшнем дне, беспокоиться о будущем?

Хижина — это не перевалочный пункт, а точка приземления.

Тихое пристанище, а не штаб-квартира для подготовки революций.

Путь для отступления, а не для старта.

Место, где капитан корабля выпивает последнюю порцию рома перед крушением.

Берлога, где зверь зализывает раны, а не точит когти.

23 мая

Сегодня в три часа ночи я проснулся от лая собак и выбежал за дверь с фальшфейером в руках. По берегу рыскал медведь. Когда рассвело, стали видны его следы на сером песке.

Вода продолжает свое победное шествие. Этим утром расстояние между береговой линией и льдинами увеличилось до десятка километров. Ветер уносит вдаль ледяные глыбы. Солнце освещает их, оставляя берег в тени. Затем первые лучи проникают в хижину и устраивают танцы на полу. Нет более красивого зрелища. Солнце и собаки радуют меня. В течение дня глаза накапливают все эти образы, из которых в дальнейшем сложится мой сон.

Согласно Кьеркегору, на протяжении жизни человек проходит три этапа: возраст эстетического и донжуанского наслаждения, возраст фаустовского сомнения и возраст экзистенциального отчаяния. Сюда следует добавить возраст ухода в лес — как закономерный итог трех предыдущих стадий.

На шее я ношу маленький православный крестик. Он сверкает на солнце, когда я, сняв рубашку, колю дрова. В одном из моих детских снов светлобородый лесной Робинзон тоже носил крест на груди. Мне нравится образ Иисуса Христа. Он прощал неверных жен, ходил пешком, рассказывал грустные притчи и презирал буржуазию, а потом отправился на Голгофу, где, как он знал, его ждала смерть. Я чувствую свою принадлежность к христианскому миру, к тем землям, где люди, решив поклоняться Богу, проповедующему любовь, позволили свободе, разуму и справедливости воцариться на территории своих городов. Но что меня отталкивает, так это религиозный догматизм — термин, которым можно обозначить надругательства, совершенные над евангелическими текстами, когда армия духовенства с тиарами и колокольчиками превратила обжигающие истины в уголовный кодекс. Христос должен был быть греческим богом!

24 мая

Этой ночью мне снилось, что на меня напали медведи. Проворные, как кошки, и с густой шелковистой шерстью, как у афганских борзых, они резвились на крыше избушки. Звучит жутковато. Подозреваю, что испарения, исходящие от водорослей, влияют на мои сны и уносят их в готические дали.

Стая уток садится на воду между тремя огромными льдинами, затем взлетает и ровным клином направляется в сторону Монголии. Два длинноносых крохаля облюбовали мой залив. Я провожу часы с биноклем, подробно рассматривая их хохолки, напоминающие ирокезы. Нарядные каменушки совершают посадку на полном ходу в узком протоке. Кряквы срываются с места с решительным видом, как будто точно знают, куда летят.

Каждый день в восемь вечера солнечным лучам удается проскользнуть через расщелину горной гряды на юге и прочертить длинную красную полосу поверх бархатистых лесных зарослей. Мне все равно, кто создал эту красоту — Бог или случай. Разве нам нужно знать причину, чтобы наслаждаться следствием?

Когда темнеет, развожу костер на берегу и готовлю ужин. Поев, долго смотрю на пламя, грея руки в шерсти собак, пока луна над горой не дает команду ложиться спать.

25 мая

Подолгу лежу и курю в гамаке на вершине холма. Айка и Бек расположились у моих ног. В Париже все думают, что я сражаюсь с сибирским холодом и, надрываясь, вынужден колоть дрова под завывания метели.

Байкал словно покрыт пластинами из алебастра, оправленными в отливающий синевой свинец. Обломки льда перемещаются на юг. Греясь на солнышке, наблюдаю за процессом, похожим на сезонный перегон скота на новые пастбища. Цвет воды меняется ежечасно. Две красные утки с бешеной скоростью пролетают над отслаивающейся коркой льда. Что за страсть пожирает их? Что за срочное дело их ждет? И почему кто-то предпочитает наблюдать за птицами с ружьем, а не с биноклем?

26 мая

Люди, остро чувствующие бег времени, не могут усидеть на месте. Лишь находясь в движении, они успокаиваются. Перемещение в пространстве дает им иллюзию того, что время замедляет ход. Их жизнь сотрясается в пляске святого Витта.

Альтернативой подобным метаниям выступает отшельничество.

Мне никогда не надоедает рассматривать подробности здешнего пейзажа. Я знаю тут каждый камень, каждый изгиб тропы, но все же изо дня в день жадно ищу их взглядом, заново открывая для себя. Передо мной стоят три задачи: найти ранее не замеченные детали в этой изученной вдоль и поперек картине, углубить те представления, которые хранятся в моей памяти, и, наконец, в очередной раз убедиться, что, поселившись здесь, я сделал правильный выбор. Неподвижность побуждает меня выполнять это упражнение снова и снова. Отказавшись от подобного очищающего созерцания, я обязательно сорвусь с места и отправлюсь искать что-то другое.

Согласно любителям оседлой жизни, от великолепия невозможно устать. На что тут жаловаться? Вещи не так уж статичны, как может показаться: свет придает природе многообразные оттенки, преображает ее. Она меняется изо дня в день.

Вечно спешащим туристам нужны перемены. Им недостаточно увидеть солнечный лучик на песчаном берегу. Их место в скоростном поезде, перед мелькающей картинкой в телевизоре, но не в таежной хижине. По большому счету, не считая водки, медведей и ураганов, единственной угрозой для отшельника является синдром Стендаля, то есть приступ удушья перед лицом красоты.

27 мая

За семь часов, карабкаясь по крошащемуся склону, покрытому сланцем, зарослями кедрового стланика и пятнами лишайника, добираюсь до вершины, замыкающей мою «Белую долину». Две тысячи метров над уровнем моря. По ту сторону хребта начинается другой мир. Незнакомая местность — это всегда обещание. Мы окидываем ее взором, будто забрасывая сеть: чтобы укрепиться в мысли, что однажды мы отправимся туда. Когда я спущусь вниз, данное обещание продолжит жить во мне и частичка моего взгляда останется там, наверху…

Собаки сидят рядышком на камнях и внимательно вглядываются в открывшийся перед нами вид. Они созерцают его, я клянусь! Хайдеггер ошибался, рассуждая об «обделенности» животных. Животные доверяют миру и настоящему моменту, игнорируя все умозрительные конструкции. У собаки есть мужество: она смотрит на вещи, не задаваясь вопросом, могло ли все быть иначе. Почему люди столь упорно стремятся лишить животных сознания? Тысячелетия аристотелевской, христианской и картезианской мысли приучили нас думать, что от зверя нас отделяет непреодолимая пропасть. Мы считаем, что животные безнравственны, что их действия лишены намерений, что им неведом осмысленный альтруизм. Они живут, не подозревая о своей бренности. Приспособившись к окружающей среде, они не способны открыться всей полноте реальности. Они не в состоянии сотворить новый мир. У них якобы нет восприятия, только инстинкты. Прикованные к сиюминутному, они не в силах ничего передать, у них нет ни истории, ни культуры. И, главный аргумент, никогда животное не могло и не сможет наделить какое-либо явление природы символическим значением или испытать переживание эстетического характера.

И все же, наблюдая за обитателями леса и озера, начинаешь сомневаться. Как мы можем быть уверены, что танец мошек в вечернем свете не имеет смысла? Что нам известно о мыслях медведей? И что, если каждое ракообразное благословляет прохладу воды, но просто не сообщает нам об этом и даже не надеется, что мы это заметим? Разве мы можем разгадать настроение птиц, встречающих восход на ветвях самых высоких деревьев? И действительно ли эти бабочки в ярком полуденном свете не могут осознать эстетической силы своего хореографического искусства? Шопенгауэр писал, что молодая птица не имеет представления о яйцах, для которых она строит гнездо, а молодой паук — о добыче, для которой он плетет паутину. Но что ты знаешь об этом, Артур, откуда ты получил информацию по этому вопросу, на основании какого разговора с какой птицей ты проникся столь непоколебимой уверенностью? Две мои собаки стоят лицом к озеру и смотрят на него, моргая. Они вкушают покой дня, их слюна — это благодарность. Они знают, какое это счастье — отдохнуть здесь, на вершине, после долгого подъема. И Шопенгауэр, и Хайдеггер с размаху сели в лужу. Брызги летят. Мне жаль, что ни один философ, любитель заниматься словоблудием, не станет свидетелем той беззвучной молитвы, которую два пятимесячных щенка читают перед тектоническим разломом возрастом в двадцать пять миллионов лет.

Возвращаемся к озеру. Оно скрипит в тишине вечера. Лед покидает нас со стоном.

28 мая

Провожу день за орнитологическим справочником издательства «Делашо и Нистле»: «848 видов и 4000 рисунков». Священная книга, повествующая о разнообразии живого, о бесконечной сложности процессов эволюции, о богатстве природной фантазии. Даже самый высокомерный горожанин, считающий птиц бестолковыми существами с безумным взглядом, летящими туда, куда прикажет ветер, восхитится красотой оперения фазана, куропатки или селезня.

По картинкам пытаюсь определить увиденных мною небожителей. Справочники по фауне и флоре с названиями животных и растений чем-то похожи на журналы с фотографиями поп-звезд, которых потом встречаешь на улице. Но вместо «О, это же Мадонна!» мы восклицаем: «Бог мой, это же серый журавль!»

29 мая

Я всегда ношу с собой фальшфейер — на случай, если по лесу бродит медведь. Дикая природа начинается прямо по ту сторону двери. Буферной зоны, то есть хозяйственного двора или палисадника, здесь нет. Правда, есть порог — деревянная доска, хрупкая граница между цивилизацией и таящим в себе опасности лесом. Олени, рыси и медведи разгуливают поблизости, собаки спят у входа, мухи жужжат под навесом. Разные вселенные мирно соседствуют друг с другом.

Моя хижина — это не место поселения первопроходцев, осваивающих новые земли, а пригодный для жизни островок на территории рая. В эпоху покорения Сибири русские казаки повсюду строили укрепления. Церковь, оружейный склад и другие постройки они окружали частоколом из заостренных кверху сосновых бревен, называя все это острогом. Его ограда защищала поселенцев от внешнего мира, который преспокойно поджидал их снаружи. Целью подобных экспедиций было преобразование тайги. Отшельник же просто живет в своей хижине, которая служит ему окном в природу, а не оборонительным сооружением. Он наслаждается красотой пейзажа, черпает силы из природных источников, но не испытывает желания завоевывать территории. Лесная избушка позволяет занять некую позицию, но не утвердить свое господство. Поэтому отшельник не может претендовать на статус землепроходца.

Отшельник понимает, что он не имеет никакого веса в этом мире, что он ничего не значит в цепи причинно-следственных связей. Его размышления не изменят ход истории, ни на кого не повлияют. Его действия не будут иметь никакого значения. (Хотя, возможно, некоторые близкие люди сохранят воспоминания о нем.) Эта мысль приносит мне облегчение. Она предвещает окончательное освобождение: умерев для этого мира, я чувствую себя как никогда живым!

Багровая луна взошла в ночи. Ее отражения в осколках льда напоминают брызги крови на алтаре.

30 мая

Сегодня на стволах берез с помощью шариковой ручки написал послания: «Береза, поручаю тебе передать небу, что я приветствую его». Ручка скользит по бересте как по веленевой бумаге. Некоторые зэки записывали свои воспоминания на бересте.

Затем пускаю «блинчики» по воде, а также пытаюсь улучшить свою технику метания ножей, используя старую деревянную доску.

Вот что значит иметь свободное время!

31 мая

Горный склон высотой полторы тысячи метров уходит под воду на глубину полторы тысячи метров. Моя хижина находится ровно посередине этой трехкилометровой отвесной стены. Я живу, балансируя между скалой и пропастью.

Река наконец-то прорвалась сквозь ледяные нагромождения у берега. Связь налажена. Гарцуя, водные потоки устремляются в Байкал. Они издают звуки жизни, приближающегося праздника. Реки рассекают плоть леса.

Пара уток садится на воду неподалеку. Когда две дрейфующие льдины грозят зажать их в тиски, обе птицы взлетают навстречу свободе. Аллегория изгнания.

Иногда по какому-то наитию мой взгляд задерживается именно на том участке воды, где показываются утки. Это похоже на те моменты, когда в книге вы натыкаетесь на мысль, которую давно ждали, но не могли сформулировать.

Появились первые жуки. Они тяжело взлетают над поляной и падают на поленницу. Мне симпатичны эти насекомые. Их длинные черные усики обращены назад, почти касаясь панциря цвета дегтя. Их движения неуклюжи. Нам сказано возлюбить ближнего своего, как самого себя. Но разве истинная любовь не заключается в том, чтобы любить то, что совершенно отличается от нас? Не млекопитающее или птицу, у которых можно найти человекоподобные черты, а насекомое или инфузорию-туфельку. У гуманизма есть оттенок корпоративности, основанной на призыве любить похожее: люди должны любить друг друга, поскольку являются представителями одного вида. Я же пытаюсь поступить иначе и полюбить животных с интенсивностью, прямо пропорциональной биологической дистанции, существующей между нами. Любить — это не радоваться собственному отражению в лице другого, а признавать ценность того, что мы никогда не сможем познать. Полюбить ближнего — ребенка, старушку, соседа — несложно. Но губку! Или лишайник! Или чертополох! Научиться испытывать бесконечную нежность к тараканообразным термитам, строящим свое жилище. Это и есть самое трудное.

Короткая послеобеденная прогулка к мысу Средний Кедровый, где можно понаблюдать за плавающими в заводи гусями. На обратном пути нахожу свежие медвежьи следы вперемежку со своими собственными. По дороге туда их не было. Айка и Бек не проявляют никакого беспокойства. Я снова прохожу мимо развалин диссидентско-дезертирской хижины. Если вам досаждает шум времени, неужели нет другого выбора, кроме как уйти в лес? По крайней мере, в его недрах можно найти тишину.

Можно также закрыть глаза, ведь веко — это самая надежная перегородка между нами и миром.

