Чеслав Чехович

Гурджиев. Учитель в жизни

Книжная серия «Гурджиев. Четвертый Путь» посвящается памяти Владимира Григорьевича Степанова

Слово издателя

Дорогой Неизвестный Читатель!

Настоящим изданием продолжаем «гурджиевскую серию» и представляем вашему вниманию воспоминания человека, который находился в пространстве учителя двадцать восемь лет.

Чеслав Чехович встретил Гурджиева в Константинополе, был одним из многих, прошедших через жернова Приоре, и он же помогал учителю на улице Колонель Ренар. Его воспоминания позволяют нам снова погрузиться в атмосферу, где все было подчинено одной цели – работе над собой.

Всматриваясь в обстоятельства тех времен, снова и снова отмечаешь для себя пронизывающую многочисленные мемуары и дневники уникальную способность Гурджиева быть для окружающих мастером бытия:

– в любых обстоятельствах, с любыми подручными средствами, в окружении любых людей всегда проявлять свой высокий бытийный уровень и соответствующее ему знание,

– всегда сохранять верность поставленной цели – помогать каждому в его трудном паломничестве к своему внутреннему источнику.

«Есть ли предел способности служить, служить взятой на себя задаче?…

Дать ответ, кажется, может только тишина»

Чеслав Чехович

Будьте счастливы!

Благодарности

Огромное спасибо за помощь

Михаилу Кошубарову

Валерию Малышеву

Предисловие

После Первой мировой войны и большевистской революции, пройдя сквозь множество приключений, Георгий Иванович Гурджиев вместе с несколькими учениками из русских групп оказался в Константинополе. Здесь, в начале 20-х годов XX века, благодаря курсу лекций П. Д. Успенского, Чеславу Чеховичу – в недавнем прошлом многообещающему офицеру царской армии, – посчастливилось встретиться с Гурджиевым.

За несколько лет до своей смерти в 1958 году Чехович понял важность своих многочисленных воспоминаний и личных записей о жизни рядом с Гурджиевым, и чтобы не потерять свой уникальный опыт, почувствовал неотложную необходимость его записать. Опираясь на свои разрозненные заметки, написанные очень грубым французским языком, Чехович начал диктовать свои воспоминания группам учеников, интересовавшихся учением Гурджиева и собиравшихся вокруг него в Париже, Лилле и других местах. Эти отрывки и куски не представляли собой цельного текста и явно требовали правки, структурирования и полного пересмотра для приведения в подобающий вид.

Мишель де Зальцман решил собрать эти фрагменты в настоящее произведение. К работе он захотел привлечь и меня, поскольку, сотрудничая с учеником Чеховича, он не только придавал им литературное оформление, но и отдавал дань памяти человеку, изначально написавшему черновики. Будем надеяться, что читатель найдет в этих воспоминаниях и то, каким был Гурджиев, и то, каким стал Чехович благодаря его учению.

Я хочу, чтобы читатель мог найти на этих страницах Гурджиева, «учителя в жизни», каким он был и каким его описывал Мишель де Зальцман. Это выражение отражает истинную высоту Гурджиева, высоту даже большую, чем «учитель мышления», которым он также несомненно был.

Серж Галтье д’Орье

Я посвящаю эти воспоминания Жанне де Зальцман, продолжившей работу Гурджиева.

Чеслав Чехович

Пролог

Поскольку собранные в этой книге воспоминания написаны после смерти Георгия Ивановича Гурджиева, у меня, естественно, не было возможности показать их ему, что я непременно сделал бы, если бы он был жив. Мои записи сделаны со всей возможной точностью и искренностью по отношению к событиям. В то же время они неизбежно субъективны, за что я несу полную ответственность.

Почему я столь сильно чувствую потребность рассказать про эти события? Двадцать восемь лет я общался с Георгием Ивановичем во множестве разнообразных обстоятельств, и теперь сознаю, что жизнь моя начала что-то значить только благодаря этому человеку и его учению. Более того, идеи Гурджиева и его работа пробуждают все больший интерес во всем мире. Поскольку нас, людей того героического периода, в живых остается все меньше, я почувствовал обязанность писать для тех, у кого не было незабываемых впечатлений, оставшихся у меня от жизни рядом с этим необыкновенным человеком.

Когда я говорил о «работе над собой», которой учил Гурджиев, люди часто спрашивали меня, на кого он был похож в обычной жизни. Мои первые воспоминания были простыми и короткими. Но, возвращаясь ко мне, все больше и больше, – богатые на подробности и содержание, – они стали пробуждать сущности людей. Благодаря настойчивости своих учеников я переработал уже сделанные ими записи, и они постепенно приобрели форму этих воспоминаний.

Без сомнения, это особый подход к Гурджиеву. Ввиду многих, часто необоснованных, спекуляций об этом человеке мне кажется важным не забывать, каким Георгий Иванович был человеком, как относился к окружающим, к жизни и к своему учению.

Чеслав Чехович

Часть I

Воспоминания о Константинополе

1920–1922

Первая встреча

В январе 1920 года я находился в польском контингенте отступавшей к югу царской армии. Достигнув Черного моря, мы спешно погрузились на корабль. Наш корабль ненадолго остановился в Болгарии, а затем проследовал в Константинополь, ставший моим домом на полтора года.

Оказавшись далеко от жестокости гражданской войны, я почувствовал громадное облегчение. По правде говоря, во все это я попал против своего желания, поскольку оставаться безучастным среди наступившего хаоса было невозможно. Конечно, у меня было желание спасти свою жизнь, и наша высадка в Константинополе, казалось, предложила нам неожиданную возможность без позора избежать этого жестокого конфликта.

Из Константинополя война казалась очень далекой. Но даже здесь я не мог стереть из своей памяти недавно пережитое. Меня преследовали кошмарные картины варварства и насилия.

Найти какую-то причину войны и ее жестокости я не мог. Но даже посреди военных действий, в короткие моменты сна или грез от чрезвычайной усталости, во мне возникало странное ощущение, что где-то существует другая жизнь – жизнь, полная смысла. В юности подобные впечатления уже вызывали у меня множество вопросов, и, несомненно, пережитый опыт подготовил меня к тому, что последовало потом.

Я регулярно ходил в клуб «Русский маяк». Там я однажды увидел объявление, анонсирующее серию лекций некоего П. Д. Успенского. Тема была довольно таинственной: «Древняя мудрость Востока, раскрытая через новое течение западной мысли». Она привлекла меня, и я незамедлительно решил пойти[1].

Сейчас я не могу сказать, о чем была первая лекция, но один факт остался в моей памяти. Успенский дал нам практические инструкции, поэтому мы могли убедиться на собственном опыте, правильны ли его утверждения. Удивленный таким подходом на первой лекции, я пообещал себе вернуться и на остальные.

Со временем на встречи приходило все больше и больше людей. Меня поражало то обстоятельство, что идеи, становившиеся для меня все яснее и казавшиеся мне излучавшими истину, часто вызывали сопротивление в тех, кто присоединился недавно. Они часто прерывали Успенского, мешая полностью раскрывать свои идеи, что приводило нас, «старичков», в ярость! К счастью, он организовал для нас встречи после лекций, и иногда мы проводили ночи напролет в различных кафе старого квартала. В подобных колоритных местах наши бесконечные философские беседы обогащались порциями дузико и восточных деликатесов.

Чем больше я ходил на эти беседы, тем больше рос мой интерес. Лекции настолько пленили меня, что я решил не отвлекаться ни на что, способное им помешать. Мне действительно открылся новый мир, влекущий меня мир. Я чувствовал потребность стать более уравновешенным – привести в порядок свой дом, образно выражаясь, чтобы смочь непосредственно слышать внутренний призыв, начинавший проявляться внутри меня.

Семья и мои друзья не понимали, что со мной происходит. Для них я просто попал под влияние гуру, шарлатана, и они считали меня безнадежным. Я же чувствовал совершенно обратное, поскольку все больше и больше начинал узнавать о своих недостатках и о нехватке знания в особенности. Я знал, что «время безжалостно», и я не должен откладывать завершение своей учебы, жестоко прерванной войной. Хотя с началом войны меня и произвели в офицеры, единственным моим аттестатом был польский аналог французского бакалавриата.

Русские эмигранты в Константинополе сильно беспокоились о будущем молодого поколения. Чтобы позволить молодым людям продолжить учебу и получить дипломы, известные люди и различные организации предлагали множество оригинальных решений. Чехословакия открыла свои университеты для русских студентов и даже гарантировала стипендии, отчасти ради подтверждения славянской солидарности. Определенные преимущества предоставляли и Соединенные Штаты. Константинополь явно оказался только временной остановкой.

Наиболее здравомыслящие среди русских эмигрантов понимали, что никогда вновь не увидят родину. Другие все еще были полны надежды однажды вернуться к старому образу жизни. В ожидании все они жили, как могли, богатые распродавали имущество, включая драгоценности. Что же до молодых людей, то большинство охотно приняли предложенное образование.

Все задавались одними и теми же насущными вопросами. Что делать? Как устроить жизнь? Куда идти? Я сам во всем сомневался. Мы часто поднимали эти вопросы в разговорах с Успенским. Он говорил, что мы живем в «библейские времена», когда, как тогда казалось, пророчества сбываются. И добавил: «Что сегодня действительно необходимо – это появление нового типа человека, способного понять значение человеческой жизни».

Он заверил нас, что знает человека, способного показать нам путь. Тот вскоре должен был прибыть в Константинополь, и целью предварительных лекций было подготовить таких людей, как мы, к пониманию его языка и практического учения, предлагавшего ключи к возможному развитию человека. Я все еще не очень хорошо понимал, на что ссылался Успенский, поскольку меня не сильно привлекала мистика, философия или психология. Но даже при этом лекции оставляли меня с ощущением чего-то всеобъемлющего, чего я никогда прежде не испытывал.

Прошел почти год, я не пропускал ни одной встречи. Однажды, вместе с приглашенным мною знакомым, я немного опоздал. Я сразу же заметил, что Успенский, вместо того, чтобы сидеть, как обычно, в центре, сел в стороне. На его месте был другой человек. У него было смуглое лицо, большие черные усы и гладко выбритая голова. Особенный внимательный взгляд. По-русски он говорил с сильным кавказским акцентом. Я почти не обращал внимания на то, что он говорил. На самом деле я был сильно раздражен, поскольку часто говорил с Успенским о человеке, которого я привел, а этот непрошеный гость нарушал мои планы.

Тогда я неспособен был понять, о чем говорил этот человек. Казалось, каждая фраза содержит парадоксальное значение, граничащее с абсурдом. Все было так нелепо, что на протяжении всей лекции я не мог удержаться от смеха. По ее окончании я был раздражен и хотел сказать Успенскому, насколько сильно я ощущаю, что вечер потрачен впустую. Однако, человек, которого я привел с собой, торопился домой, поэтому я вынужден был уйти, не представив его.

На следующую встречу я пришел чуть раньше и ждал Успенского с несколькими другими постоянными посетителями в саду «Русского маяка». Как только он появился, я поднялся к нему.

«Петр Демьянович, – сказал я, – что случилось? Почему вы позволили этому человеку говорить весь вечер? Обычно встречи так интересны! На последней я слышал только банальность. Этот человек настолько непонятно говорил, что я не мог удержаться от смеха от начала и до конца».

«Дорогой Чехов, это показывает только, до какой степени вы еще не готовы. Человек, заставивший вас столько смеяться, никто иной, как Георгий Иванович Гурджиев, о котором я вам говорил. То, о чем он говорит – очень глубоко, очень гармонично, но вы должны знать, как слушать, а вы еще на это не способны».

Слова Успенского поразили меня, словно удар в лицо. Как исправить положение? Главным образом, как объяснить свой неудержимый смех? Последний вопрос преследовал меня несколько дней. Внезапно стало ясно, что только Гурджиев может рассказать о причине моего смеха, и у меня не остается ничего иного, кроме как отправиться за разъяснениями к нему. Разнообразные планы промелькнули у меня в голове. Чем больше я думал о его ответе, тем больше полагал, что он скажет, что я вел себя по-дурацки. Однако, размышлял я дальше, если Гурджиев действительно исключительный человек, он найдет время объяснить причину моего смеха. В любом случае, ответит он мне или нет, по крайней мере, у меня будет возможность оценить значение этого человека.

Несколько дней спустя, решительно настроенный, я смело отправился к нему домой. Я до сих пор вижу себя перед его дверью: палец застыл на половине пути к дверному звонку. Мое движение остановил поток размышлений: «Не совершаешь ли ты большую ошибку? Не будет ли глупостью вот так просто нажать на его звонок?» Парализованный нерешительностью, я застыл возле его двери. В голову мне пришла идея вместо этого отправиться к Петру Демьяновичу. Я спустился по улице на несколько шагов, но ноги непреодолимо тянули меня назад, к двери. Так повторилось два или три раза. Наконец, чувствуя раздражение и отвращение по поводу недостатка решительности, я решился броситься в логово льва и нажал на звонок.

Дверь открыл сам Гурджиев. Спокойным, приветливым голосом он поздоровался со мной. «Ну, мой друг, вы пришли навестить меня?»

«Да, Георгий Иванович, – ответил я в удивлении. – Мне нужно с вами поговорить».

За нами закрылась дверь, и вскоре, вместо логова льва, я оказался в теплой атмосфере большой семьи. Из парадной мы прошли в комнату, где уже находилось несколько человек. Очевидно, Гурджиев с несколькими учениками пил чай.

«Стакан чая?» – спросил он меня.

Я кивком согласился и, благодаря возможности вести себя как можно незаметнее за чаем, почувствовал облегчение. Гурджиев, несомненно, заметил, что я начал расслабляться. Он дал мне время допить чай, затем поднялся.

«Вы высокий, и это может быть полезным, – спокойно сказал он. – Не могли бы вы помочь мне снять эти картины? Я бы хотел их перевесить».

«Конечно», – ответил я. Я встал и пошел за ним. Он провел меня в другой конец комнаты, где висело несколько картин. Он указал мне поменять две из них и поправить еще несколько. Без сомнения, это было предлогом для разговора тет-а-тет. Он вздохнул и присел на скамью, жестом приглашая меня сделать то же самое.

«Вы просто пришли в гости или хотите что-то сказать мне?»

«Да, я действительно хотел кое-что спросить, но я не вполне понимаю, как задать свой вопрос».

«Это не имеет значения. Задавайте, как сможете».

«Хорошо. Когда я слушал вас тем вечером, я начинал смеяться и не мог остановиться. Я действительно не понимаю, почему. Вы можете объяснить мне это?»

Думаю, я говорил все это, смотря себе под ноги, поскольку совершенно не помню выражения его лица. Но я действительно помню, как удивился, не увидев такой реакции, какой я ее себе представлял. Вместо незамедлительного ответа Гурджиев долго молчал. Казалось, он вспоминал тот вечер. Наконец он сказал успокаивающим тоном: «Ах да, я помню, как вы засмеялись несколько раз, и сейчас вы хотите знать, почему. Не сомневаюсь, что это потому, что сказанное мною показалось вам абсурдным. Давайте посмотрим, действительно ли это так».

Он произнес несколько несвязанных слов, а потом спросил, что каждое из них означает для меня. Не без труда, но мне удалось ответить. Тогда он вслух произнес фразу, используя те же самые слова, и заметил: «Произошло так, что произнесенная мною правильная фраза показалась вам нелепостью».

Он продемонстрировал, как эти отдельные слова, взятые вместе, произвели на меня противоречивое впечатление и заставили меня смеяться. Потом он объяснил настоящее значение, заключенное в словах, раскрывающее совершенно другую перспективу по сравнению с той, с которой их рассматривал я. Смысл фразы тогда стал совершенно отчетливым. Он повторил свою демонстрацию три или четыре раза, спрашивая каждый раз, какое значение имеют для меня определенные слова. И снова он построил из этих же слов фразу, вначале учитывая мою собственную интерпретацию слов, представлявшуюся абсурдной. Он повторял ее, объясняя реальное, более глубокое значение каждого слова и закончил, показав значение фразы в целом.

Его объяснения поразили меня, и в то же время объяснили гораздо больше, чем я мог надеяться. Подумать только, как я мог беспокоиться, что он примет меня за дурака! Наоборот, он позволил мне почувствовать, что я способен понимать его. Я был удивлен, смущен и растерян одновременно, мне было стыдно, что не понял этого раньше. Я убедился в одном – я готов был следовать за ним куда угодно. Все мои предубеждения унесло прочь. Столкнувшись с таким умом, не было никакой нужды спрашивать себя, разумно ли мое новое отношение или заслужил ли он мое доверие. Все было слишком очевидным.

Находясь рядом с ним, я не мог не задать другой вопрос, не дававший мне долгое время покоя. Он касался загадки моих видений или предчувствий. Я рассказал ему, что они всегда руководят мной в минуту опасности. Тогда он спросил: «Как долго вы уже участвуете в подготовительной группе?»

«Около года».

«Вы не планируете уезжать?»

«О, нет! По крайней мере, я не думал об этом».

«Тогда со временем ответ, который вы ищете, может стать результатом ваших усилий, вашего поиска. Однажды вы сами поймете, что то, что вы хотите получить у кого-то сейчас, немедленно – бесполезно. Только то, что вы поймете через свои собственные усилия, может стать частью вас».

Я обрадовался, его слова давали мне надежду относительно вопроса о моих снах. Я почувствовал, что оставаясь дольше, буду злоупотреблять его гостеприимством. Я поблагодарил его и спросил, можно ли прийти снова. Он сказал, что останется здесь еще на несколько месяцев, и я могу прийти, если захочу. На этом я и распрощался.

Возвращаясь домой, я горел желанием участвовать в работе этого человека. Я чувствовал, что должен посвятить себя этой работе. Необходимо было принять некоторое решение, после которого пути назад уже не будет – решение, продиктованное не расчетом, случайностью или каким-нибудь мелким интересом. Решение, определяющее мою жизнь так же, как жизнь животного определяет его среда обитания: жизнь червя – почва, хищной птицы – воздух, форели – река.

Я чувствовал, что установившиеся между Гурджиевым и окружающими его людьми отношения – очень необычные. Я также настолько чувствовал себя в своей стихии, что желание находиться именно там казалось абсолютно естественным. В таком настроении я возвращался домой. Казалось, теперь я знаю другое пристанище, то, о котором мечтают все – «дом Отца Моего».

Двадцатники

Очень скоро оказалось, что я живу и обедаю в доме Гурджиева в Константинополе. Это дало мне замечательную возможность непосредственно наблюдать многих русских еженцев, приходивших насладиться его обильными трапезами. За приготовление еды отвечала его жена Юлия Осиповна и несколько его учеников, а поскольку обедать сюда приходило все больше людей, для готовки приходилось искать все более объемные кастрюли.

Русские беженцы были безнадежно бедны. Большинство из них, теперь абсолютно нищие, раньше представляли государственные власти. Все они собирались вместе в доме Гурджиева. Некоторые приходили с солдатскими котелками, другим подавали в домашней посуде; все они рассаживались где попало, на скамейках или ступенях.

Гурджиев часто собирал всех беженцев вместе, убеждая, что они должны как можно быстрее приспосабливаться к новым условиям жизни. Большинство все же были уверены в том, что вернутся хорошие времена, и они смогут возвратиться в Россию. Никто, казалось, не относился серьезно к наставлениям Гурджиева.

Гурджиев был добрым и внимательным хозяином, радушно принимая каждого. Разговаривал с беженцами об их ситуации он всегда после еды, успокоив голодные животы. Спустя неделю или две такого неподдельного дружелюбия, Гурджиев начал настойчиво говорить о необходимости каждому из нас делать свой собственный вклад.

«Нельзя всегда перекладывать расходы на еду на одних и тех же людей, – сказал он. – Все должны помогать. Все вы можете зарабатывать деньги, но прежде всего у вас должно быть желание это сделать».

Несколько дней спустя Гурджиев выглядел немного рассерженным. Не показывая какого-либо раздражения, он настойчиво попросил нас не расходиться после обеда, поскольку хотел поговорить о нашей помощи в его делах. Он добавил, что определит, какая помощь ожидается от каждого человека, согласно его способностям. Когда настало время, вместо разговора с каждым из нас по очереди, как он обычно делал, он начал ходить туда и сюда по комнате, в то время как мы в ожидании наблюдали за ним. Его лицо было мрачным и задумчивым.

«Вы выглядите озабоченным, Георгий Иванович», – решился сказать кто-то.

Это и стало искрой, необходимой Гурджиеву, чтобы взорваться, будто он ждал ее, чтобы начать, поскольку немедленно повернулся к бедолаге.

«Как же мне не тревожиться? Ведь вокруг столько несчастья, такая нищета среди наших дорогих émigrés, на нас всех давит столько обязанностей. Я не могу и не хочу уклоняться от своей ответственности».

Некоторое время он рассматривал наши напряженные лица, а затем продолжил: «Я потратил почти все свои деньги. Завтра мы можем остаться без еды! Я должен был занимать направо и налево, чтобы продержаться до сегодняшнего дня. Некоторые из вас говорят, что хотят помочь мне, но вы ничего не делаете».

Пристыженные, мы опустили головы. Каждый из нас почувствовал его тяжелый упрек.

«Я не говорю, что вы не хотите помочь мне, но одного туманного желания недостаточно! Как и весь правящий класс России, всю свою жизнь вы были не более чем паразитами. Вы ждете только одного: дня, когда вам с неба упадет жалованье. Вы все – двадцатники[2], неспособные к малейшей инициативе, неспособные зарабатывать себе на жизнь. Вы предпочитаете нищету приложению усилий. Ни один из вас не обратил никакого внимания на мои предложения и предупреждения. Подумайте об этом! Если я не получу необходимые деньги сегодня, завтра я буду вынужден бросить вас. Я не смогу вообще ничего вам предложить. Можно сказать, что такая перспектива практически нравится вам больше, чем усилия для помощи мне? Какое уважение я могу испытывать к людям, неспособным к независимости? Вы все находитесь во власти царящей повсюду паразитической атмосферы. Вы рабы, зависите от всего, что бы ни случилось. Если бы вы действительно никак не могли заработать деньги, то никто не мог бы обвинять вас. Но если вы даже не пытаетесь, вы меньше, чем ничто».

Никто не смел поднять глаз. Моя вина тяжко давила на меня, я тоже чувствовал себя подобно разоблаченному паразиту.

Несколько человек начали говорить, робко заявляя, что готовы сделать необходимые усилия. Гурджиев жестом отмел все это в сторону. «Все это – только слова. Необходимо действие. Те из вас, кто готов сделать что-то, пройдите дальше в комнату».

Почти все так и поступили.

Гурджиев исчез, взяв с собой некоторых из ближайших последователей. Когда он вернулся, его руки оказались заняты коврами и другими разнообразными предметами. Быстро разделив нас на группы по двое и трое, он распределил вещи, которые нужно было продать, и указал минимальную цену, которую мы должны были выручить за них.

«Идите на базар в Константинополь, – сказал он. – Там вы найдете отборную клиентуру, особенно среди иностранцев и турецких коллекционеров, высоко ценящую русский антиквариат».

Он сел на скамью и небрежно закурил сигарету. Постепенно все группы разошлись. На прощание каждая торжественно говорила ему «до свидания». Гурджиев отвечал с улыбкой, наши лица расслаблялись.

Когда Гурджиев остался один, я подошел к нему с благородным намерением предложить ему несколько турецких фунтов, заработанных в ресторане, где я заведовал гардеробом. Я сел рядом и произнес: «Георгий Иванович, поскольку вы стеснены в средствах, могу я предложить вам несколько турецких фунтов?»

Он повернулся ко мне, как ни в чем не бывало, и спросил: «Не знаете ли вы текущую цену алмазов?»

Озадаченный этой загадкой, я, запинаясь, спросил: «Что? Разве кто-то хочет купить?»

Я остро ощущал, что за глупый вопрос задал. Гурджиев, казалось, проигнорировал его и продолжал: «У меня действительно есть одна проблема», – сказал он. Он вытащил из своего кармана большой красный платок и осторожно развязал его. Я был поражен, обнаружив в нем кучку алмазов разной величины.

«С тех пор, как русские стали продавать свои драгоценности за бесценок, никто не хочет покупать их по нормальной цене».

«Но Георгий Иванович, со всеми этими алмазами – вы очень богаты! Вы только что сказали, что у вас нет ни копейки. И я предложил вам несколько несчастных турецких фунтов!»

«Чехович, вы очень наивны. Если я не доведу их до предела, они никогда не опустятся до зарабатывания денег».

Конечно же, Георгий Иванович отклонил мое предложение.

Прошло всего несколько часов, когда появилась первая маленькая группа потенциальных торговцев. Очень взволнованные, они подробно стали рассказывать, как преуспели в продаже двух ковров по хорошей цене, даже выше оговоренной.

«Все получилось! Особенно потому, что в глазах покупателей эти ковры не стоили так уж дорого».

На минуту они превратились в настоящих невозмутимых профессиональных торговцев.

Что же до остальных групп, то все они вернулись с унылыми лицами. Они ничего не продали, утверждая, что запрашиваемая цена слишком высока.

«Никто из вас ничего не понял, – сказал Гурджиев. – Вы поверили первому прохожему. Кроме того, вы сдались слишком быстро. Какую цену я сказал вам назначать?»

«Двадцать турецких фунтов».

«Двадцать турецких фунтов? Невероятно! Я не мог сказать вам такого вздора. Это же ковры, которые персидский шах предложил великому князю Александру по случаю государственного визита в Россию, когда великий князь пригласил шаха на охоту в свое имение. Эти ковры имеют историческую ценность!»

С этими словами он вдвое повысил цену против прежней.

В тот же самый вечер вторая группа преуспела в продаже этих «исторических» ковров каким-то иностранным покупателям, страстно возжелавшим завладеть подобными коллекционными вещами по цене еще выше той, что установил Гурджиев.

Каждая группа в свою очередь ощутила возбуждение от успеха. Георгий Иванович от души веселился, изобретая для них все новые непреодолимые коммерческие задачи. Через несколько дней он сказал: «Теперь вы готовы! Вы узнали тайну успеха на рынке! С этого момента – дело за вами!»

Этот опыт породил несколько успешных взлетов в бизнесе, настолько же быстрых, насколько и захватывающих. Некоторые немедленно открывали свои собственные магазины; другие стали превосходными посредниками. По мере того, как людей поглощали их собственные дела, их контакты с Гурджиевым становились все реже; но я уверен, что в душе они всегда чувствовали к нему глубокую благодарность.

После тех событий я еще больше захотел понять внешне загадочное поведение Гурджиева.

Случай с молодым Алексеем

Как передать столь ценное учение, принесенное Гурджиевым? Он всегда хотел основать свой Институт Гармонического Развития Человека, просуществовавший в России из-за политической ситуации лишь очень недолго В 1921 году, в еще более ненадежных условиях, он вновь открыл его двери в Константинополе, куда меня приняли учеником. Так как мое финансовое положение было скверным, Гурджиев позволил мне жить в своем доме. Также к Георгию Ивановичу приехал жить и новичок, тот выделил ему маленькую комнату на чердаке. Мы скоро подружились, и он рассказал мне свою историю. Алексей Камб был молодым человеком около двадцати лет с бледным, покрытым прыщами лицом. Его отец был богатым судовладельцем. Я узнал, что Алексей страдал от опасного для жизни пищевого расстройства и Гурджиев согласился лечить его. Вот его история.

* * *

Алексей начинал свой день с завтрака из трех или четырех больших чашек кофе, глазуньи из двадцати яиц или огромного омлета, а также хлеба с маслом в соответствующих количествах. На обед этот молодой Пантагрюэль поглощал несколько тарелок супа, несколько бифштексов, разнообразные овощи и почти бесконечное количество десерта. Его отец-миллионер хотел сделать из него атлета и полагал, что такая диета может служить только отличному здоровью.

Я не знаю, как долго это продолжалось, но однажды окружающие с удивлением заметили, что вместо полноты, прибавки в весе и атлетической фигуры, Алексей все более и более стал худеть.

Когда отец увидел, что щеки сына впали и все лицо покрылось прыщами, он серьезно забеспокоился. Он проконсультировался у доктора, назначившего какие-то лекарства. Лечение продолжалось какое-то время, пока отец не понял, что этот доктор не помогает его сыну и проконсультировался с еще более известным доктором, который, конечно, запросил более высокую цену. Результатом выполнения новой программы лечения стали еще более впалые щеки Алексея. Тогда отец решил показать его специалисту, который объявил о недостатке аппетита у молодого человека, предписал капли для его стимуляции и посадил его на еще более обильную диету. Алексей добросовестно глотал свои капли и его аппетит увеличился настолько, что на завтрак едва хватало двух дюжин яиц. Несмотря на все это, прыщи продолжали расцветать на его лице, а сам он становился все слабее.

Ситуация казалась безнадежной, пока г-н Камб не встретил психиатра, доктора Стьернваля, которому рассказал драматическую историю болезни своего сына. Доктор Стьернваль предложил передать этот случай на рассмотрение Гурджиеву, который осмотрел Алексея и немедленно предписал анализ крови. Тот показал, что кровь молодого человека столь истощена, что ему угрожает медленная смерть – как это ни парадоксально, словно от недостаточности питания. Отец умолял Гурджиева взять Алексея под свою опеку.

Когда пришло время назначить плату, Гурджиев спросил, как долго, в точности, Алексей питался столь абсурдным способом. Затем он посчитал стоимость израсходованных продуктов, так же как и стоимость их приготовления, добавил цену употребленных лекарств и сложил оплату уже консультировавших докторов. Он объявил отцу, что лечение будет стоить именно такую сумму. Более того, Гурджиев оговорил определенные условия, которые нужно было принять прежде, чем он согласится заботиться о молодом пациенте: Алексей должен жить в доме Гурджиева и ни у кого не будет права каким-либо образом вмешиваться в лечение, которое он назначит. Отец без колебаний согласился.

Я никогда не забуду первое утро Алексея. Он привык завтракать двумя дюжинами яиц, которые приносили ему в кровать к десяти часам утра; вместо этого в семь утра его разбудил властный голос.

«Алексей, спускайтесь быстрее! Георгий Иванович ждет вас!»

Как только Алексей появился, Гурджиев дал ему работу. Он попросил его разобрать вещи, передвинуть несколько скамеек, вымыть пол, нарубить дров и принести хлеб. Все это нужно было сделать очень быстро и без малейшего перерыва. После он должен был вымыть лестницу. Когда он закончил, Георгий Иванович, разыграв неуклюжесть, столь искусно опрокинул мусорное ведро, что лестница снова стала грязной сверху донизу.

«Алексей, Алексей! Посмотрите, что случилось! Не будете ли вы столь любезны убрать этот беспорядок?» – попросил Гурджиев.

Едва Алексей закончил повторно мыть лестницу, как Гурджиев попросил его перевесить картины на стенах, а затем помочь передвинуть сцену, которую мы использовали для занятий Движениями. К девяти часам покрытый потом и пылью Алексей совсем выбился из сил. Тогда Георгий Иванович объявил, что после заключительной уборки мы сможем позавтракать. В предвкушении этого силы будто вернулись к Алексею.

По окончании работы, наконец, объявили завтрак. Но перед едой нужно было вымыться и переодеться – еще одно маленькое усилие. Прежде чем Алексей ушел переодеваться, Гурджиев спросил его дружелюбным голосом: «Алексей, полагаю, вы любите яичницу?»

«О, да!»

Гурджиев повернулся к своей жене и сказал: «Юлия Осиповна, приготовьте несколько яиц для Алексея и принесите нам немного кофе».

Можете себе представить чувства Алексея, когда ему торжественно преподнесли всего одно поджаренное яйцо, маленькую чашку кофе и один рогалик.

Мне было неловко. Я видел, как его переполняет возмущение. Кто знает, какие черные мысли или непредсказуемые реакции могли овладеть им, если бы Гурджиев не произнес обнадеживающим тоном: «Сейчас мы не будем много есть, но за обедом у нас будет гораздо больше».

Бедный Алексей – двадцать минут он приводил себя в порядок только затем, чтобы найти еду, фактически закончившуюся прежде, чем он начал есть. Само собой разумеется, он ничего не понимал и недоверчиво смотрел на Гурджиева. Обманчиво не замечая его, Георгий Иванович добавил: «Кто быстро ест, и работать может быстро и хорошо. Все, кто закончил, поторапливайтесь и надевайте свою рабочую одежду. Нам нужно многое сделать. Меньше, чем через час придут люди заниматься Движениями».

Мы должны были передвинуть мебель, скатать ковры и снова передвинуть сцену. Потом нам нужно было вновь переодеться и присоединиться к тем, кто пришел на классы Движений. В полдень оцепенелому от усталости Алексею принесли маленькую тарелку супа, кусок хлеба, немного салата и немного фруктов. Потом Георгий Иванович позволил ему немного отдохнуть, но не прошло и получаса, как он позвал его, и все опять началось заново.

Так продолжалось в течение двух недель. Это было страшным испытанием для Алексея, но его ужасные прыщи стали высыхать. В течение этих и последующих недель Алексей не раз бросал на Гурджиева убийственные взгляды. Но Георгию Ивановичу, с большой нежностью, всегда удавалось его успокоить. Через шесть недель на лице Алексея появился румянец, голод его уже не был столь мучительным, он начал улыбаться и у него округлились щеки. Я заметил, что он даже стал замечать присутствие женщин. Интенсивная физическая работа, специальная гимнастика и теплая дружеская атмосфера восстановили его энергию и joie de vivre.

Когда по приглашению Георгия Ивановича навестить сына приехал отец Алексея, то не смог сдержать слез. Конечно, он сразу же хотел забрать Алексея домой, но вступился Георгий Иванович: «Если вы хотите, чтобы ему стало еще лучше и его состояние стабилизировалось, он должен остаться здесь еще по крайней мере на две недели».

Что же до самого Алексея, у него больше не было никакого желания покидать Гурджиева. Более того, он очень хотел продолжать участвовать в Движениях и танцах, которыми мы регулярно занимались, готовясь к публичной демонстрации.

* * *

В конце пребывания Алексея в Институте Гурджиев объяснил нам, что на самом деле случилось с этим бедным молодым человеком в результате чрезмерного питания.

«В человеке, – сказал он нам, – отдельные железы производят определенное количество веществ для переваривания пищи. Предположим, например, что организм производит 50 грамм желудочного сока, и благодаря этим 50 граммам он может преобразовать 500 грамм различных продуктов в элементы, которые может усвоить кровь. Если в организм поступит 1000 грамм пищи вместо 500, то пропорция желудочного сока будет уже не 1 к 10, а 1 к 20. Поэтому тяжелая пища, которая медленно переваривается, не может разложиться на элементы, которые кровь может абсорбировать. Перевариться может только более легкая пища, которую могут преобразовать желудочные соки, растворенные в пропорции 1 к 20».

«Поймите, я не даю вам точные числа или точные данные о переваривании, но благодаря этим примерам вы можете понять, что случилось с Алексеем. На самом деле он съедал намного больше килограмма пищи и так нагружал свой желудок, что его желудочные соки – так же как и другие пищеварительные соки, о которых я не упоминаю – растворялись настолько, что были неспособны разложить даже самые легкие продукты в элементы, пригодные для усвоения. Поэтому почти все, что он ел, просто проходило через его организм, совсем не питая его».

«Несмотря на все это, он не умер – только потому, что его тело каким-то образом приспособилось исхитряться использовать несколько первых глотков из того, что он съедал. С другой стороны, поскольку его желудок все больше и больше расширялся, чтобы наесться, он должен был с каждым разом есть все больше и больше».

Повернувшись к Алексею, Гурджиев сказал: «Теперь ваш желудок почти в норме. Если вы хотите оставаться здоровым, не ешьте больше, чем вы ели здесь в течение этих нескольких недель. На некоторое время вы должны принять то, что будете заканчивать свою еду с чувством голода. Сейчас чувство голода проходит у вас спустя полчаса после еды, что уже большой успех, но скоро оно будет исчезать в тот момент, когда вы будете вставать из-за стола».

Спустя две дополнительные недели, потребованные Гурджиевым, Алексей уехал от нас, чтобы вернуться к своей учебе. Больше я его никогда не видел.

Первый холодный душ

Сколько я себя помню, я всегда мечтал о наиболее полном развитии своих физических способностей: своей ловкости, гибкости и, особенно, силы. Я даже ухитрился убедить родителей купить мне полный комплект оборудования для культуризма, и с маниакальной приверженностью посвятил себя тренировкам.

Вскоре появились очевидные результаты. Я быстро превзошел всех своих одноклассников и даже своего старшего брата. Став чемпионом школы, я поверил, что все восхищаются и завидуют мне, меня начало поглощать чувство превосходства, которое я пытался скрывать под видом подростковой скромности. Что же до привлекавших меня девушек, то я надеялся очаровывать их, щеголяя своей силой.

Во время войны чрезмерно развитые, выпуклые мускулы не давали преимущества, поскольку делали из меня легкую мишень для пуль и шрапнели. Но по приезде в Турцию мне удалось устроиться борцом в столичном цирке, и культ тела вскоре вернулся. Я быстро стал звездой борцовских турниров и если не чемпионом, то, по крайней мере, любимцем женщин. Так, переполненный гордыней, с поднятым носом, держа руки в карманах, я медленно прогуливался по старому городу, напыщенно наблюдая мелкие занятия своих товарищей.

В это время я стал членом группы Успенского. В среде, благоприятной для интеллектуальных занятий, я почти стеснялся своих непомерных мускулов. И все же постепенно Успенский, а позже и Гурджиев, узнал о моих неожиданных возможностях, и я стал пользоваться любым удобным случаем продемонстрировать свою физическую удаль.

Время от времени Георгий Иванович восклицал: «Браво, Чехович!» – и я был счастлив вновь вызвать заслуженное, с моей точки зрения, восхищение.

Однажды Георгий Иванович очень торжественно при всех объявил: «Смотрите все! У Чеховича столько силы, что он даже не знает, что с ней делать».

Я понял: сейчас или никогда; наступил момент показать им, что они до сих пор ничего еще не видели! Потупив глаза, я с выражением крайнего смирения произнес: «Знаете, Георгий Иванович, я способен на большее! На войне я не мог тренироваться, но теперь я планирую снова серьезно возобновить занятия, и более того, теперь на научной основе».

Георгий Иванович невозмутимо посмотрел на меня и кивнул головой: «Очень хорошо, Чеслав. Это очень хорошо».

