Фома и Ольга де Гартман

Наша жизнь с господином Гурджиевым

Книжная серия «Гурджиев. Четвертый Путь» посвящается памяти Владимира Григорьевича Степанова

Благодарности

Огромное спасибо за помощь Михаилу Кошубарову Валерию Малышеву

* * *

© Thomas de Hartmann, Olga de Hartmann, Our Life with Mr Gurdjieff

© Thomas С. Daly, Thomas A. G. Daly

© Общество друзей Абсолюта, идея проекта

© Андрей Тумилович, перевод

© Издательская группа «Традиция», общая редакция, оформление

Слово издателя

Дорогой Неизвестный Читатель!

Издательская группа «Традиция» не перестает издавать личные опытные впечатления людей, вступивших однажды в институт Георгия Ивановича Гурджиева.

Возможно ли мужу и жене его развитие вместе?

Представляем вашему вниманию отдельный образец совместного семейного гармонического развития.

Мы знаем, что господин Гурджиев строго придерживался правила соблюдения целостности отношений. Если двое стучались в двери Института, то и вступить на путь обучения они могли только вдвоем, ибо для Учителя они были одним.

Фома и Ольга де Гартманы испили эту чашу до дна, пребывая в поле Георгия Ивановича с первых групповых встреч в Санкт-Петербурге почти до самого конца Работы в Приоре.

Дневниковые записи внутренних и внешних переживаний, два взгляда на события, один путь, пройденный вместе. Прекрасный образ и преломление великой истины: «и двое станут одним».

Приглашаем читателя восхититься напряженной целеустремленностью совместного продвижения по пути, а пытливых неофитов – сверить свои подвижки к духовному развитию по восхищающему образцу великого делания супругов де Гартман.

С ПОЖЕЛАНИЕМ ВСЯЧЕСКОГО БЛАГА,

Издатель

Предисловие

Среди многих форм, которыми Гурджиев выражал своё учение, выделяются три: это его система идей, его «движения» и его музыка. В каждой из этих форм Гурджиев работал с одним конкретным учеником, способным воспринять, впитать и передать другим полученный материал. В отношении его идей это был Пётр Успенский, в «движениях» – Жанна де Зальцман, и в музыке – Фома де Гартман. Все трое и их супруги были главными носителями учения Гурджиева, и они описаны в этой книге, которая охватывает двенадцать лет, начиная с 1917 года.

Фома и Ольга де Гартман присоединились к Гурджиеву в Санкт-Петербурге сразу после начала революции, и неотступно следовали за ним в течение всего времени развития его Института, основы которого были заложены в Ессентуках и Тифлисе. Потом Институт переместился в Константинополь, оттуда – в Берлин, и, в конце концов, обосновался в поместье Приоре в Фонтенбло недалеко от Парижа.

В Приоре Гурджиев выбрал Ольгу де Гартман своим секретарём, ассистентом и экономкой. Она следила за большинством дел Приоре и была переводчиком Гурджиева на встречах с посетителями. Также в Приоре Гурджиев начал работать с Фомой де Гартманом над выдающимся собранием фортепианных пьес, которое впоследствии стало известным как «музыка Гурджиева – де Гартмана».

В 1929 году де Гартманы оставили Гурджиева и, в конце концов, обосновались в районе Гарш, где прожили всю Вторую мировую войну. Они больше не вернулись к Гурджиеву, но никогда не изменяли его учению. После смерти Гурджиева в 1949 году они объединились с Жанной де Зальцман, которая понесла дальнейшую ответственность за гурджиевскую работу.

В 1951 году де Гартманы переехали в Нью-Йорк, чтобы руководить гурджиевскими группами в Америке, а также – поддержать мадам Успенскую и её учеников на её ферме в Нью-Джерси. В этот же год я впервые встретился с ними, и они стали моими учителями.

Фома де Гартман тогда уже писал свою книгу о годах, которые они с Ольгой провели вместе с Гурджиевым, и я часто слушал увлекательные истории, посещая их квартиру в Нью-Йорке, на ферме мадам Успенской, или когда они приезжали в Торонто, где в 1953 году ими была основана первая канадская группа.

В 1956 году Фома де Гартман неожиданно умер, оставив книгу незаконченной. Его вдова продолжала посвящать все свои силы гурджиевской работе, помимо тех задач, что были связаны с основанием группы в Монреале: впоследствии ставшей Фондом Гурджиева в Канаде. Как только появилась возможность, Ольга де Гартман вернулась к работе над книгой своего мужа и, в конце концов, в 1964 году выпустила её с собственным эпилогом в нью-йоркском издательстве CooperSquare на английском языке. Эта же редакция была переиздана в Penguin Metaphysical Library в 1972 году.

Ольга де Гартман умерла в 1979 году в возрасте 94 лет. Она оставила авторские права на музыку Гурджиева – де Гартмана Фонду Гурджиева в Монреале, а вся остальная её собственность была завещана лично мне. Среди её многотомных архивов выделялись две папки, достойные пристального внимания: нотные тетради её мужа за период жизни в Приоре, написанные от руки на русском языке, и её собственные мемуары на английском.

Чтобы работать с музыкой, нам нужно было выучить русский язык; это был медленный, но благотворный процесс, в котором ко мне присоединился мой старший сын Том. Зато мемуары Ольги мы могли читать сразу же. Их было недостаточно для отдельной публикации, но они хорошо дополняли рассказ её мужа. Оригинал записок Фомы де Гартмана в то время был для нас практически недоступен, но нам представилась идеальная возможность объединить два рассказа в одно издание, поочерёдно описывая мнения Ольги и Фомы, так как это делали они, когда общались со всеми нами.

Я отредактировал рукопись, просто добавив в исходную книгу подходящие отрывки из мемуаров, перепечатанные моей женой Руфью. Результат был приведён в порядок при помощи писателя и редактора Якоба Нидлмана и друга семьи Р. Г. «Пита» Колгрува, который присматривал за Ольгой де Гартман в её последние годы. Этот расширенный вариант был опубликован издательством Harper & Row в 1983 году.

Том и я достаточно хорошо выучили русский язык, чтобы изучить исходный рукописный вариант книги де Гартмана – 300 слежавшихся страниц со старым правописанием и стилем написания букв. Раньше мы думали, что опубликованный английский текст был прямым переводом того, что написал де Гартман, но даже при предварительном изучении выявились заметные отличия. Стало ясным и то, что Ольга де Гартман, издавая книгу за свой счёт, многое в неё не включила из-за ограниченности средств.

Новый перевод был выполнен с великодушной помощью Светланы Арнольдовны Раевской, русской учительницы и певицы, хорошо знавшей де Гартманов. Кроме внушительной части нового ценного материала, стал также виден незаурядный талант Фомы де Гартмана: он оказался мастером живой передачи событий, характеров, времени и мест, в которых они происходили.

Стало очевидно, что необходимо новое и более полное издание. Том полностью погрузился в редакторскую работу, в то время как Руфь с такой же самоотдачей начала долгий процесс печатания на машинке новых частей и исправленного текста. Penguin Books были заинтересованы в публикации и просили нас включить в окончательную редакцию как можно больше нового материала. Таким образом, мы получили возможность представить весь материал, который мы считали стоящим – либо потому, что он был таким сам по себе, либо потому, что это была новая, более верная редакция опубликованного ранее. Эти дополнения увеличили книгу примерно на одну треть.

Как только мы свели новый материал со старым, перед нами открылся простой и великий замысел де Гартмана – проследить и изобразить развитие гурджиевской Работы. Как она изменялась в своей внешней форме в зависимости от условий, в которых она велась. Показать характеры людей, которых она привлекала и которым была доступна. Когда мы попытались приспособить каждый новый отрывок на его место в соответствии с этим видением, материал начал сам по себе выстраиваться в естественные группы, в основном в хронологическом порядке с редкими отсылками назад или вперёд во времени.

Это вынудило нас к принятию нового формата из 26 коротких глав, по одной на каждую «естественную группу», вместо бывших семи довольно бесформенных глав и эпилога Ольги де Гартман, которые никак не могли помочь кому-либо найти то, что ему интересно. Так мы дали названия главам, чтобы помочь читателю определить местоположение каждой части и её общее содержание без (как мы надеемся) «разоблачения» открытий, к которым читателю нужно прийти самому в процессе чтения.

Как и в предыдущей редакции, слова Фомы де Гартмана написаны основным шрифтом, в то время как часть Ольги де Гартман выделена другим стилем. Новые части составлены таким же образом, с минимальной редакторской правкой, сгладившей острые углы и устранившей повторения.

Мы доработали вводный материал о Гурджиеве и Фоме де Гартмане и добавили отдельную часть об Ольге де Гартман. Все три части предназначены в основном для того, чтобы помочь составить впечатление о характере каждого.

Для справки и изучения мы предоставили новые карты и хронологию, а также редакторские сноски.

Если есть то, о чём я сожалею по отношению к тексту де Гартмана, так это то, что г-н де Гартман умер именно тогда, когда начал писать о своём музыкальном сотрудничестве с Гурджиевым. Мы никогда не узнаем, что ещё он намеревался написать об этом, но, к счастью, мир теперь может узнать, ощутить и работать с самой музыкой. B. Schott’s Söhne, почтенное немецкое издательство, выпустившее первые прижизненные тиражи нот – Моцарта, Бетховена и Вагнера – сейчас выпускает наиболее полное собрание музыки Гурджиева – де Гартмана для фортепиано. Последний из четырёх томов должен выйти в 1993 году.

Эта книга позволяет более полно узнать мысли и чувства обоих де Гартманов об их невероятном опыте жизни с Гурджиевым и такими же учениками, как и они. Это их искренняя дань учителю, их благодарность ему, выраженная наилучшим образом, на который они были способны. Они разделили с другими плоды того, что смогли понять через его Работу.

Томас С. Дали

Декабрь 1991

О Гурджиеве

Моего отца многие знали как «ашшёх», так всюду в Азии и на Балканском полуострове называли местных бардов, авторов и исполнителей стихов, песен, былин, народных сказаний и сказок. Многие, знавшие моего отца, часто приглашали его на званые вечера, чтобы послушать его рассказы и пение. Иногда, чтобы закончить такой рассказ, не хватало ночи, и слушатели собирались опять на следующий вечер.

Г. И. Гурджиев[1]

Георгий Иванович Гурджиев родился у отца-грека и матери-армянки в Малой Азии, в регионе, являвшемся, плавильным котлом разных национальностей и религий. Он был старшим из шести детей, у него был брат и четыре сестры, одна из которых умерла ещё в юности. В детстве он с семьёй жил в Александрополе и Карсе в Армении, но дата и даже место его рождения так и остались неизвестными. Его сочинения обладали двусмысленностью и неопределенностью, а иногда и противоречивостью относительно того или иного материала, что показывало его желание перевести внимание от себя и сосредоточить на передаче знания, собранного им.

Погружение в мир народной мудрости, поэзии и музыки с помощью таланта его отца было разнообразным и глубоко впечатляющим. Кроме этого постоянного воздействия, впитанного дома, было ещё и другое. В детстве отец несколько раз брал его на соревнования ашугов, которые приезжали из Персии, Турции, с Кавказа и даже из Туркестана. На таких мероприятиях, длящихся неделями и иногда месяцами, соревнующиеся должны были придумывать вопросы и ответы в стихах и песнях на религиозные и философские темы или значение и происхождение одной из хорошо известных легенд.

Таким наиболее естественным путём Гурджиев рано проник в мир музыки, поэзии и философии. Он перенял от своего отца в большой степени живость ума, хорошую память и любовь к собиранию традиционных знаний о древних.

Желая, чтобы сын вырос свободным от обидчивости, отвращения, робости и страха, отец Гурджиева прививал ему равнодушие к этим качествам, используя для этого любую возможность.

Иногда… он незаметно подкладывал мне в постель… лягушку, червяка, мышь и т. п., и заставлял меня брать в руки неядовитых змей и даже играть с ними… Он обязательно заставлял меня вставать рано утром, когда детский сон особенно сладок, идти к фонтану окачиваться холодной ключевой водой и после этого бегать нагишом, и если я противился этому, то он, несмотря на то, что был очень добрым и любил меня, в этом никогда не уступал мне и наказывал без жалости.

Впоследствии я не раз вспоминал его за это, и в такие моменты всем своим существом благодарил его. Не будь этого, я бы никогда не смог одолеть тех препятствий и трудностей, которые вставали передо мной в последующей жизни во время моих путешествий[2].

Семья переселилась в Карc после того, как Россия освободила его от Турции в 1878 году. Там Гурджиева выбрали петь в хоре Русского Православного Кафедрального Собора. Его сильный чистый голос и исключительный разум привели к тому, что его заметил отец Борш, настоятель собора, который стал заниматься дальнейшим обучением Гурджиева и открыл ему мир науки, включая медицину, астрономию и химию. Отец Борш хотел помочь ему стать «физиком для тела и духовником для души»[3].

Ведомый жаждой знаний, Гурджиев ещё с детства пытался понять «смысл и цель человеческого существования». Вместе с ещё несколькими мужчинами и женщинами, которые стремились к тому же и называли себя «Искатели Истины», он пытался собрать везде, куда бы ни вел их путь, знания о том, каким образом внутри себя можно развить нечто «высшее».

Для этого ему пришлось найти и получить доступ во многие, иногда секретные, школы древнего знания со всего Ближнего Востока, а также за его пределами, в Индии и Тибете. Из наиболее заметных была школа ессеев, считалось, что она существовала во времена Иисуса Христа. В исламском мире он учился у многих суфийских орденов и побывал в Мекке.

Чтобы получить доступ в один из монастырей в Кафиристане, в стране, где иностранцам угрожала немедленная смерть, он и его друг Скридлов, профессор археологии и член «Искателей Истины», решили переодеться как «Саид» и «персидский дервиш». Для совершенствования своих ролей они целый год отращивали волосы и изучали необходимые священные песни, упражнения и поучительные речи давних времён.

Постепенно с помощью учений и практик различных школ, Гурджиев нашёл подлинные ответы на вопросы, которые так сильно волновали его. Во многих из этих школ Гурджиев нашёл «священную гимнастику», танцы, ритуалы и другие формы движений, использовавшиеся в качестве средства для самопознания и саморазвития. Их изучение стало одной из главных основ его собственного учения. Также он познакомился со священной музыкой, ведущей происхождение из подобных школ, и которая иногда могла коснуться и пробудить внутреннюю сущность и помочь ей достичь контакта с «Высшей сущностью».

После двадцати лет поисков и собирания древней мудрости из живых источников, Гурджиев начал создавать своё собственное учение, намереваясь сделать его доступным для людей Запада. В 1913 году он появился в Москве и организовал собственную школу, позже учредив её также в Санкт-Петербурге. Он начал объяснять свою систему идей, ту же истину всех времён, но связанную в единую ветвистую структуру, легче воспринимаемую умами, воспитанными в западных шаблонах. Все идеи концентрировались вокруг одной центральной: полная эволюция возможна для человечества и для отдельной индивидуальности. Вселенная представлена как упорядоченный организм, чьё функционирование основано на взаимодействии двух фундаментальных законах: Законе Семи (или Законе Октав) и Законе Трёх (или Закон Триад). Единство Вселенной принимает форму убывающего порядка миров-внутри-миров, развивающегося, как ноты в гамме, от галактик через звёздные скопления и солнечные системы к планетам и их спутникам. Это падение ветвится в строго возрастающее многообразие, «механичность» и ограничение.

Внутри этой упорядоченной системы каждая «нота» высшей октавы распадается в целую «внутреннюю октаву», как белый цвет («нота» на электромагнитной «гамме») распадается на цвета радуги. Этот универсальный образ не взят из музыки, наоборот: музыка – это одна из форм выражения базовых универсальных законов.

С таким диапазоном глубины идей и связанных с ними упражнений Фома и Ольга де Гартман столкнулись лицом к лицу, встретившись с Гурджиевым зимой 1916–1917 годов. Что это значило для них, они расскажут сами.

В 1932 году Гурджиев закрыл Институт, который он создал недалеко от Фонтенбло во Франции и снова некоторое время путешествовал. В середине 30-х годов он вернулся к работе с группами в Париже и продолжал эту работу всю Вторую мировую войну и после неё. Он умер в Париже 29 октября 1949 года и похоронен в Авоне возле Шато де Приоре.

Фома Александрович де Гартман

Ольга Аркадьевна де Гартман, 1920

Ольга Аркадьевна де Гартман, 1921

Фома де Гартман и Ольга де Гартман вскоре после свадьбы

Слева направо: Ольга де Гартман, Василий Кандинский, Фома де Гартман

Василий Кандинский (сидит), Фома де Гартман (справа), Мюнхен, 1919; также на фотографии, слева направо: Мария Марк, Франц Марк, Бернхард Кёлер, Генрих Кампендонк

Фома Александрович де Гартман, 1921

Фома де Гартман и Борис Ферапонтов в Приоре, 1923

Фома и Ольга де Гартман

Георгий Иванович Гурджиев с учениками в Приоре

Фома и Ольга де Гартман

Фома де Гартман в кабинете

Ольга и Фома де Гартман

О Фоме де Гартмане

…Я издавна понял, что наш внутренний мир – это почва, в которой прорастают семена искусства. Без этих семян, в которых спрятана магическая часть жизни, и из которых рождается работа в искусстве… это не Искусство, это не Музыка.

Фома де Гартман

Фома Александрович де Гартман родился в 1885 году на Украине в родовом поместье, находившемся рядом с деревней Хоружевка к востоку от Киева. Склонность к музыке в нём проявилась в четыре года, и он любил выражать себя в музыкальных импровизациях. Волшебные сказки не давали ему покоя с самого детства и стали повторяющейся темой его работ. Возможно из-за раннего влияния его немецкого двоюродного дедушки, Эдуарда фон Гартмана, автора «Философии бессознательного», он начал сильно желать «чего-то» неведомого в обыденной жизни и это страстное желание никогда его не покидало.

Де Гартман с раннего детства рос среди культурных людей, близко к земле, окружённый крестьянами и ремесленниками старой России. Он был всегда благодарен тому, что пережил понимание взаимосвязи жизни и природы, и за познание духа и образа жизни людей, так хорошо описанных Чеховым.

В девять лет эта счастливая пора прервалась смертью его отца, капитана гвардии. Мать зачислила Фому кадетом в военную школу в Санкт-Петербурге, оконченную когда-то его отцом.

Особый талант Фомы де Гартмана был быстро замечен, и ему позволили проводить всё свободное время в музыкальных студиях.

Ему было только одиннадцать лет, когда Антон Аренский принял его своим учеником по гармонии и композиции, и Фома учился у него до тех пор, пока Аренский не умер в 1906 году. У Аренского он впервые встретил Сергея Танеева, у которого позже изучал контрапункт. Также он занимался у Анны Есиповой-Лешетицкой по технике фортепиано.

В 1903 году Фома получил диплом Санкт-Петербургской консерватории, бывшей тогда под руководством Римского-Корсакова. В том же году он окончил военную школу как младший офицер гвардии, и его ждали годы активной службы. Несмотря на это, он находил время сочинять и вошёл в музыкальную и театральную жизнь Санкт-Петербурга. В год своего выпуска де Гартман написал музыку для постановки Мариинским театром трагедии Дюма «Калигула» – это было первое заметное публичное представление его работы. Также он написал фортепианные прелюдии и музыку для песен на слова русских поэтов, опубликованные Юргенсоном и Циммерманом.

Через год или два Аренский писал Танееву про де Гартмана и прокомментировал:

Обратите внимание, что в конце его самого первого сочинения, прелюдии в ля-бемоль мажор, опубликованной Юргенсоном, есть пять или шесть нот, которых не существуют на фортепиано вообще. Клавиатура должна расшириться почти на семь дюймов, чтобы вместить их. Сейчас он знает свой инструмент лучше и очень хорошо играет на нём, но его внимание всё ещё склонно к блужданию.

Несмотря на это, Фома преуспевал под опекой Аренского. Его наиболее выдающимся успехом был балет «Аленький цветочек», премьера которого состоялась в 1907 году в Мариинском театре Санкт-Петербурга в присутствии царя. В составе исполнителей были Легат, Павлова, Карсавина, Фокин и Нижинский.

Годом ранее Фома женился на Ольге Аркадьевне де Шумахер, и они с супругой были приятно удивлены, когда в признание его таланта царь разрешил освободить Фому от службы в армии, дав ему статус офицера запаса. Таким образом, Фома мог посвящать всё своё время музыке. Это дало ему возможность осуществить своё большое желание учиться в Мюнхене под руководством Феликса Мотля, личного ученика Вагнера и музыкального руководителя Оперы.

С 1908 по 1912 года де Гартманы проводили основную часть года в Мюнхене, где Фома ещё глубже проникал в новые области музыки.

К моему большому удивлению, я оценил себя и начал понимать, что всё, что привлекало меня в моей юности, всё, что я нежно любил в музыке, больше меня не удовлетворяло, и было, так сказать, устаревшим.

В тот момент произошли два события в Мюнхене, и это оставило след на моём творческом пути. Первым была большая выставка картин Ван Гога, Гогена и Сезанна, на тот момент ещё совершенно неизвестных, и вторым, вскоре после этого, была моя встреча с русскими художниками Явленским, Верёвкиной и особенно Кандинским, с которым мы дружили до самой его смерти.

О силе и глубине этих отношений и их значении в жизни Фомы, указывает замечание жены Кандинского, Нины:

Насколько я помню, среди круга его друзей был только один человек, к которому он обращался фамильярно, на «ты», и только один, который обращался к нему так же: русский композитор Фома де Гартман. Даже со своим ближайшим другом-художником Паулем Клее Кандинского отталкивала чрезмерная фамильярность. Он общался с ним в официальной вежливой форме – несмотря на несколько десятилетий сильной дружбы.

В те годы в Мюнхене Фома написал хореографическую сюиту «Дафния, Нарцисс, Орфей и Дионис», которая была представлена в Одеоне. Также в Одеоне, по настоянию Кандинского, Александр Сахаров исполнил сольный музыкальный номер «Пластический танец», написанный для него де Гартманом. В течение двух последних лет в Мюнхене Фома придумывал и набрасывал музыку для экспериментального театрального проекта Кандинского «Жёлтый звук». Из-за вмешательства войны для проекта так и не удалось найти режиссера. Де Гартман также входил во внутренний круг авангардного издания Кандинского и Франца Марка «Голубой всадник», для которого он написал статью «Анархия в музыке».

После смерти матери Фомы в 1912 году, де Гартманы вернулись в Санкт-Петербург. В декабре 1916 года, во время встречи с Гурджиевым, Фома был поглощён созданием новых сочинений. Он сразу же распознал в Гурджиеве учителя, который может провести его к тому, что он так долго искал. Поиск разделила и его жена. Они оба оставили свою комфортную и богатую жизнь ради работы с Гурджиевым и следовали за ним, последующие двенадцать лет, куда бы ни забрасывала их жизнь.

В 1929 году, как и многих других старших учеников, Гурджиев заставил де Гартманов покинуть его Институт и стать полностью самостоятельными. Фома зарабатывал на жизнь созданием партитур для коммерческих фильмов, работая под псевдонимом, но и продолжал сочинять свои собственные произведения. Он и Ольга пережили Вторую мировую войну в Гарше под Парижем. Свой дом они покинули из-за оккупации немцами и стали жить в заброшенном. В этом доме было фортепиано и Фома, вдохновляемый Верленом, Прустом и Джеймсом Джойсом, положил музыку на их произведения, а также трудился над своей оперой «Эсфирь».

После войны у де Гартманов была яркая и успешная музыкальная жизнь во Франции. Концерты Фомы, камерные работы, песни и симфонии звучали в концертных залах и на радио. Между де Гартманом и Пабло Казальясом завязалась тёплая и близкая дружба, обещавшая много приятных перемен, но очередной поворот судьбы снова выгнал супругов с насиженного места. 29 октября 1949 года умер Гурджиев. Вместе с Жанной де Зальцман де Гартманы приняли решение о своей поездке в Америку – для поддержания Работы там.

Последние несколько лет жизни Фомы прошли в основном в Нью-Йорке. Он впервые начал издавать частные публикации музыки Гурджиева – де Гартмана и выпустил несколько записей, исполненных им самим. Работа с группами не замедляла его собственную творческую деятельность. В Аризоне, в архитектурной школе Райта, куда его пригласил Френк Лойд Райт, де Гартман читал студентам лекции о взаимной связи разных искусств. Его оркестровая музыка была представлена в нескольких городах Северной Америки; в Нью-Йорке он играл свои сонаты на радио. Фома де Гартман неожиданно умер в 1956 году, за несколько дней до важного для его музыки концерта в «Таун Холле». Концерт не отменили, и он был посвящен его музыке и жизни.

Об Ольге де Гартман

Мы венчались в церкви, при всей суматохе того времени. Присутствовала сестра царя, церковь была полна офицеров гвардии и высоких сановников. Моё тщеславие и гордость помогли мне выбрать наиболее привлекательного и высокого мужчину, чтобы не испортить мою причёску, когда он будет держать корону над моей головой, как было принято, и чтобы он не наступил на мой слишком длинный шлейф.

Ольга де Гартман

Ольга Аркадьевна де Гартман, урождённая Ольга де Шумахер, родилась 28 августа 1885 года в Санкт-Петербурге, где её отец был членом правительства. Её родители были немецкого происхождения и лютеранской веры. В столице России двор официально говорил на французском, и государственной религией было православие. С детства и до замужества у Ольги была нянька немка и гувернантка француженка, и к тому времени, когда ей было шесть лет, Ольга могла читать на русском, немецком и французском. Она вспоминает:

С раннего возраста у меня всегда было религиозное чувство. Когда мне было семь лет, все другие дети в нашей школе были православными, но у моего брата, сестёр и у меня были отдельные уроки по религии на немецком. Однажды мама горестно сказала нам, что с сегодняшнего дня нас будет учить Священному Писанию русский священник на русском языке, но я не хотела таким образом отделяться от родителей, поэтому они, в конце концов, решили тоже принять православие.

Хотя её родители вели активную жизнь в высшем свете, они много внимания уделяли своим детям. В свои двенадцать лет Ольга с радостью играла в шахматы со своим отцом, когда он приходил с работы. В их обширных апартаментах одна из комнат была библиотекой, уставленной книгами от пола до потолка. Там по вечерам её отец читал им вслух русскую литературу и, иногда, Гёте и Шиллера на немецком. Семья каждый год проводила лето в Финляндии, в доме, унаследованном от дяди её матери, путешественника.

Когда дети выросли, мать Ольги стала давать для них и их молодых друзей вечера. Во время этих вечеров играли в шарады, танцевали и импровизировали пьесы и оперы. Родители часто брали детей в театр, на концерты и на все премьеры оперы и балета.

Ольга впервые была представлена Фоме де Гартману в антракте его концерта. «У меня было забавное чувство при встрече, – пишет она, – будто бы я уже давно его знаю». На самом деле связующие нити протягиваются намного дальше, чем она знала об этом в то время. Во время правления Александра II был создан Главный комитет по крестьянскому делу для отмены крепостного права. Главным сенатором, председательствовавшим на собраниях в отсутствие царя, был дедушка Ольги. А генеральным секретарём этого комитета был дедушка её будущего мужа.

С момента замужества Ольга разделила всю деятельность своего мужа. Летом они теперь ездили в родовое поместье Фомы на Украине, где двое молодых слуг – дети старых слуг семьи, кухарка и горничная Марфуша и дворецкий Осип – стали их личными сопровождающими и вернулись с ними в Санкт-Петербург.

Ольга и Фома стали ближайшими друзьями Сергея Танеева, великого учителя контрапункта. У Ольги был яркий естественный голос, и Танеев посоветовал ей брать уроки пения у Б. Корелли в Италии, что и было решено, когда она и Фома жили в Мюнхене. Для этого они поехали на несколько месяцев в Неаполь. Позже, когда в Москве ставилась опера-трилогия Танеева «Орестея», Ольга пела главную партию. Она также брала уроки исполнения арий из «Риголетто», «Травиаты», «Лакме» и «Мадам Баттерфляй» у концертной певицы Зои Лоди. После успешного выступления в «Орестее» Ольгу выбрали петь Виолетту в «Травиате».

В Мюнхене де Гартманы начали интересоваться эзотерическими вопросами. Ольга писала:

«В то время каждый читал Блаватскую. Однажды вечером с Кандинским и некоторыми другими мы решили поэкспериментировать пластиной со стрелкой, которая вращалась по кругу с немецким алфавитом, как современная доска Уиджа. Мы задавали вопросы, ожидая, пока пластина остановится на буквах. Я их записывала и после расшифровывала. Но ничего внятного мы не прочитали. Кто-то предложил попробовать на русском. Снова мы задавали вопросы, и в один момент это стало ужасно волнующе. Дух сообщил нам своё имя: Мусуцкий, он жил в Уфе и там похоронен. Он просил нас молиться за него и сказал, что его кузен – он начал говорить его имя Ш-а-, но тут его прервали и дальше ничего не было.

Кандинский решил написать священнику в Уфу и спросить, знал ли он кого-либо с таким именем. Через месяц он получил ответ священника, что среди его прихожан было много Мусуцких, но только у одного из них был родственник по фамилии Шатов. Мы были поистине удивлены».

Де Гартманы начали искать знающего человека, который мог бы прояснить их вопросы, и после возвращения в Санкт-Петербург продолжили свой поиск. Там они впервые столкнулись со многими сомнительными группами, в одной из которых лидер контролировал членов группы, гипнотизируя их. Фома и Ольга быстро покинули эту группу вместе с ещё одним её членом, Андреем Захаровым, который стал их близким другом.

Когда военная мобилизация привела де Гартманов в Царское Село, Ольга целые дни проводила одна, пока Фома был на военной службе. Она занималась организацией и обустройством пансионата и школы для шестидесяти мальчиков в возрасте от десяти до пятнадцати лет, чьи отцы были солдатами-резервистами. Финансирование этого проекта стало возможным благодаря успешному концерту, организованному при участии людей из Императорской оперы. Это было как раз то время, когда Фома, после беседы с Захаровым, впервые встретился с Гурджиевым.

В последней главе Ольга пишет об их совместной жизни до смерти Гурджиева в 1949 году. После смерти её мужа в 1956 году Ольга неутомимо прилагала усилия для поддержки и развития гурджиевской работы в Северной Америке. А когда позволяло время, она содействовала представлениям оркестровых и фортепианных работ её мужа, что увенчалось презентацией его оперы «Эсфирь» в Сиракузах, штат Нью-Йорк, в 1976 году.

В последние годы жизни из-за слабого здоровья она переехала в Намбе, неподалёку от Санта-Фе в Нью-Мехико, где и умерла в 1979 году.

Фома и Ольга де Гартман

Наша жизнь с господином Гурджиевым

Я пишу это для вас, чтобы вы не забыли.

Фома де Гартман

Я очень хочу, чтобы те, кто читает эту книгу, на один момент забыли бы время, в котором они живут, и попытались погрузиться в эпоху, существовавшую более пятидесяти лет тому назад, в эпоху с абсолютно другими условиями жизни, которые сейчас иногда даже кажутся невероятными.

Россию раздирали война и революция.

Г-н Гурджиев не был никому известен. Никто не знал о его учении, откуда он и по каким причинах появился в Москве и Санкт-Петербурге.

Кто бы ни вступил с ним в контакт, каждый неизменно желал следовать за ним, и так поступили Фома де Гартман и я.

Ольга де Гартман

Введение

Долгое время я хотел написать про годы, проведённые с г-ном Гурджиевым – не просто встречаясь с ним время от времени, а живя с ним каждый день с 1917 по 1929 годы. С того времени мы больше не виделись, но он всегда оставался моим учителем.

Я не мог писать; я боялся, что это будет слишком личное. Сейчас я понимаю, что обязан сделать это, в особенности потому, что я и моя жена чуть ли не единственные, кто остался из периода первых лет Работы г-на Гурджиева, и также потому, что всё, что касается его, даже самая малость, имеет громадную ценность.

Возможно, некоторые люди не поймут причину написания этой книги, но это не имеет значения; если то, что я хочу сказать, не будет написано сейчас, оно будет навсегда потеряно.

Думая в особенности про тех, кто никогда не знал его, я попытаюсь, насколько это возможно, представить картину жизни Георгия Ивановича Гурджиева – человека, к которому мы обращались по-простому «Георгиваныч».

Сразу же возникает главная трудность: как это сделать? Внешнее поведение г-на Гурджиева было настолько отличающимся в разных обстоятельствах – в зависимости от человека, которого касались эти обстоятельства; уровня, на котором находился этот человек; и того, какую черту этого человека г-н Гурджиев хотел выявить в данный момент – что всё выглядело так, будто бы г-н Гурджиев был очень переменчивым. Но это не верно. Он всегда был одним и тем же – только впечатление о себе, которое он преднамеренно творил, было разным.

Г-н Гурджиев хотел – возможно, это было его основной задачей – принести в жизнь обычного человека «нечто», чего люди до сего дня совсем не знали.

Как он это делал, мы можем понять только из его Работы, о которой я напишу позже. Сейчас же я хочу подчеркнуть, что в его «божественной деятельности» с людьми г-н Гурджиев, с момента нашей встречи в 1917 году, последовательно проводил одну и ту же линию Работы, всегда оформляя её по-разному.

Как я могу описать его?

Мне кажется, что единственное решение – это не описывать г-на Гурджиева лично, а рассказать о том, как он с нами работал, ведь только рассказ о нашем личном опыте может передать идею его Работы и её отношение к человеку. Такова цель этой книги.

Оглядываясь назад на нашу жизнь с ним, я обнаружил, что постепенно ко мне пришло осознание всего, что он говорил и делал. Воспоминания собирались вместе, как части картинки-загадки, часто с новым пониманием. Его идеи прояснялись, одна за другой, пока, наконец, не нарисовалась цельная картина.

Идеи г-на Гурджиева, рассмотренные людьми, не работающими активно над собой, напоминают о словах Христа: «Вера без дел мертва». Я думаю, что слово «вера» здесь следует понимать, как нечто рациональное, а не как слепое принятие. Здесь слово «работать» не означает «хорошо работать», в обычном понимании; скорее значение этого слова есть активная эволюционная творческая деятельность, связанная с идеями его учения. С г-ном Гурджиевым всё оживало и действовало; его идеи не могут быть оторваны от жизни.

Он сам есть жизнь и развитие. Он сам – это его Работа. Для меня его идеи проиллюстрированы его работой с людьми.

Только после всех этих лет я начал понимать, что означает его Работа в целом, и какие огромные усилия прикладывал он, чтобы привить нам зачатки нового понимания и нового подхода к жизни. Является ли моё толкование полностью верным или нет, я не знаю; да и никто не может знать, разве что только человек на том же уровне бытия, что и г-н Гурджиев, может реально и полно понять значение его Работы.

«Георгиваныча» больше нет с нами, но его Работа останется с нами до тех пор, пока мы не забудем его слова: «Помните, почему вы пришли сюда».

I

Санкт-Петербург

Я начну с нескольких слов о моей жизни до того дня, когда я встретил г-на Гурджиева.

Я композитор. Музыка всегда была для меня «талантом» из Нового Завета, данным мне Богом, и требовалось, чтобы я развивал его, непрестанно над ним работая. Мне это было понятно задолго до встречи с г-ном Гурджиевым, но для того, чтобы развиваться в моей творческой работе, мне было необходимо что-то, – что-то большее или высшее, что я не мог назвать. Только получив это «что-то», я мог бы развиваться дальше и надеяться получить какое-либо удовлетворение от своего творчества, не стыдясь самого себя. Часто мне приходили на ум слова Бетховена: «Музыка – это откровение более высокое, чем наука и философия». И я всегда помнил, сочиняя музыку, чудесные слова русской сказки: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что; тропа длинная, путь неизвестен; герой не знает, как туда добраться самостоятельно; он должен обратиться за помощью к Высшим силам…»

Таким образом, моя жизнь была поиском.

Я не буду пересказывать детали первых лет моего поиска, кроме того, что я вошёл в контакт со многими «путями» и встретил нескольких необычных людей, но они оказались не тем, что я искал. Однако через них я встретил Андрея Андреевича Захарова, который привёл меня к Гурджиеву.

Захаров был чрезвычайно приятный и высокообразованный человек, ставший нашим близким другом. По профессии он был математик. Наше общение всегда крутилось вокруг того, чтобы было наиболее важным для нас: вокруг поиска.

Это было в 1915 году, во время Первой мировой войны. Он часто приезжал проведать меня и мою жену в Царское Село, за двадцать две версты от Санкт-Петербурга, куда меня направили, как офицера гвардии. Позже, осенью 1916 года, он сказал мне, что встретил учителя, настоящего учителя, но не сказал ни его имени, ни как именно он его нашёл.

Однажды, когда я провожал Захарова на вокзал, он начал говорить об учении, которое, как он сказал, могло быть ответом на наш великий вопрос. Он сказал: «Суть такова: у человека на том уровне, на котором он существует, нет бессмертной неразрушимой души, но через конкретную работу над собой он может сформировать бессмертную душу; тогда это вновь сформированное тело-душа больше не будет зависеть от законов физического тела и продолжит существовать после его смерти». После длинной паузы, последовавшей за этим утверждением, Захаров продолжил: «Но тут есть нечто, что, возможно, вас удивит. Видите ли, обычно полагается, что высшее знание даётся бесплатно; но в данном случае, если вы и ваша жена захотите присоединиться к этой Работе, вам нужно будет заплатить определённую сумму». Он назвал цену. Это было достаточно дорого (2000 рублей), но мы могли в то время их заплатить.

Я часто бывал разочарован, замечая, что моя жена слушает то, что говорил Захаров, невнимательно и несерьёзно, поэтому я решил пообщаться с ним наедине. И поскольку она не знала об учителе, которого встретил Захаров, я решил не говорить ей о нём до тех пор, пока сам его не увижу. Я несколько раз спрашивал Захарова, когда он представит меня этому человеку, но он всегда отвечал: «Я уже обещал вам, что когда придёт время, я вам скажу».

В середине декабря Захаров сказал, что если я всё ещё хочу встретить «этого человека», то мне нужно быть в ресторане «Палкинъ» в следующее воскресенье между шестью и семью часами вечера. Это был очень большой ресторан на пересечении Невского и Литейного проспектов. Это место обычно не посещалось офицерами гвардии. Захаров должен был прийти туда, чтобы забрать меня и отвести к г-ну Гурджиеву.

Я пошёл. Наконец появился Захаров, и мы направились к Николаевскому вокзалу на том же Невском проспекте. Неожиданно он остановился перед одним зданием и поднялся на второй этаж, где было кафе. Мягко говоря, это было заведение для абсолютно разношерстной толпы, гуляющей по Невскому днём и ночью; и если бы кто-нибудь узнал, что я там был, меня могли разжаловать.

Мы вошли внутрь, заказали кофе и стали ждать.

Через некоторое время я увидел, что к нам подходит доктор Леонид Робертович Шернвалл, которого я встречал ранее в свете, а также два человека в чёрных пальто из тюленьей кожи, оба типичные кавказцы с чёрными глазами и чёрными усами. Они были очень хорошо одеты, но кавказцы!.. Я был озадачен: кто из них был он? Должен сказать, что моя первая реакция была вовсе не благоговением и восхищением…

Все трое приблизились, и мы пожали друг другу руки. Который из двоих был он? Моя неуверенность быстро развеялась глазами одного из мужчин. Человек с «теми глазами» сел на узкой стороне стола; по его правую руку сел доктор Шернвалл с другим мужчиной, а по левую я и Захаров. Был момент тяжёлой тишины. Я не мог не заметить съемные манжеты, которые были не особо чистыми. Тогда я подумал: нужно что-то сказать… Я сделал огромное усилие над собой, и сказал ему, что хочу быть допущенным к его Работе.

Г-н Гурджиев спросил о причине моей просьбы. Может быть, я несчастлив в жизни? Или есть какая-нибудь другая, особая причина? Я ответил, что всем доволен, счастливо женат, у меня достаточно денег, чтобы не зарабатывать себе на жизнь, и у меня есть моя музыка, являющаяся центром моей жизни. Но я добавил, что всего этого недостаточно. Я сказал: «Без внутреннего роста для меня нет жизни вообще; я и моя жена ищем путь развития».

С этого момента я осознал, что глаза г-на Гурджиева необычайно глубоки и проникновенны. Слово «красивые» вряд ли подходит, но я скажу, что с того момента я никогда не видел подобных глаз и не ощущал такого взгляда.

Г-н Гурджиев выслушал и ответил, что мы позже поговорим о том, что меня интересует. «А пока, – обратился он к доктору Шернваллу, – пусть Успенский расскажет ему всё, что было сказано до сих пор, и даст ему прочесть рассказ „Проблески истины“».

Я решил спросить г-на Гурджиева, могу ли я внести деньги в его Работу. Он ответил: «Придёт время, когда я скажу вам отдать мне всё, что вам принадлежит, и вы с радостью сделаете это. Но на данный момент ничего не нужно».

Этим общение закончилось, и мы с Захаровым ушли. Долгое время я не мог говорить. Достигнув угла Литейного проспекта, я сказал Захарову о своём сильном впечатлении от глаз г-на Гурджиева. «Да, – сказал он, – я вас понимаю. И конечно, вы больше ни у кого не увидите таких глаз».

Кратко описав эту первую встречу с г-ном Гурджиевым, сейчас я хотел бы добавить что она, определённо, была спланирована лично им. Всё, что он делал, создавало для меня невыгодные условия, начиная с моего прихода в ресторан «Палкинъ» и потом в кафе, где, как сказал г-н Гурджиев, «обычно больше проституток». Всё, включая это грубое замечание, предполагало не привлечь, а скорее наоборот, оттолкнуть вновь прибывшего. Или если не оттолкнуть, то по крайней мере заставить его преодолеть сложности, держась своей цели, несмотря ни на что.

После этой встречи моя жизнь превратилась в сказку. Я читал сказки с детства, и всегда помнил их смысл: идти вперёд и никогда не забывать свою настоящую цель, преодолевать препятствия, и если твое стремление истинно, надеяться на помощь из неведомых источников. Таким образом, казалось, что если стремишься к одной великой цели, то получишь такую награду, о которой даже не мечтал, но горе тебе, если ты позволишь себе отклониться, если соблазнишься чем-то дешёвым.

Единственной реальностью теперь стало желание быть с г-ном Гурджиевым. Обычная жизнь, которая тоже была реальной, продолжалась, но уже казалась полностью ненастоящей. Таким образом, я сделал первый шаг.

После той встречи я должен был найти Успенского. Он жил на Троицкой улице, недалеко от Невского. Когда я позвонил в дверь, мне открыл военный в пенсне. Это был Пётр Демьянович Успенский. Его призвали в армию, но комиссовали из-за близорукости. Теперь ему недолго оставалось носить военную форму.

С самого начала он произвёл на меня очень глубокое впечатление; он был прост, вежлив, открыт и интеллигентен. Не тратя времени, он начал рассказывать мне то, что позже описал в своей книге «В поисках чудесного»[4]. Он знал как изумительно просто и ясно объяснить сложную схему миров, планет, космосов и пр., таким образом, что каждый, кто серьёзно интересовался этим аспектом учения г-на Гурджиева, мог легко это усвоить. В конце нашей беседы он дал мне листки с машинописным текстом первой встречи г-на Гурджиева с «кем-то», записанные одним из его учеников. Это был рассказ «Проблески истины»[5].

Как только я вернулся в Царское Село, я дал почитать эти записи моей жене. Она прочла их почти сразу же, не в силах оторваться, и в конце воскликнула: «С таким человеком я хотела бы встретиться!»

Когда я ей сказал, что уже встречался с ним… о, она была совершенно вне себя. Я объяснил ей свои причины – мы уже встретили так много людей, которые нам не нравились, что я решил увидеться с ним сам, чтобы уберечь её от разочарования. Не стоит говорить, что её желание встретиться с этим учителем было сильнее всех других желаний, и мы с нетерпением ожидали того дня, когда г-н Гурджиев вернётся в Санкт-Петербург, и мы сможем вместе увидеться с ним.

В начале февраля г-н Гурджиев ещё не вернулся из Москвы, а мне нужно было отбыть на фронт в конце месяца. Медленно, но уверенно приближалась революция. Все, кого мы знали в городе, всё ещё жили, как обычно, но на окраинах начались массовые беспорядки.

В конце концов, прибыл г-н Гурджиев. Нас пригласили на встречу, которая состоялась 9 февраля на квартире г-на и г-жи Успенских. Было сравнительно мало людей. Мы все заняли стулья, расставленные напротив дивана, на который позже сел г-н Гурджиев. Большинство из присутствующих уже были знакомы с идеями, ныне выраженными в книге «В поисках чудесного». Эта встреча не была лекцией, и сказано было мало, но мы с женой ощутили сильную атмосферу внутренних поисков. Время от времени кто-то нарушал тишину коротким вопросом. Настроение было не такое, как у равнодушных людей, интересующихся модными в то время оккультными науками. Это были люди, для которых ответ на внутренние вопросы, поиск пути к реальной, активной работе над собой, по-настоящему были центром их жизни.

Лучше всего о своём впечатлении от этой встречи расскажет моя жена.

В феврале 1917 года мы жили в Царском Селе, резиденции царя, так как моего мужа отозвали из запаса в его полк, чтобы выдвинуться на фронт в конце месяца. Был холодный зимний день, и мы сидели в нашем рабочем кабинете, каждый занятый своим делом. Муж передал мне текст, набранный на машинке, и спросил, не хочу ли я его прочесть. Я сразу же начала читать и дойдя до того места, где говорилось, что никто не может посвятить тебя, кроме тебя самого, я остановилась и сказала мужу: «Если бы мы смогли найти человека, который это сказал, я была бы рада последовать его учению». Мой муж ответил, что он не только нашёл этого человека, но и уже встречался с ним. Вместо того чтобы обрадоваться, я вспыхнула, укоряя его за то, что он мне ничего не сказал. Это была наша первая ссора… Но моё желание узнать больше об этом человеке было сильнее раздражения, успокоившись, я поняла, что он ещё вернётся из Москвы, и муж сможет встретиться с ним, взяв меня с собой.

Наконец этот день настал. Встреча была назначена на половину восьмого вечера на квартире г-на и г-жи Успенских, с которыми я ещё не была знакома. Так совпало, что это был день рождения моей младшей сестры Зои, и родители давали для неё бал, на котором, конечно же, мы должны были присутствовать. Поэтому я накинула шубу на бальное платье и не снимала её весь вечер.

Поскольку мы были на встрече впервые, мы сели немного в стороне от остальной группы. Комната была не очень большой. Напротив турецкой софы на стульях сидели около пятнадцати человек. Однако человека, которого мы так желали увидеть, в комнате не было. Всё для меня казалось странным, я была поражена тем, как искренне и просто общались эти люди. Доктор Шернвалл, который производил впечатление главы группы, спросил присутствующих, что они могут ответить на вопрос, заданный им в прошлый раз. Вопрос был такой: «Что больше всего мешает человеку следовать по пути саморазвития?» Было несколько разных ответов. Один сказал, что это деньги, другой – слава, третий – любовь, и так далее.

Очень неожиданно – как чёрная пантера – вошёл человек восточной внешности, какой я ещё никогда не видела. Он подошёл к софе и сел на неё, скрестив ноги на восточный манер. Он спросил, о чём идёт речь, и доктор Шернвалл пересказал вопрос и ответы на него.

Когда он упомянул любовь, г-н Гурджиев прервал его: «Да, это правда, любовь – это самое сильное препятствие на пути развития человека».

В тот момент я подумала: снова то же самое, снова нам нужно разделиться, мы не можем думать о саморазвитии и оставаться вместе; я была очень встревожена.

Однако г-н Гурджиев продолжил: «Но какая любовь? У неё есть несколько видов. Когда это самолюбие, эгоистичная любовь или минутное увлечение, она мешает, потому что она ограничивает свободу человека, он не свободен. Но если это настоящая любовь, где каждый стремится помогать другому, это совсем другое дело; и я всегда рад, если муж и жена оба интересуются этими идеями, потому что они могут помогать друг другу».

Я едва ли могла поднять взгляд, но у меня было чёткое ощущение, что г-н Гурджиев смотрит на меня. Сегодня я уверена, что он сказал это специально для меня. Это было очень странное состояние, я была так счастлива. Потом мы должны были уйти и поехать на бал. Когда я вошла в бальный зал дома моих родителей, все уже танцевали. Я неожиданно почувствовала, как будто что-то ударило меня в грудную клетку. Танцующие люди показались мне куклами.

Через несколько дней мне выпала возможность поговорить с г-ном Гурджиевым наедине. Я не сильно этого желала, потому что люди говорили, что г-н Гурджиев будет спрашивать меня то, чего я ожидаю от него; поэтому я колебалась, но, в конце концов, решила пойти. До того как я смогла хоть что-нибудь сказать, г-н Гурджиев спросил меня, как я себя чувствовала, когда пришла домой после встречи. Я не знала, как выразить своё переживание. Я даже тогда не сознавала, что это было переживание, но я сказала ему о странном чувстве, которое у меня было по возвращении на бал. Он ответил, что это хорошо, или что он доволен, я точно не помню. Помню только, что он был удовлетворён и сказал, что если мы хотим, мы с мужем всегда можем прийти к нему на встречу в любое время, когда он в Санкт-Петербурге. Я сказала ему, что мой муж должен ехать на фронт, и мы не можем больше оставаться в городе, что я хочу следовать за своим мужем столько, сколько мне будет позволено. Я также спросила, была ли какая-нибудь возможность для мужа избежать поездки на фронт. «Нет, – ответил г-н Гурджиев. – С волками жить, по-волчьи выть; но вам не нужно увлекаться психозом войны, и внутренне вам нужно стараться быть далеко от всего этого».

Он спросил меня: «Вы вообще хотите вернуться на занятия? Чего вы ожидаете?» Я сказала, что не могу ему ответить – он будет смеяться надо мной. Он сказал мне очень ласковым тоном, каким иногда говорят с ребёнком: «Нет, скажите мне. Я не буду смеяться. Возможно, я смогу вам помочь». Тогда я сказала: «Единственное, чего я от вас хочу, это чтобы вы не разрушили моего счастья с мужем». Г-н Гурджиев не смеялся. «У вас, наверное, квартира с семью комнатами, – сказал он. – Но если вы заинтересуетесь вопросом, который привёл сюда вашего мужа, у вас, возможно, будет квартира, в которой сто семь комнат, и возможно, вы станете ещё более счастливой, чем сейчас». Я сразу же поняла, что моё счастье с мужем не будет нарушено – только мои горизонты станут больше, расширятся.

В углу стояла лестница. Г-н Гурджиев указал на неё и сказал: «Если вы начнёте подниматься, ступенька за ступенькой, то однажды вы окажетесь наверху, и вы уже никогда не упадёте снова. Также и с вашим развитием. Вам нужно будет идти ступенька за ступенькой и не воображать, что вы окажетесь на вершине лестницы в один момент».

В следующий раз, разговаривая с г-ном Гурджиевым, я уже не была так напугана и сказала ему: «Г-н Гурджиев, я часто думаю о лестнице. Но я знаю, что у меня нет сил, даже нет желания забираться на вершину. Поэтому я решила, что будет лучше попытаться помочь моему мужу и вам достичь вершины лестницы, подталкивая вас сзади, ведь я вижу, что вы и мой муж очень этого хотите». И снова г-н Гурджиев не разозлился на меня. Он только сказал: «Я очень рад, что вы не эгоистка, что вы думаете больше о нас, чем о себе. Но посмотрите, вы можете подтолкнуть нас, возможно, со второй ступени на третью, с третьей на четвёртую, но дальше вы уже не сможете до нас дотянуться. Таким образом, для того, чтобы подталкивать нас дальше, вам тоже нужно будет подняться на одну или две ступени».

Вспоминая этот эпизод, я ясно вижу, насколько мудр был г-н Гурджиев. Если он говорил мне читать книги, прилагать усилия, или выполнять упражнения, которые он давал другим, я никогда ничего не делала или делала вполсилы. Но когда он напоминал мне, что я останусь внизу, а мой муж поднимется наверх, и я больше не смогу следовать за ним, быть с ним, или даже понимать его, это настолько меня пугало, что я сразу же начинала со всей силой делать всё, что говорил г-н Гурджиев.

Сейчас я продолжу мою собственную историю. Мы ещё раз увиделись с г-ном Гурджиевым в Санкт-Петербурге за несколько дней до того, как я должен был ехать на Австрийский фронт на Украине. Перед уходом я спросил его совета по поводу моей военной службы. Он мне ответил: «Вы офицер и вы должны ехать на фронт, но никогда не позволяйте себе быть охваченным военным психозом. Помните себя… Не забывайте помнить себя. Скоро разразится революция, и всё закончится. Оставаться на фронте тогда уже не будет никакого смысла с военной точки зрения. Попытайтесь уехать и прибыть туда, где буду я». После короткой паузы он добавил, повернувшись к доктору Шернваллу, который тоже был здесь: «Ему нужно будет осложнять жизнь. Займитесь этим, доктор!» Потом, повернувшись ко мне, он повторил: «Помните себя, не забывайте помнить себя».

Самовспоминание – это центральная идея учения г-на Гурджиева. Что касается «осложнения», то это связано с другой его идеей – что вера в его учение не обязательна. Фактически, требуется совершенно противоположное. Учитель постоянно контролирует и наблюдает ученика, но в то же самое время влияет на его линию поведения, отвлекает его, даже провоцирует его с явными конфликтами, чтобы подвести его к открытию того, что является правдой. Это возможно, только если у ученика внутри есть сильный порыв упорно трудиться, горящее желание, которое не даст ему остановиться перед какими-либо препятствиями.

Я хотел бы рассказать о том, как я «помнил себя», и как это спасло мою жизнь на фронте. Я был в окопах вместе со своим полком. Однажды, около четырёх часов пополудни, меня послали с рапортом в штаб. Я оседлал своего коня и поскакал по плоской возвышенности, от которой дорога спускалась в долину. Вскоре я услышал пушечные выстрелы, повторяющиеся каждые три минуты. Я встретил солдата, рассказавшего мне, что немцы «отбросили их» в долину рядом с выбранной мной дорогой. Повернуть назад, не доставив свой рапорт, было невозможно, поэтому я продолжил путь.

Слова г-на Гурджиева «помните себя» всплыли в моей голове. Я слышал их только один раз и без объяснений, но я по-своему их понял. Как только я начал повторять их я обнаружил в себе новое состояние глубокого спокойствия.

На дороге перед собой я видел воронки от свежих разрывов снарядов. Я продолжал свой путь, мысленно повторяя: «Я помню себя». Это не мешало мне видеть всё, что происходит вокруг. Вдруг я услышал нарастающий звук артиллерийского снаряда, будто бы он свистел в мою сторону. Он взорвался очень близко, но именно из-за его близости ни я, ни мой конь не пострадали. Когда взрывались снаряды австрийского типа, начальный угол разлёта осколков был очень высоким, поэтому они не повреждали никого, кто был рядом. Моя лошадь, испугавшись, метнулась и упала в неглубокую канаву. Я спрыгнул, всё время, повторяя «Я помню себя». Лошадь вскочила, немного пробежала и остановилась. Я был внутренне спокоен, но мне нужно было быстро решить, в каком направлении бежать, поскольку другой снаряд должен был разорваться менее чем через три минуты. Есть теория, что снаряды никогда не падают дважды в одно и то же место. Должен ли я пойти и лечь в воронку, где только что приземлился снаряд? Нет. Должен ли я попытаться поймать лошадь? Если я смогу, я уеду далеко от этого опасного места – так я и сделал. Следующий снаряд не заставил себя ждать, он разорвался возле последней воронки. «Помни себя» сохранило меня спокойным, и позволило принять правильное решение в критический момент.

События препятствовали нашей встрече с г-ном Гурджиевым вплоть до 28 августа 1917 года, когда мы увиделись в Ессентуках на Кавказе. После того, как мы покинули его в феврале, мы поехали в Киев, чтобы повидать мою сестру перед отъездом на фронт. На следующее утро была общая забастовка: не было ни поездов, ни электричества, ни газет, ничего! Около шести дней мы ничего не знали о происходящем. Наконец, появились газеты, и мы узнали, что царь отрёкся от престола, и сейчас у нас Временное правительство, возглавляемое Александром Керенским.

Слишком долго описывать всё то, что произошло в течение этих месяцев с февраля по август; но через все события красной нитью протягивалось моё стремление добраться до г-на Гурджиева. Были разные сложные обстоятельства; но ясно то, что именно из-за препятствий мы с женой смогли, наконец, присоединиться к нему на Кавказе.

Мятеж солдат, угрожающий моей жизни, привёл к тому, что меня отправили в Санкт-Петербург. К тому времени город уже стал центром революции, и мне нужно было найти способ его покинуть. Поскольку я думал только о том, чтобы поехать туда, где находится г-н Гурджиев – на Кавказ – мне пришла в голову идея получить разрешение на выезд в Ростов-на-Дону, так как революция ещё не затронула юг России. Там я мог продолжить работу над моими военными изобретениями, одно из которых уже было принято армией. Получить назначение конкретно в это место было маловероятным, но мне помогли судьба или случай; это было похоже на сказку. Я встретил на улице одного из моих родственников. Когда он меня спросил, что я делаю в Санкт-Петербурге, я рассказал ему свою историю, и поскольку он был адъютантом одного из великих князей, ответственного за артиллерию, уже на следующее утро у меня были все необходимые документы.

Мы хотели сесть на первый же поезд, отправляющийся на Кавказ. Мои пять старых русских дорожных сундуков уже были упакованы. С помощью ординарца моего мужа Осипа и швейцара моего отца мы поехали на пяти дрожках прямо к Николаевскому вокзалу. На вокзале были разруха и беспорядок. Везде свалены чемоданы. Осипу пришлось передать наш багаж носильщикам, но он смог найти для нас купе первого класса. Наша горничная Марфуша, жена Осипа, поехала вместе с нами в Ессентуки. Осип с их двумя детьми отправлялся в Москву, чтобы сдать на хранение наше наиболее драгоценное столовое серебро в московский Исторический музей, директором которого был наш друг. Оттуда Осип должен был поехать в наше поместье, где дети останутся с его матерью, а сам он позже присоединится к нам.

Мы сразу же выехали, но вместо того, чтобы поехать в Ростов, направились прямо в Ессентуки. На следующее утро после нашего отъезда в дом моих родителей пришли солдаты, чтобы арестовать моего мужа!

II

Ессентуки: первая экспедиция

Около восьми часов вечера, когда стемнело, мы прибыли в Ессентуки. К нашему ужасу, только два из наших пяти сундуков прибыли на место. Остальные были украдены в дороге, и мы их так и не нашли. В момент прибытия у нас не было времени ни думать, ни заниматься поисками. Мы погрузили остатки багажа в две коляски и поехали с Марфушей к маленькому дому, где позвонили в звонок на воротах. Нам открыл мужчина, одетый в подпоясанную простую русскую рубаху и потёртое пальто, небритый и воняющий потом, как рабочий. Было очень сложно узнать в нём неизменно изящного и элегантного Захарова.

Г-н Гурджиев вышел и поприветствовал нас. Он попросил Захарова отнести наши вещи в соседний дом, где для нас была приготовлена комната. Потом, очень добрым голосом, он пригласил нас войти. Мы вошли в просторную комнату, где мужчины и женщины сидели за обеденным столом без скатерти. На нём были только пустые чайные чашки и масляная лампа – из-за войны не было электричества. У женщин на головах были повязаны платки, как у крестьянок. Жена позже сказала мне, что это напомнило ей сцену из пьесы Горького «На дне».

Г-н Гурджиев попросил свою жену, Юлию Осиповну Островскую, принести нам чего-нибудь поесть, и она отправилась на кухню. Она была высокой, весьма хорошо сложенной, очень красивой женщиной – но совсем не такой, как те женщины из высшего общества, кто привычно интересуются новыми философскими учениями. По нашему первому впечатлению казалось, что она довольно далека от дел своего мужа. Позже мы смогли убедиться, насколько глубоко и серьёзно она дорожит Работой г-на Гурджиева. Мы искренне полюбили её, а она увидела в нас настоящих друзей и будущих учеников г-на Гурджиева. Намного позже наши пути провели нас через совместные испытания, сделавшие нас ближе и сформировавшие внутреннюю связь, которую не могли разорвать каждодневные перипетии.

Вошли доктор Шернвалл, его жена Елизавета Георгиевна и Успенские с Леночкой – дочерью г-жи Успенской от первого брака. Когда вернулся Захаров, г-н Гурджиев повернулся к нему и особо сладким голосом произнёс: «Андреич, а теперь самоварчик». Позже мы узнали, что Захаров должен был ставить самоварчик много раз в день, и это было очень хлопотным делом. Мелкие щепки и кусочки угля, которые подкладывались снизу, плохо загорались; их нужно было раздувать, и если отвлечься в этот момент, то огонь гас, и нужно было начинать всё сначала.

Вскоре вернулась жена г-на Гурджиева с кое-какой едой. Появился Захаров с самоваром, и мы все пили настоящий китайский чай. Тогда г-н Гурджиев сказал: «А сейчас, Андреич, на место!» Захаров ушёл в угол и встал там на колени. Моя жена озабоченно спросила: «Что вы делаете? Зачем?» «Какое вам до этого дело?» – рявкнул Захаров грубым голосом. Все взорвались смехом. Оказалось, что это было упражнение, специально придуманное г-ном Гурджиевым для Захарова, который по своей натуре был очень мягким и деликатным человеком. Он совершенно не мог быть суровым, когда это бывало необходимо, или властно крикнуть с подходящей резкостью, или повысить голос, возражая, когда ему неприятно. Он выполнял это упражнение почти каждый день. «Идите, присядьте и отдохните», – сказал г-н Гурджиев.

Когда все закончили пить чай, г-н Гурджиев к нашему великому удивлению неожиданно приказал: «Уберите стол и постройтесь». В одну секунду стол исчез, и все выстроились в один ряд в середине комнаты. «Марш!» – скомандовал г-н Гурджиев, и все начали маршировать, поворачиваться, бегать, и делать всевозможные упражнения. Это продолжалось довольно долго. Наконец, он сказал всем отдохнуть.

Во время предшествовавшего чаепития г-н Гурджиев заметил, что я взял два кусочка сахара, и сказал мне: «Вы не должны есть сладкое, иначе у вас будет сахарная болезнь». Он точно говорил не о диабете, но было правдой то, что я был довольно полным, и сладости, которые я любил, не шли мне на пользу. Причина, по которой он запретил мне их есть, была в том, чтобы разжечь внутреннюю борьбу с сильной привычкой. Г-н Гурджиев часто давал это упражнение – борьбу с привычками – тем, кто только начинает работу над собой.

Мы устали от путешествия, поэтому на следующий день проснулись поздно. Мы долго обсуждали наши впечатления от предыдущего вечера. Мы ещё мало что понимали, и ничего экстраординарного не происходило, но мы оба ощутили, что столкнулись с настоящей наглядной внутренней работой.

Вечером г-н Гурджиев взял нас с женой с собой на прогулку. Мы пошли длинным путём в город, чтобы купить кулич. Когда мы возвращались, г-н Гурджиев начал убыстрять свой шаг, всё время ускоряясь. В конце концов, мы уже практически бежали. Мы старались не отставать и пробежали некоторое расстояние. Мы знали, что он нас проверяет, наблюдая, что мы можем выдержать, и как мы это сделаем.

Вернувшись домой, г-н Гурджиев заставил всех нас повторять жесты и гримасы, которые делал он. Неожиданно он крикнул «Стоп!» и все замерли с той гримасой, которую он изображал в данный момент. Моя жена и я тогда ещё не знали об этом «стоп-упражнений» и других его видах, но мы тоже остановились. Г-н Гурджиев обратил моё внимание на то, как моя жена удерживает выражение своего лица, не думая о том, насколько уродливо она выглядит.

Вечером немного поговорили о намерении г-на Гурджиева ехать в Персию, и о том, что он будет зарабатывать необходимые деньги, «дробя камни для дороги». Это очень нас обеспокоило. Персия?.. Как мог я, офицер, поехать туда в военное время? Это будет означать, что я дезертировал… На следующее утро, на третий день после нашего прибытия в Ессентуки, г-н Гурджиев объявил, что мы этим вечером едем в Персию. И ни слова о том, как именно, или о каких-то деталях!

Мы приехали для того, чтобы быть с г-ном Гурджиевым, несмотря ни на какие трудности. Сейчас беспокойство, сомнения, неопределённость будущего породили множество вопросов. Что нам делать? В довершение всего нам нужно было заботиться о нашей верной Марфуше и её муже. Я сказал Осипу присоединиться к нам в Ессентуках после того, как он отдаст на хранение наши ценности – мы полагали, что это ещё возможно – и договорится со своей матерью, чтобы она позаботилась об их детях.

Однако через несколько часов мы узнали, что г-н Гурджиев, его жена и Захаров на следующее утро поедут только в Туапсе, на побережье Чёрного моря. Он сказал нам, что если мы хотим, мы можем поехать вместе с ним. Без колебаний мы решили ехать и оставаться с ним так долго, сколько возможно. Позже мы поняли, что поступили правильно. Путешествие в Туапсе было первым «верстовым столбом», как выразился г-н Гурджиев.