В. Е. из Заворотного часто рассказывал мне о человеке, который тут обосновался, и описывал его как хорошего парня. Мысль о существовании этого бедолаги, жившего в гармонии с суровой красотой здеш-них мест, согревает мне сердце. Представляю себе, как он собирает дикие травы, рыбачит, разговаривает с птицами или оставляет на берегу рыбьи головы для лисиц. Кем он был? Убийцей, вором или убежденным антикоммунистом? Парижским интеллектуалам (и не только) свойственно восторгаться уголовниками, идеализировать их. Именно это осуждает Варлам Шаламов в «Очерках преступного мира»: «Художественная литература всегда изображала мир преступников сочувственно, подчас с подобострастием. Художественная литература окружила мир воров романтическим ореолом». Однако среди бандитов в бегах редко встречаются Робин Гуды. И лачуги, приютившие их, лишены поэтической таинственности.

Накопившееся у подножия гор высокое атмосферное давление погружает меня в сонливость до конца дня. Долгий скучный вечер, проведенный в гамаке.

Сил нет даже на чтение. Дремлю под кедрами, как вдруг налетает гроза и прогоняет меня в дом. Там меня охватывает невероятное чувство защищенности, создаваемое зрелищем дымящейся чашки чая, в то время как за окном небо вот-вот обрушится на землю. На западе царит хаос. Дождь был придуман для того, чтобы человек, имеющий крышу над головой, смог почувствовать себя счастливым. Собаки спрятались под навесом. В моменты одиночества табак и алкоголь часто становятся лучшими друзьями. Это все, что остается у бедняков, ведущих замкнутый образ жизни. Но учреждения здравоохранения мечтают запретить людям эти простые радости. Чтобы дать нам возможность помереть в добром здравии?

Буря закончилась, и ветер просушил лес. В бинокль вижу медведя, стоящего на берегу в двух-трех сотнях метров южнее избушки. Он неподвижен. Вскоре я понимаю, что это камни вибрируют в вечернем воздухе. Прихожу в восторг от миража.

Вечером пеку хлеб. Долго замешиваю тесто. Рукам затворника нравятся эти мягкие прикосновения. Испокон веков тесто символизировало собой человеческую плоть. Женщина, пекущая хлеб, эротична — розовая, сдобная, пышущая здоровьем. Я съедаю все до кусочка и заставляю себя прекратить думать о женщинах, ведь мне еще два месяца жить в этом медвежьем углу.

Июнь. Слезы

1 июня

Сидя за столом на берегу, наблюдаю за авиашоу с участием гусей и уток, словно какой-нибудь спортивный судья, готовый поднять табличку с баллами.

Что касается моих географических вкусов, я отдаю предпочтение не песчаным жаровням, усеянным лоснящимися от масла телами, а галечным пляжам, на которых люди в шерстяных свитерах дрожат от холода. Побережье Байкала относится ко второй категории.

Сильный ветер прогнал скопления битого льда, перекрывавшие залив последние несколько дней. Всю ночь буря трепала мою ни в чем не повинную хижину.

2 июня

У дзен-буддийских монахов долгий утренний сон назывался «сонным забвением». Забываюсь, лежа в постели, до самого полудня.

Начинаю сборку моей байдарки из светло-синей парусины. Мне не хватает технического чутья, и работа идет небыстро. В инструкции сказано, что потребуется два часа. У меня ушло пять; и это большая победа, когда под вечер я наконец выхожу на воду. С помощью нескольких взмахов весла вновь обретаю то, чего меня лишил весенний ледоход, — возможность охватить взглядом горы. Они стали зелеными. Лиственницы облачились в новые наряды. Айка и Бек зашли в воду по грудь и растерялись, так как не знают, как догнать меня, и горько скулят. Но вскоре Айка сообразила, что рано или поздно я окажусь на суше и что нужно двигаться вдоль кромки воды в том направлении, в котором я гребу.

«От берега не отходить дальше, чем на сто метров», — таково предписание, данное мне на прошлой неделе Володей с мыса Елохин. Вода в Байкале настолько холодная, что любой оверкиль может привести к летальному исходу. Никому не по силам долго находиться в воде, среднегодовая температура которой составляет 3 °C. Рыбаки часто гибнут, когда до берега рукой подать. Несмотря на это, Жюль Верн в романе «Михаил Строгов» утверждает, что ни один русский в Байкале не утонул.

Помимо воды, есть ветры. Они коварны. Сарма, ветер, рожденный в горах, просыпается за несколько минут, поднимает трехметровые волны, уносит и переворачивает лодки. Байкал берет с людей дань за пойманную рыбу. Смерть — это возмездие. Пять лет назад Володя потерял сына во время шторма. Я узнал об этом недавно и теперь понимаю, почему мой товарищ часами в оцепенении сидит у окна. Иногда, при взгляде на какой-нибудь пейзаж, мы думаем о людях, которые когда-то наслаждались им. Память об умерших наполняет атмосферу.

Айка и Бек истекают слюной радости, когда я снова ступаю на берег. В небе проносятся птичьи эскадрильи. Отражения в воде дают нам возможность дважды полюбоваться великолепием природы.

3 июня

В феврале 1903 года, семнадцатого числа, Рильке писал молодому поэту Францу Ксаверу Каппусу: «Если же Ваши будни кажутся Вам бедными, то не вините их; вините сами себя, скажите себе, что в Вас слишком мало от поэта, чтобы Вы могли вызвать все богатства этих буден: ведь для творческого духа не существует бедности и нет такого места, которое было бы безразличным и бедным»[16]. Джон Берроуз вторит ему в книге «Искусство видеть вещи»: «Мир разговаривает с нами тем же тоном, каким мы разговариваем с ним. Тот, кто отдает лучшее, получает лучшее». Мы одни несем ответственность за убожество своей жизни. Мир стал серым из-за наших унылых мыслей. Ваша жизнь кажется вам лишенной красок? Измените ее, поселитесь в тайге. И если вам по-прежнему худо и все вокруг вызывает у вас отвращение, значит, вы просто не можете выносить самого себя и должны срочно принять какие-то меры.

Целый час, расположившись на поляне, пилю ствол старой сухой лиственницы. Древесина не испорчена, и годовые кольца хорошо видны. Солнце подкрашивает плоть дерева, делает ее аппетитной. Есть вещи, которые не предназначены для человеческого глаза. Люди же частенько извлекают на свет то, что света не любит. Они нарушают табу, изменяют данность. Мисима в «Золотом храме» рассказывает о срубленном дереве: «…волокна, сокрытые прежде, теперь выставлены под солнце и дождь»[17]. Мы рубим лес и рвем цветы, но ответим ли мы когда-нибудь за столь непочтительное отношение к установленному порядку, за все эти пусть даже незначительные преобразования исходного замысла? Одному из своих учеников, предложившему вырыть в огороде оросительные канавы, Конфуций с лейкой в руках ответил: «Кто знает, куда нас это приведет?» Главное преимущество жизни в лесной избушке состоит в том, что, не считая необходимости заготавливать дрова, вы практически ничего не меняете в системе мироустройства.

Скольжу по шелковой глади воды. В тишине слышен только плеск весла… Собаки не скулили, когда я отчалил, и теперь мелкой рысью бегут за мной вдоль берега. Бек белым пятном мелькает на фоне зарослей багульника. Володя был прав, увещевая меня: минут пятнадцать спустя я теряю всякую осторожность, меняю курс и оказываюсь более чем в двух километрах от берега, в хлипкой байдарке, которую собрал сам, проявив некоторую вольность по отношению к инструкции. Приближаюсь к льдине, проплывающей мимо. Куски льда поблескивают на солнце. Я замираю в неподвижности посреди холодной водной равнины. Вдруг, в двух метрах от носа моей байдарки, нерпа высовывает голову на поверхность и смотрит на меня. У нее нет ни рук, ни ног, но взгляд отличается проникновенностью и глубиной, сравнимой с глубиной Байкала. Я разговариваю с нерпой. Она слушает, рассматривая меня с близоруким вниманием, а затем ныряет в воду.

4 июня

Каждое утро, проснувшись, приветствую множество уток, слетающихся к Байкалу после многодневного путешествия вдоль 105-го меридиана восточной долготы. В словаре символов написано, что у японцев утка символизирует любовь и верность. А кедры, окружающие меня, для европейского сознания являются воплощением чистоты и целомудрия. Таким образом, мое пребывание в этих местах пропитано добродетелью.

Своим присутствием здесь я обязан тому июльскому дню, семь или восемь лет назад, когда я открыл для себя озеро Байкал. Полученные впечатления вселили в меня уверенность в том, что я еще увижу эти пейзажи. Подобно последователям эзотерического учения Рене Генона, одержимым идеей поиска «утраченного рая», мы скитаемся по миру, стремясь во что бы то ни стало снова пережить самые яркие моменты нашей жизни. Для кого-то они связаны с детством, для кого-то — с первым поцелуем на мосту, для кого-то — с летним вечером, наполненным благоуханием цветов и треском цикад, а для кого-то — с зимней ночью, в течение которой нас посещают высокие и добрые мысли. Для меня же рай оказался тут, на берегу Байкала.

Как заметил Мисима в «Золотом храме», верность определенному моменту и стремление увековечить его придают смысл нашей жизни. Все, что мы делаем, проистекает из мимолетного, неосязаемого вдохновения. То, что длилось долю секунды, становится основой нашего существования. Это состояние, когда сознание словно вспыхивает, буддисты называют сатори. Едва возникнув, оно исчезает. Действуя наугад, мы пытаемся вернуть его. Нам хочется воскресить ушедшее в небытие ощущение. В его поисках проходят наши дни. Жизнь превращается в блуждания. Мы несемся вперед с сачком для ловли бабочек в руках, желая вновь заполучить то, что ускользнуло от нас. Очередная неудачная попытка пережить сатори подпитывает эти усилия, пока смерть не избавит нас от навязчивой идеи повторить неповторимое.

Увы, невозможно искупаться дважды в одном и том же озере. Сатори не повторяются. Бог является нам лишь однажды. Печенье «Мадлен» нельзя разогреть. И берег Байкала стал для меня настолько привычным, что я едва ли могу прослезиться.

5 июня

Пока не настал вечер, гребу на север. Две удочки привязаны к бортам. Вдоль заливов раскинулись каменистые пляжи, расцвеченные розовым. Вода настолько прозрачна, что можно наблюдать за солнечными зайчиками, скользящими по камням на дне. Мимо проплывает льдина, на которой загорают восемь чаек. Любуюсь видом на преобразившиеся горы со стороны Байкала. Нежно-зеленая горизонталь лиственниц служит опорой для линии кедров с кронами цвета зеленоватой бронзы, над которыми темнеет фриз из бурого стланика. Кое-где видны пятна нетающего снега. Горы играют с собственным отражением, которое красивее, чем реальность. Вода наполняет изображение своей глубиной, своей тайной. Вибрации на поверхности делают его похожим на сновидение.

Прямо у носа моей байдарки тяжело взлетают утки (на веслах можно подойти к ним совсем близко, не спугнув). Я пристаю к песчаной отмели у берега, омываемого ручьем, чьи потоки смешиваются с озером. Прячусь под кедром от начавшейся грозы. Айка и Бек присоединяются ко мне. Темная материя воды усеяна иглами дождя. Через пять минут небо светлеет. Рыбачу на течении в заливе у подножия радуги. Рядом плавают утки. Солнечные лучи покрывают лес светлыми пятнами. Участвующие в постановке горы, берег, вода и животные выглядят безупречно.

Рыба клюет как по команде. За двадцать минут я поймал шесть штук. Свет едва пробивается сквозь облака. Лежу на песке перед костром, рядом с собаками и вытащенной на берег лодкой. Слушая музыку прибоя, смотрю, как жарится мой улов, нанизанный на зеленые ветки, и думаю, что именно так и следует жить взрослому человеку — отдавая дань уважения своим детским мечтам. Борюсь с искушением сделать фотографию.

Солнце, по обыкновению, выбирает для заката верховья Лены.

6 июня

Ночью, страдая от бессонницы, я вышел к Байкалу, прихватив с собой сигнальный пистолет. Луна убывает. Но она вернется. В этом нет никакого сомнения. Небесные тела надежнее небесных спасителей.

Утренний воздух радует подобно картине Рауля Дюфи. Отныне плеск воды пронизывает мою жизнь. Волны славят свободу.

Бледно-голубую плоскость озера обрамляют сосны и кедры, спускающиеся по склонам. Предпринимаю продолжительную водную прогулку. Словно ткацкий челнок, байдарка скользит по глади байкальского шелка.

Отрегулировав неисправный руль и устав от гребли, устраиваюсь в гамаке на поляне. Смотрю на водную равнину, в которой, как в зеркале, отражаются краски неба. «Небо смерти представлялось мне таким же ясным, как и небо жизни», — писал Мисима. Читаю письма Цицерона. Отшельник, не имеющий возможности получать свежие новости, был в курсе всех событий Древнего Рима!

В «Тысяче и одной ночи», среди пальм и роскоши, звучит неприятная фраза: «С какой целью преподносишь ты мне столь щедрый подарок?» Мне больше нравятся бескорыстные чувства, как в «Жиле» у Пьера Дрие ла Рошеля, настоящий девиз отшельника: «Чем меньше у нее было целей, тем больше смысла приобретала ее жизнь».

7 июня

Пишу, сидя за столом. Собаки дремлют на теплом песке. Вокруг царит звонкая тишина, светит яркое солнце.

У берега распустились байкальские ветреницы. Осы и пчелы устроили по этому случаю пиршество. Почему бесконечно мудрый Бог посчитал, что человек будет слепо верить в Него, без всяких рассуждений и без лишних вопросов? Придумать такую невероятную вещь, как опыление растений насекомыми, и позабыть дать нам осязаемые свидетельства своего существования, какая небрежность!

8 июня

Сквозь сон слышу собачий лай и непроизвольно подскакиваю. Издалека доносится нарастающий шум двигателя. На часах пять утра, с юга приближается лодка. Взяв бинокль, узнаю одну из маленьких алюминиевых моторок Сергея. Через пятнадцать минут он высаживается у берега, сопровождаемый Юрой с грустными глазами. Грею чай и ставлю на стол блины, испеченные накануне. Когда мои приятели появляются, я уже преспокойно восседаю у стола; вокруг — чистота и порядок. Сергей не может прийти в себя от изумления и бормочет что-то о «дисциплине читающих людей». Таким образом, без особых усилий мне удается спасти доброе имя Франции. Избушка сверкает как надраенная. Сергей не знает, что если бы не собаки, я бы до сих пор храпел.

Наверное, в прошлой жизни я был трактирщиком. Угощаю своих гостей с усердием, смешанным с раздражением. Внезапный визит приносит радость и одновременно выбивает из колеи.

Сергей и Юра направляются к мысу Елохин. Они покинули Покойники вчера вечером, двигаясь среди островков нерастаявшего льда. В нынешнем году это их первый рейс после ледохода.