Меня охватило возбуждение любви к самому себе.

«Действуйте, – продолжал Гурджиев. – Тренируйтесь. Становитесь все сильнее и сильнее. Но знайте: что бы вы ни делали, вы никогда не станете сильнее осла!»

У меня потемнело в глазах. Я почувствовал головокружение, лицо приобрело малиновый цвет, ноги налились свинцом; я стал оглядываться вокруг, отчаявшись хоть как-то вернуть самообладание.

Тот первый холодный душ был, что надо. Я никогда больше не хвастался и даже не интересовался своей физической силой.

Развлекательная память

Меня всегда привлекали ловкость рук и мастерство фокусников. В двенадцать лет я ни за что на свете не пропустил бы ни одного вечернего представления фокусников в нашем городе. Однажды я набрался смелости и познакомился с одним из исполнителей, о мастерстве которого громко кричали афиши. Сначала я почувствовал, что он хочет отделаться от меня, но потом, тронутый моим разочарованным видом, он пригласил меня на обед. Должно быть, он заметил во мне какие-то необходимые ему качества, потому что вскоре он сделал меня своим ассистентом.

В результате я почти стал профессиональным чародеем, и такая работа рассеяла мои романтические иллюзии об этом виде развлечений. Несмотря на это, я никогда не терял уверенности в существовании действительно чудесных сил. Фактически мой интерес даже усиливался, когда я наблюдал исполнение определенных трюков: например, способности некоторых людей демонстрировать необыкновенную память. Я говорил себе, что здесь никакие фокусы невозможны. Этот дар выглядел чудом, и я решил, что однажды сам буду обладать такой же памятью.

События шли чередой: война, революция и, наконец, моя встреча с Гурджиевым в Константинополе. Воодушевленный его заинтересованностью в моей работе в Институте, я доверил ему свою зачарованность психическими способностями человека, в основном еще не изученными.

Он спросил меня, какую из них я бы особенно хотел развить.

«Память», – ответил я.

Георгий Иванович улыбнулся и спокойно зажег сигарету. Затем он объяснил, что существует много видов памяти, но на своем этапе развития я могу управлять только одной – памятью «развлекательной». Он добавил, что научит меня, как развить этот тип памяти при условии, что я буду заниматься и пользоваться для этого любой возникающей возможностью.

Некоторое время я думал, что он забыл о своем обещании, а напомнить ему боялся. Но однажды, когда мы остались вдвоем, он дал мне упражнение. Я поразился его беспристрастной и непринужденной манере, с которой потом я познакомился более близко. Он велел дать ему знать, когда я преуспею. Через два дня я справился и был готов к проверке. Тогда он дал мне другое упражнение.

Нет нужды здесь детально описывать упражнения. Мало сказать, что Георгий Иванович детально объяснил мне законы мнемотехники. Через несколько месяцев практики я мог выполнять уже несколько трюков. Например, я просил публику предлагать слова на разных языках и присваивать каждому слову номер. Получив список из сотни или около того слов, я просил кого-нибудь прочитать этот список один раз, но не по порядку. Например, читающий мог говорить: «67 electricity, 18 miracle, 42 thank you, 33 здравствуйте», – и так далее. Потом меня спрашивали, какое число соответствует определенному слову, или наоборот. Я всегда давал правильный ответ. Людей изумляла моя способность повторять длинные списки слов, соответствующих номерам, по возрастанию или по убыванию.

Позже я усовершенствовал свое представление. Я мог уже запоминать лица людей, дающих мне слова с соответствующими номерами, а вскоре научился распределять в правильном порядке смешанную последовательность слов.

Благодаря мастерскому владению принципами, данными мне Георгием Ивановичем, и благодаря дополнительному упражнению я мог исполнять следующее:

Кто-нибудь из аудитории на доске записывал восемь чисел, каждое число – восьмизначное. Числа записывались одно над другим, в итоге образуя квадрат. Этот квадрат затем от меня скрывали. Потом кто-нибудь указывал ряд или столбец, и я перечислял всю последовательность.

Кроме того, по любой координате в квадрате – например, «третья колонка, четвертый ряд» – я мог назвать соответствующее число и сказать, как часто оно появляется. Наконец, не задумываясь ни на мгновение, я мог сказать, сколько раз повторяется любое число. Публику еще больше завораживало, когда я выполнял эти трюки, одновременно выполняя требующую ловкости рук работу или даже танцуя. Очевидно, что не было никакого надувательства, я мог одинаково хорошо давать правильный ответ в любом месте и в любое время.

Все это не выходило за рамки представления для кабаре, но люди наивно приписывали мне сверхъестественные способности. Я настаивал, однако, что это только упражнение по мнемотехнике – доведенное до предела, конечно, но все же основанное на простой логике.

От грез к реальности

Шел 1921 год. Я жил в Константинополе уже около года и был уверен, что Россия переживает дурной сон, который не может продлиться долго. Если не завтра, то возможно через месяц, два месяца, год, но в итоге все будет как прежде. Все утихнет. Мы сможем вернуться в свои дома и жить по-прежнему – не совсем как раньше, конечно, но, возможно, мы сможем найти новый способ, основанный на принципах подлинной справедливости и взаимопонимания различных классов общества. Я не помню, обсуждали мы это с Успенским или нет, но надежда на скорое возвращение в Россию была жива и глубоко сидела в каждом из нас.

В то время я думал, что последний очаг белого русского сопротивления в Крыму еще не уничтожен и царские деньги все еще спокойно торгуются на рынке. Русские эмигранты ежедневно следили за событиями, всех охватила господствующая на Константинопольской фондовой бирже лихорадка. Некоторые избавлялись от своих рублей, жалуясь при этом на иностранных дельцов, пользовавшихся (с их точки зрения) их несчастьем и покупавших по бросовым ценам. Другие, заработавшие к тому времени немного турецких денег, с радостью покупали большие партии царских банкнот, задумав по возвращении в Россию приобрести недвижимость.

Я тоже начал зарабатывать деньги и однажды, проходя мимо пункта обмена валют, очень удивился, увидев кипу царских банкнот крупного номинала, выставленную за смехотворную сумму в несколько турецких фунтов. «Что за идиоты, – подумал я. – Это удача. В России я буду богат! Но все слишком легко! Возможно, я не должен…и все же… Подумать только, родители мечтали продать облигации и получить за них 200 000 рублей прибыли. Теперь их мечта сбудется, у меня будет 200 000 рублей!» С такими мыслями я зашел в обменную контору и ухватил свою маленькую удачу за хвост. Прибыв к Гурджиеву в дом № 35 по улице Йемениди, я был настолько вне себя от радости, что он спросил меня со своим обычным спокойствием: «Чему вы так радуетесь, Чехович?»

«Я встретил идиотов, Георгий Иванович».

«И?»

«Всего за три турецких фунта я приобрел более 200 000 рублей. Вы понимаете, Георгий Иванович, каким это будет состоянием, когда мы вернемся в Россию!»

Теперь я понимаю, сколь наивным я должен был выглядеть, и почему Гурджиев не стал сразу разрушать все мои безумные надежды. Он был очень любезен весь обед, и даже несколько раз назвал меня «денежным мешком».

Вначале я воспринял его серьезно, и, надувшись от собственной важности, действительно ощущал себя богачом. Но каждый раз, когда он называл меня «денежным мешком», я ощущал иронию и все более и более сомневался. И все же мне трудно было перейти от слепой самоуверенности к малодушному сомнению. Тем не менее, сомнения победили, и я, наконец, рискнул спросить: «Георгий Иванович, вы говорите так, будто я совершил ошибку. Могут ли все эти банкноты действительно ничего не стоить?»

«У них есть ценность, но не та, о которой вы думаете».

«А вы, разве вы не купили бы их?»

«Да, я действительно хочу купить некоторое количество, и с радостью купил бы и ваши, но только когда они будут стоить вполовину дешевле обоев. Я хотел бы оклеить ими стены».

Я знал, что даже когда он шутил, в его словах всегда содержалась частичка правды. С трудом сдерживая эмоции, я выпалил: «Россия не может исчезнуть! Деньги не могут обесцениться! Почему вы так говорите? В чем я ошибся?»

«Ваши рассуждения, Чеслав, не более чем слова. Есть всего одна вещь, которую вы не принимаете во внимание: Россия, которую вы знали, больше не существует, и еще долго не будет существовать».

«И что же теперь делать?»

«Готовиться жить за границей, и очень долго».

Его ответ, словно толчок, позволил мне осознать реальность. Я часто потом возвращался к тому внезапному моменту пробуждения. Я все еще задаюсь вопросом: как Гурджиев в очередной раз смог так ясно увидеть, как будут развиваться события?

Новый способ мышления

В Константинополе Успенский остановился на острове Принкипо в проливе Босфор. Здесь регулярно встречались его ученики, и Гурджиев часто посещал эти встречи. Он осторожно входил и спокойно следил за беседой, слушая и внимательно наблюдая за нами. В разговор он вступал всегда неожиданно.

Однажды, после долгого молчания, он покачал головой и, махнув рукой, произнес: «Все это – всего лишь философия!»

«Разве философия бесполезна?» – спросил кто-то.

«Да, философия может очень пригодиться, но до определенного предела. И только тогда, когда это действительно философия в истинном значении этого слова. К сожалению, вы занимаетесь только переливанием из пустого в порожнее».

«Но тогда, Георгий Иванович, что же нам делать?»

«Делать? Уже говорилось, что человек в своем обычном состоянии не может ничего делать. Однако он может стараться наблюдать и замечать, что с ним происходит на самом деле. Только такое наблюдение может привести к настоящему пониманию, а понимание – это преддверие реального делания».

Затем он попросил нас рассказать о наших открытиях, «маленьких Америках», как он их называл. Наблюдения показывали силу механичности во всех наших проявлениях, даже самых небольших. Одновременно нас подводили к тому, чтобы увидеть то, что он называл неправильной работой «центров» человеческой машины.

Наши иллюзии о самих себе рушились одна за другой, но, вместе с тем, мы видели и проблески нового уровня сознания, отличного от того, что мы знали раньше.

Гурджиев стал все чаще участвовать в наших беседах. Он также очень искусно показывал нам подлинность или ненормальность различных аспектов человеческого поведения. Последующие воспоминания относятся к этому периоду.

Дискуссия о пище

Однажды Гурджиев появился в разгар оживленных дебатов, когда вегетарианцы из нашей группы яростно защищали свою позицию. Среди них была и мадам Н., жена банкира. Эта леди на самом деле не была вегетарианкой; но она не могла не болтать, и, чтобы ее заметили, во все вмешивалась. Она никогда не упускала случая продемонстрировать свое экстравагантное мнение или защитить достаточно оригинальные, по ее мнению, идеи.

«Георгий Иванович, – спросила она, – ведь действительно нет необходимости убивать животных для собственного пропитания, не так ли? Разве мы не можем превосходно жить на зерне, молоке, фруктах и овощах?»

«Да, – ответил Гурджиев, – это вполне возможно, поскольку в царстве овощей можно найти все необходимое для физической и духовной жизни человека».

Мадам Н. засияла. «Вот видите, – сказала она окружающим, – я была права!»

«Да, – добавил Гурджиев. – Вы были бы правы, если бы наше человеческое существование ограничивалось только духовным, но это не так. Мясо необходимо для выполнения тяжелой физической работы, при очень холодном климате или когда нельзя найти съедобные растения. Кроме того, наши клыки, как и другие биологические особенности, показывают, что нашу пищеварительную систему природа приспособила для переваривания мяса. Мясо животных обеспечивает все необходимые для нас вещества и для интенсивной работы организма, и для поддержания нормальной температуры тела в холодном климате. Поэтому вы правы, и в то же самое время, вы не правы».

Мне особенно нравились такие моменты, когда Гурджиев с объективностью, пропитанной терпением, расширял рамки наших бесед.

Гипноз и Гипнотизм

В юности я страстно интересовался гипнозом. Я пытался практиковать, но с сомнительными результатами. Я преуспел во введении людей в гипноз, но не всегда корректно выводил свои «объекты эксперимента» обратно. Сила гипноза влекла меня, я действительно думал, что могу с его помощью помогать людям.

Немного хвастаясь, я рассказал Гурджиеву о некоторых из этих опытов. В ответ он долго рассказывал мне об опасности, которую я представлял для людей, принимавших участие в моих экспериментах. Это неожиданно заставило меня серьезно засомневаться в том, что я делал.

Он объяснил мне про существование другого, куда более опасного вида гипноза, в котором в своем обычном состоянии живут все люди. Он показал мне, что именно из-за этого чрезвычайно сильного гипнотического влияния я и вел себя столь безответственно.

«Люди не желают освободиться от гипнотического состояния сна, в котором живут, именно поэтому их так легко загипнотизировать, – сказал он. – Именно поэтому психика человека подвержена столь страшной болезни под названием «внушаемость». Освободитесь от гипноза, Чехович. Только тогда вы сможете помочь другим».

Требования пути

В другой раз мы говорили о «школах» – в обычном смысле слова – то есть о тех различных «путях», которые Успенский позднее описал в своей книге «В поисках Чудесного».

«Каким будет отношение ученика в такой школе?» – спросил один из нас.

«Отношение ученика оценивается у каждого индивидуально, и не всегда одинаково, – ответил Гурджиев. – Высказывание, что что-то объективно хорошо или плохо, правильно или неправильно, может быть верным только в каждом конкретном случае. Самое важное – что ученик развивает те качества, которые позволяют ему поддерживать необходимое отношение. Возможно, ухватить суть действительно необходимых качеств и тех тонких принципов, на которых основывается работа школы, вам поможет аллегория. Только тот, кто понимает, может принять и вынести условия, которые я опишу, сможет пройти дальше.

Представьте, что вы находитесь в огромном девственном лесу. На поляне, вдали от всего, стоит уединенный дом. У вас есть возможность жить здесь совершенно свободно. Есть только одно условие: вас попросили поддерживать в кипящем состоянии определенное вещество в котле, крепко закрепленном над огнем. Вы об этом веществе ничего не знаете. Одна из ваших обязанностей – приносить из леса для поддержания огня дрова. Ни за что на свете кипение не должно прекращаться. Никто вас не проверяет. Вы даже не знаете, придет ли кто-нибудь сменить вас. Никакой определенности. И тем не менее, вы должны держаться до конца. Результат, который вы получите, будет зависеть от вашей настойчивости, точности, честности, с которыми вы выполняете эту задачу и которые никто, кроме вас самих, не проверяет. Кроме того, никому даже не интересно обнадеживать или препятствовать вам.

Смогли бы вы выполнять такую задачу неопределенное время? Не пытаясь узнать, что же за субстанция кипит в котле, как бы не интересовал вас этот вопрос? Более того, несмотря на то, что крышка котла легко снимается, ее нельзя сдвигать».

Конечно же, многие из нас считали, что не имеет смысла браться за это вслепую, тратить впустую время, идти на все эти хлопоты, не зная заранее, что в итоге может получиться.

Георгий Иванович терпеливо слушал наши возражения и недоуменные реплики. «Не сомневаюсь в вашей искренности, – сказал он, – но вы должны понять, что чтобы вы могли выдержать столь чуждые нашему уму трудности положения, вы должны быть уже подготовлены самой жизнью».

Никто из нас не осмелился задавать вопросы об этой приобретаемой в жизни подготовке, позволяющей человеку преодолеть столь многие искушения, включая лень, любопытство, сомнения и весь остальной спектр неконтролируемых реакций.

Намного позже я начал подозревать, чем же может быть это таинственное алхимическое вещество и почему для обладания даруемой им награды необходима такая жертва.

Внутренняя тюрьма

На наши встречи Гурджиев обычно прибывал, улыбаясь, но мы заранее знали, что выслушав наши наблюдения, он непременно покажет свое неудовольствие. Тем не менее, однажды все было практически наоборот. Вошел он с мрачным видом, но, когда один из нас начал говорить о состоянии, которое испытал во время серьезного выполнения предложенного на день упражнения, Гурджиев начал пристально за ним наблюдать, лицо его озарилось улыбкой.

«С этого момента, – продолжал наш товарищ, – меня охватило странное состояние; состояние, в котором я чувствовал, что больше не могу воспринимать свои действия, в котором я стыдился, что действительно не могу сделать то, что решил, в котором я понял, что привожу себе несколько веских причин не испытывать то, что, тем не менее, я чувствовал, было… – он остановился, затем продолжил, – было опытом…Нет, это не опыт».

Кто-то предложил: «Больше похоже на задание?»

«Нет, – ответил он, – когда это произошло – скорее так – это больше не было для меня заданием. Все, что я мог вспомнить – это то, что я, скорее всего, выполнял задание. Однако, когда я впервые его попробовал, когда я почувствовал потребность получить этот опыт, это действительно было заданием. Но когда позже я попытался проделать его, мое решение, как мне тогда казалось, не обладало никакой значимостью, никакой важностью; значение задания ушло. Мое обычное состояние взяло надо мной верх».

Последовало оживленное обсуждение, и кто-то сказал, что момент, когда ясно видишь свое состояние, подобен тому, что должен чувствовать заключенный. Слушая нас, Гурджиев курил и удовлетворенно улыбался. Я не помню точно, в какой момент он присоединился к нашей беседе, но хорошо помню, как он с юмором рассказывал о том, как заключенные могут реагировать на свое положение. «Иногда, подавленный своим положением, заключенный озлобляется, уходит в себя и, полный негодования, проводит все время, жалея себя и грезя о потерянной молодости. Другой ищет хоть что-то обнадеживающее, малейший луч света и постоянно молится, чтобы вернуть свободу. Третий живет в надежде, что его приговор смягчат, и, чтобы понравиться своим тюремщикам, он становится подобострастным, иногда даже доносчиком».

«Я знал несколько несчастных заключенных, – продолжал Гурджиев, – вырастивших три поколения пауков, которых они успешно приручали и даже учили трюкам. Другие дружили с мышами и крысами, а кто-то делился своим хлебом с воробьями. Каждый из этих заключенных искал способ приспособиться к условиям, путь к бегству, но не из тюрьмы, а от себя. Но только тот, кто видит, что он узник внутри себя самого, может выйти на свободу; то есть, если он действительно желает этого и он разумно подготовлен. Нужно очень тщательно обдумать и посмотреть, кто находится в тюрьме и из чего тюрьма сделана».

В последующие недели Гурджиев говорил с нами о том, что он называл «внутренней тюрьмой» и о долгом процессе освобождения или пробуждения себя.

Религия

В другой раз, когда пришел Гурджиев, мы говорили о всевозможных религиях. В тот раз он вступил в разговор почти сразу, сказав: «Не существует трех, двенадцати или даже двух религий. Есть просто Религия. Что же до остального, можете называть все это как вам угодно: изучение священных писаний, обучение принципам теологии, ритуальные практики, Церковь или община верующих – но не называйте ничего из этого религией. Истинная религия всегда и всюду одна и та же – единственная и уникальная».

Столь серьезное утверждение встретило продолжительное молчание, пока один из нас не рискнул возразить: «Я не могу рассматривать такие религии, как православное христианство, католицизм или протестантство как одну и ту же религию, потому что они постоянно конфликтуют друг с другом».

«Это верно, – ответил ему Гурджиев. – Я не могу принять и даже представить, что в основе религии есть какое-нибудь деление или какой-то конфликт. Сегодня название «религия» приписывают секте, еще вчера считавшейся еретической».

Этот ответ озадачил нас, и никто не произнес ни слова. Тишину нарушил один из самых хитроумных среди нас: «Я понимаю смысл вашего ответа, Георгий Иванович, – начал он, – и вижу, что вы правы. Но мы говорим о разных религиях – например, ислам, буддизм и христианство – они различаются своими обрядами, формами, а также самой сутью».

«Да, существуют огромные различия», – согласился Гурджиев.

«Именно, – прозвучало в ответ. – Поэтому, в таком случае, разве мы не должны говорить не о Религии, а о религиях?»

«Скажите, – спросил Гурджиев, – что самое важное в религии, чем бы это ни было, по вашему мнению? Может это обряд, форма, или ее суть?»

Я не помню точно ответа, но хорошо помню, что Гурджиев заговорил тогда с нами о сущности религии.

«Сущность всех религий, о которых вы упомянули, одна и та же, – утверждал Гурджиев. – В сущности, все они озабочены только одним – развитием. Учение каждого великого учителя позволяет его ученикам следовать определенному эволюционному пути и достигнуть уровня, на котором становится возможным контакт с наивысшей космической силой. В своей основе все учения одинаковы, цель каждого – помочь нам достигнуть этой возможности».

«Но тогда почему они кажутся такими разными?» – спросил еще кто-то.

«Это верно, они действительно кажутся разными, но их фундаментальная природа – одна. Если вы хотите понять, почему они внешне различны, вам может помочь метафора.

Представьте себе, что нескольким людям показывают кролика и каждого просят написать его описание так, чтобы можно было безошибочно определить, что это за животное, с единственным условием – не использовать слово «кролик». Люди начинают писать, но вместо того, чтобы дать им три часа, – скажем, такое время необходимо для завершения их описаний, – листы соберут уже через двадцать минут. Если все эти описания прочитать аудитории, не знакомой со способом их написания, ей будет трудно понять, что она слушает описание одного и того же животного. Практически наверняка не найдется двух слушателей, представивших одно и то же – кролика. Один может увидеть кенгуру, другой крысу, третий зайца, еще один может увидеть мула или осла, или даже собаку, – все будет зависеть от того, как будет начинаться каждое описание. Один автор может начать с того, что это позвоночное, и тогда слушателям для выбора предстанут все позвоночные животные в мире. Другой начнет с того, что это грызун, и тогда выбрать можно будет любого грызуна. Третий начнет описывать цвет животного или его размеры. Следующий скажет, что это теплокровное животное, или будет говорить, чем оно питается, в то время как еще один вспомнит, как оно кричит, какие у него лапы, как оно передвигается, как осматривается или даже как взаимодействует с людьми. Короче говоря, каждый начнет свое описание с той стороны, которую ему легче всего описать, и таким образом слушатель увидит в каждом описании другое животное.

Неосведомленный человек оказывается точно в такой же ситуации, сталкиваясь с учениями, которые передают основатели того, что вы называете различными «религиями». Вы все говорите сейчас так, будто услышали лишь начало описаний, где они представляются наиболее различными. Но за определенным пределом все религии сходятся и образуют одну единую Религию».

Тогда один из нас произнес: «Я думаю, что понимаю вас, Георгий Иванович, когда вы говорите о сектах и даете нам метафору с кроликом, но великие религии, которые упомянул наш друг, существуют как единое целое. Это не начало описания. Каждая представлена как одно целое, хотя они кажутся весьма различными».

«Различие только внешнее, – ответил Гурджиев, – и противоречия происходят из-за различных факторов. Те, кто судят о религии таким образом, не проникли в суть учения, и их суждения обречены быть поверхностными. Религии на самом деле похожи на математику: есть элементарная часть, наиболее общедоступная, которая предлагается массам, и эта элементарная часть различна у каждой религии. Это потому, что мессия или посланник свыше появляется среди людей, отличающихся по языку, философским взглядам, характеру, основному складу ума и многим другим преходящим аспектам, и они должны приспособиться к современности и выбрать соответствующий способ выполнения своей задачи.

Вы уже поняли – не так ли? – одну важную вещь: человек не един. В нем существует множество непрерывно проявляющихся импульсов и побуждений».

Мы закивали головами, признавая эту истину, которую большинство из нас к этому времени уже осознали.

«И, – продолжал Гурджиев, – если посланник выберет отправной точкой владение телом, то он будет упирать на то, что мы называем «путем факира». Если мессия посчитает, что его задача будет выполнена с помощью чувств, то мы увидим развитие «пути монаха». Используя христианский язык, если учитель уповает на божественные импульсы любви или милосердия, то путь будет состоять из определенной работы, что в самой совершенной и высокой форме будет уникальным учением Христа. Если, с другой стороны из-за существующей культуры он решит, что разум – интеллектуальная функция – сможет привнести в жизнь истинные идеи, это приведет к так называемому «пути йога».

Существует и «четвертый путь», основанный на священном импульсе, идущем от совести, ростки которой есть в каждом человеке. Этот путь ведет к другой форме учения, новому подходу к религии».

«Вы согласились, – продолжал он, – что описание кролика, ограниченное началом, неизбежно приведет к путанице. Так же, как у кролика есть много аспектов, с которых можно начать описание, так и Религия представляет бесконечный диапазон отправных точек. Особенно подумайте о настоящей трудности – как избежать упрощений так называемого рационального мышления. Любой должен признать, что почти никто не знает истинную суть своей собственной религии, но тем не менее каждый считает, что он может судить все остальные».

Затем он закончил встречу следующими словами: «Только тот, кто благодаря упорным сознательным усилиям преуспел в освобождении от хаоса, возникающего из его собственного недостатка сознательности, может узнать, что действительно означает Религия».

Подобные напряженные моменты, проведенные с Гурджиевым, открывали для нас более глубоко вопросы религии и подводили к тому, чтобы воспринимать традиционные учения по-новому.

Пробужденный человек перед лицом войны

Как и у всех, определенный образ себя сформировался у меня в юности. Я был полностью убежден, что все мои мнения, реакции и цели – абсолютно правильные и ценные. Я не представлял, что могут существовать другие ценности, столь же достоверные и обоснованные, как и мои собственные. Определенные идеи – такие как патриотизм, долг и дружба – имели для меня абсолютное и безальтернативное значение, их я считал священными. Меня совершенно потрясло открытие, что мотивы и точки зрения других людей полностью отличались от моих и обладали такой же достоверностью, и, возможно, были даже более правильными. Однажды, вскоре после моего прибытия в Константинополь, противостояние Георгию Ивановичу буквально перевернуло мой внутренний мир вверх ногами и вынудило меня исследовать основы всех моих убеждений.

Мы пили чай в тени деревьев возле павильона «Русский маяк». Беседа перешла в воспоминания о войне, все еще чрезвычайно живой в нашей памяти. В тот жаркий день Гурджиев, проходя мимо, остановился немного передохнуть. Мы поднялись предложить ему место. Он сел и попросил продолжать наш разговор, будто его с нами не было, поэтому мы вернулись к разговору о войне.

Расслабленная поза Гурджиева вдохновила нас рассказывать о множестве событий, которые все мы пережили. Переходя от одного героического эпизода к другому, мы, естественно, стали осуждать трусость дезертиров. Один из нас начал обвинять евреев в том, что они не патриоты и не верны России и ее союзникам. Он описал, как они отказывались воевать в различных ситуациях. Все мы присоединились к осуждению этих трусов и дезертиров.

Георгий Иванович ничего не сказал, но что-то в его облике заставило нас почувствовать себя неловко, и мы захотели узнать его мнение относительно столь животрепещущего вопроса. Повисла тишина. На его лице не видно было больше прежнего выражения одобрения. Он глубоко вдохнул и выдохнул, вместе с воздухом улетучилось и наше праведное негодование.

Поскольку обсуждение застопорилось, Гурджиев вмешался. «Вы говорите, что евреи – не патриоты и обвиняете их, в том числе, в трусости, недостойной русских подданных. Вы говорите и о большом количестве дезертиров в конце войны. Можете ли вы сказать мне разницу между дезертирами в начале, в середине и в конце войны?»

Этот вопрос удивил меня. Я никогда не задавал его себе раньше. Внезапно я понял, что таких «дезертиров» отличал только момент, когда они открыли глаза и увидели военную действительность.

«Тот, кто осознал, что такое война на самом деле, – продолжал Георгий Иванович, – не может не хотеть дезертировать. Если евреи отказались участвовать в убийствах и резне, то это потому, что их, не ослепленных патриотизмом, меньше поработила всеобщая слепота и поэтому они более свободны были действовать сознательно».

Эти слова Гурджиева произвели на меня сильное впечатление, будто он просил высадить рассаду корнями верх. Тем не менее, я знал, что свойственная ему философия относительности вещей часто побуждала его провоцировать слушателей, показывая нелепость крайностей. Видя, что его вмешательство оказало подобный эффект и никто не пытается возразить ему, он встал и зашел в павильон. Вернувшись, он посмотрел на свои часы, сказал, что у него встреча и ему нужно идти.

После его ухода начался протест. Когда противодействие такому посягательству на патриотизм достигло высшего накала, официант вдруг принес каждому из нас стакан чая и несколько маленьких пирожных. Заметив наше удивление, он сказал, что это любезность господина Гурджиева. В ответ на такой жест наше негодование начало спадать. Вновь мы почувствовали ту же неловкость, что и раньше, и наш бунт против слов Гурджиева постепенно стал терять свою силу.

Моя память быстро освежилась. Впервые я сравнил свою приверженную позицию 1916 года с отношением года 1919, когда, испытывая отвращение ко всем этим убийствам, я также стал потенциальным дезертиром. Признавая неизбежное отступление, я с невероятным облегчением согласился оставить борьбу.

Через несколько лет меня еще больше поразила болезненная правда одного из коротких высказываний Гурджиева: «Сознательный человек отвергает войну. Взаимное уничтожение – проявление спящих людей».

Порядки законов

Когда Гурджиев открыто выражал неудовольствие нашей работой он в то же время искусно старался помочь нам яснее увидеть то, что понять мы не могли. Однажды мы говорили о том, насколько человек зависим от законов, управляющих его существованием. Он с интересом слушал наши примеры, но когда один из нас неверно использовал выражение «порядок законов», он вмешался и спросил, какое значение мы придаем слову «порядок». Каждый объяснил его по-своему. Кто-то сказал, что оно означает количественный или числовой порядок законов в разных мирах. Другой видел в нем относительность детерминированных законов, каждого в зависимости от удаленности от первоисточника.

Послушав нас некоторое время, он сказал, что если мы подчиняемся закону, то важен не закон сам по себе, а возможность освободиться от него, механически или благодаря развитию сознания. Он напомнил, что есть законы, управляющие мирами и поддерживающие их, законы, которым подчиняются планеты, законы, управляющие органической жизнью на Земле, законы психологического порядка, законы, управляющие миром атомов и так далее. Все эти миры, от наибольшего до наименьшего, расположены один внутри другого, подобно набору русских матрешек, и каждому из них соответствует определенный порядок законов. Должно быть, Гурджиев увидел написанное на наших лицах недоумение, поскольку часто возвращался к этой важной идее его учения. Он очень настойчиво пытался помочь нам рисунками и метафорами, которые мог понять даже ребенок.

«Итак, теперь вы видите, – сказал он нам однажды, – что человек живет, подчиняясь различным порядкам законов. Так происходит из-за одновременного действия различных порядков законов, принадлежащих высшим мирам лестницы Луча Творения, на которой Земля включена во все большие и большие миры».

Чтобы помочь нам в понимании столь новых для нас идей, Георгий Иванович начал адаптировать их для нашего уровня. Он поражал меня и моих молодых друзей, большинство из которых лишь недавно демобилизовались, изобретательностью своих объяснений.

«Представьте, – сказал он, – мальчика, родившегося в 1920 году. В 1940 году его призовут в армию, вместе с ровесниками. Так, с самого рождения, он неосознанно подчиняется порядку военных законов, с которыми столкнется только когда его призовут. Воинские законы зависят от страны, дивизии, полка, взвода и так далее – у каждого уровня свои законы.

Например, призванный молодой солдат находится под влиянием определенных законов. На действующей военной службе он будет подчиняться другим законам. Присоединившись, например, к своему взводу, он освободится от законов, довлеющих над ним при призыве, но будет зависеть от законов взвода, полка, дивизии и страны. Завершив свою военную службу, он временно освободится от определенных порядков законов. Таким образом, видите, порядок воинских законов содержит множество законов, о которых человек не знает».

Эти простые и конкретные образы постепенно раскрыли нам идеи масштаба и относительности, отличающие его учение.

Рациональные проблески бессмертия

Я закончу свой отчет о наших встречах с Гурджиевым в Константинополе, вспоминая его ответ на вопрос о бессмертии. Это было в Принкипо, незадолго до нашего отъезда. (Незадолго до этого умер хороший друг одного из членов нашей группы, и мы говорили об этом, когда пришел Гурджиев. Мы смущенно затихли, пойманные на праздной болтовне о деталях смерти покойника. Нам было стыдно, что мы говорили не о своей работе и наблюдениях.

Через некоторое время один из нас начал ерзать и кашлять, его нервозность выдавала, насколько трудно ему сформулировать свои мысли. «Я действительно не понимаю, – наконец произнес он, – как работа духовного характера ведет к бессмертию. Этот вопрос всегда беспокоил меня, для меня объяснение, которое вы дали о возможном выживании тонких тел, очень туманное».

Гурджиев оглядел нас тяжелым взглядом, а потом, с обычной мягкостью и спокойствием в голосе, сказал: «Да, это верно. Очень трудно представить, что такое возможно. Чтобы постигнуть подобную возможность, нам нужно знание различных функций человеческого тела и физических тел вообще. В лаборатории человеческого тела три вида пищи – физическая пища, воздух и впечатления – преобразуются не только в необходимые для жизни организма вещества, но и в тонкие вещества и энергии с более высокой частотой вибрации.

Вы знаете, что в желчном пузыре, например, камни образуются в результате кристаллизации из насыщенной жидкости. Психические вещества подчиняются тому же самому закону и, достигнув определенной концентрации, кристаллизуются, как соль, когда ее концентрация превышает определенный предел.

Чтобы понять, как достигнуть бессмертия, нужно знать, что в определенных условиях у человека есть возможность преобразовать грубые энергии в очень тонкие. Благодаря накапливающей эти энергии работе, они могут достигнуть высокой концентрации и, в конечном счете, кристаллизации. Каждый изучающий материальную химию знает, что свойства кристаллов обладают множеством преимуществ перед существованием в насыщенной жидкости.

Например: если вылить в реку ведро соленой воды, то можно будет в определенный момент в пятнадцати метрах вниз по течению обнаружить присутствие соли. Вода будет не такой соленой, как в ведре, но соль все еще можно будет обнаружить. С другой стороны, в километре вниз по течению соль уже настолько растворится, что ее нельзя будет обнаружить на вкус или с помощью анализа.

Если представить жизнь в виде этой реки, а соль – веществом бессмертия, тогда однажды кристаллизованная соль сохранится дольше соленой воды. Вы понимаете, о чем я только что говорил?»

Понаблюдав, как мы выражаем согласие, Гурджиев продолжил: «Если есть возможность достать кристалл соли из реки и поместить куда-нибудь, где вода не может его растворить, то теоретически он будет бессмертен. В случае с человеком поток жизни непрерывно уносит все сформированные в нем энергии, что мы легко можем для себя обнаружить. Если человек смог избежать поглощающих влияний жизни, то сознательно сформированное им благодаря работе вещество может быстрее кристаллизоваться и остаться на более высоком уровне, отличном от того, на котором он живет своей обычной жизнью. В этом случае высвобожденное материальное вещество, вещество сознания, будет обладать уникальными свойствами в своем собственном мире. Оно получит независимое существование и не будет более растворяться в повседневном функционировании человека».

Я не знаю, сколько времени заняло это объяснение, но я точно помню, что потом Гурджиев говорил о законе трех сил, или законе Троицы. Используя в качестве другого примера метафору приготовления хлеба, он хотел помочь нам понять, как может сформироваться новое независимое единство.

«В приготовлении хлеба вода представляет активную силу, мука – пассивную силу, а огонь – нейтральную силу. Хлеб – независимый результат, четвертый элемент, результат действия этих трех сил.

Каждая из трех сил необходима для приготовления хлеба; если нет одной из них, хлеб не получится. Из обработанного определенным образом теста можно снова получить муку; но хлеб, даже измельченный в порошок, снова стать мукой не сможет никогда. У однажды испеченного хлеба своя собственная судьба.

Трудно понять природу реки, о которой мы говорили раньше, и как можно покинуть ее, чтобы могла произойти кристаллизация. Такие как сейчас, вы не можете этого сделать; вы даже не видите плачевных последствий непонимания этой идеи. Именно недостаток понимания послужил причиной возникновения во многих монастырях аскетизма, где монахи слишком часто изнуряют себя, вместо того, чтобы развиваться. Возможно, вы поймете позже, а пока что давайте вернемся к нашей работе».

Тем вечером Георгий Иванович взял нас в турецкую часть города, где люди отмечали праздник Байрам. Здесь он долго рассказывал нам об обрядах и обычаях Востока.

На следующее утро все наше внимание поглотили тщательные приготовления к предстоящему отъезду.

Отъезд из Константинополя и замечания об искусстве

Гурджиев собрал нас всех в доме Успенского в Принкипо. Та встреча ярко отпечаталась в моей памяти, так как здесь я испытал редкое чувство счастья. К вечеру, после длительного обсуждения, он поговорил с каждым о подготовке к отъезду. «Нина, Адель, Леонид, – он упомянул еще несколько имен, – готовы выехать из Турции в течение недели».

Большинство из названных были сыновьями и дочерями из семей последователей учения Гурджиева, попросивших, чтобы он позаботился об их детях в то трагическое время.

«Ольга Ивановна, вы и ваш муж, – он прибавил еще имена, – все вы, если хотите, можете присоединиться к тем из нас, кто скоро уезжает в Германию».

Взгляд Гурджиева остановился на мне и Алексее М.: «Чеслав, Алексей, – начал он негромко, – и вы, Иванов, и вы, Староста, и вы, Пан, – он продолжил. – Если хотите, можете присоединиться к нам в Берлине, но вы сами должны найти возможности для путешествия. Организации, оказывающие помощь эмигрантам, конечно, помогут. Как только вы доберетесь до Берлина, я сделаю все, что будет необходимо».

Предвидя всевозможные очевидные риски, Гурджиев настоятельно советовал тем из нас, кто уезжал самостоятельно, подобрать для поездки компаньона. Затем он продолжил: «Александр и Жанна, – сказал он, обращаясь к де Зальцманам, – Фома и Ольга, – имея в виду де Гартманов, – думаю, мы сможем уехать в начале следующей недели».

Это неожиданное заявление и возможности, которое оно перед нами открывало, внезапно сделали совершенно счастливыми для меня те последние дни в Турции. Несколько дней спустя вместе с самыми близкими людьми Гурджиев покинул Константинополь.