Мы послали Осипу приказ оставаться в нашем поместье до дальнейших указаний, и на следующий день с Марфушей и всеми нашими вещами мы сели в поезд на Туапсе, где поселились в маленькой гостинице. На следующее утро мы пошли встретиться с г-ном Гурджиевым в его гостиницу. Он лежал на кровати, покрытой ковром. Также с ним в комнате были его жена, Захаров и дочка г-жи Успенской, Леночка. Никто не разговаривал. Мы сели, и тоже сохраняли молчание. Была тяжёлая подавляющая атмосфера, когда не знаешь, как быть. Г-н Гурджиев несомненно знал, как создать такую атмосферу… Наконец, я не смог её больше терпеть и спросил его про планы относительно Персии, и как мы сможем туда за ним последовать.

«Поскольку у меня нет денег, чтобы добраться туда обычным способом, – ответил он, – я заключу контракт на дробление камней для дороги. Я вам уже это говорил. Это самая отвратительная работа. Это невозможно для вас, потому что после рабочего дня женщины должны будут вымыть ноги рабочих, к примеру, ноги Захарова будут вонять очень плохо. Леночка – хорошо, она сможет это сделать, но ваша жена не сможет». Снова опустилась тяжёлая тишина, и это давление продолжалось почти весь день. Моя жена была в отчаянии. Она обвинила меня в том, что я неправильно разговаривал с г-ном Гурджиевым и не осознавал нашей опасной позиции – мои военные бумаги не были в порядке, поскольку мы поехали прямо в Ессентуки, не заезжая в Ростов. На следующий день она осталась в гостинице, сказав, что не хочет идти со мной и снова видеть г-на Гурджиева.

Тем не менее, напряжение ослабло, когда г-н Гурджиев сказал мне: «Я знаю, что вы должны ехать в Ростов за вашими бумагами, и возможно, когда вы вернётесь, я ещё не уеду в Персию».

Итак, мы с женой первым же поездом отправились в Ростов. Так случилось, что офицером, командующим военным гарнизоном, был мой бывший учитель, Чернояров, который очень меня любил. Без промедления мои бумаги были подписаны, и мне дали отпуск ещё на две недели. На следующий день мы уже снова были в Туапсе с г-ном Гурджиевым.

За время нашего отсутствия г-н Гурджиев купил двух молодых чёрных лошадей и линейку, четырёхколёсную повозку со скамейками спина к спине, установленными посередине, и местом кучера напротив.

Вечером мы вместе с ним, его женой и Захаровым отправились на холмы испытать её. После этого он сказал, что если мы хотим, мы можем сопровождать его в путешествии, но каждый может взять с собой только самые необходимые вещи – один чемодан на человека – нужно быть готовым отправиться в следующее воскресенье. Мы немедленно решили ехать, оставив остальные наши вещи в гостинице с Марфушей.

Когда настало воскресенье, мы узнали, что Шернваллы, Алексей Яковлевич Рахмилевич и Леночка тоже едут с нами. Рахмилевич был известный юрист и один из самых первых учеников г-на Гурджиева. Г-н Гурджиев сказал нам, что мы пообедаем в ресторане, а потом выдвинемся в направлении Сочи на восток по побережью Чёрного моря. Весь багаж был погружен на линейку, и вскоре эта куча чемоданов достигла трёх футов высоты, таким образом, ни для кого не осталось места, кроме кучера – самого г-на Гурджиева. Он посадил Захарова сверху на багаж, остальные должны были идти пешком, придерживаясь самого короткого маршрута через горы, потому что главная дорога на побережье была слишком длинной и извилистой. Потом мы должны были ждать остальных в том месте, где короткая дорога пересекает главный путь. Поскольку жена г-на Гурджиева шла с нами, моя жена была уверена, что он не «просто бросит нас» в дороге. У неё ещё не было полного доверия к г-ну Гурджиеву, но она хотела следовать за ним так долго, сколько сможет, потому что всё, что она слышала из его разговоров, очень её интересовало.

Длина короткого пути оказалась намного больше, чем мы ожидали. Было тяжело взбираться наверх и очень жарко. Ни я, ни моя жена не были готовы к такому путешествию, и наша неподходящая одежда делала его ещё сложнее. Моя жена была обута в модные туфли на высоком каблуке, с обильной шнуровкой, а на мне была моя офицерская форма с широкими брюками в казацком стиле, стянутыми на лодыжках, и высокие сапоги, более подходящие для верховой езды.

Наконец, на пересечении дорог мы нашли гостиницу, старую и далеко не чистую. Мы устали и очень хотели пить, поэтому мы вошли, чтобы выпить чаю. Было уже темно, а г-на Гурджиева всё не было. К счастью, у нас были деньги, поэтому мы могли остаться на ночь, если это было бы нужно.

Наконец, прибыли г-н Гурджиев и Захаров. Мы все немного поели и надеялись поспать, но г-н Гурджиев сказал: «Ночь так прекрасна, светит луна. Не лучше ли продолжить?» Итак, мы пошли дальше.

Теперь начались настоящие усилия.

Г-н Гурджиев сказал нам только, что он хочет покрыть длинную дистанцию, но куда и насколько далеко – ни слова.

Мои ноги опухли и покрылись ранами. У моей жены появились волдыри от её обуви на высоком каблуке ещё до того, как мы добрались до гостиницы, и её ноги ужасно болели. Но мы всё ещё хотели идти.

Мы шли через удивительно красивые места. Дорога обвивала горные склоны со старыми деревьями. Светила полная луна, и при некоторых поворотах дороги мы могли бросить взгляд на море, блестящее в лунном свете. Мы шли дальше и дальше, следуя рядом с линейкой.

Было уже около двух часов ночи, а мы выступили в два часа пополудни. Г-н Гурджиев сказал: «А теперь поищем место для ночлега». Но каждый раз, когда появлялось подходящее место, он понукал лошадей, и мы должны были догонять линейку. Гораздо позже мы подошли к маленькому неровному участку, где груды камней были окружены низкорослым кустарником. Здесь, наконец, г-н Гурджиев остановился и сказал нам распрячь коней. Мы набрали из придорожного родника воды в вёдра для лошадей и в котелок, чтобы сделать себе чай. Но нужно было развести огонь для чая, а для этого – найти дрова. Начинался дождь, и чтобы найти сухой хворост, нам нужно было побороться в темноте с колючим кустарником. Это было настоящее испытание на выносливость. Но наконец, огонь бы зажжён, чай готов, и все мы получили по чашке и по куску хлеба. Я должен был пить свой чай без сахара, а я ведь любил его очень сладким.

После чая г-н Гурджиев сказал нам идти спать. Но где же лечь? Иного места, кроме как на камнях, не было. Тогда он сказал мне: «А вы, Фома, будете часовым в эту ночь». Таким образом, я даже не сомкнул глаз. Конечно же, от этой ночи оставалось совсем немного. С рассветом г-н Гурджиев поднялся и позвал: «Подъём! Сегодня нам предстоит долгий путь!»

Мы запаковали частично открытый багаж, запрягли лошадей и снова пустились в путь. Моя жена не смогла надеть свои туфли, потому что её ноги кровоточили и опухли. Она привязала к ногам кусочки картона, чтобы сделать сандалии, но, конечно же, это было ненадолго, поэтому ей пришлось идти босиком.

Меня ожидал другой сюрприз: поскольку я не спал всю ночь, г-н Гурджиев оказал мне особую любезность и предложил отдохнуть, сидя верхом на багаже. День был жаркий, солнце начало припекать, и после бессонной ночи мне было очень тяжело держать глаза открытыми, но если бы я закрыл их хоть на мгновение, я тут же слетел бы с линейки. На ходу было бы гораздо легче побороть желание спать. Г-н Гурджиев прекрасно это знал и попросил меня сделать сверхусилие. И я пытался сделать такое усилие. Я почувствовал, что всё, что уже произошло и что ещё произойдёт, похоже на сказку, в которой нужно сделать почти невозможное для того, чтобы достичь цели. Но такое может произойти только с маленькой группой людей под руководством г-на Гурджиева – настоящего учителя.

Куда мы сейчас идём? Было сказано, что в Персию… и мы так и думали.

Наконец, г-н Гурджиев сжалился надо мной и сказал мне идти пешком. Мои военные брюки уже натёрли мне ноги, почти содрав с них кожу, а ступни болели в неподходящей обуви.

Был полдень, и мы пересекали длинную деревню Лазаревское с беспорядочно разбросанными домиками. Г-н Гурджиев сказал своей жене и Захарову взять большой глиняный горшок с крышкой и пойти в гостиницу принести что-нибудь поесть. Остальные должны были продолжать путь. Вскоре они нас догнали, и мы остановились на чудесном маленьком лугу, покрытом шёлковой зелёной травой и тенистыми деревьями. Неподалёку протекал горный родник. Мы распрягли лошадей, накормили и напоили их, сами с удовольствием напились родниковой воды и сели на одеяла. Потом последовала еда в глиняном горшке. Это была баранина с зелёной фасолью, и мы могли брать столько, сколько захотим.

Теперь г-н Гурджиев сказал нам, что мы можем отдыхать. Мы легли и тут же провалились в сон. Что это был за сон! За остаток нашего пути в тот день мы вовсе не устали.

Мы остановились на ночь рядом с небольшой деревней в маленьком ущелье, окружённым с трёх сторон большими деревьями и непроходимым кустарником. Мы увидели, что там были яблони – остатки поселений древних черкесов, независимых племён, которые приняли ислам и занимали эту часть Кавказа[6].

Мы сразу же развели огонь и собрали достаточно хвороста, чтобы поддерживать его всю ночь. После чая и еды мы решили смотреть за огнём по очереди, потому что в окрестных лесах были волки, шакалы и медведи. Все приготовились спать, кроме Захарова, дежурившего первым. Мы расстелили свои тоненькие матрасы под деревьями и легли. Как была красива эта ночь, тёмная, как бывает только на юге! Звёзды были больше и ярче, чем мы когда-либо видели.

Кавказ… волки и шакалы… ничего не зная о том, что произойдёт дальше, мы, тем не менее, странным образом были счастливы, так, как не могли представить себе ранее.

В течение ночи мы видели отблески в глазах зверей, и слышали их вой. Если бы у нас не было огня, они бы легко съели наших лошадей. Утром нам сказали, что этой ночью волки убили корову из деревни, когда она вышла в поле.

Одна из наших лошадей доставляла нам много хлопот. Она ела слишком много травы, болезненно раздувавшей ей живот. В таких случаях нужно было скакать на больной лошади несколько вёрст галопом взад и вперёд, освобождая её от газов. Захаров должен был делать это без седла во время своего дежурства.

Перед восходом подошла очередь дежурства моей жены, а после неё дежурил сам г-н Гурджиев. Я тогда уже встал и помню мягкость в его голосе, когда он поприветствовал её: «Доброе утро, джан» («дорогая» по-армянски). Он, очевидно, хотел поддержать её в этой ужасно неизвестной ситуации.

Когда солнце встало, мы были готовы выступить. На этот раз г-н Гурджиев всех усадил сверху на багаж, и мы медленно поехали. Около полудня мы добрались до заброшенной почтовой станции. В этом месте до сих пор ещё не было железной дороги, поэтому путешествовали на почтовых лошадях. После революции здесь не осталось никакой организации, только пустые здания. Это строение было добротным крестьянским домом с конюшней для лошадей. Деревья в саду были увешаны спелым инжиром. Мы остановились там на два дня и по-настоящему отдохнули.

Здесь я хотел бы подчеркнуть некоторые моменты. Г-н Гурджиев требовал от нас очень больших усилий. Они были особенно сложными, потому что мы не знали, когда это закончится. Мы страдали и были бы очень счастливы отдохнуть. Но в нас не было протеста, потому что по-настоящему мы хотели только одного – следовать за г-ном Гурджиевым. Из-за этого всё другое казалось неважным.

Неожиданное погружение человека в Работу целиком было очень характерно для г-на Гурджиева. Во время нашей остановки в почтовом доме мы хорошо спали, даже дремали после обеда, у нас была чудесная еда и вино, купленное в ближайшем поместье. Однажды я ходил туда с г-ном Гурджиевым. На обратном пути мы присели возле дороги, и он сказал: «Когда я работаю с учениками, то похож на кучера. Если лошадь идёт послушно по дороге, я ослабляю поводья. Если она идёт вправо ко рву, я тяну левый повод, если она идёт влево на склон холма, я тяну вправо».

Я придал этим его словам большое значение, потому что казалось, что они воплощают в себе самую суть его работы с нами.

Спустя два дня отдыха мы снова пустились в путь. Дорога становилась всё более и более гористой. Несколько раз г-н Гурджиев просил Захарова и меня подталкивать тяжело нагруженную линейку. Поскольку дорога становилась всё круче и круче, всё тяжелее становилось это делать, пока он не добавил: «Чтобы ваши мысли не блуждали бесполезно, считайте один, два, три, четыре и обратно». Другими словами, он сказал нам разделить своё внимание.

Мы шли пешком целый день, но на удивление у нас не было усталости первых дней. При первом усилии казалось, что г-н Гурджиев продавливает сопротивление в нас, но сейчас физические усилия нас больше не пугали.

Погода начала меняться, в лесах было очень влажно и скользко. Прибавилось ещё одно напряжение. Теперь г-н Гурджиев сказал, что он намерен добраться до лесопильни, принадлежащей его кузену, подрядчику Тураджеву. Мы прибыли туда поздно ночью и расположились в маленьких хижинах, возможно, использовавшихся для хранения дерева.

Мы проснулись рано; ещё продолжался дождь. Около полудня мы прибыли в очень красивое место недалеко от Сочи. Деревня называлась Уч Дере и находилась на возвышенности, окружённой горами, спускающимися справа от нас к Чёрному морю. Там было несколько сельских домиков с розовыми садами. Розы были больше, чем я когда-либо видел. Это было прекрасно, как в раю.

Мы зашли в маленький магазин и купили хлеб и сардины, поскольку мы ничего не ели с самого утра. Пока мы ели, г-н Гурджиев зашёл в магазин и оставался там довольно долго. Когда он, наконец, вышел, то сказал нам открыть большие деревянные ворота почти напротив магазина. Дорога вела к дому, который стоял на склоне, что вёл к Чёрному морю. Г-н Гурджиев снял этот дом. Оказалось, что мы прибыли в… Персию.

Я думаю, что г-н Гурджиев был единственным человеком на Земле, кто когда-либо водил людей в такую экспедицию, которая, если посмотреть со стороны, кажется настолько ненужной и закончившейся «ничем». Но всё это имело значение и было ценным для тех, кто шёл и кто «помнил, почему они пошли».

После предварительного короткого занятия по работе с вниманием, самонаблюдением и «открытием Америки», как г-н Гурджиев называл то, что мы открывали в себе, нам дали другую работу.

Говоря, что мы идём в Персию и создавая всевозможные эмоциональные и физические трудности, он создавал странной формы лестницу препятствий, через которые нам нужно было пройти, для достижения некоего маленького До в самих себе – До в октаве нашего общего развития.

Были «октавы внутри октав» – «внутренние октавы» – о которых г-н Гурджиев так часто говорил. Если мы буквально ищем шкалу, то мы никогда её не найдём. Вся наша земная жизнь, возможно, не полная октава, но только её часть. Эта часть, составленная из множества маленьких октав с их полутонами Ми-Фа, которые нужно преодолеть. Таким образом, преодолев одну маленькую октаву, наша группа подошла к началу новой, о которой я расскажу в следующих главах.

Первая экспедиция была для нас маленьким предвкушением другой, которая случилась годом позже.

III

Брюшной тиф

Итак, в Уч Дере мы открыли деревянные ворота и обнаружили, что находимся в раю. Но долго им любоваться мы не смогли, потому что г-н Гурджиев тут же погрузил нас в водоворот новой работы. Когда мы с женой понесли багаж в определенную нам г-ном Гурджиевым комнату, мы обнаружили, что попасть в неё можно только через его собственную комнату. Днём это не было проблемой, но как же ночью? Но мы заметили, что в нашей комнате окно довольно низко от земли, и мы могли его использовать в качестве двери.

Мне и Захарову тут же поручили убрать в сараях; один из них был конюшней, а другой – сеновалом. Нам нужно было забросить сено на чердак. Оно было полно колючек, но нам нужно было брать его полными охапками. Мы не обращали внимания на царапины, придерживаясь установившегося темпа работы и её интенсивности. Работа была закончена к закату. Возвращаясь к дому, я увидел дерево прекрасных венгерских слив, очень сладких, с легко отделяющимися косточками. Несколькими днями ранее г-н Гурджиев предупреждал нас по поводу фруктов, советуя есть груши, а не сливы. Я был уверен, что он имел в виду не покупать фрукты с рынка, собранные грязными руками, так как на этой территории была серьёзная эпидемия брюшного тифа. Я решил, что фрукты с дерева будут безопасны.

На следующий день мы с г-ном Гурджиевым прошли около десяти вёрст, чтобы купить живых цыплят. На обратном пути я должен был держать их в руках, потому что у нас не было корзины. Это было ужасное задание, требующее постоянного внимания. Тот или иной цыплёнок всё время стремился выскочить, а тогда – иди лови его! Я держал их за лапки, и вскоре мои руки уже были покрыты свежим куриным помётом. Это было неприятно, в добавление к моему дискомфорту меня накрыла физическая слабость. Когда мы пришли домой, г-н Гурджиев сам зарезал и ощипал цыплят. Захаров и я стояли рядом, готовые ему помочь, если потребуется. Мы думали, что можем научиться чему-либо из того, что он делал.

Ночью я почувствовал себя совсем больным, началась сильная головная боль и что-то похожее на дизентерию. Но на следующий день г-н Гурджиев заставил меня не обращать внимания на моё состояние, встать на ноги и быть активным. Намного позже, когда я выздоровел, он объяснил мне, что благодаря этой активности я собрал определенные силы, которые помогли мне побороть серьёзную болезнь. В тот день я поехал с ним в Сочи за фруктами, и мы остались там на обед. На обратной дороге я лёг в линейке; болезнь прогрессировала. Г-н Гурджиев спросил меня, что произошло. Я рассказал ему, как я себя чувствую, и что я пытаюсь мысленно быть с ним. «Хорошо, Фома, хорошо», – сказал он.

На следующий день после бессонной ночи моя голова горела в лихорадке, и моя жена поняла, что нам совершенно необходимо найти другой дом неподалёку. Больному в таком состоянии, как я, нельзя было оставаться в комнате с одной кроватью и отсутствием комфорта; к тому же мы могли бы вызвать нашу горничную Марфушу, всё ещё находящуюся в Туапсе.

К счастью, прямо через дорогу моя жена нашла пустой дом, принадлежавший, по словам смотрителя, доктору Боткину, личному врачу царя. Доктор Боткин последовал за царём в ссылку в Сибирь (позже он был убит в то же время, что и царская семья). Этот дом был занят смотрителем, но он сказал, что есть ещё маленький домик в саду, который мы можем снять, если захотим. Это был чудесный маленький домик, буквально утопающий в огромном количестве роз, с покрытыми зелёным мхом ступенями, спускающимися к морю, и тропинкой, обрамлённой кипарисами. Переезжая туда, я был почти без сознания, но я видел эти чудесные розы. Для меня этот рай красоты с тех пор был связан с невыносимой головной болью.

Моя жена послала Марфуше телеграмму, велела ей запаковать наши вещи и сразу же приехать. Вскоре та прибыла. Я начал терять сознание, поэтому то, что было дальше, я узнал от жены, когда полностью вернулся в сознание через три недели.

На следующее утро г-н Гурджиев пришёл нас проведать. Увидев, что мне становится всё хуже, он сказал моей жене взять Марфушу и пойти купить еды и всё, что необходимо, пока он останется со мной.

Когда они вернулись, г-н Гурджиев сидел на веранде, его лицо было белым, как его рубашка, и на тревожные вопросы моей жены он ответил: «Сейчас он спит. Я больше не боюсь за его голову, но нам нужно отвезти его в больницу, потому что у нас здесь нет ничего, даже термометра. Позже вы поймёте, что это важно также по другим причинам, – добавил он. – Я сейчас же поеду в Сочи, чтобы найти больницу, и позже мы отвезём его туда вместе».

Г-н Гурджиев ушёл. Я проснулся и… началось. В бреду я хотел убежать. Один раз, когда жена вышла принести что-то из соседней комнаты, я выскочил из кровати и был уже на полпути к окну, но она смогла меня остановить. Она буквально затащила меня обратно. С помощью Марфуши она уложила меня снова в кровать с бутылкой горячей воды, для этого она не нашла ничего лучше, чем бутылка из-под старого вина. Когда она подняла меня в кровати, я поймал её за запястье и чуть не сломал его. А когда она не позволила мне встать с кровати, я взял бутылку и попытался ударить её по голове.

Вечером дела стали ещё хуже. На помощь пришёл Захаров, но даже он, вместе со смотрителем дома, моей женой и Марфушей не могли уложить меня в постель. Моя жена была в отчаянии, не зная, что делать, а г-н Гурджиев всё не приходил и не приходил. Захаров выбегал на дорогу выглядывать его, и наконец, к полуночи мы дождались. Я спал, но когда г-н Гурджиев вошёл в мою комнату, сразу же проснулся и бросился на него с таким неожиданным неистовством, что перевернул стол с горящими свечами, и г-н Гурджиев чуть не упал. Он тотчас же положил руки на мой лоб, после чего я полностью успокоился, хотя и не провалился снова в сон.

Г-н Гурджиев решил с рассветом отвезти меня в Сочи и самому править лошадьми, двигаясь очень медленно, чтобы избежать толчков.

Моя жена и Марфуша упаковали вещи и одели меня. В пять утра появился г-н Гурджиев с двумя повозками. На одну из них он положил матрас так, чтобы я мог лежать во весь рост, головой к лошадям, а затем привязал меня бельевой верёвкой. Повозка тронулась, моя жена села в моих ногах. На второй повозке ехали Марфуша и багаж. Когда я шевелился, г-н Гурджиев говорил только «Фома, Фома», положив руку на мой лоб, и я успокаивался. Но в какой-то момент я неожиданно так забеспокоился, что разорвал верёвку. Медленно мы одолели двадцать две версты до Сочи; некоторые прохожие бросали на меня цветы, думая, что я умер. Мои губы были синие. Я выглядел совсем одеревенелым в своей военной форме.

Из-за сильной эпидемии брюшного тифа ни в одной больнице в Сочи не было свободной койки. Г-н Гурджиев смог найти палату только в доме для выздоравливающих офицеров. Там мы провели ночь, а утром пришли доктора, чтобы осмотреть пациентов. После осмотра они сказали моей жене, что у меня тиф и из-за того, что болезнь очень заразна, они не могут больше оставлять меня здесь. Моей жене нужно было найти другое место, но его не было. Ситуация была безнадёжной до тех пор, пока один из докторов не нашёл свободную койку в маленькой сельской больнице за несколько вёрст от Сочи. У нас не было иного выбора, как согласиться. Это была крошечная больница. В палате было ещё три койки, кроме моей.

Г-н Гурджиев уехал, как только меня определили, но моя жена осталась со мной. У одного мужчины в палате была скарлатина, у другого дифтерия, а у третьего тиф. Меня осмотрели и выкупали, чтобы снизить температуру. Затем дали все необходимые лекарства, после чего я провалился в глубокий сон. Тогда доктор сказал моей жене, что не может ей позволить остаться в больнице. Он спросил, где он может найти её в случае необходимости, но она отказалась уходить. Он настаивал, утверждая, что для неё нет свободной палаты, даже негде сесть, и он ни в коем случае не может позволить кому-либо оставаться в больнице для заразных больных. Жена ответила, что она не уйдёт, и если будет нужно, останется в саду. Наконец доктор сказал, что нет никакого смысла спорить со столь непреклонной женщиной, позволив ей остаться. Перед тем как он ушёл, он даже принёс табурет к моей кровати. Ранее г-н Гурджиев убеждал Ольгу расположиться в отеле, в забронированном им для неё номере, и немного поспать, потому что она четыре ночи не спала. Но она осталась в больнице. Намного позже г-н Гурджиев сказал, что он после этого стал смотреть на неё по-другому.

В сентябре, в девять часов вечера уже было темно, хоть глаз выколи. Около одиннадцати ассистент доктора сказал моей жене, что из-за слишком медленного пульса мне необходимо сделать укол камфоры, которой у него нет. Он не мог найти ни нашего доктора, ни остальных врачей, хотя всюду звонил по телефону. Снова ситуация была критическая. Ассистент сказал, что он сможет сам сделать мне укол, если у него будет камфора. Он указал на слабый свет вдали среди деревьев и сказал, что это военный госпиталь, где точно должна быть камфора. Поскольку он не имеет права покидать больницу, то предложил моей жене сходить и принести её. Ночь была очень тёмной, как бывает только на юге, но она пошла. В военном госпитале её выслушали, но отказались лечить больного, за которого отвечает другой врач. Наконец, после яростной перепалки, они поняли, что это вопрос жизни и смерти, и одна из медсестёр согласилась пойти и сделать укол, если он действительно необходим. Конечно же, она поняла, что укол нужен, и я был спасён.

Утром, когда вернулся доктор, моя жена спросила его, как он мог уйти, не оставив своему ассистенту никаких инструкций. Он ответил: «Я разрешил вам остаться только потому, что был уверен, что ваш муж эту ночь не переживёт, и было бы бессердечно выгнать вас. Но вы, наоборот, спасли ему жизнь». С тех пор он стал нашим другом и делал для нас всё, что мог.

Моя жена смогла убедить одного из выздоравливающих пациентов переехать в гостиничный номер (который она оплатила на неделю вперёд), таким образом, у нас была отдельная палата в больнице. Мы могли попросить Марфушу приехать к нам. Было очень важно изолировать меня, потому что я мог заразиться от других пациентов, которые были в палате. В этой маленькой больнице было жарко и грязно. Не было даже простыней, чтобы накрыть матрасы, набитые сеном. Почти невозможно было что-нибудь купить. После долгих поисков моя жена купила шёлк у уличного торговца-китайца и сшила простыни и наволочки, а одеяла были не нужны из-за жары.

Меня посетили г-н Гурджиев, доктор Шернвалл и г-н Мобис, морской офицер, один из учеников, прибывший из Санкт-Петербурга. Он переночевал в нашей палате. Г-н Гурджиев в этот раз настойчиво потребовал, чтобы моя жена пошла спать после тринадцати ночей ухода за мной.

Я был в полубессознательном состоянии и непрерывно спрашивал, день сейчас или ночь, сколько времени и прочее, потому что не мог уснуть. Г-н Гурджиев сказал доктору Шернваллу выписать рецепт, который он сам продиктовал, и послал мою жену в аптеку купить лекарства. Когда она показала рецепт фармацевту, тот безучастно посмотрел на него и сказал, что в нём выписано плацебо, простые сахарные пилюли. Моя жена попросила его сделать такие пилюли. Она поняла намерения г-на Гурджиева, а г-н Гурджиев рассмеялся, узнав о комментариях фармацевта.

Удивительно, но пилюли мне помогли.

По ночам я постоянно бредил. В одном из моих видений красные ноты бегали по комнате и не оставляли меня в покое. Моя жена пыталась меня убедить, что в комнате ничего нет, но это не помогало. Неожиданно Марфуша укоризненно сказала моей жене: «Как же вы их не видите, если вся комната ими полна?» Моя жена подумала: «Боже мой! Теперь и Марфуша сошла с ума!» Но Марфуша подхватила одной рукой свой фартук, а другой стала собирать по комнате некие воображаемые вещи; потом она вышла, а, вернувшись, сказала, что все красные ноты она выбросила, и теперь я могу спокойно спать. Я уснул и больше их не видел. Простая крестьянка, едва умеющая читать, лучше поняла проблему, чем моя жена.

Интересен опыт разделённого сознания в бреду. С одной стороны, я знал, что красных нот нет, а Марфуша притворилась, что они были, но её мудрый поступок меня полностью успокоил.

Всё, что я помню из того периода, естественно, похоже на сон. Мне помнятся только отдельные моменты: вид из окна справа, где днём были видны верхушки желтеющих деревьев… свистки поездов черноморской железной дороги… чашка киселя с топлёными сливками. Но я точно помню, как счастлив я был, когда г-н Гурджиев пришёл посетить меня. Я всегда просил его положить руку мне на лоб.

Вскоре г-н Гурджиев уехал с другими учениками в поместье моего старого друга из Санкт-Петербурга по кадетскому корпусу. Поместье было в Ольгинке, возле Туапсе. Моей жене было очень тяжело остаться одной со мной. Я был всё ещё очень болен.

Однажды, когда она вернулась с покупками, я спросил её изменённым голосом: «Где я?» С этого момента я стал выздоравливать. Я был ужасно худ и настолько слаб, что моей жене приходилось переворачивать меня в кровати; она говорила, что это всё равно, что держать маленького цыплёнка, у которого только кожа да кости. Поскольку сложно было купить что-нибудь питательное, силы возвращались ко мне медленно. Тем не менее, утренний чай с сахаром и двумя бисквитами были очень вкусными. Мы были счастливы, что я наконец-то снова стал собой.

Но на горизонте маячили дальнейшие трудности.

Однажды мы получили письмо от управляющего моими поместьями. Он писал, что вспыхнула большевистская революция, и поскольку всё было конфисковано большевиками, он в последний раз посылает нам деньги. Ранее мы ежемесячно их получали от него.

Подобное же сообщение принесло письмо от инженерного управления царской армии. Меня спрашивали, какую плату я хотел бы получить за своё изобретение, принятое и действующее в армии. Это было устройство, схожее с перископом, для визуального наблюдения и стрельбы из окопов без необходимости для стрелка высовывать голову. Их было сделано уже три тысячи. Какая ирония! Когда я получил это письмо, царской армии уже не существовало, и я однозначно ничего не мог получить от большевиков.

Мы с женой были одинокими и уставшими в маленькой сельской больнице, мы не знали, что делать. Не знали, когда я смогу ходить. И что нас ждёт в будущем? Мы цеплялись только за одну мысль: рано или поздно мы снова присоединимся к г-ну Гурджиеву. Это означало поездку в Туапсе, как только я смогу ходить.

Однажды в ноябре, когда я с трудом смог встать на ноги, моя жена вернулась с почты с новостями. Последний поезд из Сочи в Туапсе уедет через три дня. Из-за наступления зимы железная дорога была обычно заблокирована камнепадами и лавинами.

15 ноября меня осмотрела медицинская комиссия города Сочи и пришла к выводу, что перед возвращением на военную службу мне нужна долгая реабилитация. Доктор предупредил меня, что мне нужно быть очень осторожным и не двигаться слишком быстро, поскольку я всё ещё был ужасно слаб. Но мы решили сесть на этот последний поезд. Моя жена пошла купить билеты и зарезервировать место, чтобы я мог лечь, но это оказалось невозможным. Наконец, почтовые работники пообещали, что сделают мне кровать из почтовых мешков в почтовом вагоне. Для этого нам нужно было быть там в пять часов утра, во время загрузки и до прихода пассажиров на станцию. Конечно же, мы были там вовремя. Почтальоны сами внесли меня и уложили на сделанную ими кровать, где я смог вытянуться, а рядом сели моя жена и Марфуша. Это были одни из многих добрых людей, которые помогли нам.

В Туапсе мы отправились в гостиницу и, к счастью, заняли последний свободный номер, пусть и с одной кроватью. Для меня это было чудесное ощущение – лежать на настоящей кровати, чистой кровати. Хотя моя жена и Марфуша должны были спать на полу, они тоже чувствовали себя, как во дворце.

На следующий день мы отыскали г-на Гурджиева, и он посоветовал нам ехать в Ессентуки, как только я смогу путешествовать. У нас там были друзья, и можно было найти докторов и медикаменты, нужные мне. Итак, через несколько дней мы отправились в Ессентуки. Эта поездка была ночным кошмаром. Нам нужно было дважды менять поезда. Мы уехали из Туапсе в просторном купе. Но когда наш поезд добрался до Армавира, нашей первой пересадочной станции, оказалось, что поезд на Минеральные Воды полностью забит солдатами; там вообще не было вагонов первого класса, и всё было в полном беспорядке. Я думаю, что тот факт, что я офицер, мог только ухудшить ситуацию для нас. К счастью, была в толпе одна добрая солдатка, которая помогла нам. Она приказала нескольким солдатам встать и уступить место больному «товарищу». Нас набилось девять человек в купе, моей жене и Марфуше пришлось стоять в коридоре, забитым пассажирами и багажом.

Когда стемнело, мы прибыли в Минеральные Воды. Там нам нужно было три часа ждать поезд на Ессентуки. Моя жена и Марфуша смогли устроить для меня кровать на скамейке на станции; они укрыли меня норковой шубой моей жены, потому что ночи были очень холодными. Утром, добравшись, наконец, до Ессентуков, мы столкнулись с той же проблемой: ни единого номера, ни в одной гостинице. Обычно после летнего сезона в Ессентуках и других курортных городах на Кавказе становится пусто, остаются только домовладельцы и другие жители. Но сейчас здесь было столько людей, как никогда ранее. В Москве и Санкт-Петербурге царили крайняя нужда и голод. Аристократы, правительственные чиновники, богачи, все, кто мог, хлынули в этот регион, где провизия была ещё в изобилии, и тут они могли избежать гонений большевиков. Всё же нам как-то удалось найти на время комнату в частном доме.

Моя военная отсрочка давно закончилась, а власти могли запросить мои документы; сейчас мы осознали, насколько мудр был г-н Гурджиев, настояв на том, чтобы меня отправили в больницу. Мои больничные документы утверждали, что, перенеся брюшной тиф, я сейчас страдал от анемии, истощения и слабого сердца, и мне нужен был покой в течение нескольких месяцев. 18 февраля 1918 года с теми же документами я был освобождён от военной службы комиссией в ближайшем Пятигорске. Теперь я мог сжечь свою военную форму и снова стать штатским и музыкантом. Я мог сохранить только свою шпагу.

Моя жена и Марфуша, осматривая окраины города по другую сторону железной дороги, искали место в Ессентуках и, наконец, нашли крошечный домик. Он располагался на задней части поместья, в котором дом напротив занимал хозяин по фамилии Мандзавино, владевший магазином галантерейных товаров в Кисловодске. Вдали от нашего дома в саду были пустые стойла. Ещё дальше располагался недостроенный, типично кавказский двухэтажный дом, все комнаты которого выходили на веранду – хотя пока ещё в этом доме не было ни окон, ни дверей. Он будто бы ожидал нас. И не только нас, потому что г-н Гурджиев, после приезда в Ессентуки в январе 1918 года, основал в этом незаконченном доме свой Институт.

IV

Назад в Ессентуки

После стольких сложных месяцев мы снова зажили мирной жизнью. Мы телеграфировали Осипу, чтобы он присоединился к нам, как только сможет. Наконец наш маленький дом снова был в сборе: Марфуша снова стала кухаркой и личной горничной моей жены, а Осип – дворецким и ординарцем. Когда мне нужно было ехать на фронт в конце февраля, Осип отказался допустить ко мне другого солдата в роли ординарца. Он сказал: «Я не позволю г-ну де Гартману идти на фронт с незнакомцем!» В окопах он прошёл со мной через всё. Когда солдаты взбунтовались, мы бежали вдвоём, прошли пешком весь путь до Киева, чтобы разыскать мою жену. Осип и Марфуша были детьми старых слуг нашего поместья и были преданы нам, как собственным семьям.

Мысли о г-не Гурджиеве и его планах не покидали нас; поедет ли он в Персию, или останется на Кавказе? Через несколько недель от него пришла открытка. В ней он писал, что хотел бы приехать в Ессентуки и интересуется, нет ли у нас места, чтобы принять его. Через день или два мы получили письмо, в которое он вложил 1000 рублей – всё ещё большая сумма, хотя инфляция уже началась – со словами, что высылает эти деньги на тот случай, если они нам понадобятся. Мы были глубоко тронуты его заботливостью. Чуть позже в тот же день мы были приятно удивлены, увидев г-на Гурджиева, стоящего возле двери. Следующие несколько ночей он спал на софе в нашей крошечной гостиной.

Место ему понравилось; хозяин сдал ему большую комнату в своём собственном доме с правом пользоваться кухней. Через несколько дней прибыла жена г-на Гурджиева, и ещё позже Шернваллы.

Я думал, что сейчас начнутся интересные философские беседы, но ничего подобного не происходило. Мы только ходили каждый день гулять с г-ном Гурджиевым в центр Ессентуков. Он покупал семечки, всегда давая мне пригоршню, и сплёвывал шелуху под ноги прохожим. Ни слова не было сказано о философии. И я нетерпеливо шёл рядом с ним, не зная, как задать вопрос.

Он часто приходил к нам повидаться, иногда с доктором Шернваллом; тогда наконец общение стало интересным. Однажды вечером г-н Гурджиев долго говорил про недостаток точности в нашем языке, что мы неспособны точно передать идею или философскую концепцию – и едва ли можем вообще понимать друг друга. Позже Успенский чудесно развил эту идею, подчеркнув то, что наш язык основан на ассоциативном мышлении, и каждое слово окрашивается всевозможными индивидуальными и субъективными образами, чувствами и мыслями. Его точная передача идей г-на Гурджиева ещё более замечательна тем, что в период жизни в Москве и Санкт-Петербурге нам было категорически запрещено делать какие-либо записи.

Однако позже, в Ессентуках и Тифлисе, г-н Гурджиев сказал нам записывать то, что он говорил, или выполнять письменные задания, которые он нам давал. Например, найти подходящее название для Института и определить его цель. Это были настоящие головоломки, и они полностью подтвердили наши разговоры про неточность языка. Самым интересным было то, что за этот долгий поиск возможных определений, наша внутренняя работа пробудила внутри нас вкус к точному языку. Хотя мы и не могли его достичь, по крайней мере, мы пришли к пониманию того, что существуют идеи, мысли и чувства, почти не выразимые словами.

Однажды вечером, как раз перед тем как покинуть наш маленький домик, г-н Гурджиев сказал вполне непринуждённо: «Я в последний раз приходил к вам, потому что сейчас мне нужно начать работать с доктором». О Боже, как сильно меня ранили эти слова! Я подумал, что он говорит о начале особо важной эзотерической работы с доктором Шернваллом, а меня в это не включают, потому что я ещё слишком «молод» в Работе. Весь следующий день я не находил себе места. Когда больше не смог этого терпеть, я сказал г-ну Гурджиеву, как я опечален тем, что не могу принимать участия в новой работе. «Почему опечалены? Вам придётся навёрстывать!» – таким был его ответ.

В моменты таких явных столкновений с г-ном Гурджиевым маска спадала с его лица, и я чувствовал глубокую внутреннюю связь, установившуюся между нами, связь, которая с годами становилась только сильнее. Это никогда не были гипнотические узы, потому что всё учение г-на Гурджиева приводит людей к освобождению от внушения. Эти внутренние узы (будем называть их магнетическими) были невидимой связью с г-ном Гурджиевым, который был самым близким нам человеком в истинном смысле этого слова. Это как будто видишь «настоящего» г-на Гурджиева, с которым всегда желаешь быть рядом. Это был не «ежедневный» г-н Гурджиев, иногда приятный, иногда неприятный – человек, от которого чаще всего желаешь убежать прочь, и с которым остаёшься только потому, что собственная работа зависит от этого.

Я повторю, что г-н Гурджиев однажды сказал: «Душа, которая должна быть разбужена в нас, будет связана с физическим телом магнетической связью.» Работая с нами, он временно принимал на себя роль нашей души, и таким образом формировалась эта магнетическая связь с ним, которую мы осознавали, и которая создавала это чувство близости.

Однажды утром, когда я проходил через центр Ессентуков, то заметил объявление, рекламировавшее особый вечер в городском клубе. Мне захотелось тихонько посидеть в уголке, глядя на танцующих людей. Позже днём, прогуливаясь с г-ном Гурджиевым и доктором Шернваллом, я довольно непринуждённо сказал им об этом.

«Доктор, вы слышали? Он приглашает нас в клуб этим вечером. Что? Вы приглашаете нас на ужин? Идёмте, доктор. Спасибо за ваше приглашение!»

Дело было плохо. Ужин во время инфляции стоил немыслимую сумму, а у меня больше не было регулярного ежемесячного дохода. Но делать было нечего, кроме как идти по заданному плану, ведь у меня не хватило мужества сказать «нет». В этот вечер я взял с собой 500 рублей (в прежние времена ужин в хорошем ресторане стоил не больше, чем два с половиной рубля) и пошёл в клуб. Он был почти пустой, танцев не было, был открыт только ресторан. Теперь для меня начался ад. Г-н Гурджиев играл со мной, как с ребёнком, которому он хотел преподнести урок. «Ну-с, доктор, поскольку он нас угощает, давайте приступим; прекрасно будет начать с водки и с закусок. А потом…» Это длилось бесконечно. Даже сегодня я помню те апельсины, что он заказал, после которых я понял, что моих 500 рублей никак не хватит. У меня не хватало мужества сказать г-ну Гурджиеву, о недостатке своих средств и попросить его одолжить мне немного, пока мы не вернёмся домой. Как мне выбраться из этой ситуации? Это было мучительно. Наконец, я решил дать на чай официанту и послать его к моей жене за деньгами. Она испугалась, когда незнакомец постучался к ней в двери посреди ночи. Но наконец деньги принесли, и я заплатил за всё. Счёт составил около 1000 рублей. Этих денег для нас с женой было бы достаточно, чтобы прожить половину месяца.

На следующее утро г-н Гурджиев пришёл к нам и вернул мне деньги, которые я отдал за ужин. Он сказал: «Иногда вы ведёте себя, как ягнёнок, и тигры вас съедят. Хорошо, что рядом с вами есть тигрица». Это был ещё один ужасно болезненный момент – не с обычной точки зрения, а потому что я осознал, что вёл себя не как взрослый человек. Г-н Гурджиев говорил мне это несколько раз, но только сейчас я по-настоящему поверил в это. В то утро г-н Гурджиев был совсем не таким, каким был предыдущим вечером; не было ни упрёков, ни насмешек. Всё, что он сказал, так это то, что произошедшее было сделано ради меня.

Очень неожиданно, по крайней мере для нас, прибыла повозка с семьёй г-на Гурджиева. Прибыло восемь человек: его мать, его брат Дмитрий с его женой и маленьким ребёнком, его сестра София с её женихом, племянник и племянница от двух других его сестёр. Г-н Гурджиев снял для них дом недалеко от нас, где они могли жить до тех пор, пока не обустроятся на новом месте.

Его отец не приехал. Он пожелал остаться в своём доме в Александрополе, где, к сожалению, был потом убит турками на крыльце своего дома.

Однажды Дмитрий Иванович принёс большой бурдюк с вином, и в тот вечер мы все собрались и пили тосты за Софью Ивановну и её жениха, Георгия Капанадзе, которые вскоре должны были пожениться. (Я не видел Дмитрия с моей первой встречи с г-ном Гурджиевым. Он был тем «вторым человеком», который шёл с ним рядом). Когда состоялась свадьба, г-н Гурджиев устроил свадебный обед – не в просторном доме Мандзавино, а в нашем маленьком домике, где всё было просто. У нас был хороший банкет. Была приглашена группа музыкантов – сазандари[7], чтобы развлекать нас. Благодаря ним, мы услышали настоящую восточную музыку.

На следующее утро молодожёны перешли на второй этаж нашего дома, где София села на ковёр и начала прясть. Это была восточная традиция, символизирующая то, что новобрачная с самого первого дня и впоследствии будет безостановочно трудиться. Из этих ниток она потом должна была выткать рубашку для мужа.

Жизнь продолжалась. Мы вскоре узнали, что г-н Гурджиев собирается снять большой дом в конце сада, поскольку хозяин решил его достроить. В феврале г-н Гурджиев обязал свою жену написать письма его ученикам, которые ещё были в Москве и Санкт-Петербурге, сообщая, что все, кто хочет работать, могут приехать к нему в Ессентуки. Тем временем он должен был всё приготовить для того, чтобы их принять. Нужно было купить кровати, столы, стулья и другие необходимые вещи. Проходило время. Хозяин достроил дом. Начала прибывать мебель, и вскоре дом стал пригодным для жизни.

Именно здесь, также в феврале, я в первый раз услышал музыку г-на Гурджиева – в одной из многочисленных комнат, где вскоре должны были жить ученики из Москвы и Санкт-Петербурга. По вечерам он начал приходить с гитарой, принадлежавшей Мандзавино, ложиться на тахту (восточный диван с подушками) и играть.

Эта музыка была не похожа на вальсы и мазурки. Позже он использовал её для нашей «священной гимнастики», а когда я спросил об этой музыке, он ответил, что она взята из учебника игры на гитаре. Но она была совершенно другой. Г-н Гурджиев играл не в обычной манере, а только кончиком среднего пальца, как если бы играл на мандолине, скорее слегка задевая струны. Это были даже не мелодии, а тихие наброски мелодий, нужно было внимательно слушать, чтобы уловить всё разнообразие музыкальных вибраций.

Безусловно, это были воспоминания мелодий, услышанных им во время его коллекционирования и изучения ритуальных движений и танцев в различных храмах Азии. В то время он не мог записать эти многочисленные мелодии на бумаге, но он запоминал их.

Это наигрывание, по сути, было введением в новый для меня характер восточной музыки, которую г-н Гурджиев позже захотел мне продиктовать. Для нас Ессентуки однозначно могут быть названы колыбелью музыки г-на Гурджиева. Ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге о музыке не говорилось ни слова. Но, конечно, мы можем говорить об этом только в отношении тех лет, что последовали за 1916 годом, потому что то, что происходило ранее, нам неизвестно.

Однажды утром я вышел на улицу и, к моему удивлению, увидел приближающихся к нашему дому моего друга Захарова и г-жу Башмакову, даму средних лет из санкт-петербургской группы. Их сопровождали несколько незнакомых людей, которые, как я потом узнал, были из московской группы г-на Гурджиева. Среди них был Александр Никанорович Петров, один из основных учеников. Физически он был похож на молодого здорового быка. Позже я узнал, что у него был очень здравый разум и одарённость в математике и технике.

В тот вечер все мы собрались в одной из комнат нашего нового дома, и г-н Гурджиев сказал: «Никанорыч, прочти-ка нам лекцию». И Петров без подготовки начал говорить о том, что нужно входить в Работу всем своим существом. Он был чудесным лектором, его чёткий голос был хорош как в большом зале, так и в маленькой комнате. Речь его текла логично, без запинок.

Обычно по вечерам г-н Гурджиев общался с нами и давал нам упражнения. Одна из комнат уже была названа «комната г-на Гурджиева». Там был ковёр, на котором все мы учились сидеть со скрещенными ногами на восточный манер, в то время как он сам сидел на софе в той же позе. Через некоторое время начали появляться ковры на стенах и комната приобретала тот вид, который обычно имела комната г-на Гурджиева: полностью увешанная коврами. Но вначале был только один ковёр и одна софа, а в комнатах учеников только кровать и стул, ничего больше.

С самого начала наши беседы касались внимания. Г-н Гурджиев говорил нам очень серьёзно, что внимание абсолютно обязательно для любой работы, которую мы будем с ним выполнять. Если мы этого не поймём, ничто не сможет привести нас к цели, ради которой мы к нему пришли. Все мы чувствовали, что мы уже нечто большее, чем просто тело. Мы знали, что в нас есть «что-то ещё», и нам хотелось узнать, что это. Что нам делать с «этим»? Как «это» назвать? Как мы можем обнаружить «это»? Как мы можем зависеть от «этого», а не от физического тела? Подобные вопросы были для нас по-настоящему важны, и г-н Гурджиев пояснил, что если мы не научимся вниманию – не в обычном смысле, но направляя всё наше внимание на развитие внимания – мы никуда не придём.

Для этого он давал нам упражнения. Весь следующий день мы выполняли задание, в котором внимание занимало центральное место. Не имело значения, где мы при этом были: на кухне, в саду или с лошадьми, когда они появились. Г-н Гурджиев планировал всё, что происходило в доме, и ничего, совсем ничего не могло произойти, о чем бы он не знал, не видел или не присутствовал при этом.

Мы вставали рано, пили чай, и каждый получал свой фунт хлеба на день. Около часу дня мы обедали. На террасе стояли маленькие столики и четыре стула возле каждого. На столах были цветные скатерти? Каждое место было сервировано ножом, вилкой, ложкой и салфеткой? Ничего подобного! На каждом столике стояла одна глубокая глиняная миска, и все четверо ели из неё деревянными ложками.

Меню было примерно таким: аппетитный борщ или какой-нибудь другой питательный суп с овощами, а на второе – большой кусок мяса с картошкой и фасолью или другими овощами для каждого из нас. Вечером мы пили чай с остатком хлеба.

В то время мы с женой жили в нашем маленьком домике, но г-н Гурджиев сказал нам, чтобы мы кушали вместе со всеми. Это было просто невыносимо для моей жены, которая не могла есть из одной миски с другими людьми. Я не знаю, как она это сделала, но г-н Гурджиев разрешил ей завести свою тарелку. Возможно, он не хотел так сильно давить на неё, поскольку впереди были другие сложности.

Однажды я начал есть «медленно и сознательно», как описано в книгах, которые я читал перед встречей с г-ном Гурджиевым. Размышляя над физическим процессом трансформации пищи, над тем, что обычно она не может служить высшей цели, и обо всём, что было сказано об эволюции, я убедился в необходимости сознательной еды.

Во многих религиях молитва перед едой напоминает нам об этой необходимости. Я медленно и сознательно съел только четыре полные ложки, а общая миска уже опустела. Когда мы ели, г-н Гурджиев обычно ходил между столами, всё замечая. В этом случае он только остановился возле меня и сказал: «Хорошо, Фома, хорошо!»

Г-н Гурджиев обычно говорил: «Человек должен есть не как животное, а сознательно». Я думаю, он имел в виду то, что нам не нужно «отождествляться» с едой, что обычно происходит, когда голодный человек наконец добирается до пищи.

Я как сейчас вижу его, сидящего в кресле, его мускулы как всегда расслаблены, он всем своим весом погрузился в кресло. Он медленно подносит ко рту прекрасную неочищенную грушу. Не торопясь, он откусывает кусочек, как если бы пытается вобрать весь её аромат, весь её вкус. Так продолжается, пока груша не закончится.

Я много раз наблюдал его манеру еды. Мне всегда казалось, что он демонстрирует нам, как следует есть.

Вскоре после того, как прибыли члены московской группы, г-н Гурджиев начал давать некоторым из них серьёзные нагрузки. Мы часто не понимали этого, но объяснение можно найти в основном принципе Работы этого второго периода: пытаться остаться с ним, несмотря на все препятствия, и помнить, зачем мы пришли к нему.

Он часто говорил, что в жизни большое несчастье или даже обида может продвинуть людей вперёд. На пути, которому мы следовали, учитель преднамеренно создаёт такие удары, но под его наблюдением они не могут принести объективного вреда тому, с кем он работает. «Где есть Георгиваныч, там блохи не кусают», – говорил он, имея в виду, что удары судьбы в виде каждодневных несчастий не касаются того, кто с ним работает. В нашем случае страдание было намеренным, чтобы проверить нашу решимость достичь своей цели. И чем дальше продвинется человек, тем сильнее надавит на него г-н Гурджиев.

В Уч Дере г-н Гурджиев настолько сильно надавил на Захарова, что тот в конце концов не смог это вынести и уехал в Туапсе, где перенёс серьёзную болезнь. Он даже вернулся назад в Санкт-Петербург, но ухватился за первую же возможность вернуться к нам на Кавказ. Здесь перед ним предстали новые трудности. Гурджиев принял его, всё ещё слабого после болезни, без особой нежности, отказывая в помощи с жильём. Захарову нужно было переехать в маленькую комнатку где-то по соседству.

Когда я пришёл повидать его, он лежал на кровати, полностью одетый. Он выглядел несчастным, ещё не совсем выздоровевшим и в большой депрессии от того, что произошло.

Через два или три дня он снова был среди нас.

Ранее г-н Гурджиев где-то дёшево купил огромный тюк спутанных разноцветных шёлковых ниток. Это было выгодное вложение. Товаров сейчас поставлялось мало, и шёлк очень поднялся в цене. Ещё до прибытия людей из Москвы и Санкт-Петербурга он сам начал распутывать эти нитки, работая очень быстро, с большой сноровкой, часто заставляя меня держать моток на двух руках. Доктор Шернвалл пытался делать то же самое с помощью спинки стула.

После того как прибыли остальные, работа пошла быстрее, и вскоре было готово много мотков. После этого нитки нужно было намотать на маленькие бумажные трубки. Нас всех попросили принести всю белую бумагу и все карандаши, которые мы смогли найти. Я робко сказал, что у меня есть нотная бумага редкого формата, которую я собирался использовать для оркестровки своего балета (один печатный лист этой бумаги я отдал Прокофьеву, который специально приехал за ней из Кисловодска). «Хорошо. Но почему вы говорите это? Несите её сюда!» – сказал г-н Гурджиев. И в один момент эта драгоценная бумага была порезана на маленькие кусочки, кусочки были обернуты вокруг карандашей, а шёлковые нитки обвились вокруг бумажных трубочек. Это была утомительная работа, мотать и мотать… Все терпели, но я не мог этого выносить. Думал ли я тогда о пути «мудрого» человека, я не знаю, но я решил изобрести машину, которая будет мотать, пока г-на Гурджиева не будет.

Один из учеников наивно поверил, что г-н Гурджиев собирается руководить экспериментами по магии, возможно, даже вызвать инопланетных духов. Для этого нужен был ладан, который этому ученику удалось достать. Он хранил его в маленькой деревянной круглой коробочке с плохо прилегающей крышкой – как раз для маховика моей будущей машины!

Я позаимствовал коробочку и нашёл в подвале немного толстой проволоки, послужившей осью и ручкой. Для того, чтобы катушка сама держала бумажную трубку, я приспособил карандаш с английскими булавками с обоих сторон. Коробочка и катушка вращалась в отверстиях, выбитых в кусочках жёсткого картона, прикреплённого к маленькой доске. С замиранием сердца я начал мотать первый моток… Машина работала великолепно!

Только тогда г-н Гурджиев вошёл в дом и бросил взгляд на мою фабрику. «Умник! – сказал он. – Вам всегда нужно изобрести что-то». Но машина продолжала работать без перерыва, и вскоре моточки шёлка были готовы.

Однажды вечером г-н Гурджиев принёс большую коробку, в которой было много отделений, и сказал мне: «Итак, Фома, поезжайте завтра в Кисловодск и попробуйте продать этот шёлк».

«Но Георгиваныч, – ответил я, – Кисловодск полон моими знакомыми из Санкт-Петербурга. Я не могу продавать там!»

«Наоборот, так намного лучше. Имея так много знакомых, вы быстрее продадите этот шёлк».

Итак, на следующий день я сел на поезд в Кисловодск. Когда я прибыл, уже смеркалось, но я не пошёл к своим друзьям, потому что им не были нужны шёлковые нитки, а также потому, что я не хотел, чтобы распускались слухи. Под покровом темноты я ходил вокруг маленьких магазинов. Наконец я зашёл в один большой. Это был магазин нашего хозяина и, к моему большому изумлению, я увидел там г-на Гурджиева. Хозяин купил у меня шёлк, и тогда г-н Гурджиев сказал: «А теперь пойдёмте домой». Какое облегчение!

Я никогда не забуду этот опыт, посредством которого г-н Гурджиев ударил по другой моей слабости: я ранее не осознавал моего почти непреодолимого чувства классового превосходства, заставлявшего меня стыдиться продавать шёлк. В то время никто ещё не понимал, что всё в России поставлено с ног на голову. Потом я понял, какой чудесный урок преподал мне г-н Гурджиев; многие люди моего класса были вынуждены делать такие же смущающие их вещи, но мне нужно было принять это как задание, а не давление обстоятельств. И г-н Гурджиев больше никогда не посылал меня продавать шёлк в Кисловодск.

Марфуша и Осип оставили двух своих детей с матерью Осипа в нашем поместье на Украине. Поскольку революция распространялась, г-н Гурджиев посоветовал отправить наших верных слуг домой сейчас, поскольку позже это может стать невозможным. С большим сожалением мы так и сделали, послав с ними столько денег, сколько мы могли.

Вскоре г-н Гурджиев сказал нам, что ему нужен наш маленький дом, и предложил нам переехать в большой дом. Для меня, привыкшего с детства жить в общежитиях в кадетском корпусе и на военной службе, это не было слишком ужасным, даже несмотря на то, что мои воспоминания и ассоциации, связанные с этим, были неприятными. Но для моей жены, которая привыкла всегда жить в собственном доме, каким бы маленьким он ни был, такое перемещение было сложным. Сейчас нам понятно, что г-ну Гурджиеву не был нужен наш дом. Он хотел, чтобы мы полностью приняли участие в жизни большого дома. Мы переместились в комнату на верхнем этаже и предоставили ему наш маленький домик.

Г-н Гурджиев часто менял обстановку комнат, и поэтому вся мебель и ковры переносились вверх и вниз… и тем хуже для того, кто привязывался к обстановке.

V

Создание Института

Вскоре мы начали заниматься «священной гимнастикой». Начали с простых упражнений на концентрацию и память, становившимися постепенно всё более сложными и поглощавшими всё внимание. Например, одновременное вытягивание рук и ног; или встать на четвереньки; или, стоя на одном колене, подпрыгнуть точно вверх, оттолкнувшись от земли носком стопы; или вторая часть так называемой «Мазурки». Эти упражнения были обязательны для всех, но некоторые из них были слишком утомительны и выполнялись только мужчинами. Г-н Гурджиев всегда подталкивал нас к такому пределу в этих упражнениях, после которого мы мешком валились на ковры, и нам не нужно было напоминать о расслаблении.

Было одно упражнение, в котором все мужчины должны были свалиться в кучу и извиваться, как змеи, в спутанном клубке из рук и ног. Неожиданно г-н Гурджиев кричал «стоп!» и отводил кого-то в сторону, чтобы показать ему группу. Я думаю, что ни у одного скульптора никогда не было возможности полюбоваться такой красивой сложной и неожиданной позой, которая появлялась от внезапного «стоп».

В то время я делал священную гимнастику, а сам г-н Гурджиев играл на гитаре, позаимствованной у хозяина, потому что фортепиано достать было невозможно. Он играл очень хорошо.

Хотя по своей натуре я музыкант, я провёл годы в военной школе и ненавидел физические упражнения, которые я считал сухими, нудными, депрессивными и механичными. Священная гимнастика с г-ном Гурджиевым никогда не была тупой, а была всегда новой. Я чувствовал в ней жизненно важную цель. И всегда ощущал вдохновение в атмосфере работы с ним.

Иногда он давал конкретные упражнения отдельным людям. Н. Ф. Григорьев был молодым человеком девятнадцати или двадцати лет, у него были слабые лёгкие. Чтобы ему помочь, ему дали упражнение по движению плечами, сочетающие особым образом напряжение и расслабление во время вдоха и выдоха.

У Лины Федоровны была маленькая дочь, одиннадцати или двенадцати лет, которая по своей природе была очень одарённой в движениях. Однажды г-н Гурджиев посадил её напротив себя на ковёр и сказал ей внимательно смотреть на его лицо и повторять точно всё, что он делал. Он начал с полного расслабления мышц лица, пока оно не приобрело совершенно нейтральное выражение. Потом его лицо начало понемногу расплываться в нежную улыбку, которая всё росла и росла, пока не достигла максимума. Затем она остановилась на мгновение, а потом начала исчезать, также постепенно, пока его лицо не стало снова совершенно нейтральным, как вначале.

Г-н Гурджиев часто говорил о расслаблении и заставлял нас время от времени проверять друг друга, чтобы мы сами увидели, как напряжены наши руки, ноги и всё тело. Иногда он заставлял нас всех ложиться на пол и просил проверить друг друга, чтобы узнать, были ли мы абсолютно расслаблены, настолько, насколько это возможно.

Однажды он нам сказал: «Ложитесь на ковёр животом и носом!» А потом он сказал: «Смотрите! Мы уже этому учились. Кто научился, всё хорошо. Кто ничего не будет делать, это ваше дело. Сейчас я буду ходить по вашим спинам. Если вы не знаете, как хорошо расслабиться, ваши кости сломаются!»

Он снял туфли, и я почувствовала на своей спине четыре перекрёстных шага. Возможно, одна из его ног стояла на полу, а другой он имитировал, что ходит. Я не знаю. Я даже не знаю, были ли мы более расслаблены или более напряжены. Но однозначно, что ни у кого не было переломов.

Пришло время, когда г-н Гурджиев решил расширить музыкальную программу. Среди тех, кто только что прибыл, был П. В. Шандаровский, человек, который пришёл «со стороны» по своей собственной инициативе, и который впоследствии сыграл важную роль в нашей жизни. Он вёл себя очень хорошо, был очень скромен и не просил принять его в Институт. Он сказал, что пришёл в надежде найти в г-не Гурджиеве своего учителя. Это был хорошо образованный человек, ещё молодой, который прекрасно играл на скрипке и читал мне свой перевод Хередии. Он долгое время интересовался оккультизмом и магией и рассказал мне о своём эксперименте с молитвой Господней.

Г-н Гурджиев разрешил ему приходить по вечерам на гимнастику и, позже, на лекции. Шандаровский был очень пунктуальным, продолжал быть очень скромным, и, наконец, г-н Гурджиев принял его в Институт. Теперь во время гимнастики он должен был играть на своей скрипке, настоящей Гварнери.

Однажды у Мандзавино одолжили вторую скрипку, и г-н Гурджиев сказал мне: «До вечера – научитесь играть басовые партии». Хотя я был музыкантом и композитором, я никогда ранее не держал в руках скрипку, но если г-н Гурджиев чего-то хотел, это должно было быть сделано. Итак, когда вечером нас всех созвали вместе, я играл на скрипке аккорды. Тогда г-н Гурджиев начал что-то играть на гитаре, а Шандаровский и я должны были повторять эту музыку. Шандаровский играл мелодию, а я аккомпанемент. Прошло немного времени, и мы научились воспроизводить всё, что он хотел.

Через несколько дней мы начали учить петь всех, кто мог сносно воспроизвести более или менее правильный музыкальный звук. Они пели то, что мы играли на скрипке.

Другим вечером, когда прибыли ученики, г-н Гурджиев взял гитару и заставил нас всех петь. Мы вскоре запомнили мелодию, и чем больше мы пели, тем сильнее и непреодолимее становилась проникновенность мелодии, и тем сильнее становилось молитвенное состояние. И не только в нас; Мандзавино и его жена, которые жили в доме неподалёку, не могли сделать ничего лучше, как прийти и спросить: «Что это за неизвестную религиозную песню вы исполняете?»

Я помню, что Петров был просто поразительно лишён музыкального слуха. Он был не способен точно воспроизвести ни единой ноты. Он был одним из любимых учеников г-на Гурджиева, с которым тот много работал по самоконцентрации и самонаблюдению.

В моём присутствии г-н Гурджиев с гитарой в руках всё-таки добился от Петрова точного пения конкретной ноты. Во время многократных повторений г-н Гурджиев рекомендовал ему внимательно наблюдать все ощущения в своей гортани. Немного позже, на основе этих ощущений, Петров смог воспроизвести ту же ноту. И он повторял её не только в тот вечер, но и днями позже, всякий раз, когда я просил. Более того, в такой форме он научился тому, что называется «абсолютным слухом». И я могу это утверждать, потому что от рождения у меня абсолютный слух, и «до» в моей голове не может быть смешано с какой-то другой нотой. Это была демонстрация нового метода сольфеджио, основанного не на механичных факторах, но на сознательной самоконцентрации и самонаблюдении.

Г-н Гурджиев знал, как вывести человека из его обычного состояния и поднять на высший уровень. В такое время все мирские желания, такие как здоровье, роскошь, еда, вино, женщины, становились тусклыми и такими невообразимо мелкими, будто бы совсем не существовали. Не было чувства потери, потому что светил новый свет, и можно было почти прикоснуться к той цели, к которой вёл г-н Гурджиев.

Но потом г-н Гурджиев в одно мгновение менялся, активизируя человеческую часть, у которой все эти стремления были… и ты снова начинал с удовольствием чувствовать их все и – о ужас! – даже переполняться ими.

Как так получалось, что в такие моменты нам никогда не приходило в голову: почему г-н Гурджиев ведёт себя таким образом? По пути в Уч Дере прошлой осенью он сказал мне: «Со сволочами я сволочь. С хорошими людьми я хороший человек». Другими словами, среди множества наших маленьких «я» много сволочей разного рода, пытающихся обмануть наше истинное «Я». Нам нужно принять наши реакции, как отражение себя в зеркале, но быть умнее, чем они.

И сейчас, в Ессентуках, он говорил нам: «Я могу поднять вас до небес в один момент, но насколько быстро я вас поднял, настолько быстро вы упадёте вниз, потому что вы неспособны там удержаться». И добавил: «Если воду не довести до 100 градусов, она не закипит». Таким образом, в нашем осознанном развитии нам нужно было достичь точки кипения, или в нас ничто не кристаллизуется; если будет не хватать хотя бы одного градуса, мы снова упадём вниз.

Мы также начали видеть более чётко роли личности и сущности. Г-н Гурджиев часто говорил: «Что хорошо для личности, то плохо для сущности». С другой стороны, он никогда не разрушал нечто настоящее в человеке, только ставил всё на свои места. Под маской ложной личности г-н Гурджиев становился нашим искусителем.