Сергей рассказывает мне хронику междоусобных войн и столкновений инспекторов заповедника. Романтические теории, объясняющие возникновение современной кровожадности, сформулированные еще Р. У. Эмерсоном, подхваченные Жаком Эллюлем, а затем и Жюльеном Купа, равно как и всевозможными любителями социальных идиллий, не выдерживают никакой критики. Не дефицит пространства и не стресс, вызванный экономическими трудностями, делают людей жестокими; не теснота и не конкуренция заставляют их ненавидеть своих «собратьев» (как писал Купа в одном из выпусков журнала «Тиккун») и превращают их в злобных крыс. Живущие среди великолепия байкальской природы, отделенные друг от друга десятками километров береговой линии люди рвут друг друга на части совсем как заурядные обитатели перенаселенного мегаполиса. Смените декорации, но сущность «собратьев» останется прежней. Гармония места ничего не значит. Человек не может переделать себя.

Сергей обращается ко мне со словами наивысшей похвалы, какую я когда-либо слышал: «Твое присутствие здесь отпугивает браконьеров. Ты уже спас несколько медведей». Мы обильно орошаем водкой эту приятную новость. Юра — как дикарь — ничего не говорит, не пьет и вообще держится особняком, время от времени заглатывая луковицу или кусок копченой рыбы. У ребят какие-то дела на мысе Елохин; мы договариваемся встретиться сегодня вечером в Заворотном, где они остановятся на ночлег.

Мы опорожнили бутылку, но двадцать пять километров на байдарке снимут любую головную боль. Я гребу медленно, мешкаю, огибая мысы. Бесшумно, словно рыба, продвигаюсь вперед, и нос моей лодки рассекает многочасовое безмолвие. Айка и Бек — два пятнышка, белое и черное — маячат у тропинки. Ястреб, сидящий на вершине дерева, провожает меня взглядом. Слышно, как крякают утки. Пересекаю заливы в двух километрах от берега. Шесть часов спустя прибываю в Заворотное. Сергей, Юра и несколько рыбаков сидят у костра около дачи предпринимателя В. М.

Байкал уснул, животные угомонились. До трех часов ночи мы поддерживаем огонь, едим копченую рыбу и пьем водку. Я бы с удовольствием рухнул сейчас в теплую постель. В России не приходится рассчитывать на отдых после активной нагрузки. Здесь вы всегда должны быть готовы к тому, чтобы после множества пройденных километров уничтожать себя алкоголем.

Один из рыбаков, Игорь, плачет у меня на груди, отдавая слезами то, что получил этанолом, и жалуясь на безуспешные попытки завести ребенка. На всю жизнь запомню эти горькие рыдания в ночи, сопровождаемые редкими криками чаек. Вместе с женой Игорь обратился к услугам шамана, специализирующегося на лечении бесплодия, а теперь собирается посетить тибетский храм, чтобы просветленные бодхисаттвы помогли его семье зачать потомство. Я не смею сказать ему в утешение, что человеческий муравейник уже и так набит до отказа. Что Клод Леви-Стросс сравнил миллиарды людей, теснящихся на слишком маленькой для них планете, с «мучными червями», которые отравляют друг друга. Что почтенный антрополог, родившийся в мире, население которого было в шесть раз меньше нынешнего, и обеспокоенный демографическими проблемами, обрушившимися на Землю, запретил себе делать любые прогнозы на будущее. Что в пьесе Анри де Монтерлана «Мертвая королева» король, узнавший о беременности Инес, восклицает: «Этому конца не будет!» Что в нашем мире дети обречены на боль и страдания. И что желание стать отцом легко побороть, поддерживая в себе здоровый пессимизм.

9 июня

Я взял с собой «Жизнь Рансе», намереваясь приятно провести день в Заворотном в компании специалиста по духовному одиночеству, но в полдень, мучаясь похмельем и угрызениями совести по поводу того, что позволяю солнцу самостоятельно вершить свой путь по небу, обнаруживаю себя направляющимся в сторону бывшего геологического карьера. Именно там до распада Советского Союза добывали микрокварцит. Извиваясь серпантином, между гор петляет старая дорога, заваленная трупами моторов и проржавевшими гусеницами экскаваторов. От меня несет перегаром, одежда напоминает лохмотья, волосы взъерошены, белки глаз пожелтели. Собаки тоже выглядят изрядно потрепанными, измученные вчерашней пробежкой. Через равные промежутки времени мы все трое падаем на землю, чтобы позволить солнечному свету подзарядить нас энергией. На высоте тысяча метров находится чашеобразное углубление, в котором когда-то располагался древний, ныне растаявший ледник. Внутри котловины, изъеденной зубами машин, царит атмосфера заброшенного места. Поднимаюсь до отметки в две тысячи метров, извергая из себя нечистоты безумной ночи. Открывающиеся на самом верху красоты сулят приключения.

Жить означает продолжать идти вперед, и во всяком возвращении есть элемент поражения. Нетвердо ступая, мы спускаемся по коридорам из рыхлого снега. Сегодня нашим организмам явно не стоило покорять вершины. Лучше бы я читал Шатобриана и пил чай, наблюдая за танцами уток, взбивающих черные сливки озера.

В десять вечера В. Е., окруженный своими десятью собаками, угощает меня супом в доме, больше похожем на псарню. Липкий пол покрыт жиром, а на плите в огромных кастрюлях, как обычно, варится собачья похлебка. Я словно очутился в лаборатории средневекового алхимика.

— Ну, как там карьер? — спрашивает В. Е.

— Наверху очень красиво, — отвечаю я.

— А собаки?

— Шли за мной, паршивцы.

— Раньше, когда поселок жил, у нас даже кафе было. Теперь все развалилось.

— Товарищ, ты тоскуешь по советскому прошлому?

— Нет, по ушедшей молодости.

10 июня

В. Е. подает мне на завтрак рагу из нерпы. Это мясо с ядреным вкусом словно взрывается во рту и посылает мощные импульсы в кровеносные сосуды.

— Товарищ, дай мне мясо нерпы, дай мне танк, и Польша будет нашей! — восклицаю я.

— Мы так не говорим.

— Но могли бы.

— Угу.

Далее мой приятель, используя борцовские приемы, кормит своих псов. С кастрюлей в руках ему нужно прорваться сквозь лающую собачью свору и распределить еду по мискам, одновременно отбивая атаки. Кстати, мои щенки неплохо справляются во враждебном окружении. Кто не сражается, тот не ест.

На обратном пути я благословляю мясо нерпы за то, что оно дало мне силы. Из-за встречного ветра и набегающих волн мне требуется семь часов, чтобы преодолеть двадцать пять километров. Айка и Бек поджидают меня, подремывая на круглых камнях. Мышцы страшно болят. Возможно, дело в обезвоживании. В России пьяницы должны жить как спортсмены. Берег тянется. Вижу несколько нерп.

Решаю сделать остановку и засыпаю в обнимку с собаками, лежа на теплой гальке у костра, жар от которого выгнал пауков из их логова.

В пять вечера, в тот момент, когда я подхожу к мысу Северный Кедровый, небольшой рыболовный траулер приближается к берегу и упирается стальным носом в каменистый пляж. Капитан спрашивает меня, могут ли два голландских пассажира ненадолго сойти.

Эрвин работает на Сахалине в нефтяной компании. Его жена прекрасно говорит по-французски. Двое рыжеволосых детей ведут себя гораздо приличнее, чем Айка и Бек. Наверное, они думают, что моя избушка — это сказочный домик Белоснежки, в котором обитает один из семи гномов. Мы мирно пьем чай, расположившись на берегу. Мои гости остаются на пятнадцать минут и фотографируются, что обычно делают все, у кого нет в запасе шести месяцев. Уже поднявшись на трап, Эрвин спрашивает:

— У меня есть «Геральд Трибюн», хотите?

— Да, — отвечаю я.

— Это за прошлую неделю.

— Не страшно.

Он бросает мне газету, а я говорю себе, что «Геральд Трибюн», доставленный в сибирскую тайгу голландцем на русском судне, стоит того, чтобы прожить тридцать восемь лет.

Новости: от афганских девочек, ставших жертвами сексуального насилия со стороны взрослых родственников мужского пола, отрекаются их собственные матери. Исламские священнослужители устраивают женщинам публичную порку (фото). В Ираке шииты уничтожают суннитов, а иногда и самих себя, потому что изготовление самодельных взрывных устройств нельзя назвать точной наукой (фото). Турция отзывает своих дипломатов из Израиля (анализ). Иранцы с гордостью сообщают, что их ядерная программа достигла больших успехов. На четвертой странице начинаю думать, что хотел бы остаться здесь еще на несколько месяцев. Газета «Геральд Трибюн» прекрасно подойдет для заворачивания рыбы.

11 июня

Аббат Рансе — святой Антоний умеренных широт. Религиозный фанатик без песчаных дюн и скорпионов. Окруженный почестями и богатством дворянин XVII века решает полностью удалиться от мира. В возрасте тридцати семи лет он ищет уединения «без воспоминаний и обид». Портрет Рансе, написанный Шатобрианом, потрясает. Без каких-либо объяснений Рансе покидает украшенные лепниной залы, отвергает мирскую суету, налагает на себя епитимью. Толкуя Евангелие буквально, он отдает свои деньги бедным, а затем на холмах в провинции Перш основывает цистерцианский орден траппистов, эдакую «христианскую Спарту». Став настоятелем монастыря, Рансе предается молитвам, размышлениям, написанию писем и умерщвлению своей больной плоти. Тридцать семь лет он проводит в одиночестве, страдая и скорбя. После тридцати семи лет беззаботной светской жизни следуют тридцать семь лет затворничества — как суровая кара. С маниакальной точностью Рансе расплачивается с дьяволом. Он черпает силы в своих слабостях. В письме к епископу Турне он подводит итог: «Человек живет, чтобы умереть».

Эта подвижническая жизнь завораживает и одновременно пугает меня. Твердость духа аббата Рансе достойна уважения, но система его ценностей мне не по душе. В его беспокойстве и пылкости много ребячества. Нетерпеливое дитя, которое восклицает: «Хочу к Богу и прямо сейчас!» Прекрасный порыв, но его нездоровый огонь пожирает все, что не имеет отношения к будущему вечному блаженству. «В его сердце главенствует страстная ненависть к жизни», — пишет Шатобриан в третьей главе. Согласно идеям Ницше, изложенным в «Антихристе», в неприятии всего земного, в отрицании «воли к жизни» и заключается вся суть христианства.

В тайге я предпочитаю наслаждаться мгновениями счастья, а не упиваться идеями божественного Абсолюта. Благоухание багульника нравится мне больше, чем запах ладана. Я преклоняю колени перед распустившимся цветком, а не перед безмолвным небом. Все остальное — простота, аскетизм, всепрощение, отрешенность и безразличие к комфорту — вызывает у меня восхищение и желание последовать примеру Рансе.

12 июня

Утренний туман. Мир отменили. Настал час русалок. Когда пелена рассеивается, отправляюсь рыбачить к реке у мыса Северный Кедровый. С рыбалки мы возвращаемся с уловом, но тратим на нее много времени. Выигрываем ли мы?

Оставляю снасти дрейфовать по течению в полутора метрах от дна. Там собирается вся рыба, прибывшая в устье реки в поисках пропитания. При погружении поплавка в воду меня охватывает приятное волнение: будет ужин. Когда я убиваю пойманную сорогу, по ее телу словно пробегает электрический заряд. Чешуя приобретает тусклый оттенок. Жизнь — это то, что наполняет нас яркими красками.

13 июня

В «Жизни Рансе» приводится цитата из «Элегий» Тибулла:

Как нам отрадно лежать, внимая безжалостным ветрам (…)

Сну предаваться под шум струй дождевых без забот[18].

Ветер свирепствует весь день, и я претворяю в жизнь программу Тибулла.

14 июня

Прибой дочиста вымыл гальку. Ступаю осторожно, чтобы не поскользнуться. Айка и Бек боятся волн, чьи зубы яростно вгрызаются в землю. Берег оделся пеной. В темном лесу гуляет ветер. Тайга трещит. Иногда пролетает чайка. На камнях, покрывающих обширные участки пляжа, вылупились миллионы насекомых. Собаки слизывают их языком. Это байкальские ручейники; они живут недолго и пользуются большим спросом у животных, поскольку представляют собой легкодоступный белковый продукт. На песке видны косолапые следы медведей, спускающихся сюда полакомиться.

У собак не получается переправиться через речку Ледяную. Айка запрыгнула на камень посередине и ждет, когда я вброд доберусь до нее и доставлю на противоположный берег. Бек жалобно скулит, убежденный, что мы решили бросить его на произвол судьбы. Я снова перехожу реку, посадив его к себе на плечи. Затем мы поднимаемся по крутому осыпающемуся склону и движемся в северном направлении. Горы призывно шепчут: «Иди сюда, дорогой, иди сюда». Гневная сила ветра окрыляет меня.

Дохожу до нужного места: горный поток с каскадами, расположенный в трех километрах к северу от Ледяной. Здесь водится много рыбы, но дорога сюда занимает три часа. Айка и Бек, быстро изучив местность, засыпают под пышными шапками цветущих рододендронов. Мои питомцы обладают завидной способностью погружаться в сон при малейшей возможности. Мой новый девиз: «Во всем подражать собаке!» Есть наука бионика, изучающая живые системы с целью применить принципы их строения и функционирования в технических устройствах. Пришла пора создать такую ее отрасль, в которой знания о поведении животных будут использоваться в отношении человека. Вместо того чтобы взывать к нашим привычным кумирам и говорить себе: «А как в такой ситуации поступили бы Марк Аврелий, сэр Ланселот или вождь апачей Джеронимо?» — мы бы спрашивали у себя: «А как бы сейчас повела себя моя собака? Или лошадь? Или тигр? Или устрица (образец невозмутимости)?» Животные будут указывать нам путь, а этология станет одной из наук о человеке.

Мои мечты прерывает отчаянно пляшущий поплавок. Сегодня вечером я поймал четыре рыбины. И съел их, потому что именно так ведут себя животные.