Те из нас, кто остался, преисполнились нетерпением, собираясь в группы, как перелетные птицы накануне отлета. Староста и Иванов уехали вместе и быстро добрались до Германии. Пан должен был присоединиться к нам, посетив родителей в Польше, но в итоге нашел нас намного позже, в Приоре. Я поехал вместе с Алексеем М. Из-за сумасшедших приключений, через которые нам пришлось пройти, поездка, обычно занимающая три дня, фактически заняла у нас пять месяцев.

Далее – история того, как нас, вместе с семнадцатью другими эмигрантами, похитили украинские агенты с целью отправить обратно в советскую Россию, и при каких странных обстоятельствах мы смогли избежать столь ужасной судьбы и присоединиться к Гурджиеву, единственному человеку, способному освободить наши жизни от хаоса. Несмотря на опасность потерять читателя из-за длинного отступления, я хотел бы рассказать о событиях, пережитых тогда с такой интенсивностью.

* * *

После отъезда Гурджиева с его группой, нам показалось, будто Константинополь вымер. Поэтому, беспокоясь об ускорении нашего с Алексеем отъезда любой ценой, я незамедлительно вознамерился достать необходимые бумаги. Я узнал, что можно получить паспорта и визы для Германии, но на это уйдет много времени. Затем в русском посольстве я разузнал, что немецкое консульство не очень охотно приветствует поляков, и что легче добраться до Германии через Венгрию. Более того, русским представителем в Будапеште оказался господин Малама – высокопоставленный дворянин, с детьми которого я давно дружил. Я подумал, что через него смогу получить все необходимое для въезда в Германию, в частности, русский паспорт. Поскольку все необходимые бумаги для Венгрии у Алексея уже были, я решил, что самый быстрый способ – получить мне разрешение для Польши, с намерением остановиться в Будапеште.

Поездка наша прошла без происшествий до самого Будапешта, где я быстро получил бумаги для Германии. Однако г-н Малама не смог обеспечить визу Алексею. Поскольку разделяться мы не хотели, нужно было искать другое решение. Пока же мы смогли сообщить Гурджиеву о прибытии в Венгрию. Он ответил, попросив набраться терпения, поскольку скоро сможет помочь, пока же он советовал нам не быть пассивными и искать решение самостоятельно. Венгрия в то время поддерживала русских эмигрантов, нам предоставили временное жилье в военных казармах Будапешта. Мы познакомились со многими эмигрантами, которые, как и мы, искали пути на Запад через Чехословакию или Германию.

По казармам ползли слухи, что украинский консул, более влиятельный, чем прежний царский представитель, может помочь украинцам бесплатно добраться в другие страны. Мы услышали, что этот человек, бывший полковник царской армии, очень добр ко всем эмигрантам, считавшим себя подданными царской России. Как бы то ни было, все мы отправились к нему на встречу. Он тепло поприветствовал нас и дружелюбно сказал, что очень хорошо знает, что мы не украинцы, но поскольку мы доверились ему, он нам поможет. Он попросил подождать новостей несколько дней.

Во второй наш визит, выяснив необходимые детали, он сказал нам готовиться к отъезду в кратчайшие сроки. Действительно, утром третьего дня нам сказали стоять под часами на железнодорожной станции вечером, в шесть. В половине пятого все мы были на месте, в ожидании. Наконец, сотрудник консульства, упрекая нас за то, что нас не было в нужном месте, велел следовать за ним. Он привел нас к поезду, и мы охотно погрузились в вагон. Он настаивал, чтобы мы вели себя вежливо во время поездки, дабы не стать причиной неприятностей для консула. Нам сказали, что консул позаботился обо всем, касающемся наших бумаг, поэтому у нас не будет излишних забот. К счастью, как раз перед нашим отбытием, человек из консульства внезапно спохватился и отдал нам наши документы.

Мы начали петь, довольные отъездом. Целых два часа прошло в таком беззаботном настроении, вскоре объявили чешскую границу. Контролер сказал нам, что пересаживаться в другой поезд нам не нужно, поскольку после пересечения границы наш вагон для дальнейшего путешествия прицепят к другому поезду. Столь хорошие новости еще больше подняли нам настроение. На границе венгерский представитель передал наши бумаги своему чешскому коллеге. Затем, во время короткой остановки на нейтральной территории между границами, на подножку нашего вагона вскарабкались несколько военных полицейских. Они вошли в вагон и, как только поезд достиг Чехословакии, попросили нас выйти. Мы объяснили, что вагон прицепят к другому поезду и нас заверили, что нам не нужно из него выходить. К нашему удивлению, они вытолкали нас из вагона штыками. На платформе нас уже ждали другие военные полицейские и, грубо подталкивая, провели в комнату ожидания. Вскоре появился офицер и приказал нам раздеться. Наше приключение принимало скверный оборот. Ответом на наши возмущенные вопросы служили лишь презрительные насмешки.

Что случилось? Нам отчаянно необходимо было знать! Я попросил офицера разрешения сходить в туалет. Он разрешил, меня сопровождали двое солдат. Они с удовольствием взяли осторожно предложенные мною деньги и удивились тому, что мы не в курсе происходящего. Они рассказали, что множество групп коммунистических агентов, таких как мы, отправляли в советскую Россию в обмен на венгерских офицеров. Запахло жареным, сомнений не осталось. Нас похитили, все это оказалось мерзким обманом, обставленным украинским консулом.

Когда я вернулся в комнату ожидания, офицер держал в руках наши досье.

«Вы, – спросил я его, – правда считаете нас коммунистическими агентами?»

«Мы принимаем вас именно за тех, кем вы сами себя считаете, – ответил он, – и с того момента, как вы объявили о желании вернуться в советскую Россию коммунистами, Чехословацкое государство использует любую возможность помочь вам исполнить свое желание». С этого момента мы осознали свое положение.

Среди семнадцати человек нашей группы были князь Гедройц и полковник Удовиков, оба – герои Первой Мировой войны, получившие всевозможные почести и награды. Так как они не слышали слов чешского офицера, мне потребовалось длительное время, чтобы заставить их увидеть реальную ситуацию. Я был убежден, что нужно действовать здесь и сейчас, в Чехословакии, – потом будет слишком поздно! Полковник, в конце концов, уяснил, что я пытался ему объяснить. На обратном пути к поезду военные полицейские рассказали, что, не доезжая до Германии, нам нужно будет пересесть еще раз в Штеттине, на севере Чехии, неподалеку от Балтийского моря, где нас возьмут на борт советского корабля. Они заверили нас, что уже большое количество групп отправили подобным образом. Полковник Удовиков понял серьезность нашей ситуации, и мы лихорадочно набросали план действий.

В Подмокли-Подмонецке, последней станции Чехословакии, нас вынудили выйти и как скот согнали в какое-то помещение. По нашей просьбе в тюрьму прибыл военный начальник. Выслушав объяснения, он пообещал выслать нас в Прагу при условии, что мы сможем оплатить проезд. Мы собрали необходимую сумму, более обеспеченные оплатили за тех, у кого средств не было. Ожидая отъезда, мы расспрашивали прохожих через окна помещения, в какую сторону поезд отправляется на Прагу, а в какую – на Штеттин. Четверо ответили одинаково, поэтому мы знали: если локомотив будет слева, то он направляется в Штеттин. Но что мы могли сделать? Мы решили, что если нас будут забирать в Штеттин, тогда один из нас подаст команду, мы ляжем на перрон и подождем, что произойдет дальше.

Время шло, поезда приходили и уходили. Потом появились солдаты и стали грубо выталкивать нас через переполненную платформу к поезду.

«Паровоз слева. Ложись!»

Мы бросились на землю. Чешские солдаты начали бить прикладами винтовок – мы все начали кричать, в том числе и те, кого не били. Окна экспресса Константинополь – Штеттин открылись, нас мгновенно окружили журналисты и зеваки, громко выражавшие свое негодование таким обращением с беззащитными людьми. Мы отчаянно разъясняли, что мы – офицеры царской армии, похищенные советскими агентами.

Когда местный военный начальник появился вновь, полковник Удовиков поднялся, откинул накидку и с гордостью продемонстрировал увешанную наградами грудь. Он повернулся к начальнику и сказал: «Я – полковник русской царской армии. Слово чести русского офицера. Я прошу вас ответить, как чешского офицера. Куда вы нас отправляете?»

Начальник пришел в замешательство, но прежде, чем он сумел ответить, толпа закричала, что поезд идет в Германию через Штеттин. Полковник Удовников сел, а мы в один голос закричали: «Вы можете убить нас, но мы не поедем в советскую Россию!»

Окружавшие нас журналисты пообещали послать срочное сообщение представителям русских эмигрантов в Германии и разместить это же послание в немецких и чешских газетах. Военный начальник, растерявшийся из-за переполоха и задержки поезда, отправил его, а потом спросил, что мы хотим.

«Мы хотим увидеть настоящего представителя русских эмигрантов!» – крикнул кто-то. Несколько минут спустя появился г-н Вебер, бывший учитель немецкого языка в России. Он заверил, что предупредит немецкие власти и чешское правительство, так же как и представителей русских эмигрантов в этих странах. К счастью для нас, и г-н Вебер, и журналисты сдержали свое слово. Начальник приказал солдатам отвести нас в военные казармы.

На следующее утро с усталым видом появилась жена военачальника. Она принесла большую корзину выпечки, которую ночью сделала вместе с мужем, и попросила прощения за произошедшее ужасное недоразумение. Ее муж не знал действительного положения вещей и только выполнял свои обязанности. С этого момента он лично о нас позаботится. Между нами и начальником установились дружеские и доверительные отношения, с того момента относились к нам с большим уважением.

Минули три недели беспокойного ожидания. Владельцы магазинов и остальные жители Подмокли-Подмонецка, сочувствуя нашему бедственному положению, не позволяли нам платить за что-либо. Через три недели нас забрали обратно в Будапешт, мы добрались туда к вечеру. Как только мы вышли из вагона, нас тут же окружили переодетые в штатское полицейские. Они провели нас к боковому внутреннему двору, где уже ждали автомобили, чтобы отвести в местную тюрьму по отдельности.

«Еще одно испытание!» – думали мы.

Следующим утром нас вызвали, одного за другим, в кабинет, где на ломаном русском настоятельно «посоветовали» никому ничего не рассказывать о нашем неудачном приключении. Нам запретили проходить рядом с украинским посольством, поскольку, если группой мы едва унесли ноги, то поодиночке нас ликвидируют незамедлительно. Конечно, к тому времени нас едва ли прельщала возможность влипнуть еще в одно приключение. Слава Богу, Георгий Иванович каким-то образом сумел выслать визы для нас с Алексеем. Немецкий консул тут же выдал нам все необходимые проездные документы для завершения нашего путешествия.

В Берлине нас тепло встретили, Гурджиев с изумлением и состраданием выслушал историю наших злоключений. По окончании нашего отчета он произнес: «Благодаря вашим страданиям вам простится, по крайней мере, по два ваших греха».

С благодарностью мы вспоминали о практическом совете Гурджиева, данном перед отъездом из Константинополя. Что бы мы делали, если бы разделились? Действительно ли он предвидел то, что с нами случится?

* * *

За пять месяцев путешествия из Константинополя в Берлин во время вынужденных остановок в различных центрально-европейских городах у нас с Алексеем, вопреки всему, все же случались очень радостные моменты. В большинстве мест, через которые мы проезжали, военные власти принимали русских эмигрантов, и мы были очень благодарны им за гостеприимство. Все мы жили вместе, где бы нас ни размещали, но по вечерам Алексей и я уходили отдельно ото всех и пытались понять нашу ситуацию с точки зрения учения Георгия Ивановича. Иногда подобные организации обеспечивали нас жильем и питанием, так что свободного времени у нас было предостаточно. Мы намеревались извлечь из этого пользу, как социологи, изучая жизнь местного населения, уровень культуры, привычки, интересы и то, как они выражают свои устремления. Поскольку мы страстно желали понять значение и ценность искусства для человеческого общества, нас особенно привлекали музеи, памятники, религиозные постройки, художественные выставки. Конечно, мы рассуждали довольно наивно.

Но мы устали от этих систематических экскурсий в область искусства. Все больше и больше я убеждался в истинности высказывания: «много желать – добра не видать». Алексей считал, что ценность произведения искусства зависит от производимого им впечатления. Прежде всего, он был художником, но работал и реставратором, и даже научился писать иконы. Он обычно смотрел на картину через импровизированный окуляр из свернутой в рулон газеты; выделяя и увеличивая определенные части картины, можно более четко рассмотреть композицию. Мне интересно было так рассматривать пейзажи, но другие картины, казалось, теряли свое истинное значение. В любом случае, мои собственные вопросы об искусстве оставались без ответа.

Через несколько дней после отчета о нашем путешествии в Берлин, мы поделились с Гурджиевым своими впечатлениями и исследованиями в области искусства. Я ждал подходящего момента, чтобы глубже исследовать этот вопрос, и однажды, застав его одного, спросил: «Георгий Иванович, во время поездки мы посетили множество музеев, видели много картин, много произведений искусства. Скажите, в чем настоящая ценность произведения искусства?»

«Ценность произведения искусства, – ответил он, – в его содержании».

Такое утверждение меня озадачило. Рассматривая произведение искусства, я могу увидеть, что оно из себя представляет. Но содержание? Что это такое? Я задумался. Кажется, он прочитал мои мысли, и спросил: «Вы же можете воспринять содержание книги, не так ли?»

«Могу», – ответил я.

«И вы понимаете, что есть разные виды книг?»

Я согласился.

«Вы знаете, что у книг различная ценность, в соответствии с их содержанием. Произведение искусства похоже на книгу – специалист может передать знание, фрагменты понимания или даже рассуждение об эволюции человека. Настоящее произведение искусства столь же точно, как учебник математики».

Я не понял ничего из его слов. Заметив, как я разинул рот от удивления, он добавил: «Вы не понимаете того, что я говорю, потому что ничего не понимаете в искусстве. То, что вы видели, не настоящее искусство, а в некотором смысле, просто декоративные объекты, не обладающие для меня никакой настоящей ценностью».

«Но, господин Гурджиев! Их показывают в музеях – храмах искусства – и многие из них стоят хороших денег!»

«Думайте, Чехович! Вы говорите о чем-то совсем другом».

«Чем-то совсем другом? Все называют это искусством, и разве это не работа великих художников?»

«Бедный Чехович, – вздохнув, произнес он. – Ваши глаза все еще закрыты покрывалом иллюзий. То, о чем вы говорите, всего лишь их коммерческая ценность».

«Коммерческая, да! – воскликнул я, – но люди и платят за великие произведения искусства!»

Гурджиев с улыбкой продолжил: «Остатки домашних туфель Марии – Антуанетты недавно были проданы за сто тысяч французских франков. Это много, и все же, объективно, эти остатки стоят меньше ножки того табурета, на котором вы сидите».

Я не мог этого понять. Объективная ценность – никакая…; огромная денежная ценность… Не дав мне времени поплавать в густом тумане недоумения, Гурджиев продолжил: «Ценность картины для коллекционера – субъективна, но ее ценность с точки зрения настоящего искусства – объективна. Эти две ценности очень редко совпадают, примеры, когда они соответствуют друг другу, исключительны. В большинстве случаев ценность произведения искусства чисто субъективна».

До того времени я не уделял какого-либо внимания значению слов «субъективный» и «объективный».

«Вы должны понять, Чехович, что благородной деятельности под названием «искусство» фактически больше не существует, бесполезно искать его, особенно в современном мире Европы или Америки. Историки искусства в наше время озабочены только продуктами своих собственных «знаменитых» художников. Подобная деятельность не имеет ничего общего с художественным миром древних традиций, но носит то же самое название. Историки, пишущие о подобной субъективной деятельности, всего лишь описывают то, что им преподносят зигзаги псевдо-художников. Такие зигзаги совпадают с успешными тенденциями в разных отраслях искусства, а эти разнообразные движения происходят из источников, которые невежды, узурпирующие название «художников», якобы открывают, изобретают или создают. Известные сегодня футуристы описывают «заг» в истории искусства, тогда как вчера свой «зиг» делали кубисты – вот это и есть история искусства. К какой же степени вырождения все это приведет?»

«Что же до коллекционеров, «любящих искусство» – покровителей современного искусства – то они всего лишь хотят угнаться за модой. Они хотят иметь возможность похвастаться обладанием не какой-то отдельной картиной школы того или иного модного «зига» или «зага», но и всей работой художника, породившего такой «зиг» или «заг» в истории их искусства. Они соревнуются друг с другом во владении столь ценными для них «мастерами»; а так как коллекционеров больше, чем подобных произведений искусства, то их коммерческая стоимость обречена на повышение. Если одна картина нравится вам больше другой, она более ценна для вас. Это – ее субъективная ценность».

«А объективная ценность?» – спросил я.

«Еще не настало время серьезно говорить об этом. Сначала нам нужно изучить много чего еще. Но сейчас, дорогой Чеслав, мы должны в первую очередь решить, где мы собираемся жить».

Часть II

Воспоминания о Приоре

1922–1930

Слишком много поварят

Приоре-на-Авоне – старинное французское поместье, в котором аристократы и монахи оставили следы своих фантазий, странностей и, порой, мудрого образа жизни. Кроме шато, хозяйственных построек и нескольких небольших зданий, здесь же располагались беседки и оранжереи, сараи для инструментов и фонтаны, мосты, летние домики, а также небольшое романтичное озеро с островком. Одни строения сохранились в хорошем состоянии, другие были на грани разрушения, а от некоторых остались только развалины.

Вновь прибывающим в Приоре нравилось осматривать и изучать эти места. Порой целые группы собирались вместе и, с видом специалистов, разглагольствовали о стиле, возрасте и назначении зданий. В одно из таких посещений небольшая группа «просвещенных дилетантов» обнаружила, что главная балка в одном из старых сараев практически соскользнула со своих опор и грозит обрушить вниз всю крышу. Желая помочь, с наилучшими намерениями они принялись за работу. Двое занялись балкой, еще четверо придерживали на месте опоры, одни тянули, другие толкали, а самый предприимчивый руководил всей операцией. В определенный момент все сделали одновременное усилие. Результат не замедлил проявиться – балка сместилась, и крыша опасно просела.

Жаль, что никто не снимал эту сцену! Она смешила и печалила одновременно. Когда утихли эмоции, вызванные бедствием, и восторжествовал разум, они решили спросить у обитателей Приоре совета, как исправить свой провал. Я, наряду с другими опытными людьми, также был среди консультантов.

Кто-то сказал: «Сначала лучше снять черепицу. Если она упадет во время работы, то может кого-нибудь поранить». Другие возражали: «Забудьте про черепицу. Важнее найти новые балки, прежде чем начать».

«Вовсе нет, – утверждали третьи. – Балки превосходные. Сначала нужно укрыть зерно на случай дождя».

«Я бы переделал всю крышу», – сказал еще кто-то.

«Что? Новую крышу на эту старую лачугу?»

Поскольку Гурджиев в то время отсутствовал в Приоре, целых два дня атмосферу переполняли советы, мнения и возражения.

По возвращении, увидев всех столь озабоченными, Георгий Иванович спросил: «Что здесь происходит?» На месте он осмотрелся и спокойно определил, что нужно сделать. Затем распорядился: «Топор! Молоток! Гвозди! Кирпичи! Раствор!» Назначил всем работу и убедился, что все усвоили, что нужно делать. Затем он стал руководить работой, распоряжения следовали одно за другим: «Раз…, два…, чуть больше, три… держите, теперь закрепите». И крыша, словно повинуясь волшебной палочке, сдвинулась, начала подниматься все выше и выше, и, наконец, встала на место. Закрепленная на опорах, она продолжала исправно служить, пока Гурджиев не продал Приоре.

Пока остальные раздумывали, Гурджиев нашел решение, используя имеющиеся под рукой материалы. Меня поражало, что в подобных ситуациях он всегда использовал для достижения цели то, что было доступно. Однажды, например, несколько человек не могли забить гвоздь из-за отсутствия молотка. Я увидел, как Гурджиев попросил одного из них снять свой рабочий ботинок и, не говоря ни слова, сам заколотил гвоздь каблуком.

В другой раз мы стояли на перроне железнодорожной платформы, и человек из нашей группы случайно уронил свой билет вниз на рельсы. Один предложил отправить вниз своего сына и достать его. Другой – ехать без билета и позже решить этот вопрос с начальником станции. Бесконечные советы и мнения заметались туда и сюда. Пока все это продолжалось, Гурджиев взял свою трость, одолжил другую у попутчика и, взяв их на манер пинцета, достал билет и вернул владельцу.

Кэтрин Менсфилд

К осени 1922 года Приоре уже не мог вместить растущее число его обитателей и иностранных гостей. Ежедневно появлялись новые лица. Среди тех, с кем я пересекался, был и безупречно выглядевший человек, он оказался высокопоставленным представителем одного из посольств, который воспользовался своим отпуском для изучения жизни и методик Института. Другой джентльмен, с которым я обрезал деревья, оказался достаточно богат, чтобы не мелочиться из-за ошибки в 20 000 фунтов в бюджете виллы, которую строил в Ривьере. И здесь же – русский беженец без гроша в кармане, которого Георгий Иванович нашел, когда тот бродяжничал по улицам Парижа, и незамедлительно забрал в Приоре. В прошлом их семьи хорошо знали друг друга, и этот человек действительно очень любил Георгия Ивановича.

Здесь каждый, с кем вы встречались, мог вдохновить на полноценный роман, но никого из нас это не волновало. Все, что касается личной жизни и социального положения, переставало иметь значение, как только пересекались ворота Приоре. В Институте человек был просто человеком – даже, скорее, искателем. Мы старались совершенно не делать субъективных различий между людьми и не беспокоиться о каком-либо социальном положении. Такое отношение определяли общая заинтересованность идеями Георгия Ивановича и уважение к нему, которое мы все испытывали. У всех, богатых или бедных, были одни и те же вопросы; лучшей одеждой для каждого была простая рабочая одежда.

Пока люди приходили и уходили, масштабные проекты – такие, как строительство Учебного Дома и турецкой бани, восстановление разнообразных водоемов в садах, важные работы по текущему обслуживанию – полностью выполняли хорошо организованные группы работников. Принятые в такие команды новички быстро адаптировались.

Некоторые посетители приезжали лишь для того, чтобы встретится с Гурджиевым. Такие люди останавливались всего на несколько дней, но они часто приходили понаблюдать за нашей работой. Они могли часами наблюдать за нами, зная, что физическая работа сопровождается трудными внутренними упражнениями. Главной целью этих упражнений было достижение более восприимчивого состояния осознанности, раскрытие нового, свободного ото всех привязанностей внимания и, что важнее всего, освобождение от автоматических, неосознанных реакций, которые мы называли «отождествлением».

Мы, естественно, старались не отвлекаться на наблюдавших за нами посетителей. Поэтому мы действительно не заметили появления октябрьским днем одной болезненно выглядевшей женщины. И насколько странно было обнаружить, что, когда она ушла, мы заговорили о ней во время перерыва. Все мы ощутили особое качество, которое излучало это грациозное создание. Ничуть не отвлекая нас, она наполняла атмосферу своим тонким и приятным присутствием.

«Кто она?» – спросил я. Никто ее не знал.

На следующий день она вернулась, поприветствовав нас коротким взмахом. Она держалась на расстоянии, с сияющим видом рассматривая нас. И вновь ее присутствие очаровало нас.

Ее тонкое, истощенное тело говорило о слабом здоровье. На плечах она носила шерстяное одеяло, хотя было вовсе не холодно. Оно для нее казалось слишком тяжелым, настолько тяжелым, что я не мог не предложить ей сесть на старый ящик. Все ее отношение говорило о том, что ей не хочется нас беспокоить, но она поблагодарила меня с таким изяществом, что я внезапно почувствовал неловкость, предлагая столь грубое сиденье столь утонченному человеку. Она села, убедившись, что не будет мешать, и мы не будем отвлекаться из-за ее присутствия. Мы вернулись к работе. Она робко высматривала способ быть полезной, и ее ясный, доброжелательный взгляд не оставлял нас ни на мгновение.

При первой же возможности я принес из шато шезлонг и поставил возле нее. Вначале она не поняла, что это для нее, а когда я предположил, что так будет удобнее, она внезапно покраснела от смущения, что кому-то нужно заботиться о ней. Наконец она пересела на стул и плотно сжала ноги вместе, будто отчаявшись когда-нибудь вновь согреться. Мой пиджак лежал рядом, на траве, и я укрыл им ее колени. Чуть позже взглянув на нее, я заметил, что все это помогло ей успокоиться. Лицо ее излучало спокойствие. Ее спокойное и безмятежное присутствие восхитительно действовало на нас.

Она пробыла с нами больше двух часов; потом поднялась и протянула мне пиджак. Я подошел, убеждая ее не стесняться прийти к нам на следующий день.

«Правда? – спросила она. – Вы уверены, что я вам не помешаю?»

«Мы будем рады вашему присутствию», – ответил я.

«Благодарю вас! Я так рада! Вы не можете представить, как я счастлива. Я непременно вернусь».

В последующие дни она переходила от одной группы к другой, явно завороженная нашей деятельностью. Всюду ее утонченность вызывала столь же теплое отношение. Ее часто можно было застать на кухне в самый разгар работы, в коровнике, когда доили коров, и каждое утро – на скотном дворе, где она хрупкой рукой разбрасывала зерно.

Мы старались изо всех сил угодить ей и хоть немного облегчить жизнь. В мои обязанности обычно входило приносить дрова в ее комнату, где мы день и ночь поддерживали огонь. Чтобы не заставлять ее чувствовать себя обузой, дрова мы приносили в ее отсутствие. Комната ее располагалась на втором этаже, рядом с комнатой Гурджиева. Особая атмосфера умиротворения заполняла эту красивую комнату с большим окном, выходящим в сад.

Поскольку на нашем рабочем месте она стала привычной посетительницей, мы стали приносить шезлонг и одеяло заранее, чтобы она всегда чувствовала, что ее здесь ждут.

«Как мне к вам обращаться, – спросил я однажды, – мисс или миссис?»

«Меня зовут Кэтрин. Почему бы не звать меня по имени?»

«Кэтрин! По-русски – Катя… Я знаю это имя», – ответил я.

Она ответила той застенчивой улыбкой, которая, по моим наблюдениям, была ее неотъемлемой частью.

«Хорошо! Пусть будет Кэтрин! Теперь среди нас еще одна Катя, совершенно очаровательная!»

Мы приняли ее в семью, но не знали о том, что эта молодая женщина – Кэтрин Мэнсфилд, уже известная писательница, позже ставшая всемирно известной. Для нас она была просто замечательной молодой женщиной, одаренной исключительной чувствительностью.

Однажды, едва Гурджиев, как обычно, уехал в Париж, я заметил, как поведение Кэтрин изменилось: она выглядела подавленной, будто все в ней погасло.

«Bonjour, Катя. Как вы?»

«Bonjour, Чехович!»

Голос ее звучал приглушенно, тон его изменился. Она заняла обычное место, и с отсутствующим видом стала наблюдать за нами. Внезапно она обхватила голову руками и заплакала. Я подошел к ней и положил руку на плечо.

«Что случилось, Катя?»

«Ничего. – Затем добавила, – я очень несчастна».

Я настаивал, чтобы она рассказала о том, что причиняло ей боль.

«Ну что ж, – с сожалением сказала она, – Георгий Иванович не хочет, чтобы я больше оставалась здесь. Он попросил меня уехать».

«А вы? Чего хотите вы?»

«Я хочу остаться здесь. Я чувствую себя счастливой среди вас всех».

«Тогда почему Георгий Иванович хочет, чтобы вы уехали?»

«Он хочет отправить меня в санаторий. Вы видите, что я очень больна. У меня туберкулез, и жить мне осталось немного. Я так хочу остаться здесь до конца! Здесь я нашла то, что очень долго искала. Я не хочу быть где-то еще, с незнакомыми людьми. Я хочу остаться здесь со всеми вами. И, я думаю, он не хочет, чтобы я умерла здесь».

Меня настолько застало врасплох это неожиданное признание, что я сначала даже не знал, что сказать. Но и молчать я не мог. В ее случае меня переполняла странная решимость: нельзя сдаваться, нельзя терять надежду. Я не мог поверить, что Георгий Иванович откажет ей в пребывании в Приоре, если она выразит свое желание с искренностью, идущей из глубины существа.

Я осторожно выразил свою мысль: «Вы, так же как и я, хорошо знаете, что Георгий Иванович – хороший человек. Если вы откровенно с ним поговорите, он не откажет».

И, чтобы дать ей безотказный аргумент, я добавил: «Не просите его просто остаться. Скажите, что это – единственный способ для вас найти истинное счастье».

В своем желании убедить ее, я, в действительности, не оценивал значение своих слов или же их возможные последствия. По сути, я совершенно не понимал серьезности ситуации и страстно продолжал: «Говорите с ним точно так же, как вы говорили со мной, ничего не скрывая».

«В самом деле? – спросила она, – вы так думаете? Он разрешит мне остаться? Вы уверены?»

«Я в этом уверен, если вы будете говорить с ним таким образом».

«О! Я буду так счастлива, если он согласится».

Вернувшись на следующий день, она пересказала мне то, что собиралась сказать Гурджиеву, будто пытаясь поверить, что ее слова будут достаточно убедительными.

Георгий Иванович вернулся в тот же вечер. На следующее утро Кэтрин не пришла как обычно. Она ненадолго появилась днем, и все же, в этот раз она показалась очень взволнованной, глаза ее сияли.

«Bonjour, Чехович! Я так счастлива! Георгий Иванович – действительно хороший человек. Он согласился. Я могу остаться!»

С этими словами она упорхнула прочь.

Позже я узнал, что просьба Кэтрин Мэнсфилд поставила Гурджиева в очень трудное положение. Сначала он с большой неохотой отказал. «Представьте себе, какие пойдут злобные сплетни, если она здесь умрет – это станет еще одним поводом для клеветы. Непременно скажут, что она преждевременно скончалась из-за нас».

Вот в чем заключалась суть реалистичных, но, в некоторой степени, жестоких замечаний Гурджиева, когда мадам де Зальцман, мисс Ллойд Райт и мадам Чавердян умоляли его удовлетворить просьбу Кэтрин. От этих женщин нельзя было просто отмахнуться.

«Георгий Иванович, люди уже столько рассказывают про вас скандальных историй, что не имеет большого значения, если будет на одну больше! Мы разделим с вами эту ношу!»

«Что ж, хорошо, – пристально глядя на них, сказал он, – пусть будет так. Понесем ее вместе!»

Неожиданно меня охватил ужас от того, что я мог быть виновным во всех неприятностях, что свалятся на Георгия Ивановича в результате его великодушного поступка. В следующем разговоре с Кэтрин я малодушно, как это может показаться, попросил ее не раскрывать моей роли в этом эпизоде и моего переполненного энтузиазмом совета. Вначале она смутилась, не вполне понимая мою просьбу. Но потом лицо ее просветлело, она посмотрела на меня с пониманием: «Конечно, Чехович. Не волнуйтесь. Вы можете рассчитывать на меня. Я не скажу ни слова».

Она никогда не выдала нашей тайны.

Кэтрин перестала приходить к нам за два дня до смерти. Она умерла 9 января 1923 года, похоронили ее на кладбище в Авоне, возле Приоре. Все мы чувствовали ужасную пустоту без нее.

Долгое время меня преследовало ее лицо, особенно то сияющее выражение, возникавшее, когда она, сидя совершенно неподвижно, наблюдала за нашими занятиями священными танцами. Что же было такого в той молодой женщине, столь необычного и трогательного? Позже, читая ее произведения и письма, я нашел ответ на свой вопрос.

Рождественская елка

В канун Рождества 1922 года, за завтраком, Гурджиев поручил мне принести в гостиную рождественскую елку, которую заранее показал в лесу. Он дал четверых человек мне в помощь, мы отправились незамедлительно Моими помощниками оказались англичане и американцы, все недавно прибывшие. Добравшись до дерева, ствол которого достигал почти фута в диаметре, я распределил свою команду по кругу, сказав каждому крепко ухватиться за ближайшую большую ветку. Я сказал, что если мы все начнем ритмично раскачивать дерево, то сможем вырвать его с корнем, не срубая.

Наши усилия оказались напрасны. Больше того, даже мысль о том, что мы сможем выдернуть такое большое дерево, стоя на его же корнях, казалась остальным абсурдной, если не полностью безумной. Все четверо отказались выполнять инструкции, показавшиеся им абсолютно нелепыми.

Поскольку Гурджиев и еще несколько человек проходили мимо, я объяснил ему ситуацию. Он незамедлительно отослал всех четырех бунтовщиков в шато, но, любопытствуя, что произойдет дальше, они остановились неподалеку понаблюдать. Георгию Ивановичу тут же принесли в ведрах воду, и он медленно стал поливать землю, пока мы раскачивали дерево из стороны в сторону. Потом каждый взялся за большую ветвь, все вместе мы потянули дерево вверх, и оно поддалось.

Четыре скептика, не перестававшие наблюдать, в изумлении возвратились. Еще один рывок – и дерево вышло из земли. Никакой иллюзии. Все четверо были ошарашены. Несомненное чудо, однако, продлилось недолго: над четырьмя безмолвными и несколько подавленными людьми насмехался ствол без единого корня, заостренный на конце. На самом деле это была верхняя часть высокого дерева, срубленного на строительной площадке Учебного Дома.

И все же это было чудо. Как могло дерево, срубленное несколькими месяцами раньше, остаться зеленым в конце декабря?

Незабываемый урок

Год 1923. В Приоре кипит работа. Гурджиев находится сразу всюду, постоянно поторапливая со строительными работами в Институте, так как хочет начать еще множество новых проектов. Каждую неделю, по необходимости, он делит свое время между Парижем и Приоре.

Мы никогда не видели, чтобы он ложился раньше или вставал позже нас. Будто внутри у него попеременно работали несколько моторов, день и ночь. Даже когда он, очевидно, действовал из последних сил, на лице его нельзя было заметить ни малейших признаков усталости, сила его присутствия никогда не менялась.

Его не было в Приоре, когда закончили основные работы в турецкой бане и сопутствующих комнатах. Я отвечал за строительство водоотводящих желобов и заливку круглых опор цементом. Мне по-настоящему нравилась эта работа, и я разглаживал цемент с нежной заботой.

К пяти часам дня работу фактически закончили. До ужина оставалось еще целых два часа, и я потратил все это время на последние штрихи. Закончив, я испытал сильное чувство счастья. Я представил, как будет доволен Гурджиев, увидев, насколько тщательно я выполнил свое задание.

Летящей походкой я вернулся в шато. Перед обедом хотелось переодеться. По пути я заметил, что Гурджиев сидел на скамейке возле одной из тропинок и разговаривал с недавно приехавшей женщиной. Он только что вернулся и сидел в своем пальто и шляпе.

Мне не терпелось рассказать ему о сделанном в его отсутствие, и я шагнул на тропинку, в надежде, что он спросит меня об этом. Поравнявшись со скамейкой, я поприветствовал его. Как обычно, спокойно, он задал вопрос, которого я ждал.

«Чехович, чему вы радуетесь?»

«Я только что закончил сточные желоба и опоры, Георгий Иванович».

«Да, и что?»

«Все сделано хорошо и я вполне доволен».

«С какой точки зрения? Как вы это определили? Я бы хотел посмотреть на работу, которая вас так порадовала».

Попросив женщину немного подождать, Гурджиев поднялся.

«Давайте посмотрим», – сказал он таким тоном, что тень беспокойства незамедлительно омрачила мою радость.

Мы вошли в баню, и Георгий Иванович попросил меня указать точно, что было сделано.

«И вы смеете назвать это хорошей работой? Если бы я знал, что вы собираетесь испортить мой план подобным образом, я никогда не поручил бы его вам».

Он взял мастерок и начал счищать то, что я только что сделал с такой заботой. «Быстрее, – сказал он. – Возьмите другой мастерок. Мы должны убрать весь этот цемент, пока он не застыл».

Огорченный до глубины души, я сделал, что сказали.

Гурджиев явно сердился на меня, его слова перед уходом глубоко меня задели: «Кто-нибудь другой закончит эту работу! Что касается вас – идите в конюшню и уберите там навоз».

Я отправился на конюшню и удивился, обнаружив там полный порядок: навоз уже убрали.

На следующий день, проходя мимо бани, я зашел и увидел, что все переделано заново. Опоры и желоба были сделаны и разглажены так же, как я это сделал днем раньше.

Кто провел целую ночь, переделывая все заново? Чтобы узнать ответ, не нужно было далеко ходить. Его подсказали несколько знакомых сигаретных окурков на полу.

По правде говоря, с виду качество работы не выглядело лучше моего. Я начал размышлять. Почему? Для чего, несмотря на весь навалившийся груз, на бесконечные обязанности, и вопреки важности, которую он придавал завершению всего как можно быстрее – почему Гурджиев уничтожил вполне добротную работу только для того, чтобы, работая всю ночь, восстановить все как было? Почему он, несмотря на всю усталость, которую должен был чувствовать, сделал это дополнительное усилие, преподнося урок всего одному человеку?

Я не понимал, и не мог понять.

Я понял только потом, спустя долгое время. Без сомнения, к тому времени я уже приобрел новую систему ценностей.

Учитель и мышь

В 1923 году Приоре атаковали мыши и крысы. Они разгуливали повсюду с королевским достоинством даже днем, а как только наступали сумерки, наша кошка не осмеливалась даже выходить во внутренний двор. Грызуны опустошали наши запасы еды, включая предназначенные для домашнего скота и курятника, поэтому им объявили беспощадную войну.

Мы только что закончили строительство турецкой бани и все еще убирали разбросанные вокруг строительные материалы. Гурджиев находился с нами и руководил работой. Во время уборки груды старых досок, лежавших на тропе и ограждавшей ее изгороди из плюща, один из нас вдруг крикнул: «Мыши!»

Сбежались все, охота началась. Одну за одной мы убрали все доски, пока не осталась последняя. Мы окружили ее, вооружившись палками и лопатами. Двое резко подняли доску. Под ней оказалась кучка мышей, укрытых плющом. В ужасе они попытались сбежать по тропе. Мы занесли свои лопаты и палки, готовясь к удару.

«Стой!» – крикнул Гурджиев.

Руки остановились, мы застыли неподвижными статуями. Из-под плюща нерешительно появилась мышь, таща за собой цеплявшихся за бока мышат.

«Никак нельзя, – сказал Гурджиев с улыбкой. И с торжественным жестом добавил: «Материнство!»

Мышь спокойно пересекла тропу и исчезла в кустарнике, унося свою драгоценную ношу.

