Казьмин Михаил Иванович

Царская служба

От автора

Уважаемые читатели из Санкт-Петербурга!

Описанный в книге город, хотя и располагается на том же месте, где в нашем мире находится Санкт-Петербург, таковым не является. Поэтому там совершенно иначе располагаются и называются улицы, площади, каналы, мосты, учреждения и т. д.

Прошу принять это как особенность выдуманного мной мира.

С уважением,

М.И. Казьмин

Пролог

Митьку я узнал не сразу. За те четыре с половиной года, что мы не виделись, младший братец сильно изменился, как, впрочем, и должен был бы измениться почти к семнадцати годам мальчишка, которого я помнил двенадцатилетним.

— Отец послал тебя встретить, — после всех положенных по такому случаю приветствий и проявлений радости доложил обстановку брат, рядом с которым переминались с ноги на ногу в ожидании работы двое носильщиков. — А это у тебя что? — Митя наставил палец на оставшееся на левой щеке напоминание о поединке с Орманди[1].

— Отметина, что в германском университете учился, — усмехнулся я. — Там такие почти всем раздают.

Пока шли к дожидающейся нас у вокзала карете, пока носильщики под бдительным надзором кучера Прохора ставили сундук на багажную полку и крепили его ремнями, Митька успел рассказать, что в честь моего возвращения сегодня дома будет целый праздник. Получил увольнительную на службе Васька, к обеду ожидаются дядя Андрей, отец Маркел, доктор Штейнгафт, старший губной пристав Шаболдин, ну и вся семья, ясное дело, уже ждет не дождется. Вспомнив о туманных намеках на тему изменений в семье, я поинтересовался у Митьки, в чем дело, но он от ответа уклонился, сказав, что скоро сам и увижу. Да уж, кажется, мне готовят какую-то приятную неожиданность…

Едва мы зашли в дом, Митька повел меня в приемную залу. Распахнув двери, брат отошел в сторону, пропуская меня вперед. Комитет по встрече, в роли коего выступила семья, был уже в сборе. Господи, как же давно я своих родных не видел!

Вперед выступил отец. Проседь в его волосах и бороде заметно увеличилась, но никаких других признаков времени я во внешности боярина Левского не обнаружил.

— Ну, здравствуй, сын! — отец обнял меня и тяжелой ладонью пару раз хлопнул по плечу. — Вырос, возмужал, вижу. Отметину университетскую тебе, смотрю, поставили, надеюсь, что ума ты там тоже набрался.

— Набрался, не без того, — радостно ответил я.

— Рада твоему возвращению, Алеша, — несмотря на прошедшие четыре с половиной года, матушка выглядела едва ли не моложе, чем при моем отъезде. Дождавшись, пока я выпущу ее из объятий, она аккуратно провела пальцем по шраму на моей щеке, укоризненно покачав головой. Мне оставалось только виновато улыбнуться.

— Ну ты, Алешка, и силен! — признал Васька, померившись со мной силой при рукопожатии. А что он себе думал? Удержать Герту Штайнкирхнер, бьющуюся в судорогах наслаждения — тут поневоле натренируешься… Впрочем, и сам Васька тот еще лось стал. А уж в красном с золотом мундире Кремлевского полка смотрелся старший брат очень даже внушительно.

— Алеша-а-а! — дождавшаяся своей очереди Татьянка с радостным воплем кинулась мне на шею. Младшенькая она, конечно, младшенькая, но вполне уже увесистая. Двенадцать лет все же, не успеешь оглянуться, начнет расцветать…

Так, а вот, похоже, и то, на что мне намекали… Поставив Татьянку на пол, я увидел за ней симпатичную белокурую девчушку лет, наверное, восьми или девяти. Нет, сестрой она мне точно быть не может. А вот лицо ее почему-то показалось знакомым, только я никак не мог понять, откуда.

— Сестрица наша названая, Оленька Савельева, — представила девочку Татьянка. — Наш брат Алеша, — провела сестренка встречное представление.

Ох, ты ж… Меня аж тряхнуло. Оленька Савельева?! Аглаина дочка! Названая сестрица… Но как?!

— Мы забрали девочку из семьи, где она росла в ужасных условиях, — пояснила матушка, когда девчонок отправили к себе. — Теперь она под нашей опекой и получит у нас в семье воспитание, которое обеспечит ей удачное замужество и достойную жизнь. Мы в долгу перед ее матерью, и девочка вырастет в любви и заботе.

Мне оставалось только почтительнейшим образом поклониться.

Времени до обеда было еще немало, и я поднялся к себе в комнату. Ох, давненько я тут не был… С наслаждением смыв с себя все, что успело ко мне прилипнуть в дороге, я тщательно побрился и аккуратно подравнял отпущенные пару лет назад усы. Хм, надо же, как с дочкой Аглаи повернулось… Не ожидал, честно говоря, не ожидал. Что ж, насчет удачного замужества и достойной жизни матушка права — будет это все у Оли, еще как будет… Продолжая размышлять о неожиданных поворотах в жизни, я попытался переодеться в чистое, но столкнулся с тем, что старые вещи на меня просто не лезли. М-да, кто-то вырос, раздался в плечах и вообще на баварских харчах откормился… Положение спасли белье и одежда, которые я покупал и шил в Мюнхене и привез с собой, так что к обеду я явился семье и гостям во вполне пристойном облике.

…Снова после столь длительного перерыва увидеть дядю Андрея, отца Маркела, губного пристава (старшего губного пристава, конечно же) Шаболдина и доктора Штейнгафта я, разумеется, был очень рад. У дяди, как и у отца, прибавилось седины, разрослись серебряные нити и в бороде отца Маркела. Борис Григорьевич из-за сравнительной молодости и доктор Штейнгафт из-за рыжины сединами пока не обзавелись, хотя и заметно было, что эти четыре с лишним года просто так для них не прошли. Ну да, это я пока еще взрослею-матерею, а они-то уже стареют, кто больше, кто меньше…

Отец Маркел прочитал молитву, и мы расселись за столом. Привыкнув к весьма вольному отношению баварцев к постным дням, я вдруг сообразил, что теперь, наоборот, придется заново привыкать к русской строгости соблюдения постов. Ассортимент закусок как раз напоминал, что идет Великий пост, и привыкать я прямо сейчас и начну. Впрочем, поскольку мое возвращение после столь длительного отсутствия вполне законно претендовало на звание семейного праздника, на столе было и немного красного вина — по бокалу всем, за исключением, естественно, девчонок.

Когда после обеда подали скромный постный десерт и чай, братья раскрутили-таки меня на рассказ о моих баварских похождениях. Ясное дело, многое я в нем опустил, но и того, что можно было рассказать при матушке, девочках и отце Маркеле, с лихвой хватило, чтобы наслаждаться всеобщим вниманием. А когда доктор Штейнгафт попросил показать мои дипломы, восторженные охи-ахи не умолкали еще какое-то время, письмо же Левенгаупта произвело вообще ошеломляющее действие — даже отец с дядей многозначительно переглядывались, а тот же Рудольф Карлович минуты три только рот разевал да поправлял на носу очки.

…Гости постепенно разошлись по домам, Васька убыл на службу, и семья поделилась по интересам. Матушка, забрав Татьянку и Оленьку, поднялась к себе, Митька ушел в свою комнату готовиться к поступлению в кадетские роты Большого Стремянного полка, а мы с отцом и дядей удалились в отцовский кабинет.

Глава 1. Дела домашние

— Ну ты, Алексей, дал жизни, — начал дядя, едва мы уселись. — Записка твоя про имперские дела, что ты прислал, прогремела знатно.

Честно говоря, я и сам хотел поинтересоваться судьбой своей писанины, но дядя меня опередил.

— Меня государь из-за той записки дважды вызывал, — продолжал дядя. — Первый раз, когда король баварский письмо царю прислал, где всячески тебя нахваливал. И как раз из Палаты внешних сношений государю доложили про твою записку, он ее затребовал да прочитал. А второй — когда война за австрийское наследство началась, как ты и предсказывал. Все спрашивал меня, где это племянник мой ума набрался, не по годам изрядного. Так что готовься, Алексей, к вызову пред государевы очи. Тем более, осенью тебе так и так на царскую службу идти, вот, полагаю, государь самолично и определит, где тебе служить. Дела сейчас так складываются, что твоя служба для всего рода Левских будет значить немало…

— Это почему же? — в недоумении спросил я.

— В Боярской Думе у нас не все ладно, — нехотя сообщил дядя. — Миловановы голову поднимают. Вышли на Пушкиных с предложением, что товарищ думского старосты должен меньшие рода представлять, ну и гласных [2] от самих меньших родов вокруг себя собирают…

— А что Пушкины? — мне стало интересно.

— Пушкиным от того ни холодно, ни жарко, — ответил дядя. — Их-то все равно никто не подвинет. Государю подать прошение Миловановы и сами могут, но, ты же понимаешь, что если Пушкины согласятся, это уже совсем другое дело будет. Перевыборы через три года, как раз под конец твоей службы, будут, так что…

Да уж… То есть, царь, ежели моей службой доволен будет, прямо выскажет Думе пожелание, чтобы дядя Андрей так на своем месте и оставался, а царю перечить — таких дураков в Думе не найдется. Это дядя хорошо придумал, нечего сказать. Что ж, придется, стало быть, мне за всех Левских постараться…

— Ладно, сын, — отец перехватил инициативу. — Что там со службой твоей будет, это государю решать, а у меня для тебя хорошие новости припасены, — с этими словами отец положил на стол довольно толстую укладку с бумагами.

— Это что? — удивился я.

— По колючей проволоке бумаги, — усмехнулся отец. — Да ты сам посмотри, не стесняйся.

Я посмотрел. Вдумчиво так посмотрел, внимательно. И тихонечко обалдел. Получалось, что деньги, что отец отправлял мне в Мюнхен, это так, жалкие крохи моих доходов с «гибрида ужа и ежа». Твою ж дивизию, я теперь прямо богатенький Буратино! И жених, кстати, завидный…

— Может, еще что изобретешь? — с надеждой просил отец.

— Да вот, есть кое-что, — скромно ответил я и попросил перерыв на три минуты. Поднявшись к себе, я захватил сумку, патент на нее, оформленный в Мюнхене, вернулся в кабинет и водрузил все это на стол.

— А что, удобно, да, — похвалил отец. — И вещи разложить, и носить…

— Ежели в размере портфеля сделать, чтобы укладки с бумагами лезли, то и чиновный люд купит, — добавил дядя. — Только вот кто это шить будет? У нас-то таких мастерских нет… — задумчиво почесал он щеку.

— Зато их по Москве немало, — возразил ему отец. — Будем входить с ними в долю. Товар-то уж больно ходовой получится.

— Надо еще модисток подтянуть, — вспомнил я Катю. — Дамские ридикюли делать.

Ох, не вовремя ляпнул… Нужно скорее Альберту отписать, узнать, не оформил ли он кузине патент по-родственному… Впрочем, если и оформил, найду как обойти.

— Дамские ридикюли? — отец призадумался. — Хм, а так оно и еще лучше пойдет!

— А что-нибудь совсем новенькое, как колючая проволока, есть? — с надеждой спросил дядя.

Я вздохнул, взял лист бумаги, карандаш и начал прямо на глазах отца и дяди рисовать схему унитарного патрона с латунной гильзой, по ходу дела давая пояснения.

— Хорошая вещь, — дядя покачал головой, — дорогая только. Генералы не возьмут.

— Генералам рано или поздно придется признать, что скорострельность этих денег стоит, — убежденно заявил я. — А потому привилегию застолбить надо, да производство продумать. Лучше еще и ружье под такой патрон изобрести да и на него привилегию оформить.

— А что, — отец, похоже, проникся, — Алексей прав. А пока генералы соображать будут, мы эти ружья охотникам предложим. Уж они-то быстро оценят. Так что, как генералы додумаются, у нас уже все будет, покупайте, не жалко.

Тут я испросил еще один перерыв и вернулся с револьвером и револьверным карабином, подаренными мне Альбертом. Объяснив их устройство и показав, как менять барабаны, я добавил:

— На пистолете револьверном барабан сделать несъемным, менять только патроны. Его генералы, может, и купят, офицеров да кавалеристов вооружать. А карабин такой если только охотникам предлагать, никак не генералам. У конников по два револьвера будет, офицерам стрелять не так часто приходится, а барабан в карабине по одному патрону пополнять, да еще в бою и на скаку — дело бестолковое. С ружьем и карабином что-то другое придумывать придется.

Отец с дядей на этот раз задумались надолго. Я терпеливо ждал, когда они додумаются до правильного решения, и наконец дождался.

— Умен ты, Алексей, — вздохнул дядя. — И рад бы к словам твоим придраться, да не вижу, к чему. Ты, Филипп, давай начинай этим заниматься. Деньги будут нужны, обращайся, я из родовых запасов тебе выдам. Только чтобы все тайно было, нам до поры до времени огласка в таком деле ни к чему. Ты, Алексей, тоже никому и ничего. Ну да сам понимаешь.

Я всем своим видом показал понимание и послушание.

— Ну что, Филипп, давай по чарочке, — подвел дядя итог. — Уж больно большое дело начинаем, надо за такое выпить, Господи, помилуй нас, грешных…

…Вызов к царю последовал сразу после Светлой Седмицы. Явившись в Малый Кремлевский дворец, именуемый также Васильевским, я был предупрежден, что царь уделит мне пятнадцать минут своего времени, а затем препровожден в приемную залу.

Его царское величество Феодор Васильевич, царь и великий государь всея Великия, Малыя и Белыя Руси, и прочая, и прочая, и прочая оказался среднего роста и плотного сложения мужчиной помоложе моего отца, русоволосым и сероглазым, носившим усы и коротко постриженную бороду, одетым в темно-зеленый с алой отделкой и золотым шитьем мундир Стремянного Гренадерского полка. Если виденный мной раньше король баварский мало чем напоминал наиболее распространенный фенотип своих подданных, то русский царь выглядел вполне по-русски, ничем не от множества типичных русских не отличаясь.

— Что же это ты, Левской? Братьям моим королям Фердинанду Баварскому да Генриху Прусскому послужил, а своему царю нет?! — царский голос звучал грозно, но серые глаза Федора Третьего весело искрились, выдавая его хорошее настроение. Впрочем, как ответить на царскую шутку, я не знал, а потому продолжал стоять смирно и поедать глазами начальство, в данном случае самое-самое высшее.

— Ну, хорош! Хорош! Такого молодца прямо хоть в караул в Тронную палату ставь! — царь довольно усмехнулся, но тут же изобразил задумчивость. Именно изобразил — глаза царя продолжали смеяться. — Только вот незадача, есть уже у меня один Левской, чтоб в караулах стоять, куда ж мне еще и второго-то приспособить?

Это он о Ваське, стало быть. Если что, самому мне стоять в дворцовых караулах как-то не улыбалось. Из меня же за три года такого стояния вся университетская премудрость выветрится и кроме как «равняйсь, смирно!» ничего в голове не останется. Ох, не такое впечатление хотелось мне произвести на царя, не такое…

— Ладно, Левской, — царь резко перешел на серьезный лад. — Хватит мне тут лихого и придурковатого из себя строить. Я и записку твою читал, что ты прислал из Мюнхена, и брата моего короля Фердинанда письмо, и дело розыскное из губной управы, и с дядей твоим Андреем Васильевичем беседовал, и много чего еще о тебе знаю. Будет у меня для тебя служба по способностям твоим, будет. Правду сказать — уже есть. Знаю, призвать тебя только осенью должны, но ты мне нужен уже сейчас. Две седмицы тебе на устройство дел дам, но не больше. На свадьбу к брату отпущу, не беспокойся. Сам-то жениться еще не надумал?

— Не надумал, государь! — доложил я.

— Вот и хорошо, — кивнул царь. — Успеешь. И вот что еще, Левской…

Так, а теперь надо слушать с особым вниманием. Тут и без предвидения ясно стало, что самое главное сейчас и услышу.

— Дяде твоему, боярину Андрею Васильевичу Левскому, как раз через три года перевыборы предстоят. Так вот тебе мое царское слово: останусь службой твоей доволен — объявлю Думе, что видеть Андрея Васильевича хочу думским старостою, а не товарищем такового. Ежели не останусь, — тут царь посмотрел на меня о-о-очень внимательно, — то поглядим по обстоятельствам, как они к тому времени сложатся.

Да уж, умеет государь царь-батюшка мотивировать, нечего сказать…

Вернувшись домой, я сочинил для отца что-то вроде методички по изготовлению дамских ридикюлей, делая упор на необходимость производства большого количества мелких серий, чтобы как можно сильнее снизить вероятность встречи двух женщин с одинаковыми сумочками. Вдобавок я посоветовал отцу нанять на руководство этим проектом именно женщину, лучше всего кого-то из модисток. С мужскими сумками все проще — эти можно шить большими сериями. Заодно подкинул идею делать удешевленные варианты сумок из парусины, а не из кожи, под это дело нарисовав еще и несколько эскизов рюкзаков, которые можно было бы использовать вместо гимназических или солдатских ранцев.

Но это так, мелочи. Основной темой наших с отцом и периодически заглядывавшим к нам дядей совещаний стали, ясное дело, патроны. Вспомнив все, что я знал об их устройстве, я еще предложил сделать для охоты патроны с дробью и картечью, заодно подбросив отцу с дядей идею охотничьего ружья-переломки. Что же касается разработки винтовок и карабинов для военных, то я смог лишь набросать принципиальную схему однозарядной винтовки с классическим продольно-скользящим затвором. Родным моим, впрочем, и того хватило, чтобы основательно призадуматься, а когда я вспомнил, что вроде бы первые такие винтовки делались под бумажные патроны[3] и под видом результата тяжелых раздумий сказал им, что делать патрон непременно с металлической гильзой как бы и не совсем обязательно, бояре Левские искренне обрадовались. Отец — тому, что можно резко упростить разработку и производство, а дядя — тому, что новое оружие, а особенно боеприпасы к нему получатся вполне приемлемыми для военных по цене. В итоге меня заверили, что к моему возвращению со службы винтовка будет если и не готова, то уж точно очень к тому близка. По-родственному да по-семейному договорились об оформлении привилегий на мое имя. Так, еще один широкий шаг на пути к большим деньгам. Планы на будущее я строил такие, что денег мне на их воплощение в жизнь понадобится много…

— Ну-ка, ну-ка, что тут у тебя? — отставной есаул Терского казачьего войска Турчанинов с явным интересом рассматривал арсенал, что я разложил перед ним — обе свои шашки, боевую наговоренную и тренировочную, трофейную саблю Орманди да наградную саблю, полученную от баварского короля. — Так, эти две сестрицы мне знакомы, — Турчанинов отложил в сторону обе шашки, — тут у нас ничего особенного, — он вынул из ножен наградную саблю и обратил внимание на золотую инкрустацию. — А это что?

— Награда от короля баварского, — пояснил я. — Оказал я ему услугу, пока там в университете учился.

— Сабля сама по себе как сабля, — заключил есаул, сделав ею несколько взмахов. — Вот золота король, смотрю, не пожалел. Хороша, видать, услуга оказалась?

— Ему понравилась, — уклончиво ответил я.

— Ну, раз ему понравилась, тогда оно и ладно, — согласился Турчанинов. — А это что за зверюга? — он осторожно взял саблю Орманди.

— Боевой трофей, — с плохо прикрытой гордостью похвастался я. — Старинная венгерская сабля, дюсак называется.

— Дюсак, значит, — Турчанинов крутнул несколько восьмерок и покачал головой. — Долго вокруг супостата кружить-то пришлось?

— Не особо. Мы конными бились. Два удара я отбил, от одного прикрылся, еще от одного уклонился, а потом он уж размахнулся, так размахнулся, я его уколом и достал. Под конец еще рубанул от души, — кратко изложил я ход боя.

— Пригодилась, стало быть, моя наука? — спросил есаул.

— Пригодилась, Яков Матвеевич, — признал я, — еще как пригодилась! Только вот с сестрицами, — я кивнул на свои шашки, — ты малость ошибся. Та из них, что боевая, тебе уже не совсем знакома. Я ее наговорил.

— Наговорил? — есаул задумчиво пригладил усы. — Попробуем?

— Только осторожно, — предупредил я. Турчанинов понимающе кивнул.

Я действовал больше в обороне, постоянно контролируя шашку, чтобы не поранить учителя. Сделать со мной у него ничего не получалось, но в азарт он не впадал и ошибок не делал. И все же один удар пропустил. Ну как пропустил? Я, разумеется, удар не нанес, но четко обозначил, и будь у нас бой настоящим, рубанул бы его по шее, не так, чтобы срубить голову, но исход оказался бы все равно смертельным.

— Ну что, Алексей Филиппович, — Турчанинов опустил шашку. — Учить тебя мне больше нечему. Но ты заходи иногда, позвеним железом, — с этими словами он протянул мне руку.

— Теперь только через три года, Яков Матвеевич, — пожал я крепкую ладонь есаула. — Под знамена призывают.

Мы тепло простились и я отправился домой, где меня взяла в оборот новообретенная сеcтрица Оленька. Татьянка сдала ей меня с потрохами, сообщив младшенькой, что я умею рассказывать невероятно интересные сказки. Пришлось отрабатывать… Про волшебника Изумрудного города я ей уже рассказал на днях, теперь настала очередь деревянных солдат Урфина Джюса. На оставшиеся дни я приготовил ей сказку про Буратино, пока еще не придумав, как его поприличнее переименовать, и сказку о спящей царевне и семи богатырях, которую, увы, придется пересказывать прозой, в стихах я ее совершенно не помнил. Да, жаль, что Пушкин в этом мире так и не появился. Род Пушкиных есть, а Александра Сергеевича, который «наше все», нет. Ну да ладно, может, еще и появится хотя бы кто-то похожий… Кстати, насчет Оленьки был интересный разговор с отцом. Как я понял, главной причиной, по которой они с матушкой забрали девочку под свою опеку, стало нецелевое, мягко говоря, использование денег, что отец давал родственникам Оли на ее содержание. М-да, на то же самое, помнится, жаловалась и Аглая, только у нее до решения вопроса дело так и не дошло. Впрочем, и не могла она там ничего решить, при ее-то роде занятий дочку так или иначе надо было с кем-то оставлять. А вот мои решили, быстро и радикально.

На могилу к Аглае я тоже сходил. Сторож кладбищенский не обманул, те пять рублей, что я заплатил ему, уезжая в Мюнхен, отработал честно и сполна — ухоженная могилка пусть и выглядела грустно, как ей и положено, но вместе с тем навевала какое-то светлое умиротворение. Себе я дал слово по возвращении со службы поставить мраморное надгробие, а сторожу дал три рубля с полтиной.

День, в который мне надлежало явиться на службу, неумолимо приближался. Женская часть семьи всячески выражала свое недовольство таким оборотом. И так четыре с половиной года отсутствовал, а тут опять из дома — что за злая судьбинушка? Но царская воля — это не то, что здесь принято оспаривать, и уж тем более, когда воля царя идет в паре с его обещанием возвысить главу рода, если я не обману царских ожиданий. Возвысится глава рода — лучше будет и всему роду, и семье нашей в том числе.

Глава 2. Вкус службы

Служба службой, а перед поступлением на нее мне предстояло отметить свой новый уровень, для чего я и отправился в Разрядную палату. Там сделали списки[4] с моих дипломов и письма профессора Левенгаупта, а на следующий день я снова прошел памятную по гимназии процедуру определения разряда одаренности. Вот только на этот раз молочно-белый каменный шар после моих рук стал не синим, как это было тогда, а ярко-красным с багровыми прожилками. Результат я, как и в гимназии, получил в запечатанном конверте, вскрыть каковой надлежало дома. Ожидания мои полностью оправдались, разряд у меня теперь оказался, к радости всей семьи, пятым. А через пару дней я собрал сумку с вещами и явился в Кремлевское воинское присутствие, ведавшее призывом на службу московских бояричей и дворян.

Приняли меня на службу в чине подпрапорщика, то есть я должен был полгода отслужить фактически рядовым, а когда на собственной шкуре познаю все прелести и даже некоторые тонкости службы, меня ждало производство в прапорщики. Прапорщик — он вроде бы как уже офицер, но не вполне настоящий. На командные должности прапорщиков не ставят, их участь — состоять адъютантами при настоящих строевых офицерах и таким вот образом набираться служебной премудрости. А вот дальше уже произведут в подпоручики и все, тогда-то и можно будет не только считаться офицером, но и быть таковым на самом деле. Впрочем, сословная принадлежность одну привилегию мне в нелегкой жизни подпрапора обеспечивала — вместо получения и последующей подгонки по фигуре казенного обмундирования мне выдали пособие на его пошив. Правда, рассчитывалось это пособие по усредненному варианту, и расходы на построение мундира у тех портных, кои считались настоящими мастерами такой работы, полностью не покрывало, но как мне сразу же при выдаче пособия объяснили, пошив у других портных сослуживцы не поймут и не одобрят.

Ох, и красавчиком же я в новопостроенном мундире смотрелся! Темно-зеленый полукафтан с пуговицами желтой меди[5] и алыми шнурами на груди, ярко-синие воротник, обшлага и погоны, обшитые тем же алым шнуром, на воротнике и обшлагах — петлицы из желтой тесьмы, прошитой золотыми нитями, по краю погон выкладка из той же тесьмы, не мундир — конфетка! К этому великолепию прилагались серовато-синие штаны, официально именуемые шароварами, но по невеликой своей ширине на таковое звание никак не тянувшие, хотя и не стеснявшие движений, две пары юфтевых[6] сапог (строго по размеру ноги на лето и чуть побольше на зиму) и для особо торжественных случаев белые перчатки. Конечно, стоячий воротник, застегивавшийся на крючки, некоторые неудобства доставлял, но мое тело привыкло к ним еще в бытность Алеши гимназистом.

Головных уборов мне полагалось аж две штуки. На парад, в караул и в строевое учение носилась слегка зауженная кверху барашковая шапка черного меха с ярко-синим суконным колпаком в виде усеченного конуса, с медным орлом впереди и черно-золотисто-серебристой кокардой над ним. В прочих случаях следовало носить фуражку с темно-зеленой тульей, ярко-синим околышем, алыми кантами и все той же кокардой. В отличие от нижних чинов, носивших фуражки-бескозырки, мне как подпрапорщику фуражка полагалась с козырьком черной лаковой кожи.

Остальные предметы обмундирования мне выдали уже казенные — толстого некрашеного сукна шинель, почти такую же, как я носил в армии в прошлой своей жизни, верблюжьей шерсти башлык[7] с ярко-синими прошивками, да рубаху гимнастическую, или, попросту, гимнастерку, пошитую из белого полотна на манер простонародной косоворотки. До ношения гимнастерки в качестве строевого обмундирования тут еще не дошло, и надевать ее полагалось именно и только при выполнении гимнастических упражнений.

Снаряжение тоже выдали казенное — два поясных ремня, один из которых, белый, полагалось носить при параде и иных объявляемых особым приказом случаях, другой, черный, для вседневной носки, на оба ремня имелась одна бляха из все той же желтой меди; не шибко удобный ранец из черной кожи; медный котелок с деревянной ложкой и медную же, обтянутую серым сукном, баклажку для воды; луженую медную чарку; патронную сумку черной кожи с орлом желтой меди; сумку-кармашек для капсюлей. К этому добавлялись две смены белья, две пары запасных портянок полотняных и еще две суконных, зимние рукавицы с отдельно пришитым указательным пальцем, да всякая мелочь — полотенце, сапожная вакса, щетка и бархотка, расческа, мел для чистки пуговиц и бляхи ремня, щетка платяная, иголка с нитками разных цветов, два галстука и кусок мыла. Зубной порошок в жестяной коробке, зубную щетку и бритву со всеми принадлежностями я взял из дома.

Ну и оружие, куда ж без него-то. Зачислили меня в легкую роту, по каковой причине мне полагался штуцер да длинный тесак, который и сам-то по себе неплохое рубяще-колющее оружие, да его еще и можно примкнуть к штуцеру вместо штыка.

Но штуцер, мать его, это вообще песня! Капсюльный. С одной стороны, это, конечно, хорошо — во многих полках еще кремневые ружья остаются, вот с чем возни хватает… А тут надел капсюль на запальную трубку и осечек ноль целых шиш десятых. Пуля в хвосте имеет выемку и при выстреле пороховые газы ее расширяют, поэтому в нарезы она ввинчивается за милую душу, а при заряжании лезет в ствол легко и пропихивается шомполом без особого труда. В бывшем моем мире такая пуля, если я ничего не путаю, называлась как-то очень уж похабно, чуть ли не «миньет»[8], здесь, впрочем, ее называют ненамного лучше — пуля Аналя. Ох уж, эти французики…

Однако же если кто думает, что мне удалось, или пришлось, кому как больше нравится, вволю пострелять из столь замечательного штуцера, он крупно ошибается. За все время своего пребывания подпрапорщиком выстрелил я из штатного оружия не более десяти раз, точно и не помню, то ли семь, то ли восемь. Зато «левой-правой», «нале-во!», «напра-во!», «кру-гом!» и прочего «шагом — марш!», да еще перемежаемых гимнастическими упражнениями и изучением уставной премудрости, наелся от души. Не сказать, что это было таким уж непосильным делом, молодой крепкий организм вполне выдерживал, но в университете я привык к совсем другой системе обучения. Тем не менее где-то на третьем месяце такой жизни я неожиданно для себя пришел к выводу, что на самом деле так и надо. А что? Я ж все равно офицером стану, так что стрелять из штуцера — дело не мое, а вот посмотреть на службу со стороны тех самых солдатиков, которыми я буду командовать, мне очень даже полезно. Самое смешное, додумался я до столь мудрой мысли, сидя под арестом в маленькой камере-одиночке, куда попал на трое суток за то, что второпях застегнул ремень с видимым смещением бляхи вправо. Точнее, за это ротный командир влепил мне лишь сутки ареста, а еще двое суток добавил за неуместное остроумие. Была у капитана Мартынова такая привычка — заканчивать разносы риторическими вопросами. Вот и в тот раз, прочтя краткую лекцию на тему важности образцового внешнего вида для несения военной службы, он вопросил:

— А вам, Левской, вероятно кажется, что можно вот так стоять в строю со сдвинутой бляхой?

Ну, я не нашел ничего лучше, как ответить:

— Виноват, господин капитан! Я полагал, что только влево сдвигать нельзя, а вправо можно!

В итоге получил трое суток не самого комфортного отдыха от поднадоевшей муштры, а заодно возможность найти и понять в той самой муштре ее глубинный смысл. В чем он, спросите? Да в том, чтобы приучить солдата выполнять любой приказ быстро, точно, по возможности синхронно с товарищами и в любом случае не раздумывая. Сказано «направо», значит направо. Бой же тем и отличается от драки «стенка на стенку», что солдаты действуют не сами по себе, а по приказу. То есть, при прочих равных условиях кто лучше выполняет приказы своих командиров, те и победят. Если, конечно, эти приказы соответствуют обстановке. Но этому меня, надо полагать, будут учить, когда я стану уже прапорщиком.

Единственное, что оставалось мне непонятным, это обещание царя дать мне службу по моим способностям. Себя я оценивал трезво и прекрасно понимал, что способности мои довольно сильно отличаются от тех, коими должен блистать нормальный офицер, понимал это и государь, раз уж наводил обо мне справки. Но царю виднее. А я рано или поздно все равно получу соответствующие приказы и буду ту самую службу по своим способностям исполнять. Пока же мое дело — служить и терпеть, поскольку ничего другого все равно не предусмотрено.