15 июня

Мириады ручейников серебристыми потоками стекают по камням и стволам деревьев. Это манна небесная. В июне, когда животным нужна вся их сила, чтобы создавать и обеспечивать семью, у природы возникли определенные сложности. Чем заполнить пустоту между майским пробуждением и июльским изобилием? Вот и появились байкальские ручейники. Эти бедные создания являются важным звеном пищевой цепочки. Они служат источником энергии во время дефицита корма. Через пару недель необходимость в них отпадет, и они исчезнут. Их дни сочтены; они будут принесены в жертву общим интересам биосферы. Тем не менее ручейники не забывают жить. Когда встает солнце, они приходят в движение, вздрагивают от малейшего ветерка и бесконечно спариваются. Они торопятся насладиться каждым мгновением перед смертью. Мне так нравятся эти насекомые, что я готов подвернуть ногу, стараясь не наступить на усеянные ими камни.

16 июня

А потом все рушится. Пять строчек на экране спутникового телефона, припасенного на случай чрезвычайных ситуаций и до сего момента практически не используемого, раскаленным железом вонзаются мне прямо в сердце. Женщина, которую я люблю, решила уйти от меня. Ей не нужен мужчина, которого носит по свету, как былинку. Мои исчезновения, мое отсутствие и эта хижина погубили все.

Какое-то время назад, после перерыва длиной в несколько лет, она вернулась ко мне, когда я уезжал на Байкал. Теперь, когда я снова здесь, она опять бросает меня. В течение трех часов я как в бреду мечусь по берегу. Я позволил счастью испариться. Жить нужно только так: постоянно произносить слова благодарности, благословлять судьбу за каждый сладостный миг. Мы счастливы только тогда, когда осознаем это.

Сейчас пять вечера; боль накатывает волнами, время от времени давая мне краткие передышки. Мне удается кормить собак, ловить рыбу. Но боль возвращается, наделенная собственной жизнью и расплавленным свинцом растекающаяся по моим жилам.

Я хотел бы жить в предместье, в маленьком домике, окруженном живой изгородью из елей, вместе с женой, детьми и собакой. При всей своей ограниченности буржуазия все же поняла одну важную вещь: человеку нужно создать минимальные условия для счастья. А я обречен пребывать в одиночестве, среди глупых уток, лицом к лицу со своими страданиями.

Нужно собрать все силы, чтобы дожить до следующего часа. Погружаюсь в книгу. Как только я выпускаю ее из рук, пять строчек сообщения резко отдаются в черепе.

Закрываю книгу и плачу, прижавшись к собакам. Не знал, что шерсть животных так хорошо впитывает слезы. Попав на кожу человека, слезы катятся вниз. В это время суток Айка и Бек обычно весело резвятся. Сейчас они присмирели и, слегка склонив головы, молча принимают на себя водопад моих жалких рыданий.

Если мне захочется вышибить себе мозги, у меня есть только сигнальный пистолет. Результат не гарантирован.

Прямо у берега над водой показывается нерпа… Мне кажется, что это моя возлюбленная явилась мне, чтобы утешить меня своей улыбкой. Я должен поговорить с ней в последний раз. Мы всегда опаздываем жить. Время не дает нам второго шанса. Жизнь не переиграешь. Я убежал от своей жизни в лес.

Читаю до изнеможения, потому что стоит мне отвести взгляд от страницы, как боль снова душит меня и заставляет встать. Ночью слышу звуки двигающихся по воде лодок. Это шумит у меня в ушах.

17 июня

Я заперт в раю, который сам же и создал. Синее небо кажется черным. Как быстро может закончиться дружба со временем! Еще вчера оно текло безмятежно и ровно, сегодня же каждая секунда вонзается в меня своими шипами.

Мне тридцать восемь лет, и я нахожусь здесь, на берегу Байкала, корчась в мучениях и спрашивая у собак, почему женщины уходят.

Без Айки и Бека я бы умер. С половины пятого до половины седьмого рублю дрова, пока топор не выпадает из рук. «Только самые чистые сердца могут стать убийцами из-за другого человека», — пишет Джим Гаррисон в книге «Дальва». Волна боли возвращается. Слезы останавливаются во время чтения: похожим образом в кино волки пятятся от пламени факелов.

Я потопил корабль своей жизни и осознал это только тогда, когда вода подступила к самому борту. Уже семь вечера, вопрос: как мне дотянуть до восьми? Погода прекрасная; облака в стиле помпадур выглядят так же нелепо, как бархатные кисточки на шторах в спальне у старой девы. В поисках упавших насекомых рыбы подплывают к поверхности. Их поцелуи оставляют на воде круги, которые расходятся, пока не исчезнут.

Целыми днями пишу в своих маленьких черных блокнотах. Писать что угодно, лишь бы заглушить страдания. Мои записные книжки наполнены воспоминаниями, историями и размышлениями. Читаю стоиков: в их учении можно найти закаливающие процедуры для души, первый шаг к обретению внутреннего равновесия. Мне хочется отдать мою боль этому лесу, который не ведает горя. Вокруг кипит жизнь: утки, нерпы и даже увиденный в бинокль медведь, расположившийся у подножия выступа, где я люблю отдохнуть. Наступает вечер, и все расходятся по домам, чтобы сказать последнее спасибо угасающему дню.

Мое тело сжимается от тоски. Могут ли острые сердечные муки привести к развитию сердечной недостаточности?

Единственным источником радости становится ожидаемый завтра приезд Бертрана де Миоллиса и Оливье Дево, двух моих друзей-художников, которые путешествуют по России и обещали навестить меня. Сергей должен привезти их на катере. Благодаря случайному стечению обстоятельств они появятся именно в тот момент, когда я превратился в растекающуюся по берегу лужицу черной жижи.

Я не буду им ничего рассказывать, спрячу от них свои слезы и воспользуюсь их присутствием, чтобы остаться в живых.

18 июня

Держаться и, чтобы держаться, черпать силы в бесконечной выносливости моих щенков.

Природа несказанно рада, что получила в пользование новенькое лето.

В шесть часов звук двигателя выводит меня из оцепенения. Черное пятнышко на юге, мое спасение. Я принимаю Миоллиса и Дево как благословение — они отвлекут меня от мрачных хороводов мыслей. Сергей уезжает, оставив недопитый стакан, так как на Байкале поднимаются волны. Я усаживаю обоих художников за деревянный стол на берегу и достаю из их рюкзаков привезенные из Иркутска гостинцы. Вино, пиво, водка и твердый сыр. Мы напиваемся в стельку. Алкоголь разрушает нейронные связи, то есть способен развеять печаль.

19 июня

Счастье длится секунду. Если проснуться на рассвете, можно поймать тот волшебный миг, который наступает перед тем, как вернутся воспоминания и сердце снова сожмется.

Со дня случившейся шестнадцатого июня катастрофы я прочитал две комедии Шекспира, «Краткое руководство к нравственной жизни» Эпиктета, «Размышления» Марка Аврелия, «Искателей приключений» Жозе Джованни и роман Чейза «Ева». В последнем произведении речь идет об одном негодяе, который портит людям жизнь и создает вокруг себя пустыню. Этот парень — я сам. После того как мое сердце разбилось, моя рука, ведомая таинственной силой, полезла на полку, чтобы найти книги, которые мне нужно было прочитать. Марк Аврелий помог мне. Джованни показал мне, кем я должен был стать, а Чейз — кто я есть на самом деле. Книги полезнее, чем психоанализ. Они говорят обо всем и делают это лучше, чем жизнь. В хижине, в сочетании с одиночеством, книги прекрасно врачуют раны.

От горьких дум меня также спасают муки похмелья. К полудню появляются Миоллис и Дево, спавшие на полу в избушке. Чтобы освежиться, мы отправляемся к речке Ледяной и обедаем, сидя на траве у отвесного склона на правом берегу. Собаки гоняются за утками. Сколько радости!

Два мольберта, установленные на берегу перед одетыми в белое художниками, пишущими свои картины мелкими осторожными мазками, и собаки, лежащие у их ног на фоне лилового вечернего неба, — восхитительное зрелище в классическом стиле. Мне не надоедает наблюдать за Миоллисом и Дево. На протяжении месяца они путешествуют по Сибири и пишут «с натуры», как они говорят, в лучших традициях русских импрессионистов. Они сплющивают пространство с помощью света и некоторого количества времени. Пока они заканчивают свои этюды, я дописываю эти строки. Моя избушка приобретает вид художественной мастерской. Вилла Медичи для мужиков.

20 июня

Ранним утром сажусь за стол и немного позирую. На этот раз мои художники-передвижники установили мольберты прямо в доме. Миоллис похож на баварского менестреля, а Дево — на альпийского пастуха. У Дево движения аккуратные, методичные и точные; Миоллис менее систематичен: иногда он промахивается мимо холста, иногда выдает непричесанный шедевр. Сегодня они рисуют человека с израненным сердцем. Легко скрыть то, что вы чувствуете. «Потемкинские деревни», как известно, были наспех построены в непролазной глуши. За раскрашенными фасадами прятались трущобы. Но царица, осматривающая свои владения, увидела только картонные декорации и, довольная, вернулась во дворец.

Веселый нрав Миоллиса и доброта Дево помогают мне справиться с болью. Не будь их рядом, дракон скорби давно сожрал бы меня.

За день они нарисовали мою хижину, собак, берег. Нужна смелость, чтобы решиться изобразить красоту этих мест с помощью пятен и линий или же нескольких слов.

21 июня

Утром неподалеку проходит большое судно. Десять минут спустя на берег обрушивается созданная им волна, которая кажется мне бесцеремонным вторжением внешнего мира в мою благочестивую жизнь.

Миоллис и Дево проводят день, запечатлевая отблески света в оперении водоплавающих обитателей Байкала. Застыв перед мольбертами, они смотрят на холст так, как будто это окно, вид из которого они еще не придумали.

С Айкой и Беком поднимаюсь на вершину сыпучего склона, чтобы пообедать. Там, наверху, собаки созерцают озеро, задумчиво истекая слюной. Пять дней назад эти малыши протянули мне свои лапы и помогли остаться в живых.

Вечером — рыбалка. Дево наловил ужин для трех двуногих и двух четвероногих. Его силуэт вырисовывается на фоне неба рядом с раскидистой ивой, склонившейся над водой. Солнце не хочет садиться и отчаянно цепляется за выступы скал. Байкал преподносит нам свои подарки: сверкающую серебром рыбу на конце лески. Писать, рисовать, рыбачить — три способа расплатиться со временем.

22 июня

Пыльца оседает на поверхности озера и окаймляет береговую линию ярко-желтыми разводами. Мертвые бабочки покачиваются на волне. В любой момент из Байкала может вынырнуть нерпа и с внимательным видом оглядеться вокруг. Она проверяет, все ли на месте в этом мире, и уточняет, правильно ли выбрана глубина.

Не слышно ни звука; иногда бесшумно пролетает бабочка.

«Тишина украшает священное уединение», — читаю в «Жизни Рансе».

Миоллис и Дево пишут этюды как заведенные. Это их подношения духу места. Превосходство живописи над фотографией для меня очевидно. Фотография делает точный срез отдельных мгновений во временном потоке и распинает их на плоскости. Когда представителям первобытных племен показали несколько фотографий, они посчитали это кражей и были правы. Живопись предлагает историческую интерпретацию момента, который будет жить и развиваться; она не прерывает ход времени: сам процесс ее создания наделен длительностью и является частью продолжительного композиционного интервала.

23 июня

Незадолго до рассвета мы отправляемся в путь. Нам предстоит несколько часов ходьбы: Миоллис и Дево возвращаются в Иркутск, и нужно пройти двадцать пять километров до Заворотного, где моих друзей ожидает катер. Мы похожи на трех еврейских художников, которые бегут вдоль Вислы, в спешке побросав в дорожные мешки все содержимое своей мастерской. Громадные рюкзаки, весом по двадцать пять килограммов каждый, вот-вот раздавят нас: тюбики гуаши и банки акрила, альбомы русской живописи, мольберты. У мыса Средний Кедровый мы приветствуем призрак отшельника-беглеца, а около небольшого озерца рядом с развалинами его избушки обнаруживаем труп медведя. Муравейник, прилепившийся к могучему дереву у мыса Южный Кедровый, кипит жизнью: из веточек и хвоинок сооружается нечто грандиозное. Утки сломя голову несутся на север. Я трачу немало времени на поиски старой тропы геологов, о которой мне рассказывал В. Е. Она проходит в ста пятидесяти метрах над озером, но совершенно заросла молодыми побегами деревьев, которые мешают ходьбе больше, чем камни на берегу.

В Заворотном Миоллис и Дево прыгают в катер; мы услышали шум его двигателя за час до прибытия на место. Нам едва хватает времени, чтобы пожать друг другу руки. Мне нравятся такие стремительные прощания.

Вечером в Заворотном высаживаются Сергей, Юра с грустными глазами и Саша с отрезанными пальцами. Мы готовим пир из копченой рыбы, печени налима, салата из черемши и жареной оленины. Саша разливает всем домашний самогон. В том, как эти русские парни опустошают стаканы и расправляются с закуской, чувствуется гордость. Они не зависят от сети продуктовых магазинов и кормятся исключительно лесом. Такая жизнь приносит человеку удовольствие. В практическом плане эти люди свободны, хотя и продолжают жить согласно архаичному укладу. Они представляют собой полную противоположность тем хилым вольнодумцам, которые отказались от богов и царей, но вынуждены платить за еду, транспорт и отопление. Кто прав? Простой рыбак, который ничего не покупает, потому что сам обеспечивает себя всем необходимым? Или высокообразованный атеист, избавившийся от религиозного гнета, но поневоле прильнувший к сосцам системы и подчинившийся предписаниям, налагаемым современным обществом? Следует ли покончить с религией и покориться власти законотворцев и чиновников, или, наоборот, свободно жить в лесу, продолжая бояться духов? Материально-практическая автономия представляется мне не менее доблестным завоеванием, чем интеллектуально-духовная. Как писал Алексис де Токвиль в книге «Демократия в Америке», в главе, посвященной деспотизму, которого нужно опасаться демократическим государствам: «Однако не следует забывать, что наиболее опасно закрепощать людей именно в мелочах. Со своей стороны я был бы склонен считать, что свобода менее необходима в больших делах, чем в мелочах»[19]. Сегодня, выпивая вместе с таежными бродягами, я делаю свой выбор. За богов, царей, зверей и против уголовного кодекса!

Внезапно Сергей восклицает: «Я подвезу тебя!» И мы выкидываем номер, в котором русским нет равных: произносим последний тост, торопливо срываемся с места, кидаем вещи в лодку, разгоняемся и мчимся неизвестно куда. Куда угодно, лишь бы ветер хлестал в лицо, мир качался, а пьянящий дурман уносил нас прочь, оставляя надежду на что-то новое за поворотом.