И снова нас тронуло простое человечное действие – столь сильной была магия Приоре. Я до сих пор вспоминаю, как мы вновь принялись за работу с очень необычным чувством – чувством, создававшим настоящую открытость к жизни.

Интеллигенция – истинная или мнимая?

Тех, кто не может разглядеть в Гурджиеве исключительных качеств человека и духовного учителя ни в его собственных трудах, ни в трудах его самых известных учеников, конечно, не убедят и мои собственные воспоминания. Витая в облаках, нельзя найти что-то необыкновенное. На самом деле природа настоящего человека, «человека без кавычек», как и говорил Гурджиев, раскрывается в простых событиях повседневной жизни. С моей точки зрения то, что я имею в виду, хорошо иллюстрирует нижеследующее воспоминание.

Однажды вечером после ужина некоторые из нас собрались вокруг Гурджиева. Атмосфера была непринужденной. Обсуждение коснулось вопроса социальных классов, в частности роли интеллигенции и тернистой проблемы «элиты». Вместе мы пытались понять, что на самом деле означает понятие «интеллигенция», и кто вправе утверждать, что он принадлежит к «высшему» или наиболее «интеллигентному» слою общества.

Те, кто начал дискуссию, принадлежали как раз к так называемому «правящему классу» – к тем, кто без тени сомнения считают себя «элитой». В обсуждении возникали различные разновидности мнений: русские болтали о своих тяжких обязательствах; французы упирали на свалившийся на них долг; англичане особо подчеркивали свое беспокойство о благосостоянии масс. Каждый старался использовать высокопарные слова, выражая тем самым, что элита – это корона, в которой сами они сияли бесценными драгоценностями.

Гурджиев ничего не говорил, только улыбался. Он выглядел одновременно ироничным и сочувствующим, спокойно наблюдая, как все соперничают друг с другом, стараясь выглядеть более интеллигентными.

Хотя каждое из выдвигаемых определений выглядело понятным само по себе, собранные вместе, они сводили друг друга на нет. По сути они настолько противоречили друг другу, что каждое неизменно теряло свою логику и растворялось в воздухе. Цельной картины не было.

Постепенно стало ясно, что мы не могли понять, что же определяется словами «интеллигенция» и «элита». Через час стало ясно, что мы не достигнем согласия по поводу этих, столь близких всем нам, терминов. Для разрешения спора все взгляды обратились к Гурджиеву.

«Каждый, – начал он, – что-то знает. Каждый из нас научился что-то делать механически». На этом слове он настаивал. «Два человека имеют одинаковую ценность, оставаясь в пределах своей собственной специализации. Однако если один может сделать то же, что и второй, тогда он превосходит его. Стремящийся принадлежать к элите человек должен не только делать то, что он обычно делает, но и выполнять то, что может делать человек, которого он считает нижестоящим, хотя бы и не на профессиональном уровне».

Помню, насколько меня поразил в то время столь простой и проницательный способ смотреть на вещи. Конечно, я попытался расширить эту мысль и применить ее к историческим событиям. Я думал в частности, о тех людях, которые, потрудившись в качестве политического или военного лидера, возвращались в деревню, где родились, работать на земле. А потом, призванные вновь, возвращались к вопросам управления государством с тем же мастерством, что и при работе с плугом.

* * *

Я уже был свидетелем талантов Гурджиева как скульптура, художника, музыканта, философа, ветеринара и повара. Я видел, как он выделялся во многих других областях, но мне это не казалось чем-то необычным. В том, что он делал, было столь мало желания произвести впечатление, что все казалось совершенно естественным. Никакой умышленной наигранности, что, к моему стыду, в то время только и могло произвести на меня впечатление.

Однако, размышляя об этом сегодня, недостатка в театральных ситуациях я не вижу. Помню один особый случай, здесь очень уместный. Хотя он и произошел около тридцати лет назад, я могу вспомнить его во всех подробностях.

Случай произошел в Приоре летом 1923 года, при строительстве турецкой бани. Возводили ее на опушке леса, приспособив вырытую в холме старую кладовую. Нужно было расширить пространство и добавить две новые комнаты. Это означало, что нам нужно еще глубже вгрызаться в скалистый грунт. Однажды нас остановил огромный валун, примерно с кубический метр в объеме.

Гурджиева тогда не было в Приоре, и сейчас я могу признаться, что мы использовали это преимущество, превратив нашу работу в некое забавное развлечение. Мы столкнулись с необходимостью убрать валун целиком, а для этого нужно было вынести окружающие его камни. За этим занятием мы развлекались, находя маленькие хитрости, способные облегчить нашу задачу. На два дня эти небольшие камни стали источником практически нескончаемых разговоров.

Мы увлеченно работали и очень радовались в конце долгого дня, наконец-то достав валун. Мы гордо выставили его прямо посередине тропинки, метрах в тридцати от бани, на всеобщее одобрение. Перспектива разбить его только добавляла удовольствия.

На следующее утро я и Алексей М., вооружившись кузнечными молотами, по очереди атаковали валун. Нужно добавить, что Алексей учился в кузнице несколькими годами ранее и выглядел настоящим камнетесом. Что же до меня, то доказывать свою физическую силу мне не было необходимости: я был школьным чемпионом по борьбе и победителем нескольких гребных гонок. Позже, во время работы борцом в цирке в Константинополе, афиши сделали из меня университетского чемпиона Польши по борьбе. Одним словом, мы считали себя непобедимыми в дроблении камней.

Одиннадцать утра, грохот наших кувалд раздается уже три часа, когда по определенным признакам появление Гурджиева становится неизбежным. Мы бьем еще сильнее!

Через несколько минут мы видим приближающийся со стороны шато знакомый силуэт Георгия Ивановича. Он идет по тропинке сюда, где мы яростно сражаемся с непобедимым врагом.

Он подходит к нам, отвечает на наши приветствия, и спокойно спрашивает: «Почему вы так сильно бьете этот несчастный камень?»

«Его невозможно разбить, Георгий Иванович. Он сопротивляется всем нашим ударам уже три часа».

«Невозможно? Давайте посмотрим, кто слабее – камень или человек».

Он подходит к валуну и осматривает его. «Переверните его», – говорит он.

«Какой стороной, Георгий Иванович?»

«Не имеет значения, просто поверните его».

Он пристально смотрит на него. «Переверните его еще раз».

Он смотрит на камень в третий раз. «Еще раз, на эту сторону».

Рассмотрев камень со всех сторон, он заставляет нас повернуть его последний раз так, чтобы указанная им точка оказалась наверху. После он произносит: «Теперь расклинивайте».

Движением плеча Георгий Иванович позволяет пиджаку соскользнуть в траву. Потом он возвращается к нам, берет молот и выбирает подходящее место.

Мы с Алексеем понимающе переглядываемся. Каждый из нас читает выражение неописуемой радости на лице другого, будто говорящей: «Ну, пусть попробует. И увидит».

Гурджиев делает несколько движений, пробуя надежность хватки. Затем…взмах в воздухе, и характерный звук – трещина!

И перед нами уже два камня.

«Поверните немного этот. Хватит. Расклинивайте».

Треск. Три камня.

«Поверните другой».

Треск. Четыре.

Он возвращает нам молот. «Продолжайте. Когда одной силы недостаточно, вы должны найти творческий подход».

С этими словами Георгий Иванович надевает свой пиджак и уходит. Мы долго смотрим на него, разрываясь между замешательством и восхищением.

Невозможно отрицать – наше тщеславие в очередной раз получило могучий удар.

Секрет турецкой бани

Я уже говорил, что в Приоре мы переделывали под баню старую кладовую, вырытую в холме. Гурджиев сам руководил постройкой, а также непосредственно принимал участие в работе.

Вход в баню служил раздевалкой и местом для отдыха, в соседних помещениях располагались душевые со скамейками и массажными столами, а также парная. Снаружи покрытый землей и мхом вход в баню напоминал зев пещеры, а чуть поодаль притаился небольшой бассейн для купания. Погружение в его ледяную воду перед отдыхом служило завершающим этапом банной церемонии.

В дальнем конце раздевалки находилась своеобразная большая печь, наполненная камнями, от которой в парилку шли трубы. Чтобы получить волну пара, нужно было лишь открыть заслонку печи и вылить на раскаленные камни ковш воды. Двух больших ковшей воды, вылитых через пять минут один за другим, было достаточно, чтобы нагреть комнату и наполнить ее клубами пара, в котором невозможно было разглядеть человека, сидящего дальше метра. В парилке, как и во многих турецких банях, располагались последовательные полки полметра высотой и достаточно широкие для того, чтобы удобно лечь и свободно переворачиваться. На самом верхнем ярусе жара стояла почти непереносимая.

Указанная система производила очень горячий и влажный пар, но все же не удовлетворяла Георгия Ивановича. Он хотел не одну, а несколько смежных комнат, как в известных ему восточных хамамах, в которых с повышением температуры воздух становился все суше. Он уже говорил о новых раскопках. Однако уже почти наступила зима, а поскольку не было и речи начинать работу в неподходящий для этого сезон, нашей небольшой команде необходимо было найти временное решение.

«Вы непременно должны найти способ, – сказал он нам, – одновременно получать в том же самом помещении очень горячий сухой воздух после насыщенного влагой, который есть у нас сейчас». Будто найти квадратуру круга – задача казалась нелепой до невозможности. Тем не менее, мы взялись за эту работу и меньше чем за две недели получили желанное чудо.

Первое посещение оказалось незабываемым. Все завсегдатаи турецкой бани заняли свои места на полках и кто-то, по указанию Гурджиева, вылил два или три ковша воды на камни. Обильные клубы пара наполнили комнату, но, таинственным образом, никак не поднимались выше второго ряда. Вместо этого они все плотнее клубились плотной завесой облаков. Таким образом, сидящие на верхних рядах могли оставаться в горячем сухом воздухе, или спуститься в клубившееся перед ними облако пара.

Этот феномен сильно смущал наших старших. Мы наслаждались их удивлением, а Гурджиев только улыбался и ничего не говорил. Несколько инженеров и ученых, побывавших в Приоре, осторожно просили меня раскрыть секрет. Конечно, я притворялся, что ничего не знаю.

На самом деле столь «чудесного» результата добился снова Гурджиев. Вначале я должен пояснить, что полки построили так, что только самая верхняя касалась стены. Нижние ряды постепенно удалялись от нее, оставляя внизу большое пустое пространство. Здесь Гурджиев велел нам установить очень мощную печь, обеспечивавшую нужное распределение тепла через вертикальные воздуховоды. Пока все мы находились в раздевалке, Гурджиев подавал мне незаметный знак зайти в парилку через секретный проход и пролезть под рядами, чтобы разжечь в печи огонь. Сильный жар, проходя между досками второго ряда, поднимался и создавал своего рода тепловой экран, чтобы находящиеся на верхних рядах могли с комфортом лежать в сухом воздухе.

Удивление гарантировалось. Мы, кто помоложе, ликовали. Мы торжествовали, изводя умы интеллектуалов, столь гордящихся своими знаниями и напоминая им, что простейшие вещи часто очень трудно понять.

Бригадир

Строительство Учебного Дома только что закончилось, работы в бане подходили к концу. Я вспоминаю один день, когда Гурджиев, быстро закончив свой обед, прошел по комнатам, назначая каждому работу на послеобеденное время. Мы едва закончили есть, как он, в характерной для него манере, послал нас на работу со словами: «Раньше закончим, раньше сможем отдохнуть».

Выслушав большую часть указаний Гурджиева, я более или менее знал, что должен делать каждый человек. Детям нужно было перенести, сколько они смогут, камни от бани до участка возле Учебного Дома. Некоторым из нас нужно было принести глину; другим – собрать все, что можно было использовать для ее замешивания: ведра, тазы, бадьи и тому подобное; третьих отослали собрать лопаты, мотыги, веревки, разнообразные инструменты.

Сначала мне нужно было копать, а потом, взяв молот каменщика, находиться поблизости с Гурджиевым. Я отправился за лопатой, а вернувшись к Учебному Дому, был поражен муравейником кипучей деятельности. Дети и женщины, выстроившись в непрерывную цепочку, передавали камни и складывали их вдоль Учебного Дома. Остальные толкали тачки с глиной или носили кувшины с водой.

Неподалеку от фасада Учебного Дома, рядом с тропинкой, натянули веревку около 30 метров длиной. Здесь же находился раздающий инструкции Георгий Иванович. Лужайка между Учебным Домом и тропинкой была неровной и шла под уклон. Вначале нам нужно было разрезать дерн на квадраты около 10 сантиметров толщиной и временно сложить их с другой стороны тропы. Потом мы ровняли вдоль веревки полосу земли, достаточно широкую для устройства поддерживающей стены, и использовали лишнюю землю, придавая склону плоский вид. Моей задачей было ограничивать область выравнивания от 8 до 10 метров, затем в работу вступали другие. Мы хотели построить небольшую поддерживающую стену, чтобы склон не осыпался на тропу. Стена должна была быть около 30 метров длиной и 60–80 сантиметров высотой. Гурджиев просил нас после выравнивания каждых 10 метров рыть широкую водоотводящую канаву, чтобы стенку не подмывало.

Двигаясь от одной перемешивающей глину с водой группы к другой, Георгий Иванович проверял густоту замеса и, убедившись, что работа в других группах идет хорошо, прокричал: «Несите глину! Несите камни! Наливайте воду!»

С такими указаниями деятельность «муравейника» стала приобретать более определенную форму. Даже сторонний наблюдатель смог бы теперь увидеть цель всей работы. Несколько человек дробили большие камни до определенного размера. Потом их принесли Гурджиеву, который незамедлительно начал возводить стену. Темп стал невероятным.

«Глину! Камни! Глину! Камни! Больше глины!»

Не успевал Гурджиев взять камень в руку, как он уже лежал на своем месте. Все это больше походило на сказку: более десятка человек, работающих на пределе возможностей, едва могли обеспечить достаточно камней для работы всего лишь одного.

К моему удивлению, в тот день Гурджиев не уехал в Париж, как обычно. Чаще всего он уезжал, организовав работу и показав каждому из нас, как работать в ритме, обеспечивающем действительно активное усилие. В тот день он остался с нами.

Выкрикивая указания и ругаясь на непонятном для меня красочном языке, он постоянно побуждал всех к активности, особенно готовящих камни, поскольку из-за нас цепочка иногда задерживалась. Стена росла как в ускоренном кинофильме и скоро стала еще длиннее. Теперь уже боялись затормозить те, кто изо всех сил старался выровнять перед нами землю.

Постепенно перед нашими удивленными взглядами вырастала стена – прямо из травы, поскольку квадраты дерна, вырезанные спереди, сразу укладывались позади, и по всей длине заново облагороженной территории лежал великолепный зеленый ковер. Те, кому не нужно было таскать камни, стали подносить воду из соседнего пруда для полива дерна и трамбовать квадраты травы босыми ногами, делая стыки между ними менее заметными. Другие, вооружившись щетками и бадьями, счищали с практически законченной стены лишнюю глину.

Для строительства стены длиной 30 метров потребовалось менее пяти часов. Нельзя было заметить ни единого признака проделанной работы, и ни один из нас не уложил ни одного камня. У нас действительно складывалось впечатление, что стена была здесь всегда. Теперь, выполнив задачу, Гурджиев дал нам полчаса отдыха перед ужином. На лице его читалось обычное выражение, как будто ничего и не происходило. Каждый из нас отчетливо понимал, что в любой деятельности только всеобъемлющее видение может позволить, как говорил Гурджиев, «работать как человек».

Еще одну иллюстрацию такой работы мы увидели тем же вечером в гостиной. Гурджиев с помощью Фомы де Гартмана, сочинял музыку, для работы над Движениями. Гурджиев задавал определенный ритм, который Фома де Гартман играл на фортепиано. Георгий Иванович внимательно слушал, затем выделял важные моменты, постукивая пальцами по клавишам. Потом тональность менялась, пока не достигалось определенное внутреннее состояние. Только тогда он начинал напевать восточную мелодию, которую де Гартман воспроизводил, пробуя, одну за другой, различные гармонии. В тишине, следовавшей за каждой попыткой, он поворачивался к Гурджиеву, определяя его реакцию. Наблюдение за сотрудничеством двух одаренных людей, способных за несколько секунд произвести на свет оригинальное произведение, отвечающее определенным условиям и требованиям, завораживало.

Возвращаясь к законченной в тот день работе. Я предполагал, что построенная таким образом стена не сможет долго сопротивляться разрушительному действию времени, но побывав там впоследствии, смог все увидеть сам. Спустя тридцать лет после строительства стены, во вторник, 6 мая 1952 года, я вернулся в Фонтенбло. По православному календарю это был день св. Георгия, который Гурджиев всегда отмечал. Я, вместе с несколькими его учениками, посетили его могилу в Авоне, где мы в молчании отдали ему дань уважения. После мы отправились в Приоре. Часть нашей работы разрушили новые владельцы, но оставшаяся часть стены стояла крепко, и я уверен, будет крепко стоять еще долгие годы.

Урок акробатики

Гурджиева я всегда видел размышляющим, серьезным и сдержанным, и не мог представить его способным на акробатические трюки. Но он никогда не прекращал удивлять меня и давать пищу для размышлений. Однажды он разделил с нами, молодыми людьми, радостный момент товарищества. Учебный Дом почти закончили. Мы раскатывали и сшивали вместе ковры, поэтому большую часть времени или сидели на корточках, или опускались на колени. Работа спорилась, а умиротворяющее присутствие Гурджиева создавало очень приятную атмосферу.

Ковры были настолько мягкими, что оставляли ощущение, будто катаешься по траве; Гурджиев часто советовал нам так расслабляться, и мы от души повеселились, выполняя акробатические трюки. Каждый пользовался случаем показать, на что он способен. Гурджиев наблюдал за нашим балаганом, подбадривая тех, у кого не очень хорошо получалось; но если кто-то хотел похвастаться, ему сразу давали упражнение, которое он не мог выполнить, что быстро ставило все на свои места.

Увидев, например, что человек идет на руках, задрав вверх ноги, Гурджиев говорил: «Идти вперед легко. Попробуйте устоять на месте».

Когда кому-то это удавалось, он немедленно бросал новый вызов: «Кто угодно может так стоять на двух руках! Но никто не может называть себя настоящим чемпионом, если не может удерживать себя на одной руке!»

Если кто-нибудь и в этом преуспевал, он мог сказать, что для того, чтобы быть самым лучшим, нужно одинаково хорошо держаться на обеих руках. Одним словом, он всегда находил препятствие, способное преподать зазнайке урок или позволить почувствовать свои собственные возможности.

Для нас, акробатов-любителей, было чрезвычайно сложно, вытянув одну ногу параллельно земле, медленно сгибать другую, пока не сядешь на пятку; затем, после небольшой паузы внизу, снова медленно встать, удерживая ногу параллельно полу. Даже если кто-то мог сделать это на одной ноге, то на другой он этого сделать уже не мог.

Наблюдая за нами, Гурджиев от души смеялся и говорил, что половина наших тел сделана из дерева, а другая наполнена свинцом. Когда мы истощились от своих бесплодных попыток, он воскликнул: «Как! Вы не можете выполнить даже это упражнение для детей! Мы тоже играли в подобные игры, когда я был ребенком; но описывать их пришлось бы слишком долго. Я лучше покажу вам кое-что, что мы проделывали детьми».

Повернувшись к одному из нас, он спросил: «Какую ногу труднее всего держать на весу?»

«Левую».

Гурджиев вытянул свою левую ногу параллельно полу и начал постепенно опускаться. Сев на правую пятку, он медленно пододвинул левую ступню к правому колену и замер. Откашлявшись, он достал из кармана пачку сигарет, прикурил одну и затянулся. Все было сделано так легко и естественно, что никто не воспринял демонстрацию серьезной или трудной.

В том же самом положении, по-прежнему с сигаретой, он продолжил разговор. Когда сигарета кончилась, его тело дернулось вверх и остановилось, еще один толчок – и снова остановка. Будто электрические разряды ударяли в неподвижное тело, постепенно поднимая его вверх, пока оно не встало полностью вертикально, левая нога всё это время лежала на правом колене. Потом, сделав вид, что он только что что-то вспомнил, он подался вперед и, шагнув, просто позволил левой ноге упасть на пол.

Уходя, он сказал: «Постарайтесь сшить оставшиеся ковры к вечеру».

Поскольку никаких явных усилий ни в позе, ни в движениях, ни на лице Гурджиева не было, чего-то удивительного в этой демонстрации мы не увидели.

Мы, естественно, решили повторить упражнение, и после его ухода постарались воспроизвести его движения. И только тогда вынуждены были признать настоящую сложность продемонстрированного.

Много позднее я понял, что это упражнение фактически принадлежит высшему уровню эквилибристики и акробатики, хотя оно и не очень зрелищно.

Об увиденном мы рассказали некоторым из старших. Попробовав без успеха выполнить упражнение несколько раз, они спросили у Гурджиева, как его делать. Он не сразу понял, о чем они спрашивают, но потом, уловив смысл вопросов, невинно произнес: «Честно говоря, я не помню, что вытворял ребенком».

Испытание для художников

Памяти Александра де Зальцмана

Внутреннее художественное оформление Учебного Дома быстро продвигалось. В дальнем конце построили большую, немного приподнятую площадку для занятий Движениями. Здесь, как и при всех других заданиях, применялось правило айда-йоги или «максимальной интенсивности». Эта особая сторона обучения обладала преимуществом мобилизовать все бытие, позволяла непосредственно изучать и узнавать самого себя. Позднее именно на этой сцене мы представляли демонстрацию Движений специально приглашенной публике.

Сцену покрыли толстым линолеумом. Мы работали над украшением потолка. Гурджиев хотел задрапировать его тканью, соорудив балдахин в восточном стиле. Следуя его инструкциям, мы начали крепить по краю потолка огромный отрез, оставив его свободно свисать в центре. Потом при помощи шеста мы поднимали середину ткани, а один из нас, на верхней балке, собирал ее и размещал на разных уровнях, позволяя стоящим внизу оценить эффект. Гурджиев внимательно наблюдал за нашими усилиями и указывал на лучшую высоту. Когда ткань закрепили, нам осталось только украсить ее. На следующий день, рано утром, позвали квалифицированных «специалистов». Георгий Иванович показал, чего он ожидает. Мы знали, что из-за запланированной поездки в Париж, мы вряд ли увидим его снова в этот день.

Для украшения ткани выбрали группу из пяти человек. Руководить действиями, конечно, должен был Александр де Зальцман. Ему помогала мадам Адель Кафьян, верная ученица, сама обладавшая высокой квалификацией в живописи. Оба они следовали за Гурджиевым со времени отъезда из Тифлиса. В группу также вошли Алексей М., резчик по камню и Л.И., близкий к Успенскому. Меня назначили в бригаду подмастерьем и разнорабочим.

Нам нужно было разукрасить ткань разнообразными символами обширного языка, как мне показалось, священномучеников Востока. Задача стояла довольно трудная, не только из-за большой площади обработки, но и из-за складок ткани. Более того, для получения гармоничного эффекта пропорции рисунков должны были постепенно увеличиваться при движении от центра.

Мы провели утро, измеряя расстояния, нанося разметку символов и заполняя пустые места для создания гармоничной композиции. Около полудня мы пошли обедать, удовлетворившись своей работой. В конце обеда неожиданно появился Гурджиев.

«А, Зальцман! Вы много сделали?»

«Да, Георгий Иванович. Мы закончили наброски».

«Какие наброски? Я спрашиваю, как далеко вы продвинулись с раскрашиванием?»

«Мы еще не начали красить, но сделали все необходимые приготовления».

«Приготовления? – выходя из комнаты, Гурджиев иронически добавил: «Вот что они делают в школе!»

Радостное настроение нашей небольшой группы быстро испарилось. Наспех закончив обед, мы вернулись к работе. Гурджиев появился вновь прежде, чем мы успели начать. При виде того, что ничего не раскрашено, голос его усилился, и на нас обрушилась лавина ругательств. Мощь словесных бурь Гурджиева могла вызывать такое смятение, что некоторые, столкнувшись с ней, могли даже потерять сознание. Но все быстро вернулось в нормальное состояние. Не дав нам опомниться, он сразу же заставил всех действовать.

«Принесите стремянку, – скомандовал он. – Ставьте здесь. Быстрее, передайте мне банки с краской – желтой, синей, коричневой! И кисти – кладите сюда!»

Он почти уже забрался на стремянку, даже не сняв свое пальто и шляпу. Мы вынуждены были почти срывать их, чтобы заставить надеть робу и что-нибудь на голову. Мгновенно он оказался на самом верху лестницы, подав знак двоим из нас лезть наверх и стать цепочкой позади него.

«Передайте краску!» – кричал он.

Зацепив банки за ступени лестницы и проверив, что все необходимое под рукой, он начал красить. Работая, он говорил, что нужно приготовить, и мы передавали ему кисти, обмакивая в нужные цвета. Поначалу казалось, что он делал случайные хаотические мазки, но по мере того, как различные цвета соединялись вместе, изображение оживало.

Не было никаких колебаний, не терялось ни секунды. Несколько минут он красил, потом спускался по лестнице, показывал, куда ее передвинуть, и начинал снова, чуть дальше. Это было невероятно! У него одного раскрашивание более четвертой части материи заняло пятнадцать минут!

Один за другим мы умоляли его: «Георгий Иванович, не надо больше красить самому! Спускайтесь! Теперь нам понятно. Мы можем продолжить сами!»

Наконец, уступив нашей настойчивости, он остановился.

«Понимаете, – сказал он, спускаясь, – из-за наших складок, если вы покрасите линии равномерно, не будет перспективы, а неравномерные линии будут обманывать глаз наблюдателя и производить впечатление глубины. Мы можем даже увеличить этот эффект, добавив немного блесток».

Гурджиев снял робу и уехал в Париж, как только мы счистили несколько пятен краски с его костюма. Когда он вернулся, три дня спустя, окраска ткани была закончена. Он, видимо, был доволен, поскольку мы никогда больше не слышали об этих пресловутых блестках.

* * *

Касаясь темы декораций и рисования, я бы хотел немного рассказать об Александре де Зальцмане, действительно исключительной фигуре среди тех, кто был близок к Гурджиеву. Он обладал множеством талантов, не последним среди которых был его юмор. И все же более всего нас восхищала его способность использовать эти таланты в своем искусстве.

Гурджиеву явно нравилась его компания, поскольку я часто видел их вместе, занятыми бесконечными беседами. Конечно, когда они говорили не по-русски, я не мог их понять, но до сих пор помню некоторые из их высказываний – например, такие размышления Гурджиева.

«Рисунок… Вы знаете лучше, чем кто-либо другой, Зальцман, что рисунок появляется в голове. Он полностью готовится в голове. Рука следует за мыслью; она не действует сама по себе. Вот почему пока мысль активна, рука может двигаться почти столь же быстро, как мысль».

Изумительные витражи Учебного Дома представляли, без всякого сомнения, наиболее утонченную декораторскую работу в Приоре. Они дали нам возможность увидеть в действительности, сколь многое Александр де Зальцман понял на собственном опыте из того, что Гурджиев говорил о дизайне. Именно у де Зальцмана возникла идея сделать мягкое рассеянное освещение, поместив в стенах Учебного Дома ряд окон наверху. Стекла, метр на пять метров размером, вставленные в старые рамы, мы нашли полузасыпанными землей. Мы заново обрезали и восстановили их, а потом раскрасили специальной краской, позволявшей проникать окрашенному свету. Александр де Зальцман прекрасно знал, как это сделать.

Однажды Георгий Иванович показал нам фонетический алфавит, буквы которого напоминали персидские письмена. Эти буквы, придуманные и нарисованные Александром де Зальцманом, можно было с успехом использовать для любого языка. Используя этот алфавит, де Зальцман каллиграфически вывел на стенах Учебного Дома сформулированные Гурджиевым афоризмы. Мы много времени провели, разгадывая эти надписи и размышляя, как они могли бы прояснить нашу повседневную жизнь и наши взаимоотношения.

В другой раз, когда многие из нас собрались полюбоваться работой де Зальцмана и фантастической скоростью его рук, я помню, как с его согласия мы придумали развлечение и загадали, сколько времени у него займет разрисовать одно из окон, справа от главной двери. На рисунке должно было быть пять больших букетов, расположенных на зеленом фоне с разбросанными по нему полевыми цветами.

Тот случай я помню до сих пор. Александр де Зальцман, приготовил краски и кисти на полке под окном и показал, что готов. Человек с секундомером дал сигнал, и он начал рисовать. Закончив, он повернулся с одним из неподражаемых выражений лица, всегда заставлявших нас умирать со смеху. Секундомер показал двенадцать минут сорок две секунды.

Гурджиев говорил про него: «Зальцман действительно уникален. Ни один другой художник не может сделать того, что делает он».

Александр де Зальцман позже стал легендарной фигурой в художественном мире Парижа – благодаря своим обширным знаниям, своему таланту, так же как и его особенному чувству юмора.

Журналисты в Приоре: демонстрации

В 1923 году, как только Учебный Дом был готов, Георгий Иванович интенсивно взялся за работу над Движениями и начал разнообразить внутренние упражнения. Он даже начал показывать субботними вечерами Движения и некоторые из священных танцев публике. Вначале посетители оставляли свои автомобили на внутреннем дворе, но так как их число все увеличивалось, то их оставляли уже на улице. Местные власти даже пошли на то, чтобы улучшить уличное освещение и поставили дорожного полицейского на въезде в шато.

Интерес к нашей деятельности рос день ото дня. Появившиеся во Франции и за рубежом статьи о Приоре вызвали настоящее нашествие журналистов. Георгий Иванович тепло принимал их, стараясь объяснить смысл наших поисков. Помню, как однажды он сказал группе журналистов: «Я покажу вам некоторые Движения, целью которых является пробуждение скрытых внутренних возможностей человека, которые помогают ему открыться новому восприятию себя и реальности. Если вы не будете искажать значение моих слов, я с удовольствием дам вам любое разъяснение по вашему желанию».

После обеда мы переоделись в традиционные костюмы и показали серии определенных поз для молитвы и священные танцы различных восточных стран. Журналисты фотографировали все.

Нашествие прессы в Приоре продолжалось несколько недель. И во Франции, и за границей напечатали уйму статей, но ни одна из них честно не передавала объяснения Георгия Ивановича. Вместо этого они предпочитали давать свободу самым фантастическим интерпретациям значения нашей работы. Столь много жемчужин предлагалось тем, кто отказывался допустить, что чего-то не понимает.

Этот хор злословия превратил работу Гурджиева в огромную мистификацию, а ее творца – в шарлатана, графа Калиостро двадцатого столетия. Нас ошеломило то, как журналисты, уверенные, что действительно поймали сенсацию для бульварной прессы, эксплуатируют доверие и доверчивость публики. Им удавалось работу ради сознательности исказить до полной неузнаваемости, показывая ее либо полностью абсурдной, либо умышленно превращая в нечто порочное.

Однажды Гурджиев обнаружил особенно гадкую статью с фотографиями, создававшими впечатление, что священные танцы – это нечто подозрительное и даже распутное. С этого дня он больше не позволял репортерам ступать за порог Приоре.

Работать как настоящий христианин

Независимо от того, какую работу давал нам Георгий Иванович, он пристально следил за колебаниями нашего внутреннего состояния, и его поведение по отношению к каждому из нас могло с течением времени соответствующим образом меняться.

По утрам, после завтрака, нас отправляли на назначенную каждому работу. Каждый день нам давали внутренние упражнения с целью помочь в достижении более высокого уровня сознания. Эти упражнения требовали более уравновешенного взаимоотношения между тремя основными функциями: физической, эмоциональной и интеллектуальной. Упражнения постоянно менялись, репертуар их казался безграничным, и они могли быть очень сложными.

Однажды нам предложили выполнять арифметические действия, используя вместо чисел шестнадцать женских имен. Вместо слов 16 минус 12 равняется 4, например, мы должны были говорить: Нина минус Адель дает Мэри, или Мэри умножить на Нину дает Лили-Мэри, подразумевая 64. Когда мы выполняли упражнение все вместе, один из нас должен был предлагать арифметическое действие в определенном ритме. Через определенный интервал, согласно предложенному правилу, остальные должны были ответить. Затем наступала очередь следующего человека и так далее. Нетрудно представить сложность подобных упражнений, особенно когда одновременно нужно было выполнить и физическую задачу. Женские имена могли легко заменить на цвета, названия опер, различные объекты, жесты, что угодно. Интересно было наблюдать, что время может казаться очень медленным, когда наши усилия – механические, или очень быстрым, когда наше внимание и присутствие становятся свободными.

Вообще говоря, нас сурово испытывали, но награда стоила усилий. Вся эта гимнастика для ума, созданная с дьявольской изобретательностью, стимулировала повышенный уровень сосредоточенности, результатом которой было высвобождение независимого внимания, не подверженного тому, что Гурджиев называл «ассоциативным механизмом».

У нас складывалось впечатление, что после обеда мы ничего вообще сделать не сможем, но во второй половине дня, когда в Приоре находился Гурджиев, нам удавалось работать еще интенсивнее. Если брался новый общий проект, вначале он убеждался в том, что каждый из нас полностью понимает, что нужно делать. Тогда он становился требовательнее. Он находил оригинальные способы бросить вызов нашей самооценке, сталкивая нас с нехваткой устойчивого внимания и недостаточностью нашего присутствия перед лицом действительности.

«Доктор, вы куда идете?» – спросил он д-ра Киселева.

«Я иду в Оранжерею к …»

Гурджиев не дал закончить фразу. «Вы можете заметить, что ваши товарищи несут доски в том же направлении. Так почему же вы идете с пустыми руками? Возьмите одну! Они работают для вас, поэтому и вы должны работать для них».

Вы можете представить двойной дискомфорт Киселева: с одной стороны, огорчение из-за невозможности спокойно покурить по дороге, а с другой – от болезненно выставленного напоказ его эгоцентричного отношения.

Требования и провокации усиливались: «Смотрите, все проходят мимо, и никто не поднимет эту бумажку!.. А вы! Посмотрите! Почему возвращаетесь с пустым ведром? Вспомните, что можно на обратном пути полить помидоры. Почему вы работаете как чернорабочий? Попытайтесь осознавать потребности и возможности момента. Все мы зависим от работы и понимания каждого».

Трудно было принять, что мы пассивны, равнодушны. Одним словом – спали, всегда стремились по пути наименьшего сопротивления. Каждый из нас чувствовал смущение и неудовлетворенность не проявлять нужную инициативу в правильный момент. И все же Гурджиев пытался пробудить в нас совсем не чувство вины; напротив, он постоянно разъяснял, что вина зачастую патологична. Его целью было пробудить в нас собственную ясность и осознанность.

«Лишь сознательный труд достоин истинного христианина, – говорил он. – Это постоянное усилие – быть на уровне наивысшего понимания».

Пока наши умы оставались ясными и бдительными, мы воспринимали то, что было необходимо, Гурджиев ничего не говорил. Но его присутствие ощущалось более легким, приятным, практически братским. На лице появлялась теплая улыбка, появлялось настроение делиться чем-то неуловимым. Одним словом, именно это отношение пробуждало в нас внимательность к собственному состоянию.

Гурджиев говорил простые слова, но они обладали невероятным весом. Например, однажды он сказал: «Чтобы есть, каждое живое существо должно работать. Это великий закон природы. Но человек, работающий только чтобы прокормиться – всего лишь животное. Чтобы работать как христианин, чтобы сознательно приближаться к недосягаемой цели, требуется сверхусилие».

* * *

Таким образом, в те вечера, когда после занятий Движениями Гурджиев искал добровольцев, многие из нас хотели оказаться поближе к нему и работать до поздней ночи. Мы пробовали на вкус поиск сверхусилий, и у меня до сих пор остались незабываемые впечатления от таких моментов.

Тем не менее я должен признать, что моя неисправимая бравада не единожды становилась причиной трудностей и беспокойства для Гурджиева. Однажды вечером, при установке электрической проводки в Учебном Доме, я старался выглядеть очень активным, чтобы не заметили мою крайнюю усталость. Гурджиев дважды настаивал, чтобы я отправился спать, но я не мог заставить себя уйти, пока он был там.

Когда он попросил, чтобы кто-нибудь повесил электрические провода на поперечную балку, я тут же вскарабкался наверх, оправдывая свое пребывание. Как только я очутился на балке, лестницу передвинули дальше. После я ничего не помню. В ожидании, пока кто-нибудь передаст мне провода, я, кажется, инстинктивно обхватил руками балку и тут же провалился в сон.

Позже я выяснил, что мне несколько раз кричали, пытаясь передать провода. Услышав повторяющиеся окрики, Гурджиев примчался и немедленно поставил людей под балку, предотвращая возможное падение. Потом, прижав палец к губам, он попросил тишины; принесли лестницу, и он с кошачьей ловкостью вскарабкался наверх. Разговаривая очень мягко, он обхватил меня руками, крепко удерживая на балке. Меня разбудил его мягкий и ласковый голос. У меня заняло некоторое время понять необычность ситуации, сделавшей меня достойным подобной братской любви. Убедившись, что я пришел в себя, он отпустил свой захват и немедленно потребовал спуститься вниз. Едва мои ноги коснулись пола, как его нежность улетучилась, и он устроил мне такой разнос, что я улизнул и спрятался в кровати под одеялом. До меня только начало доходить, что моя глупость могла привести к страшным последствиям.

На следующий день, вновь захотев остаться допоздна, я самонадеянно сказал Гурджиеву, что «хочу работать как христианин».

Его незамедлительный ответ, вдохновленный известной мудростью, развеял все мои притязания: «Заставь дурака Богу молиться – он и лоб расшибет».

Дайте природе самой о себе позаботиться

Георгий Иванович организовал на территории Приоре ферму, как только мы въехали. Доктору Стьернвалю поручили купить коров, за его женой закрепили курятник. Александр де Зальцман нарисовал в свинарнике для будущей свиньи несколько картин, изображая ее в окружении поросят. Чтобы перевозить сено, купили мула, и, словно по волшебству, ферма стала реальностью.

Хотя у следящих за животными людей и были наилучшие намерения, они действительно не знали, что делать. У некоторых в прошлом имелись обширные поместья в России. Аристократически воспитанные, привыкшие к многочисленным слугам, они совершенно не были готовы к практической жизни. Например, кролики вызывали существенное беспокойство у дам из «высшего света», заботившихся о них. Они постоянно давали «бедняжкам» воду, полагая, что так и надо. И именно эта вода убивала их, погружая дам в пучины отчаяния.