Тут, пожалуй, стоит сказать несколько слов и о том, где именно я начал свою службу. Большой Стремянной полк, как следовало из его названия, должен был находиться «при государевом стремени», то есть представлял собой самую настоящую гвардию. Но я бы посчитал ключевым в наименовании полка слово «большой», ибо фактически Большой Стремянной полк являлся целым корпусом, потому как состоял из Кремлевского полка, где сейчас уже дослуживал Васька, Стремянного Гренадерского полка, Старшего, Среднего и Младшего Стремянных пехотных полков да Стремянного Охотничьего батальона. В Большой Стремянной полк входила и кавалерия — Царский Конный полк, Стремянной Драгунский, Стремянной Легкоконный и Стремянной Казачий полки, артиллерию представляли полковые артиллерийские роты и Стремянной Артиллерийский полк, инженерные войска — Стремянной Саперный батальон и Стремянная конно-саперная рота. Кроме того, Большой Стремянной полк имел в своем составе четыре кадетские роты, готовившие отпрысков боярских и лучших дворянских родов к офицерской службе и выпускавших не прапорщиков, нуждающихся в стажировке, а подпоручиков, которых сразу ставили на командные должности.

Меня зачислили в легкую роту первого батальона Старшего Стремянного пехотного полка. Легкие роты, как и гренадерские, считались отборными, поэтому в нашей роте подпрапоров имелось целых трое — компанию мне составляли княжич Иван Никитич Бельский да боярич Григорий Семенович Шувалов. Жили мы в казарме, но у нас была своя комнатка, где я и отметил свое двадцатиоднолетие в компании тех же подпрапоров да еще ротного старшины и урядников, сержантов то есть, если в терминах бывшего моего мира. Эти, правда, лишь пропустили с нами по чарочке, а потом, когда мы втроем добавили еще и болтали за жизнь, обеспечивали нам спокойствие и безопасность, чтобы господа офицеры не обнаружили столь вопиющее нарушение. Впрочем, не только нам, но и себе — попадись мы на распитии горячительных напитков в казарме, досталось бы и нам, и старшине с урядниками, за то, что не обнаружили и не пресекли безобразие.

В следующий раз те самые напитки мне удалось употребить через три седмицы. Как и обещал государь, мне дали три дня отпуска в связи со свадьбой брата, вот на на ней и употребил. Женился Васька на Анне Хомич, младшей дочке деловых партнеров отца и сестре моего бывшего гимназического одноклассника. Я знал, что для отца партнерство с Хомичами значило немало, но оказалось, что даже не представлял, насколько, раз уж боярин Левской не посчитал уроном для чести семьи породниться с дворянами, стоящими на сословной лестнице пониже нас. Как известно, браки по расчету тоже бывают счастливыми, если расчет правильный. В данном случае расчет оказался верен и на второй день свадебного пира молодожены вышли с сияющими, хотя и слегка невыспавшимися лицами, а Аннушка так и льнула к мужу, скромно пряча глазки. Ну что ж, как говорится, совет да любовь.

А через седмицу у меня все закрутилось. В чин прапорщика меня произвели на месяц раньше срока, и я, едва успев переобмундироваться как положено офицеру, получил предписание явиться в Военный отдел Палаты государева надзора для прохождения службы в качестве офицера по особым поручениям с сохранением выслуги и старшинства по Старшему Стремянному пехотному полку. Облачившись в парадный вне строя мундир, в каковом надлежало представляться начальству по новому месту службы, и повесив на бок шашку (привилегия офицера из бояр — служить с собственным оружием), я прибыл на место за четверть часа до назначенного времени. Как раз хватило, чтобы отметить явку и добраться до нужного кабинета.

В приемной главнозаведующего Военным отделом Палаты государева надзора генерал-поручика князя Ряжского помимо генеральского адъютанта уже сидел один офицер в положенном служащим Палаты голубом мундире. Именно офицер с майорскими погонами на плечах, а не чиновник с петлицами советника государева надзора на воротнике. Воспользовавшись тем, что адъютант зашел в генеральский кабинет, не иначе как доложить о наличии посетителей, я представился майору.

— Майор государева надзора Семен Андреевич Лахвостев, — назвал себя офицер, но тут адъютант снова вышел в приемную и пригласил нас обоих к генералу.

— Вы с прапорщиком Левским уже познакомились? — поинтересовался у майора генерал Ряжский, выслушав мой рапорт.

— Так точно, ваше превосходительство! — ответил майор.

— Вот и хорошо, — генерал довольно кивнул. — Забирайте прапорщика к себе и доведите до него суть предстоящего вам обоим дела. Не буду вас более задерживать.

Майор Лахвостев занимал небольшой кабинет этажом выше генеральского. По пути мы заглянули в буфетную, где майор оставил несколько медяков и велел подать к нему в кабинет чаю на двоих.

— Так, Алексей Филиппович, без чинов, — обозначил Лахвостев способ нашего дальнейшего общения. — Садитесь. И прежде чем ознакомить вас с делом, коим нам с вами придется заниматься, я бы хотел прояснить одно обстоятельство…

В ожидании продолжения я показал своим видом готовность ответить на все вопросы майора.

— Что у вас пятый разряд одаренности и что вы отмеченный, мне известно, — майор на полсекунды обозначил улыбку. — Списки ваших дипломов я читал, как и список рекомендательного письма профессора Левенгаупта. Собственно, по означенному письму у меня к вам и вопрос: чем Левенгаупт с вами занимался? У меня, кстати, тоже пятый разряд, — тут майор улыбнулся уже вполне по-доброму.

Вообще, прямо интересоваться у человека уровнем его одаренности считается неприличным. Однако же как мой теперь уже непосредственный командир, майор Лахвостев имел полное право знать возможности своего подчиненного, опять же, и свой разряд мне сообщил. Я уже готов был ответить, но тут принесли чай, печенье и пряники.

— Профессор Левенгаупт занимался со мной развитием моего дара предвидения, — я не стал ходить вокруг да около, и едва вестовой, поставив на стол поднос с чаем и сладостями, удалился, просто и кратко ответил на вопрос майора.

— Серьезно, — с уважением в голосе прокомментировал Лахвостев. — Ну да ладно. Сейчас мы с вами попьем чаю, а потом займемся нашими делами. Имейте в виду, Алексей Филиппович, завтра мы отбываем в Усть-Невский.

Чай был великолепен, печенье и пряники очень хороши, но я, пусть и соблюдая застольные приличия, старался закончить с чаепитием побыстрее — очень уж хотелось узнать, что за делом предстоит заниматься. Майор, похоже, мое состояние понимал, потому что завершили мы с ним одновременно. Еще через минуту явился вестовой забирать опустевшую посуду, а затем Семен Андреевич достал из железного шкафа толстенную картонную укладку с бумагами и аккуратно положил ее на приставной стол.

— Читайте, Алексей Филиппович. Будут вопросы — не стесняйтесь меня отвлекать, задавайте. Только порядок бумаг в укладке не перепутайте…

Глава 3. Суть дела

Усть-Невским в Царстве Русском именовался город, стоявший на том же месте, где в бывшем моем мире находился Санкт-Петербург. Все логично — не было тут неистового царя Петра, не было и города, носившего его имя. То есть сам-то город, конечно же, был — глупо же не закрепиться у впадения в море судоходной реки, но имя, как я уже сказал, он носил совсем другое, простое и безыскусное. Да и ладно. Питер я в прошлой жизни не особо любил — прежде всего, ясное дело, потому что и тогда был москвичом. Опять же, питерский климат — это отдельная песня, в которой мне совершенно не нравились ни музыка, ни слова. Да и в плане удобства для жизни вторая столица меня тоже никогда не радовала. Впрочем, это, что называется, кому как. Знал я и многих москвичей, кому Питер приходился очень даже по душе.

Вот в Усть-Невский мы с майором Лахвостевым и ехали по железной дороге, которая, как я не поленился глянуть по карте, здесь не была такой прямой, как в моей прошлой жизни. Ехали с комфортом. Мы занимали по одному купе в первом классе, вторым классом ехали наши денщики. В общем-то, денщиков к нам могли прикрепить и на месте, но Лахвостев настоятельно посоветовал взять из полка, сказав, что тоже поедет со своим.

— Чужой денщик — это чужие глаза и уши, в нашем деле никак не желательные, — пояснил майор. Что ж, с таким подходом нельзя было не согласиться, поэтому я взял с собой уже прикрепленного ко мне рядового нестроевой роты своего полка Сидора Сазонова.

Кстати, о «нашем деле». Семен Андреевич, разумеется, имел в виду службу Военного отделения Палаты государева надзора как таковую, но вот под то самое дело, по коему мы сейчас ехали в Усть-Невский, слова майора подходили прямо в точности. Потому как работать нам предстояло в том числе и среди военных.

Само же дело, разбираться с которым нас отправили, выглядело… Неприятно оно выглядело, чего уж там. Мне после знакомства с обстоятельной из него выпиской дело это представлялось запутанным и запущенным. Впрочем, судите сами.

Сейчас у нас на дворе сентябрь года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать третьего, а началось все три года назад, как раз в сентябре двадцатого. С того времени в течение пяти месяцев с небольшим в городе были убиты четыре человека. Нет, на самом деле, разумеется, убийств в Усть-Невском за названный срок случилось куда как больше, но эти четыре стояли особняком, и городская губная управа вполне справедливо объединила следствие по ним в одно дело.

Во-первых, все эти убийства были совершены одним и тем же образом — человека били сзади-слева тупым твердым предметом по голове, а после падения переворачивали на спину и наносили укол в сердце, предположительно стилетом.

Во-вторых, никто из убитых не был ограблен, хотя все имели при себе некоторые суммы денег, один даже свыше двухсот рублей ассигнациями, у одного так и остались на месте золотые часы, еще у одного золотой перстень.

В-третьих, все жертвы отличались очень похожей друг на друга наружностью и даже одеты были сходным образом. И да, все четверо были мужчинами приблизительно одного и того же возраста — от тридцати пяти до сорока лет.

Термин «серийный убийца» тут еще не появился, однако же французское словечко «маньяк» ученые доктора уже использовали, и губная управа, конечно же, поступила совершенно правильно. Правильно, но поздно — после четвертой жертвы. А сами убийства тут же и прекратились.

Но, как выяснилось, неведомый маньяк просто решил пару лет отдохнуть. В марте уже текущего двадцать третьего года появилась пятая жертва. Поскольку убитый купец Маркидонов поставлял в войска съестные припасы, расследованием его убийства занялись именно военные. Губная управа, разумеется, заявила и свои права на ведение следствия, но военные, искренне оскорбившись, что в их дела лезут какие-то там губные, от сотрудничества отказались, и быстро, в течение седмицы, определились с подозреваемым. Капитан Бразовский попал на карандаш военным дознавателям по той причине, что был уполномочен закупать провиант для городового войска (слово «гарнизон» употреблять уже начали, но в моду оно еще не вошло), имел дела с Маркидоновым и, по многочисленным свидетельствам, не раз и не два отчаянно ругался с купцом. Дознаватели поместили капитана Бразовского под казарменный арест, занявшись изучением документации по закупкам, но тут в начале мая последовала шестая жертва, никак с военными не связанная, и губная управа не только с особым рвением взялась за расследование, но и подала в Палату государева надзора жалобу на военных дознавателей с требованием передать от них в губную управу дело об убийстве Маркидонова. Тут, по словам Лахвостева, государь и обратил внимание на творящиеся в Усть-Невском безобразия.

— Я, Алексей Филиппович, не открою вам большого секрета, если скажу, что у нас не за горами война со Швецией, — объяснял майор. — Есть основания полагать, что шведы в немалых силах попытаются подступиться именно к Усть-Невскому. Поэтому государь и выразил крайнее недовольство тем, что в преддверии войны остается нераскрытой череда преступлений, имеющая в части своей касательство к городовому войску.

Разговоры о скорой войне со шведами я, конечно же, слышал. Впрочем, разговоры эти я слышал и перед отъездом в Мюнхен, и когда учился в гимназии, и, кажется, даже раньше. Мир, заключенный по итогам последней пока что русско-шведской войны сорок один год назад, для Швеции был крайне невыгодным, и потому слухи о том, что шведы вот уже этим, в крайнем случае будущим, летом попробуют взять реванш за проигранную тогда войну, появлялись с завидным постоянством. Но сейчас, раз уж о скорой войне говорил сам царь, все выглядело намного серьезнее.

— Вот нам с вами и надо будет поручение государя исполнить и во всем разобраться, — закончил Лахвостев.

— Прошу прощения, Семен Андреевич, — осторожно возразил я, — но в чем будет заключаться моя задача?

— Мне помогать, — майор сказал это с таким видом, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Государь высоко оценивает ваши способности разбираться в сути запутанных дел. Да и сам я, как вы понимаете, справки о вас навел. Тоже, знаете ли, сплошные похвалы.

Вот, значит, как… Ну я попал… То есть царь считает, что мое участие будет нелишним даже при том, что дело поручено такому зубру, как Лахвостев. А он именно зубр, тут, что называется, и к гадалке не ходи. Уж кого попало на такое не назначат. И тем не менее еще и меня дали ему в помощь. Это у нас с одной стороны. С другой же стороны, государь еще меня и крайне серьезно замотивировал, увязав результаты моей службы с возможностью дяди возглавить Боярскую Думу. Тут, правда, у царя и свой интерес просматривается — со времен мятежа Василия Шуйского цари всегда с нескрываемой подозрительностью смотрят на любые попытки объединить меньшие боярские роды. Другое дело, что тогда меньших бояр собирал глава одного из лучших родов, а сейчас их пытается организовать такой же меньший. Пушкины тоже наверняка про Шуйского помнили, когда Миловановы к ним обратились, потому и не поспешили с ответом. Но, похоже, само по себе обращение меньших к Пушкиным государю не очень понравилось, вот он и собрался двигать дядю Андрея на думского старосту. Да уж, а Миловановы-то, получается, своей нездоровой инициативой Пушкиных неплохо так подставили. М-да, правильно говорят: «Нет ума — считай, калека». Даже если я это свое задание провалю, верховенство в Боярской Думе Пушкины, как я понимаю, утратят. Не в нашу пользу, но утратят. А винить в том им не царя придется, а тех же Миловановых да прочих меньших. Умен у нас государь, ничего не скажешь…

Ладно, так или иначе, дело это не сегодняшнее, да и не завтрашнее. А раз так, стоит обратиться к делам куда более близкого будущего. Точнее, к одному делу — делу об убийствах в Усть-Невском. Еще точнее — к моему участию в его расследовании. Просить у Лахвостева более подробных разъяснений я пока не стал, ожидая, что по прибытии на место он сам даст мне соответствующие поручения, и, перебравшись к себе в купе, раскрыл записную книжку, куда еще в Москве переписал основные события дела. Итак, начнем со списка жертв:

Пригожев Мартын Дмитриевич, тридцати восьми лет, купец. Убит 18-го сентября 1820-го года на Беляковских верфях.

Фон Бокт Густав Христианович, тридцати пяти лет, дворянин. Убит 9-го ноября 1820-го года в Демьяновском саду.

Аникин Венедикт Павлович, тридцати девяти лет, купец. Убит 30-го декабря 1820-го года на пустыре за Макарьевым рынком.

Ермолаев Федот Игнатьев, сорока лет, мещанин. Убит 21-го февраля 1821-го года на заднем дворе дома нумер 11 по Еленинской набережной.

Маркидонов Степан Селиверстович, тридцати семи лет, купец. Убит 11-го марта 1823-го года в Больших провиантских складах.

Лоор Эдгар Яковлев, тридцати шести лет, мещанин. Убит 2-го мая 1823-го года в проходе между домами нумер 4 и нумер 6 по Лукьяновскому переулку.

Трое купцов, двое мещан и дворянин. Для города, живущего морской торговлей, такое преобладание купцов особого удивления не вызывало. Кстати, судя по материалам дела, оба мещанина были людьми довольно зажиточными и, видимо, по одежде и внешности своей мало чем отличались от купцов. Тела не всегда обнаруживали быстро, тот же Аникин пролежал на месте, где его настигла смерть, не менее двух суток, но, по словам губных прозекторов, определявших примерное время наступления смерти, все убийства были совершены в вечернее время, то есть в темноте или же, по меньшей мере, в сумерках. В сочетании с общим для всех убийств способом их совершения все они естественным образом тянули на серию, и губная управа тут была абсолютно права. Но меня не покидало ощущение, что с убийствами этими что-то не так. Что именно, я не то, что понять, а даже и предположить пока не мог, и потому продолжил просматривать свои записи.

Подозреваемые имелись только в половине случаев. Про капитана Бразовского, ругавшегося с купцом Маркидоновым по поводу поставок провианта для войск, я уже говорил, но он среди тех, по отношению к кому возникли подозрения, остался последним. Нумер второй из списка жертв, дворянин фон Бокт, состоял в предосудительной связи с мещанкой Аделиной Книссен, но интерес губных приставов к ее законному супругу быстро развеялся из-за неопровержимых доказательств отсутствия оного в городе на момент убийства. Смерть купца Аникина, он же нумер третий в списке, оказалась чрезвычайно выгодной его племяннику и единственному наследнику Бессонову Сергею Парамоновичу, также принадлежащему к купеческому сословию, однако и в этом случае все уперлось в железное алиби то ли безутешного родственника, то ли счастливого наследника. А вот капитана Бразовского, у которого никакого алиби не нашлось, спасло лишь возвращение маньяка и очередное убийство.

Вот, кстати, нарисовался и первый вопрос: почему маньяк, убивавший раз в полтора-два месяца, вдруг затих на два с лишним года? Что-то переклинило в мозгах? Отсутствовал в городе? Болел? Если отсутствовал или болел, это чуть лучше. Сложно, но вполне возможно составить список горожан, коих во время маньячных каникул в Усть-Невском не было или которые по болезни своей совершить такие убийства не могли, а потом проверять каждого из списка на предмет того, где он был и что делал в те дни, когда убийца находил очередную жертву. Работа, конечно, адская, но в общем и целом выполнимая. Особенно с учетом ясно выраженного интереса к делу со стороны самого царя. А вот если что-то там в голове убийцы не то и не туда замкнуло, это никак не проверишь и ни с чем не сопоставишь.

Тут же прицепом шел и следующий вопрос: а с чего бы это маньяк вообще уже пятый месяц ни одного убийства не совершает? К тем же самым трем вероятным объяснениям тут прибавлялось и четвертое — за это время он мог просто помереть, и вот в этаком случае следствие рисковало зайти в тупик и вообще никогда больше из него не выбраться.

Что у нас еще? Ударить человека по голове, дать ему упасть, перевернуть его на спину, присесть рядом на корточки или опуститься на одно либо оба колена, достать стилет, нанести смертельный укол, вытереть клинок, убрать стилет, встать, отойти на безопасное расстояние… Это я, если что, способ убийства прорабатываю на предмет установления, сколько оно займет времени. Нет, пустое. Тут никак не учтешь время, необходимое для выслеживания жертвы. Однако же любом случае убийца должен был пребывать в уверенности, что в течение всего этого времени его никто не увидит. А что из того следует? А следует то, что места совершения своих преступлений убийца хорошо знал. Очень хорошо знал. Эх, карту Усть-Невского бы сюда, посмотреть, как все эти места относительно друг друга расположены… Впрочем, губные это и без меня, такого умного, наверняка посмотрели. Зачем? Ну как, если убийца хорошо знает те места, то с высокой степенью вероятности можно предположить, что он где-то поблизости или живет, или на службу туда ходит, но в любом случае бывает (или бывал) там часто, а это уже какая-никакая зацепка.

Что-то мешало мне думать дальше. Какая-то мыслишка, мелькнув настолько быстро, что я не успел ее поймать, тут же и пропала, но сам факт в памяти отложился… Что-то такое, что я уже знал, и за что можно ухватиться…

— Алексей Филиппович, поужинать не желаете? — спросил Лахвостев, едва я открыл дверь на его стук. А что, неплохо бы. Пообедали мы сегодня на вокзале в Москве, завтра обедать будем уже в Усть-Невском, а вот поужинать сейчас да позавтракать утром можно и в вагоне-ресторане.

— Вы, Алексей Филиппович, как смотрите на то, чтобы на квартиру вместе определиться? — поинтересовался майор, когда мы с ужином уже закончили и взяли по кружке пива. — Нам с вами будет удобно обсуждать наши дела вдали от чужих ушей.

— Простите, Семен Андреевич, это вы военных чужими ушами считаете? — удивился я. Что принимать нас и ставить на довольствие будут именно военные, а не губные, подразумевалось нашим с господином майором офицерским статусом.

— Я любые уши в любом деле чужими считаю. Кроме начальственных, разумеется, — усмехнулся Лахвостев. — И раз уж нам с вами работать над делом вместе, и вам то же самое посоветую.

Правоту моего начальника я признал, и на совместное квартирование согласился. И уже устроившись на диване в своем купе я понял, что за мыслишка пыталась от меня ускользнуть. Военные! Их дознаватели, работая по капитану Бразовскому, действовали совершенно отдельно от губных, и действовали наверняка иначе. Но при этом они ведь знали, что в городе действует маньяк-убийца. Откуда, говорите? Ну, не смешите, уже наверняка и слухи ходят среди добропорядочных обывателей, а дознаватели и от губных могли что-то услышать. Но даже зная про маньяка, они его причастность к делу вообще никак не рассматривали. Вот у них-то, военных дознавателей, и надобно спросить, а почему это они поступили именно так, а не иначе? Со всем вежеством спросить, чтобы они не только выложили нам все, что у них есть, но еще и соображениями своими поделились, которые вроде как к делу и не пришьешь. Не знаю, поймаем мы так маньяка или нет, но опыт прошлой жизни криком кричал, сколь много интересного и неожиданного можно найти в любой истории с госзакупками, а уж с этим-то мы точно разберемся…

Глава 4. Капитан Бразовский и старшина Буткевич

На квартиру нас определили в доходный дом братьев Силуяновых на Крестовом острове. Сами братья основные дела вели вообще не в Усть-Невском, а управление домом передали своей матери, купеческой вдове Евдокии Павловне, которую мы и обрадовали своим визитом и предъявлением билетов на постой. Обрадовали, конечно же, в кавычках — сдавая жилье по свободной цене, эта добрая женщина могла бы выручить раза в полтора больше, чем по твердым государевым расценкам на исполнение постойной повинности. После недолгих переговоров мы с майором Лахвостевым вселились в две вполне пристойные комнаты во втором этаже, а наши денщики — в две небольших комнатушки по соседству. Помимо жилья, вдова Силуянова должна была все по тем же государевым расценкам обеспечить нас водой для мытья, умывания и уборки, а также отоплением и освещением занимаемых нами помещений, уборка которых возлагалась на наших денщиков. В приемной начальника городового войска Усть-Невского генерал-бригадира Михайлова нас предупредили, что кухни для жильцов Евдокия Павловна не держит, но по соседству с домом есть трактир, где господам офицерам столоваться вполне прилично, так что мы не только устроились на постой, но и успели пообедать, после чего отправились доложиться генералу. А то к нашему прибытию его превосходительство отсутствовал и возвращение генерала к себе ожидалось как раз после обеда.

Большой радости от нашего появления генерал Михайлов тоже не выразил, но открытый лист на расследование за подписью аж верховного государева надзирателя примирил генерала с суровой действительностью, а обещание майора Лахвостева разобраться с делом капитана Бразовского со всею необходимою беспристрастностью и тщательностью вроде бы даже успокоило. Вызвав к себе главного городского военного дознавателя майора Степанова, генерал приказал ему оказывать нам полное содействие и на том всех троих отпустил. Договорившись со Степановым о том, что работать начнем прямо завтра с утра, мы нанесли визит в городскую губную управу.

Ее главнозаведующий князь Белосельцев тоже впечатлился подписью верховного государева надзирателя на открытом листе и проникся заверениями Лахвостева в том, что наша задача — не разбор спора между губными и военными, и уж тем более не потворство военным в этом споре, а исключительно надзор за дотошностью расследования, а потому назначил нам помощника из своих подчиненных, старшего губного пристава Поморцева. С ним мы также договорились на завтра, но уже на время после обеда.

Вообще, когда я говорю «мы» применительно к нашим хождениям по начальственным кабинетам, надо понимать, что все разговоры вел майор Лахвостев. В мою же задачу входило стоять по стойке «смирно» с тем самым лихим и придурковатым видом, убедительно показывая бьющее через край служебное рвение. На контрасте, так сказать, работали. Лахвостев старался, чтобы начальство услышало то, что хочет услышать, а я своим видом радовал начальственное чувство собственного величия. Нам же что главное? Чтобы не мешали. А если начальство не прикажет своим подчиненным нам мешать, то по собственному хотению никто из них делать этого не станет. Правильно говорил тот прусский шпион в Пассау: «Иногда чтобы помочь, достаточно просто не мешать». А если еще и помогут, так мы же не против!

Начать разбирать дело именно с пятого эпизода, убийства купца Маркидонова, у нас имелось аж целых две причины. Во-первых, как раз дрязги между губными и военными вокруг этого случая и привели в конечном итоге нас сюда. Во-вторых, тут наличествовал вполне конкретный подозреваемый, пусть и пришлось его выпустить из-под ареста после следующего убийства. Итак, что же мы тут имеем? А вот что…

Одиннадцатого марта сего года командир охранявшей Большие провиантские склады третьей роты Усть-Невской городовой охранной стражи капитан Чижов вызвал на склады губную стражу и сообщил, что в амбаре нумер восемнадцать обнаружено мертвое тело купца Маркидонова Степана Селиверстовича. Губные опросили капитана Бразовского Станислава Иосифовича, который тело и обнаружил, с опознанием трудностей не возникло — Маркидонова, одного из крупнейших нанимателей складских помещений, знали там многие. Далее капитан Бразовский и состоявший при нем старшина Буткевич отправились в губную управу, где дали показания уже по всей форме и под запись. Со слов Бразовского, на складах они со старшиной находились с целью проверки условий хранения ржаной муки, каковую городовое войско собиралось купить у Маркидонова. Далее старшина Буткевич пошел проверять амбар нумер двадцать, а капитан Бразовский — нумер восемнадцать. Зайдя в амбар, Бразовский и нашел купца лежащим в проходе между полками. Уже мертвого. Старшина Буткевич показал, что проверив амбар нумер двадцать и не дождавшись капитана, пошел в восемнадцатый, где застал командира стоящим над лежащим на полу телом купца Маркидонова. Старший наряда губной стражи в рапорте указал, что тело убитого к прибытию наряда еще не остыло.

На службе капитан Бразовский также подал рапорт о происшествии, и генерал Михайлов назначил дознание. Изложение Бразовским событий в своем рапорте показалось дознавателю подозрительным, поскольку как раз незадолго до того между Бразовским и Маркидоновым произошла ссора с громкой матерной руганью, которую слышно было на весь этаж.

— Не поверите, господа, — усмехнулся майор Степанов, — у дверей кабинета Бразовского собралось никак не меньше человек пятнадцати. Внима-а-а-тельно слушали да запоминали. Мне, знаете, по службе на кораблях не раз бывать приходилось, так даже от боцманов я такой ругани не слыхал!

Сам Бразовский оправдывался тем, что Маркидонов, дескать, предлагал ему взятку за не шибко внимательную проверку качества поставляемого провианта, чем он, как честный офицер, до глубины души возмутился, но внятно ответить на вопрос, почему же он тогда не доложил о воровских посулах купца, так и не смог. Однако же на всех допросах постоянно упирался — не убивал и все. На всякий случай дознаватели проверили качество последней партии поставленного Маркидоновым провианта, никаких изъянов не обнаружили, но из допроса старшины Буткевича выяснили, что ругались Бразовский и Маркидонов неоднократно и в выражениях при этом не стеснялись.

Как объяснил Степанов, арестовать Бразовского он приказал даже не из-за подозрений в убийстве купца, точнее, не только из-за этих подозрений.

— Вы же понимаете, Семен Андреевич, — говорил Степанов, — что если и были у капитана Бразовского причины убить Маркидонова, то причины эти искать следовало исключительно в делах денежных. Я потому и приказал капитана под арест посадить, чтобы можно было все бумаги по закупкам у Маркидонова поднять да просмотреть внимательно. А тут губные со своим маньяком… Мало того, что офицер, по моему убеждению, ни при каких обстоятельствах маньяком оказаться не может, так еще и копаться в наших бумагах губным уж точно ни к чему. Да и не понимают они в военных закупках ничего. А мы знали, что и как в тех бумагах искать. Нашли бы — и Бразовского так прижали, что либо сознался бы он как миленький, либо сам на допрос под заклятием попросился!

— И как, нашли что-нибудь? — заинтересовался Лахвостев.

— Ничего, — разочарованно признался Степанов. — А как потом того чухонца убили, губные давай в Москву писать, мол, военные следствию препятствуют, не дают всех подозреваемых проверить…

«Тот чухонец» — это, надо полагать, Лоор, шестой и пока что последний нумер в списке жертв.

— А Бразовского пришлось выпустить, — продолжал Степанов. — Бумаги в порядке, губные маньяка своего ищут, а раз тот маньяк чухонца убил, пока Бразовский под арестом сидел, то капитан, стало быть, и ни при чем. Не поймешь этих губных, то подавай им Бразовского как подозреваемого, то опять маньяка! Нет, Семен Андреевич, не понимаю, совершенно не понимаю!

— Ничего, разберемся, — в голосе Лахвостева звучала уверенность. Интересно, он и правда уверен в успехе или же Степанова успокаивает? — Но вы мне, Иван Данилович, вот что скажите, сугубо между нами и не под запись, — тут мой начальник доверительно наклонился к Степанову. — Вы-то сами как считаете, виновен капитан Бразовский или нет?

— Положа руку на сердце, Семен Андреевич, — ответил Степанов не сразу, — тут и так, и этак повернуться может. Прямых улик нет, косвенных немало, но на то они и косвенные… Я-то, если уж начистоту, уже собирался капитану допрос под заклятием предложить, чтобы сам на то согласился. Так оно проще было бы. Признался бы Бразовский в убийстве или в воровстве с закупками — пошел бы под военный суд. Не признался бы — и делу конец.

— А если бы не согласился? — влез я с вопросом.

— Увольнение от службы без мундира и пенсии, — сухо ответил Степанов. — И пусть бы им тогда губные занимались. Что же вы, Семен Андреевич, — обратился он к Лахвостеву, — столь неопытного помощника себе взяли? А вам, прапорщик, — это он уже снова мне, — следовало бы знать, что служилые люди могут быть допрошены под заклятием только с их согласия, за исключением подозрения в государственной измене. И ежели такового согласия не дадут, немедленно увольняются от службы и передаются губным властям. Конечно, и губные уволенных отказников допрашивать под заклятием также не вправе, но, уж поверьте, они и безо всяких заклятий умеют все выведать. Тем более, держать таких подозреваемых у себя губная стража может сколь угодно долго.

— Прапорщик Левской участвует в следствии по собственному государеву пожеланию, — веско пояснил Лахвостев.

— Вот как? — удивился Степанов. — Мои извинения, Алексей Филиппович, но все-таки правила нашей службы знать надо.

— Виноват, господин майор! — вскочив со стула и встав смирно, я показал, что дельные замечания старшего по званию для меня не менее важны, нежели его извинения.

— Вольно, прапорщик. И без чинов, — проявленное мною почтение майору Степанову понравилось. — Пожелаете лично допросить Бразовского? — это уже Лахвостеву. Лахвостев пожелал.