Нет места, более подходящего для размышлений, чем лодка, скользящая по укутанному туманом озеру. Иногда сквозь плотную завесу удается разглядеть краешек утеса. Берег то появляется, то исчезает. Терпеть не могу демонстрации. За исключением случаев, когда речь идет о том, чтобы продемонстрировать красоту. Это плавание с Сергеем напоминает мне процесс мышления: ум блуждает в кромешной тьме, но вдруг появляются проблески света. А пока мы парим в безбрежной пустоте. Без солнца не может быть и тени.

Сергей выключает мотор, и мы выпиваем в сырой тишине. Уже много часов подряд мы поглощаем алкоголь и едва держимся на ногах. Пассажир судна, идущего в тумане под управлением пьяного капитана, я лежу на канистрах и рыболовных сетях, курю и чувствую глубокое умиротворение. Я потерял любимую женщину, и больше мне терять нечего. Несчастье приказывает нам отдать швартовы. А вот счастье не дает покоя: счастливый, я всегда боялся, что мое счастье скоро закончится.

24 июня

В дни летнего солнцестояния небо устраивает грандиозные спектакли. Феновые облака волнами накатывают на горы, обнимая вершины и словно любящей рукой лаская лес и населяющих его животных, которым неведом стыд. Устроившись в гамаке, смотрю на небо. Созерцание — это слово, которым находчивые люди называют лень, дабы оправдать ее в глазах въедливых активистов, следящих за тем, чтобы «каждый нашел свое место в социуме».

25 июня

Еще один день наблюдений за небом. Тучи насекомых в солнечной пудре. Позже луна цвета лосося взойдет в ночной синеве, чтобы снести удивительное, исполинских размеров яйцо в колыбели из облаков. Проще говоря, она полная и кровавая.

26 июня

Моему взору предстает печальное зрелище мертвых бабочек на поверхности воды. Сотни насекомых тонут в озере. Некоторые еще находят в себе силы бороться. Я превращаю свою байдарку в спасательную патрульную лодку и осторожно подбираю выживших. Бедные опавшие цветы неба. Вскоре тридцать бабочек украшают корпус моего голубого суденышка нежными звездами. Я управляю ковчегом для чешуекрылых.

27 июня

Держу курс на Елохин; ветер дует мне в спину. Начинается буря и уносит всякую надежду увидеть солнечный свет. Мыс Елохин приобретает зловещий вид. У меня встреча с Михаилом Ипполитовым, одним из инспекторов заповедника. Он обещал взять меня с собой на обход территорий с остановкой в хижине, расположенной в сутках ходьбы за горными хребтами.

В полдень, качаясь от сильного ветра, задавленный рюкзаком весом в двадцать пять килограммов (алкоголь и консервы), я едва поспеваю за Ипполитовым, который бодрой рысью несется по тайге. Мы поднимаемся по лесистым склонам над мысом. Ипполитов летит, как шальная пуля, но затем замедляет ход, делает остановки и в итоге оказывается в двухстах метрах ниже меня. На высоте тысяча триста метров, недалеко от перевала, когда порывы ветра уже несут в нашу сторону дождевые тучи, моему другу срочно требуется выпить чаю. Все складывается очень по-русски: спрятавшись от ветра под сосной, мы ждем, пока маленький костер между плитами сланца нагреет наши пол-литра воды.

Через неглубокую горную впадину, усеянную камнями графитно-черного цвета, можно пробраться к высокому заболоченному плато. Ветер крепчает, и мы пережидаем очередной яростный шквал, лежа за выступом скалы. Прогулка по мягкому мху, протянувшемуся на несколько километров, дарит мне величайшее наслаждение. Я мечтаю стать травоядным! Куропатки взлетают у нас из-под ног. Частые ветры сделали заросли кедрового стланика похожими на выпущенные наружу кишки. С деревьев свисают гирлянды лишайников. Растения болотистой местности не тянутся в небо, а стелются по земле. В долине, которую мы пересекаем, раскинулся тысячелетний кедр. Если Чингисхан все-таки посещал Байкал, этот кедр был тому свидетелем. Мы оставляем позади сосновые рощи, кристально чистые ручьи, кишащие насекомыми плоскогорья и болота, в которых наши сапоги утопают по голенище. По адресу N 54°36.106' / E 108°34.491 находится хижина Ипполитова, построенная два года назад прямо на границе Байкало-Ленского заповедника. Этот дом размером три на три метра стоит в долине на берегу извилистой речки. Горизонт закрывает коническая гора, покрытая хвойными деревьями. Поблизости в изобилии растут ревень, черемша, щавель. Тучи комаров стоят на страже. Мы находимся в одном из тех мест, которые мне так нравятся: край света, залитый мягким, словно жалеющим нас, вечерним светом.

Михаил угощает меня по-царски: салат из папоротника с майонезом, водка с перцем и суп на сале. Я достаю из рюкзака трехлитровую канистру пива, и мы осушаем ее, прежде чем она успевает истечь пеной.

28 июня

Долина, по которой мы идем, сплошь покрыта растительностью. Мы плетемся пошатываясь — два пьянчуги, решившие взобраться на перевал по дороге из бара. Ноги путаются в сплетениях корней, скользят по каменным осыпям, проваливаются в ямы. Мимо течет равнодушная речка: ей предстоит долгий путь по Лене к арктическим водам. На высоте тысяча двести метров лес исчезает, и остается только стланик, старательно маскирующий скалы. Верные русскому убеждению, что ничто — ни война, ни великое переселение народов — не может заставить нас пропустить время чая, мы битый час пытаемся разжечь сырые ветки. Затем, лежа в луже под дождем и попивая теплую воду, мы с Ипполитовым ведем приятные беседы.

— Твои книги переводились?

— Да, некоторые.

— На какие языки?

— Финский, итальянский, немецкий…

— А на русский?

— Нет[20].

— Естественно, мы же отсталые.

Рододендрон Адамса преграждает нам дорогу. Нужно прокладывать себе путь через цветущие душистые заросли. У перевала небольшое болотце. Дождь усиливается. Ипполитов предлагает вернуться, но мне не хочется вновь погружаться в непролазный лес и потом до самого вечера кутаться в сырое одеяло. Мы поднимаемся по склону, ведущему к покрытому тундровой растительностью плато. Устилающий его мох мягче ковров в московских апартаментах новых русских. Рядом с участком плотно слежавшегося снега пасутся четыре диких оленя, и мы, как воины команчей, идем в обход. В ста метрах от животных, скрытые от глаз густым кустарником, мы понимаем, что не одни. К нам приближается бурый медведь. Увидев нас, он замирает. Встреча с голодным зверем не входила в наши планы. Я достаю сигнальный пистолет, а Ипполитов заряжает охотничье ружье калибра 7,62. Звук затвора пугает оленей, они начинают вести себя беспокойно. Медведь, должно быть, проклинает нас, но не рискует двинуться с места. Он похож на статую, проглотившую свой собственный постамент. Вот он встает на задние лапы. Нам придется подождать еще несколько секунд, прежде чем мы узнаем, что он намеревается делать: атаковать или отступать. Нет, стрелять сегодня нет необходимости, и мы долго смотрим вслед убегающей волне меха, виднеющейся поверх кустов.

Два часа спустя подходим к речке, вдоль которой шли вчера. У Ипполитова есть для меня задание. Год назад он привез сюда чугунную печку и хочет, чтобы я отнес ее к нему в хижину. Мне приходится совершить двухчасовой спортивный забег с тридцатикилограммовой печкой на плечах. Два нижних ее угла впиваются в спину, а два верхних цепляются за ветки, обдавая меня бодрящим потоком холодной воды при каждом шаге. Наверное, я похож на тех гималайских носильщиков, которые таскали по непальским джунглям самые несуразные предметы: кожаные чемоданы, патефон из красного дерева, оцинкованную ванну для офицеров…

29 июня

На случай если когда-нибудь меня отправят в космос, я уже знаю, что это такое — провести целый день, лежа в капсуле рядом с товарищем по Галактике. Я прихватил с собой «Болезнь к смерти» Кьеркегора, книгу, которую я бы врагу не посоветовать читать, сидя взаперти в плохую погоду. Маленький радиоприемник Ипполитова с неизменным постоянством выдает информацию о войне 1941–1945 годов вперемежку с эстрадными песнями. Идет дождь. У неба поразительно скудное воображение!

— Михаил?

— Что?

— Не повезло нам с погодой.

— Зато комаров стало меньше.

— О, это точно.

Ипполитов не взял с собой книг и поэтому занимается тем, что с унылым видом глядит в потолок, словно тот вот-вот начнет обрастать дивными узорами. В четыре пополудни, охваченные внезапным порывом, мы заменяем старую печь на новую. Согреваясь в ее приятном тепле, опорожняем по три рюмки водки в соответствии с традицией празднования первой растопки. В шесть вечера, когда ливень превращается в мелкую морось, нам приходит в голову взобраться на пирамидальную возвышенность, прилегающую к восточному краю долины. Как только мы выходим, дождь усиливается. Завесы лишайника липнут к лицу, как жидкие вуали. Мхи жадно заглатывают наши сапоги. Комары не в силах взлететь. Час уходит на то, чтобы подняться на вершину высотой в триста метров, увенчанную трехсотлетними кедрами. Деревья выглядят истерзанными. Лиловые цветы венериных башмачков, выросшие на краю бывшего медвежьего логова, приносят в этот мир капельку радости.

Ночью меня разбудила забравшаяся в мой спальный мешок мышь. Хорошо, что не паук. Плохо, что серая мышка, а не прима-балерина Мариинского театра.

30 июня

Встретив Ипполитова в Иркутске, вы бы приняли его за добропорядочного семьянина с седеющими волосами и налаженной жизнью. Каждый год он срывается с места и проводит несколько месяцев в тайге, желая побыть наедине с самим собой и навестить шесть своих избушек, расположенных на участке протяженностью сто десять километров. Ипполитов — живое подтверждение тому, что пребывание в городе лишь прелюдия к жизни в лесу.

Мы возвращаемся. С неба по-прежнему льет. Продрогшие кусты, наверное, мечтают о Таиланде. Зарывшись в капюшон, вспоминаю о благоухающих известняковых скалах Прованса. Прогулка под дождем, фабрика воспоминаний.

Тепло и влага тропических джунглей способствуют бурному цветению и росту. В суровой тайге нет столь благоприятных условий для жизни. Здесь все силы направлены на сохранение того, что есть. Не только процессы роста, но и процессы распада в этих лесах протекают медленнее, чем в жарких широтах. Сибирскому кедру требуются годы, чтобы сгнить. И в том и в другом случае местность утопает в зелени — результат растительной экспансии там и анабиоза здесь. Север — это ботаническая кунсткамера, а юг — хлорофилловый инкубатор.

Айка и Бек встречают меня на мысе Елохин. Вместе с Володей, Ириной и Ипполитовым мы едим блины с красной икрой. Икры много не бывает. В отличие от водки.

Затем, словно помешивая ложечкой черный кофе в гигантской чашке, я усердно гребу домой.

Июль. Умиротворение

1 июля

Рыбалка весь день напролет. Питаясь озерной рыбой, человек претерпевает психофизиологические изменения. Его клетки получают фосфор; его характер становится спокойнее. Скорость сокращения сердечной мышцы замедляется, приходят невозмутимость, немногословность, сдержанность, осмотрительность и ловкость в движениях.

Я поймал восемь сорожек. Взгляд у рыб испуганный, как будто они увидели что-то недопустимое.

Айка и Бек украли у меня три рыбины. Не нахожу в себе сил упрекнуть их. Если бы я воспитывал детей, они бы выросли бандитами.

2 июля

В воздухе полно насекомых. Их жужжание начинается с первыми лучами солнца и не стихает до наступления ночи. Жуки ползают по стенам хижины и колонизируют мои полки. Слепни с глазами как из кошмарного сна осаждают Айку и Бека. Если бы и по сей день в мире хозяйничали гигантские насекомые палеозойской эры, мы, люди, вели бы себя скромнее.

3 июля

Полноводье еще не закончилось.

Водопад свободен.

Он ниспадает с узкого выступа на высоте около пятидесяти метров. Завеса воды покрывает сланец белыми прядями. Совершив акробатический подъем по краю скошенной отвесной стены, забираюсь на самый верх. Вид на потоки прозрачной воды, стремящиеся в пустоту, вызывает головокружение. Возможно, водопады обрушиваются с гор от безысходности.

Вечером Айка и Бек затевают драку: их клыкастые пасти широко разинуты, челюсти громко клацают. Я люблю этот берег серебристо-серого цвета. Есть ли на свете более прекрасное место, чтобы наблюдать за боем четвероногих самураев, бродить в поисках слова, декламировать стихи? Я живу у леса, перед безбрежной гладью Байкала, на краю горного обрыва, уходящего на глубину полторы тысячи метров и касающегося неба на высоте две тысячи метров. Моя бревенчатая хижина располагается на перекрестке миров.

4 июля

Что такое роскошь? Это когда ежедневно, двадцать четыре часа в сутки, я могу жить, следуя исключительно своим желаниям. Каждая минута — это прекрасная белокурая девушка, встающая вместе с солнцем, чтобы служить мне. Если я собираюсь два дня подряд проваляться в кровати, читая роман, кто мне помешает? Если вдруг с наступлением ночи мне вздумается пойти в лес, кто меня остановит? У лесного отшельника две любви — время и пространство. Первое он заполняет по своему усмотрению, а во втором ориентируется как никто другой.

Что такое общество? Это совокупность внешних сил, прибравших к рукам руль нашей лодки и не позволяющих нам вести ее туда, куда нам хочется.

Качаюсь в гамаке под ярким июльским солнцем (22 °C выше ноля!). Когда я пишу на берегу, собаки тихонько подходят и ложатся у моих ног. Байкальская версия спаниеля, устроившегося рядом с креслом хозяина в старинной ирландской усадьбе.

По поверхности озера идет легкая рябь.

5 июля

Насекомые чутко реагируют на малейшее повышение температуры. Как только становится теплее на 3 °C, они вылупляются миллионами и сотрясают воздух своими безумными полетами. Жуки занимаются любовью, соприкасаясь усиками и замирая, словно изваяния. Я бы не возражал, если бы какая-нибудь аспирантка с кафедры энтомологии приехала сюда изучать это явление. Что касается уток, они навевают мысли о стабильности и благополучии среднего класса: одетые в нарядные костюмы парочки чинно скользят по воде, слегка кивая в знак приветствия проплывающим мимо знакомым.