Как искуситель он провоцировал в нас сильные внутренние переживания, выражающиеся в жизни через то, что называется «негативные эмоции». У нас была возможность трансформировать их, наблюдая за ними и размышляя о них. В некоторых людях он пробуждал обиду, злость, ярость и прочее, пока человеку не оставалось ничего другого, как признать их в себе. Других он осыпал похвалами – «вы единственный всё точно понимаете», «только вам я могу доверять» – пока вся их гордость, амбиции и самоуважение не исчезнут в той точке, где человеку не остаётся ничего другого, как увидеть собственную ничтожность. Наблюдая себя, человек пробуждает свой истинный ментальный центр и приобретает реальную ответственность.

Подлинное значение искушения происходит из школ, где оно создаётся для Работы. С помощью такой Работы в школе под руководством учителя может быть развита сущность человека. Когда личность заставляют страдать, она производит «фермент»; не нужно избегать этого страдания, потому что «фермент», эта «искра», этот «огонь» питает сущность: «Что плохо для личности, то хорошо для сущности».

Всё это чрезвычайно трудно. Но человек обладает глубинным пониманием, что он всегда способен перенести то, что ему посылается. Для тех, кто на самом деле хочет работать, отношение должно быть одно – принятие.

С г-ном Гурджиевым нам всегда нужно было правильно реагировать на его требования. Это становится возможным, если человек «настоящий», если у него есть сознательное ощущение себя самого, или «Я есть»…

Мы счастливы, что сохранили в своих записях то, что г-н Гурджиев сказал нам однажды вечером про сознательное ощущение истинного «Я». Это было в то время, когда он планировал представить свою Работу обществу и открыть некую формальную организацию. Мы сидели вокруг обеденного стола, когда кто-то спросил, что Институт может дать человеку. Г-н Гурджиев, как часто он это делал, начал ходить взад и вперёд вокруг стола, отвечая:

Институт открывает новые горизонты для человека и даёт прочное ощущение человеческого существования. Человек начинает чётко видеть, что всё, что он ранее считал столь драгоценным и внушительным – это только карточный домик, только идеалы, искусственно созданные им или другими, и от этого ничего не останется. Но человек цепляется за всё это, потому что боится оказаться перед пустотой, перед бездной…

Он чётко понимает, что необходимо всё это выбросить, разрушить этот карточный домик, и тогда, кирпичик за кирпичиком, построить нечто, что ничто не может разрушить. В уме он знает это и желает этого, но боится отказаться от всего своего прошлого; может быть, он даже не найдёт кирпич! Что тогда? Что тогда будет? Он думает, что лучше иметь карточный домик, чем ничего… Но риск необходим. Без разрушения старого не может начаться ничего нового.

Иногда, в неожиданной вспышке, так отчётливо видна вся эта фальшь! И тогда человек чувствует, что у него есть право – нет, он обязан – выбросить вон всё своё прошлое, и даже потоптать его ногами, потому что оно больше ему не нужно. И тогда насколько жалкими предстанут перед ним все люди, с их мелкими идеалами, стремлениями, страданиями, страстями и прочим! Как он захочет крикнуть им, что всего этого не существует: нет такого страдания, нет такой любви, ничего из этого, всё это придумано ими самими! И ему кажется тогда, что крылья выросли за его спиной, и он, не зная почему, начинает любить всех, понимать всех, и желает сказать другим людям, объяснить им всё, что он понял и о чём думает. И в то же время, когда это вы, вы чувствуете, что не знаете, как сказать им это, чтобы они поняли. И из-за этого вы остаётесь безмолвны…

Потом что-то происходит, что-то во внешней жизни, и все эти хорошие чувства и мысли исчезают… Вы начинаете видеть только внешнюю жизнь. Вы страдаете, потому что снова начинаете всё видеть только через это тёмное стекло. Вы помните всё, что произошло несколько минут назад, и вы даже помните свои чувства и мысли, но вы ничего не можете… Что-то внутри физически грызёт ваше сердце, физически болит, как болит зуб. И нужно много часов размышлений и много уроков, чтобы вытолкнуть из себя это плохое состояние, выбросить его из себя и быть способным снова, без боли, чувствовать своё «Я»…

И здесь возникает вопрос: как сделать так, чтобы это плохое состояние больше не появлялось? Возможно, мы можем достичь точки, где никто извне не определит, что происходит у нас внутри… Но для чего служит всё это внешнее, когда внутреннее всё время страдает? Понимать, видеть, не показывать – это возможно. Но как выдернуть сам корень, чтобы больше ничего этого не повторялось?

VI

Работа углубляется

Однажды утром я проходил мимо Захарова, сидящего за столом на первом этаже. Перед ним лежали листочки бумаги. Я спросил его: «Что ты делаешь?» Он ответил: «Я учусь расписываться так, чтобы никто не мог понять, кто я – на случай большевиков». Мы оба взорвались смехом.

Что было актуальным в этом вопросе, так это создание символа, который соответствовал бы нашей организации. Г-н Гурджиев дал нам задание подумать над подходящим названием для нашего общества, учитывая быстро меняющуюся политическую ситуацию. Успенский предложил: «Общество по борьбе против сна». Г-н Гурджиев рассмеялся, сказав, что это слишком очевидно. После долгой дискуссии, наконец было выбрано название «Ессентукское общежитие Международного идейно-трудового содружества».

Теперь встала проблема создания символа для входных ворот, и, по той или иной причине, г-н Гурджиев поручил нарисовать символ мне, так же как и впоследствии в Тифлисе.

У Петрова, который был превосходным каллиграфом, я узнал, как писать надписи особым стилем. Полностью русские, но с элементами древнееврейского письма. Тогда я нарисовал символ, написал наше название красным цветом и украсил его зелёными пентаграммами – я смог найти только два цвета краски.

Когда я закончил, г-н Гурджиев пришёл вместе с Петровым, посмотреть, что у меня получилось. Он сказал Петрову: «Здесь, с этой стороны, нарисуйте эннеаграмму[8]». Но он был против того, чтобы в надпись вкладывалось мистическое значение.

Мы повесили вывеску над нашими воротами. Это привело к одному удивительному результату. Один из наших знакомых пришёл позвонить. Он с ужасом увидел символ и сразу же пошёл консультироваться со «специалистом» по всякого рода тёмным мистическим обществам, пытаясь объяснить нам ужасную опасность, скрывающуюся за подобными надписями. Когда он уходил, он умолял нас бежать с ним, пока ещё было не поздно.

Я никогда не забуду, как одному интеллигентному и одарённому молодому человеку дали очень сложное внутреннее упражнение. Если же он не будет успешен в том, что требуется, «его отошлют в туркестанскую исправительную секцию Международного идейно-трудового содружества». Он сказал мне об этом, и я ответил с улыбкой, что существование исправительной секции очень сомнительно, но требуемое задание однозначно должно быть выполнено.

Однажды вечером в коридоре внизу появилось объявление, красиво написанное Петровым от руки, в котором говорилось, что образовано Международное идейно-трудовое содружество, и что г-н Гурджиев не собирается работать с кем-либо, кто не входит в это содружество.

Каждый день появлялись новые объявления: что в этом содружестве будут полноправные члены, которые будут принимать участие в Настоящей Работе; что также будут кандидаты, чьё участие в Работе будет ограничено; и будут те, кто не могут даже надеяться принимать участие в Работе, пока не станут кандидатами. Первыми полноправными членами были названы Успенский, Петров и доктор Шернвалл.

От нас потребовали разрыва всех уз, имелось в виду, что нельзя отождествляться – т. е. слепо привязываться – с чьим-то мужем или женой, с родителями, детьми, друзьями и пр. Это объявление оказало огромный эффект на меня и мою жену. Не привязываться друг к другу – что это значит? Не беспокоиться друг о друге – это заставило нас размышлять, чтобы прийти к новому пониманию. В то время я чувствовал, что не задумываясь, пойду куда угодно и буду делать всё, что прикажет г-н Гурджиев. Но это было вообще не тем отношением, которое требовалось в Работе, каждый шаг должен быть очень тщательно обдуман.

Что касается моей жены, хотя она была очень поглощена Работой, её любовь ко мне была сильнее, она даже была готова расстаться со мной, если это будет необходимо для моей работы. Но г-н Гурджиев всегда говорил: «Мне нужны вы оба или ни одного».

Потом появилось объявление, которое обязывало каждого сдать всю свою собственность, которая должна быть внесена в список. Я легко мог это сделать, поскольку материальные вещи были для меня не слишком важны; моя жена сама расскажет, какую сильную внутреннюю борьбу она пережила в это время.

Я была очень рассержена, когда мой муж отдал всё. Если бы по той или иной причине мы оба или даже я одна не захотели бы оставаться с г-ном Гурджиевым, мы остались бы без копейки, пока не нашли бы способ зарабатывать деньги. Это была правда, что у нас много друзей, тогда живших на курорте. Я знала, что некоторые из них будут очень рады помочь нам, если только увидят, что мы оставили г-на Гурджиева, хотя это было бы крайним средством. Поэтому я решила открыто поговорить об этом с г-ном Гурджиевым. Я нашла его разговаривающим с доктором Шернваллом, и хотела уйти, чтобы поговорить с ним позже наедине, но г-н Гурджиев настоял, чтобы я сказала ему, зачем пришла. Итак, я сказала, что для того, чтобы, оставаясь с ним, не чувствовать себя связанными простым недостатком денег, я хотела бы получить обратно 3000 рублей из суммы, которую мы ему передали. Он повернулся к доктору Шернваллу и сказал с одобрением в голосе: «Ах, вот что! Очень хорошо, очень хорошо, дайте ей то, что она хочет».

Через несколько дней другое объявление сообщило, что женщинам нужно сдать все их драгоценности. Можно было оставить только обручальные кольца и часы. Это было для меня новым ударом… что мне делать? Я очень дорожила своими украшениям, которые ранее принадлежали моей матери и матери моего мужа. Я понимала, что никогда не смогу найти им замену. Я не хотела их отдавать, но мне нужно было выбрать: отдать их или уйти. Мой муж не колебался, но для меня это была трагедия. С одной стороны, я не могла даже подумать о том, что уйду. С другой стороны, я не хотела расставаться со своими драгоценностями. Это была настоящая мука; разрываясь между противоположными эмоциями, я проплакала всю ночь…

Потом я вспомнила слова г-на Гурджиева во время одной из бесед: «Когда мы умрём, мы не сможем взять с собой нашу собственность… но что-то другое, если мы это разовьём».

Я положила свои драгоценности, о которых больше не переживала, в коробку. Утром я пошла к дому г-на Гурджиева, постучалась и вошла.

Он сидел за столом, положив голову на руки. «Что это?» – спросил он. Я сказала ему, что он просил нас отдать драгоценности, и я принесла свои. Он тяжело двинулся и сказал: «Положите их здесь», указав на маленький столик в углу. Я положила коробку на столик и ушла.

Я почти дошла до садовых ворот, когда услышала, что он зовёт меня. Я вернулась. Он сказал: «А теперь заберите их обратно»…

Через много лет одна дама сказала мне, что я зло пошутила над ней. «Почему?» – спросила я. «Вы рассказали историю про ваши драгоценности. Когда г-н Гурджиев просил меня отдать что-то ценное, я отдавала, но он никогда ничего мне не возвращал».

Нам нужно было пройти через опыт отречения, который требовался во всех монастырях, во всех религиях. Но отдать нам нужно было только нашу ошибочную привязанность к вещам.

Намного позже я понял, что у этих требований г-на Гурджиева была двойная цель. У него уже был в голове план второй экспедиции, и свобода от привязанностей могла бы быть чрезвычайно важной для каждого, кто будет принимать в ней участие. Эта экспедиция, которая, в конце концов, привела нас в область, свободную от большевиков, была тщательно спланирована заранее.

Первая экспедиция была подготовкой ко второй. Кстати, здесь я хотел бы рассказать, что г-н Гурджиев сказал однажды Успенскому: «Иногда революции и все следующие за ней трудности могут помочь настоящей Работе».

Каждая маленькая деталь была обдумана г-ном Гурджиевым и с большой точностью проработана. Например, бумаги, которые мы писали, заявляя, что мы отдаём всю нашу собственность, позже были использованы для убеждения новых лидеров большевиков, что мы не против идеи общей собственности на имущество. Благодаря этому, нашу группу узаконили как научное и не политическое общество. Таким образом, мы могли мирно существовать, не пробуждая подозрений. Г-н Гурджиев даже пошёл ещё дальше и попросил Шандаровского, который был юристом, пойти в местную администрацию большевиков и устроиться на работу, поскольку им нужны юристы.

Мы все были шокированы идеей, что одного из нас, белых русских, попросили помогать большевикам. Однако Шандаровский пошёл, и на одном из заседаний Совета произнёс столь чудесную речь о теориях Прудона и Ферье, что был немедленно избран руководителем отдела.

Тем временем г-н Гурджиев дал нам несколько новых упражнений, в одном из которых нам показали специальные движения для рук и ног, обозначающие буквы алфавита. Мы занимались ими неделю, потом неожиданно г-н Гурджиев объявил, что в пределах Института мы можем разговаривать только посредством этих движений. Нам нельзя было произносить ни слова, чтобы ни происходило, даже в наших собственных комнатах. Мы могли говорить за пределами Института, но мы не могли выйти без разрешения. Жизнь начала усложняться. Как сложно было для нас помнить о том, что нельзя говорить, особенно наедине! В эти дни мы с женой должны были ехать в Кисловодск, а для этого нам нужно соответствующе одеться. Чтобы спросить друг друга, ничего ли мы не забыли, нам нужно было воспроизвести длинные серии жестов. Но мы не разговаривали в нашей комнате, даже шёпотом, чтобы никто не услышал. Если бы мы так делали, мы бы почувствовали, что обманываем сами себя.

Было чудесно так относиться к нашей работе с г-ном Гурджиевым. Понимая, что всё делается ради нас, мы выполняли задания. Это не было слепое повиновение, потому что мы видели цель. И как чётко мы стали видеть нашу механичность! Мы начали себя познавать. Снова и снова мы ловили себя на том, что собираемся заговорить, но вовремя вспоминали и останавливались. Это было сложно…

Каждый вечер после ужина мы собирались в комнате г-на Гурджиева. Иногда он объяснял упражнение, которое мы пытались сделать; иногда он давал нам новое, которое нам тут же надо было попытаться выполнить. Он говорил очень мало, и нам никогда не позволялось задавать вопросы. Иногда г-н Гурджиев отсылал практически всех и давал специальные упражнения конкретным ученикам – «внутренние» упражнения; но я не могу рассказывать об этом.

Утром г-н Гурджиев часто сидел за столом на веранде внизу, голова его всегда была подперта рукой и, если это была зима, на нём было пальто и каракулевая шапка. Он сидел так, в тишине, возле двери, где время от времени вешал объявления на стену, сообщая нам, что нам делать или не делать, что планировалось на день и прочее. Эти объявления очень часто были шоком для некоторых из нас, хотя, наверное, не для всех, как я сейчас понимаю. Г-н Гурджиев сидел там, где он мог видеть, как его ученики реагируют на эти объявления.

Однажды утром я спустился и увидел г-на Гурджиева, сидящего за столом возле лестницы. Напротив него на стене висело новое объявление. Там было написано: «ФА де Гартман теперь – полноправный член Международного идейно-трудового содружества». Когда я повернулся к г-ну Гурджиеву, его глаза будто бы лучились ободрением. Для меня это было очень сильным переживанием счастья. Я не смог сдержать себя: слёзы хлынули из моих глаз.

По вечерам г-н Гурджиев всегда спрашивал нас, что мы выполнили из наших заданий в течение дня, и давал нам другие задания на следующий день… Однажды нам дали задание, которое никто не мог понять. Но нам нельзя было попросить г-на Гурджиева повторить или объяснить что-нибудь. В ту ночь Петров, Захаров и Успенский пришли в нашу комнату, и мы спрашивали друг у друга: «Как вы поняли, что г-н Гурджиев имел в виду?» Один говорил одно, другой другое, третий третье, и только позже, после всего этого, мы пришли к правильному пониманию. Мы все были очень горды, что если г-н Гурджиев нас спросит, мы сможем ему правильно ответить.

Пришёл следующий вечер. Мы ждали, и г-н Гурджиев дал нам задания на следующий день, но он вообще не спросил про то задание, над которым мы бились в предыдущую ночь…

Прошли две недели, и однажды вечером, как всегда, мы сидели, и г-н Гурджиев, как если бы не было ничего необычного, сказал: «Ах да, я забыл спросить вас о задании, которое я вам дал две недели назад. Петров, вы можете вспомнить, что это было?» И бедный Петров, очень поникший, тихим голосом сказал: «Нет… я забыл».

Г-н Гурджиев изменился в лице, и его голос в один момент стал очень сожалеющим: «Вот так. Я приготовил для вас что-то, о чём вам нужно будет подумать, но теперь я не могу вам сказать это. Потому что если есть уже забытое, то вы не склеите их вместе». Он сплёл пальцы, проиллюстрировав нам это, встал и вышел. Мы все были разочарованы, но ни один из нас, хотя многие помнили, о чём вопрос, и не подумал сказать: «Г-н Гурджиев, я помню!», потому что мы не хотели поставить Петрова в такую ситуацию, где казалось бы, что только он один забыл.

Позже вечером г-н Гурджиев пошёл, как всегда, в кафе; в этот раз он взял с собой только Петрова… Это была своеобразная «награда» и способ г-на Гурджиева обращения с людьми, даже если они что-то забывают, когда он видел, насколько искренне это их печалило.

Однажды вечером после гимнастики г-н Гурджиев начал говорить об исповеди, настоящей исповеди, и как она проводится в эзотерических школах. Настоящая исповедь не имеет отношения к исповеди в церкви. Её суть состоит в том, чтобы человек увидел свои собственные пороки не как грехи, а как помехи в его развитии.

В эзотерических школах были знающие люди, изучавшие природу человека в целом. Их ученики были людьми, желающими развить себя. Они говорили искренне и открыто про свой внутренний поиск, как достичь своей цели, как подступиться к ней, и о своих характерных чертах, с которыми столкнулись на пути к этому. Чтобы пойти на такую настоящую исповедь, нужно решиться увидеть собственные реальные пороки и рассказать о них. Г-н Гурджиев сказал нам, что это очень важно – особенно для того, чтобы увидеть свою основную черту, вокруг которой (как вокруг оси) крутятся все глупые, комичные и второстепенные слабости.

С первых дней г-н Гурджиев говорил с нами об этой основной слабости. Увидеть её и осознать очень болезненно, иногда невыносимо. В эзотерических школах, как я упоминал, с большой осторожностью открывается для человека его основная слабость, потому что правда о себе иногда может привести к сильному отчаянию и суициду. Духовная связь с учителем предотвращает такую трагедию. В Священном Писании говорится о моменте осознания своего основного порока. Когда вас ударяют по правой щеке, вы должны подставить левую. Боль от открытия своего основного порока подобна шоку от удара в лицо. Человек должен найти в себе силы не бежать от этой боли, но смело подставить другую щёку – это значит, услышать и принять остальную правду о себе.

Однажды г-н Гурджиев позвал нас в свою комнату, одного за другим. Мы сели на ковёр перед ним, и он начал говорить о том, как достичь такой глубины в себе, с которой становится возможным искренне встать лицом к лицу с самим собой. Он был необычайно добр и ласков с нами. Это выглядело, как если бы повседневная маска спала с его лица, и перед нами был самый родной человек на свете. В такие моменты сила и власть внутренней духовной связи с ним ощущалась очень интенсивно.

На следующей неделе он снова позвал нескольких из нас побеседовать лично, но по какой-то причине не вызывал меня и, как я думаю, даже избегал меня в течение дня. Я чувствовал, что мне нужно поговорить с ним, и, наконец, я застал его одного на большой террасе. Я сказал: «Г-н Гурджиев, в Санкт-Петербурге вы говорили, что нам нужно рискнуть только пятью копейками в начале; другими словами, что нам нужен только минимум веры в ваше учение, чтобы начать применять его в нашей жизни. Но если ваш совет действительно хорош, и мы поймём, что это помогает нам, нам нужно будет рискнуть ещё десятью или двадцатью копейками; это значит, нам нужно доверять вам всё больше и больше. Нужно ли мне теперь полностью доверять вам, и без вопросов выполнять всё, что вы советуете мне делать?»

Он легонько кивнул головой, выдержал паузу и потом сказал: «Определённо, в целом это так. Но если я начну учить вас мастурбировать, вы меня послушаете?» И он ушёл, не продолжая беседу.

Я придал большое значение этим словам, потому что они указали на суть его Работы. Нет пути бесспорного подчинения; ученик должен всегда помнить свою собственную главную цель. Даже интенсивные провокации учителя не должны сводить ученика с его истинного пути.

Намного позже г-н Гурджиев сказал, что наша совесть должна вести нас в наших поступках. Совесть – это врождённое качество: нам не нужно учиться ей; нам нужно только проснуться, потому что почти всегда мы спим по отношению к ней.

VII

Встреча с обществом

Господин Гурджиев решил, что нам нужно на самом деле пережить опыт поста, о котором он нам уже говорил, но добавил особые условия. Он сказал женщинам поселиться на верхнем этаже, а мужчинам на нижнем. На период поста мужчинам и женщинам не разрешалось разговаривать друг с другом, кроме одного часа в неделю, когда они могли выйти и погулять вместе. Это было очень тяжело для моей жены, не только из-за того, что она была отделена от меня, но также потому, что любая дисциплина шла против её темперамента. Для меня это было менее сложно, потому что я с девяти лет учился в военной школе.

Через несколько дней я смог погулять и поговорить со своей женой. Как раз перед назначенным часом мы с Захаровым затеяли интересную беседу. Я был настолько поглощён разговором, что заставил свою жену ждать, а ведь она по мне очень скучала. Наконец я пришёл к ней, и начался очень горький разговор. Она говорила, что не хочет вмешиваться в мою работу, что она видит, как Работа разделяет нас, и будет лучше расстаться… Сам разговор не важен, важным было страдание и боль, которую мы оба испытывали. Потом, как только наша беседа подошла к своему несчастному апогею, будто бы по мановению волшебной палочки, на углу улицы показался г-н Гурджиев. Он выглядел недовольным, и к нашей досаде резко нам сказал: «Вы не нужны мне по отдельности. Либо оба, либо никого».

Когда мы вернулись домой, было уже темно. Мы оба были разбиты горем. Моя жена пошла наверх, а я остался внизу.

Позже вечером г-н Гурджиев отдал приказ: все возвращаются в свои комнаты, хотя пост продолжают держать. Мы были вне себя от радости. Моя жена думала, что мы собираемся расстаться навсегда, но решила остаться в Институте, чтобы иногда меня видеть и продолжать следовать Работе г-на Гурджиева.

Всё это изумительный пример того, как может быть испытано настоящее страдание без причинения вреда. Когда мы охотно и сознательно принимаем такое страдание, у нас есть возможность создания в себе настоящего «Хозяина». Мы точно не понимали тогда связи между всеми требованиями, налагавшимися на нас. Мы знали, что ситуации интенсивно создаются г-ном Гурджиевым, но в то же время мы ощущали их совершенно реально.

Поскольку пост заканчивался, г-н Гурджиев очень тщательно наблюдал за нашими состояниями. Несмотря на такое сложное время, он смог достать несколько апельсинов, и дал их тем, кто был наиболее ослаблен.

Мне он дал нечто другое. В четверг, в два часа я захотел спать и беспробудно проспал некоторое время. Я проснулся от прикосновения мягкой руки. Это был г-н Гурджиев, сказавший мне: «Пойдёмте в коридор. Там что-то ожидает вас». Это «что-то» был большой кусок белого хлеба, обильно намазанный маслом – ещё один деликатес, которого нельзя было достать. Он сказал мне съесть его очень медленно.

Г-н Гурджиев объявил, что каждое воскресенье у нас будут лекции по философии, мистицизму и оккультизму, открытые для публики. Петрову нужно было написать объявления с датой и местом на маленьких листках бумаги (бумага была дефицитом). Григорьев и две девушки, которые несли клей и кисточки в маленьком ведёрке, сделанном из старого оловянного бидона, повесили их на видных местах в Ессентуках.

За несколько дней до начала первой из этих лекций г-н Гурджиев созвал нас вместе и сказал, что нам нужно познакомиться с источником его Работы. Он рассказал нам, что началом стала тщательно спланированная встреча в Египте, у основания одной из пирамид. Там встретились три человека, работавшие многие годы раздельно в местах, где ещё сохранились посвятительные центры. Первым из этих троих был учёный, который мог с помощью западных знаний проверить и оценить по-научному всё, что казалось невероятным. Второй был знаток религий и их истории. Третий человек мог быть назван «человеком бытия».

Результатом встречи этих трёх человек было создание организаций людей в соответствующих местах и в соответствующих условиях. «Таким образом, – сказал г-н Гурджиев, – наша группа в Ессентуках – это ветвь Международного идейно-трудового содружества».

Реальная цель Работы в Ессентуках может стать понятной, только если человек обратит внимание на идею кристаллизации души. Результаты пищи, одинаково грубых еды и воздуха, необходимы; но без впечатлений главное достижение – кристаллизация – не может произойти. В этом направлении человек редко может добиться успеха самостоятельно. Почти всегда кто-то более мудрый, учитель, должен быть рядом с учеником. Если учитель помогает в том, чтобы эта трансформация произошла, то в ученике должна существовать материя особого качества, получаемая из впечатлений. Чтобы создать достаточное количество этой материи, которую ученик накапливает своими собственными усилиями, необходимы некоего рода изолированные «резервуары», где особые условия позволяют этой материи храниться.

Возможно, теперь мы сможем лучше понять, почему г-н Гурджиев назвал свою йогу «айда-йога». «Айда-йога» – это быстрая йога, которая даёт ученику возможность узнать больше за короткий период времени. Г-н Гурджиев понимал, что человек не должен быть зависимым от жизни, приносящей ему впечатления счастья и несчастья, горя и радости. Г-н Гурджиев хотел создать особые места, где он мог сознательно создавать эти впечатления. Работа может помочь, как говорится, вырастить Царство Небесное внутри нас, вырастить божественные качества, которые отличают человека от животных.

Основой работы г-на Гурджиева для трансформации ученика было создание для него всех видов впечатлений. Гурджиев мог достичь этого, только играя разные роли. Например, если он хотел заставить кого-то пережить несправедливость, он должен был сыграть роль несправедливого человека – и он знал, как сделать это великолепно! Тогда нужно воздержаться от плохих реакций и не возмущаться! Г-н Гурджиев сказал мне однажды, что я причинил ему боль, когда начал возмущаться. Другими словами, человек должен принимать осознанное страдание.

Г-н Гурджиев не мог сказать: «Вы видите, что всё это делается с целью?» Тогда терялся весь смысл его Работы. Это постоянное искушение для учителя – показать своё настоящее лицо. Но г-н Гурджиев со всей ясностью понимал, что тогда все побегут за ним и станут преклоняющимися перед ним рабами. Он хотел создать не рабов, а наоборот, сознательных, свободных людей, семена которых он пытался вырастить в своих учениках.

За день до первой публичной лекции г-н Гурджиев решил нас подготовить к ней. Каждый из нас должен был написать своими словами историю одного из трёх людей, встретившихся возле пирамид. В тот вечер нам нужно было прочесть свои записи перед всей группой. Попытки написать эти доклады чётко показали, какими мы были неуклюжими и беспомощными.

Вечером в верхнем коридоре была поставлена железная кровать, и на неё положили много матрасов. Нам нужно было взобраться наверх этой конструкции, сесть на восточный манер и прочитать, что мы написали. Моя жена писала о «человеке бытия», и её эссе было выбрано как самое лучшее.

С сегодняшнего дня началась серия лекций, организованная нашим новым обществом. Важно сказать несколько слов о нашем обществе, его основании, истории, о причинах его существования и конечных результатах. История его очень сложна, и чтобы передать её хотя бы приблизительно, нужно вернуться в прошлое.

Двадцать пять лет назад, в Египте, возле пирамид случайно встретились три путешественника, и из их последующей беседы стало понятно, что у всех троих был почти идентичный взгляд на мир и понимание значения и цели жизни.

Один из них был русским князем, второй был профессором археологии, а третьим был молодой грек-проводник. Русский был богат и из древнего рода. В молодости он потерял жену, и её смерть так сильно потрясла его, что он вырвался из обычной жизни и стал заниматься спиритизмом. Он начал путешествовать и встретил нескольких необычных людей, интересовавшихся эзотерическими учениями. Он много раз был в Индии, жил в храмах. Горе от смерти жены заставляло его путешествовать всё время. Встреча с профессором и греком произошла во время его второго путешествия к египетским пирамидам.

Наука и только наука привела к пирамидам профессора.

Греческий проводник пришёл, потому что он хотел отличаться от того человека, которым он был раньше.

Перед встречей все трое провели много лет в поисках, и поэтому они пришли к одному выводу – что существует «нечто» абсолютное, но у них недостаточно знаний чтобы понять его. Из-за этого недостатка знаний, они всегда сталкивались со сложностями. В чём они удостоверились, так это в том, что в первую очередь необходимо получить эти знания – знания, которые охватывают собой все стороны жизни. Одинаковое стремление каждого из них к этому, помогло осознать необходимость изменения сути своих поисков. В первую очередь, им нужно понять свои цели и затем начать свои поиски знания сначала.

Знать всё было слишком много для троих. Все религии, вся история, все особые знания о жизни были слишком объёмны для постижения тремя людьми за одну их короткую жизнь. Но без этого знания у них всегда будут бесчисленные препятствия на пути.

Таким образом, им пришла идея сблизиться с людьми, обладающими различными знаниями. Снова возникла очередная трудность, потому что если новые люди, которых они привлекут, не будут иметь такого же интереса и того же стремления к чему-то высшему, то даже их особые знания не помогут. Без этого даже разнообразие специализаций ни к чему их не приведёт.

Они создали план нахождения необходимых людей, воспитания и подготовки их своими советами как в их материальной, так и в духовной жизни.

С этой целью эти трое разделились и отправились в разные стороны, а окончательным результатом стало то, что вместе собрались около пятнадцати человек. Среди них были православный, католик, мусульманин, иудей и буддист. Они знали физику, химию, садоводство, астрономию, археологию и философию. Среди них были и женщины. Каждый был обязан совершенствоваться в своей сфере.

Все они отправились в Персию, как планировалось, и оттуда, со всеми накопленными знаниями, некоторые из них отправились в 1899 году в Индию через Кашмир, Тибет и Цейлон. Другие отправились в Палестину через Турцию и арабские страны. Местом для своей будущей встречи они выбрали Кабул в Афганистане. Через много лет двенадцать из пятнадцати встретились снова. Трое умерли за время странствий.

Они решили отправиться в Читрал. В канун отъезда русский умер. При прохождении через горы некоторые из них были взяты в плен дикими племенами, живущими там. Эти члены так и не достигли цели, поставленной перед собой.

Через некоторое время только четверо человек из двенадцати добрались до Читрал а, намереваясь достичь поставленной цели. Через три года они вернулись в Кабул. Там они снова начали сближаться с нужными людьми, чтобы жить с ними вместе. Это было начало нашего Института. Люди собирались вокруг них очень быстро, и каждый, кто приходил, рассказывал остальным о результатах своего сложного поиска.

Через пять лет они перенесли свою деятельность в Россию, но из-за политических условий для них стало невозможным продолжать там работу.

Со времён Кабула для этих людей стало необходимым жить вместе. Не из-за материальных причин, но для достижения «чего-то высшего». Вместе они могли достигнуть этого намного быстрее, чем, если бы каждый индивидуально прилагал свои отдельные и разрозненные усилия.

Пришёл день первой публичной лекции. На первом этаже дома г-н Гурджиев устроил буфет: чай с небольшим количеством сахара, очень сладкий чай с сахарином и маленькие самодельные печёные сладкие трубочки, являвшиеся очень большой роскошью. Стулья были снесены на верхнюю веранду, для создания подходящей аудитории.

В тот самый день г-н Гурджиев вверг Петрова, одного из своих любимых учеников, в сильное внутреннее переживание, невероятно потрясшее его. За полчаса до начала лекции этот сильный здоровый мужчина пришёл в нашу комнату и начал в отчаянии рыдать. Мы с женой пытались его успокоить. Тем временем за нашим занавешенным окном, выходящим на веранду, начинала собираться публика.

Первую лекцию читал Успенский, и она была превосходно донесена до публики, которой было больше, чем мы ожидали. За этой лекцией последовала другая, «Луч творения», написанная и прочитанная Петровым, чьё внутреннее состояние легко можно было себе представить. Тем не менее, он выступил безупречно.

Среди публики в этот вечер был дьякон церкви староверов, который, возможно, пришёл проверить, не было ли здесь антихристианской ереси. Он слушал очень внимательно, но, наверное, удовлетворённый, не посетил больше ни одной лекции.

Также присутствовал генерал царского штаба, профессор военной академии, в которой люди гордились своей способностью читать лекции. Он восторгался нашими лекциями и был изумлён тем, как Петрову удалось вызвать в аудитории такой живой интерес столь «сухим философским материалом», как он выразился. В тот вечер г-н Гурджиев взял с собой Петрова в ресторан. Это была большая награда в то время – возможность поговорить с г-ном Гурджиевым наедине. Это был ещё один случай, когда учитель заставил человека сильно переживать, но ученик с готовностью стерпел. Г-н Гурджиев никогда не оставлял это незамеченным.

Следующая публичная лекция была назначена на грядущее воскресенье, и мы ожидали её с большим нетерпением. Мы надеялись, что будет выступать сам г-н Гурджиев. Мы думали, что можем услышать что-то, чего мы ещё не слышали, может быть даже что-то о сверхъестественном. Наш интерес к магии и всяким другим феноменам подобного рода ещё не утих в те дни. Мы надеялись, мы ждали… но снова г-н Гурджиев заставил нас помнить нашу цель и почему мы здесь были.

В четверг везде в Ессентуках были развешаны объявления, сообщающие, что пройдёт лекция общеизвестного «доктора Чёрного». Другими словами, лекциям придавали особо подозрительный характер. Репутация «доктора Чёрного» как шарлатана была хорошо известна из сатирических стихов, опубликованных в брошюрах того периода, под названиями «Судебный процесс Яна Гуса» и «Дурной вестник доктор Чёрный». Но возможно, что такого доктора не существовало, потому что его никто никогда не встречал.

Для чего это делалось? Почему вначале в Санкт-Петербурге г-н Гурджиев сказал Успенскому, что встреча состоится в модном дамском салоне? А когда пришло время, Успенский узнал, что, несмотря на договорённость, встреча произойдёт в школьном классе. Почему было нужно создавать иллюзии для Успенского? Почему было нужно для меня, новичка, организовать встречу в столь сомнительном кафе на Невском? Почему сейчас этот «доктор Чёрный»? Почему с самой первой встречи для будущих учеников всегда намёк на шарлатанство?

Всё это можно объяснить только решимостью г-на Гурджиева заставить нас работать, помнить нашу настоящую цель. И если она серьёзна, то должна оставаться неколебимой, несмотря ни на какие действия с его стороны. Учителя обычно окружают себя атмосферой большой серьёзности и важности – для создания у новичков хорошего впечатления о них. С г-ном Гурджиевым было всё наоборот: новому человеку всегда демонстрировалось всё, что может отвратить, или даже испугать. У новичка была возможность встретиться с г-ном Гурджиевым и поговорить с ним, но тут же неожиданно появлялось некое препятствие, которое нужно было преодолеть. С другой стороны, г-н Гурджиев никогда не позволял новичку уйти с пустыми руками, если он пришёл с истинными вопросами и говорит о чём-то, что для него по-настоящему важно.

Пришло следующее воскресенье, когда лекции читал Успенский. Во время перерыва на чай к г-ну Гурджиеву подошёл пожилой человек с длинной бородой. Он спрашивал о йогах. Это был человек, поверхностно интересовавшийся индийскими учениями. Г-н Гурджиев сделал вид, что он даже никогда не слышал о названиях различных йоговских методов. Тогда этот интеллектуал начал важно рассказывать о «хатха-йоге» и прочем, но г-н Гурджиев быстро его прервал, сказав: «Хорошо, но моя йога называется айда-йога». Нет необходимости говорить, как изумлен, был интеллектуал, услышав о новой йоге. Он ничего не понял. Однако г-н Гурджиев выразил, таким образом, идею, полную смысла, но смог ли тот ухватить её?

Вскоре в доме было вывешено новое объявление, в котором говорилось, что через два дня мы начнём новую работу особого внутреннего характера. День был поделен на часы, и каждый час был посвящён внутренним упражнениям, которые мы долгое время ждали. Но получили мы только очень глубокое и горькое разочарование, несомненно, снова устроенное г-ном Гурджиевым.

Он начал испытывать Петрова на его пределах выносливости. Наконец, Петров не смог больше выдерживать. Он забыл себя и злобно ответил г-ну Гурджиеву. Г-н Гурджиев повернулся и вышел из дома, а через час было объявлено, что вся дальнейшая работа останавливается для всех, из-за негативного проявления одного из старших учеников по отношению к учителю.

Каждый почувствовал себя виноватым. Мы знали, что никакие извинения не смогут изменить ситуацию. Нам нужно было взглянуть внутрь себя, спросить себя, всегда ли перед нами есть цель, за которой мы пришли, и занимает ли эта цель первое место в нашей жизни… Г-н Гурджиев полностью достиг того, что он хотел вызвать в нас. Мы все прошли через острый эмоциональный кризис.

VIII

Подготовка к отъезду

Каждый день был наполнен работой и ожиданием. Мы раздобыли двух лошадей: красивого игреневого коня по кличке Рыжий, и большого коричневого Гнедого, серьёзно намеревавшегося кусаться. Мы также купили мула Бардадина, кроткое создание без каких-либо отличительных особенностей; и ослицу Машку, молодую, полную жизни, дерзкую, но по сути безвредную и безобидную. Мы, ученики, должны были по очереди убирать и смотреть за всеми четырьмя.

Нам нужно было откормить наших животных. Уже был июль, зерно было недавно сжато на полях, и власти разрешили нам пасти наших животных на жнивье. Из-за небрежного сбора вокруг валялось много колосьев пшеницы. Г-н Гурджиев, не теряя времени, воспользовался этим.

Каждое утро на рассвете один из нас отправлялся в поле за несколько вёрст пасти животных и собирать разбросанную пшеницу. Это было долгое занятие. Животных стреножили, но ослица Машка знала, как сбросить ремни, и тогда нужно было гоняться за ней. Бедный Захаров однажды два часа пытался поймать её.

К тому времени, как пришла моя очередь, я знал, что мне нужно решить: во-первых, где достать несколько больших мешков для сбора колосьев; во-вторых, как поехать верхом на четырёх животных одновременно! Помочь мне никто не мог, потому что было раннее утро. Оседлав Рыжего, мне нужно было держать остальных за поводья, двух ослов с одной стороны и Гнедого с другой. Нужно было проехать через ворота, которые тоже были закрыты. Перед тем как влезть на Рыжего, я несколько раз резко схватил пальцами Гнедого за нос, напоминая ему: «Не смей кусаться!» Наконец, всё пошло гладко. Гнедой не кусался. Лошади хорошо паслись. Мешки были наполнены зерном. Только один раз Машка сбежала, но я быстро её поймал. Короче, я смог вернуться к полудню.

Г-н Гурджиев был удовлетворён мешками с пшеницей. В награду он преподнёс большой винный бокал с водкой, сделанной из денатурированного спирта. Единственный раз в своей жизни я пробовал подобную водку. У неё был ужасный вкус! Но с другой стороны, она добавила опыта в мою жизнь, и у меня появилась надежда – что я никогда больше не должен буду повторять этот опыт.

Однажды г-н Гурджиев сказал Петрову написать письмо Шандаровскому в Совет Ессентуков, который впоследствии назвали Советом депутатов. Всякий раз, когда было нужно отправить куда-либо официальное письмо, писать его поручали Петрову. Его красивая каллиграфия неизменно впечатляла все организации, столь часто возглавляемые бывшими младшими государственными служащими, работниками телеграфа, бухгалтерами и так далее. Письмо было официальной просьбой о помощи в организации научной экспедиции в район горы Индюк на Кавказе.

По всей видимости у нашей экспедиции была двойная цель: мы собирались искать золото в реке возле горы, а также искать дольмены – странные каменные сооружения, находившиеся повсюду на Кавказе. Были основания думать, что в древние времена у дольменов было особое назначение; объяснение этого назначения представляло большой научный интерес.

Г-н Гурджиев сам долго изучал эти дольмены, но политические события помешали этому. Сейчас он пришёл к выводу, что он может удовлетворить свой интерес, пока мы переходим через горы.

Эта просьба была вручена Совету. Она произвела хорошее впечатление, поскольку большевики тогда были в настроении покровительствовать всем научным предприятиям. Совет Ессентуков послал её в высший Совет в Пятигорске, у которого были полномочия поддержать экспедицию материально.

В то же самое время в пятигорских газетах появилась заметка, описывающая цели нашей экспедиции. История была представлена в форме интервью журналиста с одним из участников. Деликатный вопрос о том, как намеревается работать экспедиция, несмотря на гражданскую войну, был поднят так, как если бы война была просто случайностью. Я вижу г-на Гурджиева, как если бы он стоял напротив меня, диктуя этот вопрос и одновременно ответ на него: «Экспедиция намеревается выдвинуться в далёкую дикую местность, недоступную для военных действий гражданской войны. Поэтому этой научной работе и её открытиям помешать нельзя». Никакого вопроса о нашей лояльности и политической надёжности не возникло.

Вскоре из Пятигорска начало прибывать снаряжение для экспедиции: две небольшие повозки, вдобавок к нашей линейке, большой брезент, две большие синие и белые офицерские палатки, большие ножи для всех участников, и маленькие лопаты и кирки, которые г-н Гурджиев немедленно раздал всем мужчинам и женщинам. И там было ещё кое-что: широкий красный пояс пожарника с чёрными полосами и медными кольцами, который г-н Гурджиев надел в день отъезда.

Ни Успенский, ни его жена не могли присоединиться к экспедиции. Дочь мадам Успенской Леночка ожидала своего первенца, поэтому её мать не могла оставить её в это время. И Успенский не мог покинуть свою жену. Но хотя он не собирался идти с нами, он принимал активное участие в подготовке. Он сказал г-ну Гурджиеву, что для того, чтобы мыть золото, понадобится спирт, и в немалом количестве. Г-н Гурджиев понял и немедленно продиктовал соответствующую просьбу, которая была передана Шандаровскому. И, к моему изумлению, в наш дом в Ессентуках было доставлено несколько галлонов чистого спирта, который в то время было почти не достать, и немного денатурированного спирта. Весь этот спирт быстро разлили по маленьким бутылкам и раздали нам всем. На некоторых бутылках было обозначено: «лекарство от холеры», на других: «лекарство от малярии». Бутылки первой категории были с чистым спиртом, а второй с денатурированным. Последний был профильтрован через горячий хлеб и печёный лук, поэтому его можно было безопасно пить.

Продолжались приготовления к экспедиции. Несмотря на то, что г-н Гурджиев знал, как делать дела быстро, он также умел ждать, и долго, если нужно, подходящего момента. И в этом смысле он снова был прав.

Нужно было получить необходимые паспорта, документы, позволяющие пересечь границу, рекомендации и опознавательные документы. Нам также нужно было подготовиться к путешествию в железнодорожных багажных вагонах. Мы будем ехать в них с нашим оборудованием и с нашими лошадьми и ослами в течение первой части путешествия. История того, как мы получили паспорта, показывает способность г-на Гурджиева видеть и планировать вперёд всё, что нам будет необходимо и что обычно невозможно достать.

За шесть недель до того, как мы покинули Ессентуки, г-н Гурджиев изумил и даже шокировал всех нас, как я уже упоминал, сказав Шандаровскому пойти к большевикам и устроиться на государственную службу, требовавшую знаний юриспруденции. Поскольку Шандаровский был хорошим юристом, он не только устроился на эту должность, но его вскоре продвинули, и он был назначен в отдел, выдающий паспорта и аналогичные документы. Конечно же, г-н Гурджиев сразу же сказал ему сделать паспорта для всех нас, описывая нас как граждан Ессентуков: один был учитель, другой садовник, один был в отставке, другой простой рабочий и пр. Если бы мы рискнули показаться в приграничных районах только с нашими царскими паспортами, показывающими, что среди нас есть доктора, инженеры, офицеры гвардии и прочие – рассматриваемые большевиками как «враги народа» – нас бы расстреляли на месте.

Когда наши паспорта были в порядке, и всё остальное тоже было готово, г-н Гурджиев сказал Шандаровскому взять двухнедельный отпуск. Ему охотно его дали. На следующий день наша экспедиция покинула Ессентуки, и Шандаровский никогда больше не вернулся.

Тем временем женщины должны были сшить вместительные парусиновые рюкзаки с кожаными заплечными ремнями и парусиновыми боковыми ремнями. Мы могли взять с собой только то, что сможем унести на спине. Последние несколько дней перед отходом все были заняты тем, что пытались отобрать из своих вещей наиболее необходимое для путешествия. Мы не были уверены, что всё то, что мы оставим, когда-нибудь снова вернём себе. Было очень сложно уложить отобранные вещи в рюкзаки и окончательно решить, что оставить. Кроме нашей старой летней рабочей одежды нам нужно было взять что-то, что мы могли бы надеть в местах, где бывает «уважаемая интеллигенция» или просто «важные люди», чтобы не выглядеть бедно. Обо всём нужно было подумать и всё, в конце концов, предусмотреть. Мужчины должны были нести ношу семидесяти фунтов весом, а женщины – пятидесяти. Чтобы приучить нас к такому грузу, г-н Гурджиев иногда вечерами заставлял нас ходить взад и вперёд по саду с рюкзаками, наполненными камнями.

Однажды вечером г-н Гурджиев показал всем, как найти Большую Медведицу и Полярную звезду, потому что некоторые женщины не знали, как их найти. Это, конечно же, пригодится нам в экспедиции.

В другой вечер он показал нам, как «идти сознательно». Он сказал, что в горах очень тёмные ночи, и мы в любой момент можем споткнуться и упасть с обрыва или столкнуться с какой-либо иной опасностью. Идя таким способом, нужно переносить вес, скажем, на левую ногу, освободив правую для того, чтобы прощупать дорогу впереди. Чувствуя, что земля прочная, вес переносим на правую ногу, а левой прощупываем, и так далее. Нам нужно было потренироваться, и как это помогло нам в горах!

Помимо материальных и практических потребностей экспедиции, была и моральная подготовка, которая увенчалась очень серьёзной беседой с г-ном Гурджиевым. Для всех, кто будет участвовать, условия были драконовские.

Как обычно, прохаживаясь вокруг нашего обеденного стола, он сказал нам, что он не знает точно, куда мы идём, и обстоятельства были таковы, что никто не может гарантировать успех. Поэтому впервые он требует от нас жёсткого и беспрекословного повиновения в выполнении его приказов. Каждый должен был серьёзно подумать, перед тем как решить идти. Мы больше не были жёнами и мужьями, братьями и сестрами или детьми друг друга. Ошибка одного из нас может подвергнуть опасности всю группу. Если это случится, то г-н Гурджиев будет вынужден пожертвовать чьей-то жизнью, не важно чьей, для безопасности всей группы. И он достал большой револьвер и положил его на стол. Я была ужасно испугана, подумав, что даже если кто-то допустит ошибку случайно, г-н Гурджиев должен будет убить того, кто это сделал.

Всю ночь я проговорила со своим мужем, не давая ему спать: «Я не готова дать слово, что не случится чего-то, что может подвергнуть риску или несчастью всю группу». Мой муж пытался убедить меня в том, что первое путешествие с г-ном Гурджиевым, которое мы уже совершили, показало, что ничего особого не произойдёт, и что мне не нужно оставлять его и ехать к своим родителям. Наконец, когда был уже почти рассвет, я решилась идти и, как и все остальные, сказала г-ну Гурджиеву, что принимаю все его условия.

Всё, что происходило с начала войны – к примеру, моя долгая болезнь, измотало мою жену. Я беспокоился о ней. Она умоляла меня попросить г-на Гурджиева позволить нам уехать на неделю или две, побыть вдвоём, отдохнуть и набраться сил для экспедиции. Я пошёл поговорить с ним; я помню, что это произошло на улице. «Г-н Гурджиев, – сказал я, – Я знаю, что всё, что вы делаете, и всё, что требуете от нас, делается ради нас, для нашего развития. Но моя жена на данный момент так устала…», и я рассказал ему об её желании отдохнуть. Г-н Гурджиев не рассердился, но с большой добротой посмотрел на меня и сказал: «Вы только что сказали, что понимаете, что всё, что я от вас прошу, это ради вас. Тогда почему вы у меня это просите?» Было очевидно, что моей жене придётся сделать очередное сверхусилие, и время для отдыха ещё не пришло. И оказалось, что у неё достаточно сил.

Но г-н Гурджиев готовил к этому путешествию не только людей. Однажды я увидел его на улице, удерживавшего Рыжего на длинном аркане. Другим концом аркана он бил его по животу, из-за чего лошадь вставала на дыбы. Мы не могли понять, для чего г-н Гурджиев так делает.

Через несколько дней пришли солдаты, чтобы принудительно забрать наших лошадей для Красной армии. Ослов они не взяли, но Рыжего и Гнедого увели. Г-н Гурджиев спокойно сидел на садовой скамейке, глядя на происходящее, и ни во что не вмешивался, хотя от лошадей зависели наши жизни. Моя жена даже разозлилась, что лошадей забрали из-за его пассивности. Всё, что он сделал, это послал одного из старших учеников к офицерам, чтобы узнать причину этой реквизиции. Ученик даже не успел туда дойти, как солдаты привели лошадей обратно из-за того, что те были опасны. Рыжий очень хорошо выучил свой урок: как только его оседлал солдат и взял за поводья, тот сразу же встал на дыбы и упал на спину, придавив солдата. Гнедой укусил другого солдата за живот. «Заберите их, – сказали они. – Нам не нужны такие лошади». И нам дали бумаги, ограждавшие нас от дальнейших реквизиций. Конечно же, г-н Гурджиев заставил нас управлять лошадьми и справляться с ними – или, по крайней мере, заставлять их делать то, что от них требуется.

Незадолго до отъезда г-н Гурджиев решил прорепетировать наше путешествие с линейкой и двумя меньшими повозками. Лошади были впряжены в повозки, ослы в линейку. В первую повозку сели доктор Шернвалл и его жена, в другую Захаров и молодой юноша. В линейку со мной села ещё одна женщина. Г-н Гурджиев был кучером. Он хорошо знал, как превратить эту ситуацию в весёлое и забавное происшествие.

Наше средство передвижения выглядело как пародия на какой-то английский двухместный экипаж, запряжённый собаками. Весь эпизод создал у меня впечатление чего-то из «Записок Пиквикского клуба» Диккенса. С правой стороны по ходу движения появился Петров, ведущий на привязи трёх наших собак. Когда мы проехали мимо, то пустились рысью и на скорости повернули вправо, на окраину Ессентуков – Петров бежал за нами.

Я никогда не забуду канун нашего отъезда. Возможно, здесь я должен объяснить, что наше пребывание с г-ном Гурджиевым никогда не было связано в наших мыслях и чувствах с идеей, что всё прошлое потеряно, или что с помощью г-на Гурджиева мы сможем бежать от большевиков. То, что большевики на самом деле захватят власть в России, никогда и никому не приходило в голову. У нас с женой были очень влиятельные друзья, такие как наш последний премьер-министр граф Коковцев, и некоторые другие, которые хотели, чтобы мы уехали в комфорте вместе с ними.

Когда началась суета последних приготовлений, вещи, которые мы должны были оставить, были запакованы в большие тюки. Некоторое наше имущество, конечно же, было украдено ещё во время путешествия из Санкт-Петербурга, но остатки, включая мои личные музыкальные записи, были в тюках, наполненных бельём, серебром и одеждой. Г-н Гурджиев решил перенести их вместе со своими многочисленными коврами в подвал дома его брата, и спрятать их под охапками дров. Они были перенесены туда под покровом ночи, и г-н Гурджиев сам взвалил один из тяжёлых тюков на спину и спустил его вниз, как будто в нём ничего не было.

IX

Вторая экспедиция

Выступление было назначено на шестое августа 1918 года. Кроме г-на Гурджиева, было пять женщин, семеро мужчин и двое детей, пятнадцати и двенадцати лет. Рано утром последнего дня все наши рюкзаки и продовольствие были готовы. У нас были мешки муки, картошки, соли, чая и кофе, а также палатки и подстилки, чтобы спать на открытом воздухе. Все были одеты для экспедиции: дамы в простых юбках и блузах, мужчины в русских полотняных рубахах, похожих на туники. Сам г-н Гурджиев надел полотняную тунику с поясом пожарника. На пояса мы повесили сумки с двумя бутылками «лекарства», топоры и пилы или какой-то другой инструмент, термос или маленькую сковороду. Все эти атрибуты и дополнительный вес рюкзаков напомнили мне рыцарские средневековые доспехи.

Мы отвезли наш багаж, повозки и лошадей на вокзал, где нам были выделены два багажных вагона. В один из них были погружены лошади и маленькие повозки и с ними несколько учеников, чтобы присматривать за животными. Остальные ехали в другом вагоне вместе с линейкой, также служившей кроватью г-на Гурджиева.

Оставался ещё час до отъезда, и г-н Гурджиев позволил нам погулять по парку. Это был час музыки, и в парке было много людей. У меня состоялась очень болезненная встреча с болгарским генералом Радко-Дмитриевым. Зимой я познакомился с этим героем турецко-болгарской войны. Сейчас, видя моё снаряжение для путешествия, он заинтересовался и спросил, куда я отправляюсь. Я сказал ему, что еду в научную экспедицию. «Если бы я был моложе, я бы попросил вас взять меня с собой», – сказал он. Через три недели, когда в Ессентуках началось господство террора, Радко-Дмитриев, генерал Русский и многие офицеры гвардии были арестованы. Их увели на ближайшую гору Машук, где они сами должны были вырыть ров; там их расстреляли, сбросили в ров и закопали полумёртвых. Поскольку я был офицером гвардии, оставшись в Ессентуках, я бы точно разделил их судьбу.

Наконец мы покинули Ессентуки в двух багажных вагонах. Мы ехали на медленном товарном поезде, останавливающимся на каждой станции. В то время никто не путешествовал, кроме солдат, поэтому, чтобы не привлекать много внимания, нам запретили покидать вагоны и даже выглядывать из них. Мы тихо сидели в тёмных углах.

Только на следующий день мы достигли Армавира, где нам нужно было перебраться на другой путь. Моя тётка – сестра моей матери – жила в Армавире, и я хотел повидать её, зная, что это будет последний раз. Нам сказали, что наши вагоны не тронутся до следующего утра, и г-н Гурджиев разрешил нам с женой уйти. Город был в руках большевиков. Транспорта не было, и мы шли пешком. Поскольку улицы патрулировались красными, мы попытались не привлекать внимания; загрязнили ногти на пальцах, вывернули наши пальто наизнанку, жена надела на голову платок, а я – кепку рабочего. Мы сморкались при помощи пальцев, а наши карманы были полны семечек подсолнуха. Мы постоянно грызли и сплёвывали их на манер рабочих, как нас научил г-н Гурджиев. Таким образом, мы безопасно добрались до моей тётки, повидались с ней и быстро вернулись на станцию.

К нашему ужасу, вагонов там уже не было. Осмотрев каждый путь на большом вокзале, мы так и не смогли их найти. Потом мы узнали, что наши вагоны были прицеплены к другому поезду, который уже ушёл. Мы боялись задавать слишком много вопросов и чувствовали себя как мыши в мышеловке. В этот момент, к нашей невыразимой радости, мы увидели Шандаровского, который нас разыскивал. Наши два вагона оставили за городом на другом пути, и они отправятся только на следующее утро. Ему, как комиссару, дали разрешение получить два мешка сахара из ближайшего магазина, хотя в то время купить сахар было почти невозможно. Наше облегчение было таким большим, что казалось пустяком пойти вместе с ним в магазин и нести мешки более чем три версты до поезда.

Начинался дождь; нам нужно было снять пальто и накрыть им столь драгоценный сахар. Поздним вечером мы добрались до вагонов, вымокшие до нитки. Мы обнаружили, что все злы на нас из-за нашего ухода. Все беспокоились о нас и не знали, вернёмся ли мы вовремя. Но наличие сахара привело всех в хорошее настроение. При свете свечи г-н Гурджиев разделил его, и каждый должен был спрятать свою долю, как великое сокровище, чем сахар на самом деле и являлся.

На следующее утро поезд подъехал к Майкопу и остановился. Долгое время мы не могли выйти из вагона. Мы не знали, что происходит снаружи, поедет ли поезд дальше или нет. Г-н Гурджиев послал доктора Шернвалла к местным властям с нашими бумагами, чтобы просить разрешения продолжить наше путешествие.

Возле нас стоял поезд Красной армии, где некоторые солдаты от скуки играли в карты. В этой игре проигравший должен был стать на четвереньки и гавкать как собака. К удовольствию солдат и для нашего развлечения г-н Гурджиев быстро организовал всё так, что мы присоединились к игре. Проиграв в карты, под общий хохот мы становились на четвереньки и гавкали. В результате солдаты немедленно пришли к выводу, что мы «из их числа», и мы могли быть с ними вполне свободны.

Доктор Шернвалл долго отсутствовал, но, наконец, вернулся с новостями. Большая часть Майкопа окружена противостоящими друг другу вооружёнными казаками и отрядами Красной армии, и двигаться дальше невозможно. Совет большевиков предлагал нам остановиться в заброшенной ферме в трёх верстах от Майкопа. Определённо, ничего лучшего ожидать было нельзя.

Наши друзья-солдаты помогли нам выгрузить всё наше оборудование из поезда и показали дорогу на ферму. Это было красивое место, давно покинутое хозяевами, но дом и другие здания были в хорошем состоянии. Там были пустые стойла, коровники и амбары, наполненные сеном, на котором можно было спать. Ферма находилась на краю леса, через который шла маленькая тропинка, ведущая к красивой реке Белой. На реке даже были мостки, с которых мы могли купаться.

Вдалеке были слышны выстрелы, и иногда пули свистели над нашими головами, ударяясь в горы по другую сторону реки и вызывая камнепад. Но мы не обращали внимания. Это был божественный оазис в столь ужасное время.

Ещё в Ессентуках г-н Гурджиев рассказывал, что в океане, даже во время великих бурь, есть тихие места, где нет вообще никаких волнений. И также – во время революций. Есть места, где люди могут жить вполне мирно, и волнения не тревожат их. В эти годы беспорядков г-н Гурджиев проводил нас из одного тихого места в другое. Мы не сознавали этого, но это было так, и только позже мы смогли оценить его руководство. А пока не начались наши настоящие «битвы» – внутренние – мы около трёх недель просто жили в красивом месте.

Эта часть Северного Кавказа была самой плодородной землёй в России. Климат был чудесный, лето жаркое и довольно сухое; население было богатым, и на рынке мы могли купить любые продукты, какие хотели. Возле нас даже была фабрика, на которой делали «кофе» из желудей. Мы пошли туда не только ради муки из желудей, но и чтобы подточить топоры.

С первого дня г-н Гурджиев разделил нас на группы по четыре-пять человек. В каждой группе один должен был покупать и готовить еду. В нашей группе эта задача была у моей жены. Еду готовили на открытом воздухе, в котелке, подвешенном на треноге над костром.

Вскоре г-н Гурджиев сказал мне, чтобы я ел вместе с ним. С тех пор моей жене нужно было готовить только для себя и двух мужчин. Потом одному из них тоже было сказано есть вместе с г-ном Гурджиевым, и она осталась с мужчиной, которого не особо любила. Через несколько дней даже этот мужчина был переведён в другую группу, и моя жена должна была готовить только для себя. Ей было очень тяжело, потому что весь день мы работали возле фермы и встречались только за едой.

Каждый вечер г-н Гурджиев назначал двоих из нас ночными сторожами. После тяжелого рабочего дня было очень сложно не смыкать глаз всю ночь, до момента следующего утра, когда просыпался г-н Гурджиев, хотя это было всегда очень рано. Что скрашивало эти ночные дежурства, так это горячий кофе с одним из наших драгоценных кусочков сахара. Как мы научились экономить сахар, будто бы он был последним! В то же самое время мы научились воспринимать красоту южных ночей. Небо было нашими часами. Появление созвездий показывало нам, что полночь уже миновала; потом, что было уже два часа, потом, что вскоре рассветёт. Мы готовили костёр для тех, кто вскоре пробуждался, и шли к одному из пустых амбаров спать до полудня.

В те дни, когда не было ночных дежурств, утро начиналось с ухода за лошадьми под наблюдением одной из женщин, назначенных г-ном Гурджиевым. Он называл её «богиня чистки лошадей». Она сама не прикасалась к лошадям, но отвечала за то, чтобы их вычистили, как положено. Мы скребли их изо всех сил, но эта дама появлялась и говорила: «Смотри. Здесь вычищено недостаточно… ещё немного здесь… здесь тоже недостаточно чисто… и здесь… и здесь…» Всё было рассчитано на то, чтобы раздражать нас, но мы не показывали нашу досаду. Несмотря ни на что, жизнь в этот момент была столь прекрасна, что было невозможно злиться.

Случайно мы встретились с несколькими интересными людьми. Среди них был финн, который был буддистским монахом и пытался вернуться домой в Финляндию из Индии. Он был главой некой секты и жил на ближайшей ферме со своими учениками. Это был высокий мужчина средних лет, с длинной бородой, одетый в рубашку, доходившей ему до щиколоток и подпоясанной на талии. Когда мы пришли его посетить, он очень радушно принял нас. Он мелко резал помидоры и другие овощи и складывал их в бочку, чтобы засолить. Эти люди были вегетарианцы.

Был ещё один довольно необычный незнакомец. Он был бос, одет в изношенный плащ с капюшоном и ободранные полотняные брюки, которые доходили ему только до колен, открывая довольно изящные ноги. Это был высокий человек, с кудрявыми светлыми волосами, обрамляющими лицо, и с довольно большой бородой. Он искренне рассказал нам о себе. Он был офицером гвардии, что подразумевало, что он аристократ, но он избрал себе путь странника и не хотел возвращаться к привычной жизни. Мы чувствовали, что он абсолютно честный и хороший человек. Г-н Гурджиев предложил ему присоединиться к нам, чтобы он не шёл совсем один. Он оставался с нами до тех пор, пока мы не прибыли в Сочи, а затем отправился своим путём. Мы не знали, кто он был, но, несмотря на его лохмотья, он был впечатляющей фигурой – как Натаниель в «Таис» Анатоля Франса.

У нас был только один неприятный случай. К нам подъехал солдат верхом на лошади, с офицерскими эполетами, свисающими с седла. То ли он хотел выглядеть ярым революционером, то ли на самом деле убил офицера, мы не знали. Он спросил, кто мы, почему мы здесь и пр., но ему пришлось удовлетвориться нашими ответами, поэтому он галопом ускакал прочь и больше нас не беспокоил.

Когда большевики осознали, что наступает Белая армия, они стали забирать всех мужчин в округе в свои ряды. Для того, чтобы наших мужчин не призвали, г-н Гурджиев послал нас вниз к берегу реки туда, где мы всё время прятали наших лошадей. Там мы провели целый день, скрытые высокой травой, а женщины приносили нам еду.

Наконец, для нас стало возможным продолжать путешествие, поскольку Майкоп был захвачен белыми. Буддийский монах с ужасом рассказал нам, что ходил в Майкоп, чтобы разузнать, как обстоят дела, и на входе в город видел виселицы с повешенными. С финским акцентом, выражая весь свой ужас и протест всего его существа против жестокости человечества, он сказал: «Смотрите, они там висят, они висят…»

Когда Белая армия взяла Майкоп, я пошёл в город. К счастью, я не видел виселиц, но я увидел двухколёсную повозку, укрытую брезентом, под которым можно было разглядеть груду тел и костей, искалеченные тела людей, убитых в битве. В городе, возле двухэтажного дома на большой площади собрались около пятидесяти белых русских, которые до этого скрывались. Из любопытства я вошёл в дом, где было полно народу. Вскоре недалеко прошёл офицер в казацкой шапке, возможно, командир полка, взявший город. Его сразу же окружили люди, задающие вопросы о ситуации и получающие приказания.

Я вышел и только тогда понял, что серьёзно рисковал: я был в простой рубахе с поясом и запросто мог быть принят за большевика. У меня при себе не было документов, но даже они не помогли бы мне в столь напряжённый момент. Слава Богу, ничего не произошло.

Я вернулся на ферму, замечая по дороге знаки освобождения территории от Красной армии. Меня привлёк один торговец. У него была сладкая выпечка, обычно покрытая шоколадом, розовой и белой глазурью. Ранее она стоила около трёх копеек. Даже лучшие кондитеры Санкт-Петербурга повышали цену только до четырёх-пяти копеек. Когда я спросил, сколько стоят сладости, торговец ответил: «Три рубля штука». В сто раз дороже! Конечно же, я ушёл, но по дороге домой сумасшедшая мысль вспыхнула в моей голове: «Как редко я ел эти пирожные, когда они стоили только три копейки!»

По возвращении я узнал, что г-н Гурджиев, как обычно, послал доктора получить у белых пропуск для нас. У доктора случилась проблема. Власти не хотели признавать наши паспорта, но, к счастью, появился адмирал, который был старым петербургским знакомым доктора, и в один момент всё устроил, включая право носить револьверы и ружья.