Более того – мы так и не узнали, почему однажды свинья задушила одного из поросят, а потом съела его. Нашли всего несколько оставшихся. Другой драматический случай произошел в коровнике. Серьезно заболела после рождения теленка наша любимая корова. Но беда не приходит одна. Следом умер другой маленький теленок, став жертвой авангардистских теорий молодого агротехника, старавшегося помочь нам улучшить наши приемы.

Мы часто спрашивали совета у Гурджиева. Он настаивал, что нужно «любить животных», «с любовью заботиться о них», «намеренно показывать эту любовь». Он, конечно же, призывал советоваться с соседними фермерами, чтобы получить как можно больше информации о том, что практикуется в этом регионе.

После череды горьких разочарований наши методы постепенно улучшились, и ферма, наконец, стала оправдывать свое название. Коровы в изобилии давали молоко, наша свинья Мумуня щедро приносила новые выводки поросят.

Припоминая эти обстоятельства, я должен упомянуть еще один пример бесценного юмора Александра де Зальцмана, которым мы наслаждались. Научившись выращивать свиней, он использовал свой ум для их дрессировки, и время от времени нам выпадала возможность наблюдать веселые демонстрации его комического таланта. Однажды, как заправский укротитель диких зверей, он торжественно вошел в свинарник и заставил свиней выстроиться в линию, словно на параде. Потом их корыто наполнили кормом. Свиньи не посмели и шелохнуться. Де Зальцман начал обходить шеренги. Свиньи не сводили с него глаз. Он костерил их почем зря, приказывая поесть. Свиньи по-прежнему не двигались с места. Он повторял приглашение, всячески оскорбляя, но все было напрасно.

Мы предположили, что свиньи упрямо равнодушны к аппетитной еде, приготовленной нами, из-за его пугающего присутствия. Повернувшись к нам, он объявил, в шутливой манере, что эти свиньи слишком изысканны, чтобы обращать внимание на приглашение, в котором не хватало соответствующего этикета. Поэтому, сменив тон, он щедро начал отвешивать им комплименты, используя вежливые фразы на разных языках, с хорошими манерами, достойными салонов семнадцатого века. Казалось, это очаровало свиней, поскольку теперь они потянулись к нему, подняв уши. Тогда, с напускным почтением и широким жестом, приглашающим к корыту, он, наконец, заставил свиней подойти к своему «ежедневному угощению». Само собой разумеется, Гурджиев наслаждался всем этим так же, как и мы.

Но вскоре на ферму свалилось новое несчастье. Кто-то начал истреблять цыплят и утят, каждое утро мы находили все новых жертв расправы. Мы оказались на грани катастрофы. Какое-то время утки, гуси, цесарки, разнообразные породы кур, вместе с павлинами, счастливо жили все вместе. Как случилось, что беззаботная жизнь скотного двора погрузилась во тьму ежедневной бойни?

Ответственная – мадам Стьернваль – принимала все, на первый взгляд, необходимые меры предосторожности. На закате она сгоняла всю птицу в клетки, убеждалась, что двери заперты, а позже, возвращаясь из Учебного Дома, проверяла, все ли в порядке. Доктор Стьернваль также пристально следил за фермой, но, несмотря на расставленные повсюду капканы, каждое утро на земле лежали новые жертвы. Что за грозный хищник это мог быть? Куница или, может быть, крысы? Ловушки оказывались бесполезными, хотя приманку меняли. Долгое время мы терялись в догадках.

Однажды, возвращаясь поздно вечером из Учебного Дома, мы услышали истошные крики с фермы. С фонарями в руках мы отправились прямиком туда. Всю птицу, казалось, парализовал страх. На земле лежала убитая курица.

«Эта будет последней», – сказал Гурджиев.

Со следующего дня он попросил больше не закрывать птиц в клетки по вечерам, все двери оставлять широко открытыми. К великому удивлению мадам Стьернваль, она обнаружила на следующее утро всех птиц невредимыми. Мы удивились, но волноваться не перестали. Мы боялись худшего.

На следующий день д-р Стьернваль встал на рассвете – посмотреть результаты этой новой, предложенной Гурджиевым хитрости. На третье утро ему уже не нужно было заходить на птичий двор: все птицы выбрались на лужайку, образовав настоящую вереницу, по обе стороны которой два павлина, по-видимому, поддерживали порядок. В центре куры и цесарки возбужденно били крыльями, громко кричали и клевали клювами огромную ласку, отползающую в жалком состоянии. Безжалостно клевали разорванную шкуру раненого животного и утки.

Подойдя ближе, д-р Стьернваль увидел, что та уже наполовину мертва, глаза ее выклевали. Ярость птиц удвоилась, вдохновленная нашим присутствием. Д-р Стьернваль следовал за процессией, пока месть не закончилась. Тогда он поднял ласку за хвост и отправился на птичий двор. Вышагивая с законной гордостью, птицы последовали за ним. В этот день они получили вдвое больше корма.

Новости об этом удивительном случае из уст в уста разлетелась по округе. Через несколько дней из соседнего владения пришел садовник и попросил встретиться с человеком, ответственным за курятник. Встретившись с д-ром Стьернвалем, он рассказал, что его домашняя птица также пострадала от этого плотоядного животного. Он считал, что должны быть и другие, и попросил разрешения осмотреть наши владения. Тогда в логове, укрытом соломой, обнаружили вторую ласку.

Все наши дети, вооружившись палками, окружили его. Довольно долго два человека вилами прощупывали солому, когда один из мальчишек внезапно приметил шевелящуюся солому и закричал: «Вот она!» И сильно ударил по указанному месту, серьезно ранив животное, которое стремглав убежало прочь, скрывшись в траве сада. Мы безуспешно прочесали каждую канаву и закоулок, поэтому садовник отправился за собакой, пока мы следили, чтобы она вновь не убежала. Вскоре он вернулся, собака моментально застыла напротив одного из нас. Ласка отсиживалась практически прямо за ним.

Одним ударом палки садовник убил ее. Без сомнений эта ласка участвовала в схватке той ночью, поскольку правый глаз ее практически был вырван. Все еще теплое тело отнесли на птичий двор, словно успокаивая птиц в их будущем.

В заключение Гурджиев предложил мадам де Стьернваль две великолепные шкуры, и, утешая ее, сказал: «Поняв свои пределы, человеческий разум признает законы природы».

Посередине – страдания

В 1924 году Гурджиев уехал из Приоре, чтобы посетить несколько городов в Соединенных Штатах, читая лекции и показывая особую работу с Движениями и некоторыми священными танцами. В труппе, наряду со многими другими учениками, был и я. В каждом городе после исполнения Движений мы проводили демонстрации «парапсихологии» и «магии». Затем мы приглашали публику различить реальные явления и обычные трюки.

После нескольких демонстраций подобного рода Гурджиев проводил беседы. Глубоко в моей памяти остался один вечер. Театр был набит до отказа, все ждали сенсацию. Возбуждение в ожидании большого театрального события росло. Занавес поднялся, публике предстал неподвижно стоящий на сцене человек в окружении тридцати человек, сидевших неподвижно со скрещенными ногами. Аудитория, очевидно, приняла все это за подготовку к магическому эксперименту.

Когда Гурджиев начал говорить о трех мозгах человека, о его хаотическом состоянии, порожденном во внутренней жизни человека дисгармонией и неуравновешенностью центров, о необходимости, согласно алхимической формуле «подчинить грубое тонкому», кое-кто из публики начал показывать свое неудовольствие. Несколько человек встали и вышли, нимало не беспокоясь об остальной аудитории.

Гурджиев продолжал бесстрастно говорить. Желавшие следить за беседой люди больше не могли разобрать слов, поскольку начали уходить и другие. Гурджиев не шелохнулся посреди всего этого смятения. Он продолжал говорить, подчеркивая свои слова продуманными жестами, будто все жадно впитывали его слова. Тем не менее, стало очевидно, что лекция терпит бедствие, становилось все более невыносимо сидеть там беспомощно. Все шло к тому, что вскоре Гурджиев окажется лицом к лицу с пустым зрительным залом, но он продолжал говорить, играя интонациями как актер, и изредка поворачиваясь к нам за нужным английским словом.

И тут он остановился, прокашлялся, почесал подбородок и неожиданно бросил аудитории голосом, разнесшимся далеко вокруг: «Итак, когда кто-то говорит о серьезных вещах, что делаете вы? Вы показываете, насколько вы несерьезны и невероятно поверхностны. Как ветер рассеивает листья, так и серьезность темы отгоняет вас. Что ж, хорошо, если есть еще желающие уйти люди, уходите сейчас, немедленно, потому что мы собираемся закрыть аудиторию».

Он попросил нескольких из нас приготовиться запереть двери. Некоторые оставшиеся до того момента поднялись и ушли. В ожидании Гурджиев сел, прикурил сигарету и спокойно начал курить. Когда все стихло, он встал и спросил: «Никто больше не хочет уйти?.. Вы все остаетесь?»

Ответа не было. Тогда отношение Гурджиева полностью изменилось. Теплым, располагающим голосом он пригласил всех сесть на место оркестра, поближе к нему. Сидевшие на галерке и в конце зала подошли и сели вместе на передних рядах. Этой «избранной» аудитории Гурджиев торжественно объяснил, что то, о чем он хотел поговорить, в действительности не предназначено для всех. «Теперь, когда паразиты ушли, мы можем поговорить серьезно и во всем разобраться», – добавил он.

Публика теперь стала очень внимательной и начала следить за Георгием Ивановичем с большим интересом. Люди больше не замечали его акцента, их глубоко тронул смысл его слов. Он говорил довольно долго, затем началось обсуждение. Некоторые задавали вопросы, другие возражали.

Мне особенно запомнился один из его ответов человеку, уже несколько раз побывавшему на демонстрациях Движений и лекциях Альфреда Орейджа[3]. В свете собственных усилий по обретению большей сознательности этот человек чувствовал, что весь его внутренний мир, в который он прежде непоколебимо верил, собирался рухнуть. Выдававшим все его эмоции голосом он выразил свой страх.

Гурджиев доброжелательно попросил его встать. Все еще трепеща, человек продолжал: «Сэр, вы перевернули мой внутренний мир. Мои мнения, убеждения рушатся. Вскоре не останется ничего от моих устоявшихся взглядов, и я боюсь – боюсь оказаться лицом к лицу с великой пустотой. Я боюсь не найти составляющих, которые позволят мне восстановить свой мир на новом основании. Я чувствую себя потерянным и боюсь перспективы ждущих меня несчастий и страданий. Земля, однажды показавшаяся мне столь основательной, окончательно уйдет из-под ног? Почему, – практически обвиняя, добавил он – вы отнимаете у меня и у других наше нравственное и психическое равновесие?»

Публика вся превратилась во внимание. Напряженная тишина требовала ответа от Гурджиева. Он, кажется, ждал именно такой реакции, можно было даже уловить намек удовлетворения на его лице.

«Ваш страх и беспокойство не лишены основания, – ответил он. – Это означает, что новые идеи проникли в ваше подсознание быстрее интеллектуального знания, необходимого для понимания ситуации человека в мире. Никто не может жить, ни во что не веря; поэтому, каждый из нас верит в твердость почвы под своими ногами. Некоторые верят в нее только до определенного возраста, но большинство верят до самой смерти.

Вы должны понять, что в вас нет равновесия, что у вас недостаточно нравственной и психической стабильности, и все это благодаря непониманию духовного мира. Только тот, кто убедился, что идет над обрывом к пропасти, поймет жизненную необходимость идти по пути, ведущим куда-то еще. Я знаю этот путь. Он очень трудный, но может предотвратить «плач и скрежет зубовный».

Конечно, то, о чем мы говорим, может вначале вызвать страх, но этот страх исходит не из нашей сущности, хотя справедливо и то, что он может быть очень сильным. Этот страх исходит от всего того, что нужно отбросить, всего, что цепляется за автоматические привычки. Когда мы пробуждаемся к реальности, пугается живущее в нас фальшивое «я»; и овладевший этим «я» страх порождает импульс бежать от всего, что может приблизить эту реальность.

Вы сказали, что ожидаете несчастий и страданий. Нет ничего более близкого к истине. Счастлив тот, кто ничего не знает о своем положении. Счастлив и продвигающийся по пути своей духовной эволюции. Но тот, кто разглядел всего несколько фундаментальных истин, тот, в ком всего лишь зародыш понимания, несчастен. Для этого человека сознание – причина угрызений совести; оно не избавляет от страданий. Удобно сидеть на табурете или скамье, еще удобнее сидеть в кресле. Но горе тому, кто, встав со своей скамьи, еще не дошел до кресла. Его ожидают бесчисленные муки.

Вороном быть хорошо, хотя павлином, конечно, восхищаются больше и кормят его намного лучше. Но у ворона, оперенье которого украшают одно-два пера павлина, судьба печальна. Другие вороны отвергают его, потому что он доставляет им неудобства. Павлины тоже не принимают его, потому что он только начинает походить на павлина, и относятся к нему с необузданной жестокостью. Хуже того, он принимает все, исходящее от павлинов за упрек, и чувствует необходимость избегать их компании. Возможно, миллионы людей могут оказаться в подобной несчастной ситуации, но нас это останавливать не должно. Даже если незавершенных полулюдей миллионы – в действительности, благодаря их собственным ошибкам – со всеми возникающими из-за этого страданиями, можно с большей готовностью воспринять такое количество, если хоть один человек избежит столь печальной судьбы, ожидающей всех, кто не выполняет своего долга перед природой».

Тут же запротестовали: «По какому праву вы так утверждаете? С какой целью?»

Гурджиев сочувствующе улыбнулся и серьезно ответил: «Вы знаете, освободившийся человек может спасти десять других, эти десять могут затем спасти сотню, эти сто – тысячу, эта тысяча – миллионы. Таким образом, миллионы страдающих и несчастных людей могут стать причиной появления миллионов счастливых людей. Вот каким благословлением может стать появление «нового человека». Что же до моего права так говорить, то оно появляется благодаря моему долгу служить объективному знанию».

«Радость и благополучие, тех, кто не знает, что идет по пути к уничтожению, недолговечны и иллюзорны. Страдания и боль тех, кто знает, что движется к уничтожению, происходят из раскаяния и упреков, которые они сами неизбежно на себя обрушивают. С объективной точки зрения между ними нет никакого различия. Хороший садовник добровольно жертвует несколькими саженцами, предоставляя место и условия для цветения других. А настоящие страдания возникают, когда подобным образом созданы подходящие условия, но ничего не вырастает».

Последние слова сопровождала долгая тишина в зале. Мы совсем потеряли счет времени.

«Завтра будет новый день, – закончил Гурджиев. – И все начнется заново. А сейчас нам нужно немного отдохнуть».

Некоторых очевидно тронули события того вечера, и они выразили желание продолжить встречи и глубже вникнуть в поднятые тогда вопросы.

Так в городе Чикаго появилась первая рабочая группа, вдохновленная учением Гурджиева.

Способность помочь

Во время остановки в Германии в окружении Гурджиева появилась некая мадам R. Кажется, она давно его знала – оказалось, что она и ее муж встречались с ним в России. М-р R. довольно прохладно отнесся к идеям учения, его жена – не без некоторой симпатии к ним, но по-настоящему не была им предана так, как остальные из нас. Причиной же недостаточной гармонии между ними было не это небольшое различие. Проблемой, как это часто бывает, был сердечный вопрос. Он любил свою жену, но она любила другого человека. У них был очаровательный маленький мальчик по имени Александр, и только из-за ребенка мадам R. оставалась со своим мужем.

Другой мужчина, его звали Николай, страдал от туберкулеза. Его сильно привлекали идеи учения, но мадам R. делала все возможное, чтобы отдалить его от Георгия Ивановича, поскольку считала его влияние вредным для Николая. Много позже, однако, когда она присоединилась к нам в Приоре, ее отношение изменилось. Вот что она мне рассказала: «Кое-что меня действительно беспокоило, – рассказывала она. – Еще тогда, в России, рядом с Гурджиевым Николай всегда чувствовал себя хорошо. Но как только мне удавалось увести его, он болел. Каждый раз я покорялась его желанию быть рядом с Гурджиевым, поскольку в этом случае его здоровье быстро улучшалось. Когда я старалась настоять на своем и просила Николая окончательно порвать с Гурджиевым, его состояние тут же ухудшалось, он болел. Так происходило снова и снова».

«Когда нужно было покидать Россию, – продолжала она, – Гурджиев посоветовал нам не ехать с ним, а отправиться в центральную Европу. Он убеждал Николая последовать совету своих докторов, рекомендовавших ему лечение в горах Тироля».

Николай покорно уехал в Австрию, тогда как м-р R. нашел работу в Берлине. Его жена делила время между Тиролем и своей семьей в Германии. В конце концов м-р и м-с R развелись, но продолжали жить под одной крышей.

По пути в Германию Гурджиев проехал через Тироль, чтобы увидеть Николая, болезненное состояние которого ухудшилось после отъезда из России и от Гурджиева. Он умирал. Последние недели его жизни мадам R. провела рядом с ним. Ее глубоко тронула произошедшая в нем перемена, озарявший его в последние дни дух. Перед смертью он убедил ее последовать за Георгием Ивановичем, прибавив, что если Александр заболеет, то она должна обязательно поручить ребенка его заботе.

В те последние дни рядом с Николаем мадам R. поняла, что в ней действуют две противоположные силы: одной была ревность и эгоизм собственницы, другой – желание посвятить себя благополучию возлюбленного. Всякий раз, когда здоровье Николая вроде бы улучшалось, «собственница», как она это определяла, брала верх, используя всевозможные методы для достижения цели.

Она вновь стала жить со своим прежним мужем. Но вскоре в дополнение к ее несчастьям, ребенок, до тех пор чувствовавший себя хорошо, начал потеть по ночам. Медицинское обследование подтвердило, что у него та же самая болезнь, которая убила Николая. Мадам R. тут же отправилась к Гурджиеву с просьбой о помощи, но он ответил, что должен покинуть Германию. В отчаянии мадам R. рассказала ему о данном Николаю обещании и умоляла его позаботиться о ребенке. Тогда Гурджиев предложил ей приехать в Париж, как только он обоснуется. Таким образом она со своей семьей приехала во Францию.

«В Париже, – продолжала она, – я неоднократно спрашивала Гурджиева, какие нужно купить лекарства, но он всегда отвечал, что заботится об Александре и что мальчику ничего не грозит. Я не могла вынести подобную неопределенность и сделала рентгеновские снимки. Они показали два пятна в легких; болезнь прогрессировала. Не говоря про них Гурджиеву, я настаивала, чтобы он сказал мне, что делать, поскольку мой сын слабел с каждым днем. Но Гурджиев иногда может быть резким, и однажды он даже пригрозил: «Я не буду больше заботиться об Александре, если вы будете так меня изводить. У меня и без того достаточно проблем».

«Вскоре приобрели Приоре, и Георгий Иванович сказал мне поселиться здесь. «Вы будете отвечать за прачечную», – сказал он. Я сильно перепугалась, узнав, что Приоре расположен на склоне холма в Авоне, посреди влажного, полного туманов леса, в нескольких сотнях метров от Сены. Ни один доктор никогда не посоветует больному туберкулезом останавливаться в подобном месте. Я чувствовала, будто бросаюсь вместе со своим ребенком в пропасть. Раздираемая столь противоречивыми чувствами, я села на поезд в Фонтенбло.

Вначале я и не смела спрашивать Гурджиева о предстоящем лечении. Я постоянно разрывалась между страхом, своим материнским долгом, обещанием, данным своему прежнему спутнику и воспоминаниями последнего разговора с Гурджиевым. Этому чувству тревоги противостояло спокойствие и уверенность, возникавшие благодаря памяти о Николае. Вновь и вновь я упрекала себя за все то потерянное время, когда я не заботилась должным образом о своем сыне.

Через полтора месяца я воспользовалась случаем, когда Гурджиев остался один, чтобы доверить ему свой внутренний конфликт. Он откликнулся со словами: «Посмотрите на него. Он бегает всюду с другими детьми, полный жизни и радости. Что вы хотите еще?» И показал на детей, именно в этот момент открывших охоту на свинью, она же улепетывала от них через лужайку, не желая, чтобы ее вновь загнали в загон.

«Да, Георгий Иванович, конечно, он всего лишь ребенок. Он играет, но не понимает своего состояния, и без надлежащего ухода ему определенно не станет лучше». «Хорошо, – произнес Гурджиев, – как только я немного освобожусь от других дел, я уделю больше времени заботе о нем».

«Прошло несколько месяцев. Однажды я, робея, подошла к Георгию Ивановичу и спросила, не разумно ли сделать рентген. Я была уверена, что все станет ясно, и Гурджиев вынужден будет тогда действовать. «Конечно, это необходимо сделать, но не сегодня, – бросил он на ходу. – Столь сырая погода не подходит для такой прогулки». И вновь, в отчаянии, я вернулась к своей работе.

В таком духе прошла зима, я беспокоилась все больше и больше. Каждый раз, взглянув на сына, я думала: «Он еще полон энергии, но как долго это продлится?». Гурджиев выглядел равнодушным, а я кипела от негодования. Вновь и вновь я прокручивала в голове все слова, что я скажу ему, когда мой сын умрет».

Поскольку я видел, как мадам R. говорила со своим мужем о здоровье их сына во время его недавнего посещения Приоре, я перебил ее рассказ вопросом: «А что же ваш муж? Давил ли он на Гурджиева, чтобы тот лечил вашего сына?»

«Я не могу сказать, он был более уверен, или, может быть, терпеливее, – ответила она. – Он говорил мне, что что-то, конечно, нужно делать, но, с другой стороны, состояние Александра стало устойчивым, а это уже немало. Я перестала говорить с ним об этом».

«Однажды, – продолжала она, – в прачечную, где я работала, вбежал мой сын с известием, что Гурджиев собирается взять его в Париж, и если я захочу поехать, для меня будет место в его автомобиле. В этом случае я должна быть в гараже через час. В панике я побежала к Гурджиеву с вопросом, что все это значит, но у меня не было даже возможности открыть рот. «Быстрее собирайтесь в Париж. Мы выезжаем немедленно, – сказал тот, и добавил: вы сможете привезти его домой сегодня вечером».

«Приехав в Париж, мы отправились прямиком в больницу делать рентген. Сразу же после рентгена Георгий Иванович уехал, оставив формальности мне. По возвращении в Приоре ни о чем не было сказано ни слова, и забирать снимки в назначенный день я отправилась одна. Рентгенолог долго рассматривал их, прежде чем передать мне, затем сказал: «Легкие чистые, у вашего сына хорошее здоровье». «Это невозможно, – ответила я. – Несколько месяцев назад здесь были два больших пятна». «Возможно, но теперь от них не осталось и следа».

Я поняла, что настаивать бесполезно, и уехала. В поезде меня снова охватили сомнения. Хотя рентген и не показал признаков болезни, я думала, что возможно, произошла ошибка. Приехав в Приоре, я взяла старые снимки и без промедления вернулась в Париж вместе со своим сыном. «Эти рентгеновские снимки разных людей», – объявил доктор. Это только увеличило мои опасения и, несмотря на заверения доктора, настаивавшего, что номер пленки и номер рецепта точно совпадают, я сделала еще несколько снимков у других специалистов. Новые снимки, сделанные в моем присутствии, подтвердили отсутствие каких-либо поражений.

Вне себя от радости я помчалась к Георгию Ивановичу, чтобы рассказать ему новости и поблагодарить его. Но должна ли я была благодарить его? И все же без него Александр не выздоровел бы. Слушая меня, Гурджиев притворился удивленным, но не состоянием здоровья мальчика, а тем, что я говорила ему об этом как о чем-то необыкновенном. В той же манере он бесстрастно произнес: «Теперь ваш ум успокоился?» Когда я снова попыталась поблагодарить его, он ответил: «За что? Вы очень хорошо знаете, что я ничего не делал». С такими простыми словами он отпустил меня.

«Я знаю, что это он вылечил моего сына, – продолжала она. – Но что он сделал? Как и когда он делал это? Я понятия не имею. Но Александр выздоровел. Николай был прав».

История Александра вновь продемонстрировала мне, как сильно и с какой рассудительностью Гурджиев заботился о других.

Авария

Середина лета 1924 года, мы в Приоре-на-Авоне. Полдень выдался удушливо-жарким. Все полны намерения выполнять свою задачу, стараясь выполнять данные на неделю упражнения. Гурджиев снова уехал в Париж, мы ждем его возвращения.

Группа, в которой мне случилось оказаться, работает в саду. Внезапным пожаром разлетается новость: Гурджиев во время поездки попал в автомобильную аварию. Обнаруживший его жандарм приехал рассказать нам, что его отвезли в больницу Фонтенбло.

Мы потрясены, буквально парализованы, садовый инструмент неподвижно застыл в руках. Мы ошеломленно смотрим друг на друга, не в силах говорить. Как инструменты вернулись на свои места? Каким образом мы переоделись из рабочей одежды в повседневную? Вспомнить невозможно.

Перед собой я вижу лишь длинную цепочку идущих по дороге из Авона в Фонтенбло людей, где каждый реагирует по-своему – кто-то едва волочит ноги, другие почти бегут. Никто не думает о том, чтобы подождать трамвай. Это кажется тратой драгоценного времени.

В одиночку или маленькими группами, мы вскоре подходим к больнице. Впечатленный количеством людей, выходит дежурный врач и, тщательно подбирая слова, сообщает, что Гурджиев без сознания. Он еще не может ни поставить диагноз, ни, соответственно, сделать прогноз. После нескольких совещаний и уступая просьбе д-ра Стьернваля, врача-психиатра и старого друга Гурджиева, дежурный врач разрешает нам отвезти Георгия Ивановича в Приоре. Но это нельзя сделать, пока он не провел диагностику и не написано заключение местного врача.

Через несколько часов формальности закончились, и санитарная машина отвозит нас в Приоре. Мы переносим Гурджиева на носилках в его комнату. Он все еще без сознания, в той же самой одежде, в которой он был во время аварии.

За ним ухаживают четверо: доктор Стьернваль, Александр де Зальцман, Томас де Гартман и я. Жена Гурджиева, Юлия Осиповна, тоже здесь.

Стараясь больше не делать больно его сильно израненному телу, мы с величайшей осторожностью снимаем одежду и надеваем ему пижаму. Мы поражены тем, что, несмотря на глубоко бессознательное состояние, тело Гурджиева с готовностью воспринимает все наши движения. И все же голова инертна, а в теле, кажется, совершенно не осталось энергии.

На стене комнаты четко различимы две большие картины: на одной Христос, на другой – Будда. Все вокруг заставляет нас чувствовать серьезность ситуации. Мы говорим тихо, только по необходимости координировать наши действия. Когда все приготовили, обладающий природным авторитетом Александр де Зальцман просит нас переложить Гурджиева на кровать. Только что вошедшие Жанна де Зальцман, Ольга Ивановна и Ольга де Гартман смотрят, готовые помочь. Едва мы начали, как я чувствую сопротивление, будто он хочет освободить правую руку, которую я крепко держу. Несмотря на попытку движения, я не отпускаю, боясь, что он упадет. Но теперь я уже ясно ощущаю его попытки освободиться, и я, продолжая поддерживать его, отпускаю руку. Некоторое время ничего не происходит, но тело, кажется, оживает, потом вновь становится совершенно неподвижным и до нас доносится едва различимый шепот: «Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, аминь». После тело больше не сопротивляется, и мы укладываем его на постель.

Не в силах вымолвить и слова, мы долгое время стоим, для всех очевидны духовные качества Гурджиева. Потом мы часто обсуждали этот момент. Мы не могли понять, как такое могло произойти.

Много позже того несчастного случая я говорил Гурджиеву о том, что в тот день происходило, и спросил, помнит ли он что-нибудь об этом. «Нет, – ответил он, – я не помню». Я спросил его, как такое могло произойти, как он смог так действовать в бессознательном состоянии. Он ответил просто, что пока его тело было полностью обессилено, дух все же присутствовал. «Так проявил себя дух», – сказал он.

Несколько следующих дней Гурджиев не приходит в сознание, состояние не улучшается. Напротив, некоторые физические функции ухудшаются, и среди прочих лечебных процедур мы решаем поставить клизму. Мы с Александром де Зальцманом берем эту обязанность на себя. Вдохновленные результатом, мы обсуждаем повторение процедуры через несколько дней. Обсуждение происходит возле кровати Гурджиева. К нашему удивлению до сих пор неподвижное тело начинает двигаться. Губы разжимаются, мы едва можем разобрать его запрет: «Больше никаких клизм». Как всегда, думаю я, контролирует только он.

Дни проходят; кажется, этому не будет конца. Гурджиев все в том же состоянии. Спустя несколько недель наше беспокойство становится практически невыносимым, поскольку мы страшимся не только за его жизнь, но и за его умственные способности. Хотя мы отчаянно хотим, чтобы он открыл глаза, но, по правде, мы одновременно боимся, что глаза могут нас и не узнать.

Так проходит больше двух месяцев. Хотя он по-прежнему без сознания, его физическое состояние улучшилось. Внешние раны зажили. Лицо спокойное, к нему вернулся привычный цвет. Но вот удар головой? Какими будут его последствия? Если Георгий Иванович выжил, будет ли он нормальным, по-настоящему нормальным? Что делать, если его поведение окажется странным? Если он спросит, что с ним случилось, что мы должны сказать? Мы столкнулись с множеством вопросов и полны неопределенности. Однако глубоко внутри мы убеждены, что Гурджиев – по-прежнему Гурджиев. Ни обычные правила, ни обычные стандарты к нему не применимы.

Наконец, это происходит: он кашляет, звук нам очень хорошо знаком. Он двигает руками и очевидно, что движениями управляет мысль. Сейчас, с закрытыми глазами, он выглядит как человек, просто спокойно просыпающийся после короткого сна. Все мы выжидающе наблюдаем. Наступает решительный момент. С беспокойством мы ждем малейшего жеста. Он появляется. Он медленно приподнимается, как бы поднимая голову выше на подушку. Наконец его глаза открываются.

Мы стараемся не показывать вида, будто ничего не случилось. Он смотрит на нас, взгляд останавливается на мне. Потом он начинает раздвигать и сдвигать два пальца правой руки. «Он не понимает, что делает», – говорю я себе. Я едва не падаю, не зная, как реагировать. К счастью, его жена понимает значение жеста. Движения напоминают ножницы, она бросается и передает их ему.

Гурджиев берет ножницы и, держа в одной руке, протягивает другую. Он осматривается. Ясно, что он хочет что-то разрезать. Мы даем ему листок бумаги. Он разрезает его на две части и начинает вырезать из одной половины какую-то фигуру. Закончив, показывает ее нам.

«Это корова», – единодушно говорят все.

Затем он вырезает фигуру из второй половины и показывает нам.

«Это лошадь».

Он кладет ножницы на стол. На этот раз он делает жест, как будто что-то пишет. Я достаю из кармана карандаш и передаю ему. Он берет его. Я тут же достаю листок бумаги. Он кладет его к себе на кровать, и кто-то подкладывает под него книгу. Он начинает писать. Через некоторое время он возвращает мне бумагу. Я вижу длинные колонки цифр, которые он складывает. Я проверяю суммы и говорю: «Результаты правильные, Георгий Иванович».

Он забирает карандаш и бумагу и сразу же начинает выстраивать два больших числа; потом вновь протягивает все мне. На этот раз это – умножение. Я снова проверяю расчеты. Ошибок нет. «Все совершенно правильно, Георгий Иванович», – говорю я ему.

Я потрясен. Это действительно он, со своей собственной индивидуальной манерой бытия. Он заранее ответил на все наши сомнения и неуверенность, и как всегда, начал с демонстрации фактов, превращая их в доказательство. Здесь, на наших глазах, он продемонстрировал один из фундаментальных принципов своего учения: не верь ничему, не проверив сам. Он кладет карандаш и бумагу на кровать, пристально по очереди смотрит на каждого из нас, и говорит своим обычным голосом: «Итак, вы видите, что я не сошел с ума».

Тот день врезался в мою память. Никогда больше мы не испытывали такой всеобщей радости, никогда у нас не было такого удивительного торжества. Несколько дней спустя Гурджиев встал на ноги.

Сила отождествления

Старая восточная пословица гласит: в семье не без урода, а внутри духовного сообщества – к которому причисляли себя члены группы – в тот или иной момент каждый может увидеть себя таким. Паскаль верно сказал: «Мое «я» заслуживает ненависти». С точки зрения развития сознания, это болезненное признание – естественная стадия; но я говорю не об эгоистическом «я». Урода из пословицы почти всегда можно найти в любом человеческом сообществе, и такие, конечно, не раз появлялись среди последователей Гурджиева. Собственно говоря, в Приоре появился человек, единственной целью в жизни которого было приводить в бешенство своих сотоварищей без видимой причины. Или, если у него действительно была причина, то о ней знал только он сам.

Он был в разводе; бывшая жена, также одна из учениц Гурджиева, подходила ему «как корове седло». Она – молодая, красивая, привлекательная; тогда как он – скучный, старый, потерявший энергичность. Кроме того, он ревновал свою бывшую жену ко всем и ко всему, особенно к тем, кто хоть немного проявил к ней дружелюбие.

Однажды «урод» заявил мне: «Поймите, Чехович, если все вы прекратите быть столь любезными с моей женой, она, естественно, вернется ко мне. Но вы не хотите этого понимать; все действуют вопреки моим интересам. Вот почему я должен любым способом защищаться».

Поскольку его интересы были какими угодно, но только не благородными, защищать их с достоинством он не мог. Более того, веря, что цель оправдывает средства, и не особо стесняясь, он использовал все: насмешки, клевету и самые вероломные намеки. Однако все это я осознал намного позже, поэтому даже не сразу понял, почему тоже стал жертвой его нападок. Так как он ещё жив, я не буду называть его настоящего имени, а назову его Ричардом.

Ричард всегда встревал в разговоры, которые его не касались, постоянно обидно высказывался о других людях, когда его не просили. Конечно, это всех выводило из себя. Поскольку я тепло относился к молодой леди, то тоже стал целью его атак. Вначале я не понимал их преднамеренности и стоически переносил нападки, наивно пытаясь показать добрую волю. Чем больше я старался примириться, тем агрессивнее становился он; я был близок к тому, чтобы физической угрозой заставить его проявить ко мне хоть немного уважения. Именно этого «урод» и хотел: заставить меня потерять самообладание, чтобы он мог высмеять меня так же, как и остальных.

Однажды я вновь оказался на грани потери контроля. Однако, вместо того, чтобы скатиться до насилия, я решил разыскать Гурджиева и дать ему знать, что терпение мое исчерпано. Чем дольше я его искал, тем больше раздражался, особенно потому, что Ричард преследовал меня по пятам. Наконец, вот и Гурджиев! Я бросился к нему, чтобы объяснить ситуацию, но, должно быть, находился в таком состоянии, что вначале ему нужно было меня успокоить. Он слушал меня с таким сочувствием, что я быстро успокоился, мне стало легко, что меня наконец-то поняли.

«Верно, – сказал он. – Этому сумасшедшему нужно преподать хороший урок, но с вашей силой вы можете и убить его. Найдите его немедленно – я только что видел его голову за домом – и спросите, не сошел ли он окончательно с ума».

Убегая в поисках Ричарда, я услышал окрик Гурджиева: «Не забудьте рассказать мне, что произойдет!»

Я голосил что есть мочи: «Ричард! Ричард!»

Ричард остановился и обернулся. Чем ближе я приближался к нему, тем большую неловкость испытывал. Оказавшись лицом к лицу, я замолчал.

«Ну, в чем дело?» – спросил Ричард, вынимая сигарету.

Не знаю, что со мной случилось, но я не мог сказать ни слова. «Нет, ничего, все нормально», – ответил я, наконец, придя в себя.

Я почувствовал себя столь неуютно, увлекшись, столь глупо, разговаривая с Гурджиевым, потеряв контроль, действительно по-дурацки, поддавшись на провокацию «урода». Я действительно оказался лицом к лицу с самим собой и своей собственной глупостью. Потом я осознал, что Гурджиев не только успокоил меня, но, что еще важнее, разрушил мой гнев, поставив меня перед самим собой. Только сила отождествления может заставить человека настолько влиться в ситуацию, что тот становится одновременно и ее рабом и ее жертвой. Я действительно органически испытал это на себе. Никто не мог лучше Гурджиева ни показать это, ни заставить одновременно почувствовать и отождествление, и его ужасные последствия. Естественно, не было больше никакого смысла в моей попытке узнать, не «сошел ли окончательно с ума» Ричард.

Несколько дней моя совесть страдала, я пробовал раскаяние на вкус. Ричард продолжал свои атаки на всех, но с того дня на меня они более не действовали. Благодарность Гурджиеву за открытие для меня силы отождествления я почувствовал только позже. Как действительно неспешна дорога к пониманию…

Правосудие учителя: наказание

Когда мы приехали во Францию в начале 1922 года, лишь некоторые из нас понимали французский; сам Гурджиев знал всего несколько слов. Найдя жилье в Париже, мы все же нуждались в месте, где могли бы спокойно продолжать свою деятельность, особенно Движения.

Такая ситуация не была новой. С самого отъезда из России Георгий Иванович пробовал в разных местах основать свой Институт в местах, достаточно больших по площади, для интенсивного переживания учениками множества различных аспектов работы над собой. Тем из нас, кто говорил по-французски и имел в Париже знакомых, он дал задание найти подходящую собственность. Помимо создания необходимых для нашей ежедневной внутренней работы условий, Гурджиев посвящал много времени нашим финансовым проблемам. Поскольку бизнес перестал основываться на честности, простом уважении к слову человека, ему потребовался квалифицированный профессионал, знакомый с законами и обычаями страны. И тут, словно по волшебству, на сцене появляется опытный бизнесмен. Молодой, активный, готовый помочь и, хотя он тоже был иностранцем, изумительно приспособившийся к лабиринтам французских законов. Более того, он ясно выказывал величайшую преданность Гурджиеву.

Он начал регулярно приходить к Георгию Ивановичу, ему поручили несколько задач. Поскольку он вполне добросовестно с ними справлялся, Гурджиев вскоре начал доверять и даже симпатизировать ему. Таким образом, о приобретении Приоре-на-Авоне договорились через него. В благодарность Георгий Иванович пригласил его провести отпуск вместе с семьей в Приоре, приглашение он с удовольствием принял.