Мир, в котором я живу, от опушки леса до кромки воды, таит в себе несметные сокровища. В траве и в песке скрываются полчища насекомых. Эти доблестные воины носят драгоценные доспехи, жемчужные панцири, изумрудные мундиры и расшитые золотом ливреи. Внешне многие из них напоминают мне причудливые броши и эмали, созданные смелой фантазией ювелиров эпохи ар-нуво. Кто бы мог подумать, что здесь, на мысе Северный Кедровый, я буду окружен столь изысканными украшениями?!

Наблюдая за насекомыми, я испытываю радость. Увлечение бесконечно малым помогает уйти от посредственной жизни. В мире букашек и козявок тонкая травинка принимает масштабы вселенной. Лужица воды становится Танганьикой, кучка песка — пустыней Такла-Макан, а одинокий куст превращается в заросли Мату-Гросу.

6 июля

Атласная байкальская вода так четко отражает пейзаж, что можно ошибиться насчет того, где именно расположен источник отражения. Кристально чистый воздух разносит по лесу эхо от всплесков моего весла. Если отражение — это отголосок образа, то эхо — это зеркальный осколок звука.

Я поймал ленка весом три килограмма. Читаю «Психоанализ огня», сидя у костра. Дымка с азиатских гравюр, «прекрасная, как туманная даль, быстрая, как сон, ускользающая, как любовь»[21], окутывает берег.

7 июля

Бессонница. Угрызения совести и горькие думы устроили настоящую вакханалию в моей черепной коробке. В половине пятого утра, когда солнце восходит и свет прогоняет всю нечисть, я наконец засыпаю.

Это усталость? Проснувшись в полдень, пребываю в состоянии легкой дремоты. Предвкушаю блаженство: день не должен принести ничего нового. Никого на горизонте, никаких дел, которые нужно завершить, никаких потребностей, которые нужно удовлетво-рить, никаких приглашений, на которые нужно ответить. Вечером, возможно, спущусь поприветствовать нерп и уток.

Лесная избушка — это место в стороне от всего. Приют пустоты, где человеку нет нужды постоянно реагировать на что-то. Как описать эти блаженные дни, когда никто ничего от вас не требует? Теперь я понимаю агрессивную природу всякого разговора. Притворяясь заинтересованным, ваш собеседник нарушает окутывающую вас тишину, вторгается в пространство вашего времени и требует, чтобы вы отвечали на его вопросы. Любой диалог — это борьба.

Ницше в «Ecce Homo»: «Нужно по возможности избегать случайностей, внешних волнений; замкнуться в себе — это основа элементарной инстинктивной мудрости, необходимое условие для зарождения разума. Разве могу я допустить, чтобы чужая мысль тайно проникла в мою крепость?»[22] Ниже следует ода невозмутимому спокойствию: «Я представляю свое будущее как бескрайнее море в ясную погоду: ни одно желание не приходит, чтобы изрезать морщинами лицо воды. Ни за что на свете я не хочу, чтобы вещи стали другими, чем они есть; и я сам не хочу становиться другим».

Каким-то таинственным образом я лишился всех желаний в тот самый момент, когда обрел наибольшую свободу. Чувствую, как в моем сердце возникают озерные пейзажи. Во мне проснулся старый китайский мудрец.

8 июля

Вечером развожу костер на берегу и жарю рыбу.

Вечер — это умирающая мечта. Ближе к восьми все составляющие романтической грезы собираются перед моей обителью: неподвижная вода, обрывки тумана, блики пастельных тонов и слетающиеся к своим гнездам птицы. Природа граничит с китчем, но никогда не впадает в него.

Сегодня решаю отказаться от книг. Предостережение Ницше в «Ecce Homo» поразило меня: «Я собственными глазами видел, как одаренные натуры, щедрые и свободные, к тридцати годам сгорают от чтения, превращаясь в обыкновенные спички, которыми нужно чиркать, чтобы они давали искры, то есть мысли». Постоянное чтение освобождает человека от необходимости самому продираться сквозь чащу смыслов в поисках прозрения. Поглощая книгу за книгой, мы довольствуемся тем, что получаем уже сформулированные мысли, а не вынашиваем их у себя в голове. Чтение, таким образом, сводится к поиску готовых выражений тех идей, которые должны были бы созреть самостоятельно, либо же ограничивается проведением параллелей между сочинениями сотен разных авторов.

Ницше хорошо описывает эти усталые умы, которые не могут думать, не ссылаясь на какой-либо текст. Они подобны устрице, разбудить которую может только капля лимона.

Именно поэтому люди, воспринимающие мир не через призму литературных, философских или иных произведений, излучают сияние. Книги не становятся преградой между ними и сущностью вещей.

У меня была подруга, которая умела забывать прочитанное. Она трепетно относилась ко всем формам жизни. Однажды мы вместе отправились в Камарг. Пересекали солончаки, гребли по каналам и вдоль лагун. Любовались стаями фламинго в лучах заходящего солнца. Вечером, на привале, нас поджидали тучи комаров. Я уничтожал их, яростно бомбил аэрозолями. Но она сказала: «Оставь их, они мне нравятся. Они кусаются, но они тоже имеют право на существование. К тому же местности, где много комаров, не заселялись людьми, и поэтому другие животные могли спокойно там жить». Она бросила меня двадцать два дня назад.

Мои друзья, фотографы Тома Гуаск и Бернар Эрманн, высаживаются из лодки Сергея. В соответствии с традицией мыса Северный Кедровый, мы напиваемся на берегу Байкала, славя умершую любовь и воскресшую дружбу. Гуаск приехал снимать для журнала. Эрманн явился сюда заниматься тем, чему этот прожженный дзен-буддист посвятил всю свою жизнь, — наблюдать за игрой света и тени на наружных покровах мира. В белом хлопковом пиджаке и очках в черепаховой оправе он похож на британского полковника в Индии. Из-за светлых усов и блестящих (как у Емельяна Пугачева) глаз многие русские принимают его за донского атамана. На смеси французского, английского и русского, выученного в эпоху путешествий по СССР, Эрманн отвечает им, что казаков среди его предков не было, были только креолы, евреи, кельты, балты, испанцы и тевтоны.

9 июля

Сергей оставил нам запасы жира нерпы. Вместе с Гуаском мы плывем на юг, чтобы разложить пахучие кусочки на камнях в надежде привлечь медведя. Затем, сидя за столом и вооружившись биноклем, я наблюдаю за развитием событий. Я провожу часы в ожидании медведя.

Мы прекрасно ладим с Гуаском и Эрманном. Ловим рыбу, гуляем вдоль берега и обсуждаем тонкие различия между русским нигилизмом, буддийской невозмутимостью и древнегреческой атараксией. Временами мои приятели вспоминают свою военную службу. Тогда разговор переключается с поэзии эпохи Суй, из которой выросла поэзия эпохи Тан, на обсуждение операций французской Службы внешней документации и контрразведки, от которой отпочковался 11-й парашютно-десантный ударный полк.

10 июля

Ни один медведь не польстился на зловонное лакомство.

По сравнению с лесом небо изобилует представителями животного мира: целые делегации каменушек, крохалей и хохлатой чернети.

В сумерках с севера прибывают два немца на байдарках. Они ставят палатки на побережье в пятистах метрах от хижины и заходят подзарядить электроприборы от моих солнечных батарей. Нам предстоит посмотреть их фотографии и видео, обменяться адресами электронной почты. Сегодня, знакомясь с кем-то, вы записываете названия сайтов и блогов сразу же после рукопожатия и краткого обмена взглядами. Посиделки перед экранами заменили беседу. После такой встречи мы не запомним ни лиц, ни голосов, но у нас останутся визитные карточки с номерами. Человечество преуспело в исполнении своей мечты: при знакомстве теперь достаточно потереться антеннами, как это делают муравьи. В один прекрасный день мы будем просто обнюхивать друг друга.

11 июля

Как только превосходно оснащенные немецкие байдарки исчезают из вида, в моей бухте появляется отряд из четырех гребцов. Это менее обеспеченные люди. Подлатанное снаряжение — русские. В качестве брызгозащитных фартуков они используют мешки для мусора. Ребята одеты в военно-морскую форму; они с удовольствием пьют водку, от которой немцы — ввиду раннего часа — отказались. Немцы и русские: одни мечтали навести порядок в мире, другим, наоборот, нужен хаос, чтобы выразить свой гений.

Чуть позже происходит встреча, достойная лучших фильмов Эмира Кустурицы. С севера в мою сторону с громким ревом движется опутанный тросами автомобиль, установленный на плоту из бревен и автомобильных камер от грузовика «Урал». Трое русских в полном обмундировании высаживаются на отмели. Их плавучий остров называется «Неустрашимый». У них лица убийц, нашивки подводников и кортики в ножнах за поясом. Карданный вал их автомобиля наклонен на двадцать градусов и оснащен винтом. На этом импровизированном «Кон-Тики» они спускаются к Иркутску, сменяя друг друга за рулем. В металлической бочке позади машины, исполняя роль очага, горит огонь. Отплывая, парни стреляют из маленькой переносной пушки. Я смотрю им вслед. Их посудина напоминает мне жизнь в России: тяжелая, опасная штука, в любой момент готовая пойти ко дну, сильно зависящая от ветров и течений, но всегда дающая возможность вскипятить чай.

На исходе дня, оставив Эрманна в хижине, мы с Гуаском направляемся к водопаду. Поверху нам удается перебраться на другую сторону водного потока. Достигаем гранитного хребта, где зимой я приметил площадку для привала. Последние пятьдесят метров подъема занимают целый час, так как стланик цепляется за ноги и мешает ходьбе.

Развожу костер. Этот горный выступ представляет собой идеальное место для совершения молитвы накануне боя. Здесь можно примириться с самим собой перед казнью. Здесь, в зависимости от настроения, вас охватывает либо самое мрачное отчаяние, либо самая светлая радость. Мы курим «Ромео № 1». В тихом небе воцарилась растущая луна. Почему желание переделать мир возникает в тот момент, когда день угасает? Бурятская сторона затянута облаками. Заходящее солнце окрашивает их в цвет спелых фруктов. Каждая из четырех стихий исполняет свою партию. Вода Байкала приветствует осколки лунного серебра, в воздухе повисла водяная пыль, скалы вибрируют от накопленного тепла. Почему считается, что Бог пребывает где угодно, только не в этом сумрачном мире? Собаки, свернувшись калачиком, спят под соснами. Огонь поднимается к небу, ночь опускается на землю: они встречаются друг с другом.

Вдруг Айка вскакивает и, оскалив зубы, бросается вниз по склону. Наша маленькая черная стражница громко лает во тьме, и мы представляем себе медведя, который расхаживает неподалеку. Бек же прячется под соснами, как заблудившаяся в тайге комнатная собачка.

12 июля

С Гуаском и Эрманном в полной тишине шагаем вдоль берега к мысу Средний Кедровый. В «Жизни Рансе» Шатобриан без ненужной скромности писал, что ему приходилось идти, сгибаясь «под тяжестью (собственного) ума».

На оконечности мыса останавливаемся почтить память советского узника совести. Эрманн: «Он прожил жизнь, не зная Ги Люкса»[23]. В зарослях кустов, отделяющих Байкал от смежных водоемов, собаки находят утиное гнездо. Я удерживаю их, но Айке удается с хрустом слопать одно из яиц, что приводит в ужас Эрманна, который уже сорок лет придерживается строгого вегетарианства.

Вечернее солнце превращает заболоченную тайгу в сказочный лес из легенд о короле Артуре. Над землей поднимаются испарения, создающие дымку, которая рассеивает и преломляет свет. Это зрелище понравилось бы автору готических романов Викторианской эпохи. С его легкой руки стрекозы стали бы крылатыми лошадками эльфов, отблески света на воде — поцелуями русалок, туман — дыханием сильфид, пауки превратились бы в стражей ветров, прибрежные заросли — во вход в сумрачную гробницу, а золотистые лучи света, пробивающиеся между верхушками деревьев, символизировали бы путь в Царство Божие. Но мы всего лишь люди в мире атомов и должны вернуться домой до наступления ночи.

13 июля

В Европе продолжается строительство водо-водяных реакторов третьего поколения. Кроме того, перезапущен проект по импорту солнечной энергии с африканского континента. Что касается разлившейся в Мексиканском заливе нефти, она благополучно добралась до побережья Флориды. Об этих достижениях человеческого гения я прочитал в газетах, привезенных Гуаском.

Жизнь в хижине являет собой символ энергетической веры, которая противоположна устаревшей философии борьбы с природой и победы над ней. Топор для рубки дров и солнечные батареи обеспечи-вают меня светом и теплом. Экономия энергии — это не бремя. Довольствуясь малым и осознавая, что солнце щедро дарит мне все необходимое, я испытываю метафизическое блаженство. Мои солнечные панели превращают в электричество потоки фотонов, а древесина — дитя инсоляции — согревает меня, когда горит.

Каждая калория, добытая с помощью рыбной ловли или сбора трав, каждый фотон, усвоенный организмом, будут потрачены на то, чтобы поймать очередную рыбу, набрать воды или нарубить дров. Лесной отшельник — это машина по переработке энергии. Уход в лес представляет собой возвращение к самому себе. Отшельник ходит пешком, потому что у него нет машины. Он ловит рыбу, так как поблизости нет супермаркета. Он сам заготавливает дрова, потому что тайга не отапливается. Лишенный телевизора, он открывает книгу.

Как выглядят нефть и уран? Что представляет собой водо-водяной ядерный реактор? Каким образом углеводородное сырье превращается в топливо? Как происходит преобразование различных видов энергии в электрическую? Тот, кто обитает в лесной хижине, не нуждается в ответах на эти вопросы, так как не пользуется услугами посредников. Он хорошо знает, откуда взялись огонь, согревающий его жилище, вода, которую он пьет, пища, которую он ест, и цветок шиповника, который благоухает у него на столе. Жизнь таежного отшельника строится по принципу физического соприкосновения. Такой человек не желает опираться на абстракции прогресса и черпать энергию из источников, о которых ему ничего не известно. Отказавшись от благ современной цивилизации, он перестает беспокоиться о происхождении этих благ.

Среди других газетных новостей следует отметить коррупцию французских государственных служащих. Временами они демонстрируют поразительную неуклюжесть в попытках скрыть свои махинации. Даже камердинеры маркиза де Сада не забывали запереться на ключ в будуаре, где предавались пороку. Уродливые костюмы и убогое выражение на лицах этих чиновников еще хуже, чем их поступки.