На следующий день адмирал пришёл к нам на ферму пить чай. Г-н Гурджиев тепло его принял, угостив шоколадными бисквитами домашней выпечки. Также на чай пришли несколько дам средних лет, члены местного теософского общества, узнавшие о г-не Гурджиеве от адмирала. Петрову сказали прочесть для них лекцию. Я до сих пор могу представить их под большим старым дубом: Петров в окружении этих философских дам, слушающих его с большим вниманием. Это было странное собрание посреди гражданской войны.

Через два дня за ужином г-н Гурджиев сказал, что на следующее утро, очень рано, нам нужно покинуть ферму. Позже он пошёл с нами на лесопилку, взять несколько жердей для наших палаток. Когда я брал одну из этих жердей у него из рук, она соскользнула и упала всем своим весом на мою левую ногу. Вернувшись на ферму, я обнаружил, что ноготь на моём большом пальце раскололся надвое.

На следующее утро мой палец был весь залит кровью. Надеть ботинок было мукой. Но в процессе суматохи и ходьбе вверх и вниз, для того чтобы упаковать и погрузить вещи, боль перестала меня беспокоить, и я забыл о ней.

Мы выдвинулись очень вовремя. На следующий день Майкоп снова взяли большевики, но мы покинули эту территорию невредимыми. Нам всем нужно было идти, кроме Шандаровского. Он был ещё слаб от сыпного тифа, подхваченного в Майкопе.

Теперь дорога была очень широкой. Она вилась между сжатыми пшеничными полями, через область, усеянную казацкими деревнями. В одном месте нам нужно было пересечь две линии мелких окопов, свидетельство гражданской войны. Потом нам нужно было перейти вброд реку Белую, по пояс в воде. Камни на дне реки мешали нашим повозкам, и когда мы подталкивали повозки, мой топор незаметно выскользнул из моих «доспехов» и остался где-то в реке. А я очень гордился этим топором. Моя жена смогла сохранить свой.

Вскоре мы пришли в большое процветающее село. Доктор Шернвалл пошёл к властям с нашими документами и нам позволили пройти безо всяких сложностей. Однако несколькими верстами далее, во время остановки на отдых, мы увидели вдалеке несколько казаков, скачущих галопом в нашем направлении с винтовками наготове. В то время такая картина вызывала беспокойство, потому что никогда не знаешь, с кем на самом деле имеешь дело: с настоящими казаками или с большевиками. Мы уже сговорились, что где бы мы ни показывали документы, нам нужно сначала взглянуть на г-на Гурджиева: в зависимости от того, с какой стороны он будет крутить усы, справа или слева, мы будем знать, какие документы нам показывать. У нас были наши старые царские бумаги и документы, полученные от большевиков. Итак, мы продолжили двигаться, а казаков встретил доктор и подвёл их к г-ну Гурджиеву. Очень скоро жест г-на Гурджиева сказал нам, что они не большевики, поэтому мы показали им наши документы Белой армии, и казаки уехали, даже извинившись за то, что нас побеспокоили.

Вечером мы пришли к другой большой деревне, где нам позволили переночевать в пустой школе. Мы очень устали. Разбитый ноготь на моей ноге начал сильно болеть. Было бы очень хорошо прилечь и отдохнуть, но вместо этого мы стали носить вёдрами воду для себя и лошадей. Я помню, как полные вёдра оттягивали мне руки. В такие моменты сверхчеловеческое усилие должно было обуздать внутренний бунт, как результат физической усталости. Что мне помогло, так это взгляд на себя со стороны, и смех. Этот смех помог мне собрать воедино все силы, что в тот момент казалось невероятно сложным.

Если кто-то в такие моменты говорит вам не лениться и не бояться сделать усилие, вы очень сильно злитесь. Это ранит ваше самолюбие и провоцирует на упрёки; вы думаете, что никто не понимает вашей усталости. Тогда очень важно помнить качества своего настоящего «Я» – любовь и прощение. Настоящее «Я» нельзя заставить злиться.

На следующий день, как только солнце встало, мы готовились выступать. Снова был упакован багаж, запряжены лошади, и мы прибавили шагу. Все шли пешком, кроме г-на Гурджиева, правившего линейкой. Сначала наш путь был несложным, сельская местность была очень красивой в эти прекрасные дни позднего лета. Дорога изгибалась среди холмов, покрытых дубовыми рощами и открытыми полями.

В лесу я увидел созревшие дикие груши – я знал, что они были того сорта, который любил г-н Гурджиев. Неспелые, они были твёрдыми и кислыми, но когда поспевали и бурели, становились очень сладкими и ароматными. Увидев дерево рядом с дорогой, я влез на него, сорвал несколько груш, а потом побежал обратно, чтобы дать их г-ну Гурджиеву. Но как только я приблизился к линейке, он подхлестнул лошадей и рванул, заставляя меня бежать быстрее. Не имело значения, как быстро я бежал, он играл со мной, умудряясь держаться впереди. Это продолжалось несколько минут, потом он остановил лошадей и, улыбаясь, позволил мне влезть на линейку, отдохнуть. Он принял одну из груш и медленно, с удовольствием, съел её. В любой ситуации он знал, как довести нас до точки преодоления своих границ дополнительным сознательным усилием.

Однажды вечером, во время поиска места для ночлега, мы приблизились к пустой почтовой станции. Помня превосходную остановку на почтовой станции год назад, мы вошли в ворота, сделанные в высоком заборе и обнаружили большой дом с просторными навесами, рай…

Но мы неожиданно заметили, что наши белые полотняные рубашки и полотняные юбки женщин странно окрасились. На нас напало множество мелких чёрных блох! Что удивительно, они не кусались, и даже не старались укусить. Глядя на повсюду летающий гусиный пух, мы предположили, что станция была ночным прибежищем стаи гусей, которых мы видели на продаже в городе, и что это их блохи. Мы быстро покинули кишевшее блохами место и поспешили к ближайшему ручью, чтобы избавиться от насекомых. За ручьём был зелёный луг, на котором г-н Гурджиев решил остановиться на ночь.

X

В горах

Лёгкая часть путешествия вскоре должна была закончиться. Однажды вечером мы прибыли в деревню под названием Камушки. Остановившись у богатого фермера, мы купили мешок картошки и яблок, пополнив запасы продовольствия. Когда мы обосновались – мужчины в одной комнате, а женщины в другой – г-н Гурджиев сказал, что мы продолжим свой путь завтра рано утром. Поскольку здесь была только маленькая тропинка вместо дороги, нам нужно было оставить наши повозки здесь, перегрузить багаж на вьючные сёдла лошадей и ослов (сёдла принёс г-н Гурджиев), и нести все наши личные вещи самим; до этого момента наши рюкзаки ехали на повозках. Но поскольку животные не могли унести все наши палатки, маленькие подстилки и мешки с едой, г-н Гурджиев решил взять с собой только несколько человек и часть багажа, и вернуться с животными на следующий день за остальными учениками. Он сказал, что в этот раз он возьмёт только пятерых мужчин и двух женщин; он сам выберет, кто из мужчин пойдёт, а женщины должны решить между собой, кто пойдёт, а кто останется ждать. Сразу же моя жена оказалась в затруднительном положении – идти или оставаться, поскольку она не знала, выберет ли меня г-н Гурджиев. Единственное, что она знала, так это то, что жена г-на Гурджиева остаётся ждать, а это означало, что он вернётся в любом случае. Если я пойду, я должен буду остаться в горах, пока г-н Гурджиев не вернётся, и она могла бы остаться со мной. А если г-н Гурджиев возьмёт меня с собой, возвращаясь за остальными людьми, она не будет переживать за мою безопасность, поскольку быть с ним – это значит быть вне опасности. Итак, она решила попроситься идти. А я оказался среди пяти мужчин.

В эту ночь мы даже не думали спать – из-за внутреннего волнения о завтрашнем дне. При свете маленьких свечей мы запаковывали и готовили мешки для себя и лошадей.

Как только взошло солнце, мы выступили. Дорога постоянно шла вверх. Наша ноша была тяжела, а лошади шли быстро. Нужно было поторапливаться, чтобы не отстать. Около полудня солнце начало палить сильнее, и тень стала совсем маленькой. Я начал беспокоиться за свою жену. Она ослабла, и когда г-н Гурджиев и лошади ушли вперёд, она сказала, что не уверена, что может продолжать идти.

Мы вышли в шесть часов утра. Тропинка очень круто поднималась в гору. Несмотря на всю предыдущую подготовку, идти, согнувшись вдвое под пятидесяти фунтовым рюкзаком, было невероятно трудно. Я живо помню, какие усилия я прилагала: слёзы текли у меня ручьями. Наконец я решила, что иду только до следующего витка тропы, и если г-н Гурджиев не даст нам отдохнуть, я там остановлюсь и сяду под деревом. Разве не всё равно – идти таким образом или умереть? Оставалось несколько шагов до поворота тропы, и я уже представляла, как снимаю мешок со своих плеч, как в этот момент услышала, что г-н Гурджиев зовёт меня: «Где вы? Идите быстрее! Мы останавливаемся здесь!»

Мы увидели, что г-н Гурджиев остановился возле заброшенной хижины у склона, поросшего лесом; отсюда было слышно журчание ручья. Он приказал нам разгрузить лошадей, накормить и напоить их. Мы поели и пару часов поспали. Когда жара начала слабеть, г-н Гурджиев выбрал Петрова, Григорьева и меня, чтобы вернуться верхом в деревню. Он сказал Захарову и моей жене организовать часовых и поддерживать огонь всю ночь, для отпугивания диких зверей. После раздачи заданий, которые должны быть сделаны, пока нас не будет, он сказал: «Сейчас я спокоен. Нам больше не нужно иметь дело с людьми, только с дикими зверями». Он пообещал вернуться на следующий день примерно в то же самое время. Моя жена была вполне удовлетворена, потому что я был с г-ном Гурджиевым. О себе она вообще не думала.

Остались четверо из нас: двое женщин и двое мужчин. Я впервые рассталась с Фомой со времени нашей свадьбы, не считая тех дней, когда он был на фронте, но тогда я была дома, в безопасности. Я пыталась успокоить себя мыслью, что он был с г-ном Гурджиевым, и что я беспокоюсь о нём, а не о себе. Но на самом деле я думала только о себе! Как ещё могло быть?

Когда четверо всадников исчезли из вида, мы распределили часы ночного дежурства. Моя очередь была с четырёх до шести утра. Я рано ушла в хижину, но не могла перестать плакать. Несмотря на это, я вскоре заснула.

Я спала, как убитая, пока меня не разбудили в четыре часа утра. Это была красивая звёздная ночь. Невзирая на все эти ужасно мучительные условия, великолепие природы подействовало на меня неожиданным образом, придавая сил.

Неожиданно со стороны деревни послышались ружейные выстрелы, повторяющиеся всё чаще. Что бы это могло быть? Инстинкт самосохранения подстегнул бдительность и здравый смысл. Первое решение: погасить огонь! Я разбудила остальных, и мы в одну минуту засыпали костёр землёй. После этого мы все вошли в хижину, ожидая в полной темноте, что будет. Где-то вдали мы снова услышали несколько выстрелов, а потом всё затихло.

Утром мы снова разожгли костёр, сделали чай и начали работать, ожидая остальных. Поскольку приближался полдень, мы высматривали движение на тропке, по которой мы сюда пришли. Когда на горизонте появились силуэты, мы очень обрадовались, но вместо нашего каравана увидели только две чёрные фигуры, двух монахов. Мы остановили их и спросили, откуда и куда они идут. Среди прочего, они рассказали нам, что поздно ночью появились четверо всадников, которые скакали из леса в направлении деревни. Испугавшись, что это большевики, крестьяне начали по ним стрелять. Один из всадников был ранен, но его спасли остальные, и потом все они исчезли.

Можете себе представить, как мы испугались! Шло время, а наши товарищи всё не появлялись! Мы уже закончили все дела, заданные нам г-ном Гурджиевым. Они помогли нам скоротать долгие часы. А затем – мы не знали, что делать. Нужно ли кому-нибудь из нас попытаться сходить в деревню, чтобы узнать, что случилось? Но тропа была плохо заметна, и легко было сбиться с пути. Более того, было очень опасно путешествовать одному.

Наконец, около шести часов, когда наш ужас и нерешительность достигли высшей точки, мы увидели наш караван…

Невероятно, насколько значительную роль сыграло это событие в нашем путешествии! Словно весь наш страх и беспокойство полностью отделились от нас, и внутри не осталось ничего подобного.

Мы снова разожгли костёр и повесили над ним котелок на треноге. Женщины сделали суп из картошки и лука и какую-то кашу. Мы спустились умыться в ручье, и никто не думал, что в траве и в спутанном подлеске могут быть змеи или скорпионы. Ночь мы беспробудно проспали под нашими бурками.

Утром мы зарыли яблоки и картошку в горячие угли от ночного костра. У нас был волчий аппетит, и мешки пустели очень быстро.

Было введено новое правило. Каждый раз, продвигаясь дальше, наша поклажа разделялась на две части. Двое остаются с половиной багажа, пока г-н Гурджиев не возвращался с тремя людьми и животными, чтобы привести их и вторую порцию груза.

После каждой ночной остановки г-н Гурджиев умело запаковывал наши вещи. Ничего не разбилось. Я помню, что даже маленький колпак керосиновой лампы ехал невредимым. Вьючные сёдла для наших лошадей и ослов обвешивались с каждой стороны, вмещая в себя корзины и узлы; остальные вещи были навалены сверху. Связывать вместе эти тюки была задача моя и Жукова – где он сейчас? Как бы я был рад его снова увидеть! Жуков был практичный трудолюбивый человек, умеренный социалист и обожатель Каутского. Он был коренной москвич. По какой-то причине москвичи испытывали неприязнь к петербуржцам, которые основной частью были гражданскими служащими, офицерами гвардии и прочее. В результате у него было определённое презрение к нашим петербургским товарищам, а особенно ко мне. Во время погрузки это было наиболее очевидно. Он был очень опытен в этой работе, а я нет. В течение нескольких дней я учился у него, как делать это хорошо.

Я открыл, что погрузка животных – это целая «философия», поскольку ослы очень хитрые. «Профессором» в этом деле была наша ослица Машка, а другие следовали её примеру. Они набирали в лёгкие огромное количество воздуха, в то время как мы привязывали багаж. А как только тюки были на месте, они выпускали воздух, их бока опадали, а вещи соскальзывали на землю. Г-н Гурджиев говорил нам энергично сжимать их брюха перед затягиванием верёвок, тогда они не смогут раздуться. Нужно было смотреть за ними всеми очень внимательно, особенно за Машкой, потому что пока мы нагружали второе или третье животное, один из уже навьюченных мог начать кататься по земле ногами кверху, и всё нужно было начинать сначала.

Мы продолжили наш путь, становившейся всё более и более сложным. Несмотря на это, моя жена говорила мне, что после предыдущего дня всё кажется лёгким и простым. Мы шли по узкой тропе через девственный лес. Каждодневный переход не был длинным по верстам, но нам нужно было преодолевать различные неожиданные препятствия. Дорога пересекала высокое плато, и мы не ожидали, что там будет так много болотистых мест, иногда непроходимых. Через эти болота были перекинуты большие древесные стволы, по которым можно было пройти. Каждый раз, когда мы проходили по такому месту, мы снимали поклажу с лошадей и несли её на себе. Сначала, когда мы попытались провести лошадей, они совершенно отказались идти по стволам. Потом наша маленькая ослица Машка прыгнула на ствол, и остальные последовали за ней. На одном болоте, где не было поваленных стволов, мы попытались провести нагруженных лошадей просто так, но они провалились в грязь по брюхо. Естественно, они испугались и забеспокоились. Мы с трудом снимали с них ношу, чтобы они могли выбраться.

Мы в тот день преодолели только десять вёрст. Было уже семь часов вечера, когда мы добрались до высокой скалы, разбив лагерь между двух гор. Мы забрались намного выше, чем осознавали, и увидели захватывающий вид всего, что мы только что преодолели. Горы были настолько высоки, что на некоторых лежали ледники. Наш путь проходил вдоль склона одного из них, и позже мы узнали, что река Белая берёт своё начало здесь.

Начинался дождь с ледяным ветром, и мы стали ставить палатки. Затем пошли спать под хлопанье палаток, подставленных порывам дождя. Ночью стало заметно холоднее. Проснувшись, мы заметили, что наша одежда и обувь промёрзли.

Утром, очень рано, г-н Гурджиев отправился забрать тех, кто остался в предыдущем лагере. В этот раз он взял с собой меня вместе с тремя мужчинами. Без багажа и нам и лошадям было легко идти.

После того, как мы снова нагрузили животных и собрались идти, г-н Гурджиев сказал нам не пытаться вести лошадей, а позволить им самим выбрать дорогу; иначе им будет трудно удерживаться на грязной тропе.

Это было изумительно. Днём раньше мы с таким трудом снимали тюки с лошадей, чтобы они могли пройти по сложным местам, а сегодня они прошли очень легко со всей ношей. У нас ушло только три часа на то расстояние, которое вчера мы прошли за семь часов. В трудных местах наша маленькая ослица шла впереди всех, как будто она всё предвидела и могла обойти все ловушки. Только после того, как она легко проходила, за ней шли все остальные. Иногда она уходила далеко в лес, обходя некоторые особо трудные места, прыгая с камня на камень или со ствола на ствол. Было очаровательно наблюдать её инстинктивный поиск верной дороги.

Нам было намного труднее выискивать путь через скользкие грязные участки после дождя. И иногда в этом горном ущелье дорога была словно коридор из камней, со ступенями высотой в три фута, на которые надо было взбираться.

Однажды вечером, во время разгрузки лошадей, трение, тлевшее между мной и Жуковым, выплеснулось наружу. Не в силах больше сдерживать свою вражду, по той или иной причине он бросил маленькую сумку прямо мне в лицо. В последовавшей перепалке мне удалось не отождествляться с этим поступком и остаться свободным внутри. Спокойно, но ничего не сдерживая, я смог донести до него ненормальность его отношения и попросил относиться ко мне, как к равному.

Результат был поразительный. Почти внезапно Жуков стал другим человеком. У нас едва хватило времени осознать, что с нами произошло, как наша вражда трансформировалась в сознательную дружбу – которая никогда не мешала нам при случае дать друг другу нагоняй.

Наконец, мы вышли из леса на широкую равнину. Постепенно путь привёл нас к очень крутому спуску вниз. Он был усыпан валунами, двух или трёх футов шириной. Чтобы спуститься, нужно было перескакивать с одного валуна на другой. Склон был покрыт густой травой, высотой до самой груди, что ещё более усложняло наш спуск.

Перед тем, как спускаться, г-н Гурджиев дал нам целый день отдыха. Он поговорил со своей женой, и через какое-то время появились дрожжи с мукой, и мадам Островская замесила тесто для хлеба. На следующий день, когда тесто поднялось, г-н Гурджиев построил маленький очаг из камней. Он положил на него сковороду и начал печь плоский восточный хлеб, под названием лаваш. На востоке его пекут в больших цилиндрических печах, построенных на земле, и прогреваемых изнутри раскалённым древесным углём. Пекарь формирует кусочки тонко раскатанного теста, по-особому сворачивает их, потом, согнувшись над печью, он ловко забрасывает их внутрь на горячую стену печи и расправляет. Когда выпечка готова, он также ловко достаёт её из печи. И здесь, в настоящей пустыне, только с каменным очагом, г-н Гурджиев приготовил столь же чудесный хлеб. Все мы сели вокруг этого очага, терпеливо ожидая, как дети, когда хлеб будет готов, и греясь в тепле, ведь погода вокруг становилась холодной и сырой. Вечером начался дождь, и везде появились грязные лужи. Но земля под палатками оставалась сухой, потому что мы сделали маленькие канавки вокруг них.

Я очень живо помню эту ночь. Было холодно и мрачно, несмотря на то, что костёр оставили горящим. Все отправились спать, в то время как г-н Гурджиев в сером пальто с поднятым воротником вышагивал взад и вперёд или сидел возле огня, курил и пил из термоса кофе, приготовленный мной заблаговременно. Все могли спать спокойно, зная, что кто-то стоит на страже и думает о них…

Когда встало солнце, стало теплее. Г-н Гурджиев решил идти дальше. Необходимо было воспользоваться хорошей погодой, чтобы спуститься с этого болотистого плато. Спуск требовал усилий. Нам нужно было дать лошадям и ослам самим найти дорогу без груза и нести на себе большую часть поклажи, если не всю. Остальной багаж остался вместе с Захаровым и мадам Башмаковой до нашего возвращения на следующий день.

После крутого спуска перед нами раскинулась бескрайняя зелёная степь, так далеко на юг, настолько могли увидеть наши глаза. Гор не было видно. Жарким солнечным днём мы начали переход через эту степь, называемую Луганаки, и несколько вёрст шли по высохшим грязным лужам. У нас было ощущение, что мы идём по плоскому полю, заросшему травой по пояс, но это было не так, степь продолжала подниматься ещё тридцать вёрст.

Это было очень утомительно, и вскоре мы все стали страдать от жажды. У доктора Шернвалла была фляга с водой и маленькая металлическая чашка. Он давал каждому по глотку, но это мало помогало. Я с завистью начал вспоминать грязные лужи и историю царя Дария, который в одном из походов утолил жажду из грязной лужи, сказав: «Я не знаю лучшего напитка». К счастью, через три версты мы подошли к ручью с чудесной горной водой, где мы могли пить и пить, столько, сколько захотим. Г-н Гурджиев объявил остановку, и мы немного отдохнули.

Наконец, вечером мы подошли к краю степи. Вблизи показались горы. Мы спустились в маленькую долину, обнаружив большое поле с несколькими примитивными сараями, принадлежащими армянам. Летом они пасли здесь стада, но сейчас вокруг никого не было. Было уже почти темно, и г-н Гурджиев решил сделать остановку.

В первую очередь нам нужно было найти воду для себя и для животных. Луна ещё не взошла. Мы слышали звук ревущего горного потока, но не могли увидеть его в темноте. Жуков и я взяли по два ведра и начали двигаться в сторону звука воды. Урок «сознательной ходьбы», который нам преподал г-н Гурджиев, оказался здесь очень кстати. Осторожно и внимательно ступая в темноте, мы добрались до потока. Наполнив вёдра, мы вернулись тем же путём без происшествий. На следующее утро, увидев, места где мы шли, и обрывы, которые мы миновали, мы ужаснулись!

Ужин в этот вечер был очень скудным. Картошки осталось только на один день, а также несколько луковиц, немного муки, и совсем не было хлеба. Съев маленькую порцию супа, мы пошли спать. Мы спали в одном из маленьких сараев вместе с лошадьми. Моя жена сказала, что она всю ночь чувствовала дыхание Гнедого на своей щеке, так близко к ней лежала его морда. Но в то же самое время в этом было некое очарование, неописуемое словами.

Когда встало солнце, г-н Гурджиев со мной, Жуковым и Петровым отправился верхом за теми, кто остался позади днём ранее. Погода была чудесной. Мы ехали быстро и вскоре добрались до Захарова и мадам Башмаковой. Они отдыхали и питались собранными в лесу ягодами. Когда мы снова нагрузили лошадей, мимо прошли три крестьянина из Камушек. Они были очень дружелюбны и сразу же предложили нам половину их круглой буханки хлеба. За деньги в это время уже ничего нельзя было купить; они дали нам хлеб только потому, что поняли, как сильно он был нам нужен. Жуков разделил нашу половину на шесть маленьких частей, и хотя мы были очень голодны, мы ели его медленно. После столь энергичной деятельности и стольких дней без нормальной еды вкус хлеба был неописуемо прекрасным. Позже, в Тифлисе, г-н Гурджиев сказал, что это путешествие стоило совершить хотя бы для того, чтобы ощутить подлинный вкус хлеба. В обычной жизни наши вкусовые ощущения серьёзно притуплены.

Когда я ел хлеб, мне пришла в голову мысль оставить кусочек для моей жены, но потом я осознал, что мне нужно будет идти назад целый день, поэтому я съел его весь. Было уже темно, когда мы вернулись, и я пошёл к маленькому сараю, где мы спали прошлой ночью. Жена сказала, что они весь день ничего не ели. Молодые люди нашли несколько грибов и положили их в суп, приготовленный из остатков провизии, но грибы оказались слишком горькими, чтобы их есть. Один, особо сильно испытывая голод, попытался заставить себя съесть этого супа, но не смог проглотить более двух ложек. Как правильно было бы оставить для неё тот маленький кусочек хлеба!

На следующее утро мы вышли к новой местности, пройдя по абсолютно голому каменистому склону гранитной горы. Внизу протекали ручьи с ледяной водой кристальной прозрачности и чистоты. Я зачерпнул немного в стакан и передал её г-ну Гурджиеву. Он выпил её с удовольствием и сказал: «Замечательная вещь!» Окружающая горная местность была необычайно красива и очень характерна для Кавказа.

Мы шли этой дорогой до полудня, пока не подошли к широкой равнине, миновав большое стадо коров, коз и овец. Они принадлежали грузинским пастухам, пригнавшим их сюда с юга на летний выпас. Пастухи проявили к нам большое радушие в старинной манере, как это было у них принято. Каждый из нас получил большую кружку кислого молока и кусок очень сухой и густой кукурузной каши, которая была им вместо хлеба. Эту еду нам дал старый отец молодых пастухов. Г-н Гурджиев по-дружески поговорил с ними и показал им свою винтовку с магазином. Они были очень заинтересованы. Поскольку у нас с собой был фотоаппарат, г-н Гурджиев решил сделать групповое фото всех пастухов. В середине группы стоял старик-отец и рядом с ним г-н Гурджиев в удалой позе, держащий винтовку.

После короткого отдыха мы снова навьючили лошадей. Г-н Гурджиев и другие ученики ушли, оставив меня и мою жену; теперь была наша очередь оставаться с частью багажа. Г-н Гурджиев сказал, что придёт забрать нас на следующее утро. Они оставили нас в полном довольстве, потому что грузинские горцы жили по древним традициям, и никогда не обидят и не оставят в беде путешественника, остановившегося у них. Мы провели остаток дня, собирая дрова для ночного костра – поваленные деревья, которые мы должны были носить с дальнего берега ручья. Ручей был неглубок, но полон камней и очень быстр. Мы скрепили стволы верёвкой и смогли перевести их на нашу сторону без больших трудностей.

Когда мы сидели возле костра, мимо проходил монах. Мы угостили его кофе с кусочком сахара. Это были ещё остатки дубового кофе, купленного в Майкопе. Он нёс с собой тяжёлый молитвенник, который он положил рядом с собой, во время нашего разговора. Я не мог не заметить, что там, где обложка была плохо прикреплена, спокойно разгуливали клопы. Он рассказал нам об ограблениях путешественников и о двух монахах, убитых на дороге, по которой нам нужно идти. Как раз тогда я понял смысл фотографии г-на Гурджиева с пастухами, и эту лихую позу с винтовкой в руках. Такого отважного и бесстрашного человека не будут грабить без причины. Монах также рассказал, что дальше в пещерах в лиственном лесу живут несколько монахов, выгнанных большевиками из монастырей, и с ними собранная церковная утварь и религиозные книги, и всё, что они смогли уберечь. Мы поняли, что он и его братья тоже ищут спасения – идя своим путём.

Г-н Гурджиев не прибыл за нами на следующее утро. Мы снова начали собирать дрова, чтобы провести ещё одну ночь в одиночестве. В течение дня к нам пришли несколько пастухов, желая купить большое ружьё и кое-что из нашей одежды. Г-н Гурджиев, конечно же, забрал ружьё с собой. Мы могли предложить только наш желудевый кофе с сахаром, и они снова пригласили нас на ужин. Мы пошли, как только стало темнеть. Нас угостили только что убитой, зажаренной дикой козой, кусочком кукурузной каши и большим куском белого кавказского сыра – для нас это была роскошная еда. Все сидели на скамьях вокруг простого стола. Мальчик принёс кувшин с холодной водой и полил немного каждому на пальцы, только после этого все начали есть. Старый пастух разделил на всех еду. Позже, поблагодарив их за гостеприимство, мы пошли к себе спать, разделившись для дежурства и поддерживания огня.

На следующее утро около десяти часов мы увидели вдалеке Петрова и юного С.[9], скачущих на наших лошадях, но без г-на Гурджиева – его свалила болезнь. Они приехали с двумя крестьянами из деревни, в которой останавливались. Мы быстро нагрузили лошадей и последовали за ними с мешками на спине. Довольно скоро мы выбрались на открытую дорогу, поднимающуюся в гору. Вершины были недалеко от нас. Примерно через час мы остановились на открытом месте, окружённом большими скалами. Мы сели в тени одной из них и умиротворённо пообедали тем, что принесли нам Петров и С.

Неожиданно мы услышали несколько выстрелов. Мы подумали, что это пастухи охотятся на диких коз и не обратили внимания. Потом раздались ещё выстрелы, и пули застучали по дороге. Мы всё ещё думали, что это охотники, и я крикнул в сторону стрелявших: «Стойте! Здесь люди!» Но раздалось ещё больше выстрелов в нашу сторону, и наконец, мы поняли, что это стреляют по нам. Я сказал своей жене спрятаться за скалу и поставить рюкзак на её вершину.

Вскоре мы разглядели по обеим сторонам над дорогой на маленьких открытых пространствах тёмные фигуры с ружьями, нацеленными на нас. Они могли легко уложить нас с двухсот футов. В моём дробовике было только два заряда, и он мог выстрелить только на сто футов. Не было шанса куда-нибудь убежать. Я встал и выстрелил в воздух, дав сигнал, что мы не будем стрелять в ответ. Из-за скал появились двое мужчин в высоких овечьих шапках и казацкой одежде и направились к нам. Двое других на лошадях остались в горах, их ружья были направлены на нас.

Когда мужчины приблизились, мы увидели, что их лица измазаны сажей, чтобы их было не узнать. В руках у них были большие револьверы, и с плеч свисали пояса, полные патронов. На непристойном языке, с кавказским акцентом, они приказали двум крестьянам убираться за склон горы, а нам сказали стоять с поднятыми руками в середине открытого пространства. У меня было время отбросить в сторону мой маленький револьвер, потому что я не хотел отдавать его им. Моя жена успела незаметно отвязать с пояса маленький мешочек с драгоценностями, который там спокойно висел вместе с термосом, топором и сковородой, и аккуратно уложить его в корсаж. Ей пришлось поджать мышцы живота, чтобы он не выпал, но, к счастью, она была певицей, и эти мышцы были хорошо у неё развиты.

Мы стояли с поднятыми руками под дулами ружей. Они обыскали нас, но ничего не нашли. Хотя мы знали, что нас могут застрелить, страха не было. Может быть, где-то глубоко внутри была уверенность, что ничего настолько ужасного с нами не может случиться, поскольку мы были с г-ном Гурджиевым. Моя жена сказала мне позже, что в эти минуты она думала только обо мне, о том, что я мог погибнуть сейчас, такой молодой и талантливый.

Петров спросил: «Можно выкурить сигарету?» и, возможно, это сняло напряжение. Не опуская револьверы, горцы разрешили нам опустить руки. Затем они велели отойти нам к дальней стороне открытого пространства, а моей жене остаться и открыть все наши мешки. Теперь она столкнулась с тройной проблемой: не показывать разбойникам больше, чем необходимо во время открывания сумок; не обращать внимания на отборные непристойности, которые лились из них как из рога изобилия; и всегда помнить об удерживании в напряжении мышц живота, чтобы маленький мешочек не выпал наружу.

Грабители снова осмотрели её, но не заметили мешочек. Затем открыли термос, но ничего не нашли. Они спросили её, где деньги – они сказали, что идут за нами долгое время и знают, что она смотрит за деньгами. Моя жена ответила, что мы не столь глупы, чтобы нести с собой деньги, что они в деревне. Тогда грабители начали брать всё, что хотели: высокие сапоги, бурки, дождевики – вещи, которые были нам необходимы. Моя жена спорила с ними за каждую вещь. Когда они добрались до маленьких кожаных и серебряных туалетных принадлежностей, переданных мне моими солдатами, когда я был на фронте, они взвыли: «Вы буржуи, если у вас такие вещи!» Но моя жена убедила их в том, что она певица, и если они когда-нибудь пойдут в театр, то будут хотеть, чтобы певицы хорошо выглядели. Они сдались и разрешили ей оставить это себе.

В один момент наш мальчик прошептал: «Они берут мои кальсоны! В левом кармане лежат мои часы!» Моя жена взяла кальсоны и сладко сказала разбойникам: «В этих кальсонах паспорт ребёнка. Вам на самом деле он нужен?» – «Хорошо, заберите его обратно». Наклонившись вперёд, она быстро вынула часы и вернула кальсоны грабителям.

Когда они начали открывать и развязывать сумки на лошадях, у моей жены было время забрать несколько вещей, включая мой дождевик (столь важный для меня), из кучи вещей, которые они отложили. Наконец, когда был закончен просмотр вещей, то, казалось, они уже стремятся убраться. «Поторапливайтесь, быстро! Там, внизу, вас ждёт ещё множество наших людей!» Они начали карабкаться назад на гору, но моя жена последовала за ними и попросила их написать на маленьком кусочке бумаги, что они уже забрали всё ценное. Один из них что-то нацарапал, и потом они быстро исчезли в направлении деревни, из которой мы пришли.

Мы переупаковали вещи настолько быстро, насколько это возможно, и отправились в путь; только тогда мы заметили, что наши руки и колени дрожат. Наш путь хорошо просматривался, и мы ожидали снова увидеть фигуры на вершинах холмов. Но ничего не произошло, другие грабители не появились.

Была и большая опасность, которая, к счастью, не произошла: разбойники могли похитить мою жену! Но она была тогда худая, как щепка, а восточные мужчины любят только полных женщин.

Только когда дорога пошла через густые кусты рододендронов, мы смогли свободно вздохнуть. Мы не останавливались ни на секунду, и в три часа добрались до деревни, где нас ожидали г-н Гурджиев и остальные. Мы рассказали всё, что произошло с нами. Он выслушал до конца, с особым выражением на лице, и вообще ничего не сказал. Это очень задело мою жену. Однако он позволил остановиться нам не в доме с остальными, а в отдельной хижине в саду, под грушей. Хижина была треугольной, покрытой соломой, внутри были соломенные матрасы на полу. Там мы чудесно отдыхали несколько дней.

XI

Сочи

Теперь путешествовать стало намного легче; от деревни к деревне шла проторенная дорога. Проезжая через леса, полные цветущих олеандров, мы были глубоко тронуты этой прелестной нежной красотой после голых скал. Я помню один момент, версты за две до места нашей следующей остановки: был полдень, солнце нещадно палило, тяжёлый рюкзак резал мне плечи. Идти было очень больно, потому что мой разбитый ноготь начал нарывать. Более того, и у меня, и у моей жены на ногах были большие волдыри, вероятно, от какой-то ядовитой травы. Но я был в таком состоянии эйфории и жизнерадостности, что мог идти и идти. Даже мой рюкзак напоминал мне: «Не забывай себя!»

Г-н Гурджиев рассказывал нам в Ессентуках о настоящей вере – не догматичной вере, держащейся на страхе перед муками в аду. Он сказал, что настоящая вера – это знание-чувство, «знание сердца». Это знание горит, как яркий свет в жизненных кризисах. За это путешествие мы пережили истину его слов.

Г-н Гурджиев нанял новую линейку. Мы сбросили на неё все наши личные мешки, покончив, таким образом, с сильнейшим дискомфортом от ремней. На следующий день, когда мы приблизились к Бабук-Аулу, большому селу около двадцати вёрст от Сочи, начался страшный ливень. Г-н Гурджиев с нашими вещами на линейке быстро уехал вперёд, оставив нас далеко позади, прячущихся под деревьями от шторма. Когда мы, наконец, добрались до деревни, нас встретил некий человек и отвёл к г-ну Гурджиеву. Тот решил отдохнуть здесь несколько дней и уже нанял комнаты в доме приветливой и симпатичной польки-землевладелицы и дорожного инженера В. Ю. Филипповича. Г-н Гурджиев им искренне понравился.

У нашего хозяина был красивый голос, бас, он очень любил петь польские песни. У них в доме была русская печь. Мадам Островская очень быстро сделала лепёшки из кукурузной муки, сметаны и масла. Мы все их ели с большим удовольствием. Когда Филиппович упомянул, что некоторые преуспевающие продавцы чая построили возле деревни турецкую баню, г-н Гурджиев, не тратя времени, организовал её для нас. Сначала женщины, а потом мужчины насладились ей в полной мере, после чего мы отправились располагаться на ночь. В доме была только одна кровать, и Филиппович с радостью предоставил её г-ну Гурджиеву. Остальные счастливо и спокойно спали на деревянном полу.

Во время нашей остановки из бесед с местными крестьянами г-н Гурджиев узнал, что где-то в окрестных горах есть дольмен, и есть охотники, знающие его местоположение. Изучение дольменов было одной из настоящих целей нашей «научной экспедиции», поэтому на следующий день все мы направились в горы с этими охотниками в роли проводников.

Они вели нас по местности, почти полностью покрытой густыми кустами лесного ореха и олеандрами. Пробивая себе путь через этот подлесок, мы добрались до маленького чистого участка, где и нашли дольмен. Это место выглядело необитаемым уже много лет. Охотники сказали, что одно время крестьяне использовали это сооружение как курятник.

Дольмен был тяжёлой каменной коробкой, площадью семь или восемь футов, и примерно столько же в высоту, выдолбленный из одной скалы. Стены были семь или восемь дюймов в толщину, плотно покрытые одним плоским камнем, который со всех сторон выступал за пределы коробки. На одной из стен была почти идеально круглая дыра, десяти или двенадцати дюймов в диаметре. Моя жена с трудом пролезла в эту дыру и обнаружила, что дольмен совершенно пуст. Я помню, что это отверстие выходило на юго-восток.

Есть теория, что дольмены – это жертвенные алтари, но это очень сомнительно. Г-н Гурджиев сказал, что они могут быть дорожными знаками, указывающие к местам посвящений. Он спросил охотников, не знают ли они других дольменов в этих лесах, но те ответили, что не видели больше ни одного.

Потом г-н Гурджиев сделал несколько измерений, по которым определил направление, и мы пошли через кустарник. Чтобы линия была прямой, он просил нас через интервалы помечать свой путь ветками, на которые мы привязывали носовые платки. Нам нужно было топорами прорубать путь сквозь густой девственный лес. Через некоторое время мы пришли к другому дольмену, полностью скрытому травой и кустами, но неповреждённому. Ещё дальше мы нашли третий, его разбитая каменная крыша лежала неподалёку. Снова внутри ничего не было. Это открытие г-на Гурджиева было результатом расчётов. Оно поразило нас настолько же сильно, насколько и охотников, считавших, что они знают свой край в совершенстве.

Спуск с мест, где были дольмены, был опасно крутым. Наши проводники вывели нас из самой густой части леса, но там не было тропы, по которой идти, и угол склона был около пятидесяти пяти градусов. Мы спросили проводников, как лучше всего спуститься вниз, и они очень серьёзно ответили: «Скользя на заднице!» Г-н Гурджиев от всего сердца рассмеялся, и это выражение часто повторялось в трудных ситуациях.

К следующему вечеру мы добрались до красивого черноморского города Сочи, принадлежавшего сейчас грузинам. Я сказал г-ну Гурджиеву «В прошлом году вы меня, умирающего, привезли в больницу в этот самый город, а сейчас я вернулся сюда снова, живой и здоровый».

«И как вы меня отблагодарите?» – спросил он.

Я ответил: «Пытаясь понять вашу работу со мной».

В Сочи у нас были номера в лучших гостиницах, с окнами, выходящими на Чёрное море. Перед ужином, вымытые и одетые в свои лучшие одежды, мы собрались в гостиной отеля, где остановился г-н Гурджиев. Указав на фортепиано, он попросил мою жену спеть «Арию с колокольчиками» из оперы «Лакме», как будто бы не было двухмесячного похода.

В этом приятном окружении мы ели превосходный ужин из борща, хлеба и рубленых котлет с картошкой, после чего была сладкая выпечка – полный контраст той нужде, которую мы терпели так долго.

Но когда мы вышли из столовой, думая о возможности поспать в кровати, г-н Гурджиев сказал: «Фома Александрович! – так он звал меня в особых случаях, когда хотел быть официальным, что никогда не предвещало ничего хорошего. – Завтра, с утра пораньше, не позже шести часов поднимитесь и пойдите в гостиницу на площади. Там наши лошади. Дайте им овса и воды». Итак, несмотря на моё огромное желание долго-долго поспать – как прекрасно спать в настоящей кровати, с окном, выходящим на залитое лунным светом море! – мне нужно было встать и идти к нашим лошадям, с одной ногой в ботинке, а с другой, на которой был гноящийся ноготь, в домашнем тапочке. Но идея сказок, обещающая, что ты достигнешь цели, только преодолевая все препятствия и сложности, была, к счастью, слишком сильна во мне, и я не протестовал даже про себя. Несмотря на очевидную усталость, когда идёшь правильным курсом, обнаруживаешь, что внутренняя энергия возрастает, появляется новая сила и становится проще делать новые усилия.

После этой рутинной работы я сменил одежду, пока моя жена готовила завтрак. Пришёл Жуков, и все мы пили чай с сахаром, кукурузным хлебом и сухим кавказским сыром, немного поджаренным на сковородке.

На следующий день лошадей перевели в сарай напротив нашего отеля. У меня по-прежнему была обязанность смотреть за ними. Каждое утро, одетый в своё старое пальто и странную обувь, с двумя вёдрами в руках, я шёл на кухню отеля, чтобы взять еду для наших животных. После чистки лошадей я возвращался с вёдрами в гостиницу, проходил мимо столов, где светские люди, многие из которых были моими знакомыми, сидели и пили утренний кофе. Странно, но я не смущался, как это было, когда я продавал шёлк в Кисловодске.

Г-н Гурджиев неожиданно объявил, что экспедиция закончена. Он посоветовал нам составить планы на будущее, потому что у него больше не было денег поддерживать нас. Я сразу решил, что бы ни случилось, мы с женой его не оставим. Итак, поскольку г-н Гурджиев решил остаться в Сочи на некоторое время, нам нужно было попытаться хоть как-то организовать свою жизнь. Доктор Шернвалл, его жена и Жуков также остались. Люди из московской группы решили вернуться в Ессентуки, вновь отвоеванные Белой армией у большевиков. Там остались матери двоих из наших. Захаров ушёл с ними. Всё это было очень печально, потому что мы больше никогда их не видели. Захаров умер от оспы в Ростове; другие поехали в Майкоп, там Петров стал директором государственной школы. Г-н Гурджиев просил его приехать в Тифлис, когда мы поехали туда, но он не приехал. И когда большевики снова захватили весь Северный Кавказ, он вернулся в Москву. Вскоре даже переписка с ним стала невозможной.

После того, как уехали наши товарищи, мы отправились в город искать жильё. Проходя мимо красивой двухэтажной виллы в саду, моя жена решила, что такое место будет для нас идеальным. На следующее утро она снова прошла мимо этого дома и, видя, что там есть комната с выходом на веранду на втором этаже, сразу же сняла эту комнату. Хозяева были хорошими людьми, и домовладелица научила мою жену готовить, гладить и делать различную работу по дому, что нам очень помогло, потому что мы никогда не делали ничего подобного. Жуков тоже снял комнату в этом же доме. Шернваллы остановились поблизости у каких-то друзей. Г-н Гурджиев пошёл жить к своим родственникам, довольно близко от нас. Всё выглядело так, как будто бы было спланировано заранее.

Лошади теперь были размещены довольно далеко, и мне нужно было каждый день ходить кормить их. Кроме этого, г-н Гурджиев дал мне ещё одно задание: распороть обе наши большие палатки, сделанные из белой парусины с тёмно-синими полосами. В результате получилось много материи, из которой крестьяне любят шить брюки. Когда я закончил, он сказал: «Завтра утром идите на базар и продайте всё».

«За сколько?»

«По очень высокой цене», – и он предложил цену.

В этот раз у меня не было неуверенности и смущения, только страх, что я не смогу поставить такую высокую цену. Я пошёл на рынок и увидел, что лучшие места уже заняты. Поскольку я был полным новичком в таких делах, я расстелил парусину на траве на краю рынка и ждал. Все проходили мимо, и никто даже не бросил взгляда в мою сторону. Наконец, ко мне подошёл один, потом другой; они взглянули на парусину и ушли, не спросив цены. Потом они вернулись и спросили. Но не захотели даже слушать, когда я назвал ту цену, которую мне указал г-н Гурджиев. Может быть, она слишком велика? А может, они притворились, что это так? Я не хотел продавать дешевле, но когда ещё больше людей пришло и ушло, я, наконец, решил снизить цену. Сразу же купил один, потом другой, потом третий, и даже маленькие кусочки были проданы за минуту. Когда я отдал деньги г-ну Гурджиеву, он сказал: «Вы не смогли продать её за нужную цену». Но я видел, что он был доволен.

На следующий день мне нужно было продать большой тяжёлый брезент. Я взвалил его на плечо и вышел на середину рыночной площади. Я уже был «опытным». Г-н Гурджиев выставил цену 500 рублей, которую никто не хотел рассматривать. Но, наконец, остановился мужчина в котелке, и я предложил ему свой брезент. Он согласился, но попросил отнести брезент к нему домой. Я снова взвалил его на плечо, и мы пошли. В этот момент я услышал, как кто-то меня зовёт: «Фома Александрович, что вы здесь делаете?» Я оглянулся и увидел доктора, который лечил меня от тифа год назад. Мы были очень рады друг друга видеть. Человек в котелке очень удивился, узнав от доктора, кто я. Он стал к нам очень расположен и позже купил наших лошадей.

Меня ещё несколько раз посылали на базар. Моей «лебединой песней» стала продажа лёгкого шерстяного шарфа. Я уже его продал и шёл домой, когда пожилая женщина, которая его купила, поймала меня и сказала: «В вашем шарфе несколько маленьких дырочек. Верните мне часть денег!»

В результате моего опыта я могу посоветовать всем будущим бизнесменам и финансистам, а также министрам финансов: провести день, торгуясь на базаре. На Западе больше невозможно пережить и понять эту психологию.

У моей жены также был примечательный опыт в это время. У одного из двоюродных братьев г-на Гурджиева была последняя стадия чахотки. Его лечил доктор Шернвалл, но после нескольких бессонных ночей он очень устал, и г-н Гурджиев попросил мою жену посидеть одну ночь с больным человеком. Она согласилась, и вышло так, что это была его последняя ночь. Он умер в тот момент, когда моя жена подняла его, чтобы облегчить приступ кашля. До этого момента она никогда не видела, как человек умирает, и сказала, что у неё было поразительное ощущение, как будто свет выключили.

В Сочи для нас началась новая жизнь. Я больше никогда ничего не продавал на рынке. Я снова вернулся к музыке, а моя жена стала петь, чтобы заработать деньги. Эта деятельность была очень успешной, видимо, наше музыкальное «воздержание» не сказалось на нас. С г-ном Гурджиевым ни пост, ни работа не продолжались очень долго. Казалось, что ни одна фаза не была закончена, но конец всегда приходил неожиданно скоро.

Жуков познакомился с директором почты, очень добрым человеком и любителем искусства. Оказалось, что в здании почты есть большой холл со сценой и посредственным фортепиано, на котором играли во время местных концертов и званых вечеров. Директор передал всё это в наше распоряжение, и Жуков стал нашим «импрессарио». Меньше чем за месяц были напечатаны рекламные листовки о концерте моей жены, выступающей под предложенным Жуковым псевдонимом О. А. Аркадиева. Концерт был назначен на 15 декабря. Она собиралась петь оперные арии из «Фигаро», «Травиаты» и «Тоски», а я аккомпанировал ей, а также играл некоторые из моих произведений. Жуков убедил Филипповича присоединиться к песенной программе и спеть несколько польских песен и дуэт из «Таис» с моей женой.

Тут оказалось, что г-н Гурджиев снова был прав, настояв на том, чтобы мы положили в рюкзаки приличную одежду. Но грабители забрали лучшее платье моей жены, поэтому у неё не было ничего подходящего для сцены. Мадам Островская одолжила ей вечернее платье, но поскольку мадам Островская была намного крупнее моей жены, его пришлось переделывать. В день концерта с помощью иголок, ниток и булавок они сделали нужные изменения, и вечером оно выглядело так, как положено. Г-н Гурджиев пришёл нас послушать. Видите ли, несмотря на всё то, что мы сделали вместе, до приезда в Сочи он никогда не слышал, как я играю на фортепиано, а моя жена поёт для публики.

По настоянию Жукова я начал давать уроки игры на фортепиано для нескольких очаровательных молодых дам, работавших на почте. Они начали очень серьёзно учиться. Во время рождественского сезона мы организовали второе публичное выступление для нас и Филипповича, самостоятельно поставившего пьесу. Это было последним проектом Жукова с нами, поскольку он решил уехать в Новороссийск. Но он очень помог нам в том, что сделал нашу жизнь счастливее и финансово проще. Прекрасные окрестности и тёплая погода способствовали нашему хорошему самочувствию, и мы жили очень свободно.

Два или три раза, всегда поздно ночью, г-н Гурджиев посылал меня достать дузико – греческий напиток, который он очень любил – не в магазин, но в какой-то дом. Мне нужно было найти место, взобраться по внешней лестнице, постучать и разбудить людей, и всё это для того, чтобы попросить дузико. Это был урок по «внутреннему наблюдению», преодолеть мой ужас перед необходимостью разбудить и побеспокоить людей, имеющих право или выгнать меня вон или обругать, или и то и другое, что часто и происходило.

Сочи в это время принадлежало Грузии – новому социалистическому государству, включающему в себя армян и татар – столицей был Тифлис, или Тбилиси на грузинском языке. Г-н Гурджиев почти каждый день ходил в клуб грузинских офицеров в большой гостинице, где он останавливался в первую ночь. Клуб был не только для офицеров, но также для богатых торговцев и богатых людей из Санкт-Петербурга и Москвы, бежавших на юг. Каждый вечер они играли в карты, в игру, которая называлась «винт», очень модную в то время, и г-н Гурджиев умел в неё очень хорошо играть. Намного позже я понял, почему г-н Гурджиев был так увлечён тогда карточными играми; это давало ему возможность быть в курсе всех политических событий.

Добровольческая армия приближалась, и в любой момент в Сочи могли начаться беспорядки. Это был сигнал для г-на Гурджиева уехать в направлении Тифлиса, где ещё существовал старый режим. Жуков уже уехал в Новороссийск, но мы и Шернваллы собирались ехать с г-ном Гурджиевым. Единственным способом добраться до Тифлиса в это время был корабль до Поти на восточной оконечности Чёрного моря, и оттуда на поезде.

XII

Тифлис

В середине января, когда погода была очень холодной и ветреной, а море бурным, г-н Гурджиев пришёл и сказал нам запаковать вещи, чтобы, услышав свисток парохода, мы могли добраться до причала в течение часа. Мы услышали свисток на следующий же день, но из-за сильного шторма корабль не смог пристать. Через два дня снова раздался свисток. Море ещё слишком волновалось, и к берегу подошли только маленькие лодки, добраться до которых можно было, пройдя по узеньким доскам. Корабль был небольшой, и переполнен людьми и всяким сбродом. Мы стояли на верхней палубе под дождём всю ночь и весь день. Потом стало солнечно и довольно холодно, поднялся страшный ветер. Это становилось опасным, потому что из-за задержки в пути топлива могло не хватить. Капитан был счастлив, когда мы, наконец, добрались до пристани в Поти.

Хотя Поти недалеко от Сочи и намного южнее, тут стоял сильный мороз. Водитель на пристани заломил цену за то, чтобы довезти нас до вокзала и нам пришлось с этим согласиться. Мы провели ночь на вокзале, невообразимо грязном и забитом штатскими и солдатами. Поезд на Тифлис отправлялся только утром, но к счастью, один проводник оказался очень славным и позволил нам войти в пустой вагон и переночевать там.

В восемь или девять вечера, в ужасном холоде, мы добрались до Тифлиса. Г-на Гурджиева встречали Тураджевы, его родственники. Несколько лет назад мы с женой останавливались в гостинице «Восточная» и знали, что цены там непомерно высоки, поэтому вместе с Шернваллами наняли извозчика, попросив отвезти нас в недорогую гостиницу. Мы пересекли реку Куру, поднялись на горный склон, поехали по Головинскому проспекту, главной улице Тифлиса, и прибыли в очень жалкую гостиницу возле Оперного театра. Мы никогда не думали, что остановимся в таком месте, но что было делать? У нас была только лёгкая одежда, не спасающая от пронизывающего мороза, поэтому мы вошли и сняли номера.

В номере были две примитивные железные кровати с матрасами и подушками, набитые соломой. Простыней и одеял не было и следа. В углу была цилиндрическая печь, на которой была накарябана подробная энциклопедия непристойных слов. Нам нужно было выйти и купить что-нибудь поесть, и мы нашли чудесные кавказские яблоки и кукурузный хлеб. Это был наш первый ужин в Тифлисе. «Непристойная» печь работала прекрасно. Мы сразу же легли, накинув плащи, как одеяла, и беспробудно заснули.

Шернваллам повезло меньше. Их окна выходили на Головинский проспект, поэтому их сон прерывался уличными перебранками и солдатскими маршами, потому что в это время Тифлис был оккупирован английскими и американскими войсками.

На следующий день, по пути к г-ну Гурджиеву, я проходил мост через Куру и встретил своего старого друга, композитора Николая Николаевича Черепнина. Он был очень удивлён, увидев меня на улицах Тифлиса. Он всплеснул руками, а я спросил: «Что вы здесь делаете?»

«Я директор консерватории. А что вы здесь делаете?»

«Как видите, я стою на улице».

«Правда? А нам как раз нужен профессор по композиции…»

Через два дня у меня был класс по композиции и большой класс по теории для начинающих.

Теперь мы уже могли жить более комфортно. Например, каждый день я приносил из ресторана две порции на обед, вместо одной, как ранее. Каждый вечер и каждое утро мы ели кукурузный хлеб с «чаем», сделанным из яблочной кожуры. Зима по-прежнему была холодной, а у нас была только летняя одежда, но мы верили, что с г-ном Гурджиевым с нами не случится ничего ужасного.

Вскоре мы уже начали поиски лучшего жилья, и нашли комфортную комнату у одних хороших людей. У них в гостиной было фортепиано, на котором я мог заниматься и сочинять.

В этот период, пока в Тифлисе ещё был старый режим, Черепнин оставался директором консерватории, принадлежавшей Императорскому Музыкальному обществу. Тифлисская консерватория работала на весь Кавказ, и в ней учились 2000 человек. В моём классе по композиции было двенадцать очень талантливых молодых людей, среди них сын Черепнина Александр (который сейчас очень известный композитор). В общем, Тифлис был очень культурный город; там был Оперный театр, такой же большой, как Опера-комик в Париже, драматический театр с вращающейся сценой, а также грузинские и армянские клубы с театральными залами. Благодаря Черепнину я сразу же оказался в центре художественной, театральной и культурной жизни города. Очень скоро руководитель государственной оперы предложил мне присоединиться к театральному художественному комитету, планировавшему тогда гала-спектакль с известной певицей из Санкт-Петербурга в роли Кармен. Черепнин также был дирижёром оркестра Оперного театра и предложил моей жене, ещё ни разу не выступавшей в опере, исполнить партию Микаэлы. Он сказал: «Наконец-то у нас будет Микаэла, которая выглядит, как молодая девушка».

Поинтересовавшись, кто будет разрабатывать декорации для этого особого представления, я узнал, что это великий художник по фамилии де Зальцман. Это имя сразу же пробудило у меня воспоминания о днях, проведённых в Мюнхене, где я учился дирижировать у Феликса Мотля. В то время Александр фон[10] Зальцман был уже хорошо известным молодым художником, с которым у меня завязалась тёплая дружба. Я спросил его полное имя и, узнав, что это тот самый человек, отправился его разыскивать. Мы возобновили нашу дружбу и с этого времени ежедневно виделись в театре. Александр родился в Тифлисе, где его отец был государственным архитектором, спроектировавшим большинство образовательных учреждений, а также резиденцию губернатора и Оперный театр. Хотя де Зальцман всегда тепло ко мне относился, он не приглашал меня к себе домой. Позже мы узнали, что когда он рассказал о нас своей жене, она сказала: «Пригласи его, но без жены». Он ответил: «Нет, это невозможно; приглашаем либо двоих, либо никого».

В то время я не мог пригласить его к нам, потому что мы вообще никого не приглашали – г-н Гурджиев этого не хотел. Однако через несколько недель г-н де Зальцман пригласил нас к себе домой, представив своей молодой жене, Жанне. Он встретил её в Хеллерау, в Германии. Жанна Матиньон была ученицей Эмиля Жака-Далькроза, а позже одной из основных его ассистенток и исполнительницей в его выдающимся произведении «Орфей». В театре Хеллерау Александр создал систему освещения, основанную на новых принципах. Все, кто её видели, были поражены красивыми эффектами и богатыми возможностями, которые она предоставляла. Но война прервала развитие этих экспериментов, и сейчас судьба привела мужа и жену в Тифлис.

Мадам де Зальцман сейчас ожидала своего первого ребёнка и не выходила в свет. Она преподавала систему танцев Далькроза и вела свои классы в холле военной школы. Холл был большим, и там стоял довольно хороший рояль. Она готовила выступление, уже назначенное на 22 июня и собиралась показать свой класс в Государственном Оперном театре, поскольку институт Далькроза в Тифлисе был под покровительством грузинского правительства.

Мы начали видеться с де Зальцманами довольно часто, и вскоре наше общение обратилось к предмету учения г-на Гурджиева, без упоминания его имени. Был поднят вопрос о необходимости проводника, учителя, и мы сказали, что счастливы знать такого человека. Когда мы увидели искренний интерес де Зальцманов и страстное желание узнать, кто этот человек, мы рассказали им о г-не Гурджиеве, и он позволил нам привести их к нему. Итак, к Пасхе мы пошли с ними к г-ну Гурджиеву. Общение было очень интересным, как я живо помню. После того, как они ушли, мы спросили у г-на Гурджиева его впечатления, и он сказал: «Он очень хороший человек, а она сообразительная».

Мадам де Зальцман, узнав от нас о священной гимнастике, которая давалась в Ессентуках, попросила г-на Гурджиева прийти и посмотреть её работу с учениками. Таким образом, однажды мы пришли с ним в её класс. Ученицы, молодые красивые девушки в греческих костюмах, стояли в кругу в середине очень большого зала. Г-н Гурджиев поприветствовал их, посмотрел с интересом пять или десять минут и вышел. Через несколько дней он пришёл снова и сразу же приказал им, военным тоном, выровнять линии, поравняться направо, поравняться налево. Потом он построил всех в одну шеренгу перед собой и сказал: «Перед началом любой работы со священной гимнастикой вам нужно научиться поворачиваться». Он показал им, как поворачиваться в военной манере, эти повороты сопровождались моими аккордами на фортепиано. Я был очень всем этим удивлён. Когда мы впервые прибыли в Ессентуки, где г-н и г-жа Успенские и другие делали эти военные повороты, я не удивился. Здесь я мог представить реакцию этих молодых танцовщиц, мечтавших до этого только о грациозных греческих танцах. Но к моему дальнейшему удивлению, всё прошло гладко, и началась регулярная работа. В результате мадам де Зальцман предложила г-ну Гурджиеву часть её выступления, чтобы продемонстрировать его священную гимнастику и священные танцы.

ЛИСТОВКА ГЛАСИЛА:

В вечерней программе школы Жанны Матиньон-Зальцман:

Часть 1 – метод Жака-Далькроза

Часть 2 – система Г. И. Гурджиева

ЧАСТЬ ПРОГРАММЫ Г-НА ГУРДЖИЕВА СОДЕРЖАЛА:

Упражнения пластической гимнастики №№ 3, 9, 12, 15, 17, 21, 23

Упражнения из древних священных танцев №№ 23, 24, 25

Стоп

Фрагмент кругового танца из третьего акта «Борьбы магов» Г. И. Гурджиева

Фрагмент из мистерии «Изгнание», его же.

После большого успеха первой демонстрации г-н Гурджиев решил провести вторую. Но в этот раз он хотел дать каждому совершенно иной опыт. В новой демонстрации не должно было быть танцев Далькроза, и ничего из поставленного мадам де Зальцман. Большинство девушек были поклонницами её и Далькроза и начали протестовать. Кроме этого, поскольку девушки демонстрировали гимнастику г-на Гурджиева, он попросил мадам де Зальцман передать им, что он немного им заплатит. Это было уже слишком для них. Все они с презрением отказались от денег и начали возмущаться ещё больше. Это сильно обеспокоило мадам де Зальцман: как легко ей было потерять великую цель Работы г-на Гурджиева и соскользнуть в самолюбие и тщеславие! Но она поступила по-настоящему мудро: не было никакого намёка на оскорблённость. Со всем своим авторитетом и убеждённостью в правильности Работы г-на Гурджиева она смогла убедить своих учениц заниматься новыми «упражнениями», и после интенсивной работы демонстрация состоялась.

В театре было мало зрителей. Однако цель была не в том, чтобы собрать публику, а создать условия для новых переживаний, в первую очередь, возможно, для самой мадам де Зальцман. Она была одной из трёх ведущих танцовщиц, сопровождавших Далькроза повсюду в Европе во всех его показательных выступлениях. Чтобы работать с г-ном Гурджиевым, ей нужно было пожертвовать тем, над чем она работала с молодости.

В начале мая, во время подготовки первой демонстрации неожиданно приехал брат г-на Гурджиева. Он оставался в Ессентуках, когда мы уходили в горы. В подвале его дома мы оставили тюки, наполненные вещами, привезённые из Санкт-Петербурга, потому что боялись, что их заберут большевики. Сейчас он привёз новости, что Белая армия разыскала тюки, хотя они были аккуратно спрятаны под досками. Думая, что они нашли вещи, спрятанные большевиками, солдаты их конфисковали. Бесценный старинный фарфор был разбит, полотно распределено по больницам, а меха поделили среди офицеров. Только когда они добрались до тюка, в котором были музыкальные рукописи, подписанные мои именем, командовавший ими офицер понял, что содержимое тюков на самом деле принадлежит известному композитору и офицеру гвардии. Он приказал, чтобы остатки вещей перенесли к нему домой. К несчастью, осталось только несколько шуб, мои рукописи и несколько малоценных вещей. Офицер сказал брату г-на Гурджиева, что хозяин может приехать и забрать свои вещи, когда захочет.

Г-н Гурджиев тут же решил, что кто-то должен поехать в Ессентуки и забрать то, что осталось, а также попытаться найти ковры, оставленные им там. Мужчина не мог ехать, из-за опасности ареста либо Белой, либо Красной армией. Это должна была быть одна из наших женщин, г-н Гурджиев решил, что только моя жена сможет справиться с такой задачей. Далее следует её отчёт о путешествии.

Когда г-н Гурджиев попросил меня поехать, меня охватил ужас, потому что я никогда в жизни даже на улицу не выходила одна. До замужества обычай требовал, чтобы меня всегда кто-нибудь сопровождал; а после со мной был мой муж. Сейчас мне нужно было совершить опасное путешествие в неизвестных условиях за этими относительно несущественными вещами. Было невозможно добраться до Ессентуков через Кавказские горы, ведь война перекрыла все дороги. Мне нужно было сесть на поезд из Тифлиса в Батум, потом на корабле добраться до Новороссийска, а затем на поезде в Ессентуки. Обратно нужно было добираться тем же путём. Где я найду жильё в военное время, если вообще найду?

Друзья дали мне сопроводительные письма: одно к их другу Левандовскому в Батум, сын которого был там офицером в полку, и второе к управляющему лучшего отеля. Г-н Гурджиев знал, что в разных районах ходят разные бумажные деньги, поэтому он дал мне несколько золотых монет, которые я зашила в пояс. Кроме этого, он дал мне загадочную маленькую коробочку, в которой, как он сказал, особая таблетка, на случай крайней необходимости. Но он сказал, что будет очень доволен, если я смогу привезти её обратно. Решиться на эту поездку было сложно и для моего мужа, и для меня. Я приняла этот вызов, но признавала, что тут также были примешаны гордость и тщеславие – не показывать страха и оказаться выше этой сложной задачи.

На следующий день я села на ночной поезд в Батум. Путешествие по железной дороге было ужасным, мужчины и женщины ехали вместе в переполненных купе. Я проплакала всю ночь, но, к счастью, я не могла даже представить то, что ожидало меня впереди.

Утром я прибыла в Батум и сразу же пошла в гостиницу со своим письмом. Хозяина не было на месте; я разговаривала с его сыном, отвечавшим, что ему очень жаль, но у них вообще нет свободных номеров, а предоставить мне кровать в гостиной или столовой он не мог, поскольку все они были переполнены раскладушками для мужчин. Однако он предложил мне вернуться позже, когда его отец будет на месте.

Оставив мой маленький чемодан в отеле, я отправилась разыскивать Левандовских; но они куда-то переехали, не оставив адреса. Итак, я была в незнакомом городе, без друзей, и даже не знала, где мне придётся ночевать.