…Капитан Бразовский оказался коренастым, широкоплечим и большеруким. Грубые черты лица капитана больше подходили простолюдину, нежели литвинскому шляхтичу, каковым он числился согласно своей послужной ведомости.

— Скажите, капитан, — Лахвостев говорил негромко и мягко, — вот вы ругались с купцом Маркидоновым, в воровских посулах его обвиняли. Почему же вы о его поведении не доложили начальству?

— Хорошего поставщика терять не хотел, господин майор, — спокойно ответил Бразовский.

— То есть он вам долю от воровских доходов предлагал, а вы его хорошим поставщиком именуете? — с легкой усмешкой поинтересовался Лахвостев.

— Провиант он поставлял надлежащего качества, в оговоренные сроки, цены у него не сказать, что совсем уж малые, но ниже, чем у остальных купцов, те же припасы предлагавших, — обстоятельно пояснил капитан. — А что в воровство меня вовлечь хотел, так это дело обычное.

— Обычное? — недоверчиво спросил Лахвостев.

— Обычное, — капитан пожал плечами. С его сложением выглядело это несколько угрожающе. — Любой купчина хочет доходов побольше, а расходов поменьше. Потому и к воровству все они склонны. Кто поглупее, те тайком в хороший провиант подсунут гниль всякую. Кто похитрее, попробуют офицера подкупить. Но со мной такое не проходит. Мне казенные деньги уж одиннадцать лет не просто так доверяют. Ни одна ревизия никаких вольностей в их расходовании не нашла. Потому что нет их, тех вольностей. И не было ни разу.

— Старшина Буткевич показал, что с Маркидоновым ругались вы неоднократно, — напомнил Лахвостев.

— Так он мне воровство неоднократно и предлагал, — Бразовский по-прежнему был спокоен и нетороплив.

— А почему в день, когда Маркидонова убили, вы старшину Буткевича одного в двадцатый амбар отправили, а восемнадцатый сами в одиночку смотрели? — резко сменил тему Лахвостев. — По правилам такие проверки проводят вдвоем.

— По правилам — то одно, а по уму — то иной раз совсем другое, — блеснул житейской мудростью Бразовский. — По правилам мы со старшиной только после обеда бы и закончили, а так до обеда точно бы управились, не случись убийства. Я сколько по военным закупкам служу, всегда так делалось.

— Подозрения в отношении вас в немалой степени основаны на показаниях старшины Буткевича, — похоже, Лахвостев очередной сменой темы попытался пробить толстую стену абсолютного спокойствия капитана. Не вышло.

— Старшина — человек обстоятельный и предельно честный, — Бразовский снова устрашающе пожал плечами. — Что видел и слышал, так и скажет — видел и слышал. Чего не видел и не слышал — скажет, что не видел и не слышал.

— Если вам допрос под заклятием предложат, согласие дадите? — Лахвостев не унимался. И, похоже, своего наконец-то добился. Бразовский шумно вздохнул, тряхнул головой, широко улыбнулся и с неожиданной радостью в голосе сказал:

— Скорее бы уже предложили, господин майор! Сейчас же я не поймешь кто — то ли подозреваемый, то ли нет. А так враз бы все подозрения сняли!

— Вы, капитан, хотя бы понимаете, что такое допрос под заклятием?! — изумился майор Лахвостев. — Вы же потом две, а то и три седмицы с госпитальной койки не встанете!

— Да хоть и месяц! — Бразовский азартно хлопнул ладонью по столу. Стол, коему такое проявление чувств явно не понравилось, аж содрогнулся. — Да хоть два месяца, зато встану честным офицером, а не подозреваемым черт знает в чем! Виноват, господин майор!

На том Лахвостев капитана и отпустил, послав за старшиной Буткевичем. Старшина, примерно такого же медвежьего сложения, что и капитан, даже лицом на него походил, разве что был заметно выше ростом. Представился по форме, стоя во фрунт и поедая начальство глазами, да еще и таким зычным голосом, что мне лично стоило больших усилий не вздрогнуть.

Характеристике своей, данной капитаном Бразовским, старшина Буткевич полностью соответствовал. Ничего нового по сравнению с известными нам сведениями не сообщил, старое повторил именно в описанной капитаном манере: «Что видел и слышал — говорю, чего не видел и не слышал — говорю, что не видел и не слышал». Идеальный, в общем, свидетель, но толку от его свидетельств если и было больше, чем ничего, то совсем на чуть-чуть. Вот вам, кстати, о пользе правил — действовал бы Бразовский по правилам, осматривая амбары в паре со старшиной, ему бы пришлось тогда есть остывший обед, зато сейчас не надо было мечтать о допросе под заклятием, потому что в таком случае непрошибаемая честность старшины Буткевича стала бы для капитана лучше любого алиби.

Принесли послужную ведомость Буткевича. Бегло ее просмотрев, майор Лахвостев удивленно спросил старшину:

— Так ты, Буткевич, в губной страже служил?

— Так точно, ваше высокоблагородие, урядником!

— А в армию что перевелся?

— Мне, ваше высокоблагородие, как пятый ребенок у меня народился, жалованья еле-еле хватало.

— Жалованье в губной страже у тебя повыше было, чем сейчас, — заметил Лахвостев.

— Деньгами-то повыше, ваше высокоблагородие, — согласился старшина. — Да только тут я на казенных харчах, да еще паек на дом дают. Так что на женку с детишками денег и побольше приходится, чем в губной страже-то.

— И как вам эти добрые люди, Алексей Филиппович? — поинтересовался Лахвостев, отпустив старшину.

— Знаете, Семен Андреевич, двойственные ощущения, — ответил я. — Не врут. Но…

— Но?.. — уцепился Лахвостев.

— То ли не всю правду говорят, то ли сами верят, что говорят правду, но это не так, — ерунду, конечно, сказал я полную, но по моим ощущениям так оно и выходило.

Глава 5. Открытия и находки

— И как эти ваши слова понимать, Алексей Филиппович? — с заметным интересом спросил Лахвостев. — Насчет веры Бразовского и Буткевича в то, что они говорят правду?

Беседовали мы с майором за обедом, а обедали в ставке городового войска. В трактир не пошли, чтобы не терять время, нам же после обеда еще предстояло наведаться в городскую губную управу.

— Что-то они оба могли попросту не заметить. Что-то заметили, но не поняли или не запомнили. Вот и верят. В худшем случае — сказали не обо всем, что видели. Но прямой лжи я в их показаниях не уловил, — пояснил я свои слова.

— Хм, — Лахвостев задумчиво повертел в руке ложку и аккуратно положил ее в опустевшую тарелку, совсем еще недавно наполненную фасолевым супом. — Это так действует ваше предвидение?

— Мое предвидение действует больше в отношении меня самого, — ответил я. — В случае с капитаном Бразовским и старшиной Буткевичем я себя прямо обманутым не почувствовал, но и полной уверенности в их правдивости не ощутил. Потому и искал возможные этому объяснения. И, как мне представляется, нашел.

— Что ж, Алексей Филиппович, я вас понял, — подытожил майор. — Давайте тогда закончим с обедом и отправимся в губную управу. Что-то мне подсказывает, что там мы тоже услышим немало нового…

Приказ командира, пусть даже и выраженный в виде пожелания, надо выполнять, поэтому с обедом мы покончили быстро и решительно. Губная управа располагалась неподалеку, и мы двинулись туда пешком, заодно и прогулявшись после сытного обеда.

— Капитан Бразовский… — старший губной пристав Афанасий Петрович Поморцев поудобнее устроился на стуле, провел рукой по своей обширной лысине, будто приглаживая давно выпавшие волосы, и грустно вздохнул. — Как я понимаю, военные дознаватели по-прежнему не хотят отдавать его нам?

— Не хотят, — подтвердил Лахвостев. — Более того, его, вполне возможно, допросят под заклятием.

— Даже так? — Поморцев задумчиво почесал бакенбарды — сначала на правой щеке, затем на левой. — Ну, оно, может, и к лучшему. Вот только что с убийством купца Маркидонова делать, ежели Бразовский невиновным окажется, я и не знаю…

— Это почему же не знаете? — удивился Лахвостев. — А продолжать поиск маньяка?

— Так ни при чем там маньяк-то, — отмахнулся Поморцев. — Не он Маркидонова убил. Потому и хотели мы Бразовского у военных вытребовать.

Не сговариваясь, мы с майором изумленно переглянулись. Ну ничего себе новость!

— И почему же маньяк в случае с убийством Маркидонова ни при чем? Пояснить не соблаговолите? — скрывать недовольство Семену Андреевичу удавалось явно с трудом.

— Предмет, коим купца по голове ударили, был иным. Не тем, что во всех остальных убийствах, — не сразу ответил Поморцев. — И кололи купца в сердце по-иному.

— Как это по-иному? — нетерпеливо переспросил майор Лахвостев.

— Маньяк-то своих аккуратно колол, примериваясь поначалу. И ежели жертва в пальто была или в шубе, всегда то пальто или шубу распахивал. А Маркидонова прямо через пальто со всей силы прикололи. Так что никак это не наш маньяк убивал. Другой кто-то, — Поморцев даже руками развел.

— А скажите, Афанасий Петрович, — недовольство и раздражение в голосе Лахвостева стали настолько заметными, что Поморцев явственно встревожился, — по какой причине это не попало в выписку, поданную городской губной управой в Палату государева надзора? Чье имя мне указать в докладе о неполноте затребованных Палатой сведений?

— Э-э-э… Не могу знать! — Поморцев испугался по-настоящему.

— Ну да ладно, Афанасий Петрович, — Лахвостев несколько убавил строгости, видимо, решив, что страху на старшего губного пристава нагнал достаточно, — не к вам вопрос о том, а к главнозаведующему. А скажите мне лучше, почему вы посчитали, что убил Маркидонова именно Бразовский?

— Так на него все и указывало. Тело не остыло, свидетелей нет, мужчина Бразовский здоровый, такой удар ему вполне по силам… По уму, Бразовскому только и остается на допрос под заклятием согласиться, — Поморцев с некоторым сожалением пожал плечами.

— А что же, других подозреваемых у вас не было? — удивился Лахвостев. — Неужели купец никому из торговой братии дорожку не перешел?

— Так-то оно да… — признал Поморцев. — Купчиной покойный был нахрапистым, своего никогда не упускал, да и чужого прихватить не брезговал. Я так полагаю, не в одном купеческом доме после его убийства чарку-другую пропустили на радостях. Только никто из купечества Маркидонова не убивал.

— Это почему же вы так считаете? — заинтересовался майор.

— Из тех купцов, кто на Маркидонова зуб имел, а также их приказчиков все, которые по стати да силе своей на такое способны были бы, в тот день в Больших провиантских складах отсутствовали. А которые присутствовали, тем сил не хватало. Уж это мы, Семен Андреевич, проверили со всем тщанием, — в словах Поморцева зазвучали горделивые нотки. Ну да, имел право, работа-то вон какая проделана. Не иначе, и сам к той работе руку приложил.

— Вы, Афанасий Петрович, вот что еще мне скажите, — Лахвостев что-то пометил в записной книжечке. — Насколько широко в городе известно, что у вас тут завелся маньяк-убийца?

— Так кто ж знает, — вздохнул Поморцев. — В городской губной управе известно, почитай, всем да каждому. В участковых да околоточных управах тоже, мы ж по всему городу его ищем. Так что наверняка уже и в городе о том говорят. Полагать изволите, что тот, кому убить Маркидонова надо было, про маньяка знал и под него решил сработать?

— Вы же и сами так полагаете, — заметил Лахвостев.

— Это да, — даже столь скупая похвала столичного проверяющего окрылила Поморцева. — Это и понятно. А сколь много в городе о том говорят, то несложно установить. Я сегодня же для его сиятельства бумагу приготовлю, чтобы по всем губным управам сведения собрали. И как его сиятельство подпишет, так уже не больше чем через седмицу знать будем!

— Готовьте, Афанасий Петрович, ловлю на слове, — согласился Лахвостев. — А с Лоором что?

— А с ним ничего особенного, — Поморцев опять погладил лысину. — Наш маньяк чухонца упокоил, тут и сомневаться не приходится. И ударен Лоор чем положено, и заколот как всех, кроме Маркидонова, кололи. Он самый постарался, маньяк, чтоб ему!..

По пути на квартиру я переваривал все, что узнал за сегодня. Итак, из шести убийств пять совершенно определенно на счету неизвестного маньяка, и в одном случае столь же определенно кто-то, пока тоже неизвестный, под этого маньяка не очень чисто сработал. Все-таки военные дознаватели молодцы, сразу сообразили, что никакого отношения к убийству Маркидонова маньяк не имеет. Губные, конечно, и сами к тому же пришли, но у них-то и доказательства имелись, и добыть те доказательства им было проще, а военные, пусть и из иных предпосылок исходили, но результат-то один и тот же! Поскольку сам я сейчас тоже носил военный мундир, то меня переполнила гордость за своих. Корпоративная солидарность, знаете ли…

В любом случае выходило, что именно убийство Маркидонова имело сейчас наивысшую вероятность стать раскрытым. Пусть и там хватало неопределенности, пусть с капитаном Бразовским военные дознаватели промахнулись, пусть искать придется долго, но раскрыть это убийство можно. Что там Поморцев говорил? Мол, купцы, пострадавшие от Маркидонова, да их приказчики либо алиби имеют, либо по сложению не подходят? Так у купцов же деньги есть. А раз есть деньги, то мог же кто-то из них нанять здорового малого, не отягощенного законопослушностью и человеколюбием? Да легко!

Непонятно, правда, как поимка убийцы Маркидонова поможет найти маньяка. Но мы с майором Лахвостевым в любом случае будем иметь право считать царское поручение исполненным, пусть и не в полном объеме, но в главном. Раскрытию преступления, имеющего касательство к войскам, содействовали? Содействовали. Дрязги военных и губных утихомирили? Утихомирили. А маньяка пусть губные ловят, это их прямая служебная обязанность.

Тут, правда, темным пятном смотрелась немалая вероятность того, что такое неполное исполнение своего поручения государя не сильно устроит, и тогда не видать дяде Андрею места думского старосты, а мне — особого благоволения главы рода. Так что, хочу я того или не хочу, но надо поспособствовать поимке не только убийцы купца Маркидонова, но и неуловимого маньяка. Только как это сделать?

Ход моих размышлений временно прервался — мы прибыли на квартиру. Семен Андреевич предложил совместить обсуждение итогов дня и планов на будущее с чаепитием, я со столь человеколюбивым начальственным предложением согласился, в итоге денщик майора занялся самоваром, а мой отправился за сладкой мучной закуской к чаю.

Ох, не зря народная мудрость гласит, что ум — хорошо, а два — лучше, честное слово, не зря. Излагая за чаем майору свои соображения, разумеется, без упоминания государева поручения, я увидел-таки, как можно посодействовать ловле маньяка. А навел меня на правильную мысль вовремя заданный майором Лахвостевым вопрос:

— Ну хорошо, Алексей Филиппович, в том, что убийство купца Маркидонова раскрыть удастся, вы меня убедили. Мысль ваша о нанятом убийце, кстати, вполне дельная. Но вот что вы мне скажите: каким образом поимка убийцы Маркидонова поможет поискам маньяка?

Ответ пришел мне в голову почти что сразу. Господи, ну как же я раньше не догадался?! Не успел, видимо…

— А вы, Семен Андреевич, сами посудите. Пусть господин Поморцев и объяснил нам с вами, в чем именно ошибся убийца Маркидонова, изображая маньяка, нельзя не отметить, что о действиях того маньяка знал он все-таки немало. Он знал, что маньяк бьет своих жертв чем-то тяжелым по голове. Знал, что потом переворачивает их на спину и колет в сердце. И даже наружностью своей купец Маркидонов ничем из всех остальных жертв не выделялся, что его убийца, скорее всего, тоже знал. Вот когда его поймают, мы и спросим: а откуда у тебя такая осведомленность? Может, ты с тем маньяком знакомство водишь? Может, ты вообще ему помогал? Или просто видел? И хорошо так спросим, может, даже, и под заклятием.

На какое-то время майор Лахвостев из беседы выпал, погрузившись в свои мысли.

— Знаете, Алексей Филиппович, — наконец выдал он, — а вы, скорее всего, правы. Не могла такая осведомленность на пустом месте появиться, никак не могла. Может, еще и знаете, как убийцу Маркидонова искать? — весело добавил майор.

Так… Это что, проверка на вшивость или и правда мое мнение ему интересно? Впрочем, что так, что этак, а отвечать надо. Что ж, отвечу…

— Надо изучить историю успеха купца Маркидонова, — начал было я, и тут же мысленно обругал сам себя. Кой черт потянул меня за язык с выражениями из прошлой жизни?!

— Что-что изучить?

— Историю успеха, — эх, была не была, будем потихоньку внедрять в здешний русский язык новые обороты. — То есть в чем и как обходил Степан Селиверстович прочих купцов. Через это узнаем, кто больше всех от него пострадал, и вот к ним-то присмотримся уже повнимательнее.

— Хм, а хорошо сказали, Алексей Филиппович, — усмехнулся майор. — История успеха… М-да, правда, хорошо… И как же вы собираетесь ее изучать?

— Начать, думаю, нужно с военных закупок, — начал было я, но Лахвостев меня прервал.

— Так капитан Бразовский нам уже рассказал — товар качественный, сроки короткие, цены приемлемые, — напомнил он.

— Вот и посмотрим, насколько короче, чем у прочих купцов, были у Маркидонова сроки поставок и насколько ниже запрашивал он цены. И попробуем разобраться, как убитому удавалось этого достичь. В убыток себе ни один купец торговать не станет, тем более такой, как Маркидонов, — выдал я набросок плана действий.

— Что же, Алексей Филиппович, — после недолгого раздумья решил Лахвостев, — вы это придумали — вам и исполнять. Я распоряжусь, чтобы все бумаги Бразовского вам предоставили. А я тем временем в городское купеческое собрание загляну, думаю, там мне много чего расскажут…

Ну да. Инициатива и тут, как в прошлой моей жизни, наказуема. Миры разные, а траектория полета начальственной мысли что там, что тут одна и та же. Административная физика, знаете ли, тоже точная наука, ничуть не хуже физики обычной. Впрочем, все так и должно быть. Мой невеликий чин и мундир Старшего Стремянного пехотного полка купчишек уж точно не впечатлят. А вот майора в голубом мундире государева надзора торговые люди воспримут как очень дорогого гостя, в том смысле, что его визит может очень дорого им обойтись. И вести себя с таким гостем будут соответственно — слушать внимательно, отвечать обстоятельно и, возможно, даже правдиво. Что ж, каждому из нас достанется дело по его силам. Такое вот торжество справедливости в рамках отдельно взятого расследования…

…Для работы с бумагами капитана Бразовского мне выделили небольшую комнатку (язык не поворачивался назвать ее кабинетом), имевшую и свои достоинства — большое окно, обеспечивавшее прекрасное освещение стола, и расположение в конце длинного и не совсем прямого коридора, что делало ее тихим и спокойным местом. Должно быть, именно здесь дознаватели и работали с теми же бумагами, потому что они так и лежали в несгораемом шкафу. Мне вручили ключи от комнатки и шкафа, строго наказали убирать бумаги в шкаф и закрывать его, а также и саму комнату на замок при любом из нее выходе, даже в ватерклозет, по моей просьбе принесли пару сатиновых нарукавников[9], да и пожелали успехов. Пожелали не особо уверенно, видимо, полагая, что ничего нового и интересного я в этих бумагах не найду. О том, что искать в них я буду не то, что искали раньше, я говорить не стал.

Где-то к обеденному времени я вроде бы нашел кое-что интересное. Во всех без исключения случаях, когда Маркидонов предлагал провиант дешевле, чем другие купцы, он подавал свое предложение последним. Само по себе это, конечно, никакого преступления не составляло, но и в простое совпадение что-то не верилось. Единственное разумное объяснение, пришедшее в мою голову, состояло в том, что капитан Бразовский приватно сообщал Маркидонову цены конкурентов, после чего тот и направлял предложение, не оставлявшее им никаких шансов. Ну и, ясное дело, капитану за такие сведения приплачивал. Только даже если это удастся доказать, наказывать Бразовского формально не за что — хищения казенных денег не было, поставок негодного провианта не было. Да, от казенных закупок капитана отстранят, но и только. И убийство сюда никаким боком не прислонить. Впрочем, это еще как сказать… Недовольные своими неудачами купцы никуда же не делись. А это публика сообразительная, наверняка же понимавшая, что не на пустом месте удача столь часто сопутствовала Степану Селиверстовичу. Значит, надо выяснять, кто именно из купцов погорел на таких несостоявшихся поставках сильнее всех.

А уже после обеда, где-то часа за полтора до времени, когда можно было закончить, да и отправиться со спокойной душой на квартиру, я нашел в бумагах капитана Бразовского еще одну интересную закономерность. Внимательно и не по одному разу проверив замеченные повторения, я выписал их в записную книжку, после чего решил-таки, что пора и к вечернему чаю…

Глава 6. Седьмая жертва

— Вот, Семен Андреевич, посмотрите сами, — я раскрыл перед майором Лахвостевым записную книжку и потыкал пальцем в однотипные записи, — через каждую крупную закупку у Маркидонова капитан Бразовский два-три раза закупал мелкими партиями провиант у других купцов. И обоснование этих закупок всегда было одним и тем же, — перелистал я свои записи до нужного места.

— По необходимости доведения провиантских запасов до установленных Военной палатой количеств, — вслух прочитал Лахвостев. — Это понятно. Обычно, однако, на военных складах количество провианта всегда несколько меньше тех самых установленных количеств, и пополняется оно с излишком за счет крупных закупок. А Бразовский, стало быть, следил за постоянным пополнением. Это, повторюсь, необычно, но никакого нарушения здесь нет.

Ну вот… А я-то, понимаешь, рот разинул… Думал, найдется что-то интересное. Впрочем…

— Подождите, Семен Андреевич, — возразил я. — Но ведь эти мелкие закупки оплачивались дополнительно.

— Вот и выясните, имел ли при этом место перерасход средств, отпущенных казной на провиантские закупки, — Лахвостев вернул меня с небес на землю. — Я завтра утром пойду с вами и распоряжусь, чтобы вам размер этих средств сообщили.

Так, моя инициатива снова оказалась наказуемой. Тенденция, однако…

— Впрочем, вы, Алексей Филиппович, поработали неплохо, — подсластил пилюлю майор. — Знаете, ваше предположение о возможном сговоре между Бразовским и Маркидоновым перекликается с тем, что я услышал в купеческом собрании.

Изображать приличествующее случаю внимание мне не пришлось. Как я понимаю, оно само проявилось на моем лице.

— Все купцы, так или иначе имеющие отношение к военным поставкам, уверены в том, что Маркидонов имел преимущества в получении выгодных подрядов за взятки, — сообщил Лахвостев. И если это и правда обстоит таким образом, наше расследование несколько осложняется.

— Осложняется? Но в чем? — не понял я.

— Как вы считаете, выгодно ли было бы Бразовскому убивать Маркидонова, дававшего ему, как вы удачно выразились, откаты? — с усмешкой спросил майор.

Да-да, откаты. Ввел я в местный язык очередное словечко, заодно совершив идеологическую диверсию против Англии. Майору я сказал, что это от английского «кикбэк», и именно так называют взятки за выгодные подряды на чахоточном острове. Пусть британцы потом отмазываются, когда у нас английское происхождение этого словца во всех словарях записано будет, хе-хе.

— Да уж, резать курицу, несущую золотые яйца, — прокомментировал я слова майора еще одним оборотом, который в этом мире мне пока не попадался.

— Как вы сказали, Алексей Филиппович? Резать курицу, несущую золотые яйца? — удивился Лахвостев и тут же рассмеялся. — С вами определенно приятно беседовать! Вы изящной словесностью не балуетесь на досуге? У вас бы прекрасно получалось!

— Я подумаю над этим, Семен Андреевич, — вежливо улыбнулся я. — Как только появится досуг. Но пока такового досуга у меня нет, я думаю о другом…

— И о чем же? — Лахвостев явно заинтересовался.

— Смотрите сами, Семен Андреевич. Если Маркидонов продавал провиант по самой низкой среди усть-невского купечества цене, да еще и Бразовскому приплачивал, с чего он имел свою прибыль?

— На этот вопрос ответ уже есть, — Лахвостев налил себе еще чаю и продолжил: — Сам Маркидонов закупки свои делал подальше от Усть-Невского, где хлеб и прочее купить можно дешевле. Опять же, его приказчики ссужают крестьян деньгами и зерном для посева под грабительские проценты, и немалую часть урожая забирают за эти крестьянские долги. Так что прибыль Маркидонову было с чего иметь. Я вам, Алексей Филиппович, больше скажу: доставлять урожай в Усть-Невский крестьянам приходилось также в счет погашения своих долгов перед Маркидоновым, и расценки на доставку он, сами понимаете, устанавливал тоже крайне низкие, так что и на перевозке изрядно экономил.

— Вот же ушлый какой! — не сдержался я.

— Это да, — согласился Лахвостев.

— Что ж, значит, будем либо самого убийцу либо заказчика убийства искать среди купцов, — вздохнул я. Почему вздохнул? Вроде это моя же идея и была? А потому, что пострадавших от ушлости и оборотистости Маркидонова много, и искать среди них нужного нам мстителя мы будем долго. Очень долго.

— Вы же сами это и предлагали, — напомнил Лахвостев.

— Предлагал, — подтвердил я. — И от предложения своего не отказываюсь. Вот только я бы для начала закончил с Бразовским.

— А что вы считаете незаконченным относительно Бразовского? — спросил майор.

— Ну, для начала надо установить, был или нет перерасход казенных средств при мелких закупках у других купцов, — припомнил я. — И еще полагаю необходимым все-таки допросить капитана под заклятием.

— И для чего же? — настрой Лахвостева был очевидно скептическим.

— Для того хотя бы, чтобы окончательно снять с капитана подозрения в убийстве Маркидонова, — ответил я.

— Вы считаете, что от этих подозрений что-то еще осталось? — уставился на меня майор.

— Мы же так и не знаем, по какому поводу ругались они с Маркидоновым, — я демонстративно пожал плечами. — Майор Степанов, если помните, рассказывал, как капитан Бразовский виртуозно матерился, затмевая в этом искусстве даже боцманов. Старшина Буткевич просто говорил, что его благородие со Степаном Селиверстовичем ругались нещадно. Но ни тот, ни другой не сказали нам, а возможно, и сами не слышали, о чем именно они ругались.

— Видите ли, Алексей Филиппович, — начал объяснять Лахвостев, — я допросы под заклятием проводил не раз, не два и не десять, и особенности их знаю, уж поверьте мне, лучше вас. Никак не меньше двух седмиц после такого допроса человек и к простым ответам на вопросы непригоден. Опять же, вопросы под заклятием задавать лучше всего такие, чтобы человек отвечал «да» или «нет». То есть очень тщательно список тех вопросов готовить, и готовить заранее. А если во время допроса не предвиденные заранее вопросы появятся, соображать надо быстро, долгие перерывы между вопросами и ответами нежелательны. Да и уберечься от правдивых ответов при желании очень даже возможно.

— Простите, Семен Андреевич, а это как? — изумился я.

— Да вы, например, сами же отметили, что Бразовский и Буткевич верят в то, что говорят правду. Они и ответят именно так, как верят. Это, заметьте, я не говорю о заклятии на верность. Ежели оно на человеке лежит, он либо вообще промолчит, либо прямо на допросе и помрет.

А вот это я и сам мог бы вспомнить. Служанка-то Волковых Алена Егорова так на допросе и померла, потому что на ней заклятие на верность лежало[10]. И с верой в истинность своих слов Лахвостев опять прав, тут ничего и не скажешь…

— Как по-вашему, Алексей Филиппович, стоит оно того, чтобы узнать, о чем Бразовский с Маркидоновым ругался? — поставил вопрос ребром Лахвостев. — А уж про откат мы и безо всякого заклятия узнаем.

— И как же? — не сообразил я.

— Да сам же Бразовский и признается, если не дурак, — усмехнулся майор. — А на дурака он не похож…

Да уж, ляпнул, что называется, не подумав. Сам же понимаю, что криминал тут притянуть сложно. Ущерба казне нет, хорошее качество провианта у Маркидонова подтверждается словами не только Бразовского, но и майора Степанова, так что капитан и правда почти наверняка признается. Тут ему и предъявить-то особо нечего. И тогда вопрос с Бразовским можно закрывать и все силы бросить на раздачу пинков губным, чтобы те прошерстили как следует городское купечество на предмет поиска убийцы Маркидонова.

…С утра мы опять навестили ставку городового войска, майор Лахвостев распорядился выдать мне бумаги по оплате провиантских поставок, и я довольно быстро убедился в том, что никакого перерасхода казенных денег капитан Бразовский с дополнительными закупками не допускал. То есть на самом деле таковой перерасход время от времени случался, но с очередной крупной закупкой у Маркидонова снова уходил в минус. Причем эта самая закупка всегда совершалась перед очередной ревизией, проводившейся в хозяйстве Бразовского. К обеду вернулся Лахвостев, уж не знаю, где он провел то время, что я рылся в бумагах, а отобедав, мы приступили к допросу Бразовского.

В получении откатов от Маркидонова капитан признался пусть и не сразу, но все равно довольно быстро. Даже суммы откатов назвал — как я подозреваю, сильно заниженные. А про ругань с Маркидоновым стоял на своем: купец-де хотел меня в воровские дела вовлечь, чтобы я на гниль глаза закрывал за мзду, а я — ни в какую. В общем, с тем мы Бразовского и отпустили, написали доклад на имя генерал-бригадира Михайлова, да поговорили с майором Степановым. Поговорил, понятно, Семен Андреевич, а я с умным видом молчал.

— Я, Иван Данилович, в ваши дела никоим образом не вмешиваюсь, но вот что вам бы посоветовал, — говорил Лахвостев, а Степанов внимательно слушал. — Ущерба казне Бразовский не нанес, но когда государев человек получает за исполнение служебных обязанностей деньги от лица, никакого отношения к государевой службе не имеющего, это совершенно не дело. От провиантских поставок капитана Бразовского следует, конечно же, отстранить, но вот официальным порядком снимать с него подозрения в убийстве Маркидонова я бы на вашем месте не стал до тех пор, пока настоящего убийцу или убийц не изловят.

— Прошу прощения, Семен Андреевич, а зачем? — не понял Степанов.

— Если уж Бразовский совершил неблаговидный поступок, который, однако, нельзя назвать преступлением, пусть получит неприятность, которую нельзя назвать наказанием, — Лахвостев состроил благостное лицо и, увидев понимание на лице собеседника, весело ему подмигнул.

Майор Степанов заливисто рассмеялся, я тоже позволил себе хихикнуть.

— А вот это вы, Семен Андреевич, замечательно придумали! Ха-ха-ха! Неприятность, которую нельзя назвать наказанием, ха-ха! Уф-ф, Бразовскому такого надолго хватит! Я так и сделаю, уж будьте уверены! — от смеха у Степанова аж слезы выступили.

…Старший губной пристав Поморцев на месте отсутствовал, но нас заверили, что он обязательно вернется. Наши попытки выяснить причину отсутствия Поморцева особого успеха не имели, единственное, что удалось узнать — старший губной пристав срочно выехал на место преступления, не успев даже толком пообедать. Что ж, мы решили испытать удачу и подождать.