14 июля

В четыре утра солнце раскрашивает предрассветное небо. Я просыпаюсь немного позже, и у меня только три цвета, три вертикальные полосы — синяя, белая, красная. Флаг Франции, прикрепленный к удочке, теперь развевается на берегу Байкала. В честь национального праздника мы с Гуаском и Эрманном трижды поднимаем стаканы и пьем за отечество. Мы также отдаем дань памяти Бородинской битве. Затем я организую народный бал и учу Бека танцевать вальс. Айка отказывается участвовать.

Можно ли устанавливать французский флаг на российской земле? Не является ли это актом агрессии? Думаю, стоит спросить об этом у юриста, если таковой вдруг проследует мимо на байдарке.

15 июля

Гуаск и Эрманн уехали сегодня утром. Их дружеское присутствие, а также непрекращающийся поток любителей гребного спорта нарушили ход моих внутренних часов. Мне потребуется несколько дней, чтобы вернуться к ритму, задаваемому исключительно движением солнца над моей поляной.

16 июля

Жизнь в хижине сродни шлифовке наждачной бумагой. Раскрывается вся ваша суть, душа обнажается, тело и разум освобождаются от наносной шелухи, а сердце наращивает особый рецепторный потенциал. Лесной отшельник не носит маску учтивости, но испытывает неподдельные чувства. Как писал Башляр в «Психоанализе огня»: «Возможно, наш предок с большей благодарностью принимал наслаждения, полнее отдавался счастью, будучи, соответственно, менее чувствительным к страданию».

Человек, ведущий жизнь затворника и желающий сохранить здравый рассудок, должен жить настоящим. Начав строить планы, он сойдет с ума. Настоящее — это смирительная рубашка против сладкоголосых сирен будущего.

Сонные горы укутаны ватой вечерних облаков. Цветы шиповника обрамляют опушку леса. Они тянутся к своему богу — Солнцу. Вспоминаю описание сада на улице Плюме в «Отверженных». Жан Вальжан превратил его в заброшенный пустырь, и по этому случаю Виктор Гюго выступает с многостраничной пантеистической проповедью: «Все работает для всего. Алгебра приложима к облакам; изучение звезды приносит пользу розе; ни один мыслитель не осмелится сказать, что аромат боярышника бесполезен созвездиям»[24]. Продолжая мысль Гюго, никто не отважится утверждать, что прибой не имеет никакого отношения к снам олененка, что ветер ничего не чувствует, когда натыкается на стену, и что рассвет равнодушен к пению птиц.

17 июля

День уходит на то, чтобы прочитать «Тайфун», наколоть дров, порыбачить, накормить собак и починить навес, сорванный сильным ветром. Капитан Мак-Вир у Конрада — это полная противоположность капитану Ахаву из романа «Моби Дик». Рискуя жизнью, Мак-Вир без страха смотрит в глаза неизбежности и идет навстречу неумолимой стихии. Зачем беспокоиться о том, что нам неподвластно? Ни один белый кит не стоит того, чтобы исходить ненавистью на его счет. Невозмутимость, доведенная до крайности, придает людям упрямый и глупый вид, и под пером Конрада Мак-Вир приобретает облик жестокого и недалекого человека. Из этого капитана получился бы преотличный русский супергерой.

Чтобы выразить безразличие, люди в России используют слово «пофиг». А равнодушное отношение к чему бы то ни было здесь называется «пофигизмом». Русские гордятся тем, что могут противопоставить свой пофигизм историческим катаклизмам, суровому климату и нечистоплотности своих правителей. Русский пофигизм отличается от смирения стоиков и отрешенности буддистов. Здесь нет стремления накопить кармические заслуги или направить человека на путь истинный, как это происходит у Сенеки. Русские попросту хотят, чтобы им позволили выпить сегодня, потому что завтра будет хуже, чем вчера. Пофигизм — это состояние внутренней пассивности в сочетании с жаждой жить. Глубокое нежелание льстить себя какой-либо надеждой не мешает пофигистам извлекать максимальное удовольствие из проживаемого ими дня. Вечер — вот горизонт их ожиданий. Капитан Мак-Вир, обливающийся потом на мостике своего судна, попавшего в сильный шторм, мог бы стать последователем религии пофигизма.

18 июля

Туман застает меня врасплох, когда я на байдарке огибаю мыс. Но солнцу удается нести свет. Его лучи, словно иголки дикобраза, пронзают плотную пелену. Самое время стать жертвой нападения какого-нибудь байкальского чудовища.

Сойдя на берег около заброшенной хижины, углубляюсь в лес в поисках дикорастущего лука, ревеня и черемши. Комары облепили меня. Мне бы хотелось приволочь сюда рекламщиков, расхваливающих очередное средство защиты от укусов насекомых, содрать с них одежду и посмотреть, не станут ли они менее красноречивы в описаниях своей продукции.

В прибрежных озерах искрится вода. Цветущий шиповник украшает берега, а кедры придают им мрачный вид. Возвращаюсь в избушку, нагруженный травами. Байкал окрашивается розовым; небо приобретает мраморный оттенок, покрывается фиолетовыми пятнами и синеватыми разводами. Нужно быть судмедэкспертом, чтобы оценить красоту байкальских сумерек.

19 июля

Душ на пляже. Я обливаюсь теплой водой из ведер, когда Володя с мыса Елохин выходит на берег из маленькой лодки, неся сверток с копченой рыбой. Он приехал поговорить о проблеме, которая очень волнует всех русских. «В ваших городах беспорядки! Это арабская революция! Все горит!» У меня не хватает слов, чтобы объяснить Володе, что дела обстоят не так плохо и что все гораздо сложнее. Хотя, может быть, все просто. Нужно будет сообщить ему, что столь занимающие русский ум протесты выражают в первую очередь социальный гнев и что этническое происхождение их участников, хотя оно и производит впечатление на русских, не упоминается французскими комментаторами. Необходимо также сказать ему, что это не революция. Упомянутые нарушения общественного порядка имеют целью не свержение буржуазного мира, а получение доступа к нему. Слышали ли мы призывы к свободе из уст этой бунтующей молодежи? Почему обитатели бедных парижских пригородов сжигают автомобили? Потому, что они осуждают капитализм и технический прогресс, оказывающие губительное влияние на общество, или же в силу того, что у них самих нет больших и красивых машин?

Я помню свои выступления в неблагополучных районах (городские территории, где присутствует определенный аромат жестокости, во Франции называются «требующими особого внимания»). Школьники в зале были полны энергии и внимательно слушали меня, но смеялись над моей одеждой и моей манерой говорить. Из нашего общения я понял, что они высоко ценят внешние атрибуты богатства, склонны к поведенческому конформизму и признают нормальным только то, что принято у них. Они любят дорогие вещи, болезненно озабочены своей наружностью, верят в закон сильного, мало интересуются другими и пользуются собственными речевыми кодами: все это и есть характерные признаки буржуазного сознания.

Боги леса, жить здесь и осквернять окрестные пейзажи подобными рассуждениями! Как только Володя включает мотор, я гоню прочь эти мысли и спешу вернуться к моим книгам и природе.

20 июля

Сегодня совершаю подъем на высоту две тысячи сто метров над уровнем моря. Это для статистики. Я решил покорить вершину, возвышающуюся позади избушки. Сначала мне предстоит долгое и утомительное восхождение через тайгу. На высоте около восьмисот метров начинаются кустарники, предвещающие близость верхнего царства. Камни, сорвавшиеся с вершин, лежат у края леса. Вокруг торжественная тишина. Собаки тяжело дышат. Мы пьем из ручья. Подъем становится все круче; Айке и Беку трудно взбираться по каменистым выступам. Мы садимся среди цветущих горных кустарников и наблюдаем за тем, как с черепашьей скоростью горы и леса сползают на берег.

Говорят, что некоторые мужчины смотрят на бедра женщины, чтобы понять, станет ли она хорошей матерью. Другие смотрят ей в глаза, пытаясь угадать, будет ли она любить их. Третьи мысленно измеряют длину пальцев, чтобы узнать, насколько женщина сексуальна и чувственна. Оценивающие взгляды, которые мы бросаем на природу, часто идентичны.

Эти горы дарят нам массу невероятных ощущений, которые можно испытать только здесь. Но людям никогда не удастся усовершенствовать местный пейзаж. Его величие спутает им все планы. Никто не сможет укротить эту природу. Она открывается только душам, свободным от всяких амбиций. Тайгу не удобряют. Любители освоения территорий, ступайте своей дорогой, возвращайтесь в Тоскану! Там, в умеренном климате, ландшафт ожидал человека, способного облагородить и благоустроить его. Тут, в Сибири, царствует и будет царствовать дикая природа. Эпоха тектонических разломов сменилась периодом относительного затишья, и все вокруг дышит покоем. Пейзаж — памятник геологической истории.

На высоте тысяча семьсот метров карабкаюсь по осыпи к самой вершине. Наверху, с видом на место, где берет начало река Лена, мы с собаками обедаем: три копченые рыбины и пучок черемши. Нам предстоит еще час ходьбы по покрытым лишайником каменистым склонам. На высоте две тысячи сто метров, обняв Айку и Бека, ложусь на мягкий мох. Комары донимают нас. Они охраняют горы, не позволяя никому из посторонних надолго обосноваться здесь. Природа поступила гениально, разместив вокруг не армии монструозных чудищ, которых одолел бы заурядный выстрел из ружья, а крошечных летающих кровопийц, чье жужжание сводит с ума.

Мы спускаемся по северо-восточному склону, чуть ли не кубарем скатываясь вниз и провоцируя камнепады. Я ступаю на плотный фирн, расположенный под углом сорок градусов. Используя два острых куска сланца, вырезаю ступени. Айка и Бек скулят, после чего послушно обходят препятствие. Склон постепенно становится более пологим, и мы несемся по снежному насту. На высоте девятьсот метров, почувствовав неладное, я ухожу в сторону и продолжаю спуск по краю каменной скалы. Покрытая снегом река тем временем ненадолго выходит на поверхность, прежде чем сорваться в тридцатиметровую пропасть.

21 июля

Не слышно птиц. Не видно ни единой морщинки на поверхности озера. Туман поглотил все вокруг.

22 июля

Их появление удивляет меня. Они высаживаются неслышно, и я узнаю об их прибытии только благодаря характерному скрежету, который возникает, когда дно байдарки касается галечной отмели. Два человека огромного роста с бритыми головами. Улыбки у них плотоядные, но взгляд приветливый. Они идут на веслах к острову Ольхон со скоростью пятьдесят километров в день. Они просят угостить их чаем и, пока вода закипает, сообщают мне, что исповедуют шиваизм и гребут вдоль берега в поисках святых мест. Оказывается, Байкал каким-то таинственным образом связан с рождением бога Шивы. Забавно, что мои гости выглядят точь-в-точь как бойцы спецназа.

Запасы терпения, накопленные за десять лет обучения в католической школе, помогают мне спокойно выслушать ту спиритическую мешанину, которую один из них, Саша, излагает в течение часа, щедро приправляя речь терминами на санскрите. Выясняется, что Байкальский хребет приходится родственником священной горе Меру, что юг Урала представляет собой место, где раскрывается космическая сущность древних индоевропейцев, и что сарматские курганы построил сам Заратустра. Я восхищаюсь людьми, способными говорить о подобных вещах так уверенно, будто они только что выпили пива с самим Господом Богом. После распада СССР среди россиян стали популярны религиозные учения оккультно-мистического толка. Необходимо было заполнить вакуум, образовавшийся после краха социалистической догмы. В Российской империи всегда любили эзотерические знания и охотно принимали за истину любую из тех сомнительных теорий, которые в Западной Европе уже никто не осмеливался продвигать. Недаром еще до появления Григория Распутина советником при царском дворе был целитель и провидец Низье Филипп.

И все же мне нравится идея двигаться вдоль берега, пытаясь распознать в природных формах материальное воплощение легенды. Это духовно-символическое упражнение тренирует взгляд. Работая веслом, два моих новых знакомых замечают знаки, отслеживают взаимосвязи. В горной вершине они видят лингам, в неровной линии хребта — трезубец Шивы, а в хижине — центр пересечения неких сакральных сил.

После супа Саша и его ученик садятся в позу лотоса на берегу и читают индуистскую мантру. Саша дует в тибетскую раковину. От резких звуков Бек просыпается и начинает выть.

— Моей собаке не нравится звук вашего горна, — говорю я.

Саша бросает на меня странный взгляд:

— Может, это не собака…

Они еще раз сообщают мне, что место, где расположена моя избушка, наделено мощнейшей энергетикой, и продолжают свой путь на юг. Вдали раздается громкий рев раковины-горна.

23 июля

Гребу в сторону реки Ледяной. От воды исходит запах гнили. Туман вернулся. Лес наступает, отступает, возвращается. Добравшись до места назначения, располагаюсь на камнях, терпеливо рыбачу и съедаю на ужин результат своего терпения. Ничто не нарушает мирную ночную идиллию: вода плещется, поляна мирно дремлет на краю откоса, омываемого тихой волной, несколько берез защищают нас от ветра. Рыба жарится на костре, собаки дожидаются положенного, а луна — цвета миндального печенья из Прованса — прячется в тумане. Курю «Партагас». Нужно отметить, что не сигара освящает место, а место — сигару.

У меня хорошая географическая память. Она лучше хранит не лица и разговоры, а дух и атмосферу местности.

Единственное, чего мне сегодня не хватает, это женщины моей мечты.

24 июля

Шум мотора на рассвете. Это Володя приехал забрасывать сети в устье Ледяной. Я приветствую его с вершины скалы. Мы разговариваем в течение часа, поедая помидоры, разложенные на носу лодки.

Владимир Янкелевич в своих интервью упоминает русскую традицию подолгу просиживать за обильно накрытым столом, заставленным яствами. За пределами спасительного стола находится враждебный и жестокий мир, куда рано или поздно предстоит погрузиться, пока не появится возможность пересесть за новый стол, расположенный чуть дальше.

Возвращаюсь, продираясь сквозь повисший над водой туман. Линия берега — вот моя нить Ариадны. Спустя два часа после того, как вхожу к себе в хижину, поднимается буря.

25 июля

Мне придется расстаться с Айкой и Беком. Смотрю, как они спят, положив головы у порога. Почему конец непременно должен наступить? Есть только один способ избежать неизбежного.

26 июля

Мой путь не окончен: не зная тревоги,

Из этих деревьев безгранной дороги

Миную лишь первые я[25].

Сергей приедет за мной послезавтра. Мы отвезем Айку и Бека на мыс Елохин, где они останутся, пока не найдут нового хозяина среди инспекторов заповедника.