Я пошла узнать о рейсах в Новороссийск, и выяснила, что единственная возможность уплыть – это сесть на дешёвый старый корабль, отплывающий через два дня. Капитан, старик с длинной бородой, сказал, что у него нет кают, и он не может мне позволить ехать внизу среди восточных торговцев. Его единственное предложение спать на скамье в столовой. Я смело купила билет, и тогда он сказал, что мне нужна будет виза…

В то время Батум был захвачен англичанами. Когда я пришла получить визу для путешествия в Новороссийск и обратно, молодой офицер сказал, что он может дать мне визу только на путешествие из Батума в Новороссийск. Чувствуя неуверенность, я не захотела доверять молодому офицеру и попросила переговорить с кем-нибудь старшим. После долгого спора я убедила командира англичан дать мне разрешение на обратный въезд, который он написал на маленьком клочке бумаги; в военное время бумаги было очень мало. Я берегла его так, как будто это был подарок на память.

Счастливая, что мне повезло с визой, я вернулась обратно в гостиницу. Хозяин ещё не вернулся, и я снова спросила его сына, не может ли он найти для меня какое-нибудь место. Он дал мне тот же ответ, что и раньше. Я была в отчаянии. Потом к нему пришла идея, он рассказал, что они с другом живут в маленьком доме из двух комнат в саду его отца, и могут занять одну комнату, а вторую освободить для меня. Я сразу же с облегчением приняла это предложение, и мы пошли смотреть маленький дом, оказавшийся очень славным, глубоко в саду, окружённый красивыми деревьями. Мне он очень понравился… Мы оставили там мой маленький чемодан, и я отправилась искать место, где можно поесть.

На улице я неожиданно встретила певца и его жену, с которыми мы с мужем познакомились в Тифлисе. Они были удивлены, увидев меня здесь одну. Узнав, где я ночую, и решив, что это неразумно, они попросили меня остановиться с ними в их номере отеля. Я могла бы спать на матрасах, разложенных на полу. Однако я чувствовала, что приютившие меня юноши довольно славные, и предпочла иметь свою комнату, чем спать на полу и смущать людей, которых я так мало знаю. Тогда эти друзья пригласили меня на ужин, а потом предложили проводить к домику, чтобы показать молодым людям, что я в этом городе не одна.

Мы рано вернулись в домик, и они оставили меня, сказав, что придут повидаться утром. Я начала распаковываться и устраиваться и тогда заметила, что на двери нет засова. Я поставила напротив неё тяжёлый стул и заснула, как убитая. Утром меня разбудил звук, похожий на отъезжающий поезд, но оказалось, что это молодые люди готовят для меня кофе на примусе. Они уже купили немного хлеба и молока. Они оказались такими славными и внимательными, что я их никогда не забуду.

Я снова вышла в город, надеясь разыскать полицейский участок, где я могла бы справиться о Левандовских. По дороге я встретила офицера, остановила его и спросила, где находится полковой штаб. В ответ он спросил меня, кого я ищу в полку, и когда я ответила «Лейтенанта Левандовского», он сказал: «Но я и есть Левандовский!» Это было более чем поразительно… Он сразу же отвёл меня к своим родителям, у которых я пробыла два дня до отплытия.

Все мои новые друзья пришли меня проводить, и я чувствовала, что они были очень обеспокоены моим путешествием. Корабль отплывал вечером, и я села на палубе. Но вскоре погода стала очень бурной, и капитан отправил меня в его каюту, потому что оставаться на палубе нельзя. Он убедил меня, что будет на вахте снаружи всю ночь, поскольку приближается сильный шторм. Чувствуя облегчение и даже счастье, что я могу уснуть на кровати, я скоро заснула. Но в середине ночи я проснулась, обнаружив, что корабль опасно качается в бурном море; пальто капитана, которое висело на стене напротив, раскачивалось, как маятник. Я взяла в руки загадочную маленькую коробочку, думая, что я использую таблетку, только если корабль будет тонуть. Буря была очень сильной, сверкали молнии, и гремел гром. Это было моё первое морское путешествие в одиночестве… Но несмотря ни на что, я всё-таки заснула. Проснувшись утром, я обнаружила капитана, спящего на другом конце того же дивана. Позже он рассказал мне, что шторм был настолько сильным, что он был вынужден взять курс на Трапезунд в Турции, как раз напротив нашего пункта назначения, и это означало, что нас ждёт ещё одна ночь в море.

Я знала, что капитан слишком устал, чтобы просидеть ещё одну ночь, поэтому я решила спать на одной из скамеек в столовой, где мы кушали. К несчастью, пассажир-грек также решил спать на одной из скамеек, и ночью он разбудил меня, желая начать общение. Я быстро вскочила, пошла к каюте капитана и села у двери. Грек преследовал меня, но узнав, что я разбужу капитана, если он не оставит меня в покое, исчез.

Вечером мы, наконец, прибыли в Новороссийск, и я сразу же пошла к дому Жукова. Мы поддерживали с ним близкие отношения, и он был очень рад меня видеть. Он сразу же организовал для меня свою столовую, притащив туда кровать. Сам он собирался спать на полу в спальне. Я рассказала ему о причине своего приезда, и мы сели на первый поезд в Ессентуки, потому что он не хотел отпускать меня одну.

В Ессентуках я в первую очередь разыскала г-на и г-жу Успенских. Войдя в их дом, я увидела г-на Успенского. Он ходил взад и вперёд, качая на руках плачущего маленького ребёнка. Это был Лёня Савицкий, сын дочери г-жи Успенской. После этого я пошла искать командира Белой армии, чтобы справиться о наших вещах. Он сказал, что ему очень жаль, но почти всё растащили до того, как выяснилось, что это наши вещи. Я сказала, что сожалею только о старых семейных миниатюрах, которые нельзя было восстановить. Он спросил, что это были за миниатюры и принёс несколько из своей комнаты, сказав, что сохранил их, поскольку они были очень красивыми. Это были наши, и я с большим счастьем получила их обратно. В тюках я нашла только бесполезные вещи, за исключением хорошей астраханской шубы и нескольких музыкальных рукописей моего мужа, не слишком важных, поскольку их уже напечатали. Но среди страниц нашлось восемь красивых старых персидских миниатюр, почти бесценных. Итак, из всего, что мы упаковали в тюки, я собрала только один узелок ценностей. Но маленького чемодана, который я особо рассчитывала найти, не было вообще.

Тогда мы с Жуковым пошли искать ковры г-на Гурджиева в особом месте, где выставляли вещи для того, чтобы хозяева их забрали. Я смогла опознать два ковра, один маленький и один большой. Охранник сказал, что их уже затребовали, и если я хочу оспорить, мне нужно привести свидетеля. К счастью, Жуков был рядом, и он дал нужные свидетельские показания. Итак, я смогла привезти назад два древних ковра г-на Гурджиева.

Мы с Жуковым сразу же вернулись в Новороссийск, и я начала искать корабль для возвращения в Батум. Выяснилось, что за последние шесть месяцев не было ни одного, и визы не выдавались. Ответы, что все попытки найти корабль бесполезны, приводили меня в ярость. Я нашла моряков, обещающих доставить меня в Батум за определённую сумму, однако Жуков не позволил мне эту авантюру… Но я продолжала искать корабль, и через два дня я увидела на улице маленькое объявление, гласившее, что транспортная компания отправляет корабль на следующее утро в шесть часов. Я бросилась в контору и попросилась проехать с ними. Мне сказали, что это почти невозможно, поскольку нужна виза и деньги в золоте на билет. Я сказала, что у меня есть и то, и другое. Мне не поверили, сказав, что англичане никому не дают разрешения на въезд. Я настаивала, что принесу и визу и деньги сразу же. Они согласились подождать только десять минут, не больше, поскольку офис закрывался в полдень. Я вышла наружу и на углу улицы сняла пояс, в котором были зашиты золото и виза, и с триумфом вернулась в офис. Мне продали билет, и я побежала домой к Жукову, полная радости.

На следующее утро, в шесть часов, мы с Жуковым на нанятом экипаже прибыли на пристань. Там была большая толпа чернобородых и грязных греков и армян-торговцев; женщин не было вообще. В море виднелся английский военный корабль, и, к моему удивлению, оказалось, что это и был мой корабль. Английский офицер пришёл проверять визы, увидев мою визу и мой паспорт, и узнав, что я жена офицера гвардии, он сказал, что мне нельзя плыть, потому что у них нет кают, и ни одна женщина не может путешествовать в трюме. Я сказала, что я буду вполне счастлива, если мне позволят остаться на палубе, поскольку мне нужно уехать несмотря ни на что. Немного позже офицер вернулся и сказал, чтобы я ни в коем случае не спускалась в трюм, но оставалась с моим багажом на палубе возле дымовой трубы.

Я попрощалась с Жуковым и, взойдя по трапу, заняла своё место на палубе. Через несколько минут толковый английский стюард подошёл ко мне, взял мои сумки и отвёл меня в каюту с четырьмя койками. Немного недовольная, я спросила, кто остальные четверо жильцов; и он ответил, что каюта только для меня. Он добавил, что чай принесут сразу же, а через два часа он принесёт мне завтрак. В каюте была даже ванна. В полдень пришёл офицер и передал мне приглашение капитана отобедать за его столом. Я наслаждалась чудесной едой в компании капитана и двенадцати офицеров – всё это после всех моих неприятностей… Вечером после обеда все мы сидели в креслах на палубе, и офицеры соперничали друг с другом во внимательности и разговорчивости. Это была красивая звёздная ночь, полная противоположность путешествию из Батума, и я была даже немного разочарована, что путешествие так скоро закончилось. В Батуме я снова случайно встретила своих друзей из Тифлиса, и они не могли поверить, что я менее чем за неделю вернулась из Ессентуков.

Я села на первый поезд до Тифлиса и вскоре была дома, к удивлению и радости моего мужа. Он сидел утром на балконе, когда я вошла в калитку. И не ожидал, что я вернусь так скоро. Я отдала г-ну Гурджиеву два ковра и маленькую коробочку с таблеткой. Он был очень доволен, и сказал, что возвращённая коробочка для него лучше всего.

Определённо, для г-на Гурджиева ковры были не важны, так же как для нас – наши вещи. Они были только предлогом, чтобы бросить меня в жизнь одну и увидеть, как я смогу справиться с условиями, намного более сложными, чем кто-либо, даже г-н Гурджиев, мог представить. И наиболее важным было понять, сможем ли мы оба принять такое задание и выполнить его.

XIII

Музыкальная интерлюдия

С самого начала нашей жизни в Тифлисе мы с женой очень много занимались музыкой. Нам нужно было стать как можно более известными, для привлечения большего количества учеников на занятия. Я готовил репертуар для концертов камерной музыки и подготавливал жену для её предстоящих выступлений.

Я помню, как за полтора часа до одного из таких концертов г-н Гурджиев занимался с девушками мадам де Зальцман, а я играл для гимнастики – необычное занятие для артиста, собирающегося выступать на концерте. Я даже должен был показывать девушкам некоторые сложные упражнения, которые мы делали в Ессентуках: перенести вес тела на руки, пока ноги делают сильные быстрые движения. И г-н Гурджиев прекратил занятия только за полчаса до моего концерта в городском зале.

Девушки сменили платья, и г-н Гурджиев с мадам де Зальцман, взяв с собой всех танцовщиц, пошли на концерт. Девушки были под впечатлением от мужчины, способного делать столь сложные гимнастические движения и потом почти сразу же играть концерт. Я знал, что г-н Гурджиев хотел показать, как люди, работающие с ним, могут функционировать на разных уровнях, а также это было неким упражнением для меня: что я за пианист?

Вскоре мою жену тоже ждало испытание, когда ей пришло время петь Микаэлу. Сложность заключалась в том, что у неё почти не было опыта в игре на сцене, хоть она и пела отдельные оперные арии на концертах. В канун выступления у неё была довольно сильная температура, и она очень нервничала.

Генеральная репетиция «Кармен» прошла очень хорошо, и после неё было собрание. На одной стороне сцены сидели режиссер вместе с Черепниным, г-н де Гартман, г-н де Зальцман, исполнительница главного сопрано (без которой опера вообще не состоялась бы) и я. Я не рассматривалась как оперная певица, только как жена г-на де Гартмана. Остальные певцы и участники оперы расположились на противоположном краю сцены. Я чувствовала что-то вроде ревности от других исполнителей, чего никогда не случалось ранее во время репетиций.

Г-н де Зальцман сказал, что придёт к выступлению и поможет мне создать образ. Он просил меня взять костюм и уложить волосы в две длинные косы, как делают девушки в горах Баварии. Черепнин был очень добр и на всех репетициях всегда напоминал мне ни на что не обращать внимания на сцене. Только: «Обращайте внимание на мою палочку, на меня, дирижёра. Всегда могут быть ошибки, поэтому вам нужно следить за оркестром и моей палочкой».

Как я была ему благодарна! Во время представления дон Хосе в моей сцене с ним начал петь другие слова, не те, которые он пел на репетициях. Я быстро взглянула на Черепнина, он кивнул и улыбнулся, приглашая меня жестом спокойно продолжать, поэтому я вступила в свою партию так, как будто дона Хосе не существовало. Поскольку это был мой дебют в настоящей опере, я очень легко смущалась тем, что кто-то пел неправильные слова, и могла подумать, что ошибки делаю только я одна.

В перерыве Черепнин пришёл ко мне и сказал: «Сейчас, в последнем акте, вы одна – в горах, и вам не нужно заботиться о своём партнёре. Поэтому просто пойте, как вы чувствуете, а я буду сопровождать вас».

Когда я вышла на сцену в четвёртом акте, я увидела в конце зала чёрное пятно. Поскольку я знала, что никто из публики не был в чёрной шляпе, я поняла, что это г-н Гурджиев, который, возможно, очень мне помог. Однажды он мне сказал: «Если вы боитесь, только взгляните, и я буду там; пойте, и не думайте больше ни о ком в зале». Я на самом деле пела молитвы Микаэлы чудесно, преклоняя колени и, тихо взяв высокое «до», удерживая его очень долго, с чувством. Я получила неожиданный шквал аплодисментов.

Я пела Микаэлу ещё несколько раз, а также начала разучивать Джильду из «Риголетто».

Однако я была не совсем здорова и становилась всё слабее и слабее. Г-н де Зальцман отвёл меня к своему знакомому, хорошему доктору. Доктор сказал, что что-то не то с моими лёгкими, и если я сразу же не поеду в горный санаторий, он не отвечает за моё здоровье. Конечно, мы не могли себе позволить поехать в известный санаторий, находящийся в Австрии, поэтому я рассказала всё г-ну Гурджиеву, спрашивая его совета.

Г-н Гурджиев рекомендовал мне каждое утро есть сало, и попросил меня принести ему бутылку красного вина, которую он держал у себя несколько дней. Потом он сказал мне выпивать рюмку этого вина перед каждым приёмом пищи. Мне нужно было лежать на открытом воздухе на террасе, хотя на дворе стояла зима. Я лежала там каждый день, накрытая всеми одеялами, которые у нас были, с двенадцати до часу дня. Я делала всё, что требовал г-н Гурджиев, и через три недели мы с г-ном де Зальцманом снова отправились к тому же доктору. После того, как он меня осмотрел, он сказал, что очень рад, что я послушалась его и поехала в санаторий, так как в моих лёгких не осталось и следа инфекции. Я сказала ему, что никуда не ездила, но получала другое лечение и очень счастлива, что он порадовал меня такими результатами обследования.

За это время г-н Гурджиев нашёл большой зал, где начал проводить гимнастику и беседы. Он не разрешал мне делать гимнастику, опасаясь за моё здоровье; поэтому я была кассиром и собирала деньги от людей, которые приходили заниматься.

Моя деятельность начала расширяться. Я стал писать для газет. Моя первая статья посвящалась армянскому композитору Комитасу Вардапету[11], о котором я написал библиографический очерк и критический анализ его хоровой музыки и произведений для одного голоса. Позже я читал лекции о нём, как вступление к концертам его музыки. В этих концертах принимала участие и моя жена. Она даже разучила одну из его песен на армянском. Наша армянская ученица Лили Галумян научила мою жену произношению слов. Сами армяне не знали, какой у них есть чудесный композитор, и не осознавали места, которое он занял в их культуре.

Кроме армянской музыки, меня попросили поработать с грузинской музыкой, что я и делал два или три часа в день. Практически каждый вечер мы ужинали с директором Оперного театра, г-ном де Зальцманом и знатоком грузинской музыки. Было много разговоров про следующий сезон, где мне предстояло дирижировать несколькими представлениями, и наши дружеские отношения с директором театра укреплялись.

Вскоре г-н Гурджиев придумал для нас с женой другое задание. В начале июня нам нужно было поехать в Ереван, столицу Армении, чтобы дать несколько концертов. Мы смогли это организовать благодаря моей репутации среди армян и моей статье об их композиторе Комитасе. В этом проекте нам помогал Филиппович, инженер из Польши. Мы останавливались в его доме под конец экспедиции, и он пел на наших концертах в Сочи. Интерес Филипповича к г-ну Гурджиеву и его Работе привёл его в Тифлис, и он присоединился к нашей группе ненамного позже, чем приехали мы сами. Он тоже разучил несколько песен Комитаса и поехал с нами помочь организовывать концерты, а также петь в нескольких из них.

Путешествие на поезде сопровождалось множеством трудностей из-за недавнего окончания войны с турками. Железная дорога проходила через места, опустошённые отступающими армиями. Даже большинство сидений в пассажирских вагонах были сломаны. Мы брызгали пол дезинфицирующим средством, уничтожая вшей и других паразитов, которые переносили тиф.

Из-за нашествия турок армяне голодали. Президент Армянской республики Хатисов сказал мне, что еще месяцем ранее он сам видел на улицах сотни умирающих от голода людей. Однако к тому времени, как мы приехали, прибыла американская мука, и повсеместного голода больше не было. Несмотря на это, проходя через рыночную площадь, мы видели нескольких людей, сидящих как трупы, бездомных и голодных, ожидающих смерти.

Из-за отсутствия транспорта от вокзала до города Еревана нужно было идти пешком около двух вёрст. Не было и номеров в отеле. Здесь нас снова спасло чудесное восточное радушие. Едва знакомые люди помогли нам найти квартиру, которую только что освободили несколько офицеров. Единственной мебелью была железная кровать, покрытая досками. Было очень жарко, только что начался июль. Снова опасаясь паразитов, мы раздобыли керосин и налили его на доски кровати и на пол вокруг каждой ножки, чтобы клопы не могли добраться до кровати. Мне нужно было спать на полу, и я начертил керосином магический круг. Моя жена спала на досках. Утром, когда я её будил, то обнаружил клопа на её лице. Несмотря на керосин, насекомое проползло по стене до потолка и спрыгнуло на свою добычу!

Филипповичу пришлось хуже. Несколько офицеров пригласили его на квартиру одного из их командиров, который отсутствовал. Когда он перевернул доску на кровати, то с изумлением обнаружил, что доска с изнанки чёрная – это были клопы…

После ночи в поезде и ночёвки в подобных условиях нам нужно было подготовить всё к концерту – заказать зал, напечатать программу, объявления, посетить известных людей и устроить все детали. Но это было просто, поскольку мы воспринимали это как «задание», которое нужно выполнить настолько хорошо, насколько возможно.

Были объявлены три концерта: первый – европейской и русской музыки; второй включал в себя мою лекцию о Комитасе и исполнение моей женой его песен на армянском; а третий – со смешанной программой. Поскольку Армения в это время была занята английскими войсками, английский офицер посетил наш второй концерт и прошёл за сцену увидеться с нами по окончании. Поинтересовавшись, как мы добрались до Еревана из Тифлиса в такое время, он сказал, что если мы известим его, возвращаясь, он организует для нас лучшие условия.

В последний день нас пригласили на чай в гости к архиепископу Сарпазану Хорену. Его дом располагался в самой высокой части Еревана, откуда был почти вертикальный обрыв к реке Раздан. На дальнем краю зелёной степи, раскинувшейся справа по горизонту, стояли два пика горы Арарат, один очень высокий, другой пониже, освещенные лучами заходящего солнца. Когда опустилась ночь, полная луна светила сквозь тёплый южный воздух, и гора Арарат была укутана покровом дымки – незабываемое зрелище! Звучала особая восточная музыка, потому что архиепископ также пригласил своего родственника, одного из лучших в Армении исполнителей на таре – струнном инструменте.

С помощью этого путешествия в Ереван г-н Гурджиев дал нам ещё одну возможность послушать настоящую восточную музыку и музыкантов, чтобы я мог лучше понять, как должна быть написана и интерпретирована его музыка. Чтобы оценить такой опыт, нужно было жить с г-ном Гурджиевым, развивая силу внимания и глубоко запоминая эти впечатления, без отвлечения на ненужные ассоциации.

Когда мы возвращались, английский офицер устроил так, чтобы к поезду прицепили особый вагон, в котором мы с комфортом вернулись в Тифлис.

Вскоре после этого мы поехали на несколько недель в Боржом, куда на летний сезон отправился тифлисский театр. Это был горный курорт необычайной красоты, в десяти часах езды на поезде от Тифлиса, с известными родниками минеральных вод, подобных Виши. Г-н Гурджиев тоже приехал туда. Наша жизнь была заполнена концертами, в которых я дирижировал, а моя жена иногда пела.

Однажды г-н Гурджиев принёс моей жене своё пальто. Снаружи оно было изрядно поношено и выцвело, но изнутри было отличным. (В то время в России ничего нельзя было купить). Не могла бы она перелицевать его? Моя жена была в растерянности, она никогда ничего не шила и боялась, что г-н Гурджиев может остаться вообще без пальто. Но он сказал, что это очень просто: «Нужно только взять белую нитку и пометить швы перед тем, как распарывать. Потом распорите их, и прогладьте, разглаживая старые швы и проглаживая новые. Весь секрет хорошего шитья – это осторожно следовать за белой ниткой и отглаживать», – настаивал он. И всё это нужно было сделать вручную, утюгом, нагревавшимся на примусе… С огромным трудом моя жена, наконец, справилась с этой работой, и г-н Гурджиев носил это пальто ещё много, много лет. Он часто говорил: «Если вы знаете, как сделать одну вещь хорошо, вы можете сделать всё».

XIV

Новый институт

Осенью все вернулись в Тифлис. Г-н Гурджиев готовил центр Работы, как в Ессентуках, но в соответствии с условиями жизни в Тифлисе. Всё началось на террасе нашего дома, было ещё жарко. Присутствовали доктор Шернвалл, чета де Зальцман и мы с женой. Г-н Гурджиев коротко объяснил идеи нового Института. Он говорил о цели и методах работы и о том дне, когда он надеется открыть Институт. Потом он нас спросил: «Как бы вы назвали наш новый Институт?» Мы пытались придумать название, связывающее всё то, что мы сейчас услышали от г-на Гурджиева. Но он отверг все предложения. Наконец, когда мы уже выдавили свои мозги, словно тюбик зубной пасты, возникло слово «гармонический».

Позже я понял, что г-н Гурджиев выбрал название раньше. Но вместо того, чтобы предоставить его нам готовым, он заставил нас искать его, подталкивая, пытаясь подвести нас ближе к основной мысли, пока не всплыло это слово. Наконец, мы придумали название, которое хотел г-н Гурджиев. Это название было: «Институт Гармонического Развития Человека».

Мы написали ряд обращений к правительству Грузии о предоставлении здания для Института, и они пообещали найти подходящий дом. Тем временем г-н Гурджиев начал работать над текстом брошюры об Институте. Он снова заставил нас пробудить разум и точно описать программу, которую он намеревался осуществить в Институте. Фактически, он написал весь текст с нашей помощью.

Когда брошюра была закончена и готова к печати, возник вопрос, что будет на обложке. Вечером, в гостях у де Зальцман, г-н Гурджиев попросил Александра нарисовать его портрет в овальной рамке. Нам всем это было очень интересно, и г-н де Зальцман сразу же начал работать. Вскоре появился хороший портрет, но каковы были наши ужас и отчаяние, когда вокруг портрета г-н Гурджиев заставил его нарисовать утюг, швейную машину – особо ненавистные нам – и разные орудия труда, видимо, чтобы представить инструменты для гармонического развития. Когда всё это было напечатано на жёлтой бумаге, брошюра выглядела, как дешёвая реклама провинциального оккультиста. Это вбило гвоздь в моё сердце. Я смотрел на это, как на очередную груду камней на нашем пути с г-ном Гурджиевым, которую нам нужно было перепрыгнуть. Как оказалось, на самом деле камней не было, и нечего было перепрыгивать, потому что у нас ещё не было места, чтобы принять кого-то, кто захочет присоединиться к Институту. Дом, обещанный грузинским правительством, ещё не был реальностью.

В этот же период снова началась гимнастика – в самой большой комнате квартиры де Зальцман. Г-н Гурджиев купил кабинетный рояль, старый и в очень плохом состоянии. На мою реакцию он ответил: «На хорошем инструменте любой дурак сыграет! Вы должны знать, как играть на плохом!»

Мы начали с «обязательных» упражнений, к которым я присоединялся, когда не был нужен аккомпанемент. Я «знал» их хорошо, делая их в Ессентуках, но сделать то, что я знал, всегда было непросто. Первое из них было для меня особенно трудным. Основанное на простых движениях, оно становилось всё более сложным; руки, ноги и голова двигались в разных темпах в своих повторяющихся последовательностях. Когда всё это собиралось вместе, то упражнение, на мой взгляд, становилось совершенно невыполнимым. Я был похож на старую ржавую вращающуюся машину, у которой нет внимания в переходах от одной позы к другой. Другие упражнения я считал более лёгкими: «Приветствие», «Руки вперёд» и так называемая «Мазурка». Но я начал понимать, что ни одно из этих упражнений никогда не сделать с одними теоретическими знаниями. Чтобы сделать их как следует, требуется очень много энергии и концентрации внимания. Когда я впервые приступил к ним, то удивлялся, как наивный ребёнок: когда же мы начнём делать эзотерические упражнения из тибетских монастырей и храмов Индии? Мне нужно было понять, что ценность этих упражнений не в знании их происхождения, но в опыте их сознательного выполнения.

К нам присоединилось много людей, и вскоре комната де Зальцман стала слишком маленькой для гимнастики. Одна из учениц договорилась со своим отцом, дантистом по фамилии Веллер, предоставить нам во временное пользование большой зал в его доме, пока не будет найдено обещанное здание. В то же время директор Государственного театра предоставил в распоряжение г-на Гурджиева кабинет рядом со своим собственным. Г-н Гурджиев не терял времени. По утрам, сидя в кабинете, он диктовал Л. текст «Борьбы магов». По вечерам у Веллера он начал первые репетиции этой постановки, сказав нам, что она будет показана в Государственном театре весной. Он начал со сцен, где несколько танцоров выполняют красивые движения учеников Белого мага, а также уродливые, искалеченные движения учеников Чёрного мага.

Затем появилась необходимость в создании музыки к танцам различных персонажей. Г-н Гурджиев дал нам разные манеры поведения различных национальностей, дополнив их отдельными деталями, присущими характеру каждой. Эти манеры позже служили для создания музыки к множеству упражнений, которые он давал время от времени.

В этот момент г-н Гурджиев сказал мне наедине: «Бросьте всё, оставьте всё: театр, консерваторию, концерты, уроки… всё». Но я чётко видел, что не могу и не должен выполнять это требование, ведь это оставит меня совсем без денег. Поэтому я ответил, что в любое время, когда я буду нужен для Работы, я буду присутствовать, и ничто не будет вмешиваться в неё. Но во всё остальное моё время я буду делать то, что считаю необходимым. Конечно же, мою работу в театре, занимающую целый день, нужно было бросить. Преподавая в консерватории и давая частные уроки, продолжительностью до семи часов, – я никогда не был нужен г-ну Гурджиеву раньше восьми, – я мог зарабатывать на жизнь и в то же время поддерживать положение композитора. Мы никогда не знаем, что случится позже. Бросить всё будет неправильно. Я помню, как г-н Гурджиев говорил мне: «Если я скажу вам заняться мастурбацией, вы послушаетесь меня?» Будущее показало, что я был прав в своём решении.

Работа продолжалась, но дом для Института, обещанный правительством, оставался только обещанием. Г-н Гурджиев объявил, что он будет сворачивать свою Работу в Тифлисе. Услышав это, доктор Шернвалл и г-н де Зальцман стали очень активными. Шернвалл, эксперт в переговорах, взял на себя беседу с высшими парламентскими чиновниками. Де Зальцман, помимо общения с другими представителями власти и городскими советниками, которых знал лично, нарисовал карикатуру для сатирического грузинского журнала «Бич дьявола». Вскоре карикатура появилась на страницах журнала. На ней была изображена главная площадь Тифлиса, называющаяся Ереванская площадь, со всеми видами мебели, посуды, кастрюль, сковородок, сваленных в кучу вокруг старой печи, и в середине г-н Гурджиев в окружении своих учеников. Все закутанные в пальто. Надпись ниже гласила: «Голос из окна: „Как-нибудь он найдёт место для своей Работы“». Это произвело такое сильное впечатление на городские власти, что они выделили нам двухэтажный дом напротив реки, с большим залом на первом этаже.

Следующей проблемой было обставить дом. Во-первых, нам нужно было приготовить зал для гимнастики. У нас был рояль, но нужно было что-то, на чём люди могли бы сидеть. Некоторые из нас пошли на склад пиломатериалов и взяли доски для скамеек. Г-н Гурджиев где-то раздобыл молоток, рашпиль и пилу, и начались плотницкие работы. Над всеми изделиями он работал сам, показав себя, как образцового плотника. Были сделаны скамьи для пятидесяти-шестидесяти человек и окрашены в тёмно-коричневый цвет, а сверху беспорядочно нанесены пятна различного цвета. Когда скамьи расставляли возле стен или выставляли рядами во время лекций, общая картина производила впечатляющий эффект.

Г-н Гурджиев переехал в дом и настоял, чтобы одну из комнат заняли де Зальцманы с их новорождённой дочерью. Когда-то в Ессентуках он дал такое же указание нам с женой.

Каждый вечер в восемь часов, кроме субботы и воскресенья, начиналась гимнастика. Часом ранее разогревался самовар, чтобы ученики могли выпить чашечку чая с сахаром и сладким пирожным. Однако мы не могли себе позволить это угощение, поскольку г-н Гурджиев установил за него очень высокую цену. Такая цена была только в оставшихся кафе в Тифлисе. Он сделал это для того, чтобы посмотреть, кто может позволить себе такую роскошь. Но в то же время вырученные деньги помогали поддерживать Институт.

Работа с упражнениями начала идти очень интенсивно. Был сформирован особый женский класс из наиболее талантливых и внутренне преданных учениц. С ними г-н Гурджиев разучивал женские танцы, показанные позже на публичных демонстрациях в Париже.

Несколько раз директор Государственного театра посылал около пятидесяти своих грузинских учеников поучиться нашим упражнениям. Они не были из интеллигенции, но это были славные простые молодые люди, мечтающие работать в театре. Г-н Гурджиев давал им особые несложные упражнения, а инструктором всегда была Лили Галумян. В одном из них, например, под медленный ритм «один… два…» она импровизировала на счёт «один» позицию руки, которую они повторяли на счёт «два», и на каждый успешный повтор она добавляла ноги, голову, туловище или изменяла некие элементы. Всё это должно было повторяться учениками на счёт «два».

Доходы от учеников не покрывали расходов Института, и ни у кого не было времени зарабатывать дополнительные деньги, поэтому г-ну Гурджиеву самому пришлось искать способы достать всё необходимое. Однажды я пришла к нему на квартиру о чём-то поговорить, когда зазвенел дверной звонок. Г-н Гурджиев сказал мне: «Это кто-то, желающий купить ковёр. Идите в столовую и оставайтесь там. Я сам открою дверь».

Дверь между столовой и гостиной была со стеклянными вставками, поэтому я могла видеть всё, что происходило. Г-н Гурджиев вышел, чтобы открыть дверь, но обратно не возвращался. Вместо этого вошёл незнакомец, а за ним – продавец ковров. Они начали торговаться. Я была по-настоящему шокирована, наконец осознав, что продавец ковров – это сам г-н Гурджиев, полностью изменившийся. Он даже испугал меня своим видом.

Незнакомец купил два ковра, насколько я помню, и ушёл. Когда г-н Гурджиев вошёл в столовую, я была ещё настолько в шоке, что не могла прямо смотреть ему в лицо.

«Что с вами случилось?» – спросил он.

«Я даже не могу на вас смотреть», – ответила я.

«Почему?»

«Я не узнала вас, когда смотрела через дверь».

«Что вы хотите? – спросил он. – Чтобы я разговаривал с ним о философии, как с доктором Шернваллом? Купил бы он тогда ковёр? А если бы я говорил с доктором, как с этим человеком, он никогда не последовал бы за мной. Поэтому вам нужно понять, что я с каждым – именно такой, каким я ему нужен. Прямо сейчас я хотел продать ковёр, поэтому я был продавцом ковров, а не философом».

В канун Рождества г-н Гурджиев пригласил чету де Зальцман и нас двоих провести вечер с ним и его женой. Он приготовил традиционную рисовую кутью с мёдом и сухофруктами и несколько других традиционных рождественских блюд. Этот ужин был беден и скуден, и мы ужинали в холодной, голой комнате. Но поскольку с нами был г-н Гурджиев, этого, как всегда, было вполне достаточно. Мы не променяли бы этот вечер на любой другой, наполненный изобилием и комфортом.

С ранней осени я был занят интенсивной работой над «Борьбой магов». Весь мой сценический опыт показывал, что нужно работать намного быстрее, чем работали мы, чтобы представление могло состояться весной. Г-н Гурджиев сказал: «Напишите к первому акту ту музыку, которую хотите», и я это, естественно, сделал. Однажды вечером после ужина, по моим настойчивым просьбам, он, наконец, начал насвистывать музыку ко второму акту, а я лихорадочно пытался на скорую руку её записать. Конечно же, я по опыту знал, что когда г-н Гурджиев на самом деле начнёт ставить «Борьбу магов» возможно, всё это изменится или даже не будет использоваться.

Однажды г-н Гурджиев привёз полуразвалившийся старый рояль. Было страшно даже подумать, что мне придётся играть на этой дряхлой вещи, но он успокаивающе сказал, похлопывая по нему: «В нём есть много полезного». И начал разбирать рояль. Нам нужны были материалы для постановки балета, но в то время было невозможно купить даже иголку. А тут была куча проволоки, шурупов, гвоздей и дерева: всё можно было использовать.

По просьбе г-на Гурджиева г-н де Зальцман придумал цветное оформление сцены для первого акта. Сцена была наполнена всевозможными фигурами, многие из них были портретами наших товарищей. Среди них был сам г-н Гурджиев, и доктор Шернвалл, голову которого брил парикмахер. Де Зальцман даже вставил туда себя и меня. Он также придумал декорации для второго акта.

Для одной из сцен г-н Гурджиев сам сделал куклу из папье-маше с маленькими лампочками внутри, которые светили сквозь маленькие дырочки. Яркость лампочек контролировалась реостатом. Однажды вечером г-н Гурджиев показал нам светящуюся куклу, и как свет тускнеет или становится ярче по желанию. Это было чудесно.

Другим вечером, когда из учеников присутствовали только мадам де Зальцман, Лили Галумян, Нина Лаврова и маленькая девочка лет десяти, г-н Гурджиев работал над сценой, где прибывает старший помощник Белого мага. Один из учеников спрашивает его о законах движения звёзд. Нине Лавровой нужно было сыграть роль хромого старика. Девочка изобразила вопрос ученика убедительным жестом вверх к небесам. Вся сцена была мимической, и их движения были понятны.

Во время подготовки презентации «Борьбы магов» мы все сами создавали декорации как могли, с помощью учеников. Конкретно я должна была сделать большую урну, покрытую тонкими электрическими проводами, скрытыми от глаз. Из этой урны должен был появляться дух Чёрного мага.

Однажды утром я пришла в зал и увидела г-на Гурджиева с топором. Он разбивал все наши декорации и красивую урну, сделанною мной с таким трудом и старанием. Я не смогла даже войти в зал – я подумала, что г-н Гурджиев сошёл с ума. Он увидел меня через стеклянную дверь и пригласил зайти, а затем спросил: «Почему вы так удивлены? Мы сделали их и теперь они нам больше не нужны. Теперь всё это можно отправить на свалку».

Только намного позже я поняла, что это был один из принципов учения г-на Гурджиева: заставить учеников делать что-то очень сложное, требующее всего их внимания и старательности, а потом это уничтожить, показывая, что иметь значение должно именно усилие, но не сама вещь.

Когда г-н Гурджиев объявил, что «Борьба магов» будет показана в Государственном театре, мне показалось, что это шутка, ведь у нас не было даже материала для костюмов. Но если бы он это не сказал, мы бы не стали работать так интенсивно, как он хотел. «Борьба магов» была маскировкой для настоящей Работы. Возможно, в то время мы ещё недостаточно продвинулись в работе с г-ном Гурджиевым, чтобы она являлась нашей единственной целью; у нас ещё было внешнее увлечение, такое как публичное представление.

Весной 1920 года Институт постепенно исчез. Стало очевидно, что г-н Гурджиев заканчивал период своей Работы. Фактически он думал о новом переезде. Всё, что осталось от декораций и обстановки, которую мы делали для балета, куда-то исчезло. Г-н Гурджиев сказал, что разрушил всё. По другой информации, он запаковал всё для отправки в Константинополь, но потерял во время беспорядков в Грузии.

Он начал холодно относиться ко мне, и казалось, что ему не нравится моя работа с московским Художественным театром. Я только что закончил музыку, порученную мне для пьесы Кнута Гамсуна «Игра жизни», которая трижды шла в мае. А также музыку для пьесы Рабиндраната Тагора «Король тёмного чертога», прошедшей в начале июня. Г-н Гурджиев сказал, что этот театр не понимает правильных методов, что, по сути, он противоречит идее настоящего театра. «В театре, как мы его знаем, – сказал он, – всегда противоречие между ролью и физической формой». Несмотря на это, для того, чтобы оставаться с г-ном Гурджиевым, мне нужно было зарабатывать деньги. Моя музыка для двух пьес была очень хорошо принята, особенно актёрами театра, и этот успех был наградой для моего упорства.

Однажды июньской ночью возле тифлисского театра я встретил г-на Гурджиева и он посоветовал мне, без объяснения причин, немедленно подготовиться к переезду в Константинополь. Но как мы найдём средства для того, чтобы уехать туда и там жить? Я получил очень большую сумму денег авансом от Мелитона Баланчивадзе, одного из композиторов театра, за оркестровку его музыки. (Его сын стал очень известным хореографом в Париже, а позже – в Нью-Йорке, под именем Джордж Баланчин.) Теперь мне нужно было отдать ему деньги, потому что я не успевал выполнить работу. К счастью, моя жена не отдала г-ну Гурджиеву свою каракулевую шубу, которую он как-то хотел порезать, чтобы сделать из неё папахи. Вместо этого она продала её за хорошую цену и сохранила деньги, спрятав их не только от г-на Гурджиева, но и от меня.

Наши друзья Т. и М., зная, что мы планируем уехать из Тифлиса, решили дать прощальный концерт моих произведений в зале, принадлежащем хорошо известному персу и построенному персидским архитектором. В зале было много стройных колонн, украшенных маленькими зеркалами. Два наших друга, понимая этот вид искусства, не позволили использовать электричество и вместо этого принесли высокие свечи. Мириады отражений в крошечных зеркалах создавали красивое зрелище. Рояль был покрыт роскошной персидской шалью. Ноты были освещены двумя большими свечами, оплетёнными персидскими цветами. Вместо стульев были скамьи, накрытые персидскими коврами. Пели моя жена и Залипский, очень хороший тенор Императорского театра в Тифлисе, а я был за роялем. Г-н Гурджиев тоже был там и был очень доволен, хотя там также присутствовал весь штат московского Художественного театра.

Несколькими днями позже он, к моему большому облегчению, сказал, что собирается в Константинополь вместе с нами. Деньги, которые моя жена получила за шубу, были потрачены на наши билеты и частично на проезд г-на Гурджиева.

Обложка для брошюры Института Гармонического Развития, нарисованная Александром де Зальцманом в Тифлисе, 1919

Карикатура де Зальцмана для грузинского журнала «Бич дьявола», 14 декабря 1919. Кроме Гурджиева, узнаваемы Фома де Гартман (сидит слева), доктор Шервалл (с длинной бородой) и сам художник (в нижнем правом углу). Надпись сверху: Институт Гармонического Развития. Надпись внизу: «Как-нибудь он найдёт место для своей Работы»

XV

Константинополь

Неделю спустя мы отправились в Константинополь через Батум. Когда наши армянские друзья узнали об этом маршруте, они попросили нас дать в Батуме концерт музыки Комитаса. Концерт состоялся 2 июля и принёс нам деньги. В Батуме случилась неожиданная радость; жена, заказывая билеты до Константинополя, дала наши имена и адрес. После того как она вернулась домой, пришёл посыльный из билетной кассы и спросил наши имена при крещении, а через пять минут, к моему большому удивлению, появилась моя сестра Ольга. Она зарабатывала себе на жизнь в должности управляющего билетной кассы в Батуме. Начальник этой компании оказался нашим другом. В последний день он попросил нас взять для него большую сумму денег в Константинополь, потому что он не мог легально вывезти их из страны. Моя жена сразу же согласилась это сделать, положив деньги в свой корсет и укрепив платье так, что никто не мог увидеть, что она что-то скрывает.

Через несколько дней корабль отплыл, и мы покинули Россию, не подозревая, что это навсегда. Г-н Гурджиев был с нами. Большевики уже вошли на Кавказ, поэтому мы уехали как раз вовремя. Море было спокойное, в отличие от путешествия из Сочи в Поти.

В начале путешествия мы все должны были спать на палубе, потому что не могли позволить себе каюту. Позже капитан дал г-ну Гурджиеву несколько ширм, чтобы можно было уединиться. А нам с женой, благодаря концерту, что мы дали на корабле, он позволил ночевать в его рабочем кабинете. Итак, три ночи мы ехали вполне комфортно. Но узнав о возможном карантинном досмотре перед высадкой в Константинополе, мы очень обеспокоились. Ведь мы везли большую сумму денег. Моя жена была в ужасе, – для медицинского осмотра ей нужно было бы снять платье, и деньги были бы найдены. Она рассказала капитану о деньгах, и он запер нас в своей каюте. Таким образом, мы избежали карантина, но другие пассажиры, включая г-на Гурджиева, проходили медицинский осмотр. Мы уберегли деньги, и моя жена была счастлива, что она сможет вскоре избавиться от них, положив в банк.

Ранним июльским утром мы прибыли в гавань самого красивого города в мире – Константинополя! Капитан сказал, что корабль будет стоять в порту три дня, и что мы можем жить там, пока ищем жильё. Когда мы прибыли, у нас было в кармане только восемь турецких лир. Необходимо было продать какие-то драгоценности. Мы решили, что это будет жемчужная булавка, подаренная мне женой перед нашей свадьбой. Но в первую очередь нам нужно было найти, где жить.

Мы поехали на фуникулёре в Пера, европейскую часть города. Всё казалось чудесным после строгой жизни в Тифлисе. Здесь рынок был полон всеми видами еды – для тех, кто мог себе её позволить – и мы были под впечатлением от богатой жизни турков и оккупационных войск. Гуляя по улицам, мы увидели объявление о сдаче комнаты. Хозяевами были славная вдова-бельгийка и её сын. Мы объяснили ей, что у нас только восемь лир, и что мы собираемся на следующий день продать драгоценности и заплатить остальное. Хозяйка посоветовала нам сначала найти работу, чтобы по возможности избежать продажи драгоценностей. Нам снова повезло. Комната была маленькая, но очень чистая и в центре Пера.

Как можно жить на восемь лир? Одна лира – это сто пиастров. Большая буханка отличного хлеба стоила два с половиной пиастра. Вода в Константинополе, столетиями известная прекрасным вкусом, была бесплатной. Живя только на таком хлебе и воде, было невозможно умереть от голода. Но благодаря г-ну Гурджиеву мы не ограничивались хлебом и водой. В первый день он представил нам «похлёбку бедняка» с курдючным жиром. У овец от природы очень большой курдюк, где собирается жир. Иногда хорошо откормленные овцы отращивают такие тяжёлые курдюки, что их нужно поддерживать на маленькой тележке, которая везде следует за овцой. Курдюк стоил не дороже двадцати пяти пиастров. Овощи на рынке были очень дешёвыми. Огнеупорный котелок наполнялся рубленным жиром, смешанным с баклажанами, капустой, зелёной фасолью и луком, заливался водой до краёв. Потом относился в булочную, там за пару пиастров ставился в печь, и к полудню для нас всех был готов великолепный обед.

На второй день г-н Гурджиев пригласил нас на ужин туда, где он остановился, сказав нам принести несколько овечьих голов, стоявших совсем дёшево. Они были уже поджарены в печи и разрублены на куски. И мозг, и всё остальное было готово для еды. Г-ну Гурджиеву очень нравились овечьи головы. Ещё он послал за жалондковым супом, со специфическим вкусом, но необычно питательным. И у него была дузика, крепкая греческая водка с анисовым вкусом, которую он разбавлял водой. Всё вместе было праздником!

И у нас было что праздновать. В это самое утро мы узнали, что г-н и г-жа Успенские живут на острове Принкипо, рядом с городом. С ними была Леночка и её сын Лёня. Они смогли пережить все тяготы большевистской оккупации Ессентуков, во время которой к тому же разразилась эпидемия тифа. Когда Белая армия отвоевала Ессентуки, Успенский, благодаря своему блестящему знанию английского, получил работу в Екатеринодаре, откуда была возможность выехать за границу. Поэтому когда белые покидали Екатеринодар, он с семьёй смог благополучно отплыть в Константинополь. Город был полон русских. После разгрома генерала Колчака генерал Врангель эвакуировал остатки Белой русской армии из Крыма в Константинополь.

Успенский смог снова свободно переписываться с его английскими друзьями. В самом городе он ежедневно ходил в русскую «Ассоциацию молодых христиан», называвшуюся «Маяк». Там он организовывал лекции, посвященные духовному развитию человека, собиравшие много людей. Г-н Успенский, фактически, подготовил группу учеников, которую он теперь рекомендовал г-ну Гурджиеву для его Института, но открытие Института состоялось только осенью. Тем временем г-н Гурджиев лечил психически больных людей, которые в больницах были признаны безнадёжными.

Снова началась работа над «Борьбой магов», и я очень живо помню вечер, когда г-н Гурджиев диктовал песню дервишей для первого акта; Успенский описал это в своей книге «В поисках чудесного».

Через три или четыре дня нас ждал очередной сюрприз. Мы узнали, что старшая сестра моей жены Нина и её семья – здесь, в Константинополе. Им удалось выехать из России. У нас не было о них новостей с тех пор, как мы уехали из Санкт-Петербурга два года назад.

Я познакомился с главой «Маяка», очень милым американцем, и его русским помощником. Они предложили мне давать ежедневные лекции по музыке за пять лир. Вскоре начались концерты, в которых пела моя жена, и это также приносило нам доход; жизнь снова стала стабильной.

В «Маяке» я позже встретил одного из режиссёров Мариинского театра. Поскольку моя жена знала ведущую партию сопрано из «Травиаты», Виолетты, мы обдумывали постановку оперы. В то время в Константинополе было много музыкантов, бежавших из Санкт-Петербурга, но не было оркестровок, поэтому оперу нужно было играть в переложении для фортепиано и практически наизусть. Я играл на фортепиано и дирижировал одновременно. Незадолго до этого «Маяк» получил некоторое количество тёмно-зелёной ткани на одежду для бедных. До того как её порезали, мы использовали её как занавес для сцены. Костюмы были современные; перед войной в Италии, во время фестиваля столетия Верди, мы смотрели «Травиату», поставленную таким образом Тосканини.

В последний день все билеты были проданы. Однако у моей жены поднялась высокая температура, и все переживали по поводу постановки. На генеральной репетиции, когда «отец», баритон, вошёл и увидел её в белом вечернем платье, он остолбенел, думая, что вместо неё вышла другая певица. Он никогда ранее не видел мою жену в чём-либо, кроме её повседневного рабочего платья. К счастью, её голос выдержал, и всё прошло без заминок, включая игру импровизированного оркестра под моим руководством. Половина доходов кассы пошла в «Ассоциацию молодых христиан», а половина – музыкантам. Наша доля за представление составила 300 лир. Мы были в восторге!

На следующий день г-н Гурджиев посоветовал нам пустить эти деньги на переезд в Принкипо, потому что моя жена была не совсем здорова, и ей нужны были солнце и отдых. Пансионом там была резиденция бывшего паши, и в нашей комнате, хоть и небольшой, были фортепиано, кровать и кухонные принадлежности. Вскоре туда также приехал жить г-н Гурджиев.

Мы довели постановку «Травиаты» с нуля до уровня, позволявшего мне иметь хороший оркестр из шестидесяти музыкантов, с которыми я стал давать концерты каждые две недели. Поскольку турецкие женщины не могли посещать публичные мероприятия, мы давали для них специальные представления. Мой репертуар состоял из произведений лучших русских и французских композиторов, а также из работ Бетховена и Вагнера. Все столь нужные оркестровые партитуры и партии мне очень повезло найти на чердаке французского консульства.

Через некоторое время к нам обратились два французских генерала. Они пригласили меня и мой оркестр дать концерт французской музыки в День Перемирия. Моя жена должна была быть солисткой. Конечно же, мы согласились, но отказались от любого вознаграждения для себя ввиду причины этого события. После концерта нам любезно послали подарки: зеркало в серебряной рамке для моей жены, а мне вазу для цветов.

Г-н Гурджиев начал планировать открытие Института, поскольку из Тифлиса вслед за ним приехала мадам де Зальцман с Лили и другими её ученицами. Вскоре был найден дом. На первом этаже был большой зал со скамьями; на втором – жилые комнаты для г-на Гурджиева; а на третьем – комнаты для некоторых учеников, включая де Зальцманов и их дочь.

Мы взяли напрокат отличный рояль. Успенский привел учеников-мужчин; высоких молодых людей, которые с большим энтузиазмом приходили каждый вечер на гимнастику. Я видел, что здесь, как и в Ессентуках, наша работа всегда заключалась в усилении внимания.

Г-н Гурджиев продолжил давать упражнения, показанные в Тифлисе, но в то же время добавил и другие. Я опишу начало одного из них. Сначала он показывал движения ступнёй и ногой, очень схематично. Потом шаги и повороты. Нам нужно было их выучить. Потом движения руками и головой. Их также надо было выучить. Потом он скомбинировал их с движениями ногами. Я наблюдал всё это, сидя за роялем. Сначала казалось, что всё это разворачивается в те упражнения, которые он уже давал в Ессентуках, схематично и довольно сухо. Он дал мне темп упражнения и мелодию, написав её на бумаге. Мне нужно было сымпровизировать музыку прямо на месте. Но потом он также дал мне отдельно записанный высокий голос. Он должен был звучать, будто звон маленьких колокольчиков. Было невозможно сыграть всё это двумя руками, поэтому он попросил мадам де Зальцман играть басовую партию, а меня – верхнюю. Я лихорадочно попытался свести всё это вместе на бумаге, и мы начали играть. Когда он добавил движения, показанные ранее, в одно мгновение всё трансформировалось в танец дервишей. Всё больше учеников вступали в танец, всё более захватывающим и красивым он становился, наполненный волшебной силой, характерной для всех орденов дервишей.

Записывать и редактировать музыку для танца было очень интересно. Всё нужно было делать здесь и сейчас, согласно инструкциям г-на Гурджиева. Я играл основную мелодию левой рукой, а дополнительный голос – правой. Г-н Гурджиев просил мадам де Зальцман продублировать основную мелодию на одну сексту ниже правой рукой, а левой играть ритм. Было изумительно наблюдать, как аккомпанементы из тонкого высокого голоса и двух основных голосов, разделённых на сексту, соединялись вместе, словно части единой машины.

Вскоре после этого г-н Гурджиев принёс мне кусочек нотной бумаги с необычной комбинацией бемолей при ключе – ноты в восточном звукоряде. Мелодия с монотонным ритмом в басах была музыкой к другому большому танцу дервишей, для которого он начал показывать позиции. Позже в Париже, когда этот танец был оркестрован для демонстрации в театре на Елисейских полях, г-н Гурджиев попросил сделать некоторые изменения в оркестровке. К основной мелодии он попросил добавить в пианиссимо дополнительные голоса, лежащие в той же тональности. Эти поддерживающие голоса представляли дервишей, не задействованных в танце, но которые приглушёнными голосами пели свои молитвы. На репетиции оркестра г-н Гурджиев сказал музыкантам уделить особое внимание на пианиссимо в представлении этих дополнительных голосов. Созвучие оказалось удивительно эффектным.

Осенью 1920 года г-н Гурджиев открыл публичный набор в «константинопольское отделение» Института Гармонического Развития Человека. К декабрю мы предлагали следующее:

1. Лекции по философии, истории религии и психологии;

2. Гармонические ритмы и пластическая гимнастика;

3. Древние восточные танцы;

4. Медицинская гимнастика.

Инструкторы были заявлены такие:

Мадам Жанна Матиньон – гармонические ритмы

Мадам Ю. О. Островская – пластическая гимнастика и древние восточные танцы

Профессор Ф. А. де Гартман – музыка

Доктор Л. Р. Шернвалл – медицинская гимнастика

Добавилось то, что лекции начинались в шесть утра и читались на русском, греческом, турецком и армянском языках, согласно предварительной записи. Полученные денежные суммы целиком шли нуждающимся ученикам Института.

Немного позже ко мне обратился некий паша в красной феске, очень учтиво намекнув мне, что турецкая пресса сильно нуждается в деньгах – не мог бы я помочь тем, что дал бы концерт со своим оркестром? Я сразу же пообещал, что сделаю всё, что смогу, без оплаты, потому что я гость в Турции. Я сказал об этом г-ну Гурджиеву и он предложил демонстрацию восточных танцев вместе с музыкой. Поскольку эта демонстрация имела успех, она несколько раз повторялась как в Константинополе, так и в других местах поблизости.

Паша часто приходил на наши концерты, и однажды спросил моего мужа, не хочет ли он увидеть кружения дервишей в мечети Пера, где каждую пятницу они проводят ритуальные танцы. Он сказал, что эти дервиши принадлежат к ордену Мевлеви – это орден дервишей, разрешающий брак, – и он сам принадлежит к этому ордену. Г-н де Гартман однозначно был очень заинтересован и спросил, может ли он привести свою жену и друга. Паша ответил, что можно привести друга, но женщинам не разрешается сидеть вместе с мужчинами. Он представил нас шейху мечети, и тот разрешил мне посмотреть на церемонию только с высокого балкона и через решётку. Таким образом, в следующую пятницу мы с г-ном Гурджиевым пошли смотреть ритуал дервишей.

Дервиши один за другим спокойно входили в зал, где сидели г-н де Гартман и г-н Гурджиев с пашой и начинали вращаться с раскинутыми руками. Там было от пятнадцати до двадцати дервишей, в центре стоял пожилой мужчина с большим посохом. Если дервиши позволяли своим рукам упасть ниже горизонтали, пожилой человек прикасался к их плечам посохом. Когда намного позже дервиши приехали в Монреаль и Нью-Йорк, чтобы представить свои кружения публике, это уже был скорее спектакль, чем религиозная церемония. Поэтому я счастлива, что смогла увидеть настоящую церемонию, а не только шоу.

После того, как мы несколько раз побывали на кружениях, паша пригласил г-на Гурджиева и меня в подвальное помещение мечети. Там было прохладно даже в жаркие дни, и там мы сидели на коврах, пили турецкий кофе, в то время как музыканты, только что игравшие для дервишей, давали концерт лучшей турецкой музыки, с флейтой и барабаном. Я хотел взять ноты, но мне сказали, что я могу только слушать. Поэтому я был очень внимательным и, как только вернулся домой, записал всё, что смог запомнить. Все эти прекрасные музыканты и эксперты в турецкой музыке принадлежали к тому же ордену Мевлеви. Их музыка была столь же красива, как и их мечеть, и оставила глубокое впечатление.

Как в Тифлисе, так и теперь в Константинополе, в декабре г-н Гурджиев сказал мне, чтобы я оставил свою музыкальную деятельность. В Тифлисе он, казалось, был доволен тем, что я этого не сделал, но в этот раз условия показывали, что сделать это необходимо. Я прекратил дирижировать, потому что это занимало очень много времени. Чтобы зарабатывать на жизнь, я давал частные уроки и приватные концерты. Из-за этого решения у меня порой совсем не было денег. Моей жене приходилось ждать, когда кто-то заплатит за урок, чтобы она могла купить еду для обеда. Однажды довольно обеспеченная девушка сказала, что забыла деньги и заплатит в следующий раз. Я сказал, что всё хорошо, хотя мы знали, что останемся без обеда и ужина.

Я чётко помню один день, когда моя жена болела и нужны были деньги, а у нас было в запасе только несколько мелких монет. Я решил продать вазу, подаренную мне за юбилейный концерт ко Дню Перемирия. Название магазина и цена, двадцать пять лир, всё ещё были на вазе. «Почему бы её не вернуть за половину цены?» – подумал я. Был пасмурный день, на улицах таял грязный снег. Человек в сером пальто ходил взад и вперёд по улице, играя на тромбоне для рекламы нового ресторана. Я вошёл в магазин, но продавец не хотел брать вазу ни за какую цену. Неожиданно присутствовавшая там дама сказала: «Я предлагаю профессору де Гартману две лиры». Она была на одном из моих симфонических концертов. Я был рад отдать ей вазу и купить то, что нам было срочно необходимо. Я увидел, что «слава – это меньше, чем дым», и за это осознание я снова благодарил г-на Гурджиева.

Однажды в январе, когда ни у г-на Гурджиева, ни у кого-либо из нас совсем не было денег, мы все пришли в зал, чтобы обсудить с г-ном Гурджиевым, что нам делать. Моя жена предложила телеграфировать её брату в Нью-Йорк, чтобы он выслал немного денег, поскольку он был должен мне большую сумму. Через несколько дней прибыли 300 долларов и мы сразу отдали деньги г-ну Гурджиеву Он был очень рад, что в первую очередь мы думаем об оплате аренды Института. Нам он вернул сумму, достаточную для аренды нашего жилья, и чтобы нам хватило немного на жизнь.

После этого мы уже никогда не нуждались: шаг за шагом дела стали улучшаться. С благословения г-на Гурджиева я возобновил работу с учениками, уроки, камерные концерты и работу с оркестром в «Маяке». И всё было так же хорошо, как и летом.

Весной г-н Гурджиев переделал наш зал в некий вид театра, чтобы гимнастику можно было представлять на сцене. Он также начал работать со всевозможными сверхъестественными феноменами: гипнозом, воздействием на расстоянии, телепатией и прочим. Но здесь он только начал эту программу; она развилась позже – во Франции, в Приоре. Я скажу только, что она требовала от учеников максимум внимания и быстрого понимания. Её основная цель была в общей Работе г-на Гурджиева по саморазвитию.

Вскоре обстановка в Константинополе стала быстро ухудшаться, и мы стали думать об отъезде в Берлин. Нам нужно было собрать визы от представительств Болгарии, Сербии, Греции, Венгрии и Чехословакии, а также Германии, чтобы проехать через эти страны. Мы с женой стали заканчивать все наши дела и отменили некоторые из ранее запланированных музыкальных выступлений. За два дня до отъезда мы дали прощальный концерт, принёсший нам немало денег: достаточно для того, чтобы купить билеты и прожить в Берлине целый год.

В последний день г-н Гурджиев сыграл со мной шутку, которую я должен описать. Он сказал мне: «Фома, нет денег. А у вас днём ранее был концерт…» Моя жена, зная разницу между интонациями голоса г-на Гурджиева, когда ему по-настоящему нужны деньги, а когда нет, никогда бы ему не дала ему денег; но я дал. Когда мы собирались сесть в товарный вагон до Белграда, носильщик принёс мешок медвежатины г-ну Гурджиеву, который сказал: «Спасибо, Фома. Благодаря вам я смог купить это мясо для нашего путешествия». Но потом, понюхав, он выбросил его вон…

Я помню, что однажды в Ессентуках Петров цитировал мне то, что г-н Гурджиев сказал ему в Москве: «Сегодня вы для меня дурак, но завтра я буду дураком для вас». Он потом объяснил, что «сегодня вы для меня дурак» обозначает уровень жизни, когда ты не способен быть собой, действовать из настоящего «Я». Благодаря работе по саморазвитию придёт время, когда мы сможем «играть роль» свободно, из своего «Я», даже с нашим учителем. Я снова увидел, что работа г-на Гурджиева была постоянной благотворной игрой с нами, целью которой было привести нас к правильному и активному пониманию.

XVI

Берлин

13 августа 1921 года мы выехали в Берлин с г-ном Гурджиевым, его женой и сестрой моей жены Ниной с семьёй. Мы ехали в товарном вагоне, и нам приходилось сидеть и спать на полу. Прибыв на второй вечер в Софию, столицу Болгарии, мы провели ночь на склоне горы, неподалёку от железнодорожных путей. На следующее утро мы продолжили путь в том же товарном вагоне и вечером добрались до Белграда в Сербии.

Проведя столько дней в товарном вагоне, уставшие, мы надеялись найти отель. Вместо этого, когда мы захотели выйти из поезда, железнодорожная полиция закричала на нас: «Русские, убирайтесь! Въезд в Белград запрещён! Уезжайте в другое место!» Но наш друг, русский консул, которому мы написали заранее, встретил нас на вокзале и уладил все сложности.

На следующее утро мы смогли сесть в немецкий вагон второго класса, такой же чистый и комфортный, как до войны. Вечером мы добрались до Будапешта в Венгрии и провели там несколько дней, оформляя окончательные визы для Германии.

В первое утро г-н Гурджиев снова устроил мне тяжёлые времена. Я, естественно, надеялся, что мы пойдём в центр города к известному Венскому кафе и в музей… но ничего подобного не произошло. Г-н Гурджиев, гуляя по улицам, остановился возле магазина и начал смотреть на иглы и катушки, выставленные в витрине. Я кипел внутри себя, отождествлённый со своими собственными планами.

На германской границе мы были поражены, когда таможенные офицеры, узнав, что мы русские, стали очень вежливы и даже не открывали наш багаж. Утром мы прибыли в Берлин, и вскоре нашли очень хорошую квартиру. Г-н Гурджиев отправился жить к каким-то своим старым русским друзьям, но он часто приходил к нам в гости и даже иногда ночевал на софе в нашей гостиной.

Первая и самая важная необходимость была в деньгах. Нужно было покрыть расходы на жизнь г-на Гурджиева и его жены и организовать продолжение гимнастики для учеников, последовавших за нами из Константинополя. У многих из них не было денег, и им нужна была поддержка для жизни в Берлине. Мы с женой могли продержаться сами, но никому другому помочь не могли. Доктор Шернвалл поехал домой в Финляндию, распродавать всю собственность его и его семьи, оставшуюся там, и пообещал привезти деньги для Работы г-на Гурджиева. На этот момент больше ничего нельзя было сделать. Мы могли заняться более личными делами.

Г-н де Гартман получил письмо от своего друга графа Волвица, который жил в Дрездене и просил нас приехать к нему в гости. Итак, мы решили ехать.

На вокзале нас встретила старинная карета, запряженная шестью лошадьми; два лакея в красной одежде – на запятках, а два других – на облучке.

Мой муж и граф не виделись с тех пор, как началась война, поэтому они были очень рады снова встретиться. Вместе с графом была его невестка, княгиня Гагарина, крёстная г-на де Гартмана. Мы рассказали им, где мы живём, что делаем, и также всё о г-не Гурджиеве. Они попросили нас пригласить г-на Гурджиева приехать с нами в следующий раз.

Когда мы ехали на поезде домой, мы подумали: «Что же мы делаем?» Конечно же, нам нужно было передать приглашение г-ну Гурджиеву и, возможно, он бы его принял, но… когда г-н Гурджиев увидит всех этих лошадей, униформу и лакеев, которые во время обеда стоят за стулом каждого присутствующего, возможно, он скажет: «Почему эти идиоты стоят позади нас?»

Г-н де Гартман сказал: «Ладно, мы в любом случае пригласим его. Как Георгиваныч будет себя вести – это его дело. Если мы потеряем друзей, то что мы можем сделать?»

На следующей неделе мы снова получили приглашение привести г-на Гурджиева. Он пришёл с нами, и несмотря на всю церемонию приветствия, повёл себя так, будто бы он был рождён при дворе. Граф и княгиня Гагарина были им очарованы, особенно княгиня, говорившая на русском. Граф Волвиц говорил только на немецком, и ему нужно было переводить слова г-на Гурджиева. После обеда г-н Гурджиев уехал домой, а мы остались на неделю отдохнуть. На следующий день мы получили письмо от г-на Гурджиева: он просил нас не оставаться надолго, потому что он устал и хотел, чтобы мы вернулись управлять делами, пока он будет отдыхать. Он писал: «Вы сможете поехать отдохнуть, когда я вернусь». Конечно же, ученики не останутся, если не будет ни его, ни нас.

Доктор Шернвалл вернулся из Финляндии и привёз значительную сумму денег для Работы. Перед наступлением зимы г-н Гурджиев арендовал зал, где Лили Галумян преподавала гимнастику всем, кто приходил.