Появился Афанасий Петрович уже почти к концу присутственных часов и выглядел человеком, активно недовольным жизнью вообще и собственной работой в особенности. Состояние это тут же начало передаваться и нам, потому что Поморцев, едва увидев нас возле своего кабинета, вместо приветствия выдал новость:

— Маньяк опять объявился! — и с чувством добавил несколько слов, в письменном виде обычно не употребляемых.

— Я-то, правду сказать, поначалу подумал, что нет, не маньяк, — пояснял Поморцев, снимая плащ Макинтоша и пристраивая его на вешалку в углу кабинета. Свои епанчи мы тоже повесили рядом. Все-таки, пусть и не назывался город Петербургом, но погода в нем царила самая что ни на есть питерская, и от дождя, хоть и мелкого, приходилось защищаться. — Даже тело когда увидал, еще не верилось.

— Почему? — задал Лахвостев наводящий вопрос.

— Да убиенный уж больно необычен для маньяка, и место такое, где он раньше не отмечался ни разу, — Поморцев по привычке погладил лысину. Похоже, это помогало ему думать. — Но как глянул, как солдатика убили, так все сомнения и ушли. Он это, маньяк проклятущий!

— Солдатика? — встрепенулся Лахвостев. У меня в глубине души что-то очень неприятно зашевелилось.

— Солдатика, — подтвердил Поморцев. — На государева человека руку поднял, паскудник!.. Да что я говорю-то, тело прямо сейчас в прозекторскую привезли, сами посмотреть не изволите, пока наш прозектор за него не взялся?

Мы с майором переглянулись и изволили.

Прозекторская располагалась в небольшом домике, отдельно стоявшем во внутреннем дворе городской губной управы. Едва мы вошли, в нос ударил удушливый запах табачного дыма — двое хмурых служителей курили свои трубки прямо в коридоре. Впрочем, когда один из них проводил нас в саму прозекторскую палату, я понял, почему тут разрешают курить. Очень уж чувствовался характерный гнилостный запашок, пусть, к счастью, и не особо сильный.

— Старший губной прозектор Шварц, Христиан Федорович, — представился нам невысокий худой старичок в кожаном фартуке поверх заношенного коричневого кафтана. — С кем имею и чем обязан? — спросил он, поправив на носу очки с толстыми стеклами.

— Майор государева надзора Лахвостев, Семен Андреевич, и мой адъютант прапорщик Левской, Алексей Филиппович, — представился за нас обоих майор, и не успел назвать цель нашего посещения, как Шварц сообразил сам.

— Я так понимаю, вы на убитого старшину посмотреть хотите? Что же, извольте, — с этими словами прозектор откинул не шибко чистую простынь, укрывавшую труп.

Да уж, как говорится, предчувствия его не обманули… Чего испугался, услышав от Поморцева про «убиенного солдатика», то и получил — лежавшее на прозекторском столе мертвое тело при жизни принадлежало старшине Буткевичу.

Раздеть покойника еще не успели, и старшина лежал в расстегнутой шинели, надетой прямо на исподнюю рубаху, как это обычно делают солдаты в ненастную, но не сильно холодную погоду. Слева на груди рубаху уродовало темно-бурое пятно, почти в центре которого чернела маленькая квадратная дырочка. Голова над левым ухом была проломлена чем-то округлым, кровь, частично смытая дождем, полностью еще не запеклась.

— Знаете его? — безразличным голосом спросил прозектор.

— Старшина Буткевич, Павел Ионов, Староладожский пехотный полк. Прикомандирован к индендантскому отделу ставки городового войска. Тридцати восьми лет от роду, — выдал Лахвостев. — Я им сообщу. С собой что-то у него было?

Шварц молча указал на другой стол, на котором лежали обычный армейский ранец, фуражка и перевязь с полусаблей в деревянных ножнах. В ранце нашлись холщовый двухсполовинойфунтовый[11] мешочек фасоли, такие же мешочки с горохом и пшеном, дюжина завернутых в тряпицу морковок, полуфунтовый кусок сала, также в чистой тряпице, два круглых ржаных хлеба в пару фунтов каждый, десяток луковиц, три головки чесноку да мешочек каменной соли на полфунта. Видимо, тот самый паек на дом, о котором говорил старшина. Карманы шинели Шварц опустошил при нас, выудив оттуда серебряный полтинник и несколько медяков — общим счетом семьдесят три копейки.

Глядя на мертвого старшину, я мысленно считал. Седьмой труп в нашем деле. Шестой на счету неуловимого маньяка. И первый, увиденный мною лично.

Мы вернулись к Поморцеву, еще не успевшему уйти домой, Лахвостев позвонил в ставку, потребовал позвать к телефону майора Степанова, которому и сообщил о гибели старшины Буткевича, при этом мягко и вежливо, но вполне категорично настояв на расследовании убийства исключительно губными. Для чего это Семену Андреевич? Да кто ж знает. Сам потом и расскажет. Меня куда больше занимало другое. Я никак не мог отделаться от впечатления, что с вещами Буткевича что-то не так. И только по дороге домой до меня дошло — среди вещей не было трости. Обычной армейской трости, толстой и прочной, с пяточным набалдашником желтой меди. Такие трости положены урядникам и старшинам для применения в качестве указки и страховки на занятиях по штыковому бою, но куда чаще ими вразумляют особо нерадивых солдат. Почему отсутствие трости у Буткевича меня удивило? Да потому что если урядникам эти трости положено иметь при себе только на службе, то старшины носят их постоянно, но не держат в руке, как благородные господа, а затыкают за поясной ремень и цепляют темляк трости за вторую сверху пуговицу мундира или шинели. А при Буткевиче трости не было. С чего бы вдруг, спрашивается?

Глава 7. Новые зацепки

Похороны Буткевича смотрелись, прямо скажу, необычно — вряд ли какого другого старшину провожали в последний путь столько офицеров и чиновников. Мы с майором Лахвостевым, майор Степанов, капитан Бразовский, неизвестные мне офицеры, чиновники, урядники и старшины из губных общим числом человек пятнадцать — и ведь далеко не все были там лишь по служебной необходимости. Вдова Буткевича и дети, что постарше, от такого обилия начальственной публики явственно робели, а когда господа офицеры стали с приличествующими печальному поводу словами давать вдове деньги, та, до того сохраняя присутствие духа и лишь время от времени утирая слезы, попросту разревелась. Что ж, хоть от нищеты семья старшины теперь избавлена надолго.

А капитан Бразовский меня просто поразил — вот уж от кого я не ожидал такого искреннего горя, так это от него. Нет, понятно, что старшину он знал куда лучше, чем кто-то еще из присутствовавших, исключая, конечно, вдову и детей, но на переживания командира, потерявшего толкового подчиненного, поведение капитана как-то не походило. Создавалось впечатление, что Бразовский участвует в погребении близкого родственника.

Скоро, однако, мне стало не до размышлений об особенностях похорон Буткевича. Уж не знаю, убийство государева человека тому причиной или что другое, но машина следствия практически мгновенно набрала обороты, а нам с майором Лахвостевым приходилось наблюдать за ее работой. Толку от нас, если честно, было немного, но мы, мрачно нависая над губными, ни на секунду не позволяли им забыть, что делом интересуется сам государь.

Убит старшина Буткевич был в какой-то полусотне саженей[12] от собственного дома. Судя по следам, оставшимся на не успевшей просохнуть после дождя земле, маньяк затаился в проходе между хозяйственными постройками двух дворов, пропустил старшину мимо себя и напал сзади. По характеру ранения губные пришли к выводу, что удар был нанесен тростью с шарообразным набалдашником, а прикинув по расположению следов длину трости, приблизительно смогли назвать рост убийцы — около шести футов[13]. При этом, судя по силе удара, маньяк должен был отличаться и хорошо заметным крепким телосложением. Нашлись два свидетеля, видевшие мужчину, подходящего под это описание и как раз с тростью, быстрым шагом шедшего от Барандина околотка, как именовалась часть города, где находился дом старшины, в сторону Денисовских домов, откуда уже было рукой подать до сравнительно приличных городских кварталов. Однако же сколько-нибудь внятно описать внешность мужчины у свидетелей не вышло. Зато высокий крепкий мужчина с тростью, передвигавшийся скорым пружинистым шагом, фигурировал в допросных листах свидетелей по убийствам фон Бокта и Ермолаева, хотя и в тех случаях лицо его вспомнить никто не мог. И это превращало все свидетельские показания в полный ноль, ибо проверить всех таких высоких крепко сложенных любителей быстрой ходьбы было бы просто нереально.

В качестве этакого анекдота[14] Поморцев рассказал, что похожая на орудие убийства трость, как раз с шаровидным костяным набалдашником, имелась у одного из подозреваемых, Бессонова, преизрядно разбогатевшего после гибели купца Аникина. Только, по словам Поморцева, трость ту, хоть и можно было использовать для убийства, но один лишь раз — сломалась бы при ударе. Потом, правда, выяснилось, что в день убийства Бессонова в Усть-Невском не было, потом был убит мещанин Ермолаев, потом дела по четырем убийствам объединили в одно и Бессонов из списка подозреваемых выпал вообще. Кстати, Поморцев с кривоватой усмешкой добавил, что с ростом и сложением у того Бессонова тоже полное совпадение с имеющимися свидетельскими показаниями.

— А не слишком ли много совпадений? — недоверчиво поинтересовался Лахвостев. — И рост, и сложение, и трость, и большое наследство?

— И алиби, и одни и те же орудия убийства в пяти, нет, уже в шести случаях, — со скепсисом продолжил Поморцев, на что у Лахвостева возражений не нашлось.

Вернувшись на квартиру и снова устроив чаепитие вместо ужина, мы с майором для начала выпили, не чокаясь, по чарке, помянув старшину Буткевича. Я обратил внимание Лахвостева на отсутствие трости у старшины, но Семен Андреевич, отметив это у себя в записной книжке, пустился в рассуждения о том, что маньяка так или иначе поймают, но до того он успеет убить еще не одну жертву, а то и не двух и даже, может быть, не трех.

— Уж больно медленно у губных сведения о том маньяке накапливаются, — сокрушался Лахвостев. — Шестерых уже убил, а мы только и узнали, какого он роста.

— И сложения, — добавил я.

— А толку? — невесело усмехнулся майор. — Мало ли таких, высоких да крепких? Тот же Буткевич покойный, Царствие ему Небесное, тоже под такое описание подошел бы. Да и Маркидонов, кстати.

— Думаю, и остальные тоже, — поддакнул я.

— Это почему? — заинтересовался майор.

— Будь они намного ниже маньяка ростом, он бил бы по головам не сбоку, а сверху, — ответ, на мой взгляд, был очевиден.

— Не скажите, — моментально возразил Лахвостев. — двоих он убил зимой, те наверняка в шапках были. Да и шляпа удар хоть как-то, но смягчит. Смягчит, — медленно повторил он и надолго задумался.

— Семен Андреевич? — осторожно позвал я минут через пять.

— А? — встрепенулся Лахвостев. — Я тут вот о чем подумал…

Спрашивать у старшего по положению, о чем именно он подумал, когда он еще продолжает размышлять — простите, не настолько дурно я воспитан. Пришлось еще пару минут подождать.

— Откровенно говоря, — Лахвостев выдал еще одну невеселую усмешку, — я надеялся, что ускорить следствие мы с вами сможем одним лишь напоминанием губным и военным о государевой заинтересованности. Похоже, однако, что это не настолько действенно, как я предполагал. Нам придется самим вникнуть в дело и посмотреть на все свежим взглядом.

Подозревая, куда приведет моего командира дальнейший полет начальственной мысли, я тем не менее изобразил на лице самый искренний интерес, ожидая продолжения. И оно последовало.

— С завтрашнего дня мы разделимся, — решительно сказал майор. — Я займусь делом по убийству Маркидонова, есть там еще что разузнать, вы же сядете за изучение объединенного дела по маньяку.

Ну ничего себе поделил! Прямо по справедливости в том виде, в каком ее понимает начальство! А с другой-то стороны, что тут сделаешь? Правильно, ничего, только и останется, что исполнить…

— Вы же совсем недавно после университета, — так, а это он к чему? — То есть к длительному и внимательному чтению привыкли. Так что начнете с самого начала дела и будете со всем вниманием его изучать. Ищите любую зацепку, любую возможность выбраться из тупика. Не может такого быть, чтобы в шести убийствах таких зацепок не нашлось!

Ага, не может. Эх, рассказать бы Семену Андреевичу, как в бывшем моем мире Чикатило ловили, что он почти шесть десятков человек убить успел! Интересно, сразу бы господин майор в осадок выпал или попросту не поверил бы?

Впрочем, маленькую пакость майору Лахвостеву за столь «справедливое» разделение труда я все-таки подкинул. Напомнив о странном поведении капитана Бразовского на похороназх старшины, я высказал некоторое по этому поводу недоумение и осторожный вопрос — а с чем бы такое могло быть связано? Как ни странно, сработало — Лахвостев заинтересовался. Вот и хорошо, пусть и там еще покопается.

…Настроение у меня с утра и так-то особой приподнятостью не отличалось, но утренние газеты смогли испортить его еще сильнее. В Москву прибыл личный посланник шведского короля барон фон Кантцов с предложениями по изменению некоторых статей Нарвского мирного договора. Лахвостев, внимательно прочитав газетные сообщения по этому поводу, выразил полную убежденность в том, что царь шведам откажет, после чего с их стороны последует объявление войны. Тут же, однако, майор предположил, что раньше весны война не начнется, а потому особо упирал на необходимость покончить с нашим делом за зиму. Какой смысл создавать повод к войне за полгода до ее начала, я, честно говоря, не понимал, но вот зачем начинать войну ближе к зиме, не понимал еще больше. Однако сомнения свои при себе же и оставил, толку-то с них… И без меня есть кому об этом думать.

Для начала мы с майором вместе отправились в городскую губную управу, где Лахвостев распорядился выдать мне все материалы дела и выделить комнату для работы с ними, а убедившись, что его распоряжение исполнено, удалился выполнять взятую на себя часть работы. Оставшись в небольшом кабинетике, без особой любезности предоставленном мне местным начальством, тяжко вздохнув и мысленно выругавшись, я приступил к чтению.

Где-то часа через полтора я, к своему несказанному удивлению, обнаружил, что не таким уж и сложным делом занят. Да, продираться сквозь шедевры канцелярской словесности, вышедшие из-под пера дьяков губных управ, было нелегко. Да, тяжеловесные обороты бумаг, писанных чинами губного сыска, заставляли вчитываться с повышенным вниманием. Зато они чередовались с малограмотными и от того порой весьма забавными записками губных стражников и допросными листами свидетельских показаний. Нет, как вам, например, такое: «Труп лежал на проходе, жена трупа громко плакала и мешала осмотру»? Или вот еще: «Никаких сомнений, что лежавшее на дорожке мертвое тело пришло туда само»?! Ну и так далее в том же духе. В общем, еще через полчаса мне даже начало нравиться. Единственное, что нервировало, так это быстро пришедшее понимание того печального факта, что взятой с собой записной книжки мне на выписки не хватит, и придется просить у местных новую. Было, прямо скажу, опасение, что выдачу чистой записной книжки тут превратят в утонченное издевательство над каким-то прапорщиком, непонятно что делающим в губной управе, но обошлось. Сделав личико кирпичиком, я напомнил много о себе понимающему дьяку об открытом листе Палаты государева надзора, заодно намекнув, что служба в Стремянном полку несколько упрощает мне возможность лично обратиться к самому государю. В итоге и сразу две чистых записных книжки получил, и самое любезное приглашение обращаться по мере надобности.

Что за нужда была делать выписки? Ну как, мне же приказано искать зацепки или хотя бы что-то на них похожее, вот и искал. Не скажу, что нашел, но возникли по ходу дела некоторые вопросики, ответы на которые могли бы эти самые зацепки дать. Могли, конечно, и не дать, но тут же пока не попробуешь, не поймешь… Изловив после обеда Поморцева, ему я те вопросы и задал. Даже ответы получил. Но тут же встали следующие вопросы, и ответов на них у Поморцева уже не имелось.

Итак, первое убийство было совершено на Беляковских верфях. По словам Поморцева, на тех верфях строят небольшие грузовые баржи и буксирные пароходы. Верфи примыкают к городу со стороны Луги и состоят под надзором городской охранной стражи. Убитый купец Пригожев находился там как представитель Русско-Балтийского товарищества, заказавшего постройку нескольких пароходов. А вот что делал на верфях и как туда попал наш маньяк, оставалось загадкой.

Второе убийство — Демьяновский сад. Этакая зеленая зона отдыха, говоря языком бывшего моего мира, открытая для общего доступа, то есть попасть туда мог вообще кто угодно. Как и на места большинства остальных убийств, совершенных маньяком, убийство Маркидонова я пока что вывел за скобки. Вопрос тут в другом. Точнее, два вопроса. Что делал на пустыре за Макарьевым рынком купец Аникин? И какая нелегкая занесла маньяка в Барандин околоток? Ну и про Беляковские верфи не забываем, то есть всего у нас уже три вопроса.

Я почему именно эти вопросы поставил, так потому исключительно, что уж больно изрядный разброс получается. С одной стороны — Демьяновский сад, где, по словам Поморцева, отдыхает приличная публика, Еленинская набережная и Лукьяновский переулок, где, со слов того же Поморцева, публика живет попроще, но все равно никак не бедная. С другой — верфи, пустырь и место проживания публики, прямо скажем, бедной, пусть и не откровенной нищеты. Инструменты и образ действий у маньяка, значит, одни и те же, жертвы, разве что за исключением старшины Буткевича, одной наружности, а места преступлений совершенно разные. Не стыкуется как-то…

Мой вечерний доклад о проделанной работе майор Лахвостев удостоил лишь благосклонным кивком. Этого, в общем, и стоило ожидать — говорить о каких-то результатах в моем случае пока что не приходилось. А вот у самого Лахвостева нашлось чем меня удивить — оказывается, Бразовский и Буткевич родились и выросли в одном поместье!

— Примечательно, конечно, но и только, — открытие свое майор, похоже, оценивал не сильно высоко. — Все-таки Бразовский был сыном хозяина, а Буткевич родился в крестьянской семье.

— Прошу прощения, Семен Андреевич, а вы где родились и выросли? — поинтересовался я.

— В Москве, как и вы, — удивленно ответил Лахвостев. — А при чем тут это?

— При том, что в большом городе вы в детстве дружили и вообще общались с ровней, — к месту вспомнился рассказ Альберта фон Шлиппенбаха, как он с сыновьями прислуги бегал подглядывать за купающимися девчонками. — А сыновья помещиков, особенно если соседи с детьми того же возраста живут не поблизости, часто играют с сыновьями слуг или даже крестьян. Так что в детстве Бразовский и Буткевич вполне могли приятельствовать. И заметьте, Буткевич, перейдя из губной стражи в армию, сразу попал под начало к Бразовскому.

— Даже так? — озадаченно произнес майор. — Спасибо, Алексей Филиппович, что подсказали. Я это обязательно проверю. Но тогда… Тогда может получиться, что Буткевич лгал нам, говоря, что не знает, о чем капитан ругался с Маркидоновым! — снизошло на Лахвостева озарение.

— Почти наверняка лгал, — согласился я. — Но его теперь не переспросишь…

— Ну да, ну да… — задумался майор. — Буткевича не переспросишь, а сам Бразовский ничего нового не скажет. А узнать надо бы, уж слишком тут все запутано…

И вот тут очередь на озарение дошла до меня.

— А в какой губной управе служил Буткевич, не знаете? — с надеждой спросил я Лахвостева.

— В Крестовой, — ответил он. Я припомнил карту города с обозначением границ ответственности губных управ, изученную мной сегодня, и внутренне вздрогнул. Неужели зацепка?

— Половину своих убийств, — начал я, — маньяк совершил именно на земле, подведомственной Крестовой губной управе. Мог ведь где-то с урядником губной стражи Буткевичем и пересечься…

— Мог, — ответил Лахвостев не сразу, тщательно обдумав то ли этот свой ответ, то ли последовавший за ним вопрос: — Полагаете, маньяк за что-то Буткевичу отомстил или решил заставить его замолчать?

— Не удивлюсь, если так и окажется, — ответил я.

— Но Буткевич не служит в губной страже уже почти два года, — напомнил майор.

— Потому эти почти два года и прожил, — возразил я, — что маньяку перестал на глаза попадаться. А потом где-то случайно попался, уже в виде армейского старшины. Маньяк его выследил и…

— А что, — выдал Лахвостев после некоторой паузы, — правдоподобно. Очень и очень правдоподобно, Алексей Филиппович!

Глава 8. Обстановка осложняется

Говорят, человеку свойственно ошибаться, и вообще, мол, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Как по мне, не шибко убедительное утешение. Во всяком случае, мне не помогло. Обида и досада взяли меня в свои неласковые руки и отпускать никак не хотели. Нет, ну вот честное слово, как еще относиться к тому, что идея, подброшенная мной майору Лахвостеву, хоть как-то, но сработала, а те, что я припас для себя, любимого, оказались пустым местом?!

Капитан Бразовский признался-таки, что со старшиной Буткевичем был знаком с детских лет. Что оказал содействие переходу Буткевича из губной стражи в армию и пристроил его на место своего помощника, Бразовский признал тоже. А куда ему было деваться? Но вот насчет ругани с Маркидоновым прежних показаний не менял ни на самую мелочь. В общем, к раскрытию убийства Маркидонова мы от тех признаний не приблизились, хотя Лахвостев сохранял уверенность в том, что рано или поздно убийство раскрыто будет. Так или иначе, поймав Бразовского на умолчании один раз, поймаем и второй. А чтобы этот второй раз обеспечить, то есть найти то, о чем умалчивает капитан, говоря о своих взаимоотношениях с Маркидоновым, майор Лахвостев решил заняться окружением убитого купца.

У меня даже на таком не самом выигрышном фоне все смотрелось грустно и печально. Список лиц, находившихся на Беляковских верфях в день убийства Пригожева, я получил, но ни одной фамилии, хотя бы еще один раз упоминавшейся в деле, там не обнаружил. Тем более, это был список посетителей со стороны, то есть заказчиков и подрядчиков, список работников верфей существовал отдельно. Там, правда, проверять надо было не всех, а лишь инженеров, дьяков и артефакторов — вряд ли простые мастеровые ходят с тростями. Кстати, что-то много в этом деле на трости завязывается, прямо, понимаете ли, тростник какой-то, чтоб его… Старший губной пристав Поморцев, к коему я обратился со своими наблюдениями, предложил мне самому их и проверить, так что я, можно сказать, в очередной раз напросился. Ну а что, и проверю, все хоть какое-то дело…

Без особых результатов закончилось выяснение степени участия в расследовании дел, объединенных в поисках маньяка, урядника губной стражи Буткевича. Там, правда, снова упоминался Бессонов, племянник и наследник убитого купца Аникина. Я, увидев знакомую фамилию, тут же, что называется, сделал стойку, но предвидение подсказало, что напрасно. И верно, уже через минут пятнадцать я понял, что если Бессонов и мог испытывать к Буткевичу какие-то очень уж сильные чувства, то только самую глубокую благодарность. Урядник Буткевич сопровождал помощника губного пристава Штерна в его поездке в Ладогу для проверки алиби Бессонова. В Ладоге Штерн сильно простудился, на обратном пути его состояние быстро ухудшалось, к прибытию в Усть-Невский помощник губного пристава находился уже без сознания. Срочное помещение в лечебницу не помогло, к ночи Штерн скончался, однако Буткевич доставил в губную управу допросный лист, из которого следовало полное подтверждение алиби неожиданно разбогатевшего наследника убитого купца. К расследованию убийств фон Бокта и Ермолаева Буткевич вообще отношения не имел, даже в оцеплении при осмотре мест происшествия не стоял.

В общем, от сверки упоминаемых в деле фамилий я совершеннейшим образом обалдел. Дошло до того, что мне померещилось, будто тот же Бессонов числился в списке с Беляковских верфей, и я убил еще какое-то время, пока не убедился в этой своей дурацкой ошибке. Но с этим-то всем я разобрался, сидючи в теплом кабинетике за удобным столом, а на верфи придется тащиться по местной погоде, совершенно меня не вдохновляющей. А уж проверять всех работников этих чертовых верфей, кто по своему положению, уровню достатка, а то и по состоянию здоровья мог бы ходить с тростью, оказалось занятием едва ли не более тупым, чем сверять бумажки.

Опросив охрану, мы с помощником губного пристава Сергеевым, коего отрядил мне в помощь Поморцев, установили наличие тростей аж у восемнадцати человек из числа работников верфей. Трости интересного нам фасона имелись у восьми. Пятеро из них не подходили ни ростом, ни сложением, а трое оставшихся свои должностные обязанности исполняли, неотлучно находясь в здании управления верфями и оказаться в той их части, где был убит Пригожин, никак не могли. Мало того, что мы напоролись на очередной такой сиреневенький бесперспективнячок, так еще и возвращаться пришлось под мерзким дождем, из-за сильного ветра лившим как угодно, но не вертикально. В спину оно было вполне себе терпимо, но вот в лицо…

Майору Лахвостеву удача на этот раз улыбнулась намного шире — он выяснил, что во всех делах Маркидонова, связанных с поставками провианта в войска, помощником покойного купца был старший приказчик Ряскин, и плотно с этим Ряскиным побеседовал. Результаты беседы Лахвостева впечатлили. Маркидонов, как оказалось, все партии провианта, закупленного Бразовским, собирал и доставлял сам, в задачу Ряскина входил только наем работников для этого, причем каждый раз новых.

— Вот вам, Алексей Филиппович, и история успеха, — в предвкушении охоты потирал руки Лахвостев. — Тут, боюсь, не одного только Бразовского допросить под заклятием придется! Только сначала надо будет ревизию на складах провести на предмет проверки качества провианта.

— Так вроде Иван Данилович говорил, что уже проверяли? — вспомнил я пояснения майора Степанова.

— Вот заодно и посмотрим, кто, что и как там проверял, — настроение моего командира не предвещало этим проверяльщикам ничего хорошего. — Воровством дело пахнет, Алексей Филиппович, воровством! И не пахнет даже, а прямо-таки разит!

Спорить тут было решительно не с чем, я и не стал. Вместо попыток оспорить очевидное я выразил надежду, что и по убийству Маркидонова дело наконец сдвинется с мертвой точки.

— Вы совершенно правы, Алексей Филиппович, — согласился майор. — Сколько я уже видел таких случаев! Воровали вместе, потом что-то не поделили — и все, увозите мертвое тело!

Была, честно скажу, у меня мыслишка подпортить Лахвостеву настроение, все-таки дождь, под который я попал, укреплению доброго и благожелательного отношения к окружающему меня миру не способствовал, а вот наоборот — сколько угодно. Можно было бы напомнить майору, что сам Бразовский против допроса под заклятием не возражал. А тогда-то речь шла как раз об убийстве Маркидонова, а никак не о воровстве. Значит, уверен был капитан, что допрос этот выдержит, а из этого следует, что купца Бразовский не убивал. Но подумал и говорить майору ничего не стал. Зачем своему начальнику такой позитивный настрой портить? Сам успеет разочароваться, без моего участия.

Дальше Семен Андреевич переключился на дела военно-политические. Я-то, замотавшись, то ли два, то ли три последних дня чтение газет по утрам как-то пропустил, вот господин майор и взялся восполнять столь досадный пробел в моих знаниях. Рассказав, что посланник шведского короля из Москвы отбыл, но никаких официальных сообщений об итогах переговоров не последовало, Лахвостев сделал вывод, что война пока что откладывается. По мнению майора, царь выдвинул некое встречное предложение, шведами заранее не предусмотренное, и барон поспешил передать его своему королю.

— Войны со шведами, конечно, не избежать, — подытожил Лахвостев, — но до весны она уже точно не начнется. Поэтому еще раз повторю, Алексей Филиппович: к весне мы с вами должны дело закончить.

Я, разумеется, пообещал приложить все усилия и что там еще в таких случаях говорить положено. Тем более сам я никак не возражал против отбытия из Усть-Невского к весне. Но, Господи, сколько же всего придется для этого переделать!..

Утром по дороге в городскую губную управу я обратил внимание на обилие на улицах города военных. Обратишь тут, когда пришлось ждать, пока по улице пройдет аж целый батальон, да еще и с обозными повозками. Да и так, то тут взвод топает, то там полурота шагает, то пушки везут, то те же повозки, сплошной милитаризм прямо. Кавалерии только не видел, но, думаю, это еще впереди. Что-то слабо вязалось это с оптимистическим взглядом моего начальника на сроки начала войны. В самой управе, как ни странно, никакого беспокойства по поводу активного передвижения войск по городу не проявляли, а когда я осторожно поинтересовался причинами столь непонятного спокойствия, мне растолковали, что часть городового войска отправляют на усиление недавно сформированной Северной армии, которая и должна прикрыть город от шведской угрозы. Хм, выглядело очень даже похоже на правду, но меня как-то не успокаивало.

Прежде чем засесть за изучение дела об убийстве дворянина фон Бокта, я все-таки выяснил, с чего бы вдруг мне позавчера померещилось, что Бессонов фигурировал в списке посетителей Беляковских верфей. Просмотрев список на свежую голову, я обнаружил в нем некоего Парамонова Дмитрия Борисовича. Вот и разгадка — Бессонов-то по отчеству Парамонович, потому фамилия Парамонова и навела на мысль, что он мне уже попадался. М-да, хорошо, что у меня хватило ума ни с кем своими подозрениями не делиться, а то сейчас не знал бы, куда деваться от позора…

В убийстве фон Бокта поражала какая-то совсем уж невероятная наглость маньяка. Несчастный немец прогуливался по идеально прямой дорожке, насквозь просматривающейся что с одного, что с другого конца, но убийцу это не испугало. Впрочем, если губной прозектор не ошибся с временем смерти, случилось все уже в вечерних сумерках, что давало маньяку возможность остаться незамеченным. Возможность, кстати, довольно шаткую — губным каким-то непостижимым образом удалось хронометрировать передвижения всех лиц, чье нахождение в Демьяновском саду на момент убийства было известно, и получалось, что на все про все у маньяка имелось не более пяти минут, и это при том, что ему еще надо было удалиться с места убийства! В противном случае не менее трех человек могли бы видеть действия убийцы с расстояния, которое и в сумерках не мешало бы им разглядеть, что именно у них на глазах происходит, и либо попытаться изловить убийцу, либо поднять шум. Не забываем и о том, что сам маньяк никак не мог знать, сколько у него времени. Нет, малый рисковый, что есть, то есть. Или ему просто уже невтерпеж было.

Невтерпеж, значит? А может, нет? В деле имелись показания приятелей фон Бокта и его слуги, свидетельствовавшие о том, что вечерние прогулки в Демьяновском саду тот совершал не менее трех раз на седмице. Более того, еще двое завсегдатаев крупнейшего в городе парка настолько часто встречали фон Бокта во время своих прогулок, что даже не будучи лично знакомыми, раскланивались с ним. Но если об этой привычке столоначальника городской Торговой палаты знали как минимум пять человек, то и маньяк мог знать, разве не так? А откуда? Все пришедшие мне в голову варианты ответов на этот вопрос можно было свести к двум: либо маньяк обратил внимание на человека, внешность которого вызывала острое желание убить, и начал за ним следить, либо одержимый убийца входил в круг если и не друзей-приятелей, то уж точно знакомых фон Бокта.