В то время идеи и учение Гурджиева наделали много шума. Чем больше людей приезжало в Приоре, чем больше расширялась деятельность Института, тем чаще можно было заметить этого человека за столом Гурджиева. Было очевидно, что он уделяет скрупулезное внимание финансовым интересам его хозяина. Уезжая вместе с некоторыми из нас в Америку, Гурджиев поручил многие из своих финансовых дел этому человеку, который, как и ожидалось, безупречно со всем справился.

После нашего возвращения разыгралась подлинная трагедия. В 1924 году автомобильная авария на несколько недель подвесила Гурджиева между жизнью и смертью. Среди прочих забот на первый план вышел финансовый вопрос. Ученики пытались, в меру своих возможностей, оказывать финансовую поддержку, но их пожертвования оказались мизерными по сравнению с теми суммами, которые обеспечивал для поддержания жизни в Институте Гурджиев.

Еще долго после аварии Георгий Иванович был прикован к постели, что лишало его возможности заниматься личными делами или делами Института, поэтому доходы продолжали уменьшаться. Посреди всех этих трудностей наш бизнесмен отважно сражался – по его словам, «стараясь изо всех сил». Но ситуация ухудшалась изо дня в день. Гурджиев был еще очень слаб и занимался прежде всего своим здоровьем, даже когда достаточно поправился и смог встать. Все свои финансовые дела он передал в руки этого «приятного и преданного» бизнесмена, полностью доверяя ему, вплоть до раскрытия всех своих финансовых проблем.

И все же год от года трудности продолжались, и Гурджиев вынужден был заложить участок. Тут-то наш бизнесмен и показал свое истинное лицо. Пользуясь всей доверенной ему конфиденциальной информацией, этот «приятный и преданный» бизнесмен приготовился нанести окончательный удар. Он сблизился с кредитором Гурджиева, предлагая свои услуги. Без малейшей щепетильности он обрисовал заманчивую картину неожиданных преимуществ, извлеченных благодаря его знанию всей ситуации изнутри.

За недостатком средств – заемные деньги испарились – Гурджиев вынужден был продать имение. Вот почему такое огромное поместье, как Приоре, попало в руки кредитора за жалкие гроши. Как только силы к нему вернулись, Георгий Иванович быстро встал на ноги. Он возобновил свою работу и вновь превратился в центр кипучей деятельности.

Некоторое время спустя Гурджиев услышал, что этот «приятный и преданный» бизнесмен, потирая от удовольствия руки, рассказывает повсюду о своем блестящем финансовом триумфе, а его жена публично хвастается практичностью своего мужа.

Прошло несколько лет. Гурджиев жил теперь на улице Колонель Ренар, возле площади Терн. Как и прежде, дверь его была широко открыта, а за столом не было свободного места.

Всегда выискивая хорошее дельце и вновь обнаружив признаки благополучия, наш бизнесмен начал околачиваться в кафе, где Гурджиев делал свои записи и вел коммерческие дела. Однажды Гурджиев заприметил его, и, как настоящий мастер игры, улыбнулся ему и тепло поприветствовал. Бизнесмен проглотил наживку.

«Я думал, что вас нет в живых! – воскликнул Гурджиев. – Присаживайтесь! Почему мы вас так долго не видели? Как ваша жена? Дочь? Уверен, вы не видели мою новую квартиру». С такими словами Гурджиев дал ему свой новый адрес и торжественно пригласил вместе с женой и дочерью на обед тем же вечером.

Что за незабываемый был ужин! Собралось уже множество гостей, когда прибыл и наш знаменитый бизнесмен со своей восхитительной надушенной женой и дочерью, заплетшими в волосы прелестные ленты. Гурджиев был особенно дружелюбен и внимателен к ним, посадил их на почетные места.

Предложив множество роскошных деликатесов – икру, копченого лосося, бастурму из медвежатины, мясо верблюда, всевозможные экзотические закуски – Гурджиев объявил: «Сегодня мы окажем даже большую честь этому банкету, чем свиньи, потому что свиньи едят, сколько нужно, и останавливаются. Человек может не только удовлетворить свой голод, как свинья, но и обладает большим преимуществом съесть больше, чем нужно, просто наслаждаясь едой. Это великое различие между человеком и свиньей. Сегодня мы собираемся воспользоваться таким преимуществом и полностью отдаться этому удовольствию».

После закусок в сопровождении щедрых комментариев по порядку последовали: кавказский суп, приготовленное на восточный манер мясо и птица, украшенная особым соусом из грибов, карри и можжевельника. Невозможно пересчитать все разнообразие изысканных блюд, каждое удивительнее другого, или же все появлявшиеся им вслед напитки.

Георгий Иванович явно намеревался нашпиговать своих гостей как гусей, в чем изумительно преуспел. Когда они уже не могли съесть ни крошки, Гурджиев предложил «ослабить ремни», отдавая дань уважения следующим блюдам. Из холодильника принесли восточные конфеты и разноцветные сладости, достойные самого изысканного гурмана, включая особое перечное мороженое.

Когда по багровым лицам стало понятно, что почетные гости, звезды этого вечера, нафаршированы до предела, Георгий Иванович повернулся к ним и сказал: «Хорошо! Мы доподлинно доказали, что человек – не просто свинья, но что он многократно ее превосходит. Поэтому, оставляя вам приятные воспоминания об этом вечере, я настаиваю подарить вам кое-что еще».

Он встал и вышел из-за стола. По возвращении его руки были заняты коробками со сладостями и деликатесами. «Съедайте что-нибудь каждый день и наслаждайтесь памятью об этом приятном вечере».

Почетные гости не могли скрывать своего удовольствия. Потом Гурджиев спросил, позволят ли они дать их дочери одно поручение. Они охотно согласились. Тогда, повернувшись к девочке, Георгий Иванович торжественно произнес: «После ухода, мадемуазель, увидев еще открытую аптеку, зайдите и купите литр касторового масла».

Вытащив из бумажника банкноту – намного большего номинала, чем требовалось – он повторил: «Литр касторового масла, oleum ricinum. Это специально для ваших родителей».

Затем, обращаясь к «приятному и преданному» бизнесмену и его блистательной жене, он произнес: «Поскольку по части наесть морду вы превосходите свиней, в вас, несомненно, скопилось очень много! Поэтому, месье, вам нужно принять значительную часть купленного вашей дочерью и терпеливо подождать. Когда придет время, примите соответствующую позу и осторожно начинайте гадить в душу вашей жене. А вы, мадам, принимайте свою долю чуть позже, и когда настанет время, принимайте то же самое положение и займитесь испражнениями в прекрасную душу вашего мужа, столь искусного в бизнесе».

Словно ужасная молния разорвала спокойную атмосферу этого вечера! На секунду «почетные гости» окаменели. По правде говоря, мы все тоже. Тогда Георгий Иванович спокойно добавил: «Теперь убирайтесь. Достаточно вашего дерьма у меня дома. Вам больше незачем здесь оставаться».

Наши почетные гости, подавленные, потерявшие достоинство, с бледными лицами поднялись и направились к двери.

«Хороший прицел, в самое сердце!»

Пока бизнесмен и его жена уходили, Гурджиев негромко бросил: «Мерзавец!»

Затем, повернувшись к нам, рассудительно произнес: «Для них уже слишком поздно, сомнений нет, но это может спасти их дочь!»

Правосудие учителя: прощение

В противовес предыдущей истории я напомню о другом эпизоде, произошедшем в двадцатых годах. Однажды в Приоре попал мужчина, ему было около сорока лет. Он только что закончил военную карьеру на службе у крупной державы, проработав высокопоставленным штабным офицером в России, где и научился бегло говорить по-русски. Складывалось впечатление, что в Приоре он нашел истинное счастье, что в учении Георгия Ивановича он открыл путь, который искал. О его вере в Институт и его идеи говорило то, что вскоре он перевез к себе жену и сына.

В тот период Институт привлекал множество людей, каждый день появлялись новые лица. Так как Гурджиев часто отсутствовал, он вскоре счел необходимым найти практичного человека, способного вести дела. Ему нужен был кто-то, способный управиться со всей внешней деятельностью и наблюдать за задачами, возложенными на постоянных жителей. Бывший высокопоставленный офицер казался идеальным для такой ответственности. В самом деле, он выглядел отлично подготовленным. Большинство учеников его любили и уважали, он был уравновешен и мог поддерживать справедливый порядок. Его не только привлекали идеи, вдохновлявшие наши поиски, но он к тому же говорил на нескольких языках, в том числе на языке Георгия Ивановича. Поэтому едва ли стоило удивляться, что его выбрали для такой задачи.

В начале 1924 года, когда Гурджиев взял нашу группу в Соединенные Штаты для демонстрации Движений и священных танцев в различных городах, Приоре осталось в добрых руках и под неусыпным надзором этого бывшего офицера. Но к нашему возвращению из Америки его на этом посту уже не было. Все выглядело так, будто наше неотвратимое возвращение заставило его бежать вместе с семьей. Загадка его отъезда вскоре прояснилась.

Во время нашего отсутствия он, должно быть, помешался или, скорее временно потерял рассудок, поскольку явно поверил, что вся деятельность Приоре – не что иное, как мошенничество, прикрытие для незаконной деятельности, и почувствовал себя обязанным разоблачить Гурджиева. Но для этого ему нужны были доказательства. Поскольку все ключи от владений были у него, он с легкостью рыскал повсюду, движимый своей уверенностью в том, что скоро найдет улики. Но чем больше он искал, тем меньше находил; чем меньше он находил, тем сильнее осуждал и тем больше убеждался в макиавеллизме Георгия Ивановича, уверенный, что тот, несомненно, был достаточно хитер и уничтожал любое доказательство, способное его скомпрометировать.

Эта idée fxe подвигала его вновь и вновь изучать уже просмотренные документы. В результате его смятение возросло до такой степени, что он уже не мог привести их обратно в порядок. И он ничего не нашел! Все его любопытство не привело ни к какому результату, а внезапный ужас от вставшего во весь рост собственного предательства вынудил его бежать.

«Вот уж он то, – думал я, – заслуживает самого сурового наказания». Но он уже находился вне досягаемости, он покинул Францию.

Прошли годы, Гурджиев переехал в Париж. Однажды вечером я пришел в его квартиру в обеденное время. Все уже расселись. Представьте мое удивление, когда я увидел этого человека среди гостей за дружеской беседой с Гурджиевым. Заметив меня, он поднялся и широко улыбнулся в мой адрес. Его настолько переполняло счастье, что он не бросился обниматься только потому, что был гостем Гурджиева.

Я к тому времени уже был свидетелем столь многих необычных вещей в Георгии Ивановиче, что новое появление этого человека на самом деле не очень меня удивило. За обедом он часто поворачивался ко мне с радостным видом. Время от времени, он делал осторожный жест в сторону Гурджиева, как бы желая сказать мне: «Что за золотой человек!»

С особым видом Георгий Иванович любезно и дружелюбно отнесся к нему, интересуясь жизнью и семьей. Он пригласил их всех посетить его во время следующей остановки во Франции. После окончания обеда я поговорил с Георгием Ивановичем о причине моего посещения; затем, торопясь, я собрался уходить. Однако мужчина настоял на немедленном разговоре со мной, поэтому я подождал, пока Гурджиев нагрузит его огромным пакетом сладостей для семьи. Затем мы попрощались с Гурджиевым и в прекрасном настроении вышли на улицу.

Этот человек пригласил меня в кафе, где мы сели за отдельный столик.

«Чехович, – сказал он мне, – вы помните, не так ли, что мы были хорошими друзьями. Я знаю, у вас обо мне плохое мнение после моего побега. И я действительно его заслужил. Я мерзко поступил не только по отношению к Георгию Ивановичу, но и ко всем вам. Я оскорбил всю группу. Вот почему я и у вас должен попросить прощения».

«С того момента, как Георгий Иванович простил вас, – ответил я, – вы снова стали моим другом».

«Да, – отозвался он, – но я должен рассказать вам кое-что. Я написал Георгию Ивановичу, попросив встрече с ним. Он согласился; я приехал три часа назад, желая признаться в содеянном, он не позволил мне и рта открыть. Я настаивал, все еще желая объясниться, но он посмотрел на меня столь пронизывающе и неодобрительно, что я вынужденно замолчал. Увидев мое серьезное отношение, увидев, что я прекратил любые попытки что-то сказать, он положил руку мне на плечо, провел в свою комнату и заговорил со мной как старый знакомый».

«Чеслав, – продолжал он, – я никогда не был так счастлив в своей жизни. Только теперь я понял, кто на самом деле Георгий Иванович. Мне необходимо довериться кому-то, рассказать свою историю, которую все время держал в себе, и именно вам я хотел бы сделать это».

Я слушал его долгую исповедь и понял, насколько глубоко он страдал, насколько болезненным для его совести было раскаяние.

Гурджиеву не было никакой необходимости слушать эту историю. Искреннее желание этого человека встретиться с ним, то, кем он стал – этого было достаточно, чтобы Гурджиев понял и простил его.

В этом случае человек, поступивший плохо, не только не получил жесткого отношения к себе, но и обрел от учителя благодать справедливости.

Справедливый человек и его сосед

Как только Гурджиев встал на ноги после аварии, его коммерческие дела на первый взгляд вновь оживились. Так вероятно бы и продолжалось, если бы «приятный и преданный» бизнесмен еще раз не появился на сцене. Уверенный, что состояние здоровья Гурджиева не позволит ему управлять финансовыми делами Приоре, он предложил с виду очень выгодное вложение. Однако оно обернулось полной катастрофой и, в конечном счете, привело к тому, что Приоре пришлось заложить.

Именно в этот период произошел еще один случай, вновь показавший неисправимую слабость человеческой натуры. Когда Гурджиеву стало лучше, он счел своим долгом найти того, кто спас его и отвез в больницу после аварии. Им оказался жандарм, чьей обязанностью было патрулирование местных дорог. Гурджиев разузнал, где он живет и навел справки о его семье, о количестве и возрасте детей, когда у него выходные. Тогда, убедившись, что застанет жандарма дома, он отправился к нему на автомобиле, загруженном подарками для всей семьи. Зная щедрость Гурджиева, я с легкостью могу представить, каково было их удивление и восхищение.

Наш герой вначале не решался принять все эти подарки, опасаясь, что за подобную щедрость придется платить. Он сослался на то, что ему платят за то, что он делает, и, патрулируя, он всего лишь выполнял свои обязанности и не может принять подобное вознаграждение. Гурджиев настаивал, говоря, что это только естественное выражение благодарности тому, кто определенно спас ему жизнь. Он сам открыл подарки, которые тщательно выбирал для каждого из членов семьи, и провел там значительную часть дня. Он заставил своего «спасителя» пообещать обратиться к нему в случае какой-либо необходимости и предложил, чтобы он со всей семьей посетил Приоре в качестве почетных гостей. Затем, еще раз поблагодарив, он покинул добросовестного офицера.

Когда этот добрый человек в ответ на визит Гурджиева приехал в Приоре, Георгий Иванович принял его как обычно: без притворного дружелюбия, показной манерности или какой-либо другой формы покровительства – другими словами, как настоящий человек принимает своего соседа. Он обладал замечательной способностью каждому показать его законное место – то, где он просто может быть человеком. Каменщик, банкир, министр или лорд – все чувствовали свободу быть самим собой и, конечно, ценили окружающую Гурджиева атмосферу.

Поскольку в Приоре было много детей, постепенно жандарм достаточно осмелел, чтобы привозить сюда всю семью. Он часто приезжал по субботам, поскольку этот день торжественно посвящался ритуалу турецкой бани, в котором Гурджиев всегда принимал участие. Он обычно заканчивался роскошным пиром, зачастую продолжавшимся до поздней ночи. Всякий раз Гурджиев предлагал ему остаться ночевать, чтобы не возвращаться поздней ночью домой.

Пока этот человек добросовестно патрулировал дороги, помогая жертвам дорожного движения, его семья стала часто останавливаться в Приоре. В шато он стал привычным гостем, обедал здесь, в его распоряжение даже предоставили комнату. Ему нравилось шутить, что Гурджиев своим гостеприимством представляет серьезную опасность для общества, поскольку, по его словам, «если бы мои коллеги узнали о выгоде, которую получил я, то каждого жандарма в подразделении, несомненно, искушало бы желание подстраивать подобные несчастные случаи». Гурджиев явно ценил прямоту и здравый смысл этого человека, и, кажется, был рад иметь его в своем окружении. Так продолжалось несколько лет.

Однажды, желая узнать обстоятельства аварии, я попросил этого доброго человека рассказать мне, что же именно произошло. Он так и поступил, очень живо, даже показал положение Гурджиева, лежащего без сознания в автомобиле. Показал, как вытаскивал его, и даже настоял на том, чтобы отвести меня к месту аварии и восстановить все происшествие. Выходило, что Гурджиев врезался в дерево в попытке избежать наезда на собаку, выпрыгнувшую из открытого автомобиля, проезжавшего в противоположном направлении.

Некоторое время спустя, когда я уже не жил в Приоре, в мой приезд туда я встретил этого человека, он скучал, развалившись на стуле возле тропинки в парк. Он рад был меня увидеть, и сразу же сказал, что забыл рассказать некоторые детали той аварии. Затем, к моему удивлению, он начал рассказывать мне все это снова. Стоял теплый день, времени у меня было достаточно, и я рад был сравнить этот рассказ, пункт за пунктом, с тем, что он рассказывал мне раньше.

Его рассказ и удовлетворил меня, и озадачил. Меня порадовала точность моей памяти, поскольку я мог вспомнить мельчайшие детали его первого рассказа. И, тем не менее, меня одновременно встревожило, что передо мной был уже не человек, а какой-то автомат, механически воспроизводящий те же самые фразы, те же интонации и, что загипнотизировало меня больше всего, те же самые жесты, что и раньше. Он пристально вглядывался в мое лицо, высматривая, производит ли его рассказ должное впечатление. Он, должно быть, рассказывал ту же самую историю сотни раз, любому, кто хотел ее послушать.

Через некоторое время, из-за возраста и долгой службы, он оставил свою работу. Он занялся садоводством, затем разводил животных, но в итоге умолял Гурджиева дать ему работу. До тех пор в Приоре такого, чтобы кто-то работал по найму, не было. Всю работу, все задания всегда выполняли живущие там люди. Гурджиева такая просьба сильно озадачила, но поскольку «благодарность не знает границ», и согласно поговорке «у каждого правила есть свои исключения», он, наконец, предоставил этому человеку четырехкомнатный дом привратника и питание для всей семьи. Ему больше не нужно было ничего делать, только пользоваться своими преимуществами и выполнять свои обязанности, поскольку материальные надобности его больше не тревожили.

Однажды, в отсутствие Гурджиева, будто случайно, в Приоре вновь появился тот самый «приятный и преданный» бизнесмен. Он объяснил отставному жандарму критическую ситуацию, в которой оказался хозяин дома, и сослался на предстоящую продажу Приоре. В красочных тонах он нарисовал всевозможные грядущие преимущества жандарма, если с этой минуты он будет служить исключительно интересам покупателя. Наш человек мгновенно поменял свою лояльность, даже не понимая своего собственного предательства.

В то время Гурджиев остался единственным обитателем шато, хотя некоторые члены его семьи все еще жили в Параду – домике на территории поместья. Итак, однажды вечером, когда Гурджиев вернулся в еще принадлежавшее ему юридически шато, этот дисциплинированный человек, несмотря на все уважение к Гурджиеву, почувствовал себя обязанным не позволить ему войти. Гурджиев мог устранить его при помощи силы или смягчить собственной добротой. Но бедняга просто забыл, сколь многое он получил. Гурджиев долго всматривался в него, а потом, с понимающей улыбкой, ушел ночевать со своей семьей в Параду.

Для меня это – трогательное доказательство всеобъемлющего понимания Гурджиевым своих ближних. Еще раз я убедился, что Гурджиев приберегал свою строгость и суровость для тех случаев, когда его самые взыскательные требования могли послужить внутренним потребностям его учеников в их длительном паломничестве к скрытому источнику.

Хвала отдыху и празднику

Я не могу закончить эти воспоминания о Приоре, не подчеркнув исключительную важность, которую Георгий Иванович придавал заслуженному отдыху, а также насколько тонко он разбирался в традиционных праздниках. Я хочу описать их, чтобы эта, почти ритуальная, сторона нашей жизни в Институте не забывалась. И вместе с тем я понимаю, как трудно выразить то особое качество, проявлявшееся в эти моменты отдыха. И все же именно присутствие Гурджиева создавало среди нас ту атмосферу легкости и настоящую внутреннюю свободу. Он всегда побуждал нас узнавать законы природы и напоминал, что как дыхание, вся жизнь – это результат двух противоположных, но дополняющих друг друга движений: приход и уход, расширение и сжатие, инволюция и эволюция. На самом деле мы ценили такие моменты отдыха еще больше, потому что дни перед праздниками всегда были наполнены интенсивной работой и исключительными требованиями.

В дополнение к традиционным религиозным праздникам, таким как Пасха, Рождество, день Святого Георгия, православный Новый год, часто проводились торжества, отмечавшие завершение больших проектов – таких как строительство Учебного Дома и турецкой бани, – а также по завершении определенных периодов поста. Детально проработанные обеды устраивались вечером после бани по субботам, а также в особые вечера в главной гостиной шато или в просторной обстановке Учебного Дома. Почетное место тогда отдавали музыке. Время от времени, в дополнение к особым вечерам исключительно для учеников, в Учебном Доме проходили великолепные обеды для избранных гостей. Благодаря своему восточному великолепию такие события напоминали нам сказки о щедрых празднествах при дворах индийских махараджей или персидского шаха.

Неизменно радовали всевозможных гостей и неожиданные пикники. Александр де Зальцман, «знаток», отправлялся в таком случае на близлежащую ферму купить трех или четырех ягнят – в качестве главного блюда этих особых пикников. Распотрошив ягнят, женщины особым образом начиняли и готовили их под внимательным присмотром Гурджиева. Иногда в процессе готовки внутрь сочных ягнят целиком клали нафаршированных цыплят или уток.

Гурджиев проверял, все ли необходимые приготовления сделаны должным образом. Для знающих людей громадное количество дров, напиленных накануне, служило сигналом приближающегося пикника. Рано утром в яме, оставшейся от выкорчеванного дерева, разводили большой костер. Огонь разводили так, что к девяти часам яма превращалась в настоящую печь. Оставшиеся дрова убирали, оставляя только тлеющие угли, которые затем засыпались слоем сухого, просеянного песка. Зашитого и завернутого в полотно ягненка укладывали на огненную подушку. Потом его полностью засыпали оставшимся песком, на котором разводили другой костер.

Пикник, конечно, был огромным сюрпризом для гостей, и даже для большинства жителей. Зайдя в лес, они видели большой походный костер, окруженный стволами деревьев и другими приспособлениями, где можно было сидеть. Как только все усаживались, на глазах удивленных гостей шестеро человек выталкивали большую телегу. Затем молодые девушки Приоре грациозно вносили подносы с богатым набором закусок, которые тут же дети разносили гостям. Все выбирали какой-нибудь алкогольный напиток для участия в священном ритуале тостов за различные типы «идиотов».

«Директор тостов» прерывал хор голосов и торжественно произносил предписанные фразы церемонии, каждый раз эхом повторявшиеся в лесу. С самого первого тоста, посвященного «здоровью всех обычных идиотов», мы снова сталкивались с загадочной наукой «идиотов» и ее таинственной типологией. Насладившись закусками, Георгий Иванович давал сигнал убрать из ямы тлеющие угли. Некоторые из гостей начинали жаловаться, другие выражали сожаление, думая, что праздник закончен. Но, к их большому удивлению, из песка доставали что-то большое, завернутое в обуглившуюся ткань, и многие гости вставали, стараясь все получше рассмотреть. Затем на большом щите ткань разворачивали, обнажая превосходно зажаренного ягненка, которого громко приветствовали. Изысканно приготовленное мясо было настолько вкусным, что многие жалели, что ранее съели слишком много закусок.

Я помню, как на одном таком торжестве Гурджиев описывал праздник пастухов, в котором он участвовал во время своих путешествий по Средней Азии. Он рассказал нам, что помимо религиозных праздников пастухи отмечали два больших ежегодных торжества: один весной, уходя в горы со своими стадами, а другой – осенью, возвращаясь в долину. Он говорил, что во время этих праздников несколько родов собирались вместе и разводили на камнях огромный костер, а когда камни разогревались докрасна, туда укладывали животное, чаще всего фаршированного теленка, а потом ели его несколько дней.

Что касается праздников в Приоре, это правда, что они всегда заставали нас врасплох; как бы то ни было, удивительно, что никто из нас даже не подумал принести камеру и увековечить столь необыкновенные события.

* * *

Столь же незабываемыми были и рождественские праздники. Например, хотя рождественские елки обычно ставили правильно, Гурджиев иногда подвешивал их вверх тормашками, и корни символически устремлялись к небесам. Тем не менее много лет в зале обычным образом устанавливали огромную сосну, украшенную подарками и деликатесами. Рождественский ужин проходил в большой гостиной рядом с залом. В ней стоял не только главный стол для взрослых, но и еще один – для подростков, а также третий, самый невысокий, – для детей.

Мне вспоминается один особенно забавный сочельник, когда Гурджиев умело объединил великодушие и озорные провокации. В определенные вечера в Приоре приглашали важных посетителей из Фонтенбло и других мест, усаживая по обе стороны от Гурджиева.

В тот раз, однако, произошла совершенно иная история; но вначале я должен пояснить, что в то время с некоторыми строительными проектами в парке нам помогал один старый каменщик. Когда мы были заняты где-то еще, старик продолжал работать в одиночку, и иногда мог по несколько дней работать один, не нуждаясь в контроле. Гурджиев очень высоко ценил профессиональные качества этого доброго человека, которому, несмотря на свой возраст, удавалось сделать даже больше, чем от него ожидал Георгий Иванович.

Гурджиев быстро привязался к этому старому каменщику. Его приглашали присоединяться к нам, когда мы шли в баню, а поскольку он очень любил своих внуков, ему разрешили привести их играть с детьми в Приоре. Благодаря доброму характеру и хорошему воспитанию внуки каменщика быстро заслужили к себе всеобщую любовь.

В тот сочельник каменщика пригласили со всей семьей. Усаживаясь за обедом, слева от себя Георгий Иванович посадил мэра Фонтенбло и приехавшего английского лорда, а справа – каменщика, управляющего замком Фонтенбло и других знаменитостей. С самого начала обеда мне было очень неловко за старого каменщика, учитывая порядок сидящих. В этой благородной кампании каменщику, как и мне, кажется было не по себе. Итак, как это часто бывало перед началом общей беседы, все начали переговариваться о чем-то со своими соседями. Затем, мало-помалу, с каких-то текущих новостей началось общее обсуждение, в котором мэр и прочие знаменитости, во многом красуясь, начали показывать свой авторитет, осведомленность и компетентность.

Странно было наблюдать Гурджиева принимающим участие в этой житейской беседе, меня поражало, насколько ловко он включается в разговор. Внезапно, повернув разговор к выбранной им самим теме, он спросил у старого каменщика его мнение. Как только тот начал говорить, Гурджиев согласно кивнул головой и, благодаря такой поддержке, каменщик все больше и больше расслаблялся, будто позабыв, где находился. Другие гости постепенно распознали его здравый смысл и простую веру, так что искренность его слов не только привлекла внимание, но и заслужила уважение столь благородного собрания. Почувствовав облегчение, каменщик тогда органично присоединился к беседе, всегда соблюдая правила этикета и всякий раз спрашивая разрешения у Георгия Ивановича, чтобы что-то сказать. Гурджиев всякий раз прислушивался к тому, что говорил каменщик.

Георгий Иванович всегда сохранял удивительную простоту, даже при том, что нередко посещал царский двор, и в тот сочельник меня это до самого сердца тронуло. Весь вечер наполняла особая приятная атмосфера.

Дети в тот вечер расшумелись больше обычного, сгрудившись вокруг рождественской елки. По слову Георгия Ивановича они спокойно вернулись к своему столу, но глаза остались прикованными к подаркам. Беседу за главным столом постоянно прерывали их споры о подарках, каждый хотел получить то же, что хотели другие.

Родители смотрели на всю эту суматоху со смесью нежности и тревоги. Будто желая увеличить напряжение еще больше, Гурджиев начал разговаривать с детьми: «Ну, Колька, что ты хочешь? Чего бы ты хотел получить?»

«Велосипед».

«А ты, Мишка?»

«Я хочу велосипед!»

«Нет, я. Я хочу велосипед!», – закричали сразу Буська и Лида.

Георгий Иванович и их родители взорвались от смеха.

«Послушайте, – сказал Гурджиев, – там много игрушек, но велосипед только один. Придумайте, как справедливо разделить игрушки».

Предоставленные сами себе, дети начали препираться еще больше. Выхода не было видно, поэтому Гурджиев сказал: «Велосипед получит тот, кто хочет его больше всех, но он должен показать, насколько его желание сильнее. Поэтому тот, кто сможет продержать руки, вытянув в стороны, пятнадцать минут, получит велосипед».

Дети выстроились в ряд и подняли свои руки. Физический вызов увлек их, но очень быстро на лицах начала отражаться внутренняя борьба. Один смотрел, как делают другие, другой спрашивал себя, стоит ли того усилие, третий стал жертвой чувств, в которых едва ли сам мог себе признаться. «Психодрама» ослабила общую напряженность и сохранила у всех веселое настроение. Повсюду поддразнивали, сыпались шутки, звучал смех. Самому маленькому было тяжелее всего, и он сдался первым. Один за другим делали то же самое и более старшие, освобождаясь от страсти и чудесным образом успокаиваясь.

В конце концов, игрушки нашли своих законных владельцев. Были, конечно, и разочарования, но на следующий день все было забыто, поскольку чрезвычайно щедрый Дед Мороз вернулся и подарил каждому из детей свой собственный велосипед.

* * *

Нашим любимым отдыхом были удовольствия турецкой бани, этот ритуал проводился с великой торжественностью.

Мужчины отправлялись к расположенной неподалеку бане, как только в шато возвращались женщины. Едва мы заходили в баню, Гурджиев проверял температуру в разных комнатах. Большая прихожая служила местом для раздевания. Потеть мы начинали в комнате со средней температурой. Некоторые потом мылись, в то время как другие направлялись прямиком в парилку. Ее мы построили сами и могли выбирать сухой и горячий воздух как в сауне, или пар при более низкой температуре. Пропотев, мы принимали холодный душ или прыгали в ледяную воду уличного пруда.

Гурджиев сидел в своеобразной нише, напротив д-ра Стьернваля, композитора Фомы де Гартмана и совершенно незаменимого Александра де Зальцмана. Присутствие де Зальцмана было столь необходимым для удовольствий в завершение бани, что однажды Гурджиев, доверив срочное дело в Париже, вернул его практически с порога. «Зальцман, будьте добры. Не уезжайте сегодня. Это поручение может подождать до начала следующей недели».

«Это невозможно, – ответил де Зальцман. – К этому сроку все продукты должны быть уже здесь».

«Наверное, мы сможем обойтись без них несколько дней. Завтра мы идем в баню, а без вас это будет невозможно». Немного подумав, он добавил: «Вы знаете, у меня есть другая идея. Вы можете уехать сегодня и вернуться завтра, как раз к бане, а потом снова уехать на следующее утро».

Александр де Зальцман на самом деле хотел возразить, но противиться просительному тону Гурджиева было невозможно. И на следующий день он вернулся, чтобы присоединиться к нам в бане. Его присутствие на самом деле было обязательным для создания необходимой во время отдыха атмосферы. Как только мы удобно рассаживались в своих банных халатах, Гурджиев смотрел на новеньких и спрашивал, понравилась ли им баня. Потом он с озорством требовал плату.

«Чем же мы можем оплатить?» – спрашивали они.

«Рассказав байку, которой мы еще не слышали», – отвечал Гурджиев.

Растерявшись поначалу, гости потом охотно подчинялись. Если мы уже слышали эту историю, Гурджиев притворно поглаживал воображаемую бороду. Если история была действительно очень известной, жест удлинялся вниз до колен, а публика сохраняла полную тишину. В ответ на недоумение рассказчика Гурджиев говорил, что эту историю нужно рассказывать по-другому.

«Ну, Зальцман, давайте, – говорил он, – расскажите ее снова. Так, как нужно».

Де Зальцман тогда живо начинал свое выступление. Его подражание и акценты были неотразимы. Неуклюжего рассказчика полностью разоружал неудержимый смех, и он присоединялся к всеобщему веселью. Гурджиев получал особое удовольствие, слушая, как рассказывает байки де Зальцман. Он столь сильно смеялся, что в конце концов вынужден был восклицать: «Стойте, стойте, Зальцман! Вы нас убиваете!»

Однажды вполне пристойный гость был потрясен, увидев, как Гурджиев смеется подобным образом. Гурджиев с улыбкой отреагировал, сказав, что эти два часа в бане – единственный отдых, который он позволяет себе каждую неделю в соответствии с законом. Без сомнения тот, кто не знаком с внутренней битвой – «священной войной», которой изо дня в день должен себя посвящать человек, – не может пережить подобных моментов благодати и свободы, поэтому придерживается жесткого, идеализированного и ложного представления об умении владеть собой.

Часть III

Улица Колонель Ренар

1936–1949

Выполнение условий

На поддержание всех его проектов Гурджиеву явно требовались огромные суммы денег. И тем не менее меня поражало то, как легко, при взгляде со стороны, он находил все нужные ему средства. Все знают как нелегко честному человеку, каким бы умным он не был, управляться в чужой стране, особенно не зная языка. Только незаурядные люди, я думаю, знают, как преодолевать естественные трудности с такой спокойной непринужденностью. Покидая Турцию, Гурджиев взял с собой множество людей, большинство из которых, как и я, были совершенно разорены. В своих переездах по Европе, приведших его в итоге в Приоре, он вынужден был самостоятельно размещать, одевать и кормить их всех, оплачивать непредвиденные расходы и выдавать карманные деньги. Оправданно ли было так на него полагаться? Такая ситуация заставила меня столкнуться с извечным принципиальным вопросом: всегда ли цель оправдывает средства? Даже лучших из нас искушало думать подобным образом – что они оправданы, во имя нашей работы и ее цели. Иногда Гурджиев намеренно все запутывал и поощрял такую точку зрения, обнажая таким способом лицемерные и сомнительные мотивы живущих за счет его щедрости людей. В начале меня также обманывало его постоянно меняющееся поведение.

Сила, исходящая от этого человека в огромном многообразии дел, за которые он брался, была необыкновенной. Те из нас, кто следовал за ним все эти годы, часто беседовали о том, как мы испытывали воздействие этой силы. Даже его враги, те, которых он беспощадно разоблачал, вынуждены были признать реальность этой силы. Но его настоящую цель понимал далеко не каждый.

Я хотел бы описать несколько случаев, пришедших мне на помощь в понимании этой цели, и как он мог действовать для пользы других людей тайными, но всегда тщательно продуманными методами.

* * *

Зимой 1921–1922 годов мы делили время между Берлином и Дрезденом. Всегда находились люди, желавшие поговорить с Гурджиевым. В Берлине такие беседы проходили в известном кафе Le Cristal.

Однажды проконсультироваться с ним прибыла дама, в сопровождении человека, говорившего и на русском, и на немецком. С его помощью она рассказала Гурджиеву, что ее четырнадцатилетний сын – умственно отсталый, и поэтому, услышав о его «силе», она стала надеяться на его помощь. Прежде, чем принять решение, Гурджиев попросил увидеться с мальчиком, помещенным в учреждение за пределами Берлина. Встречу устроили несколько дней спустя. Гурджиев осмотрел мальчика и решил, что сможет помочь.

На второй встрече в кафе он осведомился о финансовом положении леди и установил плату за помощь мальчику. Думаю, согласованная сумма составляла около десяти тысяч марок. Сетуя на свое плачевное положение, женщина объявила, что не сможет воспользоваться его помощью, поскольку такая сумма намного превышает ее средства. В итоге договорились, что она заплатит только половину из того, что изначально запрашивал Гурджиев.

После ухода женщины хозяин кафе, сгорая от нетерпения продемонстрировать глубокие познания личной жизни его посетителей, подошел к столику Гурджиева и принялся рассказывать ему все, что он о ней знал. Оказалось, она была вдовой известного промышленника, владевшего множеством фабрик в Германии и Австрии. Она начинала секретарем этого престарелого человека, стала его любовницей и, в конце концов, убедила, что вынашиваемый ею ребенок – его. Промышленник, сам постоянный посетитель кафе, в итоге женился на ней. Спустя всего несколько лет он умер, оставив своей жене огромное состояние, гарантировавшее ей королевские доходы. Хозяин кафе добавил, что очень удивился, увидев ее столь скромно одетой.

«Она проводит время, – сказал он, – развлекаясь в наиболее престижных гостиницах Европы, воображая, что ослепляет весь мир гардеробом, сшитым исключительно для нее известными французскими кутюрье».

Гурджиев внимательно выслушал все, что говорил ему хозяин кафе, и спросил, как эта леди относится к своему сыну. Со знающим видом тот ответил, что ребенок для нее скорее обуза, чем сокровище.

Гурджиев только кивнул головой. Он все понял.

Я сидел за соседним столиком, когда скромно одетая женщина вернулась на встречу с Гурджиевым в то же самое кафе. Человека, дважды приходившего с ней, не было. На этот раз переводчиком был Александр де Зальцман, прекрасно говоривший и по-немецки, и по-русски. Гурджиев посадил ее напротив, и де Зальцман начал очень внимательно переводить.

«Вы ответственны за этого бедного ребенка, и я установил цену, поверив, что вы – страдающая мать с ограниченными средствами».

Женщина, соглашаясь, скромно склонила голову. Однако ее поведение обнаружило растущий дискомфорт. А поскольку Гурджиев пригвоздил ее вопросами, она совсем смутилась и была вынуждена сознаться. Тогда, повернувшись к Александру де Зальцману, Гурджиев решительно произнес: «Теперь переведите дословно то, что я сейчас скажу, ничего не смягчая».