В то же время г-н Гурджиев просил нас в свободное время изучать английский язык под руководством Бориса Ферапонтова. Впервые для меня задача оказалась почти невозможной, потому что английские слова не произносятся так, как пишутся, но я начал учить его самостоятельно.

Вскоре г-н Гурджиев тоже начал его учить. Чтобы проверить себя и меня, он дал мне список русских слов, чтобы перевести их на английский; а потом он переводил то, что я написал, обратно на русский. Поскольку моя жена говорила на английском и немецком с детства, г-н Гурджиев счёл очень полезным работать с ней в кафе, где проводил большую часть дня. Иногда он упражнялся с нею в беседе на английском. Он связывал слова вместе, выбирая конкретную тему для разговора, такую как шитьё или другое занятие, или обычные темы для общения. Знание моей женой других языков также помогло г-ну Гурджиеву на встречах с людьми, которые не говорили по-русски.

Однажды мне нужно было ассистировать г-ну Гурджиеву в приватной гостиной в отеле Берлина, где он хотел поговорить с интересовавшимся им немецким бизнесменом. Во время общения немец сказал: «Позвольте мне выйти на минуту и позвонить в Гамбург; меня там ждут, и я могу опоздать».

Г-н Гурджиев ответил: «Зачем? Позовите посыльного, и он сделает ваш звонок. Возможно, линия занята, и вы пойдёте впустую». Посыльный пришёл, и мужчина вытащил записную книжку из кармана, продиктовав посыльному номер. Тот ушёл, чтобы позвонить, а когда вернулся, то сказал, что линия занята, и он никуда не дозвонился.

Общение продолжилось. Я изо всех сил пыталась точно переводить ответы г-на Гурджиева на вопросы немца. Примерно через полтора часа он снова попросил г-на Гурджиева извинить его, чтобы сделать звонок. Снова мы позвали посыльного, и когда он пришёл, мужчина начал доставать свою телефонную книжку, чтобы сказать ему номер. Но я назвала номер сразу же. Немец был очень удивлён и спросил: «Откуда вы знаете мои деловые номера?» Я ответила: «Но вы же говорили посыльному номер полтора часа назад». Он сказал: «И вы запомнили?»

Посыльный вернулся и сообщил, что немец может идти, потому что он дозвонился. Когда тот ушёл, г-н Гурджиев сказал мне: «Отлично! Вы, наверное, заработали для меня лишний ноль в чеке, который он хотел мне выписать».

После этого г-н Гурджиев придумал нечто очень сложное для меня лично. Он нанял прекрасный маленький домик возле моря и просил всех женщин поехать туда жить, как минимум, на одну неделю, а возможно, и больше. Должны были ехать его жена, м-м де Зальцман, м-м Хинзенберг (позже миссис Фрэнк Ллойд Райт), м-м Жукова, м-м Лаврова, м-м Галумян и, конечно же, я.

Все мужчины должны были жить в нашей квартире, а г-на де Зальцмана определили работать на кухню. Можете себе представить, какой несчастной я была, вынужденная оставить мужа и даже не зная, как надолго. Я очень хорошо помню первый вечер, когда я сидела на побережье с м-м Хинзенберг и, очень печальная, рано ушла спать.

Через три или четыре дня, в восемь часов утра, когда все мы ещё спали, кто-то постучал в дверь. Это был г-н Гурджиев. Он сказал нам одеваться и ехать домой.

Мы удивлялись, почему г-н Гурджиев сказал нам учить английский, но вскоре причина стала понятной. Г-н Успенский, который всё ещё оставался в Константинополе, получил неожиданную новость, что его книга «Tertium Organum» была переведена на английский язык и с большим успехом опубликована и в Англии, и в Соединённых Штатах. Он смог поехать в Лондон, где сразу же организовал круг людей, возглавляемых А. Р. Орейджем, издателем The New Age, и начал читать лекции, посвященные представлению идей г-на Гурджиева. Этот круг быстро рос и посетители лекций теперь хотели познакомиться с г-ном Гурджиевым лично. В результате в марте г-н Гурджиев поехал на три недели в Лондон, сопровождаемый моей женой, поскольку он всё ещё не говорил на английском. Позже было решено организовать Институт во Франции на средства, пришедшие из Англии.

Когда я думаю про нашу остановку в Берлине, где мы оставались с августа 1921 по июль 1922 года, я понимаю, что фактически, это была подготовка к переезду во Францию, где г-н Гурджиев наконец-то реализовал на высоком уровне свой Институт Гармонического Развития Человека. Я уверен, что когда мы приехали в Берлин, даже г-н Гурджиев не знал, что произойдёт там, и в каком направлении нам нужно будет приложить наши усилия. Он всегда ждал подходящего момента для следующего шага.

Как только он вернулся в Берлин из Лондона, он начал делать серию покупок, которые вначале очень меня поразили. Нужно упомянуть, что немецкие марки были сильно обесценены, поэтому при наличии иностранной валюты всё было намного дешевле, чем где-либо ещё. Полотно на простыни, одеяла, скатерти, все виды домашней утвари, медицинские инструменты, хорошие плотницкие и слесарные инструменты… Список был бесконечным. Определённо, в голове у г-на Гурджиева уже был точный план организации Института. Мы ещё не могли его представить, но было очевидно, что он был в деталях обдуман заранее, как ессентукская экспедиция через горы.

Начиная с весны, моя жена каждый день была с г-ном Гурджиевым всё утро и весь вечер после пяти часов. Он давал ей задание разыскивать образцы всех вещей, которые он искал и приносить ему на утверждение. Он тренировал её в своей Работе в общем и много говорил с ней о своих идеях и о внутренней работе. Казалось, что он готовит её к большой ответственности.

В Работе г-на Гурджиева Берлин был переходным периодом, в основном посвященным обучению ответственных людей и подготовке к работе с большим количеством учеников.

Весь этот год его работа, в частности, с гимнастикой, была полностью нацелена на развитие группы особо одарённых учеников, отобранных в Константинополе. Он усовершенствовал форму священных танцев, тренировал класс для их демонстрации и готовил инструкторов, способных обучать других учеников.

Когда всё было готово, он уехал с нами и ещё несколькими учениками на поезде в Париж. Мы прибыли туда 14 июля 1922 года во время шумного и весёлого празднования французского национального праздника.

XVII

Париж и Фонтенбло

Де Зальцманы встретили нас на парижском вокзале и определили г-на Гурджиева и других учеников по различным адресам. Нас с женой её кузен, очень богатый француз, пригласил на свою виллу в Нейи. Это было последнее слово комфорта. Для нас были приготовлены две прекрасные комнаты с ванными. Нас водили в лучшие рестораны и театры, и показали Париж. Неожиданно оказаться в таком комфорте после стольких лет нужды и ограничений было удивительно. Это выглядело, как будто сам г-н Гурджиев создал для нас эту роскошь и отдых. Через несколько дней наши хозяева уехали на свою летнюю виллу в Марли, а мы остались в их прекрасном доме, чувствуя, что вольны наслаждаться им.

Очень скоро г-н Гурджиев дал задания нам обоим. Моей жене было сказано найти поместье возле Парижа с очень большим домом и участком. Мне дали другое задание: найти временное жильё для г-на Гурджиева в центре Парижа – одна комната с кухней, ванной и отдельным входом.

После длительных поисков в одном агентстве мне сказали, что у них есть маленькая квартира на улице Миромениль, подходящая под моё описание, но они не дадут мне номера, пока я не внесу залог. У меня не было денег, но я уже знал название улицы, и у меня было в запасе время, поэтому я решил посетить каждый дом на этой улице. В десятом месте консьержка сказала мне, что у неё как раз есть квартира, которую я ищу. Там был даже телефон.

Меня переполняла радость, ведь в Париже тогда было практически невозможно найти какое-либо жилище. Я прилетел к г-ну Гурджиеву и сказал ему, что нашёл квартиру со всем, что ему необходимо. Он выслушал меня вполне безразлично, а потом спросил: «Есть ли там газовая плита?» Я не подумал о том, чтобы посмотреть. Но как отвратительно с его стороны, подумал я, спрашивать о такой мелочи вместо того, чтобы поблагодарить меня за удачную находку.

Здесь был урок не терять своей головы, даже когда ощущаешь большое удовлетворение. «Счастье» ни в коей мере не уменьшилось бы, если бы я был внимателен и обратил внимание на детали. Это напоминание было способом г-на Гурджиева поблагодарить меня за то, что я нашёл квартиру.

Начали прибывать люди из Лондона, и для того, чтобы держать их вместе и быть с ними в постоянном контакте, г-н Гурджиев снял ряд помещений на улице Мишель-Анж. В одном он расположил женщин из Берлина и Лондона, в другом – мужчин. Нам сказали переехать в третье.

Г-н Гурджиев дал моей жене задание закупить все виды ткани, нитки, иголки, ножницы, напёрстки и швейную машину. Потом он сам начал выкраивать различные мужские костюмы для «Борьбы магов», и все, кто мог, помогали их сшить. Не было философских бесед, только шитьё. Для англичан, привлеченных лекциями Успенского о философской системе г-на Гурджиева, это сидение за общим столом в общем доме было чем-то новым, но все работали, даже те, кто был не слишком хорошо знаком с идеями.

Одна из учениц г-на Гурджиева, Жасмин Ховарт, хореограф парижской Оперы, также преподающая уроки в школе Далькроза, смогла организовать для нас комнату в школе. Это дало возможность продолжать работу со священными танцами и гимнастикой, которую мы теперь называли «движениями», поскольку на французском слово «гимнастика» имеет разные значения. Мы также смогли работать над костюмами и покраской ткани вручную или распылителем.

Однажды мы узнали, что красиво обустроенный дом со всем, что нам необходимо, найден в Фонтенбло, в сорока четырёх милях от Парижа. Мы не верили, что его возможно купить, потому что цена была очень высока. Тем не менее, г-н Гурджиев решил купить – даже без просмотра – это поместье, называвшееся Приоре в Авоне.

Это поместье принадлежало вдове Фернана Лабори, известного юриста, который защищал и освободил Дрейфуса. За это семья Дрейфусов передала ему Приоре. Дом был переделанным дворцом семнадцатого или восемнадцатого века; одно время в нём располагался монастырь, поэтому его и назвали Приоре (prior – настоятель). Ходили слухи, что одно время здесь была резиденция мадам де Ментенон.

Г-н Гурджиев дал моей жене задание урегулировать сроки с владелицей. В Берлине он начал готовить мою жену как своего секретаря и ассистента. Он научил её, как сохранять внимание активным, как развить память и как пытаться во всех обстоятельствах помнить себя. Сейчас он сказал ей, как вести себя с мадам Лабори, хозяйкой Приоре – всё время держать в уме мысль, что она хочет от неё получить, и ни на минуту не забывать этой мысли. Такой совет от г-на Гурджиева был подобен золоту для того, кто на самом деле пытался с ним работать.

Нужно было найти миллион франков, чтобы купить Приоре, поэтому моей жене нужно было попытаться убедить мадам Лабори сдать его нам на год с правом покупки. В конце концов, ей удалось получить её согласие, но г-н Гурджиев хотел ещё большего.

Окна выходили на прекрасный парк с фонтаном, бьющим в пруд, далее была аллея лимонных деревьев, и ещё один пруд с фонтаном. Всего у нас было около сорока акров прекрасных сосен.

Всё было хорошо, кроме условия мадам Лабори, что её садовник должен остаться в милом маленьком домике возле ворот. Г-н Гурджиев хотел отослать садовника, поэтому он попросил меня пойти к ней снова и убедить её уволить садовника самой. Я была почти уверена, что она этого не сделает, поскольку мы только что сняли дом и он был полон старинных картин и очень дорогой мебели. Г-н Гурджиев сказал мне: «Даже если вы говорите с ней о самых тривиальных вещах, во главе вашего мозга должно быть то, что садовника нужно убрать, и она сделает это». Я приняла это как упражнение от г-на Гурджиева и попыталась сделать всё, как он говорил. К моему большому удивлению, после получасовой беседы она сказала: «Да, хорошо. Я отошлю садовника. Я верю вам, что ничего в доме не будет испорчено». Но я даже этого ей не предлагала!

Мы не могли немедленно въехать в большой дом, потому что кое-кто из персонала ещё оставался там. Но для нас освободили меньший дом поместья, названный «Параду», и наши русские товарищи переехали туда. Англичане поселились в отеле в Фонтенбло, но проводили с нами весь день. Моя жена отвечала за организацию их работы.

В день нашего переезда принесли тачки и лопаты, и мы начали перевозить землю. Уже был нарисован в воображении будущий зал для движений, и было необходимо подготовить большое ровное место для его постройки. В этой работе мы были «неквалифицированной рабочей силой». Землю мы сваливали в кучу. По мере того, как куча росла, нужно было сильнее разгонять тачку, чтобы добраться до вершины, и чтобы земля не скатывалась обратно на расчищенное место.

Вечером г-н Гурджиев организовал для нас «смешанную еду» – мясо, овощи, картошка и фасоль, всё приготовленное вместе и в собственном соку, без потери питательных веществ.

В столовой стояло фортепиано. Когда ужин закончился, г-н Гурджиев попросил молодых людей вынести столы из комнаты, и мы с новыми силами стали выполнять серии движений дервишей. Далее следовали «Обязательные», и перед окончанием мы прошли всю программу упражнений, которые делали в Тифлисе, Константинополе и Берлине.

Вскоре большой дом освободился, и, наконец, мы смогли его исследовать. На первый взгляд, было много элегантности, но не комфорта; во всём доме была только одна ванна. Зато вода была подведена и доступна везде. Городское водоснабжение и наш местный источник – одно из условий, на котором моя жена жёстко настаивала.

На первом этаже был длинный зал, увешанный картинами, и изящная строгая столовая. Направо была комната для приёмов, дальше библиотека со шкафами в якобинском стиле; а ещё дальше гостиная с концертным роялем Плейеля. Это было не изношенное фортепиано в Тифлисе! Кто умеет ждать, к тому всё приходит, и с г-ном Гурджиевым это всегда было так.

Позади гостиной был кабинет прежнего хозяина, а рядом с ним – комната с красивым бильярдным столом. Однако мы так и не поиграли на нём, потому что г-н Гурджиев очень быстро распорядился его продать. Но в то же время никто из нас даже не знал, как играть в бильярд.

Г-н Гурджиев немедленно дал второму этажу название «Ритц» – как у одного из наиболее роскошных и дорогих отелей Парижа. Первую комнату с левой стороны, с гардеробом, он взял себе. Далее, вдоль просторного коридора, располагалось несколько комнат, украшенных изысканными французскими гравюрами. Одна из комнат была красивой спальней со старинной мебелью с бронзовой гарнитурой. В этой комнате спустя несколько месяцев умерла Кэтрин Мэнсфилд.

Комнаты на третьем этаже выходили в один коридор, выкрашенный в тёмно-коричневый и чёрный цвета. Мы назвали его «Коридор монахов», и там были комнаты всех тех, кто приехал с г-ном Гурджиевым. Над комнатой г-на Гурджиева была пустая комната, которая редко использовалась. Дальше шла наша комната, комната мадам Островской и мадам Успенской, которые жили вместе, а потом комната мисс Мёрстон и мисс Гордон, которые тоже жили вместе. В дальних комнатах жили Лили Галумян и де Зальцманы. Там была даже мансарда, где тоже можно было разместить людей.

В правой части главного дома было большое крыло с кухней и столовой на первом этаже, где мы всегда и ели. Второй этаж крыла назывался «Английский коридор». Там были гладильная комната с платяными шкафами, жильё для остальных русских и английских учеников, а также для тех, кто приезжал в Приоре время от времени.

На заднем дворе были стойла, гараж и хлев, в котором был сеновал, где г-н Гурджиев любил отдыхать и дышать воздухом.

Началась наша повседневная жизнь. В шесть утра, когда один из учеников пробегал по коридору с маленьким колокольчиком, нам нужно было быстро встать, спуститься в столовую, поспешно выпить кофе с маленьким кусочком хлеба и идти прямо на работу. Г-н Гурджиев знал, как распределить работу между людьми таким образом, чтобы не было потеряно ни минуты. Иногда он мог позвать всех на особое задание и сказать: «Приложите все свои силы», и большая работа делалась за несколько часов. Работа вне дома продолжалась с раннего утра и до семи вечера или до полной темноты, с перерывом в полдень на обед. Г-н Гурджиев неодобрительно смотрел на всех, кто засиживался в столовой для того, чтобы покурить и поговорить. Потом, когда звенел большой звонок, все шли ужинать мясом и картошкой, горохом или фасолью, кофе и хлебом.

После ужина нам нужно было быстро сменить рабочую одежду на городскую – новых костюмов для гимнастики пока ещё не было – и быть в гостиной в восемь часов для движений. Г-н Гурджиев создал новые, не очень сложные упражнения, все связанные с развитием внимания. Там были, к примеру, три разных совместных движения головы, рук и ног со счётом. Эти удивительные комбинации занимали всё внимание и механический поток ассоциаций переставал беспокоить.

Зима в этом году была необычно тёплой. Аллея лимонных деревьев перед большим домом была чудом французского садового искусства. Это были крепкие старые деревья со стволами восьми футов в высоту, чьи толстые ветви напоминали канделябры. Каждая ветка заканчивалась конусом в форме сплетённых рук. Весной вырастут новые побеги, поэтому прошлогодние побеги зимой нужно было удалять. Г-н Гурджиев купил садовые ножницы и всем молодым мужчинам и женщинам, которые не были слишком тяжело заняты, поручалось подстригать старые побеги.

Также были две лестницы, одна большая и высокая, а другая поменьше. Обе с самого начала стали моими близкими друзьями. Маленькую стремянку было очень просто переносить. Высокая отказалась сотрудничать. Но благодаря этому я обнаружил, что могу перемещать её один: встав под ней, обхватив средние ступени одной рукой и подняв лестницу строго вверх, осторожно балансируя, я мог перенести её с места на место. Это и другие маленькие открытия были для меня откровением, о котором я в своей прежней жизни даже не подозревал.

В это время стояли тёплые солнечные дни. Воздух был чудесный, и работа была в радость.

Однажды случилась большая авария, когда в кухонном дымоходе загорелась сажа, угрожая вывалиться оттуда. Все быстро бросились с кувшинами и мисками гасить огонь. Какое счастье, что у нас был столь драгоценный источник воды!

Это всё привело к тому, что мне поручили работу по ремонту и поддержанию трубы в должном состоянии. Начать нужно было с её прочистки. Я понятия не имел, как это сделать, но кто-то нашёл длинные щётки и металлические шары на цепях, специально сделанные для этой цели. Большей проблемой являлся безопасный подъём на крышу, и иногда приходилось укреплять дымоход перед тем, как его чистить.

Другая порученная мне работа состояла в том, чтобы укрепить дранку и штукатурку там, где была дыра в потолке. Сначала мне нужно было убрать отошедшую штукатурку, отремонтировать дранку, а потом заштукатурить заново. Г-н Гурджиев хотел сам нанести раствор, потому что я не был знаком с техникой штукатурки. Когда всё было подготовлено, я пошёл сказать ему об этом. Он собирался ехать в Париж и был в костюме. Несмотря на это, он взобрался на лестницу и умело замазал дыру.

Я продвинулся от штукатурки к каменной кладке: меня попросили замуровать некоторые ненужные дверные проёмы. Штукатурка и кладка, когда они на самом деле важны, были работой, которую г-н Гурджиев никогда не поручал дилетантам и простофилям. Поэтому он пригласил местного специалиста, Пера Фонтэна, заштукатурить каменную стену. Естественно, я пошёл посмотреть, как работают он и его помощник.

Я внимательно смотрел, как они замешивали штукатурку в лохани, брали её кельмой, бросали её точно на стену и заполняли пространство между камнями. Заметив мой интерес, Пьер Фонтэн пригласил меня попробовать бросить раствор кельмой. Я успел заметить, что они переглянулись, как будто бы ожидали чего-то забавного из-за моей неопытности, и они оказались правы! Когда я бросил раствор на стену, он весь брызнул мне в лицо. Конечно же, последовал взрыв хохота. Оказалось, что искусство бросания раствора состоит в том, чтобы не бросать прямо на стену, но под косым углом и снизу. Тогда штукатурка, проникая между камнями, стекает вниз и покрывает стену.

Г-н Гурджиев очень полюбил Пера Фонтэна, за то, что он был честным и трудолюбивым мастером, и за его любовь к розыгрышам. Собственно, в этот период Мец и я были отданы под начало Пера как дополнительные помощники, для ускорения работы по некоторым другим заданиям. Точно в шесть утра нам нужно было ждать двоих мастеров возле ворот. Пер Фонтэн был очень пунктуальным. Его день начинался с сигареты и небольшого количества вина, чтобы «убить глиста»[12]. Потом он шёл прямо на работу, какой бы она ни была в этот день.

Материалы подавал его помощник, старик, его хороший друг. Лошадь помощника, также немолодая, была умным и послушным животным по имени Каролина. Она привозила материалы на повозке, когда её звали, и стояла до тех пор, пока ей не скажут. Её хозяин предложил Мецу и мне нюхнуть табаку, что было моим дебютом в этом искусстве. Много лет спустя знаменитый врач прописал мне нюхательный табак, «чтобы дать мозгу отдохнуть».

Когда пришло время штукатурить потолок Приоре, дранка была встроена между балками крест-накрест. Потом снизу дранку подперли широкими досками, чтобы удержать от протечки основной слой штукатурки. Мне и Мецу нужно было поднимать эти тяжёлые доски и держать их руками прямо под дранкой, пока Пер Фонтэн не подпирал их снизу несколькими шестами. Это работа всё сильнее утомляла. Пер Фонтэн всё время бегал вокруг, подшучивая над нашими стараниями, чтобы хоть на минуту отвлечь нас от напряженности. «Так лучше?» – спрашивал он, поставив первый шест, но нам всё ещё нужно было со всей силой удерживать доску, пока все шесты не были на местах.

Мы с Пером стали хорошими друзьями. После всего этого я сказал г-ну Гурджиеву: «Теперь я знаю психологию рабочего». Он с некоторой досадой только махнул рукой. Я думаю, он хотел дать мне понять: «Вам нужно изучать не психологию рабочего, а свою собственную».

Г-н Гурджиев часто говорил с нами по вечерам, когда мы собирались в гостиной. Он начал рассказывать о сути нашей предстоящей работы. Он был очень краток, и когда на что-то указывал, это ощущалось так, как будто самой мысли придавался особый вес. Например, он говорил нам: «Будет работа для эмоционального центра». Казалось, никто не понял, что он имел ввиду, а мне и некоторым другим это показалось очень странным. Но на следующий день я понял, когда из-за моей неловкости он прикрикнул на меня: «Балда!» Это меня очень глубоко задело, и это чувство некоторое время не проходило. Но в тот же вечер г-н Гурджиев сказал мне: «Итак, Фома, сегодня вы тоже кое-что получили». Я осознал, что началась работа с чувствами, и все мои гнетущие эмоции исчезли.

Слово «балда» было точно подобрано к моему характеру и состоянию. Это было самое мягкое из подобных слов – очень толстокожих людей или тех, кто был более продвинут, он называл «сволочь» – и манера, в которой он после поговорил со мной, полностью растопила мои неприятные чувства. Я снова увидел, что если я начинаю закипать от злости, моей задачей было бороться с ней и не проявлять её.

В связи с этим г-н Гурджиев однажды сказал мне, что никогда нельзя обижаться на подобные комментарии в Работе, но смотреть на них, как на исцеляющее лекарство. С ним всегда было нужно «слушать в оба уха» и правильно ответить на его «шахматный ход». Но искусство, с которым он причинял нам эту боль, было столь велико, его маска столь хорошо надета, что невзирая на наше решение в будущем не реагировать и помнить, что это делается для того, чтобы помочь нам, когда событие происходило, мы снова были совершенно уверены, что перед нами стоит холодный и даже жестокий человек. Мы были оскорблены, и, против нашего желания, протесты гремели как ружейные выстрелы. Лицо г-на Гурджиева тут же менялось. Оно снова приобретало своё обычное выражение, но он выглядел очень печальным и молча уходил прочь. Тогда нас охватывало чувство ужасного недовольства собой. Мы «забыли», не «помнили», зачем мы сюда пришли, и реагировали неподходящим образом.

Любая деятельность в Работе чётко показывала, что цель всегда была не во внешнем результате, но во внутренней борьбе. Например, однажды г-н Гурджиев послал всех подготовить землю для огорода, но позже огород был заброшен. Очень часто он говорил, что нужно срочно закончить ту или иную работу, и нам нужно сделать её так быстро, как это только возможно. Я должен сказать, что это давление, чтобы скорее закончить, всегда было стимулом, но этот стимул провоцировал в нас некое несознательное отождествление. Я помню г-на Гурджиева, говорящего: «Отождествление, отождествление!», имея в виду, что нам нужно быть полностью вовлечёнными в работу. В другой раз он показывал нам, что когда мы на самом деле работаем, нам нужно «отождествляться» в то время как небольшая часть нашего внимания должна быть свободной, чтобы наблюдать за нами.

В то же время г-н Гурджиев внимательно смотрел, как мы работаем, и никогда не позволял нам перетрудиться. Однажды, когда я над чем-то очень рьяно работал, что было, пожалуй, слишком для моего сердца, он неожиданно сказал: «Фома, теперь идите жечь листья».

Однажды я случайно увидела следующий список, который повесил г-н Гурджиев:

СПИСОК ОТВЕТСТВЕННЫХ ЧЛЕНОВ ИНСТИТУТА Г. ГУРДЖИЕВА.

С ПРАВОМ ИНСТРУКТОРА:

1. Юлия Островская

2. Ольга де Гартман

3. Доктор Леонид Шернвалл

4. Фома де Гартман

5. Пётр Успенский

6. Александр де Зальцман

С ПРАВОМ ПОМОЩНИКА ИНСТРУКТОРА:

1. София Успенская

2. Жанна де Зальцман

3. Ольга Хинзенберг

4. Елизавета Галумян

5. Борис Ферапонтов

6. Доктор Константин Киселёв

Я спросила г-на Гурджиева, почему он записал меня как «ответственного члена», если я не знаю, что нужно делать. Он ответил: «Как раз поэтому я и написал ваше имя – чтобы вы узнали».

XVIII

Возрастание интереса англичан

На террасе Приоре г-н Гурджиев впервые разговаривал с Орейджем, который только что прибыл из Лондона. Мне нужно было переводить для них, потому что г-н Гурджиев ещё мало говорил по-французски и по-английски. Орейдж остался с нами. Г-н Гурджиев дал ему работу – выкопать канаву недалеко от огорода, объясняя это тем, что в дождь с маленького холма всегда стекает слишком много воды. Он показал ему место, длину и ширину канавы. Орейдж никогда ранее не держал лопату в руках, но начал работать с большим усердием.

Каждое утро, когда г-н Гурджиев приходил в огород посмотреть, как продвигается работа, он говорил: «Отлично, отлично, очень хорошо, Орейдж!» Но на третий или четвёртый день он сказал: «Посмотрите, края канавы неровные. Вам нужно взять кусок верёвки и вымерять ширину, чтобы края везде были ровными». Орейдж это сделал. На следующий день г-н Гурджиев проходил мимо, остановился и сказал: «Отлично, Орейдж. А теперь снова забросайте канаву землёй, нам она больше не нужна».

С нами г-н Гурджиев сделал то же самое, разломав декорации, которые мы изготовили для «Борьбы магов».

Англичане присылали деньги весь следующий год, и с дополнительной суммой от моего богатого кузена мы смогли купить Приоре в рассрочку.

Вскоре приехало ещё больше англичан из Лондона, посланных Успенским. В то же время прибыла Кэтрин Мэнсфилд. Англичане задавали г-ну Гурджиеву вопросы. Интересно узнать, какие вопросы больше всего волновали их в то время. Орейдж и я переводили для г-на Гурджиева и записывали вопросы и ответы.

ВОПРОС 1: Создала ли система образования г-на Гурджиева образец того типа человека, который он хочет развить?

ОТВЕТ: Из результатов, которых люди достигли здесь за короткое время, в первую очередь мы можем отметить:

1. Улучшение здоровья. Это означает, что здесь заложена основа для будущего выздоровления от хронических болезней. Следующее может служить примером: уменьшение ожирения, усиление слабой памяти и приведение в порядок расшатанных нервов.

2. Второй результат – это расширение горизонтов. В общем, у людей очень узкий взгляд на жизнь; будто бы у них шоры на глазах, не позволяющие им увидеть больше. Здесь, благодаря разнообразию новых условий работы, и благодаря многим другим вещам, это поле зрения расширяется, словно вы достигаете новых горизонтов.

3. Появляются новые интересы. Большинство людей, пришедших сюда, уже утратили все интересы к жизни. Это всё также потому, что они узко смотрят на жизнь. Здесь у них рождается новый интерес. (Этот результат нужно подчеркнуть, как самый главный, – сказал г-н Гурджиев.)

Можно записать тысячи примеров результатов, которых достигли люди, будучи здесь, но большинство результатов происходят из этих трёх основных.

Поскольку Институт существует очень короткое время, только недавно появились ученики, достигшие результатов, которых я ожидал. Но говоря в общем, здесь нет ограничений для самосовершенствования, таким образом, каждое достижение – это только временное состояние. Люди в их внешней жизни не привязаны к Институту. Они могут играть любую социальную роль, заниматься любой работой, любым делом. Многие люди одновременно живут своей собственной независимой жизнью и Работой. Различие лишь в том, что если ранее кто-то был хорошим сапожником, становясь учеником Института и продолжая учиться, он станет другим сапожником; если кто-то был священником, он станет другим священником.

ВОПРОС 2: Как вы объясняете отчаяние, в которое впадают поначалу некоторые ученики?

ОТВЕТ: Существует принцип Института, о котором я расскажу вам, и вам станет понятен этот период отчаяния.

Человек обычно живёт «чужим» умом. У него нет своего собственного мнения, он находится под влиянием всего, что ему говорят другие. (Был приведён пример, как человек думает плохо о другом человеке только потому, что кто-то другой сказал ему плохие вещи об этом человеке.) В Институте вы узнаете, как жить своим собственным умом, как быть активным, развить свою индивидуальность. Сюда, в Институт, многие люди приходят только за счёт «чужого» ума; сами они не интересуются Работой вообще.

Поэтому, когда человек прибывает в Институт, для него создаются трудные условия и ставятся всевозможные ловушки, чтобы он сам мог понять, пришёл он сюда по своему собственному интересу или только потому, что услышал об интересе других. Может ли он, пренебрегая внешними трудностями, которые для него созданы, продолжать работать над главной целью? И существует ли эта цель внутри него? Когда потребность в этих искусственных трудностях исчерпана, они больше для него не создаются.

Периоды разочарования в жизни – результат этой причины. Человек живёт «чужим» умом, и его интерес возрастает случайно, из-за какого-то внешнего влияния. До тех пор пока влияние продолжается, человек кажется вполне удовлетворённым. Но когда по той или иной причине внешнее влияние прекращается, его интерес улетучивается, и он впадает в отчаяние.

Его собственное, то, что не может быть отнято от него, и то, что всегда его – этого ещё не существует. Только когда оно начнёт существовать, возможно исчезновение этих периодов отчаяния.

ВОПРОС 3: Смотрит ли г-н Гурджиев на Институт, как на нечто экспериментальное? Так ли, что одна из целей г-на Гурджиева – получение неких знаний с помощью Института? Или это внедрение в практику системы, которую он уже создал в своей жизни?

ОТВЕТ: Это внедрение в практику системы, которую я создал за свою жизнь, но в то же время есть и другие цели.

ВОПРОС 4: Почему г-н Гурджиев делает такой сильный акцент на физической работе? Это постоянно или временно?

ОТВЕТ: Временно. Для большинства людей, собравшихся в Институте, физическая работа обязательна, но это только часть общего плана Работы.

ВОПРОС 5: Является ли достижение любых оккультных способностей одним из предметов этого «образования»?

ОТВЕТ: Правда одна. Она существовала всегда и стара, как мир.

В древние времена существовало подлинное знание, но из-за различных обстоятельств, политических и экономических, оно было утеряно, и остались только его фрагменты. Эти остатки я собирал вместе с другими людьми. Мы узнали о них и отыскали их с помощью людей, памятников, обычаев, литературы, наших собственных экспериментов, сравнений и прочего.

ВОПРОС 6: Каков источник этой системы? Создал ли её г-н Гурджиев лично? Или кто-то ему её передал?

Здесь г-н Гурджиев ничего не ответил. (Я хочу сказать, что молчание г-на Гурджиева не подразумевало уход от ответа. Это было очевидно, потому что он на этот вопрос уже ответил, только другими словами.)

ВОПРОС 7: Что г-н Гурджиев надеется сделать в Европе? Каково его мнение о ценности западной науки? Почему г-н Гурджиев выбрал Париж?

ОТВЕТ: Я выбрал Париж, потому что это центр Европы и я долгое время думал, что Институт нужен здесь. Только политические обстоятельства задержали его на два года.

От Запада я хочу получить знания, которые мне не может дать Восток. С Востока я взял теорию, а с Запада – практику. То, что есть на Востоке, того нет на Западе, и наоборот. Именно поэтому по отдельности у них нет ценности. Вместе они дополняют друг друга.

ВОПРОС 8: Что заставляет г-на Гурджиева выбирать себе учеников? Думает ли он, что создаст учителей из некоторых из них? Могут ли они стать такими, как он?

ОТВЕТ: Каждый ученик учитель для тех, кто стоит ниже его. Каждый может стать подобным мне, только если захочет страдать и работать, как я.

ВОПРОС 9: Один ли г-н Гурджиев занимается этим делом, или он – часть уже существующей группы?

ОТВЕТ: Один. Все мои действия личные. Те, кто пришёл ранее, рассыпались по миру, и я утратил с ними контакты.

ВОПРОС 10: Является ли учение г-на Гурджиева частью некой исторической школы, ещё существующей? Является ли знание, которым он владеет, собственностью правящей касты? И есть ли какая-то цивилизация, основанная на нём? Например, есть ли правящие люди в Индии, желающие ввести в практику идеи г-на Гурджиева?

ОТВЕТ: Тибет – это пример страны, где десять лет назад всё правление было в руках монахов. Но они не могли ввести в практику мои идеи, потому что моё учение им неведомо. Моё учение – моё собственное. Оно объединяет все свидетельства древнего знания, которое я собирал в своих путешествиях, и все знания, которых я достиг сам с помощью моей личной работы.

ВОПРОС 11: Какова доктрина г-на Гурджиева о неизбежности, свободной воле и смерти? Могут ли люди стать бессмертными или только некоторые из них? А что случится с теми, кто не достиг бессмертия? Существует ли для них нечто вроде реинкарнации или вечного возвращения?

ОТВЕТ: Да, и нет. Те, у кого есть душа, бессмертны, но не у всех она есть. Человек рождается без души, только с возможностью её получения, и он должен создать её за свою жизнь.

С теми, кто не создал душу, ничего не случится. Они живут и умирают. Индивидуальности умирают, но атомы живут, потому что в мире ничто не прекращает жить.

Но даже бессмертные души существуют в различных стадиях. Полное бессмертие совершенно уникально.

Г-н Гурджиев никогда не использовал слово «душа» в дискуссиях с нами. Он упоминал только «нечто». Но в этой дискуссии с новыми людьми ему нужно было использовать слова, которые они поймут, и по этой причине он использовал слово «душа».

XIX

Строительство

Когда мы перебрались в поместье Приоре, тут же стало очевидно, что для движений нужен зал большего размера. Самая большая гостиная была слишком мала. На следующий день после прибытия мы начали подготавливать землю для нового Зала для движений, о котором г-н Гурджиев упомянул, как о Доме для занятий. Он выбрал место в стороне от длинной садовой аллеи, так, чтобы не портить красивый вид на фонтаны и ряды деревьев. Но в то время мы вообще не представляли, что это будет.

Оказалось, что каркас будущего Дома для занятий был уже для нас подготовлен. Как сказал г-н Гурджиев: «В мире нет случайных событий». Г-н де Зальцман узнал, что французский военный департамент продавал старый деревянный ангар воздушных сил практически задаром. Он распорядился привезти две секции ангара, что было вполне достаточно для нашего здания.

Итак, однажды утром в сад приехали два больших грузовика, заполненных частями этих двух секций и необходимыми для сборки гайками, болтами и железными брусьями для крепления стен к земле. Когда всё это было выгружено в большую кучу, мы стали разгадывать, какие части стыкуются – настоящая загадка для неопытных людей – а потом переносить их на газон возле места для здания. Для того, чтобы перенести на руках большие верхние треугольные части стропильной фермы понадобились сразу трое человек. К моему удивлению, я обнаружил, что очень силён.

Г-н Гурджиев дал мне задание собрать каркасы. Они поддерживали стены и треугольную стропильную ферму, вверху между ними, на которой лежала крыша. Каркасы должны были быть поставлены вертикально, а потом соединены горизонтально друг с другом при помощи досок. Общими усилиями их принесли и сложили в одно место. В этом принимали участие и мужчины, и женщины. Устанавливать их было опасно. После того как каркас был поднят канатами и блоками, его нужно было удерживать строго вертикально с двух сторон, пока двое человек, стоя на высоких лестницах, соединяли его с предыдущим каркасом. Таким образом, вырисовывалась структура целого здания.

Одна бригада начала делать крышу из планок и покрывать их толем, в то время как остальные делали стены. Планки прибивались с двух сторон шестов в дюйме друг от друга. Расстояние между планками женщины заполняли сухими листьями.

Доктору Морису Николлу и мне поручили штукатурку. Мы стали покрывать внешнюю сторону планок ровным слоем глины, той самой глины, которую мы перенесли со склона, выравнивая место для нового здания. Таким образом, ничего не пропадало зря.

Сейчас я могу привести пример напряжённости нашей личной работы. Когда мы с Николлом почти закончили наносить слой глины на стены, к нам подошёл г-н Гурджиев. Посмотрев на нашу работу, он сказал, что глина должна быть и между планками, там где сухие листья, чтобы внешний слой глины был связан с глиной внутри стены и крепко её схватил. Это предотвратит отваливание глины со стен. Конечно же, теперь мы увидели, что это была правда. Таким образом, Николл и я начали всё заново, соскребая глину и закладывая её через щели внутрь.

Погода была ужасной. Всё время моросило. Ожидалось, что ночи станут холоднее, и могут начаться морозы. Нужно было до зимы закончить внешние работы, поэтому мы торопились, насколько это возможно. Спускались сумерки… Стало темно, но мы всё ещё продолжали скрести «по сердцу», если можно так сказать. Свет был почти не нужен. Мы добрались до юго-западного угла, в дальнем конце Дома для занятий. Работая над этим углом, мы еле продвигались через глину…

Неожиданно мы услышали голос г-на Гурджиева: «А теперь прекращайте работу и пойдёмте со мной».

«Но, Георгиваныч, ночью может быть мороз, а мы не закончили!»

«Не имеет значения. Пойдёмте со мной».

Он привёл нас на кухню. Нам обоим дали порцию водки с закуской. Потом он взял нас в хлев, и выше, на сеновал, где сено было покрыто коврами и одеялами. Там было тепло и пахло навозом. Г-н Гурджиев лёг на одеяла позади нас, и мы провалились в глубокий сон. Это тот тип сна, в котором, согласно его идеям, наши центры теряют связи друг с другом, и ты полноценно отдыхаешь. За один час в тепле мы полностью восстановились, а потом пошли на ужин. После ужина мы пошли на движения.

Когда мы начали строить здание, г-н Гурджиев приказал оставить свободное место между некоторыми каркасами ангара, и сейчас мы начали понимать, почему. В одной части сада были большие теплицы с паровым обогревом. Но обогрев больше не работал, трубы все проржавели, и система полностью вышла из строя. Г-н Гурджиев сказал нам перенести стеклянные панели в Дом для занятий. В места, которые он определил между секциями ангара, точно подходили одна или две стеклянные панели в роли окон. Когда окна были на месте, стены и крыша готовы, а двери установлены в ближайшей к замку стене, у нас, наконец, появился простой зал, защищенный от непогоды.

Внутри он выглядел как военные бараки или крытая рыночная площадь. Конечно же, там не было пола. Вы входите в прямоугольное пространство, в дальнем конце которого земля была поднята на полтора фута выше, чем остальной уровень. Сейчас это место оказалось будущей сценой, достаточно большой для любых демонстраций движений.

Были установлены три большие железные печи с дымоходами, благодаря которым мы смогли продолжать работу во время холодной погоды. Это случилось незадолго до того, как на сцену положили линолеум, и мы смогли заниматься движениями в Доме для занятий.

Когда началось строительство Дома для занятий, Кэтрин Мэнсфилд, по совету г-на Гурджиева, уехала. Он боялся, что её туберкулёз слишком прогрессировал, и она могла заразить кого-то из нас. Но она была очень несчастна и сообщила об этом через Орейджа. Ей позволили вернуться, и поскольку она была совершенно больна, ей выделили среднюю комнату в коридоре Ритц. Одной молодой женщине поручили смотреть за ней. Я попросила женщину, которая всегда приносила ей обед, делать это так элегантно, как это только возможно. Днём Кэтрин Мэнсфилд была на сеновале над коровником. Г-н Гурджиев сказал ей лежать там и вдыхать воздух, являющийся благотворным для её лёгких; тепло от коров было целительным зимой. На потолке над местом её отдыха г-н де Зальцман нарисовал красивые картины и карикатуры, чтобы её развлечь.

Каждый вечер перед ужином она приходила в нашу комнату и у нас установились с ней простые и хорошие отношения. Мы узнали, что она несчастна, что её муж не хочет приехать в Приоре повидать её, но предлагает вернуться в Лондон. Однажды рано утром в январе 1923 года она получила от него письмо, в котором он писал, что приедет её навестить, и было очень трогательно видеть её счастливой.

Когда приехал её муж, она повела его посмотреть, как продвигается строительство Дома для занятий. Поскольку Дом был ещё не готов, по вечерам мы собирались в гостиной. Г-н Гурджиев попросил меня пригласить Кэтрин Мэнсфилд прийти со своим мужем в гостиную, где мы могли пообщаться и послушать музыку г-на де Гартмана. Она была очень счастлива и начала спускаться по лестнице со мной и её мужем. На ступенях она упала, кровь хлынула у неё изо рта. Я оставила её мужа поддерживать её и бросилась за докторами, которые пришли и отнесли её обратно в её комнату. Через пятнадцать минут она умерла.

(Работа над интерьером Дома для занятий продолжалась нерегулярно в течение всего следующего года, но после того как я опишу её завершение, я хочу упомянуть кое-что, что до сих пор кажется мне тем, что никогда не могло случиться – строительство турецкой бани одновременно с сооружением Дома для занятий.)

В Ессентуках и Тифлисе г-н Гурджиев познакомил нас с традиционной паровой баней. В бане в Константинополе была ещё одна привлекательность – чудесные глины, которые при нанесении на тело удаляют все волосы и оставляют кожу эластичной и мягкой. Как раз поэтому и говорят, что у турок не бывает вшей. Не удивительно, что планы г-на Гурджиева по поводу Приоре включали в себя создание бани.

В парке на краю леса стоял большой сарай для хранения садового оборудования. Позади него был большой погреб, построенный на резком возвышении земли, и состоящий из двух комнат, меньшей при входе и более обширной овальной комнаты внутри.

Сначала мы расширили большую комнату. Напротив её задней стены мы с одной стороны соорудили помещение для бака с водой, а с другой стороны – место для парилки. Для этого нам нужно было выбрать объём земли вполовину меньше существующей большой комнаты, используя кирки, мотыги, лопаты, тяпки и тачки.

Вначале земля была мягкой, но затем начали появляться маленькие камни. Наконец мы попали в почти сплошную скалу, которую, несмотря на все наши усилия, нельзя было убрать без динамита. Из-за этого мы не могли закончить баню в задуманной форме и стиле, поэтому г-н Гурджиев стал приспосабливать в качестве бани ту комнату, что уже была.

Мы работали там почти каждый вечер, тогда ещё без электричества. Я чётко помню особый момент, когда г-н Гурджиев из кирпичей и глины строил маленькую печь для котла с горячей водой. Вокруг него стояли женщины с фонарями, подавая ему глину и кирпичи. Снаружи мужчины замешивали цемент для большой комнаты, чтобы сделать пол с водостоком и скамьи вдоль стен. Они свозили его вниз на тачках и заливали в подготовленные деревянные формы.

У нас было мало подходящих инструментов, и мы работали практически голыми руками. Я много работал с цементом, и мне даже не могло прийти в голову, что он разъедает кожу. Позже, играя на фортепиано, я словно играл на иглах. Г-н Гурджиев хорошо посмеялся над этим.

Естественно, после этого я могу понять одного молодого человека, который, работая здесь, полностью износил свои хорошие городские туфли. Что же делать? Мы не нашли ни галош, ни деревянной обуви. Некоторые мужчины использовали примитивные сабо с деревянной подошвой и позже выбрасывали их, когда подошва полностью отпадала. Тогда я вспомнил, что видел в магазине деревянных изделий несколько новых деревянных подошв, как раз подходящих для сабо, но без ремней. Отыскав на свалке старую пару, я взял кожаные ремни, отбил их, чтобы кожа стала мягкой и прикрепил к паре деревянных подошв. Моё кустарное изделие оказалось хорошим и удовлетворило молодого человека, а позже и других.

В присутствии г-на Гурджиева интенсивность работы и повышенное внимание к ней часто делали нас неспособными увидеть лучшие способы действий. Например, когда мы делали скамьи для бани, нам нужны были квадратные формы для раствора. Готовых форм не было, поэтому нам нужно было сделать их из дюймовых досок. Зажимать доски в плотницкие тиски по одной, и обрезать края ножовкой было слишком долго. Мы хотели придумать способ сделать это быстрее. В одной из теплиц мы нашли большую двуручную пилу для распиливания брёвен; мне было интересно, можно ли пилить ею в одиночку. Но для такой пилы был нужен более толстый и тяжёлый кусок дерева; когда пилишь дюймовую доску, пила беспорядочно пляшет, повреждая зубья… Решение! Сложив вместе несколько досок, зажать их под нужным углом в тисках, и пилить! Проверка прошла успешно.

В общем, когда давались личные задания, стремление думать и изобретать во время работы очень мне помогало. Г-н Гурджиев часто говорил: «Первым и передовым работает осёл». Но мы не ослы. Перед началом работы нам нужно подумать о том, как достичь цели самым разумным способом, используя доступную силу наилучшим образом. Нам нужно не забывать, что одной и той же цели можно достичь разными способами. И иногда есть более короткие пути, которые в то же время более эффективны.

Во всех этих работах проявлялась характерная черта г-на Гурджиева – всё делается руками, из доступных материалов, без современной изысканности, людьми, которые никогда не имели дела ни с чем подобным. Несмотря на всё это, результат вполне удовлетворителен и служит своей цели.

Мы потерпели неудачу только в нашей первой попытке построить баню. Печи было недостаточно для обогрева, когда все парились. Поэтому г-н Гурджиев добавил ещё две железные печи. Когда они нагревались, на них выливалась вода, чтобы создать горячий пар, как в настоящей турецкой бане.

На следующий год баня была перестроена. Полноразмерная ёмкость для воды была установлена в парилке, и было установлено оборудование для подогрева пара до любой температуры.

Появилась необходимость сделать железное кольцо вокруг трубы, выходящей из крыши. Кольцо не должно было быть плоским, а немного вогнутым, для того, чтобы плотно прилегать к выпуклой крыше. Сделать такое кольцо мог только кузнец. А работа кузнеца требовала повышенного мастерства.

В одной из внешних построек мы нашли маленький переносной горн с наковальней и необходимые молоты и щипцы. Когда мы нагрели горн, пришёл сам г-н Гурджиев. Он взял кольцо в больших щипцах в одну руку и, накалив его добела, положил на наковальню и начал ковать.

И именно тогда, я никогда этого не забуду, я неожиданно увидел настоящего кузнеца. С раннего детства я привык приходить в кузницу нашего поместья, где работал Никита, наш кузнец. Этот образ кузнеца был неизгладим из моей памяти.

Ноги г-на Гурджиева как-то согнулись в типичную кузнецкую позу для того, чтобы быть на нужном уровне с наковальней. Удары молота, обращение со щипцами, способ, которым он возвращал охлаждённый кусок железа в горн – это был настоящий кузнец.

В подобных обстоятельствах г-н Гурджиев мог бы сказать: «Я провёл десять лет, делая эту работу». А на это доктор Шернвалл мог бы ответить: «Если мы посчитаем все эти „десятилетия“, когда вы были поваром, портным, плотником, кузнецом и тому подобное, то вам должно быть более ста лет!» Какой бы ни была правда, у г-на Гурджиева всегда была эта сверхъестественная способность надевать маску того человека, которого он хотел изобразить.

В любом случае, когда всё было закончено, перестроенная баня работала отлично. Комната при входе стала раздевалкой.

Каждую субботу из Парижа прибывали «любители паровой бани». Послеобеденные часы с четырёх до шести были отведены для женщин. Мужчины присоединялись к остальным в Доме для занятий с восьми до девяти, а потом шли на свою баню, за ней следовал роскошный ужин, после которого мы шли в большую гостиную, где я играл музыку.

В Приоре все эти постоянно изменяющиеся работы поглощали человека целиком. Внешняя жизнь как-то переставала существовать. Закрытость жизни в Приоре совершенно не была похожа на монастырь, где внешняя жизнь отвергалась, и была концентрация на молитвах, воздержании и возвышении мыслей. В Приоре жизнь человека перекатывалась от одной ситуации к другой, как мяч. Нашей молитвой была Работа, которая собирала вместе все духовные и физические силы. Разнообразие и постоянные перемены заданий продолжали пробуждать нас. У нас было минимум часов для сна, как раз достаточного для того, чтобы дать силу для следующего дня. Вместо воздержания было доведение сил до предела, внимательная работа восстанавливала энергию, когда она тратилась, в манере ритмичного маховика. Внутри Приоре не было отвержения жизни. Наоборот, жизнь расширялась до крайней интенсивности и духовности.

XX

Кухня

В общем, работа шла каждый день с шести утра до ужина, а потом в восемь вечера мы шли в Дом для занятий на движения. Старое фортепиано Плейеля, которое принадлежало мадам Лабори, теперь заменили на великолепный Бехштейн, стоящий с левой стороны сцены на маленькой платформе для большего объёма звука.

Приближалась Пасха; мы готовились к празднованию. Помимо всех живущих и работающих в Приоре, было приглашено много гостей. Поэтому, вдобавок ко всему, мы сконцентрировались на приготовлении куличей и пасхи.

Два человека замешивали руками тесто для куличей в большой ёмкости. Мы взяли ворот, потому что эта физическая работа была очень утомительна. Когда тесто скатали в ровный круглый ком двух с половиной футов в ширину и половину этого в высоту, его выложили на кухонный стол, чтобы продолжить месить, ещё не добавляя изюм и цукаты. Только потом появился г-н Гурджиев: «Что происходит? Это что, вымешивание теста? Месите его ногами! Снимайте обувь и взбирайтесь на стол!»

Уже приближался вечер. Мы целый день проработали на улице. Можете себе представить, что наши ноги были не первой чистоты. С тяжёлым сердцем, мы начали расшнуровывать ботинки…

Ситуация была спасена инициативой моей жены. Как только поднялся вопрос о непродуктивном вымешивании теста, она моментально поняла, что имел в виду г-н Гурджиев. Она незаметно выскользнула из помещения, бросилась на второй этаж к платяному шкафу и принесла чистые носки. Мы их надели, взобрались на стол и начали танцевать на тесте.

На следующее утро, когда тесто поднялось, кухонная бригада была озадачена тем, где они смогут выпечь так много куличей.

Г-н Гурджиев предложил использовать печи в бане. Это была Страстная пятница, и некоторые из нас работали на газоне перед замком. Я всё ещё помню мадам Островскую и её помощников, с куличами в металлических формах, проходящих мимо нас весёлой компанией прямо в баню…

Через несколько часов, та же компания медленно шла назад с печальными лицами. Я спросил: «Как там куличи?»

«Сгорели до углей. Нам нужно было сначала попробовать с одним, а мы все сразу положили в печь».

Эти две истории, про носки и выпечку, показывают, что никогда нельзя было слушать г-на Гурджиева некритично, в слепом подчинении. Что требовалось, так это сознательное выполнение порученного задания, самым лучшим из возможных способов. Для этого нам нужно было соображать, думать. Приказы подобного рода отдавались тоном строгого начальника или армейского генерала и всегда были наполнены убеждающим ароматом, с которым тоже нужно было бороться. Это были сложные моменты. Г-н Гурджиев мог, когда сталкивался с неповиновением, с предельной яростью кричать на тебя «Сволочь!». В то же самое время требовалось ничего не отвечать на это, не повышать голос, не показывать обиды, и никогда не держать злобы.

Каждый вечер после ужина все мы шли в Дом для занятий. Г-н Гурджиев ходил взад и вперёд по маленькой дорожке в середине зала и вдруг неожиданно сказал очень громким и злым голосом: «Теперь я вижу, куда идут мои миллионы… людям, которые не используют драгоценные овощи с огорода и позволяют им испортиться! Те, кто это делает, должны выйти на сцену и стоять там с раскинутыми руками полчаса!»

Можете себе представить, этими людьми были его жена и мадам Успенская! Они не использовали овощи, которые две англичанки, смотревшие за огородом, принесли на кухню для приготовления. Мы, русские, никогда не ели эти овощи, а отдавали их коровам. Одна из этих англичанок потрясенная этим, пошла к г-ну Гурджиеву и сказала ему, что это просто ужасно, когда пропадают прекрасные овощи.

Когда мы увидели, как мадам Островская и мадам Успенская вышли и встали на сцене с раскинутыми руками, англичанка подошла ко мне, с просьбой попросить г-на Гурджиева позволить ей встать на их место. Она была очень расстроена.

Это был пример того, как обращался г-н Гурджиев с теми, кто ябедничал по поводу других. Он никогда этого не позволял.

Летом 1923 года среди работ, организованных г-ном Гурджиевым, была расчистка леса в северо-восточном углу парка. Эта часть поместья была полностью дикой, настоящая чаща со столетними соснами и густыми колючими кустами; прошло много времени с тех пор, как здесь чистили подлесок, в отличие от остального парка.

Г-н Гурджиев решил, что на этом месте будет постоянный Дом для занятий, на этот раз огромного размера и построенный из кирпича. Мы расчищали пространство от колючих кустов, а потом начали срезать некоторые сосны, которые, вместе с другими деревьями, должны были использоваться как материалы для будущего здания. В этом принимали участие все, и мужчины и женщины. Мы узнали, как валить деревья в нужном направлении, как работать с топорами лесорубов, как распиливать в парах стволы деревьев поперечной двуручной пилой, и как в последний момент, когда дерево начнёт наклоняться, нужно отпрыгнуть, помня, что нижняя часть дерева может подпрыгнуть снова. Иногда неопытные люди подходили слишком близко и неожиданно получали сильный удар подпрыгнувшим стволом.

Пока одни валили деревья, другие обрезали ветки со стволов. Ветки собирались в кучи, как топливо на зиму. Стволы разрезались на брёвна, которые потом тоже складывались.

Брёвна всегда переносили двое мужчин. Вскоре я приобрёл некоторое мастерство в поднимании брёвен на плечо и ходьбе с ними. Однажды моим партнёром в этом деле был англичанин, доктор Джеймс Янг. Трюк состоял в том, чтобы поднять бревно и забросить его на плечи, а потом ритмично идти к месту назначения. Я подошёл к концу бревна для того, чтобы забросить его, как всегда, на правое плечо, и неожиданно заметил предчувствующий взгляд г-на Гурджиева, как будто бы он ожидал чего-то смешного. И этому была причина: в то же самое время мой партнёр, повернувшись к своему концу бревна, забросил его на левое плечо. Поэтому мы оказались спиной к спине, и когда пошли, бревно соскользнуло с наших плеч и упало на землю позади нас. Все засмеялись. Г-н Гурджиев никогда не комментировал такие ситуации, но я знаю, что среди смеха прошумело: «Где было ваше внимание?»

В середине лета оказалось, что главные по кухне – мадам Островская и мадам Успенская – устали и нуждаются в отдыхе. Г-н Гурджиев ухватился за жалобу, поступившую на них от кого-то и однажды вечером в Доме для занятий объявил, что эти два повара вообще нехороши, и он решил переложить ответственность за кухню на – из всех людей – меня!

Я хочу поделиться с вами моими страданиями, связанными с этим.

Во-первых, мне нужно было вставать в пять утра, для того чтобы к шести приготовить горячий кофе для всех. Первая часть была простой. Нужно было нарезать хлеб и подогреть молоко, что было просто сделать на газовой плите. Но второй шаг, приготовление самого завтрака, был значительно более сложным, потому что нужно было растопить печь. Надо сказать, что печь в Приоре может пожать руку самовару в Ессентуках, который тоже никогда не хотел разводиться. Подготовленный для растопки хворост горел, но уголь не занимался. В таких случаях г-н Гурджиев был особо нетерпелив и безжалостен. «Андреич, – мог сказать он, – это хорошая идея, завести самовар» – последнее слово было сказано с повышенным напряжением и сильным акцентом на последний слог.

И так было сейчас. Хворост зажёгся, а уголь отказывался гореть. Наконец, уголь загорелся, и мне нужно было подкинуть его ещё. Я добавил, но затушил искру, и огонь снова погас. А время шло… Уже шесть часов, и теперь нужна была плита. Это было не так сложно. Сразу же пришли все, каждый со своей чашкой. До 6.30 они пили кофе, а потом пошли на работу. Кажется, это было самое время для того, чтобы снова начать растапливать печь.

Но ничего не получилось. Многие англичане и американцы приезжали в Приоре с короткими визитами, особенно летом. Все они жили в коридоре Ритц на втором этаже в красивых роскошных комнатах. На кухне мы называли их «гости». Нужно было готовить кофе для каждого гостя индивидуально. Один хотел кофе сейчас, другой через полчаса, третий ещё немного позже… Это казалось бесконечным. И всё время нужно было чистить овощи, а вскоре – поставить суп на плиту, чтобы он кипел и был готов к полудню.

Все получали на обед порцию супа и кусок варёного мяса. Но англичане не любили это варёное мясо и часто оставляли его несъеденным. У меня в голове внезапно появилась идея. Когда суп и мясо были полностью готовы, я вынул мясо, порезал его на кусочки и пропустил через мясорубку. После этого я добавил соль, перец и другие приправы, свернул его на деревянной доске в длинный цилиндр и посыпал сверху порезанной свежей петрушкой.

Сразу же появилась проблема: как его ровно разделить между тридцатью или сорока людьми? Конечно же, линейки не было. Необходимость дала мне в руки практичное решение. Я разделил его наполовину, потом каждую половину опять наполовину, и дальше ещё на меньшие части, пока у меня не оказалось нужное количество порций. К обеду всё было готово…

Я получил наивысшую награду за своё изобретение: англичане, приходя с тарелками за супом, спрашивали: «Можно мне это положить на хлеб?»

Успех окрылил меня, и моя кулинарная фантазия подсказала мне новые рецепты. На следующий день я обнаружил, что на вчерашнем холодном супе сформировался толстый слой твёрдого жира. Кроме этого, осталось значительное количество варёной капусты. На кухне нашлась большая сковорода с ручкой. Зная, что англичане не щепетильны по поводу свежести мясного жира, я смазал сковороду этим жиром, положил капусту и посыпал сверху панировочными сухарями. (Сыр пармезан в Приоре не разрешали.) Всё это я добавил к мясу и овощам.

Когда обед закончился, ко мне и мальчику при кухне пришла очередь за добавкой. Первым был доктор Янг, с которым я так «удачно» вскинул на плечо бревно. Он попросил ещё одну порцию овощей. «Они очень сочные», – сказал он.

Я был ужасно доволен. На следующий день была возможность сделать мясные котлеты из продуктов для супа. Единственно, кто был недоволен, так это матери. Они сказали мне: «Суп хороший, но второе блюдо слишком жирное и не подходит для детей». Я пытался объяснить, что это был всё тот же самый прежний суп с куском варёного мяса, а всё остальное, это, так сказать, только «плод моей фантазии»; как он может не подходить для маленьких детей? Но они не хотели понимать.

Предмет особой гордости появился, когда с предыдущего дня, кроме остатков овощей, от запеканки осталась ещё каша. Результат этого творения получил прозвище «трёхэтажная фабрика». Матери опознали в ней кашу и пожаловались мадам Островской… Но мне не пришлось стоять в тот вечер полчаса с раскинутыми руками в Доме для занятий. Наоборот, эта запеканка вошла в меню Приоре, что принесло мне некоторое моральное удовлетворение.

Сейчас я пишу эти строки, смеясь над тем, как я пытался изобразить из себя повара для тридцати или сорока человек. С пяти утра я всё время был на ногах, не имея возможности отдохнуть. Как только я заканчивал сервировать стол к обеду, на аллею из лимонных деревьев выносили фортепиано, и мне бесконечно нужно было играть «Падение жрицы», движение, только недавно показанное ученикам г-ном Гурджиевым.

Однажды я играл и играл, и неожиданно остановился. Моя голова упала на руки. Очевидно, мои центры утратили связь между собой, и я впал в глубокий сон. Также неожиданно я проснулся. Оказалось, что в то время, когда выполнялись движения, маленькая дочь майора Пиндера упала в пруд в конце аллеи. Мой сон прервал движения и дал возможность обнаружить, что случилось. Пруд был неглубок, и мать и дитя отделались только испугом.

Я был не единственным, у кого была причина устать. Ещё был Иванов, получивший задание смотреть за нашими коровами, и которому приходилось вставать в четыре утра. Как все остальные, он занимался вечером в Доме для занятий, пока г-н Гурджиев не заявлял: «Кто хочет, может идти спать, кто хочет, может остаться». Это провоцировало раздражение у всех, кто очень хотел спать, чего он и добивался. Конечно же, нам нужно было остаться – и как же нам хотелось спать! Но однажды ночью Иванов совершенно открыто встал и ушёл спать.

Для того, чтобы встать вовремя на работу, он использовал свою систему, которую назвали «система Иванова». Если требуется встать в четыре утра, нужно выпить четыре стакана воды перед тем, как ложиться в постель. Если вам требуется встать в три утра, нужно выпить пять стаканов воды. В назначенный час вас разбудит кое-что получше будильника.

Почему я это упоминаю в связи с кухней? Потому что каждое утро в десять часов мне нужно было точно помнить о том, что я должен дать Иванову кофе и солидные, заслуженные бутерброды, для придания сил. Весь остаток дня Иванов не спал до объявления г-на Гурджиева: «Кто хочет, может идти спать, кто хочет, может остаться».

Однажды, когда я готовил ужин, г-н Гурджиев вернулся из Парижа и ввалился в кухню. Он притворился, что втягивает носом воздух и сладким, неестественным голосом сказал: «Что-нибудь вкусненькое!» Он попросил кусок мяса и порезал его на ломти. Затем, сложив их вместе, он начал искусно скоблить ножом вертикальную поверхность, пока мясо не приобрело особую структуру. Он назвал это скоблёнка – это блюдо подавалось с большим количеством закусок.

На следующий день я решил сделать что-то подобное для всех; конечно же, я не скоблил мясо, а пропустил его через мясорубку. Обязательный сметанный соус было просто заменить соусом, сделанным из молока с добавлением муки. Г-н Гурджиев снова ввалился в кухню и спросил: «Что у нас на ужин?» Я по глупости назвал это скоблёнкой. Он был очень зол: в первую очередь, я не имел права готовить блюдо, подражая ему – это было изысканное блюдо для него самого, и ни в коем случае не для рабочего класса…

Конечно же, я не сделал скоблёнку. Я не скоблил мясо. Моё блюдо хорошо приняли и хорошо ели, и я не потратил времени зря. Но в тот момент я узнал, как важно быть аккуратным в том, что говоришь – даже в шутку – урок, который я пытаюсь помнить сейчас, когда пишу.

В мой последний день на кухне мадам Успенская, которая всё это время незаметно наблюдала и контролировала жизнь кухни, решила, что для своего последнего ужина я должен приготовить «Царский плов» – рис с мясом. Ей нужно было показать мне, как варить рис, мешать его с рубленым мясом, класть его в чугунную кастрюлю с ручками, а потом проткнуть палочкой дырки в рисе, чтобы дать выйти пару.

Именно здесь плита стала капризничать. Долгое время я вообще не мог зажечь огонь, а потом совершенно неожиданно он вспыхнул. Уже почти пришло время подавать плов. Для того, чтобы нагреть его быстрее, я поставил его в самое горячее место…

Рис, когда он сгорит, пахнет особенно плохо, и запах проникает во всё блюдо. Мадам Успенская была в ужасе, когда снова пришла посмотреть на него. Что делать? Обычно в таких ситуациях берётся древесный уголь, заворачивается в ткань и опускается в блюдо, чтобы вытянуть запах. Но в этот раз, казалось, ничего не поможет.

Мы перенесли содержимое в другую кастрюлю и решили подать его к ужину. А на второе мы предложили простоквашу…

После ужина Мария Андреевна проходила мимо кухни. Мадам Успенская спросила её, как ей понравился плов. «Всё было хорошо, – сказала она, – но простокваша была с запахом дыма». Мадам Успенская и я взорвались хохотом.