Хм-хм-хм… А ведь то же самое могло иметь место и в случае с Пригожевым. С поправкой на то, что встретил маньяк на верфях человека с неприятной ему внешностью, выследил и убил, повинуясь обуявшему его желанию. Хотя… Вот вы скольких людей знаете, которые постоянно носят при себе стилет? Про ножи не надо — нож, он не только оружие, но и многоцелевой инструмент, а при необходимости и столовый прибор. Кашу, например, за отсутствием ложки с ножа есть очень даже можно, мне в прошлой жизни пару раз приходилось. А стилет — это именно и только оружие. И если человек его с собой носит, значит, и применить готов. Так что убить пусть и не именно Пригожева, но человека вообще наш маньяк к моменту первого своего убийства готов уже был. И технически готов, и психологически. А раз так…

А раз так, то он просто обязан быть в списке посетителей Беляковских верфей.

Теперь оставалось решить, что мне с этим моим открытием делать. И пока я соображал, с кем поделиться своими соображениями в первую очередь — с майором Лахвостевым или со старшим губным приставом Поморцевым, до меня наконец-то дошло, что делиться ими вообще ни с кем не надо, а вот выбросить в помойку для негодных мыслей будет самое то. Я тут что, самый умный, что ли? Неужели губные сами до такого не додумались? Да если и не додумались даже, проверка списка посетителей входит в стандартный набор действий при расследовании убийства. Но почему о ней ничего нет в деле?

Так и этак прикинув, я пришел к выводу, что в деле она наверняка упоминается, но в еще не просмотренных мною бумагах. Скорее всего в тех, что подшиты уже после объединения всех дел в одно, то есть после четвертого убийства. Оставалось не забыть об этом, когда доберусь до нужной укладки…

Последующие события, однако же, убедительно показали, что до не то что до нужной, а и просто до следующей укладки с бумагами доберусь я ох как не скоро. Началось с того, что майор Лахвостев привлек меня к проверке качества провианта как непосредственно на войсковых складах, так и в амбарах Больших провиантских складов, закрепленных за военными. И это оказалось просто что-то с чем-то… Мне и слышать-то не приходилось о таких ухищрениях, зато я понял, почему ничего не нашли при предыдущих проверках. Понимаете, когда развязывают мешок с мукой и берут пробу сверху, как это делалось при обычных проверках — это одно, а когда содержимое мешка пересыпают в ларь, а потом постепенно небольшим совком засыпают обратно в мешок — это уже совсем другое. Тут даже на глаз было заметно, что ближе к дну мешка его содержимое отличается от того, что ближе к горловине. И отличается, прошу заметить, не в лучшую сторону. То же самое относилось и к овощам, и к крупам, и к гороху с фасолью, и даже к соли. В каких-то мешках соотношение нормального и ненормального содержимого было хуже, в каких-то лучше, а в иных и вообще только качественный провиант имелся, но в общем и целом назвать Маркидонова добросовестным поставщиком, а Бразовского добросовестным приемщиком после такого не рискнул бы никто.

Обыск в доме Бразовского, в чем мне опять же пришлось поучаствовать, дал казне прибыток в тринадцать тысяч рублей — именно столько было изъято денег в золоте, серебре и ассигнациях. Окончательной названная сумма казенного дохода не являлась — изъятые ювелирные изделия требовали отдельной квалифицированной оценки.

Сам Бразовский на допросах поначалу пытался списать происхождение негодного провианта на те самые мелкие партии от других поставщиков (так вот для чего он это делал!), но подсчет количества провианта, в той или иной степени непригодного в пищу, показал, что его пусть и ненамного, но больше общего количества, поставленного иными продавцами.

Допроса под заклятием капитан тоже дождался. М-да, зрелище не для слабонервных. Когда взрослый крепкий мужчина плачет и, пуская слюни и сопли, еще и сам растекается по стулу, так и норовя с него сползти, смотрится это мерзко и отвратительно. Тем не менее, в убийстве Маркидонова Бразовский так и не признался, хотя и поведал, что ругался с купцом, выспаривая себе взятки побольше тех, что предлагал ему Степан Селиверстович…

Вся эта эпопея затянулась аж на месяц с небольшим, а дальше все пошло одно за одним. В самом начале ноября наступила зима — ударили морозы и лег снег. И не успели мы привыкнуть к этакой напасти, как добавилась еще одна, куда более неприятная — пятнадцатого ноября шведы объявили войну и вторглись в пределы Русского царства.

Глава 9. Про скрытных, умных и честных

Ох, Лахвостев! Ох, Семен Андреевич!! Ох, господин майор!!! Сколько ж мне еще все это терпеть?! На войну, что ли, сбежать от тебя? Тем более вот она, война-то, рядышком совсем, только руку протяни…

Что это я так распричитался? Да заездил меня мой начальник в хвост и в гриву! Дважды оконфузившись на моих глазах — с предсказанием сроков начала войны и с допросом Бразовского — майор Лахвостев поступил так, как на его месте поступил бы практически любой начальник: решил загонять нижестоящего свидетеля своих провалов до такой степени, чтобы у того не оставалось ни времени, ни телесных и душевных сил злорадствовать по поводу начальственных неудач. И пока Бразовский отлеживался на госпитальной койке, Лахвостев взялся за меня всерьез. Для начала господин майор объявил мне, что я должен по-настоящему понимать работу губных и посоветовал старшему губному приставу Поморцеву почаще отправлять меня на следственные действия вместе с его подчиненными. Поморцев, может, и не горел желанием допускать какого-то непонятного прапора к своим делам, но в данном случае предпочел посчитать совет царского контролера приказом — так, для собственного спокойствия. А мне за это его спокойствие пришлось платить тем, что почти ежедневно я полдня мотался по городу, вкушая в полном объеме все «прелести» местной зимы, когда к холоду добавляется пробирающий до самых костей мерзкой сыростью ветер с моря. Удовольствие, прямо скажу, весьма и весьма сомнительное.

Еще более сомнительным оное удовольствие смотрелось из-за своей крайне низкой результативности. Занимались мы поисками не выявленных до сих пор свидетелей в деле об убийстве Буткевича, для чего обходили все окрестные дома, опрашивая их жителей, и пока что так никого и не нашли. Оно и понятно — мало того, что губных тут побаиваются, а, стало быть, не особо и любят, так здешняя публика из-за бедности еще и привыкла жить сегодняшним днем, а потому не только о завтрашнем почти не думает, но и вчерашнего не помнит. А уж вспомнить что-то, что они видели больше месяца назад, этим людям, похоже, вообще не по силам.

Периодически сдергивал меня Лахвостев и на работу по делу об убийстве Маркидонова, в основном тоже в виде стаптывания сапог. Ну и до кучи, никто не снимал с меня обязанности читать дело и отмечать в нем интересные места, чем мне приходилось заниматься те полдня, что я не материл про себя здешнюю погоду. Тут тоже радоваться было особо нечему — дело об убийстве фон Бокта я дочитал, но ничего полезного там не нашел, за исключением тех несчастных крупиц, о которых уже говорил.

Да и военные новости, служившие фоном для всего вышеназванного, оптимизма не прибавляли. После ожесточенного сражения под Выборгом шведы заняли город и двинулись вдоль железной дороги Выборг — Усть-Невский. Наша Северная армия, потрепанная под Выборгом, отступала. Отступала медленно, тормозя продвижение врага мелкими контратаками и разрушая железнодорожное полотно, но все-таки пятилась назад. Что же до войны на море, то появления шведского флота у Котлиной крепости[15] кто-то ожидал чуть ли не со дня на день, кто-то — только по весне, но и те, и другие уверяли, что крепость окажется шведам не по зубам и ни десанта прямо на городские набережные, ни бомбардировки с моря опасаться не стоит. Однако же в любом случае перевес пока что был на стороне неприятеля. Вот на таком не шибко радостном фоне я взялся за изучение дела об убийстве купца Венедикта Павловича Аникина. Здесь, как и с убийством фон Бокта, тоже складывалось впечатление об исключительной рисковости маньяка — все же чтобы убить человека на открытом и хорошо просматриваемом месте, надо иметь совершенно особый склад характера. Однако же изучение плана места преступления, имевшегося в деле, а также описания этого самого места говорило о том, что не все тут так просто и однозначно.

Во-первых, пустырь за Макарьевым рынком действительно был пустырем. От слова «пусто», если кто еще не понял. Ходили по нему только те, у кого имелась надобность попасть на рынок из домов на левом берегу Капитанского канала и обратно, а кто ж пойдет на рынок ближе к ночи? И кто пойдет через пустырь после сильного снегопада? Опять же, что эти дома, что сам рынок выходили на пустырь своими задами, так что заметить, что там на пустыре происходит, тоже было особенно некому. Оставался, конечно, вопрос, какого черта забыл в таком месте купец, входивший во вторую сотню городских мастеров купли, продажи и выгодных денежных вложений, и, как я был уверен, именно правильный ответ на этот вопрос и должен был бы привести к раскрытию убийства. Ответ, кстати, в деле тоже имелся, но не получалось считать его полным, а потому и правильным. По словам приказчиков, Венедикт Павлович имел привычку назначать в подобных местах встречи своим особо доверенным людям с таким расчетом, чтобы его к ним доверие для всех других оставалось тайным. Что это за доверенные люди и с кем именно мог встречаться Аникин на том пустыре, никому из его работников знать не полагалось. Хм, вот интересно, откуда такая таинственность? Что за скрытыми даже от своих приказчиков делами занимался Аникин — коммерческим шпионажем, защитой от коммерческого шпионажа или какими-то незаконными махинациями? В любом случае, маньяку тут ничего не грозило — никто не мог помешать ему или даже просто его увидеть. Тоже вопрос: знал ли сам маньяк об этом? Или до сих пор считает, что ему крупно повезло?

Материалы про подозрения в адрес Бессонова и их снятие после проверки алиби наследника я уже читал, поэтому второй раз просмотрел эти бумаги по диагонали. Вот сумма наследства меня впечатлила, зато справки о том, как Бессонов полученным наследством распоряжался, откровенно говоря, озадачивали. Почти все доставшиеся ему от убитого дяди запасы товаров и торговые точки вместе с частью паев в выгодных предприятиях Бессонов продал. Продал, надо сказать, не по дешевке. Ну это ладно, это понять можно. А вот для чего он затем постепенно переводил доходы от этих продаж в наличность, выводя деньги из банков, я не понимал. Покупал ценные бумаги на предъявителя? Разменивал на золотую монету и прятал ее, образно говоря, в кубышку? Или просто тратил на красивую жизнь? Тут пришлось сделать перерыв и крепко подумать. Кое-какой опыт работы с губными я уже получил и потому прекрасно понимал, что сунься я сейчас с этими мыслями к тому же Поморцеву, мне же придется все это и выяснять, точнее, в этом выяснении участвовать. Можно, конечно, доложить Лахвостеву, но он почти наверняка прикажет мне сообщить об этом Поморцеву и смотри выше. Причем, скорее всего, закончится все это очередным пшиком. С другой стороны, раз сведения об обращении Бессоновым полученного наследства в наличные деньги в деле имеются, то и тот же Поморцев, или кто там за расследование отвечает, о том уже и так знает. Считать губных дураками, которые не заинтересуются судьбой столь большого количества налички, я не мог, а вот себя самого дураком выставить, докладывая о том, что им уже известно, смог бы запросто. Так что промолчу, пожалуй. В конце-то концов, раз уж непричастность Бессонова к убийству дяди установлена, то все гадания относительно использования им дядиного наследства особого смысла вообще не имеют.

Хотя, конечно, стоило признать, что в случае с Аникиным убийца из Бессонова получился бы, можно сказать, образцово-показательный, и подозрения у следствия просто-таки не могли не возникнуть. Уж больно не соответствовало пристрастие Сергея Парамоновича к азартным играм уровню его доходов. Правда, и везло за карточным столом Бессонову, похоже, нередко, так что до долговой тюрьмы дело никогда не доходило, но близок к таким неприятностям бывал он не раз и не два. Что ж, теперь понятно, зачем Бессонову понадобились деньги. Но все равно далеко не столько, сколько досталось ему после гибели дяди…

Что удивляло, так это многочисленные свидетельства благосклонного отношения купца Аникина к своему беспутному племяннику. Купцы, хоть и сами частенько играют на такие деньги, о которых многие и мечтать не могут, обычно игроков не любят. А вот Венедикт Павлович и деньги Бессонову давал, пусть и не помногу, и виделся с ним часто, и вообще даже никогда не ругал его за неуемный азарт. Ну, по крайней мере, не ругал на людях. Может, компенсировал так отсутствие собственных детей, не знаю. Во всяком случае, никакое другое более-менее разумное объяснение такому поведению мне на ум не приходило.

Но раз уж подозрения с Бессонова сняли, то искать хоть какую-то зацепку в убийстве Аникина надо было в чем-то еще. Тут, конечно же, наиболее многообещающе смотрелись эти самые встречи убитого купца с неведомыми доверенными лицами, а потому я вернулся к допросным листам с показаниями приказчиков и стал читать их заново. Было этих листов три штуки, и уже после второго я пожалел, что нет здесь Станиславского с его знаменитым «Не верю!».

И в самом деле, какая-то чушь получалась. Во-первых, показания всех троих совпадали чуть ли не до запятой. Нет, я понимаю, в допросных листах все излагается не тем живым языком, которым говорят допрашиваемые, а приводится к более-менее единообразным казенным формулировкам. Так и записывать проще, и потом работать с теми листами удобнее. Главное — недвусмысленно изложить поведанные сведения, а не передать особенности речи того, кто их поведал. Но вот делайте что хотите, а я был уверен — все трое и излагали почти одинаково.

Во-вторых, да, приказчики нередко знают о хозяйских делах чуть больше, чем положено, но в данном случае выглядело их знание каким-то очень уж урезанным — что хозяин встречается с какими-то неведомыми людьми, они знали, что встречается он с этими людьми в глухих местах, тоже знали, а вот что это за люди такие, почему-то не ведали.

В-третьих, а как вообще приказчики могли бы узнать о самом наличии у хозяина неких тайных доверенных людей и его тайных встречах с ними? Тайные — они же на то и тайные, чтобы никто даже не догадывался. И если бы Аникину и вправду надо было скрыть от своих приказчиков такие дела, сделать это ему бы труда не составило. Нет, что-то тут было не так… И с этим «не так» я решил идти к Поморцеву.

Как я и ожидал, меня же Поморцев и припахал к повторному допросу приказчиков. Но мало того, что к такому я был готов, мне же и самому хотелось разобраться с появившимися вопросами! Разобраться, сразу признаюсь, не удалось, зато все стало даже интереснее…

Когда всех троих доставили в управу и допросили одновременно и порознь, выяснилось, что приказчики Ефимов и Артюхин сами ничего толком не знали, а о встречах хозяина неведомо с кем и черт знает где слышали от приказчика Воробьева, а потому и говорили одно и то же, повторяя его слова. Понятно, что Ефимов с Артюхиным уже вскорости отправились по домам, а Воробьеву пришлось пережить допрос отдельный и куда более тщательный. Допрашивали его мы с Поморцевым — Афанасий Петрович тоже заинтересовался, откуда приказчики знают о негласных хозяйских делах и почему их знания столь однобоки.

— Так, Воробьев, — сказал я, когда мне надоело слушать его будто заученный наизусть рассказ, — ты мне вот что скажи: тебе самому после убийства Венедикта Павловича лучше жить стало или как?

— Да как же лучше-то, ваше благородие?! — взвился Воробьев. — Хуже, куда как хуже! Я ж, пока новое место нашел, почитай, три месяца на хлебе да воде сидел, чтоб детишкам было что покушать! Да и платили мне Венедикт Павлович, Царствие ему Небесное, побольше, чем сейчас!

— Хорошим, значит, хозяином был Венедикт Павлович? — краем глаза я глянул на Поморцева. Похоже, Афанасий Петрович не понимал, куда я клоню, но слушал с интересом.

— Хорошим, ваше благородие, — с чувством ответил Воробьев и, осенив себя крестным занмением, добавил: — Упокой, Господи, его душу в Царствии Твоем!

— Так что же ты, Воробьев, не хочешь нам помочь сыскать убийцу твоего хозяина да покарать его по всей строгости?! — рявкнул я и, видя испуг приказчика, принялся его дожимать. — Услышал, говоришь, как хозяин по телефону встречу назначал?

— Точно так, ваше благородие, услышал, — да, врать и не краснеть торговые люди умеют, этого у них не отнимешь. Только вот уметь не краснеть — это одно, а уметь врать — уже несколько другое.

— И сколько ж ты раз такое слышал? — подвоха Воробьев не заметил и сокрушенно признался, что аж целых четыре раза.

— То есть хозяин говорит по телефону у себя в кабинете, ты стоишь под дверью и слушаешь, а тебя ни одна собака не спрашивает, что это ты, такой-сякой, у хозяйского кабинета отираешься? И так повторяется четыре раза? — ехидно поинтересовался я.

— Ну… не помню уже, — попытался увильнуть приказчик.

— Вот что, Воробьев, — попытку я ему не засчитал, — или ты сей же час все вспомнишь, или сядешь в холодную и там будешь вспоминать хоть до утра!

— Не надо в холодную, ваше благородие! — взмолился Воробьев. — Жена да детки изведутся, ежели домой не приду!

— Так все в твоих руках, — напомнил я. — Расскажешь, как оно на самом деле было — пойдешь домой к жене и деткам. Будешь опять врать — в холодную.

— А правда отпустите, ваше благородие? Не обманете?

— Ты, Воробьев, в своем ли уме?! Ты кем таким себя мнишь, чтобы я, боярич на государевой службе, тебя обманывал?! Или, может, оскорбить меня хочешь?! — я спрашивал тихим и спокойным голосом, но на приказчика это подействовало как надо.

— Да вы что, ваше благородие! Да в мыслях такого не было! По дури сказал, по дури по одной! А Венедикт Павлович мне сами велели так говорить! Вот вам крест истинный, сами велели! — на колени Воробьев не бухнулся, но вскочил с табуретки и трижды истово перекрестился.

— Сядь, Воробьев, — я добавил в голос строгости. — Сядь и давай уже рассказывай.

Рассказ свой сам Воробьев, должно быть, считал обстоятельным и подробным. На деле же мне приходилось постоянно задавать уточняющие вопросы, чтобы не давать приказчику углубляться в совсем уж бессмысленные подробности и уходить в сторону от того, что меня интересовало. Несколько раз меня поддержал и Поморцев, его вопросы были потолковее моих, что и понятно — опыт. Но как бы там ни было, интересные вещи рассказывал Воробьев, очень интересные…

Где-то за полгода до своей гибели Аникин провернул несколько сделок, казавшихся понимающим людям чрезмерно рискованными, но в итоге принесших ему изряднейшую прибыль. А к Воробьеву стал набиваться в друзья некий ушлый малый, назвавшийся Иваном Акимовым. Толком о нем Воробьев ничего не знал, но когда новый приятель начал интересоваться, откуда Аникину были известны кое-какие обстоятельства, связанные с этими сделками, и пообещал щедро оплатить ответы на свои вопросы, Воробьев сообразил, что лучше в такое не лезть, и доложился хозяину. Вот тогда Венедикт Павлович и велел приказчику впредь на подобные расспросы отвечать, что есть, мол, у хозяина особо доверенные люди, которые ему много чего интересного рассказывают про то, о чем партнеры обычно умалчивают. Людей тех никто не знает, встречается Аникин с ними тайно, а самому Воробьеву о том известно потому лишь, что он случайно подслушал хозяйские разговоры по телефону. Даже разрешил деньги брать с любопытных, чтобы выглядело все правдоподобно, но потом обязательно докладывать, кто и о чем его спрашивал. А еще велел «проговориться» о том же Ефимову да Артюхину.

— Доверяли мне Венедикт Павлович, потому как умный я и честный! — гордо заключил Воробьев. Ну да, ну да, этот же «умный» меньше часа назад клялся и божился, что по дури ляпнул про возможный обман с моей стороны. — Вот я и решил, что и мертвому хозяину послужу как живому, и все скажу в точности как Венедикт Павлович приказали…

Глава 10. Знай своего врага!

— Алексей Филиппович, я прекрасно понимаю, что иначе как в Стремянном полку вам служить невместно, но должен сказать, в нашем деле вы толк знаете, — чтобы решить, засчитать Поморцеву этот прогиб или нет, я подождал продолжения, каковое и не замедлило последовать: — Ловко как вы этого Воробьева прижали! И что приказчики врали, тоже очень своевременно заметили!

М-да, насчет своевременности Поморцев, мягко говоря, преувеличил. Что никакого «Ивана Акимова» губные теперь, спустя столько времени, уже не найдут, сомневаться не приходилось. Можно, правда, установить, что за такие неявные обстоятельства имелись в тех самых провернутых Аникиным сделках, и через это выяснить, кто именно на самом деле мог бы пытаться узнать, откуда оные обстоятельства стали известны Аникину, но что это даст? Правильно, расширение до не знаю каких пределов круга людей, среди которых мог бы оказаться маньяк. И скорее даже не среди самих этих людей, а среди их знакомых, что только увеличит число тех, кого придется проверять. Впрочем, губные почти наверняка этим займутся, потому как никаких иных зацепок тут нет. Хм, а ведь мне это ничего хорошего не сулит — почти наверняка опять придется мотаться по городу, отчаянно матеря про себя здешнюю погоду. Что ж, значит прогиб Афанасию Петровичу я засчитаю в том лишь случае, если старший губной пристав меня на эти проверки посылать не станет.

— Кстати, Афанасий Петрович, — привлек я внимание старшего губного пристава, — тут еще вот в чем вопрос…

— И в чем же? — живо отозвался Поморцев.

— Если Аникин велел приказчикам говорить, что тайно встречается с доверенными людьми, что именно он хотел этим скрыть?

— Поясните, Алексей Филиппович, — кажется, Поморцев решил повнимательнее прислушиваться ко мне. Что ж, надо этим пользоваться…

— От кого мог Аникин узнавать то, что помогало ему проворачивать выгодные сделки? — обозначив вопрос, я сразу же показал и вероятные ответы: — Как я понимаю, это могли быть или служащие других купцов, или дьяки на государевой службе, причем скорее именно дьяки.

— Так-так, — у Поморцева аж глаза загорелись, — и почему же?

— Потому что приказчики других купцов знают только дела своих хозяев, — ну должен же он понимать такие простые вещи! — А даже подьячий из Торговой палаты может много чего узнать о делах почти любого купца в городе. Что Аникину обошлось бы дешевле — взять на небольшое, но постоянное содержание одного-единственного дьяка или каждый раз подкупать приказчиков купцов, с которыми он имел дела?

Сразу посерьезнев, Поморцев кивком показал, что ждет продолжения.

— Дьяков, Афанасий Петрович, вы знаете лучше меня, — подпустил я чуть-чуть лести. — Но даже я понимаю, что уважающий себя дьяк на пустырь у рынка не пойдет. Самый распоследний подьячий отправится на негласную деловую встречу в пристойный трактир, где и купцу обедать не зазорно, а не на пустырь. А уж старший-то дьяк или столоначальник — только в ресторацию и никак иначе.

— Столоначальник, говорите? — Поморцев задумался.

Задумался и я. С памятью у меня все в порядке, и что столоначальником, причем как раз в городской Торговой палате, был убитый перед Аникиным фон Бокт, я не забыл. Вот же, понимаешь, вырвалось само собой…

Хм, а так ли уж прямо само собой? Если неведомый убийца Маркидонова сработал под маньяка, что, спрашивается, мешало сделать то же самое убийцам фон Бокта и Аникина? Или даже убийце, да, именно в единственном числе? И если были основания подозревать в убийстве Аникина его племянника, то почему бы не подозревать и тех (или того), кто пострадал от хитроумия убитого купца?

— Что ж, Алексей Филиппович, постараемся выяснить, откуда Аникин мог знать о делах других купцов. И насчет фон Бокта тоже посмотрим, — ну точно, Поморцеву пришло в голову то же самое.

…Понятно, не один только Поморцев имел возможность отправить меня на малоприятные и не особо полезные для здоровья прогулки по улицам Усть-Невского, такой гадости вполне можно было ожидать и от моего непосредственного начальника. Однако майор Лахвостев, выслушав мой рассказ о допросе Воробьева и последующей беседе с Поморцевым, некоторое время подумал, а затем объявил решение, для меня куда более приятное.

— Вот что, Алексей Филиппович, — сказал он, снова задумался, но почти сразу и продолжил: — С губными вы, я вижу, сработались, и даже кое-каких успехов достигли. Поэтому продолжайте. К делу об убийстве Маркидонова я вас по возможности привлекать не буду, постараюсь обойтись военными дознавателями. Раз уж маньяк тут ни при чем, то как-нибудь проживут губные без этого дела. Тем более, речь идет еще и о воровстве при военных поставках, так что делать губным тут вообще нечего. Право забрать дело себе я имею, и правом этим воспользуюсь. Пусть и нет пока у меня особых подвижек, одно убийство раскрыть будет все равно легче, чем шесть.

Лахвостева я, естественно, поблагодарил в самых учтивых выражениях и тут же осторожно поинтересовался, что вообще у него с расследованием убийства купца Маркидонова происходит.

— Да ничего не происходит, можно сказать, — невесело усмехнулся майор. — Было дело, я подумал, а не старшина ли Буткевич купца убил, но… — Лахвостев махнул рукой.

— Буткевич? — удивился я.

— Буткевич, — повторил Лахвостев. — С Бразовским в воровских делах они явно были сообщниками, так что Буткевич вполне мог убить Маркидонова и сам, когда разлад у них пошел.

— Мог, — признал я, но сразу и спросил: — А в чем подвох?

— Подвох, Алексей Филиппович, тут в том, что сначала Бразовский вышел из амбара нумер восемнадцать и вызвал охрану, а уже потом в амбар зашел Буткевич. И это подтверждается тремя свидетелями.

Да уж, подвох так подвох, ничего не скажешь. Такая хорошая версия пропала! Впрочем, Лахвостев прав — одно убийство действительно раскрыть легче, чем шесть. Ну, а что дело об одном он забрал себе, а копаться в делах о шести велел мне, так на то он и начальник. И потому я к такому дележу отнесся философски — ну, в самом деле, не рассыплюсь же, а если еще Поморцев меня на улицы в такую мерзкую погоду посылать будет пореже, так и вообще прекрасно.

Надо отдать Поморцеву должное, утром следующего дня он никуда меня не послал, и я со спокойной душой засел за чтение дела об убийстве мещанина Ермолаева.

Первой бумагой, подшитой в дело, был доклад помощника губного пристава Якушева об осмотре места происшествия. Губным с осмотром крупно повезло, причем дважды — в тот день лежал снег, и обнаруживший тело дворник, убедившись в смерти Ермолаева, не дал затоптать следы, поэтому восстановить картину преступления особого труда не составило. Маньяк и его жертва шли навстречу друг другу, и когда они разминулись, убийца повернулся и ударил Ермолаева тростью в висок, после чего расстегнул пальто на упавшем лицом вверх человеке и заколол его стилетом — именно о таком ходе событий говорили следы. Стандартный, можно сказать, для маньяка образ действий. Ничего удивительного, что именно это преступление заставило губных объединить, наконец, расследование убийств Пригожева, фон Бокта, Аникина и Ермолаева в одно дело.

Увы, установление картины произошедшего оказалось единственным достижением следствия. Были, правда, еще два свидетеля, но толку от них… Вот чем таким важным могли они поделиться со следствием, если, рассказывая о вышедшем со двора человеке, они толком не помнили, какого цвета пальто на нем было? Лица его они тоже не видели, а что ростом он, по их словам, был высок, шел быстро и тростью помахивал, так в городе таких и не сосчитаешь. Никаких иных зацепок, пусть даже самых незначительных, тоже не имелось, про полное отсутствие подозреваемых я и не говорю… В общем, само по себе убийство Ермолаева вполне подходило под то, что на профессиональном жаргоне борцов с преступностью в бывшем моем мире называлось «висяком», и раскрыто могло быть лишь тогда, когда маньяка изловили бы при расследовании других его убийств. Грустно, да. Но тут уж ничего не поделаешь, и потому я взялся за дело об убийстве мещанина Лоора.

В математике я не особо силен, так, на гимназическом уровне, а потому оценить с точки зрения теории вероятности то, что после купца, дворянина и еще одного купца маньяк переключился на мещан, да еще и двух подряд, мне было не под силу. Да, и Ермолаев, и Лоор, мягко говоря, не бедствовали и видом своим вполне подходили под тип жертв неуловимого убийцы, но все-таки различить по внешнему виду дворян, купцов и мещан — дело не особо сложное, тем более для городского жителя. Да и последняя (надеюсь, именно последняя!) жертва маньяка — старшина Буткевич — никаким боком не относится ни к дворянам, ни к купцам, ни даже к мещанам. То есть понижение сословного уровня жертв маньяка являлось неоспоримым фактом. Предвидение подсказывало, что произошло это понижение не просто так, но о том, что могло стать тому причиной, тихо помалкивало, и потому я обратился к обычной логике.

А вот обычная логика снова приводила к очень даже высокой вероятности того, что далеко не все убийства были совершены из маниакальных, назовем их так, побуждений. Хотя это никак не исключало, что совершены они одним и тем же преступником. Просто в одних случаях он лишь удовлетворял свою страсть к убийству людей определенного типажа, а в других попутно решал и более практические задачи собственного обогащения. Или, как минимум, сохранения своих выгод, на которые могли бы покушаться Аникин, фон Бокт или кто еще. А когда эти задачи оказались решенными, сословная принадлежность жертв уже никакого значения для убийцы не имела и он начал убивать тех, кто попадался ему под руку во время очередных приступов безумной страсти.

Конечно, такая схема вовсе не смотрелась безупречной. Я как-то не специалист по маньякам и не могу сказать, насколько все эти соображения могли бы соседствовать в голове одного человека, пусть даже с поврежденной психикой, но не удивился бы, если профессиональные мозгоправы разнесли мои домыслы по кирпичику. Да и вообще, как тут обстоит дело с душевными болезнями и что об этом думает местная наука, для меня темный лес. У кого бы проконсультироваться? А если говорить только о следственных сложностях, то связь между фон Боктом и Аникиным надо еще обнаружить и доказать, а Пригожева, кстати, тут просто никак не привяжешь. Однако же и отбрасывать эти предположения не хотелось — не знаю, что там думает себе Поморцев и все прочие губные, а для меня это пока единственная более-менее вероятная версия…

В бумагах, отражавших ход расследования убийства Лоора, я старательно искал хотя бы какие-то признаки того, что убийцей мог быть не наш маньяк, а кто-то еще. Почему? Ну как почему, ведь именно это убийство в свое время едва не вывело из-под подозрений капитана Бразовского, оказавшись для него подарком судьбы. Вот и хотелось получить подтверждение того, что никакая судьба тут ни при чем. Но… Но ничего такого в деле и близко не нашлось. Да, прав был Поморцев, с самого начала говоривший нам с Лахвостевым, что тут снова отметился все тот же маньяк. По записям в деле вырисовалась уже знакомая быстрота, решительность и дерзость, сопровождавшие убийства фон Бокта и Ермолаева. Получалось, что, как и в случае с фон Боктом, у маньяка было совсем немного времени, в течение которого никто не мог его видеть, и именно за эти несколько минут он и успел совершить убийство. Какое-то прямо-таки невероятное везение… Или нет?

Или нет, или нет… На расчет это тоже никак не походило. Не мог маньяк рассчитать потребное ему время, потому что не мог знать никаких обстоятельств, кои при таковом расчете следовало учитывать. А вот чувствовать очень даже мог. Нет. Не чувствовать. Предвидеть.