Александр де Зальцман начал переводить, чеканя каждое слово. «Есть один тип матери, который чтут во всем мире. Это «любящая мать», способная ночами штопать или вязать возле кровати своего ребенка. Вы приехали ко мне, притворяясь такой матерью, и на этом основании я поставил свои условия. Но есть другой тип матери, «мать-шлюха», и именно к этой категории вы относитесь. Если вы хотите, чтобы я помог вашему ребенку, вы должны дать мне не десять, а сто тысяч марок».

Было очевидно, что мать потрясена, и более запрошенной суммой, чем разоблачением. Она начала хныкать и скулить, жалобно заламывать руки, утверждая, что сто тысяч марок ей совсем не по средствам. Однако, с большим трудом она, возможно, смогла бы собрать пятьдесят тысяч.

Гурджиев сурово посмотрел на нее и сказал: «Ни вы, ни ваши деньги, ни ваши проблемы больше не интересуют меня. Вы – просто шлюха. Идите и продавайте себя где-нибудь в другом месте».

И тут же ее прогнал.

Очевидно, что для Гурджиева ее деньги плохо пахли, потому что даже во время большой нужды он отказался иметь дело с этой недостойной женщиной. Она не подходила для тех условий, в которых Гурджиев мог бы помочь. И помощи она явно была недостойна.

Помогать – не значит брать чью-то ответственность. Люди достойны помощи только тогда, когда сами страдают из-за того, что не могут оказать помощь другим.

* * *

В противоположность первой истории мне вспомнилась еще одна, которую однажды рассказала София, сестра Гурджиева. «Георгий Иванович, – начала она, – сильно любил и уважал нашего отца. В юности он возвращался домой в Александрополь как можно чаще, заботясь о нашей семье. В то время у нас начались тяжелые времена. Годы благополучия прошли, на нас обрушилась череда неудач. Однажды, после долгого отсутствия, он обнаружил наших родителей в отчаянной финансовой ситуации. Ему быстро удалось открыть в городе кинотеатр, и вскоре значительный доход от него облегчил затруднительное положение нашей семьи.

Однажды наш отец сказал ему: «Как только мы выплатим долги, я хочу дать следующие заработанные деньги нашим соседям, они очень часто помогали нам».

Георгий Иванович внимательно выслушал, затем задал несколько вопросов об этих соседях. Они всегда проявляли большое уважение к нашим родителям и так помогали им в трудные времена, что наши родители были им очень благодарны. В свой черед и эту семью тоже постигло несчастье, – продолжала София. – Их сына бросила женщина, которую тот обожал, он впал в отчаяние и стал топить свое горе в алкоголе. Он настолько позорил свою достойную семью, что даже простое упоминание его имени заставляло их сильно страдать.

Когда наш отец закончил рассказывать эту историю, повисла тяжелая тишина. Перед лицом столь болезненной ситуации мы чувствовали себя беспомощными. Георгий Иванович слушал, не говоря ни слова. Следующим утром он надолго ушел, и в последующие дни его отлучки продолжились. Он регулярно уходил после полудня или вечером, и возвращался поздно ночью. Он объяснял свое отсутствие заботой о делах.

Однажды отец этого несчастного пьяницы навестил нас и сказал: «Вы знаете, наши сыновья очень сдружились и очень хорошо проводят время вместе. Им, кажется, нравится компания друг друга, и они часто ходят вдвоем. Георгий Иванович даже предположил, что они вместе начнут коммерческое предприятие».

«Мой отец знал очень хорошо, – продолжала София, – что его сын никогда не позволил бы себе подпасть под влияние выпивохи. В любом случае, из-за как бы непредвиденного отъезда Георгия Ивановича, фактически коммерческое дело начато не было.

Через несколько недель прояснился и предлог знаменитого коммерческого предприятия. Сын соседей перестал пить и очень огорчался, что он и его «лучший друг» не могут вместе запустить их дело. Эта причина вскоре после отъезда Георгия и подвигла молодого человека начать дело самому. Направив свои технические способности в нужное русло, он открыл ремонтную мастерскую, вскоре добившуюся большого успеха. Год спустя он женился и у него родился первый ребенок. Постепенно он полностью вернул доверие своих родителей и даже начал управлять их делами».

Я понял историю так, что в этом случае несчастные соседи выполнили необходимые условия и поэтому заслужили помощь Гурджиева.

* * *

Другой случай еще нагляднее продемонстрировал этот принцип. Он произошел в Константинополе, я в то время лишь недавно познакомился с Гурджиевым. Пан Филиппович, инженер, рассказал мне невероятную историю, преследовавшую меня несколько дней.

В Тифлисе он настоятельно советовал двум молодым людям посетить лекцию Гурджиева. Всю лекцию они провели, дерзко хихикая, очевидно ничего не понимая. Уходя, они случайно столкнулись с Гурджиевым и, шествуя немного позади, продолжали пародировать и высмеивать лекцию. Гурджиев оставался невозмутимым. Внезапно, практически на безлюдной улице он увидел лежащий на земле бумажник и остановился. Он неспешно разглядывал его, осторожно пробуя концом своей трости.

Двое молодых людей приблизились, явно заинтересованные.

«Что нам делать?» – спросил Гурджиев.

«Что нам делать? Взять его и поделить!» – ответил один.

«Но кто-то потерял его и будет очень расстроен. Его нужно вернуть», – сказал Гурджиев.

«Вернуть кому? Он – ничей. Давайте поделим его».

«Нет, – ответил Георгий Иванович, не поднимая головы. – Он скоро вернется и спросит, не находили ли мы его. А пока давайте выкурим по сигарете, немного поговорим и подождем, что произойдет».

Положив бумажник себе в карман, Гурджиев предложил им сигареты. Беседа едва началась, как какой-то человек, явно расстроенный, подошел и спросил, не находили ли они случайно бумажник. Георгий Иванович достал свой собственный бумажник из кармана, открыл, демонстрируя толстую пачку купюр, и произнес: «Вот что я нашел».

Но человек отказался взять его. «Нет, нет, – робко ответил он. – Это не мой. У меня не было столько денег».

Гурджиев тогда достал бумажник, который нашел.

«Вот, вот этот мой!» – воскликнул человек без колебаний.

«Убедитесь, что все ваши деньги там», – сказал Гурджиев, протягивая ему бумажник.

Потом он добавил: «Ваша жена больна, не так ли, мой друг?»

«Как вы об этом узнали? Кто вы, сэр?»

Гурджиев протянул ему крупную купюру. «У вас большие расходы на лечение, так? Это немного вам поможет».

Молодые люди были полностью ошарашены. Гурджиев повернулся к ним и просто сказал: «Чтобы человек показал вам особые силы, которые вы высмеивали, вы должны быть достойны внимания. Но поскольку вы недостойны, я не буду вам их показывать».

Гурджиев пошел своей дорогой, за ним – человек с бумажником.

* * *

У главных героев этих трех историй я вижу разное отношение, поэтому Гурджиев и отнесся к ним по-разному.

Все эти случаи подтолкнули меня к серьезному самоанализу. Оглядываясь на свое прошлое, я увидел, как на каждом этапе своей жизни – в средней школе, в военном колледже, в коммерческом колледже – мое поведение внушало определенное доверие и люди чувствовали, что могут на меня положиться. Но глубоко внутри я чувствовал себя обманщиком, потому что для меня учеба была лишь способом получения диплома. В действительности ни университетская учеба, ни карьера нисколько меня не привлекали. Меня просто бессознательно несло в определенном направлении. Я не мог оставить свои занятия, но я не мог и бросить этот неизъяснимый внутренний поиск.

В начале наших встреч с Георгием Ивановичем мой внутренний дискомфорт был со мной. Я остро чувствовал заботу этого человека обо мне, но ее сложно было выносить, поскольку я ощущал, что живу во лжи. Что могло ему во мне нравиться? Я ни на что не годился. Мне представлялось невозможным открыться ему. Я был приговорен жить как обманщик, как боящийся разоблачения вор. Что же до моих недостатков, то лучше о них не упоминать, потому что я их просто чувствовал. Сегодня я понимаю, как сильно они вцепились в меня, и, без сомнения, еще будут досаждать мне до самого конца.

Я пришел к пониманию, что сам был гораздо требовательнее к другим, чем когда-нибудь Георгий Иванович был ко мне. Требовательным он, несомненно, был, но по отношению к себе. По его примеру к самому себе обратился и я, но как человек, свободный выбирать. Это не уменьшило мое беспокойство. Глубоко внутри я чувствовал свою незначительность, но сказать ему об этом не мог, поскольку чувствовал, что у него нет никакой настоящей причины мною интересоваться. Из-за той самой беспощадной «мнительности», например, я не всегда говорил ему, когда и почему я время от времени покидал его.

Предложив задачу или упражнение, он, казалось, терял к ней интерес. Я все выполнял, но не мог рассказать ему о результатах. Я не понимал, что процесс внутреннего развития позволяет двигаться к пробуждению, одновременно сохраняя «старого человека», наше привычное «я». Несомненно, я интуитивно ощущал, что мотивировка моя была искренней, но что же представляют собой развитие и возможная трансформация, я не понимал.

Уехав из Приоре, я осел в Париже, женился и стал отцом маленькой девочки. В это время моя жена серьезно заболела. Гурджиев был единственным, кому я мог доверять, и несколько раз я просил у него помощи. Он приехал к нам на улицу Тенис в Париже и осмотрел мою жену. Уже на следующий день один из его учеников забрал ее в Приоре. О ней так хорошо заботились, что по истечении трех недель она полностью поправилась. Еще через неделю, полностью набрав свой вес, она возвратилась домой.

Когда я приехал к нему и спросил: «Сколько я должен вам, Георгий Иванович?» – он велел мне сесть напротив. Спокойно попивая свой кофе, он с улыбкой заявил, что если я продам свое дело, жену, своего ребенка, себя и добавлю свои выходные брюки, это не окажет ни малейшего эффекта на состояние его финансов.

Шли годы, мы редко виделись. Потом я узнал, что Георгий Иванович снова принимает учеников в Париже. Вновь я стал часто бывать в его доме, и вновь он относился ко мне, применяя оба конца известной палки: один приносил настоящее счастье, другой колол в наиболее чувствительные точки того, что мы называем личностью.

Этот новый период работы помог мне выбраться из рутины ассоциативного мышления и автоматического поведения. И вновь передо мной возник вопрос, какие условия я выполнил, чтобы он беспокоился обо мне? В то время уверенность в своей никчемности еще глубже пронзала меня. Я видел, насколько далек я от возможности помогать другим, а иногда мог даже навредить.

Как бы сильно я не старался, я никогда не находил, в чем его упрекнуть. Он направлял каждого из нас к единой беспристрастной цели: увидеть себя, действительно увидеть себя, увидеть себя таким, какой есть. Все остальное было только средствами для достижения этой цели. Заслужил ли я такого подарка? Действительно ли я выполнил все условия? Я не знаю до сих пор. В любом случае, все это породило во мне чувство долга. Оплатить его полностью я не смогу никогда.

Война и благородный человек

История, которую я собираюсь рассказать, иллюстрирует два характерных качества, которые мы часто наблюдали в Гурджиеве: его необыкновенную память и чувство того, что в данный момент уместно. Первый эпизод произошел в Константинополе в 1921 году. Я разглагольствовал перед группой учеников Гурджиева, когда он внезапно появился и спросил меня: «О чем это вы рассказываете всем этим людям, Чехович?»

«Я, Георгий Иванович, говорил им – как это, быть на войне. Я…»

Гурджиев не дал мне продолжить. «Вы поступаете очень хорошо, но, продолжая в том же духе еще в молодости, вы можете кончить как один из тех старых генералов, что прогуливаются по улицам и выискивают своих жертв, крадутся за ними, и, хватая за отвороты рубашки, рассказывают истории о том, как то или иное решающее сражение было выиграно благодаря их собственной хладнокровности. Так недалеко и до старческого маразма».

«Но, Георгий Иванович, я только хотел рассказать им…»

«Можете ли вы описать, очень просто, как благородный человек ведет себя на войне?»

Этот вопрос не испугал меня, поскольку я был уверен, что знаю правильный ответ.

«Благородный человек, – с уверенностью ответил я, – отличается от других тем, что намеренно не убивает представителей своего вида, даже если они – его враги». По сути я всего лишь повторил слова, которые часто говорила моя мама. Однажды, во время русско-японской войны, она сказала полковнику Нечаеву – другу семьи, приехавшему попрощаться: «Я надеюсь, что даже во время войны, вы не будете никого убивать».

«Почему вы так говорите?» – спросил он.

«Потому что именно этим благородный человек отличается от других».

Ее короткая фраза поразила меня своей точностью. Она также, похоже, понравилась и Гурджиеву.

Второй эпизод произошел спустя двадцать лет в Париже, во время Второй Мировой войны. Я сидел за столом Гурджиева, в его квартире на улице Колонель Ренар. Среди гостей присутствовал бывший русский офицер, он все рассказывал нам подробности захватывающих примеров его неисчерпаемого героизма, и не мог остановиться.

Гурджиев слушал, не произнося ни слова, и спокойно продолжал есть. Наш герой начал надоедать, слова его падали в пустоту. Заметив общую неловкость, Гурджиев бросил ему спасательный круг: «Вас действительно можно назвать патриотом!»

«Да», – кивнул офицер.

«Поэтому, пожалуйста, скажите нам, как благородный человек ведет себя на войне?»

«Благородный человек? Вы хотели сказать… патриот?»

«Благородный человек, человек», – настаивал Георгий Иванович.

«Человек, как честный патриот…»

«Нет, нет, человек, именно человек. Нет больше патриотов. Ваши патриоты потеряли Россию. Я имею в виду просто человека».

«Человек? Благородный человек? Как он действует на войне?»

Генерал остановился на мгновение, взвешивая, затем заявил: «Вы знаете, Георгий Иванович, я – убежденный патриот».

«Конечно, но вы патриот России, которой больше нет», – возразил Гурджиев.

Общий взрыв смеха ослабил напряжение в атмосфере. Хотя и немного смутившись, наш патриот не сдавался. «Тогда, Георгий Иванович, в чем отличие между поведением патриота и благородного человека? Это интересно всем нам».

«Нет, это больше не интересует нас всех», – сухо ответил Гурджиев.

«Но почему?»

«Потому что мы знаем это уже очень давно. Но если вы действительно хотите знать, – сказал он, указывая на меня, – спросите этого человека. Возможно, он вам объяснит».

И уже другим тоном продолжил: «А теперь, есть еще вопросы?»

Убежденный патриот остался ошеломленным. Качества «благородного человека», по-видимому, не особо его интересовали, потому что он ни о чем меня не спрашивал. Меня самого привело в замешательство подмигивание Гурджиева, напомнившее мне о моем гордом ответе в Константинополе, двадцать лет назад.

Мастерский рецепт

В один из дней я пришел к Гурджиеву на обед и сказал, что есть не смогу. На его вопросительный взгляд я ответил, что у меня что-то вроде дизентерии, заставившей дважды выходить из автобуса и еще дважды заходить в кафе менее чем за час.

«Дизентерия… известная вещь. Вы должны помочь мне!» – сказал Гурджиев и, не теряя времени, бросил мне в руки четыре больших головки испанского лука. Их немедленно порезали и, под руководством Георгия Ивановича, заправили солью, перцем, маслом и уксусом. Большую тарелку с луком поставили на стол передо мной, и как только мы расселись, он предложил мне съесть содержимое.

Я столкнулся с настоящей дилеммой, застигнутый врасплох и даже напуганный необходимостью поглощения такой большой порции благородного лука. Но поскольку я должен был страдать вне зависимости, съем я все это или нет, я предпочел страдать покорно – тем более, что мне было бы приятно доказать, как Гурджиев ошибся. Мне было все равно, что случится дальше. Я проглотил все, а сверх того отдал должное основному обеду, так же как и все остальные.

Я ожидал худшего, когда появятся страшные колики; но к моему великому удивлению, неотложные позывы как по волшебству исчезли.

Я свободно даю этот рецепт людям с недержанием стула, нравится ли это экспертам в медицине или нет. Но примите к сведению, если вы страдаете ипохондрией или слишком чувствительны, этот рецепт не для вас!

Объективная доброта

Гурджиев никому не позволял говорить, что он что-то делает по доброте, но для нас это казалось очевидным. Я часто спрашивал себя, какие мотивы стояли за его зачастую неожиданными действиями. Доброта, сострадание, или же их порождали какие-то другие внутренние повеления?

Конечно, его мотивом была доброта не в обычном сентиментальном смысле этого слова. Это особенно верно по отношению к его ученикам. Нет, если это и была доброта, то доброта настоящая, возникающая из какого-то иного источника. Источник его действий, слов и взглядов нельзя описать иначе, чем то, что называют любовью. Не личное чувство к другому человеку, а скорее исходящее откуда-то еще. Оно распространялось и на отношения с учениками. Другими словами, так открывалось ощущение сакрального, которым он делился с окружающими. Оно весьма отличалось от его легендарного великодушия, доброты в обычном смысле этого слова, смешные и незабываемые проблески которых мы видели почти каждый день.

Поскольку я часто находился рядом с ним в течение всего дня, я близко знакомился с такими сторонами его жизни, о которых большинство учеников, посещавших только вечерние группы, никогда не знали. Я часто рассказывал о его доброте по отношению ко мне, а теперь хочу вспомнить некоторые события, свидетелем которым я оказывался случайно.

Гурджиев часто ходил по магазинам сам во время утренней прогулки. Едва вернувшись, он принимался за работу на кухне. В это время он не принимал никого из своих учеников, и дверь, выходящая на главную лестницу, оставалась закрытой.

С черным ходом происходила совершенно другая история. Чтобы в это поверить, нужно было увидеть своими глазами: с самого низа и до конца ступенек наверху растягивалась длинная вереница нищих, нахлебников, подобного рода людей. Один держал миску, другой – оловянную тарелку, третий – старый котелок, все торжественно пришли за полноценной порцией супа и сопровождающих ее парой добрых слов. Гурджиев сам раздавал еду из многочисленных кастрюль, спрашивая каждого о здоровье, не забывая и тех, кто не смог прийти из-за болезни. Узнав, что кто-то заболел, он говорил: «Что ж, давайте дадим ему кое-что особенное!» – и, согласно последним полученным о человеке известиям, он наполнял посуду тем или иным приготовленным блюдом.

Сюда приходила старая женщина – не только для себя, но и для своего мужа, неспособного больше ходить; недоедающий и больной человек, утверждавший, что не может больше работать; дети из большой бедствующей семьи; консьерж из соседнего здания, долгое время ухаживавший за прикованным к постели жильцом на седьмом этаже.

Вот появляется престарелая русская аристократка. Она с уважением приветствует Гурджиева. Он берет ее миску, справляясь о здоровье ее мужа. Вместо прямого ответа она начинает заноситься, пресмыкаться и льстить Гурджиеву, все еще не понимающему, какое блюдо подойдет. Он перебивает ее и вновь задает тот же самый вопрос, на этот раз более сухо. В конце концов, дама отвечает, но пока Гурджиев обслуживает ее, она повторяет свои светские комплименты. Мне неловко за нее, и я делаю движение в ее сторону, пытаясь показать, что она ступила на опасную дорожку. Но, полностью увлекшись своим раболепием, она совершенно безрассудна, и продолжает сравнивать доброту Гурджиева с высшей… Я не узнал, что за образец добродетельности она имела в виду, потому что он оборвал ее на середине фразы: «Вы, ваш муж и весь ваш род проделали себе дорогу в жизни, играя роли лизоблюдов, и, несмотря на долгие годы изгнания, вы все еще не освободились от этой отвратительной особенности. Это действительно грустно!»

Женщина начинает оправдываться и извиняться. Гурджиев говорит ей: «Хорошо, хорошо, я знаю, это не ваша вина. С вами закончили, нам еще многое нужно сделать».

Женщина, оскорбившись, отправляется к двери, но Гурджиев успокаивает ее с теплотой в голосе, просто произнеся: «До завтра».

Сцена повторялась каждое утро, процессия обычно иссякала к часу, иногда только для того, чтобы вечером все началось заново. Гурджиев готовил огромное количество еды и для того, чтобы поделиться ею со своими учениками и другими посетителями, регулярно приходившими в его квартиру. Стол его представал настоящим рогом изобилия, и не было ни одного дня без переданных посылок с едой, приходивших со всего мира: юг Франции, Испания, Турция, Австралия, Америка и даже Африка. И все же, если ему не с кем было всем этим поделиться, он часто не ел ничего вообще.

Детей Гурджиев никогда не отпускал домой, не набив карманы горстями конфет и разнообразных сладостей. Проходя мимо матери с ребенком, он всегда предлагал малышу конфету. Если ребенок отдавал ее матери, он давал ему еще две. Но если ребенок ничего не предлагал, он не получал больше ничего. Если мать убирала конфету, чтобы позже отдать ребенку, ей тоже предлагали еще. В районе постоянных прогулок его знали все дети и их сопровождающие. Он был своего рода Дедом Морозом, его называли «месье Бон-бон».

И пусть читателя не сердит то, что с моей стороны выглядит как слепая привязанность и откровенная пристрастность. В таком случае прошу простить мою на первый взгляд чрезмерную преданность. Нужно иметь в виду то, как жизнь рядом с ним разрушала все привычные формы; человек буквально чувствовал себя вошедшим в оживший миф. Все мы испытали это чувство.

После смерти Гурджиева я видел много трогательных сцен. Например, одна старая женщина пришла к нему на квартиру около трех недель спустя. Пережив известие, что его больше нет, она только и смогла сказать: «Как же я теперь заплачу за аренду?» Еще один пришедший сказал: «Я бы так хотел поблагодарить его. Он заплатил за лечение моей дочери, она только что приехала из санатория выздоровевшей». Услышав о смерти Гурджиева, один человек рухнул в кресло и, молчаливо просидев десять минут, выдавил: «Приехать из Южной Африки и узнать об этом. Очень печально». И он уехал.

И я сам думал: «Да, печально, очень печально не знать его; но еще печальнее знать и не понимать его. И совсем печально понять его, но не служить его работе».

Дорогу к высшему открывает жертва

Описывая здесь свои воспоминания, я всегда старался оставаться беспристрастным и понял, насколько это трудно. Благодаря этим историям совершенно ясно, что лучше всего описывает сущностное качество человека, которого я чту своим учителем, слово «жертва». Но будет ли таким же впечатление у читателя? Я чувствую, что этим вопросом я буду задаваться до окончания работы над книгой.

Я бы хотел вспомнить случай, который меня сильно расстроил, особенно из-за состояния здоровья Гурджиева. Он произошел в его квартире на улице Колонель Ренар в 1948 году, приблизительно за год до его смерти.

Несмотря на возраст и неумолимо развивавшуюся болезнь Георгия Ивановича, вокруг него постоянно разрастался круг учеников, вполне естественно предлагавших свои услуги в разнообразных ситуациях. Чувствуя возможный приближающийся конец, чтобы получить даршан, как говорят в Индии, приехало множество преданных учеников из Америки, Англии, из других мест. По своему обыкновению Гурджиев великодушно принимал всех и заботился, чтобы каждый нашел место за его столом. Редко в его небольшой гостиной на обед собиралось меньше пятидесяти или шестидесяти человек.

Можно представить количество посуды, которую нужно было перемывать: три или четыре тарелки на человека; ложки – одна для салата, одна для супа, одна для десерта; и, конечно, вилки, ножи, чашки, стаканы, все большие тарелки, кастрюли и горшки. Все это означало ежедневное бесконечное мытье посуды. Как только грязную посуду приносили на кухню, выбранная группа – в которой частенько оказывался и я – отмывала их и незамедлительно уносила в гостиную. Ни капли не хвастаюсь, но в мою очередь все происходило без сучка, без задоринки.

И все же однажды Георгий Иванович категорически запретил мне когда-либо вновь мыть посуду. Однако заметив, как неопытная команда не успевает привести в порядок тарелки прежде, чем появятся грязные от следующего блюда, я осторожно отправлялся помогать, чтобы до окончания обеда чистые тарелки всегда были под рукой. Когда система запаздывала, потому что команду собирали в последний момент, задержка была неизбежной и Гурджиев бдительно за мной наблюдал. Однажды я мыл посуду и был пойман за руку. Я получил такой выговор, что решил больше не нарушать запрета. Два дня мне удавалось сдерживаться и не заходить на кухню, но на третий я с тревогой насчитал на обеде шестьдесят восемь человек, большая часть которых переполняла зал.

Поздно вечером, когда разъехались последние гости, я украдкой заглянул на кухню и увидел трех моих товарищей, надрывавшихся перед горами тарелок, столового серебра, грязных горшков и кастрюль. Не в силах сдержаться, я отправился к ним на помощь. Внезапно на кухню ворвался Гурджиев и потребовал, чтобы все немедленно покинули квартиру. Почти умоляющим тоном я спросил, могу ли я задержаться еще немного и навести порядок. Он сурово посмотрел на меня и отпустил тоном, не терпящим возражений. Я не мог отделаться от мысли, что на следующий день к обеду ожидалось более шестидесяти человек. Уже пробило четверть второго утра, и я знал, что к девяти часам на кухне уже будет дым коромыслом. Волнуясь о происходящем, я настойчиво спросил, можно ли мне вернуться пораньше и закончить с посудой. Он не ответил и указал на дверь. В конце концов, я ушел, твердо заявив, что вернусь пораньше на следующее утро.

Все еще встревоженный, я прибываю в половине седьмого и, боясь разбудить его, вначале прислушиваюсь у двери, не зная, как поступить. Прошла едва ли минута, как я слышу в прихожей его знакомые шаги. Я стучу, и он подходит к двери.

«Кто там?» – спрашивает он.

Он открывает дверь и с невинным видом спрашивает меня о цели визита в столь ранний час.

«Но, Георгий Иванович, вы знаете почему. На кухне полный хаос и я обещал, что приду и приведу ее в порядок».

«Очень хорошо», – говорит он и уходит в свою комнату.

Я бросаюсь на кухню и встаю как вкопанный. Все в порядке, в полном порядке! Затем я слышу приглашение: «Чеслав, идите и выпейте чашку кофе!»

Он не позволяет мне спросить, кто вымыл посуду, но я вполне уверен, что это он (что позже и подтвердилось).

Позже, тем же утром, я с тревогой рассказал мадам де Зальцман о происшествии, и моя неловкость увеличилась при виде того, как омрачилось ее красивое лицо. Еще раз, думал я, он пожертвовал своим временем и отдыхом. Для кого? Может быть, для меня? Сколько таких ночей он пожертвовал ради других? И сколько еще пожертвует? Без сомнения, знал только он.

Есть ли предел способности служить, служить взятой на себя задаче? Следовать собственной дхарме?

Все это было выше моего понимания. Дать ответ, кажется, может только тишина.

Пан Филиппович, или археологическая миссия

Станислав Андрианович Филиппович был замечательным инженером-строителем; Гурджиев называл его «Паном», «господином» по-польски. Я расскажу историю удивительных обстоятельств, приведших к их знакомству Георгий Иванович и его последователи находились на юге России, когда их накрыл хаос распространяющейся революции. Поскольку стало ясно, что придется покинуть Россию, Гурджиев организовал научную экспедицию для археологических и этнографических исследований в Закавказье, с целью безопасно провести всю группу на берега Черного моря[4].

Страну тогда поделили между собой белые русские под руководством генерала Деникина и большевики, во главе с Троцким и Лениным. У белых русских Гурджиев искусно получил все необходимые для экспедиции официальные бумаги. Затем, перейдя линию фронта, он раздобыл у большевиков все необходимые разрешения для защиты его «важной экспедиции».

Время от времени Георгий Иванович рассказывал о некоторых комических происшествиях того невероятного приключения. Однажды он с насмешкой показал нам разрешение белых, позволявшее носить оружие, с печатью революционного отряда на обратной стороне, дающей «товарищу Георгию Ивановичу Гурджиеву право носить револьвер для самозащиты».

Здесь я должен рассказать немного подробнее о некоторых драматических моментах, с которыми столкнулась их группа, и о том, как Георгий Иванович всегда успешно находил выход из трудных ситуаций. Однажды, в глубине кавказского леса их экспедицию застала врасплох группа вооруженных людей. После первого потрясения Гурджиев незамедлительно овладел инициативой. Он остановил лошадей, слез с повозки и дружески обменялся с ними рукопожатиями. Подслушав несколько слов их жаргона, он сразу же определил, что имеет дело с бандитами.

Пока спутники дрожали от страха, столкнувшись с вооруженными до зубов разбойниками, он заговорил с ними на их языке. В стране беззакония, кишащей бандитами, нужно быть готовым к таким встречам.

Переговоры заняли много времени. Поскольку главаря не было, Георгий Иванович воспользовался дружелюбием его заместителя, и один из бандитов проводил экспедицию в их укрытие. Георгий Иванович подшучивал над спутниками, что здесь он надеется провести одну из редких спокойных ночей.

И все в точности так и произошло. Им предложили жареного на вертеле ягненка и невероятное количество кавказского вина. Шумный вечер все не заканчивался, музыка и популярные песни эхом отзывались в лесу, объединяя всех присутствующих духом товарищества.

После хорошего ночного отдыха, благодаря гостеприимству главаря экспедицию в пути много миль сопровождали двое бандитов – без сомнения, до конца своей территории. Там их передали другой группе бандитов. Они сделали короткий привал, перекусить и выпить терпкого вина. Из-за отсутствия времени лишь крепкие рукопожатия подчеркнули начинавшуюся дружбу.

Спокойно и непринужденно экспедиция вновь отправилась в путь. Через несколько небогатых на события переходов они пошли вдоль строящейся железнодорожной линии. К дому, первому признаку обитаемой местности за несколько недель, они подошли после полудня. Возле дома имелся двор с надворными постройками. В поисках лучшего за последнее время места для отдыха Гурджиев постучал в дверь, надеясь на гостеприимство. Ее тут же открыл молодой человек и попросил вновь прибывших входить.

Пан (а это был он) дал указание слугам отвести в конюшню и накормить лошадей, а затем сердечно пригласил всю группу удобно располагаться в его доме. Сразу начались приготовления к празднику в честь гостей.

Намного позже, в Константинополе, Пан рассказал мне свои первые впечатления от группы. «Я действительно не понимал, – говорил он. – Эти люди казались мне немного странными – одновременно и серьезными, и веселыми, они очень уважали одного человека – не очень влиятельного в обычном смысле. Он не принадлежал ни к одутловатым представителям бюрократии, ни к надменному военному типу, к которым мы так привыкли. Я не мог точно указать, что же в нем было особенного».

Тем вечером они смогли вымыться, радостно выливая на себя ведра воды. Следующим утром они ухаживали за своими лошадьми и чинили снаряжение. Пан рано ушел на работу, но к полудню его принесли на носилках. Присутствовавший там доктор Стьернваль стал свидетелем, как Пана положили в тени и накрыли шерстяным одеялом. Он осмотрел Пана и обнаружил, что тот провалился в глубокий сон.

Им сказали, что в последнее время он часто впадал в такое состояние. «Он теряет сознание, – сказал один из его рабочих. – Это случается в основном на строительной площадке, когда он смотрит на вершины гор и на далекий горизонт. Сначала мы волновались по этому поводу и вызывали доктора, но тот всегда приходил уже после того, как Филиппович приходил в сознание. Хотя он много раз ездил в город для консультаций с докторами и принимал несколько различных лекарств, он по-прежнему, как и в этот раз, засыпает. Теперь мы просто кладем его в тень и оставляем в покое. И хорошо отдохнув, он приходит в себя».

Группа обедала без хозяина. Казалось, Гурджиева заинтересовал этот случай, но он не вмешивался. Время от времени он поднимал одеяло и всматривался в лицо спящего человека. Чуть позже Пан проснулся и встал, как ни в чем не бывало.

«Если бы не свидетельства окружающих и доказательства в виде моих часов, – говорил мне Пан в Константинополе, – я бы никогда не поверил, что со мной случилось что-то необычное. Этот странный человек брился и стриг волосы своих товарищей по путешествию, когда я очнулся. Ко мне подошла женщина из экспедиции и любезно спросила, что со мной было. Я ответил, что никогда раньше, ни в Польше, ни в России, ничего подобного со мной не случалось. Это началось здесь, сказал я ей, болезнь начала прогрессировать, когда я приехал для руководства строительством железной дороги».

«Впервые это случилось со мной несколько месяцев назад, – объяснил я ей. – Я отправился на охоту и помню только, как залюбовался пейзажем. Следующее, что я помню, это удивление от того, что я очнулся и вокруг уже почти стемнело. Наверное, вечерний холод разбудил меня. С трудом я сумел сориентироваться и найти дорогу домой. Мысль, что я проснулся только случайно и меня могли сожрать волки, так напугала меня, что больше я не уходил один далеко от своего дома. С тех пор, поскольку подобное происходило все чаще и чаще, к этому привык и я, и мои окружающие.

Этой женщиной, как я узнал позже, была Ольга Аркадьевна, жена композитора Фомы де Гартмана. Она предположила, что я могу попросить помощи и совета у человека, занятого стрижкой своих товарищей».

«Как простой парикмахер может вылечить меня, – ответил я, – когда даже специалисты не знают причины? Доктора из Тифлиса описали мой случай специалистам в Москве и Санкт – Петербурге, что привело к большому количеству научной болтовни, но к очень небольшому результату».

«Позже я узнал, что Гурджиев совсем не обрадовался тому, что его порекомендовали как человека, способного помочь в моем случае. «Помогу я или нет, – заявил он, – не зависит от того, попросит он меня или даже будет умолять. Если он заслуживает помощи, он ее получит; в противном случае – не вмешивайтесь».

«Экспедиция гостила в моем доме три дня. Вечером третьего дня та же самая женщина подошла с вопросом, сколько они мне должны. Но я был так счастлив принимать столь дружелюбных, внимательных и интересных людей, что отказался принять какую-либо плату за еду или за содержание лошадей».

«У меня во дворе много кур, – сказал я им, – а баран, которого вы ели, почти ничего не стоил. Вы искали у меня гостеприимство, а не гостиницу, – добавил я с улыбкой. – Напротив, если вам что-то не понравилось, пожалуйста, скажите мне прямо».

«За ужином в последний вечер я оказался сидящим, слегка нервничая, напротив человека, которого все звали Георгием Ивановичем. В конце ужина он спросил, можно ли поговорить со мной, когда я буду ложиться спать. Он так задал вопрос, что я не смог отказать, даже при том, что подумал, что он придет настаивать на оплате.

Войдя, он сел рядом со мной на кровать и поблагодарил за гостеприимство, оказанное ему и его товарищам. Он спросил меня, кто я и откуда. Потом, задав нескольких вопросов о моей болезни, он спросил, можно ли пощупать пульс и обследовать меня. Он взял мою руку. И это все, что я помню.

Утром они поднялись раньше меня, и я удивился, что они собрались уезжать так рано. Мы вместе позавтракали, и они отправились в Тифлис. Я провожал их до дороги, как поступал со своими близкими друзьями. Позже моя прислуга рассказывала, что им дали очень щедрые чаевые».

Дом казался без них пустым, но жизнь вошла в свое нормальное русло, дни потекли своим чередом. Однажды вечером, подавая мне еду, моя старая повариха заметила: «Прошла уже неделя, господин, с тех пор, как это в последний раз с вами случилось».

«Случилось что?» – спросил я, повернувшись к ней.

«Все верно, – подумав, сказала она. – В последний раз это произошло, когда они были во дворе, а вы спали на улице». Затем многозначительным тоном она добавила: «Прошла ровно неделя с тех пор, как тот странный человек вышел из вашей комнаты».

«Я ухватился за идею, что между отсутствием обмороков и визитом тех людей могла быть связь. Я сразу же начал размышлять: «Они поехали в Тифлис. Добрались они туда через два дня. Там ли они еще? Или сразу же уехали?». Я боялся, что никогда не увижу того странного человека, удивительного парикмахера, и всех его друзей. Как я мог после такого чуда оставаться там, застряв в такой глуши!

Я не медлил ни минуты. В тот же самый вечер я отослал заявление об отставке и на следующий день уже направлялся в Тифлис, не имея ни малейшего представления, кто эти люди или где их искать. В Тифлисе я быстро уладил свои дела, получил зарплату и длительный отпуск по болезни у докторов. Все это заняло два дня; потом я начал обыскивать улицы города в надежде найти путешественников, ради которых приехал. Я методично обошел все гостиницы и кафе. На четвертый день вечером я, наконец, увидел Гурджиева. Он сидел за столом в окружении веселой толпы. Без лишних формальностей Гурджиев просто сказал: «Садитесь, Филиппович. Вы приехали в Тифлис по делу?»

«Я приехал, чтобы присоединиться к вам, Георгий Иванович, – ответил я. – Я выздоровел».

«Как это? Присоединиться к нам? Вы имеете в виду на чашку кофе?»

«Нет! Нет, чтобы следовать за вами, Георгий Иванович, вместе с остальными».

«После длительной паузы Гурджиев сказал только: «Хорошо, друзья мои, у нас появился еще один товарищ».

«Вот как я, в конце концов, оказался в Константинополе», – закончил Филиппович.

Гораздо позднее Гурджиев рассказал нам о Пане. В ту ночь, сидя у его кровати, Георгий Иванович установил, что в двенадцать лет Пана загипнотизировали несколько друзей его старшего брата. Все они собирались в доме его родителей и использовали его в качестве «подопытного кролика».

«Видите ли, – объяснил Гурджиев, – болезнь Пана стала результатом варварской игры. Играя с психическими способностями человека, при отсутствии понимания у этих детей получилось погрузить его в сон и провести над ним несколько экспериментов. Но, не обладая достаточными знаниями, они не знали, как полностью его разбудить, или, что еще важнее, как очистить его мозг от всех созданных ими установок. В результате некоторые его интеллектуальные функции остались связанными с гипнотическим сном, во время которого его заставляли восхищаться далекими пейзажами. Полностью он так и не освободился от этого сна, и всякий раз, видя определенную местность, терял сознание».

Пан обладал густым басом, и Гурджиев часто просил его в Константинополе, так же как и во время его пребывания в Приоре, аккомпанировать Движениям, выводя определенные ноты. Его пение, напоминавшее виолончель, сопровождало аккорды фортепьяно.

Когда мы уже поселились в Приоре, Пан объявил о скором прибытии некоего Адамовича, еще одного «пана», тоже поляка. Тот факт, что он привел другого человека для обучения, возвысило его в моих глазах, и я почувствовал его многообещающее будущее на службе у наших поисков.