В тот вечер, после исполнения музыки в Доме для занятий, я пошёл спать. На следующее утро я мог спать столько, сколько хочу и проснуться только к завтраку – завтраку в кровати, потому что мадам Успенская принесла мою порцию к моей постели: самое вкусное рагу – финальный аккорд в моём бытии поваром.

XXI

Выступления

Все вечера летом были посвящены не только движениям, но и изучению различий между истинными внутренними феноменами, такими как телепатическое зрение, чтение мыслей и тому подобное, и тем, что г-н Гурджиев называл «трюками» или «полутрюками», с помощью которых эти феномены можно симулировать. Я расскажу об этом больше, когда буду говорить о демонстрациях в Америке. На данный момент я удовлетворюсь описанием одного упражнения, данного для подготовки к ним.

Летом и осенью 1923 года наша работа за день состояла в физическом труде на открытом воздухе, но было добавлено кое-что ещё. Нам дали длинные списки слов для запоминания. Г-н Гурджиев настаивал на том, что мы не должны выделять специальное время для этого, но заучивать их, работая в саду.

Благодаря этим попыткам, я сделал одно очень важное открытие. Обычно, когда наблюдаешь себя во время физического труда, основная часть работы состоит из подготовительных моментов, таких как копание и покос, и мысли свободно бродят в направлении, не имеющем ничего общего с работой. Летают ассоциации, приводя одна другую в полный беспорядок, без цели и без результата.

Сейчас, когда г-н Гурджиев добавил эти упражнения на память, уже не было места для блуждающих ассоциаций. Всё время нужно было встряхиваться и направлять внимание на самокопание, которое в других обстоятельствах было совершенно бессознательным. Но характерной особенностью всего этого была полная сосредоточенность. Ни единой частицы сознательности не блуждало. Всё было сконцентрировано внутри. Это лишь один пример из множества вариаций Работы, всегда направленной на свою конечную цель, развитие человека.

Во время первого этапа нашей работы над Домом для занятий была закончена только внешняя часть. Внутри было пусто и холодно. Как только были добавлены три большие печи, как раз перед наступлением зимы, мы смогли перенести некоторые из вечерних собраний из замка в Дом для занятий. Потом, когда было подключено электричество, мы продолжали днём наиболее важные работы, в то время, как вечером использовали его по назначению.

Г-н Гурджиев сказал нам, что он планирует большую демонстрацию движений в Париже в середине декабря. Поэтому за лето я сделал оркестровку и копии партий для большей части музыки, но, в зависимости от выбора г-ном Гурджиевым движений, нужно было сделать ещё больше. Так, однажды утром я пришёл в Дом для занятий, чтобы взяться за следующую работу. Когда г-н Гурджиев увидел меня стоящим там, он закричал: «Почему вы бездельничаете? Идите в галерею и заделывайте трещины на стенах!» Я занимался этим несколько дней, а потом решил, что лучше будет продолжить оркестровку оставшейся у меня музыки, а трещины может заделать кто-то другой.

К этому времени внутренняя отделка Дома для занятий, в основном, была закончена. В южном конце здания была покрытая линолеумом сцена для движений. Вдоль боковых стен мы сделали высокие скамьи с упором для ног. Это были места для гостей и посетителей, которым вскоре разрешили приезжать по субботам и смотреть движения. Напротив скамей был широкий коридор, покрытый ковриками, за которым было низкое декоративное деревянное ограждение, отделяющее центральное рабочее пространство зала. В северной части, под балконом, было место, похожее на ложу в театре. Три его стороны были драпированы занавесями, а открытая сторона выходила и к сцене, и к местам для учеников. Это было место г-на Гурджиева. Пол его ложи был выше основного пола на двадцать восемь дюймов, поэтому работая с учениками, он мог удобно сидеть и смотреть.

С двух сторон, вдоль внутреннего декоративного ограждения, были положены коврики. Они показывали места отдельных учеников, разделённые одно от другого разноцветными подушечками. Места справа от г-на Гурджиева были для мужчин, а места слева – для женщин.

Дом для занятий приобрёл свой окончательный внешний вид только в декабре 1923 года, когда было нужно закончить декор, как сказал г-н Гурджиев, «вовремя» для парижских демонстраций. В такие моменты он командовал абсолютно всеми, кроме поваров, чтобы все трудились вместе, пока работа не будет сделана.

Мы раскрасили стены, ограждения и окна орнаментами в восточном стиле. Всё внутреннее пространство было покрыто восточными коврами, и несколько лучших мы повесили на стены.

Чтобы скрыть деревянные конструкции потолка, был сделан огромный полог из белой хлопчатобумажной ткани. Все женщины работали над ним. Они сначала перенесли рисунок на материал, растянутый на полу, а потом г-н Гурджиев показал им точно, где он хотел бы поместить изречения, и они нарисовали и вышили их особым шрифтом, которому он нас научил.

Когда полог был готов, его центр подняли к потолку прочным шестом, временно поддерживающим весь вес полога. Потом центр надёжно закрепили, и один за другим подняли края, закрепив на местах. Всё было точно прилажено, хотя и делалось снизу.

Теперь наступил опасный момент. Центральный шест, поддерживающий весь дополнительный вес, нужно было убрать. Г-н Гурджиев попросил мою жену стоять снаружи и не позволять никому входить. Опасность была в том, что когда шест убрали, крыша могла не выдержать, и всё свалилось бы вниз… Но всё держалось прочно!

Вдоль коридоров повесили маленькие электрические лампочки с полупрозрачными красными абажурами. Недалеко от сцены установили два механических фонтана с меняющейся подсветкой. Г-н Гурджиев время от времени добавлял в них восточные специи и ароматы. Таким образом, работа фонтанов ароматизировала воздух.

Когда основное освещение было выключено, зал окутывал полумрак, и все восточные ковры и орнаменты, купаясь в тусклом красном свете ламп и отражая меняющиеся разноцветные огни фонтанов, становились ещё более красивыми и выразительными. Г-н Гурджиев часто просил меня сыграть Ессентукскую Молитву, и когда ученики, ведомые моей женой, начинали напевать её, соединение музыки с великолепием места действия производило очень глубокое и незабываемое впечатление…

Во время финального рывка мы работали без отдыха. Мы начали, как всегда, в шесть утра и трудились весь день. Но осталось сделать ещё огромное количество работы, чтобы успеть вовремя. Спустилась ночь, а работа продолжалась без перерыва. Снова и снова. В четыре утра г-н Гурджиев послал сообщение на кухню, чтобы всем принесли кофе с молоком и белым хлебом. Мы подкрепились и снова продолжили.

Подходило время утреннего кофе. Его также принесли в Дом для занятий.

В полдень появился хлеб с большими кусками мяса. Но интенсивность работы ни на йоту не уменьшилась.

Наконец, я помню, в семь вечера был забит последний гвоздь. Мы поужинали и пошли спать. На следующий день нам не нужно было вставать в шесть утра. Нам позволили спать столько, сколько мы хотим…

Всё это время г-н Гурджиев создавал новые упражнения, и нужно было сочинить и оркестровать ещё больше музыки. Мои трудности увеличились, потому что у меня было только тридцать пять музыкантов, вместо ста, обычное количество для представлений в театре на Елисейских полях. Я не мог использовать трубы, заглушая мои несколько струнных, они звучали бы вульгарно. Между 13 декабря и Рождеством были назначены восемь наших представлений. Последние три ночи перед генеральной репетицией я вообще не спал. Я спал только во время поездок между Фонтенбло и Парижем.

Мой друг композитор Черепнин пришёл на последнюю репетицию, чтобы посмотреть на нашу работу и послушать мою музыку. Конечно же, как раз тогда г-н Гурджиев сказал мне, что музыка к «Мазурке» «хромает». Я не знал, что делать. В отчаянии я решил оставить музыку такой, какой она была, но добавить сверху ещё одну мелодию. На самом деле я был удовлетворён, услышав после репетиции от Черепнина, что всё звучало чудесно.

В ночь перед генеральной репетицией все коврики, козлиные шкуры, матрасы и даже фонтаны были перенесены из Дома для занятий в театр. Фойе стало восточным дворцом. Для публики были приготовлены все виды восточных сладостей, а фонтаны были наполнены шампанским вместо воды. Ученики, не принимавшие участия в демонстрации, среди которых был английский дипломат, стояли при входе, одетые в костюмы, сделанные нами для «Борьбы магов». Движения были оценены высоко, но самый сильный отклик получили женщины, ходившие по сцене с распростёртыми руками. Зрители начали кричать «Хватит! Хватит!», потому что они не могли понять, как можно сохранять такое положение столь долго.

Согласно полученным мной отзывам, был один человек, которому не понравилась демонстрация. Это был Эмиль Жак-Далькроз. Может быть потому, что всё увиденное противоречило его системе движений, тогда широко распространённой. Здесь всё базировалось на совершенно ином принципе антимеханичных движений, совместно с развитием физической работы с сознательностью или даже с молитвой, как в движениях дервишей.

Когда выступление закончилось, я спросил г-на Гурджиева: «Как всё прошло?» Он посмотрел на меня, улыбнулся, но ничего не сказал. Это дало мне сильное внутреннее переживание, и с этого момента я осознал, что в работе этого рода мы не ищем слов похвалы или ободрения. Нам нужно выполнить задание наилучшим образом, и не должно быть рассуждений о том, похвалил ли нас кто-то или нет. Г-н Гурджиев часто говорил: «Никогда не думайте о результатах, просто делайте».

На одном из последних выступлений г-н Гурджиев сидел в первом ряду. Во время одного из Движений он взял у меня из рук дирижёрскую палочку и сам дирижировал с пола.

На другом представлении, в самом конце г-н Гурджиев крикнул «Стоп!», и ученики на сцене удерживали свои позиции довольно долго. Потом г-н Гурджиев опустил занавес, не говоря, что «стоп» окончено. Одна из учениц перестала удерживать свою позу, когда занавес опустился, и г-н Гурджиев очень сильно её ругал. Он сказал, что «стоп» не имеет отношения к публике или занавесу… что это Работа, и она не может быть закончена до тех пор, пока не скажет учитель, что нужно было оставаться неподвижным, даже если бы театр загорелся.

После выступлений все ковры, фонтаны и прочие вещи мы отнесли обратно в Приоре. В тот год мы праздновали Рождество в канун Нового Года. Г-н Гурджиев заранее съездил в Париж, чтобы купить дорогие подарки всем детям. Ужин был в самом Доме для занятий. Там были целые жареные ягнята, молочные поросята, восточные мясные блюда и восточные сладости. На этот банкет пригласили много французских гостей, среди которых были художники. Один из них – насколько я помню, это был Сутин – был просто сражён этим величием. Я помню, что спрашивал его, не хочет ли он ещё что-нибудь попробовать, и он просто всплеснул руками, сказав, что он не может найти слов, чтобы выразить своё удовольствие.

XXII

Америка

Когда всё было возвращено в Приоре, движения продолжились ещё более интенсивно. Выступления отчасти были подготовкой к возможной поездке в Нью-Йорк. Я говорю «возможной», потому что до последнего мы не знали, откуда возьмутся деньги на билеты и на проживание.

Г-н Гурджиев сначала послал в Нью-Йорк Орейджа и доктора Шернвалла, для подготовки почвы. Было сложно поверить, что путешествие состоится, потому что ехать должны были все, кто выступал в Париже. Нам нужно было быть готовыми «как только, так сразу».

Отъезд был запланирован на первую неделю января, и г-н Гурджиев назначил мою жену быть ответственной за паспорта и одежду для всех учеников. Среди тех, кто собирался ехать в Америку, были не только граждане России со старыми русскими паспортами, но также литовцы, армяне и поляки. Все их паспорта нужно было зарегистрировать и обновить в Мелёне возле Фонтенбло, и ни у кого из нас в то время не было машины, кроме г-на Гурджиева.

Всем нужно было поехать в Париж и одеться, некоторым буквально с головы до ног. Конечно же, нельзя было покупать одежду по своему вкусу и желаниям, но выбирать только то, что подойдёт для путешествия.

Наконец, из Америки прибыл чек и сразу были куплены билеты. Движения продолжались до самого последнего вечера. В Приоре оставалось довольно много людей, с одним ответственным за всё на время нашего отсутствия. У моей жены не было времени купить себе шляпку и пальто, поэтому г-н Гурджиев взял её в Париж на своей машине в день отъезда. Фактически, все необходимые формальности были закончены только за полчаса до отхода нашего поезда в Гавр.

Когда мы прибыли в порт, там стоял огромный французский лайнер «Париж» – 40000 тонн! Только английский лайнер «Маджестик» был больше. Большинство из нас, в основном русские, никогда не видели ничего подобного.

Когда мы поднимались по трапу, где нам нужно было предъявить свои паспорта, одна молодая женщина неожиданно сказала моей жене: «Ольга Аркадьевна, мой паспорт не со мной!»

«Как это? А где он? Вам не позволят войти на пароход!»

«Я спрятала его в своём чемодане!»

Но чемоданы были уже погружены на корабль! К счастью, с разрешения капитана, молодую женщину и мою жену проводили на борт судна, позволили спуститься в трюм и благополучно извлечь паспорт.

Мы все были счастливы ехать в Америку. Все, включая меня, мечтали о триумфальных выступлениях и больших выручках, столь важных для г-на Гурджиева для реализации его будущих планов. Но фактически, реальность была настолько трудна, что наше путешествие в Америку стало напоминать «переход через горы». Как всегда с г-ном Гурджиевым, задачей был не триумфальный тур, но усилия и работа над собой каждый день в новых обстоятельствах – простейшие и скромнейшие условия жизни и питания в окружении наиболее роскошных и соблазнительных возможностей.

В Ессентуках г-н Гурджиев начал давать нам специальные упражнения, в том числе для концентрации мыслей, а также некоторые довольно сложные упражнения с вниманием к дыханию. Я не думаю, что смогу описать их, и, кроме того, они не будут полезны, если о них только прочесть. Г-н Гурджиев часто нас предупреждал, что упражнения, связанные с дыханием, могут быть даже опасны, если они выполняются неправильно. По той же самой причине он просил не пересказывать другим его личные беседы с кем-либо, особенно разговоры о дыхании и сексуальной энергии.

Одна общая черта упражнений была в том, что они занимали всё наше внимание и таким образом прекращали блуждания бесконтрольных ассоциаций, тративших нашу жизненную энергию на очень глупые, иногда очень болезненные, иногда фантастичные, иногда эротичные мысли, чувства и ощущения, которые в той или иной степени есть у всех нас. Г-н Гурджиев часто говорил, что «сознательный труд» и «намеренное страдание», ослабляя этот несознательный полёт ассоциаций, могут продлить жизнь. Для тех, кто работает с вниманием и использует его для борьбы с ассоциациями, кто не забывает «помнить себя» – для таких людей внимание становится не только центром жизни, но и фактором, который её продлевает.

У г-на Гурджиева была каюта первого класса. У остальных были очень комфортные каюты второго класса и превосходная еда. Поскольку мы обещали устроить демонстрацию движений для команды, корабельный казначей позволил нам бесплатно пользоваться общественными комнатами первого класса, кроме времени приёма пищи. Но всё путешествие не было таким гладким, как его начало. Вскоре море начало волноваться, и к семи вечера первого дня большинство пассажиров, включая наших учеников, не появились на ужин. Мы с женой тоже чувствовали себя не очень хорошо, но поскольку мы хотели быть с г-ном Гурджиевым, мы боролись, чтобы не дать морской болезни нас одолеть. Позже во время этого и других путешествий мы переносили штормовую погоду очень хорошо. Это было одно из худших плаваний за океан, которые были у лайнера «Париж», в главной гостиной даже разбилось большое зеркало.

Последующие дни мы провели, ухаживая за нашими больными людьми, которые не могли радоваться достоинствам корабля и не могли глотнуть ничего, кроме апельсинового сока.

Однако за день до нашего прибытия погода изменилась, и вышло солнце. Г-н Гурджиев приказал всем репетировать движения, потому что вечером состоится демонстрация. После стольких дней лежания в кровати нужно было размять мышцы.

Когда я вышел на палубу, я увидел толпу людей, смотревших на что-то со страстным ожиданием чего-то диковинного: это наши ученики выполняли движения под руководством Ферапонтова. Целый день мы репетировали в одной из гостиных, а после ужина выступили перед всеми пассажирами, одетые в наши белые костюмы, шёлковые для женщин и парусиновые для мужчин. Программа началась с того, что один из учеников объяснил вкратце цель движений. Потом моя жена спела «Арию с колокольчиками» из «Лакме», которую г-н Гурджиев особо любил. В движениях мы представили почти всё то, что показывали в театре на Елисейских полях в Париже. В конце г-н Гурджиев, сидевший в первом ряду, крикнул «Стоп!» Публика была поражена, увидев, что ученики выполнили это, не смотря на покачивания корабля, которое было настолько сильным, что фортепиано медленно, но неуклонно, скользило с одного края сцены к другому, а я следовал за ним со своим табуретом.

На следующее утро мы прибыли в Нью-Йорк. Персонал корабля был очень внимателен к ученикам г-на Гурджиева, когда они болели, но ни у кого не было денег на чаевые. Однако, когда появился Орейдж с несколькими журналистами и фотографом, он быстро решил эту проблему.

Фотограф сделал снимки г-на Гурджиева, включая фото, где он приветствует Америку, держа в руке каракулевую шапку. Это фото прекрасно передаёт глубокое внутреннее выражение лица г-на Гурджиева. Я особенно люблю другое его фото, снятое в Ольгинке на Кавказе, где он сидит со своими собаками и кошкой. Очень чётко показана вся его доброта и нежность, особенно к животным. Мы очень часто видели его таким в те давно минувшие времена…

Когда все формальности с высадкой были закончены, Орейдж отвёл г-на Гурджиева и нас с женой в отель «Ансония». Друзья Орейджа проводили остальных учеников, вместе с мадам Островской, присматривающей за ними, в другой отель. Устроившись в наших комнатах, моя жена взяла телефонную книгу и быстро нашла номер своего брата. Сначала он не поверил, что его сестра говорит с ним из Нью-Йорка. Конечно же, это снова была неожиданная радость.

Орейдж привёл американского журналиста на встречу с г-ном Гурджиевым, и все мы обедали вместе с ними в очень дорогом ресторане отеля. У ростбифа был странный синеватый оттенок. Он однозначно был из замороженного мяса, и г-н Гурджиев отказался есть. Впоследствии мы всегда покупали куриц и мясо у еврейских мясников, потому что они не замораживали мясо.

Когда г-н Гурджиев оплачивал счёт, он достал очень красивый кожаный бумажник. Журналист с восхищением рассматривал его разноцветный восточный узор, и спросил, откуда он. Г-н Гурджиев спросил: «Вам он нравится?» «О, конечно!» – был ответ. Тогда г-н Гурджиев вынул свои деньги и документы и передал бумажник журналисту, объяснив, что на Востоке, если гость выражает своё восхищение чем-то в доме хозяина, хозяин всегда дарит эту вещь гостю. Журналист был ошеломлён.

На следующий день встал вопрос об определении места и даты нашего выступления, и сразу же начались трудности, потому что все театры были заняты. Ученикам нужно было репетировать, иногда по два раза в день, но где это делать? Не было ни свободных частных залов, ни танцевальных студий. Наконец мы нашли подходящий и недорогой зал, именуемый «Лесли Холл», с восточной стороны Бродвея, недалеко от отеля, где остановились ученики. Это было удлинённое двухэтажное здание. На каждом этаже был зал во всю длину, но на первом этаже была только маленькая сцена и комната для собраний, которая нам не подходила. На верхнем этаже было много места, но не было сцены, с которой были бы видны движения. Поэтому г-ну Гурджиеву нужно было быстро построить сцену с помощью учеников под руководством г-на де Зальцмана. Украшение сцены также поручили ему.

Возможно, у нас могли бы быть и лучшие условия, потому что московский Художественный театр именно сейчас был в Нью-Йорке на гастролях, артисты и руководитель хорошо меня знали, я писал для них музыку во время нашей жизни в Тифлисе. Г-н Гурджиев всё это знал, но по тем или иным причинам не хотел сменить «Лесли Холл» на что-то другое.

Была назначена дата нашей первой демонстрации в Нью-Йорке. Перенесли фортепиано с первого этажа. За два дня до выступления меня вызвал г-н Гурджиев и сказал: «Не могли бы вы аранжировать музыку для оркестра из пяти музыкантов?» Конечно же, это нужно было сделать. После выступления в театре на Елисейских полях, хотя даже там, в оркестре у нас было только тридцать пять музыкантов, это звучало очень жалко. По правде сказать, такой «оркестр» был не нужен вообще, вполне хватило бы фортепиано.

На репетиции во второй половине дня у нас было пять хороших русских музыкантов, с которыми г-н Гурджиев мог общаться. В середине репетиции он хотел особо заинтересовать их. Поэтому он приказал всем ученикам пойти в дальний конец зала, попросил музыкантов выбрать слово и прошептать ему. Потом он попросил их играть фокстрот, сам взял бубен у ударника и начал очень искусно набивать интересный ритм. Через минуту или две ученики быстро произнесли слово с другого конца зала. Музыканты были поражены.

Фактически, скрипка, виолончель, контрабас, кларнет и ударные вместе играли прекрасно. После того, как всё прошло, было очень приятно услышать от виолончелиста Букиника, прибывшего из Москвы и являющегося экспертом в восточной музыке, что вся музыка ему очень понравилась, особенно мелодия, которую мы назвали «Гусыня».

Вечером на демонстрации зал был заполнен изысканно одетыми американцами. Там были журналисты и писатели, приглашённые Орейджем. Пришёл даже знаменитый дирижёр Вальтер Дамрош. Была показана полная программа с Елисейских полей. В конце этого очень длинного представления, когда публика начала расходиться, я захотел поговорить с некоторыми из зрителей. Но не смог, потому что г-н Гурджиев сказал мне играть музыку для «Падения жрицы», а ученикам велел представить его, но не на сцене, а в зале; выступление продолжалось, пока не разошлись все зрители. Это испортило мне вечер, и я так и не понял, зачем это было сделано.

Мы дали только одно представление в «Лесли Холле». Потом нам нужно было разобрать сцену. Так вышло, что вскоре после нашего отъезда из Нью-Йорка здание снесли, и на его месте появился небоскрёб. Но на то время судьба предоставила его нам.

Позже у нас было несколько выступлений в Neighborhood Playhouse на Гранд-стрит. Сёстры Льюисон, основавшие этот театр, были покровителями экспериментального искусства и бесплатно предоставили г-ну Гурджиеву пространство. В том же театре группа любителей репетировала оперу Прокофьева «Игрок». Также там был один вечер, посвящённый американским индейцам и их музыке. Г-н Гурджиев специально послал меня понаблюдать, послушать и записать их мелодии. Эти записи у меня есть до сих пор.

Шло время, на наши выступления приходило всё меньше и меньше людей, и нам не на что было надеяться. Наш пищевой рацион уменьшался день ото дня. Мадам Островской приходилось быть особенно изобретательной, чтобы накормить всех нас дёшево, вкусно и удовлетворительно. Особенно я помню кисель, который она делала. Такого киселя я не ел с тех пор, как болел тифом, хотя где она брала нужную для него клюкву, я не догадываюсь.

Наконец г-н Гурджиев решил, что нет другого выхода, как повторить то же, что было уже сделано в Сочи в 1918 году после перехода через горы. Он сказал нам, что у него больше нет денег, и теперь мы сами отвечаем за свою жизнь. Каждому теперь нужно было идти искать работу. Мы все решили утром пойти в агентство по трудоустройству, перечислить наши профессии, и ждать звонков.

В агентстве я предложил свои услуги, как музыканта, но больше всего в это время требовались повара. Был также запрос на человека, умеющего реставрировать картины. Я дал им имя и адрес г-на де Зальцмана, находящегося в сложной ситуации. Он только что получил известие о смерти своей матери, которую он очень любил. Я тщетно пытался утешить его. «Всё же, – сказал он, – вы не можете себе представить, каким она была чудесным человеком».

Как только я вернулся домой из агентства, зазвонил телефон, и знакомый голос заговорил по-русски. Я спросил: «Больм, это ты?»

«Да, это на самом деле я». Адольф Больм был бывшим первым танцором и одним из самых выдающихся людей в Императорском балете Санкт-Петербурга. После успешного выступления с балетной труппой Дягилева он остановился в Чикаго и открыл там преуспевающую балетную студию. Он разыскал меня через московский Художественный театр. Он разыскивал меня, думая, что это я сочинил музыку для маленького балета «Tanzlegendchen». На самом деле её написал ученик Рихарда Штрауса, Герман Бишоф. Путаница между Германом и Гартманом могла стать причиной недопонимания, но эта ошибка привела к полному изменению в нашей судьбе.

Я рассказал ему, что я делаю в Америке и о г-не Гурджиеве. Он очень заинтересовался и попросил его познакомить. В результате Больм пригласил нас приехать в Чикаго и не только предложил свою студию для наших репетиций, но и сказал, что поможет организовать демонстрацию в главном театре. Г-н Гурджиев принял его приглашение и решил, что мы поедем в Чикаго. Итак, условия снова изменились от очень плохих до очень хороших.

Одна из важных частей нашей программы в Америке представляла примеры настоящих и симулированных психических феноменов, таких как «передача мыслей» на расстоянии. Человек из аудитории шептал слово одному из учеников, обычно мадам Островской, ходившей по залу, а ученики на сцене должны были отгадать слово. Также они определяли предметы, спрятанные в карманах людей. И если кто-то загадывал название оперы, музыка из этой оперы игралась со сцены. Перед всеми этими экспериментами объявлялось, что некоторые из них настоящие, а остальные – только трюки. Публике предлагали отгадать, какие именно. Это ужасно интересовало молодых людей и студентов, но они никак не могли понять, как мы это делаем.

Возможно, вся эта программа была задумана ещё в Ессентуках, когда в нашем доме был в гостях доктор Шернвалл. Раздался стук в дверь, и вошёл г-н Гурджиев в высокой шёлковой шапке Мандзавино. Смеясь, он спросил, на кого он похож. «На директора цирка!», – сказал доктор. И действительно, его чёрные усы в тот день были особенно закручены.

На следующий вечер после этого мы с женой должны были ехать в Кисловодск, чтобы посетить сеанс известного гипнотизёра, чьё объявление мы увидели. На сцене присутствовали несколько докторов, пытавшихся определить, был ли человек в гипнотическом трансе партнёром гипнотизёра, который разгуливал посреди публики, часто спрашивая: «Такой-то, ты спишь?» В ответ раздавался какой-то гнусавый, ненормальный голос. Загипнотизированный человек с завязанными глазами мог определить место и опознать предметы, спрятанные публикой, он находил даже иголку.

На следующий день я рассказал г-ну Гурджиеву про сеанс, и он сказал: «Я знаю, как они это делают». Он добавил, что в свои ранние годы он со своим другом решил изучить природу гипнотических феноменов, которые показывают публике, таких как телепатическое зрение, чтение мыслей и тому подобное. Посвятив этому определённое время, они успешно демонстрировали зрителям все эти феномены. Было ли это на самом деле так или нет, но то, о чём г-н Гурджиев начал говорить в Ессентуках, он сделал реальностью в Соединённых Штатах.

Перед отъездом на Запад г-н Гурджиев устроил демонстрации в Филадельфии и Бостоне, чтобы дать нам больше практики. Перед выступлением в Бостоне г-н Гурджиев не упустил возможности предоставить мне эмоциональный опыт. В оркестровой яме, где я должен был играть на фортепиано, было несколько складных стульев, которые он хотел убрать или перенести куда-то. Это было то, что я «не смог понять». Он сделал замечание, ранившее меня и спровоцировавшее суматоху внутреннего недовольства: «Всё, связанное с музыкой, полностью зависит от меня, и здесь я придираюсь к любому пустяку». Через полчаса начиналось выступление, и мне нужно было собрать своё внимание. В напряжённости момента я искал, что было упущено, и наконец, осознал, что если музыке нужно «ноу-хау», то так же должно быть «ноу-хау» для стульев. Другими словами, мне нельзя было сидеть кривобоко. В тот момент мне нужно было обратить больше внимание на стулья, чем на моё внутреннее недовольство, вызванное этим болезненным ходом. Это осознание очистило мой разум, и выступление прошло успешно. В тот же вечер мы вернулись в Нью-Йорк.

Нам нужно было найти самый дешёвый способ добраться до Чикаго. Я начал подавать запросы в большие железнодорожные компании на вокзалах Гранд Централ и Филадельфия, и мои поиски, наконец, привели меня в маленькое агентство в Хобокене. Узнав, что мне нужно, агент сначала предложил мне сигару, а потом назвал цену для всех участников поездки. Стоимость была значительно ниже, чем у других компаний, но путешествие должно было длиться дольше.

Когда я сказал это г-ну Гурджиеву, он согласился на этот план и сказал, чтобы я ехал в Чикаго завтра утром, и был попечителем над всеми учениками. Сам он с моей женой и Орейджем поедут на прямом поезде, который отправлялся после шести часов вечера в день нашего отбытия, но прибывал в Чикаго на следующее утро, очень рано. А наш поезд прибывал туда после пяти часов вечера, поэтому у них будет время всё подготовить к нашему прибытию, устроить нужные встречи, заинтересовать прессу, посетить студию Больма и прочее.

Моё путешествие с учениками было не без трудностей. Один эпизод вызывает у меня дрожь, когда бы я о нём ни вспоминал. Наш путь проходил через Ниагару, и ученики узнали, что наши билеты дают нам право остановиться и посетить Ниагарский водопад, а спустя три часа продолжить путь на следующем поезде. Каждый русский с детства видел картины Ниагарского водопада в иллюстрированных журналах, поэтому все они были в восторге от этой возможности. У меня же было странное предчувствие, что нам не следует тратить на это время, хотя однозначно, что в день прибытия г-ну Гурджиеву мы не понадобимся. С большим трудом я убедил всех поехать дальше, отказавшись от посещения Ниагары, и они приняли это как часть Работы.

Когда моя жена встретила нас на чикагском вокзале, она сказала, что через два часа мы должны будем выступить перед французским консулом. Г-н Гурджиев принял его просьбу сделать предварительный просмотр для его друзей, для увеличения публики. Все убедились в том, как правильно было не прерывать путешествие.

Демонстрация для консула прошла хорошо, и в результате был заказан концертный зал, такой же большой, как «Карнеги Холл», и с такой же большой сценой, как в Париже. На представлении было много людей, наши движения, как и наши «трюки», были хорошо приняты.

Вернувшись из Чикаго в Нью-Йорк, мы дали последнее выступление в «Карнеги Холле» в начале апреля.

Было много людей. Мой муж и Ферапонтов переводили то, что г-н Гурджиев говорил на русском, а Орейдж пересказывал это публике.

После выступления я сказала г-ну Гурджиеву: «Я смотрела за публикой и увидела, что половина людей не заинтересовалась, и они выглядели спящими. Почему вы предоставляете возможность всем этим людям? Не лучше ли, чтобы людей было меньше, но они были бы заинтересованы?» Г-н Гурджиев ответил, на этот раз немного со злостью: «Как вы можете судить? Возможно, у тех, кто сегодня выглядит спящим, через двадцать лет что-то проснётся внутри, а те, кто сегодня выглядят жаждущими, забудут всё через десять дней. Нам нужно каждому дать возможность услышать. Результат нам не принадлежит».

Приближался день нашего отплытия во Францию. Г-н Гурджиев сказал моей жене, что я должен остаться с ним в Нью-Йорке. Поскольку её присутствие в Приоре было очень важным, ей нужно было вернуться с учениками. Моя жена не могла на это согласиться и попросила г-на Гурджиева решить, что ему более необходимо: её присутствие в Приоре или моё в Нью-Йорке. Г-н Гурджиев был очень недоволен её отказом, но в такой ситуации моя жена не могла уехать, и он это знал. За ужином он сказал, что предпочитает её в Приоре, и что он оставит с собой мадам Галумян. Итак, я мог тоже вернуться во Францию. За несколько часов до отъезда, моя жена обнаружила, что у нас не осталось ни единого доллара после покупки билетов. Она поспешно пошла заложить одно из её колец. Это было то самое кольцо, о котором она однажды сказала г-ну Гурджиеву, что никогда с ним не расстанется, потому что это обручальное кольцо моей матери. Она попросила мадам Галумян разыскать её брата, который временно отсутствовал в городе, и попросить его выкупить кольцо. Мадам Галумян могла привезти его, когда вернётся в Приоре.

Мы отплыли на прекрасном корабле «Джордж Вашингтон». Погода была великолепной, и на этот раз все ученики могли наслаждаться прекрасной едой. Некоторые из молодых учеников после нескольких лет простой институтской еды обнаружили, что на корабле они могут взять вторую порцию любого блюда. Однажды они попросили и получили шесть порций мороженого. Ни эта еда, ни море не расстроили их здоровые желудки. Очевидно, они могли насладиться наградой за свои усилия для г-на Гурджиева в Соединённых Штатах. Один из его принципов гласил: «Если что-то берёшь, потом отдай!» И он всегда следовал ему. Г-н Гурджиев умел давать, щедро и как раз в нужное время, и его подарки всегда приносили радость или новые силы.

Мы прибыли в Приоре рано утром. Мадам Успенская, которая оставалась там с несколькими учениками, приготовила для нас простую еду, и после трапезы я переоделся в свою рабочую одежду. Потом Иванов и я взяли лопаты и отправились на дальний огород копать…

Когда вернулся г-н Гурджиев, мы узнали, что в Нью-Йорке он диктовал мадам Галумян некоторые воспоминания о его молодости на Кавказе, о его «Универсальной мастерской». Он накопил достаточно денег и снял две маленькие дешёвые комнаты, где они начали так энергично работать, как мог заставить работать только г-н Гурджиев – диктовка, переписывание, печатание, исправление, снова диктовка…

Некоторое время они буквально голодали, потому что не было денег на еду, но работа должна была продолжаться, и она продолжалась. А когда она была окончена, появились деньги от лекций Орейджа и уроков по движениям для американцев, которые давала мадам Галумян. Они вернулись в начале июня в каютах первого класса.

Мы встретили их на вокзале в Париже. Потом все, кроме моей жены, вернулись на поезде в Приоре; г-н Гурджиев попросил её подождать и поехать с ним на машине. Когда они сели в машину, он достал кольцо, о котором я ранее упоминал, и передал его моей жене. Он сказал: «Вы не должны поступать так, не сказав мне. Ваш брат мог забыть или не выкупить его вовремя, и кольцо могло потеряться». Она была очень счастлива и тронута его словами.

Когда г-н Гурджиев вошёл в ворота Приоре, мы работали на внутреннем дворе. Он вышел из машины и посмотрел на нас с очень серьёзным выражением – и теперь мы не знали, что нас ожидает.

XXIII

Катастрофа

Когда г-н Гурджиев вернулся из Нью-Йорка, в Приоре снова началась регулярная работа. В результате визита в Америку стало необходимо решить некоторые проблемы с оснащением Института, потому что около восьмидесяти новых людей просили разрешения прибыть в Приоре в начале лета.

В то же время г-н Гурджиев возобновил свою еженедельную привычку, которой он начал придерживаться с прошлого года – он ездил вечером в Париж и оставался на ночь в своей квартире на улице Коменданта Маршана. А на следующее утро моя жена встречала его в Cafe de la Paix для выполнения своих обязанностей секретаря. Эти обязанности включали в себя быть переводчиком для новых людей, которые приходили с ним поговорить, следить за его корреспонденцией и ходить в банк с чеками, которые он получал по почте. Какой бы ни была утренняя программа, г-н Гурджиев уезжал в Приоре в три часа пополудни, и неизменно брал с собой мою жену. Хотя во время этих поездок он зачастую хранил молчание, были некоторые случаи, когда она могла поговорить с ним, и он давал ей указания по работе в Приоре и для неё самой.

Моей жене нужно было связаться с оптовыми магазинами для того, чтобы выбрать лучшие цены на новое оборудование для комнат, прачечной и кухни. И поскольку г-н Гурджиев хотел сменить свою квартиру к концу июня, ей нужно было подыскать другую.

Также в этот период г-н Гурджиев сказал ей, что для него ненужное неудобство подписывать чеки, иногда прерывая тем самым беседу с людьми. Поэтому он положил все деньги Приоре на банковский счёт на имя моей жены. Это очень её обеспокоило, и она попросила директора банка, которого она знала, принять письмо, в котором она утверждала, что деньги на её счёте на самом деле принадлежат г-ну Гурджиеву. Конечно же, она сделала это, не говоря ему об этом.

Денежный вопрос всегда был для неё большой проблемой. Когда прибывали чеки, ей нужно было оплатить много накопившихся счетов, а также налоги, страховки и закладные. Она знала, что иногда г-н Гурджиев ожидал, что она принесёт ему немного денег, но часто, после оплаты обязательных платежей, ничего лишнего не оставалось. Я помню, как однажды г-н Гурджиев планировал поездку, как только поступят деньги. Деньги прибыли, но после того, как моя жена оплатила счета, осталось только сто франков. Что можно сделать со ста франками? Чаще всего г-н Гурджиев безразлично брал эти деньги и вообще не раздражался. Иногда он притворялся, что осуждает её за то, что она оплатила счета вместо того, чтобы подумать о том, что ему нужны деньги, но у неё всегда было чувство, что ей нужно в первую очередь оплатить долги Приоре, и только потом распоряжаться остальными деньгами. Это всегда было для неё тяжёлой задачей.

Во вторник, 8 июля 1924 года, г-на Гурджиева, как всегда, ожидали в Приоре в пять часов. Я ждал его, потому что он любил заниматься со мной музыкой после возвращений из Парижа. Так случилось, что я проходил мимо входных ворот, когда зазвенел звонок. Вошёл жандарм, спрашивая, это ли дом г-на Гурджиева. Услышав, что это именно его дом, он сообщил, что г-н Гурджиев попал в автомобильную катастрофу, и скорая помощь забрала его без сознания в больницу в Фонтенбло. Земля разверзлась у меня под ногами. Все мечты, все надежды на дальнейшую Работу разрушились. Я немедленно поехал в госпиталь вместе с доктором Шернваллом; мы оставались там до утра, потом мы забрали г-на Гурджиева домой, всё ещё без сознания. Что произошло, лучше опишет моя жена.

В то утро вместо того, чтобы поехать в Cafe de la Paix, я поехала на новую квартиру, которую нашла для него на бульваре Перейр. Г-н Гурджиев планировал выехать из города, чтобы посмотреть на то оборудование, которое я отобрала для покупки. К моему изумлению, он был не готов. И когда я ему напомнила, что нам нужно отправиться немедленно, он сказал: «О, перезвоните, что мы приедем завтра». Это удивило меня ещё больше, потому что я знала, насколько деликатным и внимательным был г-н Гурджиев, когда это касалось людей, не связанных с Работой, хотя с нами это было определённо не так.

Я сказала ему, что директор магазина будет очень раздражён, но г-н Гурджиев стал очень жёстким и сказал мне позвонить и сказать, что мы приедем завтра. Потом г-н Гурджиев сказал мне сразу же написать моим родителям в Ленинград, чтобы они продали все наши и их вещи и приехали в Приоре, потому что вскоре будет серьёзный голод.

Позже мы с ним пошли в его гараж, и он попросил меня сказать механику основательно осмотреть его «ситроен», особенно рулевое колесо. Он сказал мне, что пообедает в армянском ресторане, чтобы сделать кое-какие личные дела, после которых возьмёт машину и поедет прямо в Приоре. Мне нужно было вернуться в его новую квартиру, чтобы сделать опись, а потом самостоятельно добраться до Приоре на поезде. Я была снова удивлена и, конечно же, разочарована, потому что г-н Гурджиев всегда брал меня с собой на машине. Я очень любила эти поездки, потому что могла задать ему множество вопросов, и иногда мы останавливались в лесу и спокойно сидели, что мне очень нравилось. Стояла июльская жара, а мне нужно было отвезти в Приоре много пакетов. Я не знала, почему г-н Гурджиев не может приехать и забрать меня перед тем, как ехать в Фонтенбло.

Я вернулась в квартиру и закончила опись около трёх часов. Я позвонила в гараж, чтобы узнать, там ли ещё машина г-на Гурджиева, чтобы я могла положить туда свои пакеты. Мне ответили, что он только что уехал.

Мой поезд отправлялся после пяти часов, и поскольку я очень устала, я села в кресло на первом этаже напротив окна и заснула. Вдруг я услышала голос г-на Гурджиева, который звал меня: «Ольга Аркадьевна! Вы здесь? Пойдёмте!» Я подскочила и выглянула в окно, думая, что он изменил свои намерения и приехал меня забрать, но поблизости не было ни г-на Гурджиева, ни его машины. Я подумала, что, может быть, он меня позвал, но поскольку я не ответила, сразу же ушёл. Я спросила консьержку: «Не проходил ли мимо г-н Гурджиев?» Она ответила, что не видела его, хотя сидит здесь у входа уже некоторое время. Я посмотрела на часы: было четыре тридцать – как раз время на то, чтобы взять такси и успеть на поезд.

Один из наших учеников встретил меня на вокзале в Фонтенбло. По его лицу я сразу же поняла, что что-то случилось, и спросила: «Что произошло? Г-н Гурджиев уже вернулся?» Он ответил: «Да, он вернулся». Но он что-то не договаривал. Я стала настаивать, поэтому он сказал, что г-н Гурджиев попал в автокатастрофу, и сейчас он в больнице. Я выбежала из вокзала на улицу, остановила грузовик и убедила водителя отвезти меня в больницу.

Там я обнаружила своего мужа и доктора Шернвалла, которые отвели меня в отдельную палату, где находился г-н Гурджиев. Было ужасно видеть его без сознания, с перевязанной головой и руками.

Не было возможности спросить моего мужа, что произошло, но ученик сказал мне, что, по счастливому случаю, жандарм на велосипеде увидел возле дерева вдребезги разбитую машину со сломанным рулевым колесом. Он обнаружил г-на Гурджиева, лежащего без сознания на земле, его голова лежала на двойной подушке, взятой из машины. Кто мог достать эту подушку и подложить её под голову г-на Гурджиева? Вокруг никого не было.

Вскоре после этого мимо проезжала машина скорой помощи, которая остановилась и забрала г-на Гурджиева в больницу. Его опознали по карточке, которую нашли в кармане. В больнице был очень хороший хирург, доктор Мартри, который сразу же сделал все необходимые перевязки. Позже мы подумали, что кто-то спровоцировал аварию и ограбил г-на Гурджиева, но я заглянула в его карман, где, насколько я знала, был бриллиант, который он только что купил, и всё было на месте.

Я начала понимать свои утренние дурные предчувствия, которые я пыталась преодолеть и делать то, что я делала. Сейчас я по-настоящему пережила для себя смысл и значение жизни с г-ном Гурджиевым и поняла важность его личности для всех нас. Мне казалось, будто без него все жизненные силы иссякнут, и если он умрёт, то всё живое тоже умрёт. Я чувствовала, что Работа всей его жизни будет не сделана. Меня охватил ужас от этой мысли, и в то же время поднялось другое чувство, и я сказала себе: «Если Бог существует, этого не может случиться. Если Бог существует, г-н Гурджиев не умрёт, потому что сейчас он жив. Может быть, будут недели или месяцы беспомощности, но он выживет, потому что он должен жить». Я всё время повторяла внутри себя: «Если Бог существует…» Как бы ни было страшно, но в моём сердце была вера в то, что г-н Гурджиев будет жить, и единственное, что нам осталось – это действовать.

Мы решили, что нужно сразу же вызвать двух наших русских докторов из Парижа. Они оба были хорошо известны, один хирург, а другой терапевт. Я пошла разыскивать врача, который принимал г-на Гурджиева в больницу, чтобы попросить его разрешения пригласить наших врачей и чтобы узнать факты о его состоянии. После многих сложностей я наконец разыскала его на обеде.

Он охотно согласился на то, чтобы наши врачи осмотрели г-на Гурджиева, и сказал мне, что состояние почти критическое; у г-на Гурджиева было несколько повреждений головы и рваные раны на руках, но без переломов. Единственное, чего он боялся, так это того, что у г-на Гурджиева было сильное сотрясение мозга.

Я была счастлива узнать, что о нём заботится прекрасный человек, который к тому же ещё и хороший хирург, и кажется, что прямо сейчас жизни г-на Гурджиева ничто не угрожает. Но тогда, когда я всё это услышала, я впервые смогла заплакать. В тот самый вечер я попыталась написать о главном опыте, который мы получили в Институте, потому что теперь мы увидели все старые цели и вопросы в совершенно новом свете. В то же время эта рукопись, может быть, послужит информацией для тех, кто не был в Институте в этот период. Катастрофа и время после неё привело к таким серьёзным результатам для всей жизни Института, что каждая маленькая деталь, даже только с точки зрения моего личного понимания, может быть очень интересной. Теперь учение г-на Гурджиева можно было понять по-другому.

Доктор Шернвалл поехал на место аварии, чтобы поискать какой-нибудь знак, говорящий о том, что произошло. Г-н Гурджиев был довольно хорошим водителем, и дорога была широкой, машина могла спокойно проехать. Даже если ему пришлось бы съехать с дороги на траву, у него не было необходимости врезаться в дерево. Возможно, рулевое колесо сломалось до аварии. К нам в голову приходили разные мысли. Я должна сказать, что в то время меня интересовало, почему и как произошла авария, только в том смысле, если это чем-то может помочь докторам.

В шесть утра приехали из Парижа наши русские доктора Алексинский и Сиротинин, чтобы осмотреть г-на Гурджиева. Они подтвердили диагноз, что кости целы, и хотя контузия была очень серьёзной, настоящее положение вещей можно узнать только через несколько дней. Они думали, что вполне вероятно, у него было только кровотечение, потому что его глаза реагировали на свет, хотя и были тусклыми. Может быть, в тот момент я поняла, что на самом деле глаза г-на Гурджиева отражали всё его существо, и мне казалось, что если его глаза будут открыты, всё будет как прежде.

Доктора решили, что самое лучшее, что мы можем сделать, это забрать г-на Гурджиева назад в Приоре. Они очень осторожно переложили его на носилки и отнесли в машину скорой помощи. Когда его переложили в кровать, он на секунду открыл глаза и даже сделал несколько маленьких движений правой рукой, но снова впал в бессознательное состояние.

Последующее время, казалось, было разделено на отдельные периоды. Во время первого периода, когда он был без сознания всё время, было ощущение, как будто не он сам болен, но только его тело, и что он смотрит откуда-то на самого себя, проверяя себя, пытаясь двигаться, но не может ничего сказать. Именно поэтому мы так боялись что-то делать, может быть, это помешает ему сделать для себя то, что на самом деле необходимо. С другой стороны, мы понимали, что есть по-настоящему необходимые вещи, которые нужно сделать.

Мадам Островская, конечно же, приняла на себя всю заботу о нём. Мы с женой предложили разделить смены возле его кровати, и она приняла помощь. Я взял на себя ночную смену.

Во время этих первых нескольких ночей г-н Гурджиев лежал без движения, абсолютно спокойный и без всяких признаков сознания. В одну из смен я был очень усталым и, несмотря на все мои усилия бодрствовать, неожиданно погрузился в глубокий сон. Моя голова упала на грудную клетку, как это уже случилось однажды во время движений на лимонной аллее. Неожиданно я услышал голос – не физический голос, исходящий из уст г-на Гурджиева, но какой-то очень реальный голос внутри меня – который чётко сказал: «Держи голову прямо!» Я сразу же проснулся и больше не проваливался в сон.

С самого начала мы могли отличить, когда он на самом деле спит, а когда не спит, только лежит без движения и с закрытыми глазами. Мы могли сказать, что нужно делать, и что он хочет, потому что у нас было чувство, будто он помогает нам. Если он хотел пить, то делал очень слабое движение рукой, когда мы спрашивали его об этом; но если он пить не хотел, он отталкивал наши руки, иногда с силой, и отворачивал от нас голову.

В первые два дня он не мог пить, мы только смачивали его губы влажной тряпочкой. Он стал беспокойным, и французский доктор захотел сделать ему укол морфия, но г-н Гурджиев знаками показал, что не хочет этого, и мы все возразили доктору.

Через три или четыре дня доктора сказали, что угрозы для его жизни нет. Но они не могли сказать, сколько времени понадобится для того, чтобы его мозг вернулся в нормальное состояние. Они сказали, что должна быть полная тишина вокруг него, что ничто не должно его пробудить искусственно. Поэтому мы терпеливо ждали тот счастливый день, когда он придёт в себя.

На третий день, когда французский доктор менял повязки, он сказал мне держать руку г-на Гурджиева так, чтобы он не пытался инстинктивно её убрать. Я попыталась взять его за руку, но он сжал пальцы в кулак и не шевелил ими. Когда доктор сказал «До свидания», г-н Гурджиев склонил голову. Были и другие моменты, когда он говорил что-то, но это были только моменты, а потом он снова проваливался в сон.

Наконец, на шестой день он открыл глаза. Он позвал свою жену и спросил: «Где я?» Когда в комнату зашёл мой муж, г-н Гурджиев спросил: «Кто здесь?» Когда ему сказали, что это мой муж, он произнёс: «О, позвольте ему войти».

После того, как я поспал после ночного дежурства, я бросился в комнату г-на Гурджиева, чтобы посмотреть, как он, и к моей неожиданной радости, я снова увидел его прежнего, только что проснувшегося, его глаза лучились добротой. Я не мог сдержать себя от счастья…

Я не был нужен прямо сейчас, поэтому я пошёл в столовую позавтракать. После этого я вернулся в его комнату, и был поражён изменениями в лице г-на Гурджиева. Это было лицо ненормального человека. Его внимание привлекла картина Адама Стыки, изображающая арабов, молящихся в пустыне. Его жене пришлось несколько раз изобразить их ритуальные жесты, пока он не успокоился.

И снова, ещё два дня, он спал и спал. Потом – это была среда – в первый раз он начал есть, несомненно, даже с удовольствием. Это были очень мирные дни, но также были и дни, когда он был очень беспокойным.

Он начал просить у нас, очень серьёзным тоном, одну сигарету за другой, говоря, что они ему нужны. Нам нужно было знать, когда это на самом деле было необходимо, и в то же время уберечь его от постоянного курения. Было очень сложно понять, как действовать в каждом случае. Например, однажды г-н Гурджиев сказал мне: «Уберите вторую картину со стены». Но там была только одна картина, которую я убрала. Позже мы поняли, что из-за сотрясения он видел два предмета вместо одного.

Однажды г-н Гурджиев неожиданно сказал, что хочет одеться, и к нашему ужасу, он на самом деле вышел в сад, сопровождаемый кем-то, кто следовал за ним с креслом. Он прошёл возле курятника, где вообще-то никогда не ходил, и сказал нам принести топор, срубить дерево, порубить его на дрова и зажечь костёр. Потом он вернулся в свою комнату.

Казалось, г-н Гурджиев вообще не помнит аварии. Он несколько раз спрашивал нас, что произошло, но каждый раз было понятно, что он представляет себе это по-разному. Когда он спросил меня, где он был перед приездом в Приоре, я сказала ему, что он обедал «У Симоняна», но казалось, что он не помнит даже этого.

Он решил, что хочет увидеть место аварии сам. Он сказал мне: «Давайте возьмём старую машину, поедем вместе и посмотрим, где случилась авария». Я спонтанно ответила: «Г-н Гурджиев, вы не можете вести машину, а я не умею водить». Но он настаивал, и начал сильно возбуждаться, потому что всё ещё был очень болен. Я знала, что если я откажусь, он попросит кого-то другого поехать с ним. Я решила, что будет лучше сказать: «Хорошо, г-н Гурджиев, сначала я только схожу наверх, а потом подадут вашу машину». Я позвала кого-то и попросила подать машину к двери, пока я брала свою шляпу. Когда я вернулась, мужчина стоял возле машины. Я попросила его найти г-на Гурджиева, и сказать ему, что машина возле двери, и я готова. Как только он ушёл, я наклонилась к машине и ножницами, взятыми из своей комнаты, перерезала провод акселератора.

Г-н Гурджиев пришёл, сел на своё место, а я села на своё, мирно, как святая. Он надавил на газ, но ничего не произошло. Он был очень раздражён и спросил: «Что не так? Что такое?» Мужчина, который подавал машину, сказал: «Когда я ехал, всё работало хорошо». Тощая добавила: «Машина несколько недель простояла в гараже. Она отсырела и заржавела. Когда он выезжал из гаража, она работала, но потом поломалась. Мы её отправим в гараж на ремонт, а поедем завтра». Г-н Гурджиев вернулся в свою комнату и забыл про свою идею поехать на место аварии.

Месяцем позже, когда он был вполне в себе, я спросила его: «Вы помните, почему вы не смогли поехать на место аварии, когда в первый раз захотели этого?» Он ответил: «Да, в машине что-то сломалось». Я спросила его, знает ли он, почему машина поломалась, и он ответил, что нет. Я очень спокойно сказал ему, что это я её сломала. Г-н Гурджиев стал красным от злости, как помидор, и сказал: «Только вы могли себе позволить сыграть со мной такую шутку». Но потом за одну секунду он уже с совсем другим лицом сказал: «К счастью, вы осмелились это сделать, потому что теперь я понимаю, что если бы тогда сел за руль, мы оба были бы мертвы».

В те недели сразу же после аварии мы никогда не знали, что ожидать. Однажды г-н Гурджиев пришёл в Дом для занятий. Как только он вошёл, мадам де Зальцман прошептала мне: «Он уже действует». Он сел не на своё обычное место, но прошёл внутрь ограждения и сел на диванную подушку с левой стороны возле фортепиано. Он вызвал нескольких учеников, чтобы они встали на коврики перед ним и показал им новое движение, начинающееся с движений ног: шаги назад, вправо, влево, вперёд, снова назад и так далее в очень сложной комбинации, и когда движение заканчивалось, все возвращались в их исходные позиции.

Для меня было невообразимо думать, что человек не в себе может изобрести столь сложную комбинацию. С другой стороны, я думаю, что даже «нормальный» человек вряд ли будет способен сделать что-то подобное.

Позже, когда г-н Гурджиев стал больше гулять и через несколько дней уже пытался отдавать приказы обо всём, начался настоящий ночной кошмар. Мы чувствовали, что он делает всё от взвинченных нервов, и что его ничто не может остановить. В то же самое время мы понимали, что это может быть вредно для него.

Он начал приходить по вечерам в Дом для занятий. Мы все очень переживали, что это произведёт на него слишком сильное впечатление, но не могли увести его домой. Как всегда, он спрашивал тех, кто вёл движения и показывал позиции: «Жанна, Лили, Нина, над чем работают ученики?» И просил моего мужа играть музыку. Сначала так вышло, что мы решили расходиться в десять часов, поэтому даже если г-ну Гурджиеву захочется остаться дольше, он увидит, что все уходят, и тоже уйдёт. Но позже мы уже не могли так делать. Он сам командовал всем, как раньше.

Очень скоро г-н Гурджиев снова начал настаивать на том, чтобы посетить место аварии. Это было почти мероприятие. Мы наняли машину с водителем, и мы с мужем сопровождали г-на Гурджиева на то роковое место. Это было на перекрёстке у деревушки Шайи, на главной дороге от Парижа в Фонтенбло.

Г-н Гурджиев вышел и исследовал всё вокруг. Он начал выдвигать гипотезы и делать выводы, наконец придя к тому, что казалось единственно возможной версией: он ехал на этом отрезке пути с очень высокой скоростью, поскольку дорога была в хорошем состоянии и ровная, как стрела, когда неожиданно появилась машина, которая выехала со встречной полосы, преградив ему дорогу. Чтобы избежать неминуемого столкновения, он свернул с дороги вправо возле указательного столба на перекрестке, чтобы выехать на траву между деревьями. Здесь перед ним оказалась ещё одна помеха. Машине нужно было преодолеть низкий каменный бордюр. Следовательно, он должен был держать руль очень жёстко. От удара и тряски рулевое колесо треснуло, его деревянное кольцо упало на пол, где его потом и нашли. Руль не разбился до этого момента, поскольку следы, оставленные машиной до преодоления бордюра, были совершенно прямыми.

От того места, где разбился руль, до дерева, где нашли разбитый автомобиль, было совсем недалеко. Все улики указывали, что в течение этих нескольких секунд перед тем как автомобиль врезался в дерево, г-н Гурджиев работал с тормозом, пытаясь маневрировать машиной, удерживая обрубок рулевой колонки через свою шляпу, перед тем как открыть дверь и выпрыгнуть из машины. Его машина была ситроен «dix chevaux», дверь которого закрывалась так плотно, что ему пришлось открыть её очень сильным толчком.

Мы точно не знаем, что случилось после этого. Увидев, что у него сильное кровотечение, он как-то смог достать подушку из машины и лечь на неё, после чего потерял сознание. Когда его нашли, он был покрыт грязью и кровью, и по пятнам на одежде сделали вывод, что он пытался достать из кармана носовой платок.

Другими словами, очевидно, что г-на Гурджиева не было в машине, когда она врезалась в дерево, и что разбитый руль сделал аварию ещё более серьёзной.

Когда г-н Гурджиев стал сильнее и смог с помощью своей жены или одного из нас ходить дольше, он вернулся к идее разжигания костров. Он сказал, чтобы несколько мужчин пошли с нами в парк возле огорода, где росли старые высокие тополя. Нам нужно было срезать их один за другим и сжигать их. Г-ну Гурджиеву, очевидно, очень нравился огонь. Он говорил нам, что получает из него силу. Но поскольку никто из учеников не был профессионалом в рубке деревьев, стволы валились во всех направлениях. Мы никак не могли понять, зачем г-ну Гурджиеву такие большие костры, которые были очень опасными для неопытных людей.

Период выздоровления на самом деле был для всех нас большим испытанием. Странное поведение г-на Гурджиева продолжалось долгое время. Я думаю, что мадам де Зальцман была права, сказав, что хотя авария была настоящей, его продолжающаяся чудаковатость была в основном притворной. Если он выглядел полностью в себе, мы возвращались на наш старый путь, всегда спрашивая его по поводу всего, что нам делать. Во время его болезни мы были сами по себе, и каждое решение зависело от нас. Даже когда мы советовались с докторами, мы были осторожными, чтобы не использовать их советы против нашего инстинктивного чувства, чтобы не нанести вреда.

Постепенно стало очевидно, что хотя его тело было серьёзно повреждено, внутри «Георгиваныча» оставался «Георгиваныч». Его деятельность частично проверяла, насколько мы были способны следовать его Работе без него. Мы чувствовали, что теперь, по крайней мере внутри, он мог делать всё и знал всё, и было нелепо пытаться говорить ему, что делать.

И в то же самое время мы с женой, и жена г-на Гурджиева также, видели, что с его телом не всё хорошо, что он не тот же, каким был прежде, что что-то ещё не вернулось к нему. Даже его зрение ухудшилось. Мы чувствовали, что нам нужно защитить его, хотя мы могли ошибаться. Мы не знали его настоящего состояния. Да и как мы могли узнать?! Но было невозможно позволить ему делать всё то, что делает здоровый человек. Мы чувствовали, что обязаны останавливать его, и пытались сделать это таким образом, чтобы этого никто не заметил, и чтобы он сам не угадал наших намерений, если он на самом деле ещё не совсем поправился.

Мы были не готовы к тому, что случилось потом. 26 августа 1924 года г-н Гурджиев продиктовал мне целую речь, которую он хотел прочесть вечером. Он позвал всех после ужина в гостиную. После первых двух фраз он сказал мне прочесть вслух то, что продиктовал ранее.

Я был очень болен. Сейчас, слава Богу, я чувствую себя лучше, и моё состояние улучшается. Что со мной случилось и как это случилось, я не знаю. Я ничего не помню. Я поехал на место, где всё случилось и представил себе, как это произошло. Не так много людей, которые могут говорить с вами так после такой аварии. В принципе, я должен был умереть, но случайно я остался жив.

Сейчас я здоров, только память моя слаба. Сначала я вообще ничего не помнил, потом память постепенно стала возвращаться. Когда я гулял и говорил с вами в начале, я всё забывал. Именно поэтому, если я всё это время делал что-то неприятное, если я обидел кого-то из вас, я прошу вас меня простить. Только несколько дней назад я начал жить, как прежде. Моя память вернулась, и я могу жить, как прежде, не как животное. Поэтому я повторяю, если я кому-то сказал что-то неприятное, вы должны меня простить. Я также забыл всё, что я делал, и только три или четыре дня назад я начал вспоминать.

Когда я пришёл в себя, моя первая мысль была: «Я умер или нет? Как теперь всё будет? И что делать с Институтом?» Я понял, что я жив, и я решил закрыть Институт по многим причинам.

Во-первых, очень мало людей, которые понимают. Я посвятил всю свою жизнь своей Работе, но результат от других людей, в общем, не хорош, и поэтому я думаю, что нет необходимости этим немногим жертвовать своими жизнями здесь. И я не хочу продолжать то, что я делал до этого момента. Всю мою жизнь я отдавал деньги людям, но теперь я решил закрыть Институт. Простите меня. Я хочу теперь жить для себя, и всем говорю, что Институт закрыт.

Я избавлюсь от этого дома. Здесь много людей, они могут жить здесь, как гости. Я всегда принимал гостей на две недели, и сейчас мой дом также открыт две недели, но позже я всех попрошу уехать. Тем не менее, я не могу бросить всю мою Работу.

Теперь каждый должен подумать. Хочет ли он уехать завтра или через две недели? Я всегда помогал людям, и сейчас я также помогу им устроить свои дела.

Тем временем, те, кто останутся здесь, будут просто гостями, но они должны будут выполнять все существующие правила; даже новые люди должны их выполнять. Те, кто выполнять их не будет, должны будут уехать сразу же.

Через две недели я начну новую работу. Имена тех, кто может остаться, будут вывешены. Остальные должны будут уехать.

Но даже теперь жизнь продолжается, и обязанности должны выполняться теми, кого я попрошу. Остальные, если они хотят работать, могут работать в саду, в огороде и в лесах; но они должны спросить меня и жить, как гости.

Ранее, я мог смотреть за всем сам. Теперь я больше не могу это делать, не могу следить за всем. Таким образом, всё будет записано заранее. Когда я буду здесь, я буду смотреть за всем сам. Но моими помощниками будут мадам де Гартман и мадам Островская, по хозяйству. Завтра я скажу, кто будет дежурить. Пока это будут доктор Шернвалл и г-н де Гартман, и некоторые другие.

Каждый должен себя спросить: хочет ли он остаться? Но я надеюсь, что теперь будет лучше, чем раньше.

Снова я повторяю, что Институт закрыт. Я умер. Причина в том, что мне раскрыли глаза люди, которые после всего, что я для них сделал, показали, как «хорошо» они мне платят за это. Сейчас, внутри меня всё пусто.

Это первая причина. Вторая причина в том, что я хочу жить для себя. Мне нужно отдохнуть и использовать всё своё время для себя. Я не хочу продолжать, как раньше, и мой новый принцип таков – всё для меня. С сегодняшнего дня Институт – ничто. Моя Работа будет другой, и те, кого не приглашают, не могут войти в эту Работу. Завтра вы все скажете мне, кто хочет остаться, но на сейчас достаточно…

XXIV

Новые направления

В Приоре после закрытия остались мадам Островская, Шернваллы и их сын Николай, де Зальцманы с Буссикой и Мишелем, мисс Мёрстон, мисс Гордон, Лили Галумян, Нина Лаврова, Бернард Мец, Рахмилевич и двое нас, а также члены семьи г-на Гурджиева: его мать, сестра София с мужем, племянник Валя и племянница Люси. Остальные вскоре разъехались. Нас осталось немного, и в то же время остался прежний объём работы по необходимому обслуживанию огромного поместья.

В сентябре г-н Гурджиев вызвал всех нас в Параду. Он сказал принести кирки, лопаты, тачки и заставил работать. Через два месяца должен был приехать его брат Дмитрий с женой и тремя дочерьми. Этот дом предназначался ему. Г-н Гурджиев хотел облагородить площадь между Параду и аллеей к Дому для занятий. Это была очень тяжёлая работа: перекапывали землю, разбивали большие камни, а потом придавали окрестностям новый вид. Мы выложили клумбы и тропинку между ними к Параду. К приезду семьи всё было готово.

Финансы г-на Гурджиева снова достигли крайней точки. У нас было, что поесть, но денег ни у кого не было. Обеды сократились до свежего белого хлеба и супа с кусочками говядины. Как мы были счастливы в те дни, когда подавали суп с чечевицей! Но не имеет значения, насколько скудными были наши супы, они всегда были вкусными.

Сложные времена не продлились слишком долго. Пришли новости от Орейджа, что одна доброжелательница г-на Гурджиева услышала про то, что он попал в аварию и прислала 10000 долларов, чтобы помочь его Работе. Теперь наша еда стала по-богатому разнообразной. Вкусить жизнь полно – был один из принципов г-на Гурджиева. За нашу жизнь мы попробовали все виды восточных блюд, некоторые на самом деле экзотические. Он говорил нам, что на Востоке всегда обращают особое внимание на тонкости ингредиентов блюд. Во время праздников иногда накрывают стол из более чем пятидесяти блюд. Цель подобных пиршеств не в том, чтобы кто-то наелся до отвала, а чтобы предоставить разнообразие вкусовых ощущений в маленьких порциях.