Так… Значит, мое предвидение против предвидения маньяка? А ведь так оно и получается. И никак иначе.

Выругался я без плетения затейливых кружев, просто до невозможности грязно. Нет, с того самого дня, как предвидение у меня проявилось, я прекрасно понимал, что рано или поздно встречусь с предвидением чужим, и что это может оказаться не только встреча, но и столкновение. Тут пока прямого столкновения не произошло, но противостояние обозначилось четко и недвусмысленно. Он использует предвидение, чтобы безнаказанно убивать. Я использую предвиденье, чтобы его поймать и наказать. Это теперь моя личная война. Маньяк — мой личный враг. А победить в этой войне — мой личный долг.

Однако же эти высокопафосные размышления пришлось отложить в сторону ради более практических соображений. Получалось, что свое предвидение маньяк использовал лишь в половине случаев — при убийствах фон Бокта, Ермолаева и Лоора. Что и как там было с Пригожевым и Аникиным, оценке не поддавалось ввиду того, что их тела обнаружили спустя значительное время после убийств и не имелось ни свидетелей, ни каких-то выводов, каковые можно было бы из свидетельских показаний сделать, а вот на Буткевича маньяк устроил настоящую засаду, на предвидение не полагаясь. Это что же, получается, убить Буткевича маньяку было настолько необходимо, что он решил действовать наверняка? Хм, а так и получается, да.

Я, кстати, и сам далеко не всегда полагался и полагаюсь на предвидение, даже сейчас, после того как над моим развитием в этом плане поработал сам Вильгельм Левенгаупт. Не всегда это нужно, да и многое можно сделать куда более простыми и надежными способами. Шашкой, например, я, спасибо есаулу Турчанинову, пользоваться умею, но хлеб и колбасу рубить ею не буду, возьму нож и просто порежу.

А применительно к маньяку такое сравнение может означать, что убить Буткевича для него было не способом потешить свои болезненные наклонности, а некоей необходимостью, отдавать исполнение которой на откуп чутью он не посчитал возможным. Ну да, маньяк-то наверняка предвидением своим хоть и пользуется, но понимать его толком не может — не учился он у Левенгаупта, в отличие от некоторых, не буду показывать пальцем…

Да. А еще выходит, что маньяк — одаренный. Само по себе это, конечно, не есть хорошо, но и не так уж и плохо, как могло бы показаться с первого взгляда. Разряд одаренности у него, судя по всему, не очень высокий, а вот найти его будет хоть и ненамного, но проще. Уж учет одаренных у нас поставлен должным образом, и к достижению взрослых лет если и остаются невыявленные одаренные, то в крайне незначительном количестве, которым, по большому-то счету, можно и пренебречь. Так что по каждому подозреваемому можно поднять бумаги на предмет установления его одаренности и в случае наличия таковой проверять человека особо тщательно. Собственно, сложность тут только в одном — нет пока их, тех подозреваемых. Но тут, похоже, есть где поискать…

Что я там говорил Лахвостеву, когда убили Буткевича? Что половину убийств маньяк совершил на земле, где за порядок отвечает Крестовая губная управа, в которой служил Буткевич в бытность губным стражником, и потому мог каким-то образом с Буткевичем пересечься? И что именно это пересечение и стало причиной убийства? Что ж, тогда это было лишь предположением, но теперь у меня никаких сомнений на сей счет не оставалось. Зато оставалось хорошо продумать, как преподнести свои выводы Лахвостеву, чтобы он направил меня в Крестовую губную управу. Впрочем, особых трудностей я тут не ожидал — все-таки Семен Андреевич тоже одаренный, и понять меня должен…

Глава 11. Предвидеть можно по-разному

— Кстати, Алексей Филиппович, — Лахвостев аккуратно отломил половинку пряника и секунду подумав, поделил ее еще напополам, — я должен принести вам свои извинения.

Ого! Извинения от начальства — это в моей служебной жизни что-то новенькое… Я тоже отломил себе маленький кусочек пряника и, медленно его прожевывая, ожидал продолжения. Сладости в городе из-за войны резко подорожали, и наши с майором вечерние чаепития приходилось проводить в режиме экономии: чаю — побольше, сладкой закуски к нему — поменьше. Чай, ясное дело, тоже никак не подешевел, но еще и от него отказываться — слишком широко шведы улыбаться будут. Если, конечно, узнают.

— Помните, вы про трость старшины Буткевича говорили? Вернее, про ее отсутствие? — Еще бы я не помнил! Честно говоря, я уже успел смириться с безразличием моего начальника к этому обстоятельству, но, как оказалось, зря.

— Помню, конечно, — вопрос риторический, но раз уж спрашивает начальство, оставить его без ответа я не посчитал возможным.

— Правду сказать, я поначалу не придал этому особого значения, — признал Лахвостев, — и, похоже, что совершенно напрасно.

А вот это уже по-настоящему интересно… Всем своим видом я продемонстрировал, что готов самым внимательным образом слушать дальше.

— Видите ли, Алексей Филиппович, совершенно случайно я узнал, что в последние два или три дня перед гибелью Буткевича никто уже трости при нем не видел. Должно быть, такое нарушение уставных порядков осталось незамеченным строевыми командирами из-за особенностей службы Буткевича, проводившего почти все время у них не на виду, а именно в складских зданиях. Но когда выяснилось, что еще перед этим Буткевич носил трость, одолженную им у не исполнявшего службу по болезни урядника Каталова, — продолжал майор, — я заинтересовался этим казусом вплотную. Так вот, я установил, что трость Буткевича пропала едва ли не на следующий день после того, как мы с вами впервые допросили старшину сразу после Бразовского! А сегодня… — Лахвостев встал из-за стола, вышел в прихожую и вернулся, держа в руке уставную армейскую трость, — …она нашлась!

— И где же? — заинтересовался я.

— Дома у Буткевича. Вдова показала, что вскоре после гибели мужа ее принес сосед их, Яшка-татарин, сказав, что Буткевич отдавал трость ему в ремонт, поправить разболтавшийся набалдашник.

— Разрешите, Семен Андреевич? — я тоже выбрался из-за стола и принял трость из руки Лахвостева. Вспомнились университетские практикумы по исследованию артефактов. Нет, трость никаким артефактом, разумеется, не являлась, но что-то с ней в этом плане было нечисто. Откуда мне пришла в голову такая мысль? Да все оттуда же, от любимого предвидения… Так, что там говорил профессор Хюбнер насчет реверсивного чтения инкантации? Оп-па, а вот с этим я пока что не встречался…

— Что такое, Алексей Филиппович? — встревожился Лахвостев.

— Ничего страшного, Семен Андреевич, — поспешил я его успокоить. — Зато интересного много.

— Расскажете? Или вам еще надо время?

— Да нет, что мог, я уже понял, — трость я поставил в угол, как-то не особо хотелось и дальше касаться ее руками. — Никакой набалдашник у нее не поправляли. Ее инкантировали.

— Инкантировали? А с какой целью? — да, от моего начальника просто так не отделаешься.

— Не могу сказать, Семен Андреевич, — с сожалением признал я. — Трость инкантировали на неизвестном мне языке. Прочитать можно, но нужны надлежащие артефакты, без них, уж простите, не справлюсь.

— Есть другой способ, — плотоядно умехнулся Лахвостев. — я уже приказал взять этого Яшку-татарина и доставить его в городовую ставку. Вот он нам сам и расскажет, безо всяких артефактов. Завтра с утра все узнаем.

Да уж, такой методике реверсивного прочтения в университете не учили…

Яшка-татарин, он же Хабибуллин Якуб Ринатов, тридцати четырех лет от роду, магометанского вероисповедания, уроженец города Агрыз в земле Казанской, держал, как следовало из справки из губной управы, мастерскую, где вместе с сыновьями занимался мелким ремонтом всего, что было сделано из металлов или использовало простейшие артефакты. В той же справке указывалось, что пару раз Хабибуллин подозревался в скупке краденого, но подозрения не подтвердились. Околоточный надзиратель особо отмечал второй разряд одаренности этого мастера на все руки, а также его хитрость и изворотливость, вот мы с Лахвостевым и решили поиграть с Хабибуллиным в древнюю игру, изображая доброго и злого следователей. На роль доброго господин майор назначил меня.

— Что, Хабибуллин, знакома тебе эта трость? — вопросил я, выложив ее на стол.

— Чинил я такую, — покаянным голосом признал он, внимательно рассмотрев набалдашник и положив затем трость обратно. — А может, и эту самую чинил. Я, ваше благородие, все так чисто делаю, что сам потом не могу сказать, моя работа или нет.

— А на каком языке ты ее наговаривал, тоже сказать не можешь? — с деланной скукой в голосе поинтересовался я. — Я так думаю, что на арабском, да, Хабибуллин?

— Да что вы, прапорщик, с ним валандаетесь? — Лахвостев, до того изображавший за столом у окна чтение каких-то бумаг, повернулся к нам. — В карцер его на хлеб и воду, да спать не давать! Хотя что на него казенные сухари тратить? И так пару суток посидит, не помрет, глядишь, с голоду.

— Ну, Хабибуллин, будем проверять, помрешь ты, двое суток не евши да не спавши, или как? — я постарался, чтобы вопрос звучал бодро и жизнерадостно, на контрасте с его содержанием.

— Не надо проверять, ваше благородие, — тяжко вздохнул Яшка. — На арабском я наговаривал, ваша правда.

— Ты, Хабибуллин, продолжай, продолжай, — не видя у него стремления говорить дальше, я тем не менее показывал готовность продолжить допрос, не прерываясь на отправку в карцер. — Кто тебе ее дал, расскажи, да зачем ты ее наговаривал, мне тоже интересно. А то придется с тобой поступить, как господин майор говорит.

— Только сначала позвать надо тех двоих урядников, что с покойным Буткевичем дружили. Сколько зубов они ему выбьют, не знаю, но говорить как-нибудь сможет. А уж если не скажет, тогда и в карцер можно, — программу повышения разговорчивости нашего клиента Лахвостев совершенствовал на ходу.

— Что, Хабибуллин, зову я урядников? — спросил я, и, увидев в его глазах настоящий испуг, тут же подсказал, как таких неприятностей избежать: — Или сам все расскажешь, и домой пойдешь, если у нас с господином майором к тебе больше вопросов не будет?

— Сосед мой, Павел Буткевич, ее принес, — ну вот, взялся за ум. — Сказал, солдата-балбеса поколотил ею сильно, просил кровь смыть, двугривенный дал. Только я же не слепой, я видел, что не просто кровь на той трости, а еще и жизнь человеческая. Вот пришлось наговаривать, чтобы такой след убрать. Нехороший след, да.

— Так что же ты, подлец, губным не донес?! — взвился Лахвостев. — Пособником убийцы пойти хочешь?!

— Испугался, ваше высокоблагородие, — голос Хабибуллина дрожал, да и сам он затрясся от страха. — Аллах свидетель, испугался! Буткевич сам в губной страже служил, а потом в армию пошел, там совсем большим человеком стал! Кого бы губной начальник слушал — большого человека Буткевича или маленького Яшку?

— Мы-то тебя, как видишь, послушали, — назидательно ответил я. — И потому ты пойдешь сейчас домой. Так что соображай впредь, когда и что говорить, да помни, что молчать ты и в карцере сможешь.

— А я, — мрачно добавил Лахвостев, — велю губным за тобой приглядывать. И ежели, не дай Бог, опять что насчет скупки краденого будет…

— Нет-нет, ваше высокоблагородие, даже не сомневайтесь! — Хабибуллин подскочил с табурета и прижал руки к груди. — Яшка не дурак, никогда и ни за что никаких воров и слушать не стану! Выгоню с порога да губным сей же час донесу! Аллах вас благослови своей милостью за доброту вашу!

Выпроводив Хабибуллина, мы с майором от души рассмеялись. Спектакль, конечно, прошел на уровне любительской самодеятельности, но удался, нечего сказать.

— А этот шельмец, глядишь, и вправду за ум возьмется, — отсмеявшись, понадеялся Лахвостев. — После такого-то испуга! Вот только…

— Что, Семен Андреевич? — встревожился я. Как-то уж очень резко мой начальник помрачнел.

— Со свидетельскими показаниями как быть? С теми, где говорится, что Буткевич зашел в амбар уже после того, как Бразовский сообщил охране об обнаружении тела Маркидонова?

Да, это он вовремя напомнил… Как быть, как быть… А и правда — как? Вспомнились занятия с Левенгауптом, и я начал выстраивать по порядку мысли, зашевелившиеся у меня в голове. Ну точно же! Вот оно, вот! Все одно за другое цепляется, и в итоге выходит стройная картина. Да, кое-какие шероховатости остаются, но над этим нетрудно будет и поработать прямо в ходе изложения своих мыслей…

— Простите, Семен Андреевич, — некоторое торжество в голосе мне скрыть не удалось, однако Лахвостев, похоже, этого не заметил, — но свидетели говорили о том, что видели и слышали. Видеть то, что Маркидонов был еще жив, когда Бразовский сказал им, что нашел его мертвым, они не могли, а сам Маркидонов в это время не мог слышать, что и кому говорил Бразовский. И как Буткевич убил Маркидонова, зайдя в амбар, свидетели тоже не видели.

— Вот как? — недоверчиво осведомился Лахвостев. — А почему вы так в этом уверены?

— Потому что это полностью укладывается в то, к чему Бразовский с Буткевичем подводили нас с самого начала, — что-то меня понесло показывать свое превосходство над начальником. Поскромнее надо, поскромнее…

— И к чему такому-этакому они нас, по-вашему, подводили? — точно, скромнее надо, а то господин майор начинает раздражаться.

— К тому, что слова и дела Бразовского выглядят очень подозрительно, и подозрения эти во многом основаны на показаниях Буткевича, который, в том числе и поэтому, сам выглядит пусть и слегка туповатым, зато безупречно честным служакой. В итоге Бразовский попадает на допрос под заклятием и подозрения в убийстве Маркидонова с него раз и навсегда снимаются. А допрашивать под заклятием Буткевича никому и в голову не приходит, — уфф, хоть это высказать мне удалось спокойно и нейтрально.

— Хм, выглядит ваше построение убедительно, — согласился Семен Андреевич. — Очень даже убедительно, — добавил он. — Но в чем, по-вашему, они ошиблись?

— Во-первых, они не ожидали нашего прибытия. Все-таки, когда следствие ведут свои же военные дознаватели, это одно, а когда за дознанием надзирают не имеющие ничего общего с местными чины из Москвы, да еще и по прямому указанию государя, это уже совсем другое. Да что я вам говорю, Семен Андреевич! Вы же сами видели, что до настоящей проверки провианта без вас дело вообще не дошло бы! — вроде с эмоциями и лестью в адрес начальника я не переборщил.

— А во-вторых? — Лахвостев отметил мой прогиб благосклонным кивком и возжелал продолжения.

— А во-вторых, они крупно ошиблись с затеей выдать убийство Маркидонова за очередную выходку маньяка. Ошиблись опять же из-за нас. Я почти уверен: им и в страшном сне не могло привидеться, что военные и губные будут работать по делу хоть и порознь, но одновременно, чего без вас и не произошло бы, — о себе я скромно умолчал, опять же, из желания поддержать у майора хорошее ко мне отношение. — Расчет у них, как я полагаю, был на то, что военные дознаватели губных в свою епархию не пустят и проведут следствие сами. Да так бы оно и было, если бы не мы, — тут уже забывать себя явно не стоило.

Лахвостев призадумался. Нет, какое там призадумался — он натуральным образом завис. Я чуть не успел соскучиться, дожидаясь, пока господин майор из этого состояния выберется.

— Знаете, Алексей Филиппович, — медленно заговорил он, — я теперь понимаю, почему государь определил именно вас мне в помощь. Да, определенно понимаю, — уже четко и решительно сказал майор. — Сейчас отправляемся в губную управу.

— Будем требовать эксгумации тела Маркидонова? — спросил я.

— С чего бы вдруг? — удивился майор.

— Боюсь, после Хабибуллина установить, что трость использовалась как орудие убийства, магическим путем уже не получится, — я даже руками развел. — Но вот приложить ее к ране на голове…

— Алексей Филиппович! Вы же дело читали! — укоризненно покачал головой Лахвостев. — Неужели не обратили внимание на зарисовки губных изографов? При расследовании убийств все повреждения на мертвых телах в обязательном порядке зарисовывают! Зарисовки я получил вместе с делом, но там указано, что с раны на голове Маркидонова был сделан слепок. Его мне почему-то не передали, заодно и заберу сам. А тревожить упокоенного купца и переживать связанные с тем неприятности нам с вами не придется.

Ах, ты ж… И правда, были такие рисунки! Карандашные, но прорисованные столь тщательно, что сильно походили на черно-белые фотографии. На каждом рядом с раной изображались еще две линейки в три дюйма — одна в реальном размере, вторая, как я понял, в масштабе, соответствовавшем масштабу рисунка. Протупил я, нечего сказать! Впрочем, убийство Маркидонова теперь шло отдельным делом, и рисунков повреждений на его теле я не видел. Ладно, теперь посмотрю. В любом случае, как говорится, кто-то с кого-то — кому-то легче.

…Получить в приемной князя Белосельцева бумагу о передаче себе всех оставшихся материалов по делу об убийстве купца Маркидонова Семен Андреевич сумел быстро, и мы успели застать старшего губного прозектора Шварца в его кабинете — за потрошение очередного покойника тот еще не принимался. Христиан Федорович достал из шкафа картонную коробку, из которой, в свою очередь, аккуратно извлек гипсовый слепок, сделанный с виска убитого купца. То, что в этот след идеально вписывался пяточный набалдашник армейской трости, что называется, бросалось в глаза, но я не отказал себе в сомнительном удовольствии приложить к слепку принесенную с собой трость и убедиться в этом наглядно.

Когда мы покинули прозекторскую и как следует продышались после тамошнего специфического «аромата», я призадумался. Вот что это со мной сегодня было? На то, как обычно проявлялось мое предвидение, сегодняшний экспресс-анализ ситуации не сильно-то и походил, больше напоминая дедуктивный метод никому здесь не известного Шерлока Холмса. Память услужливо напомнила, что господин профессор Левенгаупт не только учил меня определять, где предвидение, а где просто перебор вариантов. Однажды он углубился в развитие темы и сказал, что при определенных условиях предвидение может переходить в иное качество, действуя как цепь обыкновенных логических рассуждений, но со значительно более высокой скоростью. Тогда, правда, Левенгаупт как-то не очень уверенно пояснял, что наукой данное явление изучено очень слабо, и даже надеялся, что я дам ему возможность самому наблюдать его вживую, но не сложилось. М-да, сегодня я, похоже, именно таковой переход и имел удовольствие наблюдать непосредственно в процессе применения. Написать, что ли, господину профессору? Ну, ясное дело, не упоминая излишних подробностей. Пожалуй, что стоит, кто ж знает, сколько ему еще жить, а мне с его консультаций польза уж точно будет…

— Теперь в госпиталь к Бразовскому, — мрачно сказал Лахвостев. — Пора дело об убийстве Маркидонова закрывать.

Я обратил внимание, что со вчерашнего вечера мой начальник капитаном Бразовского уже не именует. Что ж, оно, пожалуй, и правильно.

Глава 12. Расследование закончено. Да здравствует расследование!

Койка бывшего капитана Бразовского стояла в малюсеньком закутке в коридоре второго этажа городского военного госпиталя. Проем, через который в закуток можно было попасть, охранял пожилой урядник из нестроевых, вооруженный лишь тесаком. Впрочем, внушительный вид охранника вкупе с отсутствием в закутке окна делали побег больного арестанта крайне маловероятным, а само состояние охраняемого вообще всякую возможность побега исключало полностью. Поскольку вместо двери закуток отделяла от коридора лишь дерюжная занавеска, Лахвостев приказал часовому не допускать, чтобы кто-то мог нас подслушать, и мы вошли.

На того медведеподобного коренастого здоровяка, каким я помнил капитана Бразовского по первой с ним встрече, нынешний обитатель закутка походил мало. Одеяло, правда, не давало возможности увидеть и оценить изменения в его фигуре, но даже при скудном свете принесенной нами лампы лицо Бразовского выглядело изможденным и почти что безжизненным. У здоровяков таких лиц не бывает. Нас с майором бывший капитан встретил недобрым взглядом, в котором, однако, можно было заметить и некоторую надежду. Ну, насчет надежды, это он напрасно, не на что Бразовскому надеяться…

— Мы знаем, что Маркидонова убил Буткевич, — с ходу кинулся в атаку Лахвостев. — Вы в любом случае пойдете соучастником, однако тяжесть обвинения будет зависеть от вашей откровенности.

— Если знаете, какая еще откровенность вам от меня нужна? — безразлично спросил Бразовский.

— Зачем понадобилось убивать купца? — собственно, только отсутствие внятного ответа на этот вопрос и оставалось единственным, что пока не позволяло нам с Лахвостевым считать убийство Маркидонова раскрытым.

— Маркидонов предлагал мне то же самое с другими купцами проворачивать, — не сразу ответил Бразовский, — через его посредничество. Павел… старшина Буткевич, — поправился он, — меня отговаривал. Говорил, когда в таком деле много людей, этого не скроешь и придется много с кем делиться, чтобы не попасться.

— И с чего бы вдруг Маркидонову вовлекать в это других купцов и терять свои выгодные подряды? — скептически поинтересовался Лахвостев.

— Он других поставщиков привлечь хотел, не провиантских, — пояснил Бразовский. — Да и посредничество его не было бы для них бесплатным. Я уже готов был согласиться, вот Буткевич его и…

— Лжете, — вставил я, пока мой начальник обдумывал слова бывшего капитана. — Буткевич убивал Маркидонова, когда вы говорили охране, что нашли его мертвым. То есть действовали вы с ним сообща, заранее все обговорив и разделив обязанности.

— Да, вы правы, — признал Бразовский. — Я и сам ни с кем делиться не собирался. И не хотел, чтобы лишним людям мои дела известны были.

— Снова лжете, — предвидение в своем новом проявлении работало как хорошо отлаженная машина, и я ловил, как говорится, момент, стараясь выжать из него побольше. — Убивать купца тут не требовалось, достаточно было просто ему отказать.

— Настойчив он был очень, — в голосе Бразовского слышалась тоскливая и безнадежная злоба. — Грозил, что ежели я его предложение не приму, он следующей партией только качественный провиант поставит, да тут же и сдаст меня, что я с него деньги брал, чтобы он перед другими купцами имел преимущество.

Вот это уже похоже на правду. Маркидонов, конечно, угрожал Бразовскому серьезно — качественная поставка (а ее после доноса обязательно бы проверили) придала бы его словам убедительности. Вот только не учел хитрый купец, что откажут ему этаким образом — тростью по башке и…

— А заколол Буткевич Маркидонова чем? — спросил я в продолжение своих размышлений.

— Гвоздем, — безучастно ответил Бразовский. — Он его с собой принес.

Хм… Ударить гвоздем, держа его за крайне неудобную для того шляпку, и пробить с одного раза пальто из плотного сукна с ватной подкладкой — это вам не аккуратно ткнуть стилетом между ребер, расстегнув толстую верхнюю одежду. Да уж, силен Буткевич, силен… Был.

— Кто из вас предложил свалить убийство Маркидонова на маньяка? Буткевич, я так полагаю? — На этот раз Лахвостев долго над вопросом не думал.

— Спросите меня под заклятием, — криво усмехнулся Бразовский.

— Вы шутите?! — возмутился Лахвостев.

— Какие тут шутки, — Бразовский болезненно поморщился. — Но иначе я вам не скажу.

— А вы и под заклятием не скажете, — раскусил я его хитрость. — Потому что умрете. Но смерть от сердечного приступа была бы для вас слишком легким выходом. Не надейтесь.

— Значит, уже знаете… Говорил мне Буткевич, когда вы приехали, что надо все бросать и бежать подальше, — в голосе Бразовского отчетливо слышалась горечь. — А я его не послушал, думал, и так выкрутимся… Ладно, хватит. Больше я вам не скажу ничего.

— Вы вообще о чем говорили? — поинтересовался Лахвостев, когда мы вышли из закутка в коридор. — С чего бы Бразовскому умирать на допросе? И что мы уже знаем?

— С заклятия на верность, — пояснил я. — Как я понимаю, они с Буткевичем единокровные братья[16].

— Понимаете вы, скорее всего, правильно, — согласился майор. На то, чтобы вспомнить поведение Бразовского на похоронах Буткевича, да хотя бы и просто их внешнее сходство, много времени Лахвостеву не потребовалось. — Но впредь, прапорщик, потрудитесь согласовывать проведение допросов со мной.

— Виноват, господин майор! — после того как Лахвостев назвал меня прапорщиком, любой ответ, кроме уставного, был бы нарушением дисциплины. Хотелось, конечно, добавить, что в отличие от истории с Хабибуллиным в данном случае никакой возможности согласовать заранее схему проведения допроса просто не имелось, но я вовремя остановился. И так уже со своими вопросами Бразовскому обнаглел не в меру, даже начальственное неудовольствие вызвал. Что-то меня сегодня из крайности в крайность шарахает… Да и работающее по-новому предвидение слегка даже пугает с непривычки. Нервы, что ли?

— Впрочем, — Лахвостев сменил гнев на милость, — раскрытие убийства Маркидонова можно считать именно вашей заслугой. Я непременно отражу ваши успехи в докладе государю, — вот, правильно я все-таки сделал, что промолчал.

…Майора Степанова, как я того и ожидал, рассказ Лахвостева не порадовал. Ну да, кому ж понравится, когда твою работу делают пришлые, и делают лучше тебя? Впрочем, Семен Андреевич дипломатично перевел беседу на обсуждение хода выявления виновных в том, что хранение на складах непригодного провианта не было своевременно обнаружено или же о том не поступило доклада. Собственно, расследование это сам же Лахвостев на Степанова и спихнул — не нам же вдвоем всю работу делать! А уж Иван Данилович, получив такой болезненный щелчок по носу, стараться будет и за страх, и за совесть сразу.

Как я предполагал, генералу Михайлову раскрытие убийства Маркидонова тоже большой радости принести не могло. К выносу сора из избы в армии, что в бывшем моем мире, что здесь, относятся, прямо скажем, без удовольствия, а тут именно таковой вынос и подразумевался, как одно из последствий. Да, никакому нормальному армейскому начальнику не понравится, что двое его подчиненных предавались воровству, а чтобы свои воровские дела скрыть, не придумали ничего лучше как совершить убийство — предумышленное и по предварительному между собой сговору. Но еще больше не понравится ему то, что об этом будут говорить и даже, прости, Господи, писать в газетах всякие-разные штафирки и щелкоперы, которые и в ногу-то ходить толком не умеют. Поэтому, когда Лахвостев и Степанов отправились на совместный доклад к его превосходительству, я, хоть и мысленно пожелал им удачи, сам был настроен на сей счет более чем скептически, и даже тихо радовался, что меня они с собой не взяли.

Тем сильнее пришлось мне удивиться, увидев, что лица обоих майоров по возвращении их из генеральского кабинета пусть радостью ожидаемо и не светились, зато не читались на них и впечатления от генеральского разноса. Что ж, уже неплохо. С чего бы только?

— Бразовского ждет военный суд, — сообщил Лахвостев за обедом, сильно запоздавшим из-за череды событий этого непростого дня. Обедали, а скорее, ужинали мы в ставке, в том числе и потому, что цены здесь, по сравнению с городскими, небезосновательно претендовали на звание символических. Будь мы официальным порядком прикомандированы к ставке городового войска, нас бы кормили вообще бесплатно, но тогда мы бы числились подчиненными генерала Михайлова, что в полную силу работать нам не дало бы. Так-то мы и здешнему отделу Палаты государева надзора не подчинялись, а уж состоять в подчинении у тех, чье ведомство проверяешь, было бы просто каким-то маразмом.

Военный суд? Ну да, этого и следовало ожидать. Раз уж военные и губных изо всех сил не допускали к расследованию, то обычного уголовного суда над Бразовским, с публикой и газетчиками, они точно не потерпели бы. Вот она и причина относительного спокойствия, с которым, как я понял, генерал-бригадир Михайлов принял доклад о результатах расследования.

— В военную тюрьму его переведут из госпиталя, думаю, уже на днях, — продолжил Лахвостев, — а суд, как я полагаю, состоится не раньше, чем город объявят на осадном положении.

— Почему? — какая тут связь, я не сообразил, и Семен Андреевич принялся меня просвещать:

— Его превосходительство в таком случае станет комендантом города и будет вправе заменить любое назначенное судом наказание на отправку виновного в исправительные роты, — «вправе», «отправку», «исправительные» — от такого нагромождения однокоренных слов в единственной фразе у меня хватило ума поморщиться только мысленно, поправлять (да-да, «поправлять», хе-хе) своего начальника я уж точно не собирался.

— Не думаю, что Бразовский, давно отвыкнувший от строевой службы, сможет совершить что-то героическое, чтобы заслужить прощение, а вот принести хоть какую-то пользу перед тем как погибнуть, это да, — закончил Лахвостев.

М-да, чисто военный подход, жестокий, но действенный. А штрафники тут, стало быть, тоже есть, додумались здесь и до такого…

— Кстати, Алексей Филиппович, — Лахвостев хитро усмехнулся, — помните, вы говорили, что раскрытие убийства Маркидонова поможет нам и маньяка поймать?

Ну вот, уел, так уел… Впрочем, после моих выходок с опережением батьки при залезании в пекло право на возмездие мой начальник имел, чего уж там.

— Помню, Семен Андреевич, — покладисто признался я. — И от слов своих не отказываюсь. Да, убийцу Маркидонова мы допросить не можем, но именно он, тот убийца, так и продолжает оставаться ключевой фигурой в расследовании, пусть теперь уже и в виде жертвы.

— Ключевой фигурой? — Лахвостев почти что на вкус попробовал непривычный для него словесный оборот. — Нет, вам, Алексей Филиппович, определенно писать надо. Хорошо как сказали-то! И красиво, и прямо точно так, в самое яблочко! Кстати, а что там нового по розыску маньяка? Я как-то давно не имел возможности за этим наблюдать…

Пришлось поделиться с Семеном Андреевичем своими соображениями относительно одаренности маньяка и использования им предвидения при совершении убийств. Сложностей, которые это обстоятельство создавало для расследования, я не скрывал, но и запугивать своего начальника не пытался, объяснив ему, что предвидение на том уровне, на каком оно проявилось у маньяка, решающего преимущества перед нами ему не дает. Ну и не забыл, конечно, упомянуть, что у нас теперь есть возможность оценивать подозреваемых, если таковые вдруг появятся, по наличию либо отсутствию одаренности.

— Уверены? — спросил Лахвостев, внимательно выслушав меня и явно подавив желание выругаться, но тут же сам себе ответил: — Да что я, впрочем, спрашиваю, уж вам-то виднее. Ладно, предвидение у него или нет, искать этого одержимого все равно надо.

Вот умеют же начальники простейшие и очевидные вещи подавать как некое откровение свыше! И ведь не учат их тому, сами постигают это непростое искусство в процессе служебного роста… Впрочем, как бы я ни иронизировал, Лахвостев прав — искать надо.

— Семен Андреевич, — достигнутые мной успехи я решил развивать и закреплять, — направьте меня в Крестовую губную управу. Надо, наконец, выяснить, где и как Буткевич мог с маньяком пересечься, когда в губной страже служил.