Но этому не суждено было сбыться. Через год Пан получил плохие известия о здоровье своего отца. Он оставил Приоре и уехал в Польшу, сказав, что надеется скоро к нам вернуться. Но отец продолжал болеть, и он был вынужден снова устроиться на работу инженером, чтобы поддерживать семью. После смерти отца он должен был позаботиться о наследстве; потом он влюбился и, в конце концов, женился.

Когда через несколько лет он вернулся, Приоре был уже продано. Он нашел меня через объявление и на несколько недель остановился у меня. Я узнал, что его жена – дантист, она много зарабатывала. Вероятно, она зарабатывала больше него и, чувствуя собственную независимость, вела себя слишком свободно по отношению к подобающим жене обязательствам.

Он стал ревнивым и начал пить. Боясь совершенно потерять контроль над собой, он вновь начал искать Гурджиева. Но Институт прекратил свое существование и Гурджиев мог лишь изредка с ним встретиться. Он бросил пить примерно на месяц, и к нему вернулась уверенность, он решил полагаться на себя и следовать собственной дорогой.

В таком настроении он вернулся в Польшу. Первые полученные нами письма от него говорили о «торжестве усилий» и прославляли волю. Но последующие письма были менее бодрыми. Пан сошелся со своей женой и его супружеские мучения начались снова. Вскоре, в 1939 году, немцы вторглись в Польшу, и с тех пор у меня не было о нем никаких известий.

Таинственное московское исцеление

Париже около фондовой биржи располагался магазин, специализировавшийся на продаже и ремонте пишущих машинок, а также на печати проспектов, рукописей и других документов. Я написал текст о мистике и однажды отправился туда его напечатать.

Месье П., владелец магазина, любил поболтать. Мы переходили от одной темы к другой, от мистики к духовности, что привело нас к современным идеям, и, наконец, совершенно случайно – к обсуждению Гурджиева. Узнав, что я – один из его учеников, он уже не мог остановиться и не говорить о нем.

Когда я пришел в магазин в следующий раз, он сказал, что его жена захотела встретиться со мной, услышав, что я был одним из учеников Георгия Ивановича. Я охотно согласился, и мы поднялись в их квартиру. Мадам П. долго рассказывала мне о Гурджиеве и его прежней жизни в Москве. Кажется, несколько ее русских друзей-эмигрантов слышали о нем, а некоторые даже знали его в России.

Пока она говорила, меня поразило сколь много людей, знакомых с ним в Москве, не догадывались о его истинных достоинствах, о его духовной стороне. Мадам П. считала его странным, неуловимым человеком, способным, кроме того, гипнотизировать и управлять людьми «даже на расстоянии».

«Все, – говорила она, – знали об определенных способностях этого человека и общеизвестно, что он учил разным штукам». Но ни мадам П., ни ее круг не знали в действительности, о чем же было его учение.

«Удивительно, – сказал я. – Вы говорите, у этого человека, кажется, есть особые способности и необыкновенные знания, и все же ни один из вас не заинтересовался и никто не попытался узнать о его учении!»

«Мне было бы действительно интересно, если бы вы могли мне рассказать, – ответила она, – но пойти к человеку с такой властью над людьми… Представьте, что он может сделать! Возможно, он подчинил бы нас своей воле, и мы действовали бы как большинство его последователей – под его контролем, неспособные действовать свободно. Нет уж, спасибо! Пусть так развлекаются другие».

«Но послушайте! Ведь люди и показали свою свободу, выбрав следовать за ним. Вы думали об этом?»

«Нет, нет, – не слушая, запротестовала она. – Позвольте рассказать вам один случай в Москве. Один из группы Гурджиева заболел и отправился домой, приблизительно за пятьдесят миль от Москвы. Гурджиеву говорили о его состоянии, но он не вмешивался. Вскоре болезнь усилилась, доктора сказали, что конец близок. Хотя больной желал посоветоваться с Гурджиевым, его родственники всегда отказывались. Но ситуация стала безнадежной, и боясь, что его смерть будет на их совести, они наконец попросили помощи Гурджиева.

Гурджиев согласился, сказал им прийти чуть позже в тот же день и взять некое лекарство. Так и поступили, две бутылки с лекарством немедленно отвезли пациенту. Он принял предписанную дозу и, к всеобщему удивлению, в тот же вечер поднялся. Остатки содержимого бутылок отправили на анализ. И что, вы думаете, там нашли? Ничего, кроме дистиллированной воды с небольшим количеством поваренной соли.

Вот видите, даже на расстоянии ему удалось проявить свою способность к внушению! Вот почему, если вы отправляетесь к нему, и он предлагает вам еду, он может заколдовать ее или даже наложить на вас проклятие», – добавила она, подтверждая свою позицию.

Несколько дней спустя, у Гурджиева, я рассказал ему об этой беседе. Он рассмеялся и сказал, что многие люди в Москве, а также в Санкт-Петербурге просили его о помощи, в том числе и медицинской. Когда я упомянул соленую дистиллированную воду в бутылках, он ответил: «Возможности лабораторий по определению растворенных в воде веществ ограничены обнаружением газов, и то, если они специально ищут какой-то из них. Но когда дело доходит до обнаружения особой энергии, – которую можно передавать воде и хранить в ней – химики оказываются в затруднении».

Немного помолчав, он добавил: «Вы знаете, печально, что эти люди совершенно не интересуются действительно важными вещами, и что их внимание так легко отвлекается на вещи, у которых совсем нет никакой значимости. Не показывает ли такая перевернутая с ног на голову ситуация, насколько человек остается ребенком?»

Часть IV

Четыре женщины

София, младшая сестра

София Ивановна – пятый и последний ребенок в семье, с малых лет она чувствовала особую привязанность к своему старшему брату, Георгию Ивановичу, и восхищалась им. Он постоянно удивлял ее, к примеру, владением разнообразными ремеслами. Наблюдая за мастерами своего дела и практикуя то, чему научился, он, в конечном счете, превосходил всех в ловкости и мастерстве. Из-за своей предупредительности, внимательности, поскольку он легко сходился с людьми, мастера его очень любили и с удовольствием делились с ним знаниями и секретами своего ремесла. Поскольку Георгий Иванович интересовался всеми сторонами человеческой жизни, подобным образом он изучил почти все профессии. Еще молодым человеком он изучил вязание, вышивание, изготовление фейерверков, китайских игрушек, винтовок и искусственных цветов – одним словом того, что русские называли «галантереей», не говоря уже о других товарах, продававшихся на базаре. Все в нем гипнотизировало Софию, и она рассказывала мне, что обычно она тенью следовала за ним.

В детстве отец прозвал ее «Черной Ниточкой» из-за ее тонкой фигуры и смуглого лица. Ее, беззаботную и бойкую, как козочка, частенько отсылали с поручениями. Позже она с большой теплотой рассказывала мне о множестве незабываемых моментов детства рядом со старшим братом.

* * *

Однажды их родители на некоторое время уехали, взяв с собой троих остальных детей. София осталась с Георгием Ивановичем, который что-то ремонтировал или выполнял случайные работы, что было обычным делом во время его юности. Жившую неподалеку семью дяди попросили присмотреть за ними и накормить. Георгий Иванович всегда ждал до последней минуты, посылая сестру за обедом. Всегда наготове, Черная Ниточка тут же убегала.

Однако по дороге встречались разнообразные соблазны, способные отвлечь маленькую девочку. Опасаясь, что она не выполнит свое поручение, Георгий Иванович придумывал различные уловки, чтобы она избегала всяких искушений. Например, он говорил ей: «Возьми эти тарелки, но тебе нужно бежать. Я сейчас плюну на этот камень. Если плевок высохнет прежде, чем ты возвратишься, я могу умереть».

Боясь, что камень высохнет, София бежала, пока хватало дыхания. Вернувшись, с колотящимся сердцем, она первым делом смотрела на камень. Остался ли он влажным? И так все время и было! Эта уловка была настолько эффективна, что Георгий Иванович часто использовал ее. Конечно, время от времени он возвращался и плевал на камень, когда сестры не было видно – до того дня, пока она его на этом не поймала. Еще долго память об этом событии заставляла их смеяться, и благодаря этому она росла со все возрастающей любовью к старшему брату.

* * *

В другой раз Георгий Иванович заболел и хотел приложить немного льда к животу. И вновь, как обычно, за ним в кафе неподалеку послали Черную Ниточку. Владелец кафе был благодарен Георгию Ивановичу за то, что тот отремонтировал несколько его аппаратов и великодушно дал ей столько льда, сколько она захотела. София настояла, чтобы он нагрузил ей на спину как можно больше, заслужив восхищение владельца кафе своей смелостью и энергией. Пока она бежала назад домой, половина льда растаяла на солнце, и она добралась совершенно мокрая. Но когда Георгий Иванович сказал, насколько этот лед помог ему, растаяла уже сама София!

* * *

Другая история говорит о гармонии и солидарности, царившей в этой семье. Она произошла в то время, когда их отца практически разорила эпидемия, уничтожившая его стада; однажды ему предложили деньги за то, чтобы распилить некоторое количество бревен. И хотя предложение и было неожиданным благом, он сильно сожалел, что не мог согласиться на него, поскольку для такой работы требовалось два человека. Но София, маленькая Черная Ниточка, едва ли девяти лет отроду, спасла положение, показав, что может пилить вместе с отцом; она упрашивала его взяться за эту работу. Несколько недель она смогла преодолевать свою усталость, и они успешно выполнили работу.

* * *

Так как Георгий Иванович был старшим сыном в семье, от военной службы его освободили. Когда ему исполнилось двадцать, он решил извлечь из такого положения пользу и помочь отцу решить финансовые проблемы семьи. Поскольку он не мог заработать достаточно денег, работая на других, лучшим решением он посчитал открытие магазина. Но где найти достаточно денег для начала? После длительных размышлений он решил делать товары сам, хотя и был очень молод, и вскоре начал выставлять свои изделия в лавке, в хорошем месте. Здесь можно было найти все для удовлетворения потребностей зажиточной клиентуры в окружающей обстановке: искусственные цветы, разноцветные абажуры, веера всех видов, копилки, декоративные гипсовые изделия, которые он сам отливал и раскрашивал. Лишь один человек был рядом и помогал в этом предприятии – София. Усилия брата помочь семье день за днем заставляли любить его все больше, особенно когда их работа вернула улыбку на лицо матери.

Скоро дело стало процветать, но столь быстрый успех не мог не вызвать зависти у соседних торговцев. Они постоянно насмехались перед его всегда переполненной лавкой; но Георгий Иванович знал, как отвечать на подобные реплики: «Эй, там, полугрек! Чем это ты там торгуешь, завлекая всех клиентов?»

А Георгий Иванович отвечал: «Это слишком дорого для таких, как вы. Вам не понять! Возвращайтесь в свои лачуги!»

«О, неужели? – слышалось в ответ. – Этот ваш хлам хорош только для надувательства глупцов!»

Черной Ниточке доставляло удовольствие, что ее братом восхищаются и завидуют ему. Когда семья вновь встала на ноги, Георгий Иванович закрыл свою лавку, полностью посвятив себя своему поиску, но по-прежнему продолжал время от времени различными способами помогать своим родителям. Благодаря столь сильным связям, возникшим в детстве между самым старшим братом и самой младшей сестрой, вполне естественно, что Черная Ниточка всю свою жизнь окружала брата заботой и любовью. После смерти Юлии Осиповны, жены Гурджиева, София не переставала доказывать свою преданность ему, сначала в Приоре, затем и в Париже, где она находилась рядом до конца.

То, что Георгий Иванович мог полностью отдаться своей работе в последние годы, отчасти явилось результатом того, что он мог рассчитывать на свою сестру, заботившуюся о его повседневных потребностях. Как и многие, думая о Софии Ивановне, я преисполнен благодарности за то, что она избавила Георгия Ивановича от необходимости выполнять множество разнообразных дел, освободила его для блага всех нас и ради его работы.

Юлия Осиповна

От других учеников жену Гурджиева нельзя было отличить ни по его отношению к ней, ни по ее отношению к нему. Как и все остальные она, по русскому обыкновению, называла его Георгием Ивановичем. Новые обитатели Приоре сильно удивлялись, узнав за время своего пребывания, что эта леди, полная изящества и доброты, была женой Гурджиева.

Может показаться удивительным, что представительница высшей польской аристократии, связанная с близкими к царю людьми, стала женой столь далекого от манер двора человека. Гурджиев завоевал сердце этой молодой женщины, хотя на тот момент она едва ли могла предположить, сколько ей еще предстоит узнать о нем. Однажды, с понимающей улыбкой она доверила нам, насколько была тронута открыть настоящую природу своего мужа, понять, что он целиком предан работе духовного порядка, посвятил себя благу ближнего. До этого момента, благодаря его спокойной силе, она ценила его больше как любящего партнера, великодушного покровителя и желанного отца их детей. Этого, кажется, было достаточно, чтобы сделать ее счастливой. Он предстал в новом свете, когда она поняла, что окружающие почитали ее мужа необыкновенным учителем и настоящим мудрецом, способным помочь своим ученикам раскрыть истинный духовный потенциал. Тогда она заняла скромное место рядом, стараясь никоим образом не помешать той работе, которую он должен был выполнить.

Описывая человека, естественно подчеркивать его характерные качества, оригинальность и особые черты – одним словом все, что отличает его от других. Но это кажется неуместным, даже оскорбительным для памяти Юлии Осиповны, поскольку целью всех ее усилий было оставаться незамеченной и подчиниться работе, гораздо большей, чем она сама. По отношению к нам она вела себя как мать и друг, всегда готовая помочь, посоветовать и даже позаботиться о наших нуждах, как это однажды произошло со мной.

Хотя конфликты в любом обществе неизбежны и люди понапрасну обижают друг друга, Юлия Осиповна никогда ни с кем не спорила. Она всегда была готова выслушать и понять оправдания упорствовавших в своем упрямстве, и делала она это, не выказывая ни малейшего недовольства, ни малейшей критики. Ее беспристрастная доброжелательность создавала атмосферу умиротворения между нами.

Когда эта стройная женщина выполняла Движения, мое внимание всегда привлекала ее благородная красота. На меня производило особое впечатление, когда она раскрывала руки. Это движение напоминало мне об орлице, раскрывающей крылья перед полетом. Она становилась настолько легкой, что казалось, простого жеста будет достаточно, чтобы оторваться от земли. Если нужно было бы определить ее характерную особенность, я бы сказал, что она олицетворяла собой деликатность и такт, проявившиеся в одном, в общем-то, обычном случае, который я не могу забыть.

Он произошел в Приоре. Ответственным за коров назначили новичка с дипломами и дополнительными заграничными сертификатами. Однажды он пренебрежительно ответил на то, что Юлия Осиповна сказала об уходе за этими животными. Я бесшумно приблизился, подумав, что присутствие другого человека уменьшит его высокомерие. Но вместо успокоения аудитория лишь побудила к дальнейшей демонстрации своих знаний, и он напыщенно продолжал разглагольствовать о превосходстве современных научных технологий над традиционными методами, которые, согласно ему, основывались на устаревшем элементарном эмпиризме.

Мнения разошлись о том, как накормить молодого теленка, только что появившегося на свет. Наш молодой знаток, согласно новейшей методике, занялся доением несчастной матери, когда Юлия Осиповна остановила его спросить, почему он так делает. Он ответил, что важно удалить первое молоко, сказав, что оно чрезвычайно вредно для молодого теленка. Он не первый из ответственных за коров, применивших этот современный метод для исправления «дефекта» матери Природы. Последняя такая попытка, в действительности, окончилась смертью молодого теленка. Для предотвращения дальнейшего несвоевременного вмешательства в работу природы Гурджиев поручил Юлии Осиповне задачу наблюдения за новорожденными телятами.

Не зная о несчастьях своих предшественников и возмущенный тем, что его компетенцию подвергают сомнению, новый ответственный проявил не много уважения к Юлии Осиповне. Однако, объяснив уже опробованные методы и их результаты, она спокойно сказала, что он без сомнения прав, но что в этом случае Георгий Иванович хотел придерживаться естественных процессов, и будет раздражен, узнав, что новому директору коровника не сообщили о его инструкциях, поскольку результаты этих экспериментов его сильно интересовали. В ответ на эти слова модную процедуру немедленно прекратили. Несмотря на нежелание молодого ученого, новорожденный был возвращен к своей матери и не разделил грустную судьбу предыдущего теленка.

Тогда я сказал Юлии Осиповне, насколько возмущен грубостью этого молодого человека и предложил рассказать обо всем Гурджиеву. Она мягко ответила: «У Георгия Ивановича и так уже много трудностей и забот. Зачем их умножать? Кроме того, поведение молодого человека происходит не от плохих намерений, а от нехватки опыта».

Помолчав, она добавила: «Он искренний, но голова забита книжным знанием, а вот практического применения не хватает. Он старается, и это достойно уважения. Когда он будет в хорошем настроении, я попробую поговорить с ним».

Всегда мягкая и тактичная, она быстро завоевала дружбу и уважение этого человека, и в результате того случая у нее появился новый поклонник. Что же до меня, то столкнувшись с ее великодушием, мне стало стыдно, что я позволил овладеть мной своему ограниченному чувству справедливости, способному только исправлять ошибки и наказывать, не разбираясь в их причинах.

Мы всегда видели ее излучающей свет, и все были уверены в ее отличном здоровье; но оказалось, что долгое время ее разрушал рак. Доктора ошиблись с диагнозом, поэтому и лечили от всевозможных других болезней, тогда как настоящая беда продолжала свое разрушительное дело.

Когда Гурджиев, все еще очень слабый после произошедшей аварии, назначил анализы для своей жены, результаты показали уже неизлечимую болезнь. Юлия Осиповна с каждым днем становилась все слабее и все реже появлялась среди нас. Однако, несмотря на все ее страдания, она оставалась собой, и после смерти оставила за собой тонкий аромат чистоты и благородства.

Мы все шли за гробом на кладбище в Авоне, где Гурджиев приобрел участок для членов своей семьи.

Бабушка

По всем рассказам, Георгий Иванович, кажется, провел детство в патриархальной семье – или «матриархальной», в чем мы вскоре убедимся, – напоминающей о библейских временах. В книге «Встречи с замечательными людьми» он даже посвящает памяти своего отца очень трогательную главу.

Поскольку я некоторое время пользовался привилегией жить рядом с матерью Гурджиева, то я уверен, что читатель поймет, почему я хочу посвятить этой женщине несколько воспоминаний, иллюстрирующих ее исключительный характер. После многочисленных приключений, страданий и лишений этой храброй леди удалось добраться до Приоре вместе с другими членами ее семьи. Им посчастливилось избежать турецкого вторжения, хотя отец Георгия Ивановича и несколько родственников, не пожелавших покидать родину, неизбежно стали жертвами геноцида захватчиков. Путешествуя по советской России и глухим районам Закавказья без денег и крова, беженцы прошли через суровые испытания. Мать Гурджиева сопровождала его младшая сестра София со своим мужем. Среди беженцев был и брат Гурджиева Дмитрий со своей женой и четырьмя детьми. Узнав, где они нашли пристанище, Георгий Иванович немедленно отправил помощь, но прошли долгие месяцы, прежде чем, наконец, они добрались до Приоре зимой 1923 года, и к чувству радости примешивалась доля печали.

С первого же дня все мы называли ее «Бабушкой», так же, как и ее внуки. Она была среднего роста и всегда куталась в черный платок. Для меня она олицетворяла извечную женщину – без возраста, своеобразный архетип.

Здесь я должен вернуться в прошлое. После женитьбы отец Георгия Ивановича и его мать сразу же захотели ребенка. Дважды молодая женщина вынашивала и рожала, но каждый раз новорожденный жил всего несколько недель. Почувствовавшей безысходность, а потом и полностью впавшей в уныние, судьба представлялась ей заслуженной карой, доказательством того, что она недостойна материнства. Постепенно она отдалилась от всех праздников, общих событий, традиционно отличавших жизнь ее семьи. Она перестала заботиться о своем внешнем виде, предпочитала самую простую одежду и еду, стала вести себя очень скромно и благопристойно. Совершенно не фанатичная, она предалась непрестанной молитве, умоляя небеса наградить ее ребенком.

В том регионе все еще глубоко уважали один из религиозных обычаев, когда человек просил милостыню и отдавал собранное на благотворительность. Добиваясь божественной благосклонности, обращались к подобному обряду обычно женщины из беднейших слоев, неспособные заплатить доктору. Но у этой молодой женщины достаток имелся. Она и ее муж жили с ее матерью, знаменитой акушеркой, известной на сотни миль вокруг.

Чтобы заслужить божественное прощение и избавиться от остатков гордости и стяжательства, она смиренно поклялась пожертвовать церкви столько воска, сколько будет весить ребенок, если ей пошлют такое благословение. Из этого воска она сделает свечи и раздаст бедным и нуждающимся, чтобы они могли по обычаю чествовать своих любимых святых, зажигая свечи во время религиозных церемоний. Хотя сама по себе жертва не была очень большой, пусть воск и стоил дорого, действительно имело значение то, что деньги на него нужно было собрать милостыней. Это проявление смирения и представляло настоящую жертву. Если родится ребенок, то, как только позволит здоровье, молодой женщине предстояло отправиться просить милостыню босиком, без платка или другого головного убора, с распущенными волосами.

Случилось так, что вскоре на нее снизошло божественное благословение. Забеременев, она оградила себя от любого нечестивого поступка или мысли. Все время страшась потерять ребенка, она непрерывно молилась. Когда ребенок появился на свет, она честно исполнила свою клятву и даже продолжала поступать сообразно ей в последующие годы. Такое поведение, по-видимому, обеспечило ей благосклонность небес, потому что после Георгия Ивановича у нее было еще четыре ребенка – сын Дмитрий, и три дочери: Мария, Лукерья, и София – и все они пережили свою мать.

Домом для семьи был Александрополь, важный экономический и административный центр региона. Наша Бабушка жила со своими родителями до смерти своей матери, и мать сильно повлияла на Бабушку.

* * *

Чтобы понять то влияние и те корни, что определили судьбу Георгия Ивановича, мы должны посвятить несколько слов его бабушке. Ее слава акушерки и женщины необычайных способностей разнеслась столь далеко, что не только беременные женщины, но и люди с самыми разнообразными болезнями приезжали за ее советом даже из самых отдаленных районов Закавказья. Поскольку в то время люди путешествовали на повозках, запряженных лошадьми, ей потребовалось купить большой участок земли перед домом для размещения всех приезжающих.

Гурджиев очень хорошо это помнил. Участок всегда заполняли бесчисленные стоянки, которые устраивали целые семьи разного культурного происхождения, ждущие своей очереди увидеться с Софией Паджи («сестрой Софией» по-турецки), как ее все называли. Титул «Паджи» она заслужила своей преданностью людям, она никогда никому не отказывала в малейшей помощи. Несмотря на известность, она взяла на себя особое обязательство отдавать большую часть своего времени бедным, страдающим и больным. Она никогда не откладывала посещений на потом, и каждый день выполняла то, что судьба определила ее долгом.

У богатых она просила, бедным – отдавала. Так она понимала справедливость. Именно бедняки окрестили ее «Паджи», сестрой доброты и милосердия. Более удачливые охотно приносили ей свою старую одежду, которой больше не могли найти применения, и она раздавала одежду нуждающимся. Это еще больше увеличивало ее популярность и авторитет.

Сестра Георгия Ивановича рассказывала мне: «Все, что нам нужно было сказать, это что мы – внуки Софии Паджи, и люди уступали нам места в общественных заведениях, в хаммамах, или даже в театрах. Везде почитали Софию Паджи».

Престиж Софии Паджи нельзя было превзойти, несмотря на то, что в Александрополе было много квалифицированных и уважаемых докторов. Множество историй, подобных следующей, способствовали ее славе.

Однажды ночью у жены одного высокопоставленного чиновника начались схватки, срочно позвали доктора. Около полудня рождение ребенка приблизилось, но роды были тяжелыми и различные вмешательства не помогли. Обессиленная жена уже не могла тужиться, и ребенок, будто разочаровавшись, затих. Вечером, когда ситуация стала критической, слуги и соседи потребовали вмешательства Софии Паджи, но семья не желала снисходить до того, чтобы просить ее помощи. Что же до доктора, то он категорически протестовал против этого предложения. Однако, когда доктор наконец признал свое бессилие, они решились позвать Софию Паджи, которая тут же прибыла. Сохраняя достоинство, доктор отошел в сторону, не признавая, что нужно было обращаться за помощью к «безграмотной» женщине. Обращаясь к мужу, он бросил с презрительным упреком: «Посмотрите! Ваша жена страдает. Она совсем серая, а вы собираетесь позволить этой колдунье заставить ее страдать еще больше».

София Паджи, не теряя времени, сделала все необходимое. К всеобщему удивлению она быстро приняла ребенка, обеспечила ему необходимый уход и положила в колыбель. Затем, подойдя к кровати матери, она подняла плаценту и бросила под ноги доктору, резко бросив: «На, подавись! И продолжай свои смертоносные процедуры!»

К молодой матери вернулся обычный цвет лица, и, как только опасность миновала, София Паджи уехала. Свидетели утверждали, что доктор проявил истинное достоинство. Столкнувшись с очевидными познаниями Софии Паджи, он по-настоящему ее оценил и, несмотря на ее оскорбительный жест, просил ее не сердиться, уверяя в своем искреннем восхищении. «Отлично, София Паджи. Хорошая работа!» – повторял он.

Тот профессиональный подвиг еще больше увеличил ее известность, поскольку с тех пор ее способности признали и медицинские власти. Полученную значительную сумму она отдала беднякам, утверждая, что занимается этой профессией только, чтобы помогать людям, а не зарабатывать на жизнь.

Таковы были крепкие корни нашей Бабушки. Почувствовав приближающийся конец из-за рака печени, она полностью посвятила себя молитве, желая сохранить сознание и ясность перед лицом смерти. Через несколько дней ощутив, что наступает последний час, она приготовила свое тело к смерти, надела платье, послужившее ей саваном, и спокойно легла в ожидании конца. Когда тело уже холодело, она все еще читала нараспев слова своей любимой молитвы: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое…», иногда поглядывая на присутствующих, будто удостоверяясь, что все еще здесь, на земле, а иногда чуть громче напевая: «да приидет Царствие Твое…», будто бы позволяя таинству еще глубже звучать в ней.

Ее последние слова, произнесенные на армянском, звучали японской поэзией:

Умолкла птица,

Прочь улетев

К другой земле.

Увял цветок.

Оставил эту жизнь,

Но ветер рассеет его семена.

И посмотрев на окружавших ее людей, добавила: «Эй, вы! Смейтесь или плачьте. Делайте, что хотите. Мне уже все равно. Я уже в другом месте».

И с этими словами она закрыла глаза, чтобы больше никогда их не открывать.

От этих женщин, с выкованными из стали характерами, молодой Георгий Иванович, несомненно, получил незабываемые впечатления и исключительную подготовку к жизни.

Жанна де Зальцман: законная передача

В 1921 году нам пришлось вернуться в Константинополь, и вскоре Гурджиев пригласил меня пожить в его доме. Примерно через неделю я узнал большую часть старших учеников, находившихся рядом с тех пор, как он остановился в России. Однажды я открыл дверь. За ней стояла молодая женщина в сопровождении мужчины, державшего на руках ребенка.

«Чем я могу быть полезен, мадам?»

«Георгий Иванович здесь?» – по-русски, с легким французским акцентом, спросила она, и, не дожидаясь ответа, шагнула через порог.

Пока я колебался, она прошла в комнату для собраний, где ее радостно встретили.

«Жанна Юльевна приехала!»

Тут появился Гурджиев и тепло приветствовал мадам де Зальцман, ее мужа Александра и их дочь Буську[5].

Вскоре после приезда мадам де Зальцман и ее муж присоединились к всевозможной деятельности, в частности, к Движениям. Даже тогда мадам де Зальцман выделялась среди учеников Георгия Ивановича качеством своего присутствия; все женщины и девушки по-особому ее уважали. Она всегда была спокойна и уравновешена в отношениях с окружающими, она так же быстро заслужила любовь и уважение группы Успенского в Константинополе.

Именно к Жанне Юльевне все обращались за помощью в понимании особых переживаний в Движениях. Превосходная пианистка и бывшая ученица Эмиля Жак-Делькроза, она открыла успешную школу ритмичного танца в Тифлисе. Однако после встречи с Георгием Ивановичем она без колебаний подчинилась потребностям его учения. Обладая врожденным ощущением хореографии, она понимала, как нужно выполнять Движения. Всегда стараясь расшифровать их значение, настаивая на необходимости точной последовательности и ритма, она помогала людям почувствовать их значение и возможности. Вскоре Гурджиев начал поручать ей руководство этой работой. Я вижу как сейчас ее напряженную работу с Лили Галумян и Ольгой Ивановной, позже ставшей женой известного американского архитектора Фрэнка Ллойда Райта. Вместе с другими подготовленными учениками они занимались часами.

Упорную работу прерывали нескончаемые вопросы: «Жанна, посмотрите, так правильно?»… «Жанна, пожалуйста, проверьте положение моих рук».

Во время работы я никогда не замечал с ее стороны отсутствия желания, не замечал я и выражения усталости на ее величественном лице. Красивая, великодушная, удивительно открытая к людям – перед ней как по волшебству таяло любое сопротивление. Такой она была в Константинополе, такой же осталась и позже, в Приоре. Вспоминаю, как я оказался напротив нее во время танца, берущего начало, как говорили, в хороводе. Вдохновляясь ее полным и вместе с тем естественным участием в танце, я чувствовал, как поднимаюсь много выше того, что считал своим пределом.

Однажды вечером в Учебном Доме, когда Гурджиеву пришлось уйти после дневных занятий, старшие ученики попросили Фому де Гартмана исполнить небольшую музыкальную импровизацию на фортепиано. Мадам де Зальцман и около десятка других женщин начали танцевать. На некотором расстоянии от сцены располагались удобные скамейки, укрытые роскошным мехом. Александр де Зальцман, я и несколько других учеников, осторожно расположились здесь понаблюдать за импровизацией. Я никогда не видел ничего более обаятельного и способствующего пробуждению человека к неизвестному. Я начал понимать, что общение через танец нельзя сравнить ни с чем, что он может быть практически совершенным языком. Все, что эти женщины чувствовали и даже думали – одним словом все, что они выражали в танце, – передавалось нам внутренним качеством их движений. Мадам де Зальцман, располагавшаяся в центре, казалась воплощением единства и гармонии этой женской хореографии. Мы наблюдали за этой сценой, боясь пошевелиться и разрушить ее. Я не знаю, помнят ли танцовщицы тот вечер, но для меня он останется одним из самых чистых моментов в волшебном окружении Учебного Дома.

Мы часто разыскивали Жанну Юльевну, чтобы поговорить о личном внутреннем поиске. Она не жалела своего времени и знала, как направить нас к самому важному. Помню, как однажды она сказала мне: «Мы вынуждены страдать из-за нашей бессознательной неуравновешенности и все время ищем способ вернуться к тому, что ощущаем как верное положение. Внутри мы не способны сохранять это положение. По сути, наше состояние постоянно меняется, но мы этого не осознаем».

С каким беднягой приходилось иметь дело Жанне Юльевне; тогда я был еще очень наивен. Время от времени, по собственному усмотрению появляется какое-то внутреннее состояние, а я воображаю, что могу его сохранить. Я все еще не понимал высказанную в учении горькую правду: что в обычном состоянии человека «все просто случается», и что в этом состоянии он не обладает способностью действовать осознанно.

Мадам де Зальцман, как и Успенский, часто делала заметки – это запрещалось во время какого-либо дела, но дозволялось потом. Особенно она записывала все, что касалось Движений и сопутствующей музыки. Позднее, в Париже, я тоже пытался записать разные Движения и упражнения. Я быстро понял, как трудно найти удовлетворительный способ, иллюстрирующий как различные движения, ритмы и последовательности объединяются в единое целое. Тогда я понял, почему мадам де Зальцман записывала отдельно движения конечностей, головы и туловища, каждое в своем собственном ритме, а позже воссоздавала их под музыку.

Однажды, гораздо позже, после смерти Гурджиева, мадам де Зальцман приехала ко мне спросить, сохранились ли у меня записи определенных упражнений. Я думал, что смогу помочь, но в действительности ни моя память, ни мои заметки – большую часть которых я потерял, – ничуть не помогли. Это еще больше помогло мне осознать ту существенную роль, которую она играла в передаче учения, и как она постоянно и неутомимо ему служила. Каждый день Гурджиев подбрасывал нам жемчужины живых фрагментов знания из своей сокровищницы, как бросают птицам крошки, совсем не уверенный, что их получат, обдумают, сохранят и передадут. Большинство из нас не могли осознать истинную ценность того, что предлагал нам Гурджиев.

Мадам де Зальцман обладала внутренней силой, позволявшей ей решать самые трудные задачи. Годы спустя, когда я регулярно виделся с ней и работал под ее руководством, я заметил, что помимо своего собственного вклада, она сохранила все упражнения и практическое знание, принесенные Георгием Ивановичем.

Первые несколько лет я действительно не знал о роли мадам де Зальцман, однако к концу жизни Гурджиева мне стало ясно, насколько она была для него важна. Он не раз торжественно заявлял: «Кто бы ни хотел связаться со мной, все должны пройти через Жанну. Я поручил продолжение свой работы ей, я полностью ей доверяю. Она никогда не подводила меня».

Сегодня я вздрагиваю от мысли, что мадам де Зальцман могло бы не быть рядом с Георгием Ивановичем. Благодаря ей и ее окружению я мог оценить глубину оставленного им устного учения. Учение осталось живым и постепенно распространилось по всему миру также благодаря ей.

Часть V

Последние дни

Осень 1949 года

Стоял конец лета 1949 года. Гурджиев редко выходил. Как я узнал позже от его докторов, он уже давно знал, что дни его сочтены, но не допускал, чтобы кто-то это заметил. Для большинства людей вокруг него ничего в обычном порядке не изменилось, кроме, возможно, особого беспокойства о приведении дел в порядок С другой стороны, совершенно на другом уровне, он предъявлял особенные требования к самым близким французским ученикам, будто желая призвать их к большей ответственности в направлении работы групп. В то время к нам присоединилось множество англичан и американцев, и Гурджиев отчетливо хотел, чтобы они принимали участие в более интенсивной работе. Силы его таяли с каждым днем, и он появлялся на обедах лишь на короткое время. Тогда мы узнали, что его состояние очень серьезное. За исключением этого, его внешний вид вводил в заблуждение, поскольку, вопреки всему, под его руководством велась разнообразная деятельность, как будто ничего не произошло – но какой ценой! Я все еще вижу, как он выходит из своей комнаты, с трудом проходит по коридору, пока не доходит до гостиной. Здесь он подтягивается, приглаживает свои усы и только тогда заходит, полностью преображенный – он вновь становился учителем, великолепным старым львом. Добродушная улыбка освещает его лицо, эта знакомая улыбка всегда подбадривала нас и возрождала надежду. Так продолжалось до последних дней.

Он тщательно рассчитывал время появления к нашим обедам, чтобы как можно меньше утомляться и как можно эффективнее сыграть свою роль. Благодаря установленной последовательности «тостов за идиотов» он мог следить за ней даже из своей кровати. Я заметил, что он всегда появлялся, когда произносили тост «за всех безнадежных идиотов». Ритуальное построение этого тоста было следующим: «За здоровье всех безнадежных идиотов, объективных и субъективных – то есть, за здоровье всех тех, кто является кандидатом умереть как собака, и за здоровье всех тех, кто является кандидатом умереть достойно».

В те последние дни Гурджиев сам тогда торжественно добавлял: «Тот, кто работает над собой, также готовится к достойной смерти».

Когда подходило время для следующего тоста, он уходил из-за стола твердым, решительным шагом, не позволявшим кому-либо догадаться о его усталости. «Продолжайте, продолжайте», – не оглядываясь, говорил он. Наши взгляды провожали его внушительный силуэт, исчезающий в конце коридора. Время останавливалось. Атмосферу все еще наполняло его присутствие. Его слова, разрывавшие тишину, призывали нас к самому главному.

Примечания

1

Частично материал этих лекций раскрыт в книге П. Д. Успенского «В поисках чудесного».

2

В Российской Империи чиновники получали жалованье 20 числа каждого месяца.

3

См. также комментарии Орейджа к «Рассказам Вельзевула своему внуку» в книге Ч. С. Нотта «Дневник ученика» серии «Гурджиев. Четвертый Путь».

4

Это невероятное путешествие описано в книге П. Д. Успенского «В поисках чудесного» и в воспоминаниях Фомы и Ольги де Гартманов «Наша жизнь с господином Гурджиевым» (выходит в серии «Гурджиев. Четвертый Путь»).

5

Буська – детское прозвище дочери де Зальцманов Натальи.

Content

Чеслав Чехович
Гурджиев. Учитель в жизни

Слово издателя

Предисловие

Пролог

Часть I Воспоминания о Константинополе 1920–1922

Первая встреча

Двадцатники

Случай с молодым Алексеем

Первый холодный душ

Развлекательная память

От грез к реальности

Пробужденный человек перед лицом войны

Порядки законов

Рациональные проблески бессмертия

Отъезд из Константинополя и замечания об искусстве

Часть II Воспоминания о Приоре 1922–1930

Слишком много поварят

Кэтрин Менсфилд

Рождественская елка

Незабываемый урок

Учитель и мышь

Интеллигенция – истинная или мнимая?

Секрет турецкой бани

Бригадир

Урок акробатики

Испытание для художников

Журналисты в Приоре: демонстрации

Работать как настоящий христианин

Дайте природе самой о себе позаботиться

Посередине – страдания

Способность помочь

Авария

Сила отождествления

Правосудие учителя: наказание

Правосудие учителя: прощение

Справедливый человек и его сосед

Хвала отдыху и празднику

Часть III Улица Колонель Ренар 1936–1949

Выполнение условий

Война и благородный человек

Мастерский рецепт

Объективная доброта

Дорогу к высшему открывает жертва

Пан Филиппович, или археологическая миссия

Таинственное московское исцеление

Часть IV Четыре женщины

София, младшая сестра

Юлия Осиповна

Бабушка

Жанна де Зальцман: законная передача

Часть V Последние дни

Осень 1949 года

Примечания