Количество людей в Приоре постепенно снова увеличивалось, но не в прежней форме. Хотя внешние проявления жизни были такими же, как и до аварии, всё было не таким, и это привело нас к большим проблемам. Здоровье г-на Гурджиева улучшалось не так скоро, как мы ожидали, и мадам Островская тоже была не в порядке. Другое очень большое напряжение, лично для нас, было связано с прибытием в ноябре моих родителей и моей младшей сестры Зои. Я говорила ранее, что они приехали, потому что по настоянию г-на Гурджиева в утро того дня, когда случилась авария, я написала им, чтобы они приехали без промедления. Однозначно, у него было предчувствие того, что случится в Ленинграде. Для моих родителей были подготовлены комнаты рядом с нашими в коридоре Монахов, а для моей сестры – рядом с Ниной Лавровой.

Мои родители оставались в Приоре до 1929 года. Они были слишком старыми, чтобы принимать участие в нашей деятельности, и она раздражала их. Что было самым трудным для них и причиняло им страдания, так это безжалостность, с которой г-н Гурджиев часто говорил со всеми нами, своими учениками. Мы тоже страдали от этого, но мы знали, что мы здесь по определённой причине, поэтому принимали это.

Однажды г-н Гурджиев сидел с моим отцом на скамейке в саду. Мне нужно было задать г-ну Гурджиеву довольно простой вопрос; в ответ он ужасно закричал на меня, и я увидела, что мой бедный отец готов был уйти. Но г-н Гурджиев повернулся к нему и сказал: «Вы видите, отец, что вы заставляете меня делать? Вы никогда не кричали на вашу дочь, поэтому у неё нет такого опыта, а людям необходимы все виды впечатлений. Поэтому теперь я должен это делать вместо вас…» Отношение моего отца изменилось, и я смогла увидеть по выражению его лица, что он понял, как всё, что делал для нас г-н Гурджиев, давало нам новый опыт.

Во время своего выздоровления г-н Гурджиев плохо спал по ночам, был ли он в Приоре или в своей квартире в Париже, и он часто будил кого-то из нас, чтобы ему принесли кофе и посидели с ним. И даже тогда, когда он был практически в порядке, г-н де Зальцман и мой муж часто приходили посидеть с ним, пока он не уснёт. Поскольку доходы были очень маленькими, и поскольку те, у кого были собственные деньги, – доктор Шернвалл и мой муж – уже отдали их г-ну Гурджиеву г-н де Зальцман и мой муж днём ездили в Париж и зарабатывали деньги для Приоре: де Зальцман расписывал стены кафе, а мой муж писал музыку для фильмов.

Однажды, когда я ночью приносила г-ну Гурджиеву кофе, он меня спросил: «Можете вы написать то, что я вам продиктую? Вы не слишком сонная?»

Я ответила: «Могу, я не сонная».

«Тогда принесите тетрадь».

Он начал диктовать на русском своего рода мелодраму, где братья убивали друг друга, и так далее, и так далее. Я исписала практически три страницы, когда г-н Гурджиев остановился и спросил: «Вам это нравится?» С моей обычной прямотой я сказала, что это ужасно и противно, и мне хотелось бы выбросить это вон.

Г-н Гурджиев спокойно ответил: «Хорошо. Выбросьте это в урну. Мы напишем кое-что ещё. Может быть, это вам больше понравится». С большим удовольствием я разорвала эти три страницы и выбросила их.

Г-н Гурджиев начал диктовать снова: «Это случилось в 123 году после сотворения Мира. Сквозь космическое пространство летел корабль „Карнак“»… Он диктовал, пока я не исписала три страницы, и я сидела, будто бы меня переместили в другую сферу.

Он спросил: «Теперь вам нравится? Вы хотите продолжить?» Я не могла произнести ни слова, но он понял по моему лицу, насколько счастливая была.

Это произошло 16 декабря 1924 года в доме № 47 на бульваре Перье. В ту ночь г-н Гурджиев назвал это «Разговор старого дьявола с молодым». Рукопись начиналась без вступления.

Это случилось в 123 году после сотворения Мира.

Сквозь космическое пространство летел корабль «Карнак».

Он шёл по своему пути с Сириуса через Млечный Путь к планете Каратас.

На корабле был Вельзевул со своими родственниками и домашними. Он возвращался домой после довольно неординарных событий, и по просьбе его старых друзей он согласился принять участие в конференции, посвященной этим событиям.

Хотя он был уже немолод, и столь длинное путешествие со всеми его неизбежными трудностями было непростой задачей для его возраста, несмотря на это, в память о давнишней дружбе, он решил принять это приглашение.

Всего за несколько месяцев до этого путешествия он вернулся к себе на родину, после того, как провёл много лет очень далеко в очень сложных условиях, и эта длинная и необычная жизнь в таких неумолимых условиях оставила глубокий отпечаток на его здоровье.

Само время состарило его, а необычные условия жизни сделали его исключительно старым – его, кто в прежние времена был необычайно сильным, пылким и красивым юношей.

Очень, очень давно, когда он ещё жил в Солнечной Системе Абсолют среди других себе подобных, он был служителем Его Бесконечности, нашего Великого Творца.

В то время Вельзевул – из-за его кипящего и бурного разума, который из-за молодости ещё не полностью сформировался, и из-за его неопытности, его необузданной и яростной мысли, и из-за узости его понимания, свойственной каждому молодому уму – понял, что нечто в том способе, которым двигался Мир, было, по его пониманию, нелогично, и найдя поддержку среди других молодых умов, таких же как его собственный, вмешался в то, что было не его делом.

Его вмешательство, из-за его буйной и решительной натуры, очаровало умы многих и привело это великое государство на край революции.

Узнав об этом, Его Бесконечность, несмотря на Его Всеобъемлющую Любовь, был вынужден отослать его в ссылку в далёкие трущобы, систему Орс, чьи жители называют её «Солнечной системой», и определил, что местом его существования будет одна из планет этой системы, которую они называют «Марс».

Ссылку Вельзевула разделили многие его родственники и слуги, а также многие, кто ему симпатизировал.

Они прибыли в это отдалённое место со своими семьями и домочадцами, и за годы на этой планете была сформирована колония, столкнувшаяся со всеми неизбежными событиями, которые возникают в подобных условиях.

Мало-помалу население привыкло к своему новому миру, и даже заняло не только их планету, но те, которые были поблизости – маленькие острова, затерянные в большой Вселенной, на которых природа была очень бедной – и люди жили там много долгих лет, которые аборигены называют «столетиями».

Так зародился «Вельзевул»[13], и первый черновик, с самого начала до последней страницы, г-н Гурджиев делал только со мной. Однажды начав писать «Вельзевула», он продолжал почти без остановок, днём и ночью – в кафе в Фонтенбло, в кафе Мира в Париже, которое было его «штаб-квартирой», и во время поездок. Он писал сам или диктовал мне. Потом мне нужно было печатать. Он делал исправления, и я перепечатывала заново, иногда до десяти раз.

Когда г-н Гурджиев обнаружил, что русский текст придаёт произведению ту форму, которую он хотел, мой муж сделал подстрочный перевод на «английский», слово в слово со словарём. Потом работа перешла к Мецу, который выстроил слова в нормальном грамматическом порядке английского языка. Потом она перешла к Орейджу, который вставил в неё оригинальные английские идиомы и подправил стиль. Наконец, Орейдж и я сверили получившийся перевод с русским текстом, и после этого мы зачитали его г-ну Гурджиеву. Я очень хорошо помню, что г-н Гурджиев, который ещё плохо говорил на английском, несколько раз останавливал Орейджа и говорил, что английский язык не полностью соответствует его оригинальной идее. Мне нужно было снова переводить для Орейджа, пытаясь помочь ему понять, что хочет г-н Гурджиев, хотя сама я была уверена, что перевод Орейджа очень точный. Наконец, после многих попыток, г-н Гурджиев был удовлетворён.

Позже я поняла, что г-н Гурджиев очень хорошо знал, что люди хватаются за первую же мысль, которая приходит им в голову, но после того, как обдумают её два или три раза, замечают некоторые конкретные аспекты, которые они вообще упустили, когда узнали о чём-то впервые. Для него было не столь важно, хорошо это или плохо; он только хотел заставить нас самих понять более полно, и быть очень точными с языком.

Когда наконец г-н Гурджиев утвердил английский перевод, кто-то стал читать его вслух по вечерам нескольким слушателям, и г-н Гурджиев наблюдал выражения их лиц. Эти чтения продолжались до поздней ночи. Иногда позволялось прийти даже гостям.

Когда г-ну Гурджиеву стало значительно лучше, ближе к весне 1925 года, он решил приобрести новую хорошую машину. Это был голубой «ситроен» с регулируемыми сидениями. Машину подали в Приоре в одно из воскресений после завтрака, и г-н Гурджиев немедленно захотел её испробовать. Поскольку все мы были уверены, что он ещё не полностью здоров, и у него ещё не было той быстроты движений и реакции, которые были у него ранее, все начали протестовать. Он разозлился и сказал моей жене ехать с ним. Оказалось, что готовы поехать ещё несколько людей. Г-н Гурджиев сделал круг вокруг Фонтенбло, и всё закончилось без происшествий.

Это стало началом многих экскурсий по Франции, вдоль и поперёк, во всех направлениях, иногда почти каждый день, в зимний холод и летнюю жару, со всевозможными сложностями, приключениями и поломками. Г-н Гурджиев никогда не путешествовал один, но брал с собой по очереди тех учеников, которым хотел дать новые впечатления и испытать их внимательность и быстроту ума, не только взрослых, но и детей, иногда очень маленьких. В таких поездках места распределялись так трое на заднем сидении, ещё трое на двух откидных сидениях в центре, и кто-то один рядом с г-ном Гурджиевым, который всегда был за рулём. Во все эти путешествия ездила моя жена, поэтому она может лучше описать их.

Я поехала с г-ном Гурджиевым получать водительские права после аварии. Главный инспектор был очень славным, и не было никаких сложностей в их обновлении. Фактически, во время обеда с нами, инспектор спросил меня, не хотела бы я тоже получить права. Я сказала: «Но я ещё не умею водить машину». Он мне сказал: «Если вы дадите мне слово, что не будете водить машину до того, как инспектор скажет вам: „Теперь вы можете ездить“, я дам вам их сегодня». И он дал. Но казалось, что у меня никогда не будет времени учиться.

Мне всегда нужно было ездить с г-ном Гурджиевым, чтобы искать комнаты, всё организовывать и переводить для него. Одним ужасно жарким днём мы прибыли в Виши. Г-н Гурджиев очень устал и попросил меня отвести машину в гараж, чтобы убедиться, что всё в порядке, и мы сможем продолжать наш путь на следующий день. Поскольку я всё ещё не знала, как водить машину, он попросил миссис Орейдж поехать со мной. Машина была большая, и миссис Орейдж врезалась в крестьянскую телегу. Хотя опасности не было, мы сразу же остановились, и собралась толпа. Послали за полицией.

Нам нужно было сидеть и ждать прибытия полицейского, и я сказала ей подготовить её водительские права и бумаги, чтобы всё прошло быстрее. Она ответила, что её права остались в Америке. Это было очень плохо, потому что в то время если кто-то водил машину без прав, его могли отправить в тюрьму.

Поскольку мои права были со мной (хотя я никогда не водила машину), я сказала ей: «Давайте скорее поменяемся местами, пока не пришёл полицейский». Мне пришлось выслушать серьёзные нравоучения жандарма о том, как я могла водить такую большую машину, не зная, как водить правильно. И конечно же, мне пришлось ощутить все плохие чувства окружающих и страдать от этого. Сделав мне выговор, жандарм сказал, что я могу ехать домой. Но как я теперь могла поехать? Я не знала, как это делать.

Я сказала полицейскому: «Я так разнервничалась из-за того, что произошло, и я на самом деле не хочу вести машину, поэтому, может быть, вы позволите моей подруге сесть за руль? Она хорошо водит машину, но оставила свои права дома». На это он сказал: «Хорошо». Миссис Орейдж благополучно привела машину в гараж, и мы спокойно вернулись домой к обеду, не говоря ни слова г-ну Гурджиеву.

Хотя эти путешествия часто совершались в места отдыха, они были совсем не похожи на общепринятый отдых. Они проводились для того, чтобы все получили новые переживания, часто в самой неожиданной форме. Задача, которую давали одному человеку, могла совершенно отличаться от тех заданий, которые давали другим людям, но она всегда приводила его к сильным внутренним страданиям, и он должен был найти в себе силы, чтобы справиться с ней. И с другой стороны, всем остальным задача могла казаться жестокой, но она давала им опыт понимания того человека, который получил эту задачу.

Один случай, может быть, проиллюстрирует, как хорошо г-н Гурджиев знал внутреннюю жизнь людей, и как он мог чувствовать её даже на расстоянии. Мы возвращались из поездки поздним зимним вечером. Я чувствовала, что г-н Гурджиев едет слишком быстро и безрассудно. Моя нервозность также усиливалась тем, что в машине находился мой муж. Г-н Гурджиев это прекрасно осознавал, поэтому, когда я не смогла больше терпеть и попросила его ехать осторожнее, он резко отругал меня, сказав, чтобы я не вмешивалась в то, что он делает. Я этого не приняла, чувствуя, что я права; и ответила ему, не осознавая на тот момент, что я делаю, в таком тоне, которым не следовало бы разговаривать с моим учителем. Г-н Гурджиев остановил машину. Я вышла, и мой муж вышел вслед за мной. Г-н Гурджиев уехал. Была холодная зимняя ночь, а мы оба были в лёгких пальто. Мы хотели остановить какую-нибудь проезжающую машину и попросить, чтобы нас подвезли домой, но г-н Гурджиев вернулся и забрал нас. Мы приехали в Приоре в тяжёлом молчании. В последующие дни я пыталась избегать г-на Гурджиева, потому что меня всё ещё трясло от злости. Прошло два дня, и я начала размышлять: «Как я могу так относиться к своему учителю?» Во мне росли угрызения совести. Я пошла в комнату в коридоре Ритц, куда почти никто не имел права входить, но я могла, и села там, глубоко размышляя над собой абсолютно по-новому. Как раз в этот момент дверь в комнату открылась и вошёл г-н Гурджиев. Ничем не напоминая мне о том, что случилось, он спокойно сказал: «Я вас искал. Мне много чего нужно напечатать. Пойдёмте скорее…»

XXV

Музыка

В Приоре г-н Гурджиев много занимался со мной музыкой, но не для движений. Упражнения, которые он показал в августе 1924 года, были последними из движений, которые он когда-либо давал в Приоре. В начале июля 1925 года он начал создавать другой тип музыки, которая щедро струилась из него в течение следующих двух лет.

У меня были трудные и мучительные времена с этой музыкой. Г-н Гурджиев иногда насвистывал или играл на фортепиано одним пальцем очень сложные мелодии – которые, как и все восточные мелодии, лишь на первый взгляд кажутся монотонными. Ухватить эту мелодию, записать её европейскими нотами, требовало таланта.

Этот процесс записи был интересен сам по себе. Обычно это происходило вечером в большой гостиной, либо в Доме для занятий. Из своей комнаты я обычно слышал, когда г-н Гурджиев начинал играть, и взяв нотную бумагу, мчался вниз. Вскоре подтягивались остальные люди, и музыка всегда диктовалась в их присутствии.

Её было непросто записывать. Слушая, что он играет, мне нужно было впопыхах записать извилистые изменения и повороты мелодии, часто повторения всего двух нот. Но в каком ритме? Как расставить акценты? На это не было намёка в обычном западном размере и музыкальном строе. Это был некий меняющийся ритм, другое разделение потока мелодии, который не мог быть прерван или разделён линиями музыкальных тактов. И гармонию – восточную тональность, на которой строилась мелодия – можно было только постепенно отгадать.

Это правда, что г-н Гурджиев повторял некоторые части, но часто – я думаю, чтобы досадить мне – он начинал повторять мелодию до того, как я закончил её записывать, и обычно с неуловимыми различиями и добавленными украшениями, которые доводили меня до отчаяния. Конечно же, нужно было помнить, что в этом был не только смысл записи музыки для потомков, но также и упражнение лично для меня, чтобы «схватить» и «усвоить» сущностное свойство, тот самый вкус или суть музыки. Для меня это было всегда сложной и никогда не заканчивающейся задачей.

Когда мелодия была записана, г-н Гурджиев настукивал по крышке фортепиано ритм, в котором строился аккомпанемент. На Востоке он исполнялся на каком-то ударном инструменте. Вся мелодия должна была как-то сочетаться с этим фоновым ритмом, но без изменений и подгонки аккомпанемента. И потом я должен был сразу же исполнить то, что было продиктовано, импровизируя аранжировку, что я и делал.

Когда я начал аранжировать мелодии, я очень скоро понял, что никакая свободная аранжировка невозможна. Истинный характер музыки был настолько типичным сам по себе, что любые переделки только портили абсолютно индивидуальную суть каждой мелодии.

Однажды г-н Гурджиев очень резко мне сказал: «Это нужно сделать так, чтобы каждый идиот мог это сыграть». Но Бог сохранил меня от понимания этих слов буквально и от аранжировки музыки, как пьески для исполнения любым желающим. Это был один из примеров его способности «запутывать» людей, чтобы заставить их одновременно работать и самостоятельно искать правильный путь – в моём случае, записывать музыку и в то же время схватывать и собирать всё то, что очень просто могло быть утрачено.

Когда г-н Гурджиев возвращался из Парижа, у него постепенно стало обычаем работать со мной над новой музыкальной записью. После ужина, когда все собирались вместе, я исполнял самую свежую музыку, потом читали последний текст «Вельзевула», после чего я снова играл.

Музыка г-на Гурджиева была очень разнообразной. Особенно глубоко трогало то, что он запомнил на слух в отдалённых храмах во время его путешествий по Азии. Эта музыка трогала до самых сокровенных глубин…

Здесь записи Фомы де Гартмана обрываются. Он умер так внезапно, что даже не прочитал то, что уже было написано.

За вечер до этого он с огромными усилиями играл свою «Вторую сонату для фортепиано», посвященную идее П. Д. Успенского о четвёртом измерении. Слушателями была группа друзей-музыкантов, которые не могли посетить концерт, который должен был состояться через две недели.

Итак, я осталась с незаконченной рукописью, которую мой муж считал очень важной – что можно увидеть из его Вступления. В первых главах он описал детали периода работы г-на Гурджиева, начиная с которого, я стала жить. Я чувствую, что записи моего мужа не должны оставаться незаконченными, но я могу продолжить их только описанием моего собственного опыта.

Быть беспристрастной, не слишком субъективной и настолько искренней, насколько возможно – это для меня очень серьёзная задача. Это должен быть отчёт о наших последних годах с г-ном Гурджиевым с точки зрения одной из его учениц. Я надеюсь, что сам г-н Гурджиев поможет мне быть равнодушной к суждениям других людей о том, что я пишу. Моё почитание его и его учения безгранично. Поэтому я чувствую, что свободна говорить то, что я считаю правдой, хотя это может быть субъективным.

XXVI

Завершение

За эти годы умерла мать г-на Гурджиева. Вскоре после этого стало тревожным состояние мадам Островской. Больше не было никаких сомнений, что у неё рак. Операция и лечение были бесполезными, поэтому г-н Гурджиев по совету докторов забрал её обратно в Приоре. Он проводил много дней в её комнате в конце коридора Ритц. Это была красивая большая комната, где всё было сделано для комфорта мадам Островской. Также принесли пианино, потому что она любила музыку и часто просила г-на де Гартмана поиграть для неё. Когда г-н Гурджиев однажды был в Париже, она попросила его: «Поскольку Георгиваныча нет, не сыграете ли вы мне Шопена?»

Мы знали, что её дни сочтены, и, однозначно, она сама это знала, потому что попросила моего мужа найти польского священника, который разговаривал бы по-русски (она была полька по происхождению). Он сразу же поехал в Париж и нашёл такого священника. Я не забуду её счастливое лицо, когда я сказала ей, что священник пришёл.

За мадам Островской ухаживали две младших ученицы, но мы постоянно были с ней.

Я живо помню день, когда г-н Гурджиев, сидя в кресле возле окна комнаты мадам Островской, попросил полстакана воды. Он не пил её, но подержал в руках около пяти минут, а потом сказал мне отнести воду мадам Островской, чтобы она её выпила; хотя я ему сказала, что она не может даже пить, он настоял на том, чтобы ей отнесли воду. Мадам Островская проглотила её без боли и потом смогла несколько дней принимать жидкую пищу.

Это улучшение, конечно же, не могло продолжаться долго. Через несколько дней она впала в кому, и в четыре часа утра доктор Шернвалл сказал всем, кто был в её комнате и в длинном коридоре, что она умерла.

Мы, кто знали мадам Островскую с Ессентуков, утратили существенное звено в Работе, хотя она была одновременно, так сказать, незаметной и всегда присутствующей. Она любила подолгу беседовать с моим мужем по-русски, когда она рассказывала ему о своей жизни, о которой мы так мало знали. Вместе они вспоминали всё, что мы пережили с тех пор, как встретились. Я знала, что её жизнь была полна страданий, но все мы были свидетелями необычайных изменений, которые произошли в ней за последние несколько лет.

Тем временем обязательная работа по поддержанию порядка продолжалась. Классы по движениям, сочинение музыки, беседы г-на Гурджиева в Доме для занятий и индивидуальная работа с учениками – всё это продолжалось, как и раньше. В Приоре не делалось ничего, совсем ничего, что не было бы направлено на получение опыта одним или другим из нас, чаще всего полностью неожиданно для того человека, которому он давался, и почти незаметно или непонятно для других, кого это не касалось.

Одним великолепным утром, когда мы, как всегда, встали рано, я шла по прекрасной аллее лимонных деревьев, и была наполнена таким чувством красоты Природы, что от такого счастья подняла руки вверх в небо.

«Что вы делаете? – это был голос г-на Гурджиева позади меня. – Это жест священника перед Причастием, чтобы призвать Высшие силы. Священники сейчас совершенно забыли, что означает этот жест, и механично воспроизводят его, но этот жест на самом деле может призвать Высшие силы спуститься, потому что наши пальцы – это антенны». И он добавил: «Не делайте этого, если не понимаете, что вы делаете».

Когда все были в Доме для занятий, в замке оставался только один человек, и его задача была быть привратником. Однажды вечером привратник пришёл к г-ну Гурджиеву и что-то ему сказал. Г-н Гурджиев позвал меня и сказал пойти в дом и ответить на телефонный звонок от г-на Успенского, который был на вокзале, и напомнить г-ну Успенскому, что он уже говорил ему о том, что не хочет, чтобы тот приезжал в Приоре. Я ужасно переживала, потому что я не знала, как я, молодая женщина, могу сказать это г-ну Успенскому, пожилому человеку, даже если это сообщение исходит от г-на Гурджиева. Поэтому я не пошла к дому прямым путём, но пошла вокруг, мимо коровников, надеясь, что за это время я подготовлю свою речь.

Когда я пришла в дом, там никого не было, и никого не было на телефоне. Я побежала обратно в Дом для занятий, очень счастливая, что мне ничего не пришлось говорить г-ну Успенскому. И можете себе представить, я немедленно увидела г-на Гурджиева, сидящего рядом с г-ном Успенским, в очень хорошем настроении, глядящего на меня и покручивающего свой ус. Я ничего не могла сказать, прошла и села. Позже я спросила г-на Гурджиева, почему он заставил меня выполнить такое сложное задание. Он только сказал: «Это моё дело». Но я поняла, что он хотел увидеть, как я буду себя вести.

В другом случае г-н Гурджиев получил новости, что мадам Успенская приехала в Фонтенбло и остановилась в отеле, который недалеко от Приоре. Я не знаю, почему, но г-н Гурджиев сказал мне передать привратнику, чтобы вечером он никого не пропускал без его разрешения. Обычно после десяти часов все мы делали то, что хотели, кроме пяти маленьких мальчиков, которые не имели права выходить.

Г-н де Гартман и я очень хотели посетить мадам Успенскую, которую знали с 1917 года, поэтому после десяти часов мы пошли гулять в лесу Приоре. Далеко от дома мы перелезли через стену и пошли повидать мадам Успенскую. Долго мы не задерживались, и вернулись домой тем же путём.

Вскоре после нашего возвращения кто-то постучал к нам в двери, и нам сказали, что г-н Гурджиев просит меня зайти к нему. Хотя было очень поздно, я пошла. Г-н Гурджиев сказал мне очень недовольно: «Как так может быть, что я прошу, чтобы привратник не разрешал никому выходить, а вы и ваш муж выходите, и таким образом заставляете привратника нарушать правила?» Я сказала, что мы никогда не заставляли привратника нарушать правила. Г-н Гурджиев спросил меня: «Где были вы и ваш муж этим вечером, когда вас никто не мог найти?» Я сказала ему, что мы ходили проведать мадам Успенскую, и объяснила ему, каким путём мы вышли. Г-н Гурджиев начал смеяться…

Однажды я ждала г-на Гурджиева, чтобы закончить написание части, которую он хотел, чтобы я перепечатала. Влетела муха и пролетела вокруг большого стола в кабинете. Я пыталась догнать её и убить, но безуспешно. Я спросила г-на Гурджиева: «Это правда, что в исламе нельзя убивать насекомых? Если это правда, останется ли какое-то место для людей?» Г-н Гурджиев сказал мне: «Это правда, что в Коране написано, что никто не может убить муху, если он не способен заменить её. Подумайте об этом, и когда поймёте, придите и скажите мне».

Я на самом деле не могла понять, что это значит, но переводя многие беседы между г-ном Гурджиевым и различными людьми, я совершенно неожиданно ощутила, что я, возможно, смогу это понять, если восприму всю историю о мухе как аллегорию или символ. Но какой, я ещё пока не видела. После того, как я подумала об этом совершенно по-другому, я наконец почувствовала, что наверное, это означает, что мы не должны ничего разрушать, даже веру во что-то, если мы не можем заменить это на что-то другое. Я спросила г-на Гурджиева: «Может ли это быть так?» Он был очень рад, что я смогла понять это.

В ноябре 1927 года, когда г-н Гурджиев закончил диктовать мне «Вельзевула», мы сидели за маленьким круглым столом в Cafe de la Paix. Мне нужно признаться, что я была настолько взволнована последними словами Вельзевула, что с трудом могла писать. Г-н Гурджиев заметил это и сказал: «У нас ещё целая книга, которую мы должны написать, поэтому успокойтесь». Как раз в этот день он начал диктовать мне о своём отце, о своём первом учителе, отце Борще, и других замечательных людях, которых он встретил во время своих путешествий, когда был молодым.

Вскоре мне снова пришлось писать, печатать и перепечатывать. Но это было намного проще, чем «Вельзевул», в котором было многое, что я никак не могла понять.

Когда он подошёл к главе об отце Джованни[14], он продиктовал мне кое-что, а потом сказал: «Оставьте это, мы вернёмся позже». Я отложила страницу, но «позже» никогда не наступило. Поэтому теперь у меня есть эта страница об отце Джованни, которую я бережно храню:

Я буду очень счастлив, если вы сможете узнать, что я думаю и как я думаю на этот момент; а именно, что я думаю, но чего не говорю.

Никто не может сказать, о чём он думает. Но это не потому, что он не хочет этого говорить – нет, даже если он и хочет это сказать, очень хочет, сказать этого он не может. Наш язык, единственный инструмент для выражения нашего понимания, настолько ограничен и настолько плохо приспособлен для этого, что даже тысячную долю нашего субъективного понимания мы не можем передать другим с помощью беседы.

Понимание – это не наши мысли; понимание – это суть, которую мы получаем из материала, который у нас есть. Необходимо иметь конкретный материал, чтобы получить конкретную суть. Поэтому, если мы хотим, чтобы у другого человека было точное понимание, нам нужно передать ему весь наш материал, из которого эта суть выстроена – передать его вкус – и этого мы сделать не можем. Для этого будет нужно много времени, так много времени, сколько нам потребовалось, чтобы собрать эту суть.

Вот почему я сказал, что хочу, чтобы мой старый друг отец Джованни мог узнать не то, что я говорю, но то, что я думаю. Если он сможет узнать, он будет очень счастлив и в то же время очень изумлён. Он был бы счастлив, потому что теперь я, наконец, понимаю то, чего не понимал тогда, тридцать лет назад, когда он сказал мне это – и поражён, потому что я на самом деле достиг этой точки, невозможность чего он много раз утверждал во время наших бесед.

В 1929 году г-н Гурджиев по настоянию Орейджа предпринял ещё одно путешествие в Нью-Йорк. Но в этот раз он не хотел показывать священные танцы. Он планировал представить свои книги и кое-что из новой музыки. Так что его сопровождали только г-н де Гартман и я. Это путешествие было намного более интересным и комфортным для нас, чем первое, в 1924 году, с двадцатью двумя учениками. Мы снова отплыли на «Париже».

С первого дня отъезда г-н Гурджиев начал говорить с г-ном де Гартманом о том, что для того пришло время организовать свою жизнь в Париже независимо от Приоре, и посвятить себя сочинению музыки. Мой муж уже начал в прошлом году под псевдонимом писать музыку для фильмов. Нужно было зарабатывать деньги для Приоре и для нас лично.

В Нью-Йорке, с помощью Орейджа, сразу же начались беседы и чтения. Каждый раз читалась одна или более глав либо из «Вельзевула», либо из «Встреч с замечательными людьми». Иногда в тот же вечер игралась музыка, в то время как другие встречи были полностью посвящены музыке.

Вся это деятельность была частично связана с созданием групп. Было много новых людей, которые хотели встретиться с г-ном Гурджиевым, и они, как правило, встречались с ним в закусочной «Чайлдс». Иногда несколько столиков были заняты людьми, которые ждали своей очереди поговорить с ним. Также продолжались записи и переводы, и в нашу квартиру в течение дня приходили люди, которые хотели лично почитать главы книги г-на Гурджиева. Мы жили этажом выше г-на Гурджиева в доме на Парк авеню, и моей обязанностью было за отдельную плату давать им текст для чтения. По вечерам мы приглашали людей в его квартиру на ужин, который он готовил сам.

Это было время, требующее от нас максимальных усилий, потому что г-н Гурджиев всё больше и больше давил на г-на де Гартмана и на меня. Часто я была на краю того, чтобы бросить всё и бежать прочь. Г-н Гурджиев повторял, что после возвращения в Париж он поможет нам устроить нашу жизнь там, настаивая, чтобы мы купили маленький дом, чтобы мои родители тоже жили с нами. Это было очень сложно, потому что наши жизни слишком отличались, а мои родители были тогда очень старыми. Они хотели жить в русском доме для престарелых, который был очень хорошим, и где у них было много знакомых. (Моя младшая сестра вышла замуж в это время.) Но г-н Гурджиев настаивал на том, чтобы мы сделали то, что он рекомендует, говоря, что в конечном счёте я буду благодарна ему. Они жили с нами девять лет. Г-н Гурджиев был прав. Я благодарна по сей день…

По возвращении из Нью-Йорка г-н Гурджиев никогда не вспоминал об устройстве нашей жизни в Париже. Но когда он делал изменения в Приоре, нам нужно было временно перевезти моих родителей к моему кузену в Париж; потом мы искали дом и нашли подходящий в Курбевуа, в окрестностях Нейи. Однако мы продолжали жить в Приоре. Напряжение всё больше возрастало. Но мы не могли поверить в то, что г-н Гурджиев на самом деле хочет, чтобы мы уехали, поскольку мы так долго следовали за ним, несмотря на всякого рода трудности. Наконец, он сделал условия невозможными, и однажды в июне, после очень напряжённой и тяжёлой беседы, мы ничего не могли сделать, кроме как уйти. Я была очень несчастна и расстроена, а г-н де Гартман, который был намного более чувствителен и индивидуалистичен по натуре, не мог вынести этого и был на грани нервного срыва.

Г-н де Гартман не мог даже думать о возвращении в Приоре после нашего отъезда, но его отношение к г-ну Гурджиеву и его учению никогда не менялось. Однажды когда кто-то в его присутствии сказал что-то недоброе про г-на Гурджиева, г-н де Гартман так сильно его встряхнул, что мужчина, напуганный, убежал прочь. Но мой муж не возражал, когда я посещала Приоре, хотя я и не могла ездить туда регулярно, учитывая состояние его здоровья. Многие из моих бывших обязанностей в Приоре были перепоручены другим.

Мы мирно жили в нашем новом доме. Однажды кто-то постучал нам в дверь, и моя мама позвала меня на французском, чтобы я сказала мужу немедленно пойти в сад или на мансарду. Она увидела, что у двери был г-н Гурджиев. Я пошла его встретить, и моя мама тоже была очень мила с ним. Мы сделали кофе, и я спокойно сидела с моими родителями. Но неожиданно г-н Гурджиев сказал им: «Слушайте, поехали обратно в Приоре. Оставьте этот дом; это будет для вас намного лучше». Моя мать сказала: «Нет, мы уже устроились здесь, и здесь всё сделано для нас. Мы уже старые, и для нас очень сложно войти в жизнь Приоре». Тогда, не изменяя тона, г-н Гурджиев сказал: «Хорошо, если вы не приедете в недельный срок, в этой комнате будет гроб, и в нём будет лежать ваша дочь». Мой отец побледнел, и я сжала его руку, сказав, чтобы он не обращал никакого внимания. Но мой отец не мог принять подобные вещи. Моя мать сказала: «Г-н Гурджиев, почему вы говорите нам подобный нонсенс? Мы же не дети!» И она засмеялась. Г-н Гурджиев тоже начал смеяться, и беседа продолжилась, как и раньше.

Позже я сказала моему отцу: «Посмотри, г-н Гурджиев сделал так, чтобы показать вам, что не нужно верить без понимания, и это просто способ, которым он это сделал. Он сделал это для меня, чтобы увидеть, испугаюсь ли я и отправлю ли я вас обратно в Приоре. Я знаю, что не сделаю этого, и что вы не вернётесь туда». Это не беспокоило меня и не беспокоило мою мать.

Однако осенью я смогла поехать с г-ном Гурджиевым в Берлин. Это было ещё одно очень мучительное испытание, и у меня много мрачных воспоминаний об этом путешествии.

По возвращении из Берлина однажды вечером я поехала в Приоре. Г-н Гурджиев попросил меня сделать что-то, что я чувствовала, что не могу сделать. Я пошла в свою комнату. Через некоторое время пришёл г-н Гурджиев и сказал мне, что если я не сделаю то, что он просит, что-то плохое случится с моим мужем, который был в то время дома. У нас не было телефона, поэтому я не могла связаться с ним. Я не могла и вернуться назад в Курбевуа, поскольку так поздно поезда уже не ходили. В любом случае, я только обеспокою его, вернувшись неожиданно. Я была в отчаянии, лихорадочно взвешивая «да» или «нет»… В середине этой борьбы я неожиданно вспомнила, как часто г-н Гурджиев говорил, что мы должны верить только во «что-то высшее» в себе. Глубоко внутри себя я чувствовала, что если я смогу укрепиться в этом и если я не испугаюсь ничего, что приходит снаружи – даже от моего учителя – ничего плохого не случится. Может быть, мой учитель только испытывает меня с целью заставить меня увидеть что-то, что я забыла. Но несмотря на это объяснение, несмотря на вспышку понимания, я ужасно страдала.

Я уехала домой утром первым же поездом и обнаружила своего мужа мирно спящим в кровати. Позже, читая Миларепу я узнала, что тибетские мастера часто создают такие трудности для учеников, чтобы те поняли, что не надо верить всему.

В феврале г-н Гурджиев должен был поехать в Нью-Йорк вместе с несколькими сопровождающими. Он попросил меня прийти вечером перед его отъездом, чтобы устроить всё, и я не могла ему отказать. Он попросил меня дать ключ от маленького комода, который всегда хранился у меня. Он открыл комод и начал сортировать бумаги, письма, паспорта и прочее. Многое он бросал в камин и сжигал. Я знала, что среди бумаг были паспорта, но я не заглядывала в комод, чтобы знать точно, что там лежит. Я спросила г-на Гурджиева, почему он выбрасывает паспорта, и он сказал мне: «У вас был ключ. Вы что, никогда не смотрели, что лежит в комоде?» Я ответила: «Конечно, нет!» Он сказал: «Как раз поэтому я могу дать ключ только вам. К счастью, у вас нет этого ужасного качества любопытства».

Я должна сказать, что несмотря на всю мою боль и сложности, я была очень счастлива, что г-н Гурджиев никогда не терял доверия ко мне.

В день его отъезда в Нью-Йорк я по его просьбе рано утром пришла к нему на квартиру для каких-то последних приготовлений, и у нас состоялась чудесная беседа, беседа, которая может произойти только в исключительных обстоятельствах. Потом мы пошли на вокзал и сидели в кафе. Он сказал, что я была единственным человеком, который никогда не делал то, что он требовал, если сам не желал этого. Я, конечно же, верила ему тогда и была очень счастлива. Но неожиданно он заговорил о том, как сильно ему будут необходимы в Нью-Йорке г-н де Гартман и я, что никто не сможет помочь ему должным образом, и что мне нужно сделать так, чтобы мой муж мог снова присоединиться к нему в недельный срок. Я ответила, что это невозможно, что у моего мужа ещё не всё хорошо. Может быть, он бы захотел, чтобы я поехала, но я сказала, что не могу оставить его одного…

Приближался час отъезда, и мы молча медленно шли вдоль платформы к поезду. Я была очень грустной, потому что г-н Гурджиев уезжал так надолго, но больше от того, что он попросил меня оказать давление на моего мужа, зная о состоянии, в котором тот находится.

Я услышала первый сигнал прибытия поезда. Г-н Гурджиев поднялся по ступенькам в вагон-ресторан. К счастью, никого из сопровождающих с ним не было. Он остановился на площадке вагона, а я стояла на платформе вокзала, думая о многочисленных поездках, которые я совершила с ним…

Потом, очень неожиданно, г-н Гурджиев сказал: «Устройте всё со своими документами и приезжайте с Фомой через неделю в Соединённые Штаты. Вы мне оба там нужны». Я сразу же ответила: «Георгиваныч, я не могу. Вы знаете, Фома болеет». Несмотря на это, холодным, ледяным тоном г-н Гурджиев повторил: «Приезжайте через неделю, или вы меня больше никогда не увидите». Я сказала ему: «Как вы можете просить у меня такое? Вы знаете, что я не могу это сделать». Он повторил тем же тоном: «Тогда вы меня больше никогда не увидите». Хотя у меня было чувство, как будто меня пронзила молния, голос во мне сказал, и я повторила: «Тогда… я никогда вас больше не увижу».

Поезд тронулся. Г-н Гурджиев неподвижно стоял, глядя на меня. Я смотрела на него, не отрывая глаз от его лица. Я знала, что это навсегда…

Я стояла там, пока поезд не исчез из вида. Мысленно я видела перед собой князя Любоведского, который уходил и оставлял г-на Гурджиева одного. Когда он диктовал мне эту главу из «Встреч с замечательными людьми», я всегда тревожилась об этом трагическом моменте его жизни и испытывала благоговейный страх от того, что это может случиться со мной. Потом я медленно пошла домой, осознавая, что я сказала своё слово, и всё закончилось. Что ещё я могу сделать? Если мой учитель мне это сказал, он знает, что делает, и что я не могу поступить или ответить по-другому.

Под предлогом ужасной головной боли я ушла в свою комнату, задёрнула шторы для того, чтобы побыть в темноте, и легла в кровать… Что я пережила, невозможно описать. Но я не хотела, чтобы страдал мой муж, поэтому я ничего ему не сказала… Это было за четыре дня до того, как я достаточно сильно почувствовала, что нужно проснуться и начать жизнь заново.

Несколько лет после того, как мы покинули Приоре, г-н де Гартман продолжал писать музыку для фильмов, чтобы заработать на жизнь. Его псевдоним был Томас Кросс, Кросс была девичья фамилия его матери. Как только он заработал достаточно, он стал посвящать всё своё время своей собственной музыке.

В 1933 году продав Приоре, г-н Гурджиев переехал в Париж. Несколько раз он посылал кого-то, чтобы попросить нас вернуться, но, как и у моего мужа, у меня было очень сильное ощущение, что я не могу и не должна этого делать, не имеет значения, как сильно я этого хочу. Несмотря на это, ни я, ни мой муж не изменили своего отношения к г-ну Гурджиеву. Он всегда оставался нашим учителем, и мы всегда были преданы его учению.

Однако контакт никогда не обрывался. Мы продолжали видеться с мадам де Зальцман так часто, как только возможно, и поддерживали отношения с Успенскими. Несколько учеников г-на Гурджиева приходили к моему мужу учиться играть на фортепиано. Г-н де Гартман также давал уроки по композиции и оркестровке нескольким знаменитым музыкантам.

Поскольку он стал хорошо известен, многие из его новых работ – его первая симфония, несколько концертов, циклы песен и произведения для фортепиано – были впервые исполнены оркестром Ламурё и другими музыкальными коллективами Парижа, Брюсселя и Лондона, часто за роялем был мой муж. Его новый камеди-балет «Бабетта», сочинённый по либретто Анри Казна, впервые был поставлен в Опере Ниццы.

Прошло около двадцати лет. Мы жили в Гарше, очень близко от Парижа. Однажды поздно вечером в октябре 1949 года, снежной ночью, позвонила мадам де Зальцман из американской больницы в Париже, и сказала, что г-н Гурджиев серьёзно болен, и его только что привезли туда. Она сказала, что сообщает нам об этом, если мы вдруг захотим приехать в больницу, и также потому, что она очень хотела бы, чтобы мы были с ней. Как мы были ей благодарны!

Мой муж был в кровати с приступом учащённого сердцебиения, к которому у него была склонность. Однако, услышав новости, он вскочил с кровати, сказал мне заводить машину, наш старый «Панар», и мы немедленно поехали в больницу. Мы не смогли увидеть г-на Гурджиева, потому что он был слишком слаб. Но никто не думал, что конец так близок. Мы приехали домой поздно ночью, намереваясь вернуться рано утром, чтобы увидеть его. Но на следующее утро, в девять часов, позвонила мадам де Зальцман и сказала, что четверть часа назад г-н Гурджиев умер…

Мы поехали в больницу. Тело г-на Гурджиева лежало в маленькой больничной часовне. На его лице было чудесное выражение умиротворённости и красоты… Четыре дня он лежал в этой часовне, потому что по религиозным причинам похороны не могли состояться ранее. Днём и ночью часовня была наполнена людьми.

За день до похорон тело положили в гроб и перевезли в русскую церковь на улице Дарю. Туда пришла маленькая группа людей, чтобы присутствовать на коротком молебне. Когда священник закончил церемонию и вошёл в алтарное помещение, он закрыл шторы. В этот момент погасло электричество. Мы думали, что священник выключил свет. Церковь погрузилась в темноту, освещенная только маленькими свечами, горящими перед иконами. Мы стояли в приглушённом свете около пяти минут в глубокой концентрации и умиротворённости.

Потом мадам де Зальцман, мой муж и я пошли искать священника, чтобы спросить его о панегирике, который он предлагал произнести на церемонии похорон. Он сказал, что сожалеет о том, что мы должны были стоять в темноте, потому что по неожиданным причинам электричество пропало как раз тогда, когда он закрыл алтарные шторы.

Опасаясь, что священник скажет что-то неподходящее, г-н де Гартман дал ему панегирик, который он сам для него подготовил. Будучи хорошо знаком с уставом русской Церкви, он написал его таким образом, что последними словами, произнесёнными священником возле гроба г-на Гурджиева, были слова из «Борьбы магов»:

«Бог и его ангелы удерживают нас от злых дел, помогая нам всегда и везде помнить своё Я».

Хронология

В архиве де Гартманов содержалось поразительное количество оригиналов документов, сохранённых несмотря на трудные условия путешествий с Гурджиевым. Военные записи Фомы, медицинские бумаги и освобождение от армии; их большевистские пропуска для экспедиции в горы; удостоверения места жительства в различных частях России; афиши и программы концертов, опер и пьес; паспорта с визами для их многочисленных путешествий после Константинополя; отдельные письма и дневниковые записи; и, конечно же, детальный список дат для почти каждого произведения музыки Гурджиева – де Гартмана. Все эти датированные документы сделали возможным создание замечательно полной хронологии Работы Гурджиева в эти годы.

Новый свет на старую загадку

Гурджиев не указал в своих произведениях дату своего рождения. Это осталось неизвестным. Выводы о дате его рождения делались на основе косвенных фактов из его книг, но результатов было много, они были разные и недоказуемые.

В первой редакции «Всё и вся», опубликованной после его смерти, на суперобложке был указан годом его рождения 1872, но в поздних изданиях дата изменилась на 1877, потому что на этом настаивала его младшая сестра, очевидно, основываясь на той дате, что была указана в паспорте. Но 1877 год, как год рождения, противоречит почти всем другим историческим свидетельствам. Тогда Гурджиеву должно было быть не больше одиннадцати лет, когда он отправился в свои путешествия.

Ольга де Гартман была убеждена, что Гурджиев был значительно старше, но не могла найти доказательства, чтобы подтвердить альтернативу 1877 году. Она мало верила в правдивость паспорта, потому что в её собственном официально была записана дата рождения 1896 год, в то время как на самом деле она родилась в 1885.

Самый главный ключ был оставлен Гурджиевым в его «Встречах с замечательными людьми». Ему было «почти семь лет», когда ужасная эпидемия уничтожила многочисленные стада его отца, вместе с почти всеми остальными стадами в Закавказье[15]. Но исторические книги того периода, указывающие даты каждой битвы, молчат про эпидемии скота.

Единственная дата, приписываемая именно Гурджиеву, дана Д. Г. Беннетом в «Свидетеле»: «Позже он мне сказал, что родился в 1866 году»[16]. Но нет никаких независимых свидетельств, которые могли бы это подтвердить.

Совсем недавно мы сами нашли утверждение Гурджиева, записанное на встрече одной из его парижских групп в декабре 1943 года, когда он сказал: «Мне 78 лет, и у меня много разочарований». Это устанавливает дату его рождения в 1866 году, если он утверждает о своём последующем дне рождения в январе, или в 1865, если он имел в виду прошедший день рождения. Но по контексту нельзя быть уверенным, что это не было просто желание оказать особое впечатление на того, кто спрашивал. Тем не менее, точное совпадение поразительно.

Совсем недавно Ричард Смизис в своих глубоко разработанных неопубликованных исследованиях биографических данных Гурджиева дал нам информацию, которую он нашёл в книгах Федерика Бернаби и Генри Фэншоу Тозера.

Бернаби был офицер английской армии, который путешествовал по Каспийскому региону и Закавказью в период 1875–1877 годов. Он пишет, что в 1875 году возле Каспийского моря кочевые племена, которые переезжали с места на место со своими семьями и стадами, «очень страдали в последний год от чумы крупного рогатого скота… Попробовали провести эксперимент с вакцинацией животных, но… с незначительным успехом»[17].

В следующем году, когда он путешествовал по Малой Азии, то проезжал мимо свидетельств массового падежа стад в этом регионе. Это могло бы быть следствием болезни крупного рогатого скота, она усиливалась и сопровождалась серьёзной засухой в 1873 году, а потом последовала ужасная зима, во время которой умерло много людей и погибли стада[18].

Описывая то же событие, Г. Ф. Тозер создаёт такой образ: «Потери были огромными, погибло около 100000 голов скота, и количество овец и коз уменьшилось на 60 %»[19].

Подводя итог, Бернаби пишет: «Несколько лет назад богатство курдских шейхов было очень значительным; многие из них владели двадцатью или даже тридцатью тысячами овец, помимо больших стад лошадей и крупного рогатого скота. Голод… был губительным как для курдов, так и для турок. Он оставил их в жалкой нищете»[20].

Эта катастрофа, которая произошла в 1873–74 годах – единственное событие, которое полностью соответствует тому, что написал Гурджиев о несчастье его отца. Эта дата, вместе с утверждением Гурджиева, что «ему было около семи лет», когда напал мор, точно указывает, что рождение Гурджиева было близко к 1866 или 1867 году.

Опираясь на эти доказательства, редакторы изменили в хронологии этой книги данные о годе рождения Гурджиева на около 1866 года – дату, которая очень хорошо гармонирует почти со всеми другими событийными доказательствами.

День и дата аварии

В рукописи Фомы де Гартмана нет ни даты, ни дня недели, когда с Гурджиевым произошла авария в июле 1924 года. Когда публиковалась первая редакция, Ольга де Гартман добавила дату 5 июля, скорее всего, по памяти. С тех пор эта дата использовалась другими писателями.

Однако изучение тщательно датированных музыкальных дневников де Гартмана показывает, что 5 июля, которым в 1924 году была суббота, Гурджиев был ещё в Приоре, работая над последней до аварии пьесой. Поэтому 5 июля не может быть точной датой.

Но никакой другой даты не было. Газеты того времени, которые печатали отчёты об авариях, не помогли, в них нет ничего, что особо выделяло бы какой-то день или дату. Д. Г. Беннет писал, что это было 6 июля, но он не был в Приоре в это время; 6 июля было воскресенье, оно не подходит под факты по другим причинам. Казалось, что нет ясного решения загадки, пока однажды, разыскивая ещё что-то в архивах де Гартмана, мы не набрели на папку с ранее неиспользованными документами. Это были хорошо узнаваемые записи от руки Ольги де Гартман, на фирменном бланке Института. По манере изложения, они, очевидно, были написаны в течение нескольких дней после аварии. Этот документ, также как и его черновик, который был вместе с ним, чётко и бесспорно утверждают, что событие произошло 8 июля, и это был четверг. Кажется, что когда через сорок лет она издавала книгу, она забыла, что у неё ещё есть этот документ, или не смогла его найти, чтобы уточнить дату.

Даты «старого стиля» и «нового стиля»

Даты в старой России записывались согласно юлианскому календарю («старый стиль»), который теперь на две недели отстаёт от григорианского календаря («новый стиль»), который используется по всему миру. Даты в этой хронологии до конца 1918 года – это даты по официальному «старому стилю». Чтобы привести их в соответствие с современным календарём, добавьте 12 дней к датам до 1900 года и 13 дней к датам после 1900. С начала 1919 года даты писались в «новом стиле», поэтому их не нужно проверять и согласовывать.

1866? – Родился Георгий Иванович Гурджиев (далее Г.), днём рождения традиционно считают 1 января. Место рождения: Турция или Грузия, неясно.

1885 – 28 августа. В Санкт-Петербурге родилась Ольга Аркадьевна де Шумахер (далее О.).

21 сентября. В Хоружевке, Полтавской губернии, родился Фома Александрович де Гартман (далее Ф.).

1894 – После смерти отца Ф. поступает в военную академию, Санкт-Петербург.

1896 – Ф. стал учеником Антона Аренского по музыкальной композиции и гармонии, и Анны Есиповой-Лешитицкой по технике фортепиано.

1903 – Ф. выпустился из военной академии в чине офицера гвардии.

Ф. получает диплом Санкт-Петербургской консерватории.

Музыка Ф. к трагедии Дюма «Калигула», поставленной в Мариинском театре.

1906 – 25 февраля. Смерть Аренского.

Ф. изучает контрапункт у Сергея Танеева.

12 ноября. Свадьба Ф. и О.

1907 – Балет Ф. «Аленький цветочек» поставлен в Мариинском театре; в репертуаре до 1913 года.

Царь отправляет Ф. в запас.

Ф. дирижирует Императорским оркестром, но потом сворачивает эту деятельность, чтобы продолжать сочинять.

1908–12 – Ф. и О. живут в Мюнхене, где Ф. совершенствует дирижёрское мастерство с Феликсом Мотлем. Ф. и О. вовлечены в артистическую, театральную и музыкальную жизнь Мюнхена.

О., по совету Танеева, учится пению у Корелли в Неаполе.

Ф. сочиняет много музыки, включая Danses Plastiques для сольного исполнения Александра Сахарова, представленного в Мюнхене в Одеоне в 1910 г.

Начинается долгая дружба с Василием Кандинским. Ф. пишет музыку для «Жёлтого звука» и сочиняет статью «Анархия в музыке» для «Голубого всадника», альманаха по искусству под редакцией Кандинского и Франца Марка, изданном в 1912 г.

1912–14 – Ф. и О. возвращаются в Санкт-Петербург после смерти матери Ф.

О. продолжает обучаться пению в консерватории.

Ф. завершает цикл песен, начатый в Мюнхене; некоторые из его фортепианных пьес опубликованы Юргенсоном и Циммерманом.

1914 – 1 августа. Германия объявила войну России. Ф. отзывают из запаса. Ф. и О. располагаются с гвардией в Царском Селе.

О. изучает оперные арии.

1915 – 6 июня. Смерть Танеева.

1916 – Декабрь. Ф. встречает Г.

1917 – 9 февраля. Ф. и О. посещают первую групповую встречу с Г.

Конец февраля. Ф. посылают на Австрийский фронт на Украину. О. остаётся со своей золовкой в Киеве.

Июль. Г. приглашает учеников на интенсивную работу с ним в Ессентуках.

Август. Восстание солдат; Ф. бежит с О. в Санкт-Петербург.

23 августа. Ф. назначен, с отпуском, на службу в Ростов-на-Дону, для того, чтобы ускорить производство его модели противовоздушного изобретения.

28 августа. Ф. и О. присоединяются к Г. в Ессентуках.

1 сентября. Г. едет в Туапсе. Ф. и О. следуют за ним.

9 сентября. Поездка в Ростов для утверждения военных документов Ф.

17 сентября. Первая экспедиция с Г.: из Туапсе в Уч Дере. Болезнь Ф.; госпитализация возле Сочи.

Конец сентября. Г. едет в Ольгинку, возле Туапсе. Ф. и О. остаются одни на период выздоровления.

15 ноября. Медицинское обследование, показавшее, что у Ф. проблемы с сердцем, обеспечивает трёхмесячный отпуск для восстановления.

Ф. и О. Снова присоединяются к Г., который направляет их в Ессентуки.

1918 – Январь. Г. едет в Ессентуки.

12 февраля. Г. посылает письма, приглашая всех учеников снова работать в Ессентуках.

18 февраля. Ф. освободили от военной службы по медицинским показаниям.

Март. Начинается интенсивная работа Института в Ессентуках.

Июль. Распространение революции сковывает работу; Г. готовится к отъезду.

6 августа. Начало второй экспедиции через Кавказские горы к Чёрному морю: на поезде через Армавир в Майкоп; потом на лошадях и пешком через дикую местность в Сочи.

Октябрь. Г. объявляет экспедицию законченной. Ученики разъезжаются. Ф. и О. остаются с Г. в Сочи, зарабатывая на жизнь музыкальными уроками и концертами.

1919 – Середина января. Ф. и О. сопровождают Г. на корабле в Поти; оттуда на поезде до Тифлиса.

Ф. становится профессором музыки в Тифлисской консерватории.

Пасха. Александр и Жанна де Зальцман присоединяются к Работе Г.

Конец апреля. Постановка «Кармен». О. поёт роль Микаэлы.

Начало мая. Г. посылает О. одну в Ессентуки, чтобы возвратить ковры и другие вещи.

26 мая и 6 июня. Ф. дирижирует концертами грузинской музыки.

22 июня. Г. занимает половину выступления Института Далькроза Жанны де Зальцман, и показывает свои священные танцы. Позже состоялась вторая демонстрация, но уже полностью посвященная священным танцам Г. и гимнастике.

Июль. Г. посылает Ф. и О. в Армению читать лекции и давать концерты музыки Комитаса Вардапета.

Конец июля – август. Ф. и О. с Г. в Боржоме.

Сентябрь. Все возвращаются в Тифлис. Интенсивная работа Института продолжается в течение осени и зимы.

1920 – Весна. Условия ухудшаются. Институт постепенно исчезает.

Май – июнь. Ф. сочиняет для московского Художественного театра музыку к пьесам Кнута Гамсуна «Игра жизни» и Рабиндраната Тагора «Король тёмного чертога».

Середина июня. Г. говорит Ф. и О. подготовиться к отъезду в Константинополь.

7 июля. Ф. и О. прибывают с Г. в Константинополь на корабле из Батума.

Июль – декабрь. Ф. и О. налаживают свою жизнь с помощью музыкальных уроков, концертов для фортепиано и голоса, и дирижирования оркестром.

31 августа. О. поёт Виолетту в «Травиате».

Сентябрь. Г. открывает Институт Гармонического Развития Человека после прибытия танцовщиц Жанны де Зальцман и людей из лекционных групп Успенского.

Осень, зима и весна 1921. Институт интенсивно работает над священными танцами, балетом Г. «Борьба магов» и публичными лекциями по его идеям. Несколько успешных публичных демонстраций священных танцев Г.

1921 – 24 июля. Ф. встречает пашу Али Рифат Бея, представителя ордена Мевлеви, и слушает, как тот и его музыканты исполняют турецкую музыку.

Июль – август. Жизнь в Константинополе ухудшается. Получение виз для путешествия в Берлин.

13 августа. Ф. и О. едут с Г. в Берлин на поезде через Софию, Белград, Будапешт. Они прибыли в Берлин примерно 23 августа.

Осень, зима и весна 1922. Организована интенсивная работа по специальным занятиям Движениями, и подготовке учеников, способных преподавать Движения.

1922 – 8–30 марта. О. сопровождает Г. в путешествии в Лондон, через Остенде, Дувр; возвращение в Берлин через Кале, Париж и Жёмон.

14 июля. Г. и его окружение прибывают в Париж на поезде из Берлина.

Июль – сентябрь. Работа временно продолжается в школе Далькроза на улице Вожирар в Париже.

1 октября. Г. и его ученики переезжают в Шато де Приоре в Фонтенбло-на-Авоне. О. становится секретарём и главным ассистентом Г.

Октябрь – декабрь. Сооружается здание Дома для занятий, пригодное к частичному использованию зимой. Строительство первой версии турецкой бани.

1923 – Закончено внутреннее устройство и украшение Дома для занятий. Турецкая баня перестроена в окончательной форме.

Май. Г. планирует публичные демонстрации движений в Париже в декабре. Ф. начинает переписывать копии партий для музыки, созданной совместно с Гурджиевым. Первая запись: 30 мая.

Лето. Ф. приступает к оркестровке музыки для движений, отобранных для предстоящих демонстраций.

13–25 декабря. В театре на Елисейских полях проходят восемь выступлений.

1924 – 5 января. Ф. и О. вместе с Г. и двадцатью двумя учениками отплывают из Гавра в Америку. Они дают демонстрации в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне и Чикаго до начала апреля.

13 апреля. Ф. и О. вместе с учениками возвращаются в Приоре. Г. остаётся в Америке работать над записями.

Начало июня. Г. возвращается в Приоре.

8 июля. Г. попадает в опасную автокатастрофу.

26 августа. Г. объявляет о закрытии Института. Г. продолжает свою работу в Приоре с несколькими людьми, которым он разрешает остаться.

5 ноября. По совету Г. из России прибывают родители и сестра О., вскоре после этого в Приоре приезжают жить мать Г. и его брат Дмитрий с семьёй.

16 декабря. Г. диктует О. первые страницы «Вельзевула».

Эта работа продолжается в течение нескольких последующих лет.

1925 – Июнь. Умирает мать Г.

29 июля. Начало интенсивного сочинения Г. совместно с Ф. той музыки, которая теперь известна как «музыка Гурджиева – де Гартмана».

1926 – Г. продолжает писать и сочинять музыку. Начинаются частые короткие поездки с учениками по Франции и ближайшим странам.

26 июня. Смерть жены Г.

1927 – 1 мая. Завершение работы над музыкой Гурджиева – де Гартмана.

Ноябрь. Г. закачивает первый черновик «Вельзевула» и начинает писать «Встречи с замечательными людьми».

1928 – Днями Ф. работает с Г., а по ночам сочиняет музыку для фильмов, чтобы заработать денег для себя и для Приоре.

1929 – Середина января – середина апреля. Г. второй раз посещает Нью-Йорк, сопровождаемый Ф. и О. Целью встреч было познакомить людей с «Вельзевулом» и «Замечательными людьми», а также с новой музыкой, которую исполнял Ф.

Г. сообщает Ф., что для того с О. пришло время отделиться. Они находят дом в Курбевуа, где с ними живут родители О.

Июнь. Ф. оставляет Г. и больше никогда с ним не видится, но настаивает на том, что О. должна продолжать помогать Г.

Октябрь. О. сопровождает Г. в Германию.

1930 – Февраль. О. также приходится оставить Г. Ф. и О. глубоко преданы работе Г. и поддерживают контакт с Жанной де Зальцман.

1933 – Продажа Приоре, Г. переезжает в Париж.

1938 – 8 июня. Умирает отец О. Ф. и О. переезжают в Гарш и живут там в течение Второй мировой войны.

1939 – 3 апреля. Умирает мать О.

1947 – 2 октября. Умирает П. Д. Успенский. Мадам Успенская советует его ученикам «вернуться к истоку»: к Г.

1949 – 29 октября. Умирает Г. И. Гурджиев. Ф. и О. объединяются с Жанной де Зальцман, которая взяла на себя основную ответственность за продолжение Работы Гурджиева.

1951 – Ф. и О. переезжают в Нью-Йорк, для поддержки американских групп и совместной работы с мадам Успенской и её учениками на её ферме в Мэндеме, Нью-Джерси.

1950–56 – Ф. издаёт пять сборников музыки Гурджиева – де Гартмана и шесть пластинок избранных произведений. Начинает работу над написанием своего отчёта о жизни с Гурджиевым.

1956 – 26 марта. Умирает Фома де Гартман. О. посвящает свою жизнь Работе Гурджиева и музыкальному наследию своего мужа.

1964 – О. издаёт первый вариант книги «Наша жизнь с господином Гурджиевым» (издательство «Cooper Square»).

1970 – О. издаёт три новых сборника музыки Гурджиева – де Гартмана.

1979 – 12 сентября. Умирает Ольга де Гартман.

Примечания

1

Сокращённо из Г. И. Гурджиев «Встречи с замечательными людьми», оригинальный русский текст, глава «Мой отец».

2

Там же.

3

Там же.

4

Успенский, П. Д. «В поисках чудесного: фрагменты неизвестного учения». NewYork, Harcourt, Brace, 1949; Routledge & Kegan Paul, London, 1950.

5

Рассказ «Проблески истины» был опубликован в книге «Взгляды из реального мира; ранние беседы Гурджиева», London, Routledge@KeganPaul, 1973; NewYork, Dutton, 1973.

6

Для того, чтобы не подчиняться русским, которые захватили их территорию в 1864 году, черкесы сотнями тысяч пустились в массовую миграцию в направлении Турции. Только половина выжила и достигла своего места назначения, а исконно принадлежащие им земли оставались почти незаселёнными с того времени.

7

Сазандари – это музыкальный ансамбль в Закавказье; обычно три исполнителя, которые играют на таре, кеманче и бубне (исполнитель на бубне также и поёт).

8

Эннеаграмма: основной символ системы Гурджиева, показывающий взаимодействие и единство двух фундаментальных законов Вселенной: Закона Семи и Закона Трёх.

9

В этой рукописи де Гартман часто упоминает людей только по инициалам. Там, где было возможно определить, кто это, имена были восстановлены.

10

В царской России после того, как французский стал официальным языком двора, аристократы немецкого происхождения изменили «фон» в своих фамилиях на французское «де».

11

Вардапет – это почётный титул старшего священника Армянской Апостольской Церкви. Став вардапетом, Согомон Согомонян выбрал имя Комитас своим личным именем, и повсюду известен как Комитас Вардапет.

12

«Убить глиста» – обычай пить рюмку спиртного перед завтраком.

13

«Вельзевул» – неофициальное название книги, позже опубликованной как «Рассказы Вельзевула своему внуку», первая серия «Всё и вся», New York, Harcourt Brace, 1950; London, Routledge & Kegan Paul, 1950.

14

«Встречи с замечательными людьми», глава «Профессор Скрыдлов». – Прим. ред.

15

Г. И. Гурджиев, «Встречи с замечательными людьми», глава «Мой отец».

16

Джон Годолфин Беннет, «Свидетель: история поиска», London, Hodder & Stoughton, 1962, p. 64.

17

Fred Burnaby, A Ride to Khiva, Cassel Fetter & Caplin, 1876/77; reprinted, with a new introduction by Eric Newby, London, Century Hutchinson, 1983, p. 136.

18

Frederick Burnaby, On Horseback Through Asia Minor, London, 1989; reprinted Gloucester, Alan Sutton Publishing Ltd, 1985, pp. 66, 83.

19

Henry Fanshawe Tozer, Turkish Armenia and Eastern Asia Minor, London, Longmans, Green, 1881, p. 90.

20

Burnaby, On Horseback Through Asia Minor, p. 85.

Content

Фома и Ольга де Гартман
Наша жизнь с господином Гурджиевым

Слово издателя

Предисловие

О Гурджиеве

О Фоме де Гартмане

Об Ольге де Гартман

Фома и Ольга де Гартман Наша жизнь с господином Гурджиевым

Введение

I Санкт-Петербург

II Ессентуки: первая экспедиция

III Брюшной тиф

IV Назад в Ессентуки

V Создание Института

VI Работа углубляется

VII Встреча с обществом

VIII Подготовка к отъезду

IX Вторая экспедиция

X В горах

XI Сочи

XII Тифлис

XIII Музыкальная интерлюдия

XIV Новый институт

XV Константинополь

XVI Берлин

XVII Париж и Фонтенбло

XVIII Возрастание интереса англичан

XIX Строительство

XX Кухня

XXI Выступления

XXII Америка

XXIII Катастрофа

XXIV Новые направления

XXV Музыка

XXVI Завершение

Хронология

Примечания