— Что же, Алексей Филиппович, тут вы правы. Выяснить это нам действительно надо, потому как иначе маньяка нам не найти. Разве только случайно попадется, а на случай в таком деле полагаться никак нельзя. А раз правы, то так тому и быть, — ответил майор не сразу, и я посчитал это хорошим признаком — обдумал, значит, все тщательно, и правоту мою в результате своих размышлений признал. — Завтра утром решим это в городской управе и пойдете в Крестовую. Только вот, — тут мой начальник помрачнел, — боюсь, что и с поимкой маньяка расследование наше не закончится.

— Это почему? — в недоумении спросил я. Честно говоря, задерживаться в Усть-Невском мне совершенно не хотелось.

— Заклятие на верность накладывается либо главою семьи, либо главою рода, — напомнил Лахвостев. — То есть наложить таковое заклятие на Бразовского и Буткевича мог или их общий отец, или тот, кто старший над ним. Думаю, придется нам навестить поместье Бразовских и разобраться, кому и зачем понадобилось государевых людей на родовую верность заклинать.

Та-а-ак… Господин майор, значит, собрался аж целый заговор выявить? Захватывающая перспектива, нечего сказать…

— Семен Андреевич, — уж придется в поместье Бразовских ехать или не придется, это пока что не к спеху, но раз уж представился повод узнать что-то новое и важное, грех не воспользоваться, — а почему тогда при поступлении на государеву службу присяга дается, а не накладывается заклятие на верность государю?

— Вы, Алексей Филиппович, много людей видели, которые под таким заклятием были? — усмехнулся Лахвостев.

— Да не особо, — признался я. — Бразовского вот с Буткевичем, да служанку тетки моей.

— Общего между ними ничего не замечали? — настроение моего начальника улучшалось на глазах.

Хм, общего… А ведь и точно!

— Н-ну… — неуверенно начал я, но тут же решился и свою догадку прятать не стал. — Глуповаты они были, все трое, — пришло в голову, что словом «были» я присоединил Бразовского к Буткевичу и Алене Егоровой, вычеркнув его тем самым из числа живых. Да и пес бы с ним!

— Прямо-таки все? — Лахвостев уже откровенно веселился. — И Бразовский тоже?

— И он, — тут и я позволил себе широкую улыбку. — Сами же сегодня слышали — и лгал неуклюже, и умные слова брата насчет того, чтобы сбежать от нас подальше, не послушал.

— Правильно! — обрадовался Лахвостев. Выходит, не ошибся я с ответом. — Любой, на кого заклятие на верность накладывают, хоть в малом, но глупеет. А когда человек сам на себя присягу принимает, такого не бывает. Нет, и на государевой службе могут заклятие наложить — но только на время исполнения одного поручения. Подсыла[17] к неприятелю или гонца с тайным посланием, или еще кого такого же заклясть могут, но там заклятие именно на срок кладут, да потом дают и отдохнуть как следует. Потому как толку от глупого на службе мало. И, кстати, присягу нарушить — от этого хоть и не умирают, но тоже, скажу вам, просто так не проходит. Уж мне-то поверьте, всякого я на службе насмотрелся…

На квартиру мы вернулись поздно, даже чай пить не стали. Денек сегодня выдался более чем насыщенный, и хотелось просто отдохнуть, тем более, завтра я собирался взяться за поиск маньяка всерьез.

Уже засыпая, я подумал, что со службой мне определенно повезло. Ни в каком университете такому не научат…

Глава 13. Старший офицер

Эх, сколько всего интересного происходит дома, пока я тут… Письма я все это время получал регулярно, в ответах, правда, такой же регулярностью не отличался, зато было удобно их сочинять — каждое очередное мое письмо домой наполовину состояло из всяческих извинений за то, что не ответил в прошлый, а то и в позапрошлый раз.

Большая часть приходивших из дома новостей касалась успехов, неожиданно проявленных моей названой сестренкой в гимназическом обучении. Проводить Олю в гимназию, кстати, ту же самую, где уже училась Татьянка, у меня не вышло, учебный год начался через пару дней после моего отъезда в Усть-Невский, зато теперь я мог, пусть и на расстоянии, наблюдать за ее учебой и вместе с родными не только гордиться достижениями Оленьки, но и этим самым достижениям удивляться. Как писали матушка и Татьянка, девочка неожиданно легко и быстро воспринимала и усваивала новые знания, показывала невероятную сообразительность, а также отличалась похвальным прилежанием. Понятно, что боярыня и боярышня Левские воспринимали Олины успехи по-разному — матушка, пусть и радовалась, но не понимала, откуда они вообще могли взяться, учитывая происхождение девочки и условия первых лет ее жизни, Татьянка же просто восторгалась достижениями сестренки и, похоже, делала это искренне, не особенно ей при этом завидуя. Ну насчет происхождения девочки я бы мог высказать и свое мнение, если бы им кто-то поинтересовался. Уж Аглаю я знал лучше, чем кто угодно из моих родных, и хорошо помнил ее живую природную сообразительность. Так что девочке было в кого иметь ум, готовый к обучению, и когда с ней стали заниматься у нас в семье, все это и проявилось.

Отец и дядя, пусть и без особых подробностей, но с явным удовольствием расписывали, сколь изрядными коммерческими успехами обернулась затея с сумками, рюкзаками и особенно дамскими ридикюлями, а вот об оружейных делах скромно умалчивали, изредка ограничиваясь туманными намеками на, как они выражались, «продвижение в известном тебе начинании». Я такую таинственность понимал и одобрял — время все-таки военное и лучше про оружейные разработки помалкивать, а в частной-то переписке о них упоминать уж всяко не следует.

Васька, поганец, поначалу старательно и успешно подогревал во мне чувство зависти, к месту и не к месту упоминая Аннушку. Не скажу, что я так уж и стремлюсь состоять в законном браке, но вот отсутствие покладистой и понимающей подруги некоторые сложности в моей жизни создает. Впрочем, в последнем своем письме брат сообщал, что поступил подпоручиком в армию, так что вместо того, чтобы ему завидовать, буду теперь за него переживать.

Про Митьку отец писал, что младший уже успел подать прошение об отправке на войну, каковое, ясное дело, осталось без удовлетворения — не для того казна отпускает деньги на обучение кадет, чтобы бессмысленно расходовать столь ценный человеческий ресурс.

В общем, жизнь в семье била ключом, а мне оставалось лишь перечитывать письма из дома, а заодно придумывать, как бы написать домой о нынешних своих делах, чтобы не слишком сильно переволновать родных. Потому как дела у меня…

Нет, вот прямо сейчас очень даже неплохо. Нас вывели в резерв и разместили на северо-западной окраине города, то есть в тепле и сухости человеческих жилищ. Что это жилища, мягко говоря, не самые комфортные, в нашем случае проблемой не являлось — даже я тут почти блаженствовал после двух суток в поле, а уж нижние чины и ополченцы в большинстве своем к таким бытовым условиям привыкли еще в мирной жизни. Возвращаясь к себе, любимому, добавлю, что наличие денщика заметно облегчало мне преодоление бытовых трудностей. Как я тут оказался? Ну, война у нас, если кто не помнит.

…Первые беженцы появились в Усть-Невском уже в начале декабря, а с середины месяца их поток стал представлять для города большую проблему. И тогда Усть-Невский был объявлен на осадном положении и назначенный комендантом генерал-бригадир Михайлов развил бурную деятельность. Беженцев с их скарбом, телегами и скотиной разместили где смогли и тут же из беженцев-мужчин добровольно-принудительным порядком сформировали работные роты для строительства укреплений на подступах к городу. Что интересно, ропот, которым поначалу беженцы встретили такой подход к себе, быстро утих — кормили в работных ротах как в армии, кое-какой паек выдавался и семьям работников. Поэтому когда женщин-беженок стали набирать в сестры милосердия, ряды сестер пополнялись уже больше добровольно, нежели принудительно, потому как и их поставили на казенное довольствие.

А вот ополчение генерал Михайлов принялся формировать уже потом. Почему? Ну, во-первых, те ужасы, что рассказывали беженцы о грабежах и насилиях, по части коих шведы показали себя большими мастерами, успели разнестись по городу и весьма способствовали притоку в ополчение добровольцев, а, во-вторых, если до поражения нашей Северной армии в битве при Полянах еще сохранялась надежда на то, что близко к Усть-Невскому шведов не подпустят, то после неудачного сражения вопрос, как не пустить врага в город, встал, что называется, ребром. Опять же, и горожане поняли, что пришло время защищать свои дома и семьи, и лучше делать это на подступах к городу, а не на его улицах. А, в-третьих, и это, пожалуй, главное, задержка с формированием ополчения дала городским властям время организовать его снабжение — в отличие от работных рот и сестер милосердия в госпиталях ополченцам вместо казенного довольствия полагалось состоять на содержании местных властей и частных жертвователей. Не знаю уж, что там у генерала Михайлова с военными талантами, но вот организатором он себя показал блестящим.

У ополчения, правда, имелись две серьезных проблемы. Первая заключалась в нехватке оружия — кто-то пришел со своим, некоторым количеством старых ружей, все еще хранившихся на складах, поделилась армия, но все же четверых из каждой пятерки ополченцев пришлось вооружить пиками. Как ни странно, эта проблема оказалась не такой уж и страшной. Часть ополченцев распределили в артиллерию — из десятка с лишним человек, полагавшихся на одну пушку, непосредственно стрельбой занимались четверо, в задачу остальных входило отцепление орудий от упряжек и прицепление к ним, накатывание пушки после выстрела и заряжания, ну и прикрытие канониров, если противнику все-таки удавалось добраться до батарей, вот эту работу на ополченцев и переложили. Еще на ополчение возложили обеспечение порядка в ближнем тылу, охрану пленных, помощь работным ротам и их прикрытие.

Гораздо большей проблемой оказалась нехватка более-менее опытных офицеров даже для той пятой части ополчения, которую можно было задействовать в бою. Призыв на службу бояр и дворян в основном закрывал армейские потери в офицерах, в ополчении на командные должности назначали пожилых и даже увечных офицеров, вернувшихся из отставки, но все равно командирских кадров ополченцам не хватало. Вот я и принял участие в восполнении этой нехватки. Какое, говорите, участие? Да личное и непосредственное, какое же еще!

Пусть и числился я по Старшему Стремянному пехотному полку, пусть состоял в Военном отделе Палаты государева надзора, пусть никто из военных начальников в Усть-Невском моим командиром не был и быть не мог, но когда в ставке городового войска начали выгребать для перевода в строевые части и ополчение офицеров, без которых считали возможным обойтись, я обратился к майору Лахвостеву за разрешением отправиться на войну. Разговор у нас получился нелегким. Лахвостев упирал на царское поручение, я же пытался объяснить ему, что если отец и дядя отнесутся к моему неучастию в боевых действиях с пониманием, то уже у братьев и тем более в полку, по которому числюсь, я такого понимания никоим образом не встречу. Кончилось тем, что Семен Андреевич, крепко задумавшись и даже почесав совершенно по-простонародному затылок, ответственность за разрешение мне участвовать в войне на себя взял, напутствуя меня при этом такими словами:

— Что ж, Алексей Филиппович, так или иначе, чтобы поймать маньяка, нужно отстоять город, где мы его ищем. Отправляйтесь с Богом, сражайтесь храбро, вот только погибать я вам строжайшим образом запрещаю. Вы мне и здесь пригодитесь. Опять же, отвечать за вашу гибель перед государем мне тоже совсем не хочется.

Вот так я и стал старшим офицером четвертой стрелковой роты Усть-Невского ополчения. Командовал ротой капитан Палич, потерявший на Кавказе левую руку, еще двое вернувшихся на службу отставников — поручики Ломов и Новицкий — возглавляли полуроты, а взводами командовали старшины из самих ополченцев, офицеров на эти места уже не хватило. Конечно, с армейской точки зрения смотрелось полным маразмом, что формально второй человек в роте ходит в чине, аж на две ступеньки младше, чем те, чье место в ротной иерархии ниже, но… Во-первых, ставить меня на полуроту, когда я и взводом-то никогда не командовал, было бы маразмом еще большим. А тут как бы подразумевалось, что рядом с ротным командиром я хоть какой-то строевой премудрости нахватаюсь, и тогда меня можно будет поставить на нормальную командную должность, и даже не обязательно в этой роте. Ну и, во-вторых, обозвать даже такого неопытного и полубесполезного прапора как я ротным адъютантом, каковым фактически я и стал, выглядело бы уже неприличным — не положено на ротном уровне адъютантских должностей. Все это капитан Палич и объяснил нам с Ломовым и Новицким, чтобы ни у кого никаких ненужных мыслей по такому поводу не возникало.

Поручик Ломов был, как и я, бояричем, и службу свою отслужил уже три года тому назад. К своим двадцати семи годам он женился, жена родила ему двух дочек, и он только и мечтал вернуться домой, чтобы как следует потрудиться над рождением сына, а для скорейшего возвращения лично внести вклад в одоление супостата. Тридцатидвухлетний поручик Новицкий, из дворян, службу в свое время оставил по болезни — по какой именно, он не уточнял, а мы с Ломовым и не спрашивали.

Рота наша до положенной армейскими росписями численности не дотягивала не только по офицерам, но и по нижним чинам тоже — вместо ста двадцати строевых нижних чинов у нас таковых имелось лишь девяносто два. Около половины из них увлекались на досуге охотой и пришли в ополчение со своими ружьями, остальные в разное время служили в армии, стрелять из армейского оружия умели, и им выдали ружья из военных запасов. То есть рота наша только половиной своего состава могла действовать как нормальная армейская пехота, то есть огнем и штыком, потому, видимо, стрелковой и называлась. Зато у многих охотников имелись нарезные штуцеры, дальность стрельбы которых не особо превышала тот же показатель у армейских и охотничьих гладкостволок, но точность на этой дальности штуцеры показывали заметно более высокую. Для уравнения своих возможностей каждая полурота получила по взводу тех, у кого имелись штыки, и, так сказать, «чистых» стрелков.

Побывать в настоящем деле нам уже довелось. Как мне потом объяснил капитан Палич, мы участвовали в отражении неприятельского поиска, то есть, выражаясь словами из прошлой моей жизни, разведывательно-набеговой операции противника. Объяснение пришлось очень даже к месту, потому что мне лично мой первый бой показался каким-то непонятным сумбуром, не сказать бы грубее. Началось, впрочем, тихо и спокойно. Выслав вперед и оставив позади по десятку стрелков, мы медленно и осторожно продвигались по улочкам северной окраины Усть-Невского, время от времени высылая еще по пятерке стрелков проверять переулки. Застройка здесь сильно походила на деревенскую — такие же бревенчатые избы с сараями и огородами в обнесенных низкими заборами дворах, разве что была более плотной и упорядоченной, нежели в селах и деревнях. Чтобы мы не заблудились, нам придали проводника — десятника губной стражи, хорошо знавшего местность. Ступать мы старались тихо, но снег под ногами все-таки поскрипывал.

А потом началось… Пока мы добрались до цели нашего похода — стоявшей на самом краю города церкви — нас три раза обстреляли из переулков. Отвечая на каждый такой обстрел нестройными залпами наших стрелков и бросаясь в переулки, мы неизменно видели удирающего на санях противника, причем стрелять ему вслед было уже бесполезным — и умотать шведы успевали довольно далеко, и за очередным поворотом скрывались очень скоро. Нам такие нападения стоили двоих убитых и троих раненых, один из которых уже через несколько минут умер, шведы оставили в очередном переулке один-единственный труп, да пятна крови на снегу, говорившие о том, что кто-то из них еще и ранен. Такая же ружейная пальба время от времени слышалась справа и слева — надо полагать, те же сложности достались на долю и других наших отрядов, продвигавшихся по параллельным улицам.

Добравшись до церкви, мы встретили там еще две стрелковых роты ополченцев да эскадрон драгун. Прибытию походных кухонь и ополченцы, и армейцы искренне обрадовались, мои же ощущения оказались двойственными — радость от предстоящей горячей кормежки соседствовала с легкой печалью из-за того, что изобрести походную кухню и заработать на этом мне не суждено. Однако в данном случае горячий кулеш[18] уверенно заглушил сожаление о несостоявшемся прогрессорстве.

Пообщавшись с офицерами других рот и драгунского эскадрона, я узнал, что противником нашим сегодня были шведские стрелки, посаженные на сани. Численность их отцы-командиры оценить не смогли, видимо, из-за быстрого передвижения врага и скоротечности перестрелок. М-да, умно шведы воюют, ничего не скажешь… Целью их, как я понял, была разведка, но успели они и подгадить — подожгли несколько домов, тушить которые осталась еще одна рота ополченцев, да бросили по паре-тройке убитых собак в три колодца.

Потихоньку стало темнеть, по прежде чем наши командиры распорядились насчет ночлега, ополченцам пришлось копать на местном кладбище два десятка могил, и, к сожалению, не только для наших погибших. Было найдено одиннадцать убитых шведами местных жителей, в том числе священник той самой церкви и его жена. Губные стражники, служившие нам и нашим товарищам проводниками, рассказали, что, по словам местных, еще трех девушек шведы увезли с собой. Да уж, война это война, и всякой мерзости на ней хватает. Похороны отложили на утро, чтобы успели привезти священника откуда-то еще, и все было как положено, а нас разместили в домах, большая часть которых стояла пустая, но в некоторых еще оставались их жители.

Утро началось печально — с похорон. Все прошло честь по чести, батюшка провел службу с душой, а в краткой проповеди умудрился соединить напоминание о христианском милосердии к пленным врагам с твердой уверенностью в том, что нашими руками Господь сурово и справедливо покарает убийц, насильников и поджигателей. Дальше нас накормили горячим, на этот раз густыми наваристыми щами, и отправили в путь.

Картина, открывшаяся нам после двухчасового марша, смотрелась прямо-таки эпически. Насколько хватало обзора, везде кипела работа — жгли костры, чтобы как-то прогреть мерзлую землю, долбили ее ломами и пешнями[19], копали, носили и укладывали. Будущие редуты[20], реданы[21] и люнеты[22] уже не только угадывались, но и приобретали близкий к готовому вид. Остаток дня и весь следующий день наша рота под мудрым руководством поручика-сапера провела за строительством укреплений — пускать шведов в город никто не хотел.

На этот раз ночевать пришлось в палатках, причем две ночи подряд, зато горячую пищу мы получали трижды в сутки. Уж не знаю, это ли стало причиной тому, что никто не простудился, или общий настрой, но характерного кашля я за все время, что мы провели в поле, так ни разу и не услышал, да и сам тоже не кхекал…

Глава 14. Перед битвой

«Ты, двуногий, что себе позволяешь?! Ты кто вообще такой, чтобы так со мной?!!» — читалось в огромных зеленых глазищах здоровенного мохнатого кота народной серо-полосатой расцветки, которого я согнал с лавки. Ну как согнал — вообще-то, я его аккуратно подвинул, чтобы сесть самому, но кот посчитал такое обращение с собой недопустимо непочтительным и место, на которое я его определил, с явным недовольством покинул, спрыгнув на пол. Отойдя чуть подальше, он выразительно на меня поглядел (как именно — смотри выше) и огласил горницу громким возмущенным мявом, заставившим других котов и кошек, коих в избе оказалось неожиданно много, сорваться с насиженных мест и искать себе укрытия. Ого, а зверь тут в авторитете! А я, понимаешь, урон наношу его престижу…

— Цыц, Васька, язвить твою! — прикрикнул на кота хозяин дома — низенький жилистый дедок с белоснежной бородой, которого все здесь звали Кошкиным Дедом. — Чего разорался-то? Его благородие к тебе по-доброму, подвинул, да не согнал, а ты, ишь, обиделся, скотинка грешная!

Как ни странно, укор подействовал. Котяра заткнулся, внимательно меня оглядел, и одним прыжком снова оказался на лавке, как раз на том самом месте, куда я его не так давно передвинул, тут же усевшись в позу кошки-копилки. Даже погладить себя разрешил, пусть и помотал туда-сюда хвостом — ругался, не иначе.

— Так-то он у меня с пониманием, — вступился Кошкин Дед за своего подопечного. — Я, вон, как соседских котеек к себе забрал, Васька их и не гоняет вовсе, а раньше-то, бывало, драл, только шерсть клочьями летела.

— А забрал почему? — да, когда-то я стеснялся тыкать губному приставу Шаболдину, а сейчас легко и непринужденно говорю на ты с этим благообразным старцем, да еще имеющим власть над таким серьезным зверюгой. Впрочем, Шаболдин на государевой службе состоит и тогда состоял, а Кошкин Дед — простой мещанин.

— Так ить уехали-то соседи многие, от войны подальше, — пояснил дед. — А котеек да собачек оставили. Собачек-то соседи, кто остались, прикармливают, с собачками-то оно спокойнее, а котеек я вот к себе пристроил. Они же, котейки-то, ежели зимой голодовать будут, померзнут да перемрут. Жалко же тварей Божьих. Да и мышки у меня озоровать не станут теперича, с такими-то жильцами.

— И тебя за это Кошкиным Дедом зовут? — спросил я.

— А я Кошкин и есть, — с достоинством ответил дедок. — Архип Петров Кошкин, Восьмого артиллерийского полку бомбардир. Отставной уж тридцать годков как, — со вздохом добавил он.

— Ваше благородие! — в нашу с Кошкиным Дедом беседу вклинился Бирюков, молодой сообразительный парень, взятый капитаном Паличем себе в вестовые. — Его благородие господин капитан к себе зовут. Говорят, срочно, прямо сей же час!

Изба, где квартировал капитан Палич, оказалась, однако, лишь промежуточным пунктом в моем маршруте. Нам с ротным командиром пришлось погрузиться в сани и отправиться к полковнику Ломакину, командиру Староладожского пехотного полка, приказ о придании которому нашей роты капитан уже получил. Название полка показалось мне знакомым, но я далеко не сразу вспомнил, что именно по этому полку числился старшина Буткевич. Надо же, не так много времени и прошло, а я уже с трудом припоминаю эти дела…

Но и у полковника Ломакина мы надолго не задержались, отправившись с ним и офицерами полкового штаба смотреть позицию, на которой нам предстояло сражаться. Согласно планам командования, полк в авангарде Четвертой пехотной дивизии размещался в небольшом лесочке на левом фланге позиции армии, остальные три полка дивизии и еще дружина ополчения должны были встать за леском. Задачей дивизии было не допустить обхода противником фланга армии как через сам лесок, так и через сравнительно неширокую ровную местность между ним и крайними левофланговыми укреплениями наших войск. В последнем случае дивизии надлежало ударить во фланг обходящим шведам, одновременно не давая легким войскам противника просочиться через лесок. То есть мы в данном случае оказывались крайними, причем в буквальном смысле — левее нас позиция армии круто обрывалась к реке, лед на которой саперы должны были взорвать в начале сражения. Впрочем, и наличие льда шведам не сильно бы помогло, потому что карабкаться по крутому обрыву им бы пришлось долго, упорно и безуспешно, а обход по льду завел бы их слишком далеко, прежде чем они могли выбраться на наш берег и ударить в тыл левого фланга армии.

Важность стоявшей перед войсками, прикрывающими фланги, задачи генерал-полковник Романов, недавно принявший командование Северной армией, прекрасно понимал и потому озаботился подготовкой местности к обороне. К нашему прибытию саперы и работные роты уже возводили проволочное заграждение, и полковник Ломакин выразил желание осмотреть его поближе.

— Шестого саперного батальона капитан Столяров! — представился офицер, руководивший работами. — Силами второй роты батальона и приданных работных рот ставим заграждение из колючей проволоки для затруднения продвижения неприятеля!

— Странно как-то ставите, капитан, — ворчливо отметил полковник Ломакин. И в самом деле, столбики, между которыми уже натягивали проволоку, располагались в неглубокой ложбинке, протянувшейся от лесочка к возведенному на пригорке люнету.

— Никак нет, господин полковник! — возразил капитан Столяров. — Под Полянами шведы колючую проволоку книппелями[23] рвали, а тут у них такое не пройдет. Да и не увидят они так заграждение, пока в него не упрутся.

Да уж, и то верно. Даже я понимал, что стрелять книппелями навесом — это безвыигрышная лотерея с непомерным и бестолковым расходованием боеприпасов, а для стрельбы по заграждению прямой наводкой пушки можно было разместить только на краю ложбинки, поставив их как раз под фланговый огонь наших орудий с люнета. Впрочем, полковник Ломакин, как настоящий военный, сообразил все это быстрее меня.

— А ловко придумали, капитан Столяров! — повеселел полковник. — В лесу проволоку натягивать будете?

— Неплохо бы, — совсем не по уставу согласился капитан. Ну да, саперы и артиллеристы славятся в армии некоторой независимостью в обращении с пехотными командирами, а также тем, что эта независимость сплошь и рядом сходит им с рук. Оно и понятно — их-то премудрость посложнее пехотной будет. Впрочем, кавалеристы тоже мнят себя выше пехотинцев, но перед артиллеристами и саперами пасуют и сами. — Нам бы только с пехотинцами это обговорить, которые там стоять будут, — добавил капитан.

— Вот мой полк там и встанет, — сказал Ломакин, — так что извольте, капитан, со мной.

— Слушаюсь, господин полковник! — капитан Столяров, похоже, решил не искушать начальственное терпение продолжением демонстрации своей независимости. — Разрешите отдать приказания по продолжению работ?

— Отдавайте, капитан, — разрешил полковник.

Управился капитан Столяров быстро, и вместе с еще одним офицером-сапером, подпоручиком Шульцем, присоединился к нам.

В итоге оживленного обсуждения ставить в лесочке проволочные заграждения решили не сплошняком, а лишь в местах наиболее удобного для пехоты прохода, и то, преимущественно со стороны, обращенной к неприятелю. В глубине самого леска, чтобы не ограничивать наш маневр, замотали колючкой лишь пару более-менее свободных мест. Заграждения присыпали снежком, чтобы для шведов они до самого последнего момента оставались невидимыми, а участки в глубине отметили цветными тряпками на обращенных к нам сторонах. Да, шведам я уже не завидовал. Пушками они колючку не снесут, если только с лесочком и нами вместе, а это дело не быстрое, к нам и подмога подойти успеет, а рубить проволоку тесаками и топорами под плотным ружейным огнем… Есть намного более простые способы самоубийства.

Получив от полковника Ломакина приказания относительно времени нашего выдвижения к леску и места, куда мы должны будем прибыть, мы с капитаном Паличем отправились к месту расквартирования, чтобы успеть раздать соответствующие приказы, проверить обувь и амуницию ополченцев, накормить людей на ночь, потому как утром кормежки не будет — в бой идем.

— Кстати, Алексей Филиппович, — капитан поудобнее устроился в санях и повернулся ко мне, — все хотел вас спросить: вы ведь генералу Левскому родственник?

— Племянник, — признался я.

— Да, знавал я вашего дядю, — Палич мечтательно улыбнулся. — Эх, было время, да… Думал, все уже, отвоевался, а оно вот как вышло… Да еще и снова вместе с Левским, пусть и не генералом пока, — он весело подмигнул мне.

— И действительно, — согласился я. — Прямо старое по-новому.

— Да уж, по-новому, — вздохнул Палич. — И правда, по-новому. Я вот первый раз сегодня колючую проволоку увидел… Эх, нам бы ее тогда… Глядишь, так бы с обеими руками и жил до сих пор.

Или бы погиб уже давно, но тоже с обеими руками, — подумал я.

— Вещь дельная, конечно, — ротный вернулся от воспоминаний к действительности. — И просто, и сердито, — ну да, это он снова о колючке. — Но знаете, Алексей Филиппович, что я подумал?

Я показал самую искреннюю заинтересованность. Именно показал, а не изобразил — мне и правда было интересно, что скажет о моем изобретении (ладно, не о моем, но этому-то миру его подбросил я!) человек военный. Сам я пока что мнения офицеров на сей счет не слышал.

— Это ж каким по-хорошему, по-нашему, по-военному злым надо быть человеком, чтобы такое придумать! — ну вот, теперь я, значит, злой. Ага, зато по-хорошему.

— А может, как раз добрым? — раз уж мой ротный командир сам начал беседу неофициальную, почему бы мне его и не подначить? Тем более, никакой обиды подначка не предполагала. — Сами же знаете, Дмитрий Михайлович, что для врага зло, то для нас добро. Больше шведов повиснет на колючке — меньше наших солдатиков в землю зароют.

— Может, и добрым, — не стал возражать Палич. — Ежели так-то рассуждать. Но вот было бы занятно свести знакомство… Да хоть просто посмотреть, кто ж это до такого додумался.

— И в чем дело? — я адресовал капитану самую беззаботную улыбку, какую сейчас мог выдать. — Со мною вы знакомы, видите меня часто…

— Так это вы?! — изумлению капитана Палича не было предела. Он аж приподняться попытался, должно быть, чтобы рассмотреть меня получше, но сильный рывок саней вперед вернул ротного на место.

— Я, — ну а что тут еще сказать?

— Вы же на службе-то совсем недавно! — кажется, известие о том, что изобретатель такой полезной на войне вещи сам пороху как следует еще не нюхал, Палича даже обидело. Вот же некстати, надо как-то выворачиваться. — И когда только успели?!

— Вот как гимназию закончил, так и успел, — усмехнулся я. — Знаете, мне иной раз прямо так сильно хотелось от учителей отгородиться…

Что я изволил пошутить, до Палича дошло, похоже, не сразу. Зато потом он заливисто, прямо как тот самый гимназист, рассмеялся.

— От учителей отгородиться? Ах-ха-ха! Да вы, Алексей Филиппович, изрядный шутник! Точно как дядюшка ваш, честное слово! Генерал тоже иной раз, бывало, как пошутит, так пошутит! Или прямо на крыльях лететь хочется, хоть в бой, хоть еще куда, или стоишь перед его превосходительством как из ночного горшка облитый, да обтекаешь!

Странно, я что-то специфического армейского юмора от дяди Андрея не слышал. Надо будет при случае как-то побудить его поделиться перлами генеральской мудрости. Но фамильную честь сейчас нужно поддержать…

— Знаете, Дмитрий Михайлович, — доверительно начал я, — обращается раз солдатик к генералу: «Ваше превосходительство, дозвольте спросить!». Генерал дозволяет, а солдатик и говорит: «А почему в епархии у нас митро-палит, а не митро-стреляет?». «А потому, орелик, что ты ду-рак, а не ду-рыба!».

— Да генерал бы тому орелику еще и два часа под ружьем и ранцем назначил[24]! — через пару минут кое-как выговорил капитан, отдышавшись и утерев выступившие от безудержного хохота слезы. Собственно, тут мы и приехали, так что разговоры на отвлеченные темы прекратили, а что поручикам Ломову и Новицкому, как и нижним чинам придется теперь ломать голову, с чего бы ротный командир такой веселый, так это не мои трудности.

С обувью у ополченцев все оказалось в порядке, с амуницией, в общем, тоже, но не у всех. Получив вдохновляющий втык, залетчики принялись за дело. Девятеро обошлись всего лишь подтяжкой лямок заплечных мешков, а вот двоим не повезло по-крупному… У одного ремень патронной сумы был пришит настолько небрежно, что держался уже, как говорится, на соплях, и пришлось несчастному возиться с шитьем толстой кожи, чтобы не остаться без патронов, зацепившись в лесу за сук, другому уж не знаю, чьим именно недосмотром, достался тупой штык, и сейчас невезучий ополченец при помощи напильника и тихих, еле слышных матюгов трудился над исправлением неведомо чьей оплошности.