Я приехал сюда, не зная, хватит ли у меня сил продержаться, и уезжаю с твердой уверенностью, что вернусь. Я обнаружил, что жизнь в тишине восстанавливает силы. Мне, возможно, открылись истины, которые известны множеству людей, никогда не вступавших на путь отшельничества. Я понял, что нетронутое время — это сокровище. Что прожитые часы интереснее, чем пройденные километры. Что глаз никогда не устает от великолепного зрелища. И что чем больше вы узнаете о вещах, тем прекраснее они становятся. Я встретил двух собак, заботился о них, и однажды они спасли меня. Я разговаривал с кедрами, просил прощения у выловленной рыбы и думал о своих родных и близких. Я был абсолютно свободен, потому что в отсутствие другого человека свобода не знает границ. Наблюдая, как розовеет вода Байкала, я пил чай и созерцал поэтические картины гор. Мне удалось уничтожить в себе желание заглядывать в будущее. Я наслаждался дыханием леса и следовал за светом молодой луны. Ходил по глубокому снегу и забывал о боли в мышцах на вершинах гор. Преклонялся перед вековыми деревьями, приручал синиц и постигал тщетность всего, что не связано с благоговением перед красотой. Смотрел на другой берег Байкала. Пережил недели снежного безмолвия. Наслаждался теплом своего жилища, пока бушевала буря. Приветствовал возвращение солнца и появление диких уток. Меня угощали копченой рыбой и холодящей горло свежей икрой. Я расстался с любимой женщиной в ту пору, когда бабочки садились мне на руки. До получения ее послания я прожил самые счастливые часы в своей жизни, а после — самые грустные. Я орошал землю слезами. Интересно, можно ли получить российское гражданство не по крови, а по выплаканным слезам? Я сморкался в мох. Поглощал литрами сорокаградусную отраву и с наслаждением опорожнял мочевой пузырь прямо на глазах у Бурятии. Научился сидеть у окна. Растворился в своем царстве, вдыхал запах лишайников, ел черемшу и встречался с медведями. У меня росла борода, и время причесывало ее. Я покинул каменные джунгли и шесть месяцев провел в таежном храме. Шесть месяцев — как целая жизнь.

Отрадно будет думать, что где-то там, в диком лесу, до сих пор существует избушка, поселившись в которой можно испытать нечто, весьма похожее на райское блаженство.

27 июля

После обеда задремал на камешках вместе с собаками, которые улеглись прямо на мне. Айка и Бек, научившие меня верить в неотвратимость судьбы, мои наставники и утешители, мои друзья, не ожидающие ничего, за исключением самого ближайшего будущего, приготовленного для вас в миске жизни, я люблю вас!

Слепящее солнце, лазурные воды, ветер в кронах деревьев, шум волн: лежа в гамаке, я словно нахожусь на средиземноморском побережье. Отправляюсь в лес, чтобы поднять последний тост за мою робинзонаду. Вижу муравейник и кладу ладонь на его вершину. Защищаясь, его хозяева опрыскивают мою руку своим химическим оружием. На коже словно мерцает бисер. Вдыхаю едкий запах муравьиной кислоты и выпиваю стопку водки. Эффект потрясающий. Лес приобретает неожиданные краски.

Разбираю байдарку и укладываю вещи. В течение нескольких месяцев мое существование разворачивалось здесь. Теперь я сворачиваю его. Я всегда вел походную жизнь. Мои ящики с провизией пусты. Ем рыбу. Все готово. Завтра — возвращение.

28 июля

Поднявшись в горы, прощаюсь с Байкалом. Здесь я просил у гения места помочь мне примириться со временем.

Когда мы спускаемся, Айка вспугивает затаившуюся утку. Та взбивает воду крылом, имитируя ранение. Доверчивый Бек преследует ее до тех пор, пока не перестает чувствовать лапами дно. Айка тем временем ищет гнездо, находит его и, прежде чем я успеваю вмешаться, перегрызает горло шести утятам. Мне приходится добить их камнем.

Долгое время на берегу слышны жалобные крики утки. Она плачет о своих погибших детках и о тысячах километров, которые преодолела понапрасну. Вся наша жизнь сводится к тому, чтобы выстоять в промежутках между смертями близких.

Из-за взыгравшего охотничьего инстинкта маленькой Айки на мыс Северный Кедровый обрушивается необъятное одиночество.

Сижу на деревянной скамье и поджидаю лодку Сергея. Солнце палит вовсю. Дорожные мешки и ящики громоздятся рядом. Собаки спят на песке. Утка рыдает.

У этого утра вкус смерти, вкус расставания.

Айка и Бек поднимают головы. Гул усиливается, становится частью реальности. Это лодка. Точка на горизонте. Финальная точка.

Оксана Гилюк. Сильвен Тессон, путешественник и писатель

«Буржуазный сынок в тайге», «дневник самодовольного экоалкоголика», «сибириада болтливого парижанина»… Какие только язвительные отзывы не звучали в адрес Сильвена Тессона и его книги «В лесах Сибири», вышедшей во Франции в 2011 году. Вероятно, любителей обесценить опыт другого можно встретить в любой точке земного шара. Так или иначе, именно это произведение — литературный травелог, созданный во время и на основе шестимесячного пребывания Сильвена Тессона в бревенчатой хижине на берегу Байкала, — будет отмечено премией «Медичи» в области эссеистики и принесет своему автору первый громкий успех.

Сильвен Тессон родился в 1972 году в семье Филиппа Тессона, маститого журналиста, издателя и театрального критика, и Мари-Клод Тессон, врача и правозащитницы. В девятнадцать лет, незадолго до своего поступления на факультет географии, будущий автор таких бестселлеров, как «В лесах Сибири» и «Снежная пантера», отправится в свою первую одиссею, целью которой станет пересечение Исландского плато на велосипеде. В дальнейшем, в компании избранных друзей или в одиночестве, Сильвен Тессон совершит целый ряд путешествий экстремально-эксцентричного характера, как то: кругосветный тур на велосипеде (1993), пеший переход через Гималаи (1997), конный поход длиной в три тысячи километров по степям Центральной Азии (1999), экспедиция из Сибири в Индию по маршруту мифического беглеца ГУЛАГа Славомира Равича (2003), мотопробег из Иркутска в Пекин (2007), поездка на мотоцикле «Урал» из Москвы в Париж, через Смоленск, Минск и Вильнюс, по следам отступающей наполеоновской армии (2012)… Каждая из перечисленных авантюр послужит ему поводом написать очередную книгу и рассказать об увиденной природе и встреченных людях, выдать новую порцию парадоксальных сентенций, а также поделиться своими, порой весьма провокационными размышлениями о современном мире.

Книга «В лесах Сибири» не станет в этом ряду исключением, несмотря на то что с формальной точки зрения Сильвен Тессон, этот искатель приключений, находящийся в постоянном движении, в данном случае отправляется не в путешествие, а, скорее, в добровольное изгнание. Он мечтает жить медленно, в тишине и одиночестве, в окружении сибирских кедров, книг и собственных мыслей. Не причиняя вреда природе, но ведя с ней своеобразный диалог, автор совершает долгие прогулки по окрестностям, катается на коньках по замерзшему озеру, ловит рыбу, изредка принимает гостей и скрупулезно ведет дневник, стремясь сформулировать и воплотить в жизнь своеобразную философию таежной хижины, рассматриваемой им как «последний бастион свободы в тоталитарном государстве» и как средство от всех недугов, его собственных и тех, которые он замечает в обществе.

Пропитанное меланхолией и юмором одновременно, созданное им произведение изобилует различного рода афоризмами, лирико-философскими рассуждениями, цитатами из прочитанных книг, поэтичными описаниями сибирской природы и сценками из жизни обитателей северо-западного побережья Байкала. Эта странная и удивительная книга, буквально заражающая желанием уйти в лес, наблюдать за синицами и слушать, как падает снег, не утоляет читательский голод и станет разочарованием для тех, кто неосознанно воспримет ее как учебник по саморазвитию, излагающий историю успеха или секреты личностного роста. Сильвен Тессон не дает рецепта счастья и не предлагает пошаговую инструкцию о том, как выжить в тайге. Сын своего времени, он, безусловно, несет в себе все противоречия последнего. Дисциплинированный бунтарь, сумасброд и прагматик в одном лице, космополит, ненавидящий глобализацию, очевидный идеолог дауншифтинга, активно пользующийся плодами научно-технического прогресса, максималист, соединяющий импрессионистичную манеру письма с любовью к точным цифрам… Нарратив Сильвена Тессона напоминает нагромождение разностильных и незавершенных построек, образующих причудливый, эклектичный, но живой ансамбль.

В 2014 году рискованные путешествия Сильвена Тессона, казалось бы, резко закончились. Неудачное падение с десятиметровой стены в Альпах едва не стоило ему жизни. Доставленный в больницу с тяжелой черепно-мозговой травмой и многочисленными переломами, писатель провел несколько дней в коме. Впереди его ожидали долгая реабилитация, частичная потеря слуха и паралич правой половины лица. Однако всего лишь год спустя после несчастного случая неутомимый авантюрист вновь срывается с места и отправляется в трехмесячный пешеходный тур по родной Франции, пересекая ее с востока на запад и принципиально избегая зон высокой урбанизации и больших дорог. Позже он предпримет две поездки в Тибет в поисках снежного барса, проедет на мотоцикле по льду монгольского озера Хубсугул (называемого также «младшим братом Байкала»), совершит восхождение на три памирские вершины в Таджикистане, отправится в плавание на парусной лодке по Средиземному морю, следуя предполагаемому маршруту гомеровского царя Итаки… Вне всякого сомнения, мы еще услышим и прочитаем о его новых приключениях.

Невозможно завершить этот краткий очерк о Сильвене Тессоне, не упомянув о его особенном отношении к странам бывшего СССР и, в частности, к России. Хорошо знакомый с русской литературой, имеющий множество русских друзей и сам немного говорящий по-русски, за последние тридцать лет этот «неисправимый русофил», как именуют писателя во Франции, исколесил всю Сибирь, не раз побывал на Дальнем Востоке, Урале и в западных районах страны. Можно, с одной стороны, упрекнуть зарисовки из русской жизни Сильвена Тессона в некоторой поверхностности и чрезмерной категоричности. С другой, нельзя отказать их автору в меткости и наблюдательности, умении с помощью нескольких слов создать яркий образ. Весной 2022 года, настаивая на том, что «черное — это черное», он назовет себя «несчастным» в своей любви к России, но откажется поддерживать набирающий обороты бойкот русской культуры.

Выходные данные

Сильвен Тессон

В лесах Сибири

Февраль — июль 2010 года

Редактор Т. В. Гольдберг

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Подписано к печати 22.09.2023.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18 (бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

e-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания

1

Литературный жанр, зародившийся в США в XIX веке и сочетающий описания природы и философские рассуждения. Здесь и далее примеч. пер.

2

Монтень М. Опыты: Избранные произведения: В 3 т. М.: Голос, 1992. Пер. А. С. Бобовича и др.

3

«Не исчерпываться великим, но пребывать и в малом — вот суть божественного» (лат.).

4

Шопенгауэр А. Собр. соч.: В 5 т. М.: Московский клуб, 1992. Пер. Ю. И. Айхенвальда.

5

Юнгер Э. Семьдесят минуло: Дневники. 1965–1970. М.: Ад Маргинем Пресс, 2011. Пер. Е. В. Воропаева (с изменениями).

6

Французское существительное «tesson» означает осколок разбитого сосуда, черепок.

7

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя. М.: Астрель, 2011. Пер. Д. А. Горбова и М. Н. Розанова (с изменениями).

8

«Вот в чем ваш грех» (лат.). Искаженная цитата из Горация.

9

Казанова Дж. История моей жизни. М.: Московский рабочий, 1990. Пер. И. К. Стаф и А. Ф. Строева.

10

Времена года во Франции принято отсчитывать не по календарному, а по астрономическому принципу, согласно которому первым днем весны считается день весеннего равноденствия.

11

Лоуренс Д. Любовник леди Чаттерли. М.: АСТ, 2006. Пер. И. А. Багрова и М. Д. Литвиновой.

12

Юань-Мин Т. Стихотворения. М.: Художественная литература, 1972. Пер. Л. З. Эйдлина.

13

Здесь и далее цит. по: Дефо Д. Робинзон Крузо. Дальнейшие приключения Робинзона Крузо. М.: Римис, 2010. Пер. М. А. Шишмаревой и З. Н. Журавской.

14

Имеется в виду реклама мобильного оператора, популярная во Франции в начале 2000-х гг. Фраза «Иди и найди свое счастье!», которую произносит экстравагантный персонаж по имени Чико, стала мемом.

15

«Это так» (нем.). Считается, что молодой философ произнес эти слова во время путешествия в Альпы, предпринятого вместе с друзьями летом 1796 года.

16

Рильке Р. М. Письма к молодому поэту. М.: АСТ, 2020. Пер. Г. И. Ратгауза.

17

Здесь и далее цит. по: Мисима Ю. Золотой храм. М.: Азбука-Аттикус, 2016. Пер. Г. Ш. Чхартишвили.

18

Хрестоматия по античной литературе: В 2 т. М.: Просвещение, 1965. Пер. А. В. Артюшкова и др.

19

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. Пер. В. Т. Олейника и др.

20

Через десять лет после этого разговора на русский язык были переведены книги Сильвена Тессона «Лето с Гомером» (2019) и «Снежная пантера» (2021), а также сборник рассказов «Доверься жизни» (2020).

21

Башляр Г. Психоанализ огня. М.: Прогресс, 1993. Пер. Н. В. Кисловой.

22

Ницше Ф. Антихрист. Ecce Homo. Сумерки идолов. М.: АСТ, 2019. Пер. Ю. М. Антоновского и др. (с изменениями).

23

Ги Люкс — французский телеведущий, создатель популярного на протяжении нескольких десятилетий шоу Intervilles, участники которого должны были проходить различные физические испытания.

24

Гюго В. Отверженные. М.: Эксмо, 2019. Пер. Н. А. Коган и др.

25

Цитата из стихотворения Андре Шенье «Молодая пленница». Пер. Н. В. Гербеля.

Content

Сильвен Тессон
В лесах Сибири
Февраль-июль 2010

Шаг в сторону

Февраль. Лес

Март. Время

Апрель. Озеро

Май. Звери

Июнь. Слезы

Июль. Умиротворение

Оксана Гилюк. Сильвен Тессон, путешественник и писатель

Выходные данные

Примечания