К ночи ближе нас накормили фасолевым супом, мяса в который положили явно больше, чем это предусматривалось армейскими порядками. Кто-то высказал предположение, что повара оприходовали убитую лошадь, сами же наши кормильцы это не подтверждали, но и отрицали как-то не особо уверенно. Да и ладно, лошадь, не лошадь, лишь бы и правда убитая была, а не дохлая.

По какой-то неизвестной причине щедрость наших поваров и их начальников сегодня оказалась поистине неслыханной — и нам еды хватило, и нашлось чем поделиться с местными, благо осталось их тут не особо и много. Кошкин Дед, которому тоже досталась миска супа с увеличенным мясным приварком, принялся нарезать мясо мелкими кусочками, чем тут же привлек повышенное внимание своих подопечных. Нам даже пришлось отражать натиск многочисленных меховиков, с требовательным мявом штурмовавших стол, пока дед не закончил резать мясо и не начал раздавать его зверушкам по кусочку. Как он не путал, кого уже покормил, а кого нет, я уж не знаю, но, похоже, и правда, не путал. Больше меня поразило другое — едва Кошкин Дед начал кормить кошачье войско, в рядах усато-хвостатых хранителей домашнего уюта воцарился совершенно несвойственный этим пушистым индивидуалистам порядок. Звери, пусть и сгрудились плотной кучей, не дрались, не лезли по головам друг друга за очередным кусочком, и даже не орали, так, ворчали и подмяукивали. То ли привыкли уже, что некормленым никто не останется, то ли Кошкин Дед и правда имел над ними неведомую власть.

— Смотрю, Архип Петрович, ты прямо кошачий генерал, — поименовав деда по отчеству, через «-вич», я оказал ему неслыханное для простолюдина уважение. На мой взгляд, впрочем, вполне заслуженное. Ополченцы встретили мои слова добродушным смехом, но сам Кошкин Дед остался серьезным.

— Шведа-то завтра побьете, ваше благородие? — прямо и просто спросил он. — Мое-то войско, боюсь, с ним не справится.

М-да, вопросик… Я обратился к предвидению, но оно молчало, ограничившись ощущением, что лично для меня завтра все будет хорошо. Ну раз для меня, то…

— Побьем, Архип Петрович, — пока я говорил эти слова, ко мне пришла уверенность, что так оно и будет.

Дорогие читатели!

У нас с вами знаменательная дата: ровно год назад, 22 мая 2020 года, на просторах АТ появился боярич Алексей Филиппович Левской.

В честь такого случая у меня для вас подарок — начинаю выкладывать обещанный глоссарий по миру, где Алексей живет и приключается. И пусть выложено всего-то ничего, но, как говорится, лиха беда начало!

Писать и выкладывать глоссарий буду вместе с очередными главами, закончить надеюсь вместе с книгой. По мере появления новых книг цикла глоссарий будет пополняться.

Приятного чтения!

Ваш автор

Глава 15. Битва

Слушать канонаду, честно скажу, приятным занятием назвать невозможно, даже если вдруг очень захочется. Хотя, нет, что это я? Кое-что согревающее душу в этом пугающе-однообразном грохоте найти можно, когда уже с первых мгновений адского концерта вдруг понимаешь, что стреляют не в тебя, а в других. Тут, правда, сразу же становится стыдно за облегчение, с которым ты воспринимаешь свое спокойствие в то время, когда вражеские пушки бьют не в тебя, а в твоих товарищей. Но все равно, слышать грохот артиллерии и стоять под пушками — это те самые две большие разницы, как в бывшем моем мире говорили в Одессе. Мы сейчас именно слушали.

Со своими скромными погонами прапорщика и маловразумительной должностью ротного старшего офицера я и понятия не имел ни о силах нашей и шведской армий, ни о построении наших и неприятельских войск, ни тем более о планах и замыслах нашего командования, не говоря уже о вражеском. Нет, с утра нам прочитали приказ генерала Романова, но вы же сами понимаете, там все больше говорилось о том, чтобы отстоять и не пустить, а не о том, как это сделать и что за сражением последует. Впрочем, репутация командующего обещала, что шведской крови сегодня прольется побольше, чем русской, а те укрепления, которые я видел и даже как-то поучаствовал в их возведении, подсказывали, пусть и в общих чертах, как именно это произойдет. Если я понимал правильно, Романов решил заставить шведов атаковать укрепленную позицию в лоб, лишив их возможности ее обойти, причем атаковать, продвигаясь по местности, которая и сама-то по себе движению войсковых масс не сильно способствовала, а уж после насыщения ее всяческими заграждениями и укреплениями превратилась почти что в непроходимую. Решение в имеющихся условиях вполне разумное.

Стояли, где было велено, мы с раннего утра. Немного потеплело, но не настолько, чтобы мы не мерзли от топтания на месте. Разводить костры и греться у них дивизионный командир генерал Лемешев не велел, должно быть, не желая раскрывать дымами наше расположение и не дать шведам хотя бы приблизительно оценить нашу численность. Правильность такого приказа мы понимали, благо, сам же генерал Лемешев его и обосновал, но понимание это никак нас не грело, и потому мы обратились к иным способам повышения температуры наших тел. Только не надо думать, что это я о горячительных напитках, ничего подобного! Сначала ополченцы просто притоптывали на месте, немного позже начали подпрыгивать и махать руками, а потом кто-то достал дудку, кто-то ложки, кто-то затянул песню, и понеслась… Солдатики тоже присоединились, и вскоре пятнадцать с лишним тысяч человек пели и плясали, одновременно согреваясь и повышая боевой дух. Погревшись и умаявшись, мы притихли, снова вслушиваясь в звуки битвы, на этот раз уже другие — пушечная пальба заметно поутихла, зато можно было расслышать треск штуцеров шведских и наших стрелков вместе с грохотом барабанов, под который шла вперед линейная пехота шведов. И когда этот грохот перекрыла артиллерия, и стало ясно, что это наши встречают атакующего врага, мы кричали «ура!», хотя бы мысленно помогая своим держать неприятельский натиск. Так продолжалось еще часа два с половиной, пока не настала наша очередь.

— Братцы! — кричал полковник Ломакин. — Шведы к нам идут! Значит, не выходит у них наших в поле превозмочь, обойти хотят! Теперь наш черед! Стоять твердо, шведа бить крепко, приказы слушать и исполнять! Не стрелять без приказу!

Дальше полковник командовал уже обычным голосом. Стрелки полковых легких рот и наших стрелковых взводов переместились вперед, чтобы не дать врагу разведать местность, староладожцы с посерьезневшими лицами сосредоточенно ждали.

Шведские стрелки появились перед леском неожиданно — только что никого не было, и вдруг в нашу сторону цепью идут серенькие фигурки. Пройдя часть расстояния, отделявшего их от края лесочка, часть фигурок отделилась и двинулась в сторону ложбинки, где вчера работали саперы и ополченцы. Я уже слышал, что в серое у шведов одеты финские части. В бывшем моем мире финны заслужили себе репутацию солдат умелых и упорных, а потому врагами считались очень опасными, боюсь, что и тут будет то же самое.

Стрелять в финнов, которые все равно шведы, первыми начали армейцы, ополченцы включились в дело чуть позже, когда вражеская цепь, невзирая на потери, подобралась ближе. Били не залпами, а вразнобой, что называется, по готовности — с нашими и армейскими штуцерами такая стрельба намного более действенна. Старания наши даром не пропали — серенькие падали, сначала по одному-двое, потом чаще и чаще, и, какими бы они упорными ни были, все же повернули обратно, провожаемые меткими (ну да, и не только меткими) выстрелами. Несмотря на потери, впрочем, немногочисленные, перестрелку мы имели полное право записать себе в актив — до ложбинки неприятельские разведчики не дошли, тем самым оставив своих командиров в неведении относительно ее непроходимости.

Нам передали приказ полковника Ломакина отойти на правый фланг и встать за первой линией староладожцев. Едва мы встали на указанное место, как мерный рокот барабанов, резковатый, но не лишенный мелодичности посвист флейт, а чуть позже и хруст снега под ногами оповестили нас о приближении более серьезного противника. Чему-то научить в полку меня все же успели, и я, увидев шведов, сообразил, что идут они батальонными колоннами. С десяток этих колонн, разглядеть, сколько их там в точности, у меня не вышло, направились как раз к ложбинке, еще три колонны, сопровождаемые знакомыми уже финскими стрелками, двинулись прямиком в нашу сторону.

Вообще, наглость и самоуверенность шведов поражали. Это ж какими непобедимыми надо считать себя и как не уважать противника, чтобы на не разведанную толком позицию наступать без пушек?! Хотя, конечно, стоило подумать и о том, что шведы просто не успели перебросить пушки против нас — все же большая часть их артиллерии сосредоточена вовсе не здесь, а там, где идет схватка главных сил. Что ж, не лучшим образом, значит, идут дела у шведов, раз уж они рванули в обход, не успев заранее собрать достаточные для этого силы. Ладно, пушек да конницы не видать, так и пехоты явно не столько, чтобы обходить всю нашу армию — шведов я пока что видел почти столько же, сколько нас стояло в лесочке и за ним. Хм, как-то подозрительно… Не настолько же шведы глупы, чтобы это не понимать? Значит, могли и задумать что-то хитрое, а раз так, надо готовиться ко всяким неожиданностям, скорее всего, неприятным.

Оставив позади себя резервы, шведские батальоны на ходу перестраивались из колонн в линии из трех шеренг. Снова открыли огонь финские стрелки, снова наши им ответили, но было ясно, что на этот раз простой перестрелкой мы точно не отделаемся.

А хорошо у них солдаты выучены, мать их финскую да шведскую! Финны-стрелки вдруг резко из поля зрения исчезли, а уже через несколько секунд вместо них перед лесочком появились линии одетой в синее с желтым шведской пехоты. Насколько я помнил строевое учение, шагов за сто шведы дадут ружейный залп и бросятся в атаку. И точно — внезапно шведы встали, поднимая ружья…

— Пли! — староладожцы успели на мгновение раньше. И не слишком дружным был залп, и наверняка кто-то промазал, и ответный залп шведов последовал буквально сразу же, но стреляли-то у них уже не все, кто был готов к тому какую-то секунду назад — все же первыми пальнули наши, и немало сине-желтых фигурок из неприятельского строя выпали раньше, чем успели выстрелить сами.

Возмущенные крики и вопли со стороны шведов почти сразу сменились яростным ревом и вражеская пехота рванулась вперед. Наши ополченцы и легкие роты староладожцев успели частым огнем выбить еще сколько-то человек из неприятельской линии, надеюсь, что офицеров и сержантов — капитан Палич со вчерашнего дня вдалбливал стрелкам, что в первую очередь надо бить тех, кто со шпагой в руке и вообще всех, у кого на мундире видны хоть какие-то отличия от остальных солдат.

Два залпа — наш и шведский — слились в один. Бог знает, кто кого успел опередить, убитые и раненые повалились и у нас, и у шведов. А потом шведы напоролись на колючку…

— Skit! Jävla! råkskit![25] — злобно ругаясь, шведы принялись рубить проволоку тесаками, мы — отстреливать наиболее активных рубщиков, а староладожцы — перезаряжать ружья. Залп почти что в упор пыла шведов не охладил — заорав что-то совершенно уже нечеловеческое, они принялись еще яростнее работать тесаками, а из задних рядов подтянулись саперы с топорами. С такой подмогой дело у шведов пошло быстрее, и хоть мы и выбили немало этих бесстрашных здоровенных парней, а староладожцы дали еще залп, шведы все-таки прорвались через заграждение, всем своим видом показывая желание поквитаться с нами и за наш первый залп, и за отстрел офицеров и саперов, и за колючую проволоку, да наверняка и еще за что-нибудь.

Капитан Палич успел перестроить роту, выдвинув вперед взводы, у которых имелись штыки, вот только в ходе этого перестроения я оказался как раз в первой линии вместе с возглавившим ее поручиком Ломовым. Не в первой шеренге, конечно, но все равно…

Долговязый швед с разлохмаченными соломенными волосами, непонятно как очутившийся передо мной, сделал длинный выпад ружьем. Почему он целился штыком мне в лицо? Да кто ж его знает! Может, из-за высокого роста ему так было проще, может, еще что, некогда мне было разбираться. Увернувшись, я воткнул свою шашку ему в живот, схватился левой рукой за его ружье, которое он так и не выпустил из рук, и прикрываясь этим невезучим парнем от остальных врагов, успел махнуть шашкой направо, от души полоснув по пояснице еще одного шведа, только что сбившего прикладом с ног кого-то из наших.

На том мои осмысленные воспоминания о бое в лесочке и закончились. Дальше помню какими-то рваными кусками… Рубил, колол, орал и матерился, отбивал одни удары и уворачивался от других. Помню, больше всего боялся даже не получить штык в грудь или живот, а просто упасть — до ужаса не хотелось, чтобы меня затоптали, почему-то такой конец казался совсем уж неуместным. Еще помню, как отрубил по локоть руку шведскому офицеру — оставшись без руки и шпаги, которую ею держал, он что-то кричал, наставив на меня обрубок и забрызгивая мне лицо своей кровью, пока не зашатался и не повалился вбок. А потом меня чем-то больно ударили в живот, и я все-таки упал…

Очнулся я, уже стоя на ногах, но как-то не особо уверенно. Один ополченец держал меня за плечи, другой оттирал мне лицо снегом. Они, судя по движущимся губам, что-то говорили, но я не слышал. В поле зрения откуда-то слева появился еще один ополченец, протягивавший мне рукоятью вперед мою шашку.

— Сабельку вот вашу возьмите, вашбродь, — ага, вот и слух вернулся. — Идемте, вашбродь, его благородие капитан Палич отходить велели.

Ах, ты ж… Сделав пару шагов, я ощутил, что вместе со слухом вернулась и боль. Живот, как ни странно, болел не особо и сильно, а вот голова… То ли меня еще и по ней приложило, то ли наступили мне на нее, когда я упал, кто ж теперь разберет-то? Ладно, живой, не раненый, а ушибы скоро пройдут.

Я огляделся. Кругом валялись убитые, наши и шведы. Очень хотелось увидеть, что шведов погибло больше, но не получалось — мертвых в наших солдатских шинелях и ополченческих армяках[26] и тулупах на вид было столько же, сколько и в синих мундирах. И как эти чертовы шведы зимой без шинелей обходятся, одними только не особо серьезными на вид плащами, да и то, не у всех те плащи имелись? Железные ребята, чтоб их…

Уже через несколько шагов я аккуратно избавился от помощи придерживавшего меня ополченца, и на новую позицию роты пришел самостоятельно. М-да, увиденное меня не обрадовало. Я уже, помнится, говорил, что рота наша не то что до полного состава, а и до сотни строевых не дотягивала, но сейчас видел перед собой от силы человек шестьдесят. А ведь даже никакого предвидения не требовалось, чтобы понимать — сражение не кончилось ни вообще, ни для нас. Из офицеров меня встретили только капитан Палич и поручик Новицкий, Ломова видно не было.

— Как вы, Алексей Филиппович? Вы весь в крови! — устало спросил капитан.

— Живой, кровь не моя, — признался я. — А Ломов?

— Ранен в обе руки и в ногу, — проворчал Палич. — Так что, принимайте, прапорщик, полуроту. Управитесь, думаю, раз уж в бою побывали.

Ну вот и карьерный рост стартовал… Радости, впрочем, я никакой по этому поводу не испытывал, потому что все, что сейчас от меня как от командира требовалось — выдержать вторую схватку, которая, как я и безо всякого предвидения понимал, будет для нас пострашнее первой. Да и под началом у меня оказывалось всего-то неполных три десятка человек, одно название, что полурота. Ладно, чему быть, того не миновать, назначили командиром — буду командовать.

Дело, коим мне следовало руководить, нашлось сразу. Надо было скорее закончить с выносом раненых и встать на новые позиции. Как говорили в бывшем моем мире любители выпить, «между первой и второй перерывчик небольшой», так что и вторую атаку шведов ждать следовало недолго. Мы успели вынести всех своих раненых и большую часть шведских, и оставив несколько человек в помощь дозорным Староладожского полка, отошли с края лесочка вглубь. Кстати, пока собирали раненых, выяснилось, что не такие уж эти шведы и железные — под мундирами они носили теплые фуфайки-безрукавки. Оно, конечно, с одной стороны, разумно — и греет, и движений в бою не стесняет но с другой… На походе-то шведам в такой одежке приходится несладко. Впрочем, это их шведские трудности. У нас и своих хватает, а уже совсем скоро станет еще больше…

— Ваше благородие! Шведы пушки тащут! — хоть посыльный от дозорных и запыхался, но доложил четко. Что ж, этого и следовало ожидать. Не вышло у шведов с наскока — решили сделать как положено.

Дозорным полковник Ломакин приказал отходить. Задачу свою они выполнили, и пусть некоторые и изъявляли желание остаться и пострелять в неприятельских артиллеристов, но полковник не велел, уж не знаю, по какой причине. Ладно, у него чин выше, опыта больше, так что ему виднее.

Сильного урона шведские пушки нам не нанесли, нас прикрыли собой деревья. Да, они не стояли сплошной стеной, но все равно принимали на себя изрядную часть ядер, а особенно картечи. Так что вторую атаку мы встретили плотным огнем, шведы, понеся немалые потери, сами начали прятаться за деревья и отвечать нам стрельбой, я уже понадеялся, что до штыков на этот раз не дойдет, но…

В очередной раз я убедился, что противник у нас очень и очень серьезный — шведам удалось протащить через пол-лесочка две небольших пушки. Похоже, зарядили их заранее, потому что едва наши принялись палить в шведских канониров, оба орудия плюнули картечью. Не думаю, что кто-то из этих смелых пушкарей смог уцелеть, но дело свое они сделали — и выбили нам многих, и, что куда хуже, на несколько секунд ввергли нас в замешательство, все-таки картечь в упор, особенно, когда такого не ждешь, это слишком даже для солдатской психики. И этих нескольких секунд шведским пехотинцам как раз и хватило на отчаянный бросок вперед.

— Framåt, era jävlar![27] Slå, klippa och hugga de stinkande ryska björnarna![28] Hacka dem från huvudet till naveln, knulla![29] — вроде бы шведский язык родня немецкому, но из выкриков, кое-как различимых среди буквально звериного рева атакующих, я не понимал ничего. А потом стало просто не до попыток что-то разобрать и тем более понимать. Шашка чуть ли не сама собой легла в руку, и я кинулся укреплять боевой дух ополченцев личным участием в мясорубке — ничего другого мне уже не оставалось…

Глава 16. После битвы

— В строю шестнадцать человек, в том числе двое легкораненых, отказавшихся от отправки в лазарет. Убито девятеро, ранено и отправлено в лазарет четверо, — доложил я капитану Паличу о состоянии своего подразделения, все еще официально именовавшегося полуротой.

Да, отразить вторую атаку у нас пусть и с трудом, но вышло. Схватка с дорвавшимися до штыков вражескими пехотинцами оказалась ожесточенной — и шведы разъярились не на шутку, и мы сумели озвереть раньше, чем могли бы дрогнуть и побежать, но долгой она не получилась — шведская ярость захлебнулась своей и нашей кровью, и шаг за шагом железные парни в синих мундирах начали сдавать назад, хоть и продолжали злобно и умело сражаться. Что именно переломило эту безумную мясорубку в нашу пользу, не знаю, видимо, полковник Ломакин смог придержать в резерве хотя бы роту, которую и бросил в бой, дождавшись критического момента, когда все повисло, что называется, на волоске.

— Stanna, era skittriga flickor! Ta inte ett steg tillbaka![30] — орали шведские офицеры и сержанты, пытаясь, как я понимаю, удержать своих солдат. Нет, ребята, ваша удача на сегодня закончилась! Дрогнув, шведы еще подались назад и… Тут так и хочется сказать, что побежали, но это не про них. Резко навалившись, шведы оттеснили нас назад и тут же отступили сами — да, бегом, но организованно и снова развернулись лицом к нам, оторвавшись на пару десятков шагов. Отступали они перекатами — одна шеренга стояла на месте, ощетинившись штыками, вторая под таким прикрытием скорым шагом отходила назад, затем шеренги менялись. Продолжать рукопашку с таким противником мы желанием не горели и продвигались вперед, держать на некотором удалении от шведов. Я, конечно, приказал стрелять в офицеров и сержантов, но особого успеха нам это не принесло — шведы показали себя солдатами умелыми, опытными и дисциплинированными, а потому даже гибель командиров не обратила их в бегство. Нет, ну их нахрен, таких врагов! Что-то в здешнем мире наши припозднились с доведением Швеции до нейтралитета, надо бы поднажать и это досадное упущение на сей раз исправить…

— Подобрано и взято в плен пятеро раненых шведов, захвачено одно орудие, — перешел я к более приятной части своего доклада. — Убитых шведов пока не считали.

Да, одну из тех двух пушечек, что так помогли шведам, мы захватили. Строго говоря, никто со штыками наперевес на те пушки не кидался — просто притащить орудия шведы смогли, а вот забрать их при отходе уже не вышло, и орудия достались нам вместе с полем боя. А поскольку канониров этих пушек и тех пехотинцев, что потом пытались утащить орудия, мы отстреливали вместе со староладожцами, я быстро договорился с подпоручиком Староладожского полка Ярцевым о честной дележке трофеев. Все-таки по духу и букве Наградного уложения орудия считались захваченными в бою, а это гарантированный орден Святого Георгия офицеру и георгиевские кресты нижним чинам. Кто ж из военных в здравом уме от такого откажется?

— Хорошо, Алексей Филиппович, — по лицу и голосу капитана как-то не верилось, что и правда хорошо. — Во второй полуроте хуже, — продолжил Палич. — Поручик Новицкий убит, в строю четырнадцать человек осталось.

Да уж… Один бой, если не считать тех пострелушек на окраине города, и две трети роты ушло в потери. Так что капитан теперь фактически командует взводом, а я у него вообще не пойми кто, офицер, понимаешь ли, на должности урядника — смешно было бы, не будь оно так грустно. Однако куда больше меня волновало, что нам делать, если шведы полезут в третий раз, о чем я ротного и спросил.

— Стоять и умирать, что тут еще сделаешь, — мрачно ответил Палич. — Только, думаю, уже не полезут.

Хм, как-то без особого удовольствия сказано… И что же тут не так?

— Четвертая дивизия шведов отразила, они отступили, но сил их преследовать у дивизии нет, — все так же мрачно пояснил капитан. — Потери что у нас, что у шведов, очень велики. А через два часа уже и темнеть начнет. В темноте уж точно не полезут. И к нам не полезут, и вообще не полезут.

— Отбились, значит? — с надеждой спросил я.

— На Кавказе оно бы так и было. Горцам одной такой атаки хватило бы, чтоб рассеяться и поискать, как нас обойти, а то и в другой раз счастья попытать. А от этих чертей не знаю, чего и ждать. Хотя… Ежели еще час не атакуют, то да, считай, отбились.

Час, значит… Что же, подождем. Делать все равно больше нечего, а вот отдохнуть было бы в самый раз.

— Ладно, Алексей Филиппович, — Палич явно пребывал не в лучшем настроении, что и понятно. — Пойдемте, осмотримся, поглядим, что еще надо сделать, если шведы опять атакуют.

Ну вот, а я-то, наивный, отдохнуть собирался…

Некоторой компенсацией за обломившийся отдых послужили трофеи. В сумках убитых шведских артиллеристов нашлось по паре картечных зарядов на орудие, каковые мы снова поделили со староладожцами. Не скажу, что в случае неприятельской атаки картечь так уж сильно возместила бы нам убыль стрелков, но все ж лучше, чем ничего. Капитан велел забрать у убитых шведов ружья с патронными сумками и назначил несколько человек, которые должны были заряжать их и передавать товарищам, если шведы все-таки снова пойдут в атаку. А я, когда мы собирали ружья на месте, где стояли при отражении первого неприятельского натиска, разыскал тело шведского офицера, которому срубил руку, и по праву победителя забрал его шпагу. Шпага как шпага, ничего особенного, просто не лишенное некоторого скромного изящества и очень качественно сделанное оружие, но в паре с саблей Орманди будет смотреться неплохо.

Ополченцы почти наверняка обшаривали и карманы убитых шведов, но мы с капитаном Паличем старательно этого не замечали — настолько старательно, что у нас даже получилось. Ну, почти получилось, если уж начистоту. Закончив с хомячеством, мы построили остатки роты дожидаться новых приказаний, и капитан, оставив наше невеликое войско под моим присмотром, отправился за теми самыми приказаниями к полковнику Ломакину.

— Ур-р-ра-а-а! — раздалось вдруг где-то там, где, по моим прикидкам, должно было происходить основное побоище.

— Ур-ра-а! — поддержали уже ближе и громче. Хм, что-то не время для атаки, даже для нашей…

— Ура-а-а-а!!! — это уже кричали староладожцы, тут и наши ополченцы, переглянувшись, подхватили русский боевой клич. Хотя, пожалуй, в данном случае не столько боевой, сколько победный…

— Шведов побили! — пронеслось по войскам. — Отступили они! Урр-ра-а-а-а!!!

Победа! Вот почему армия кричит «ура!». Что ж, с таким аккомпанементом шведам отступать будет сподручнее, хотя уж точно не веселее. Я уже с нетерпением ждал капитана, который наверняка уже успел узнать хоть какие-то подробности.

— Победа, братцы! — выкрикнул капитан Палич, слегка растрепанный и ошалело веселый. — Швед повсеместно отбит с тяжкими потерями и отступает на исходные позиции! Откуда утром наступал! — пояснил он для ополченцев, не особо сведущих в тактических ухищрениях. И мы свое дело исполнили! Не дали врагу в обход пойти! Не зря стояли и бились! Спасибо, братцы!

— Рады стараться, вашбродь! — нестройно ответили ополченцы.

Капитан разрешил жечь костры и греться, ополченцы восприняли дозволение как прямой приказ и с радостью кинулись собирать сучья, чтобы развести огонь побыстрее. Прямо скажу, ночевка в полевых условиях, что нам, по всей видимости, предстояла, меня не радовала, ну да ничего, выдержим. Главное, мы сегодня победили. А для меня еще и то важно, что я жив и даже, тьфу-тьфу-тьфу, не ранен. На фоне общих потерь нашей роты это смотрелось просто чудом…

Мы с капитаном успели погреться и поговорить с людьми у одного из костров, и уже собирались перейти к другому, чтобы никто из ополченцев не чувствовал себя обделенным вниманием начальства, как прибыла благоухающая дымом и чем-то неописуемо вкусным кухня. Повар, не подумав, пытался что-то ворчать насчет того, что не дело, мол, трем десяткам человек получать пищу, которую варили на неполную сотню, но ополченцы посмотрели на него так пристально и многообещающе, что он тут же осекся и дальше уже молча накладывал тройную порцию каждому, кто подходил к раздаче.

Горячий кулеш и мягкий, даже слегка еще теплый, ржаной хлеб, да еще и в тройном, против обыкновенного, количестве оказались очень к месту, помогая восполнить силы и успокоить нервы после жаркого и тяжелого боя. Опять же, мерзнет сытый человек куда медленнее, нежели голодный, так что и для согрева поесть всегда неплохо. На полный желудок уже и перспектива полевой ночевки не так удручала, как каких-то полчаса назад.

Устроившись на лапнике, и укутавшись поверх шинели аж в два снятых с убитых шведов суконных плаща, я попытался уснуть. Не вышло — вместо сна в голову лезли всякие мысли. Сначала вспоминались какие-то моменты из дневного сражения, потом пошли размышления, а за каким таким хреном я вообще на войну подался. Кому, спрашивается, и что я этим доказал? Если только самому себе… А что, скажете, этого мало? Хотя, честно говоря, мне уже хватило. По крайней мере, две очень важных вещи я на войне понял: во-первых, я это могу, а, во-вторых, это не мое. Да, если надо будет, снова встану в строй, но именно если надо. Просто так, из расширительно понятого долга — нет уж, хватит с меня и одного раза.

Заворочавшись в поисках более удобного положения и вроде бы достигнув такового, я начал соображать, как бы теперь поаккуратнее вернуться в Усть-Невский. Маньяк, которого так пока и не поймали, уже казался мне чуть ли не родным, а мерзнуть на улицах города, это, как я уже успел точно выяснить, намного лучше, чем мерзнуть в поле. Только вот вернуться просто так у меня никакой возможности нет. Рапорт подать? И из какого нужника мне потом извлекать свою репутацию? И как ее потом отмыть и отчистить, если вообще получится? Нет, такой вариант даже не рассматривается. Остается одно из трех — или меня ранят, чего, прямо скажу, не хотелось бы, или я чем-нибудь заболею, что тоже никак мне не улыбается, или майор Лахвостев в конце концов без меня взвоет и организует мое возвращение к расследованию. Так что ждем грозную бумагу от Семена Андреевича, ничего другого тут не остается.

Кстати, о бумагах. Рапорт полковнику Ломакину капитан Палич написал, так что скоро представление к награде отправится в путь по предписанному Наградным уложением маршруту и через какое-то время стоит ожидать «Георгия», а это уже выведет меня на совсем иной уровень… Не могу сказать, что в деле, которое я для себя замыслил, тут будет прямая польза, но все, что делает георгиевский кавалер, в глазах общества ценится несколько выше, чем то, что делает простой, если можно так выразиться, боярин. Ну да, совсем простой, проще уж и некуда, мы прямо так и поняли, хе-хе…

Тоже вот интересное наблюдение. Который уже раз замечаю, сколько здесь общего с бывшим моим миром, несмотря на все различия. Орден Святого Георгия, награждение которым я уже считал делом решенным, здесь если чем и отличается от того, что существовал в истории покинутого мной мира, то мне эти отличия неизвестны. Ну да, я в наградах не такой уж и спец, но что орден был четырех степеней, помнил, и как выглядел «Георгий» четвертой степени, который я уже мысленно видел у себя на груди, помнил тоже. И никаких отличий со здешним «Георгием» не усматривал. Такой же белый крестик с красным медальоном, такая же черно-огневая расцветка орденской ленты, вот только не знаю, когда в моем прежнем мире появилась обтянутая этой лентой колодка — вроде бы раньше ленточка продевалась в петлю мундира и крепилась к пуговице, или уж не знаю куда еще. Во всяком случае, видел на старинных портретах такие ордена. А здесь как раз колодка. Ладно, не так это и важно, на самом-то деле, важно поскорее ту колодку к своему мундиру приколоть.

Сон упорно не шел, и мозг продолжал искать и находить, о чем бы еще подумать вместо того, чтобы спать. Вспомнилась гимназия, урок истории, где нам рассказывали об Огненном побоище, когда князь Юрий Васильевич разбил объединенное датско-шведское войско. «Огненным побоищем» битву назвали из-за того, что русские боевые маги сожгли тогда большую часть кораблей датчан и шведов, а высадившихся на берег врагов стеной огня удерживали на месте до подхода княжеского войска, которое и сбросило ослабленный и деморализованный десант в море. Да уж, нам бы сейчас этих магов… Вот тоже вопрос: а куда та самая боевая магия делась? Я про нее только на уроках истории и слышал, и то как-то больше эти рассказы походили на легенды, нежели на описание реальных исторических событий. Но Огненное побоище — это у нас самый конец тринадцатого века, а вот уже с середины века четырнадцатого упоминания о боевой магии вообще исчезают из гимназического курса истории. Напрочь. И я лично, человек в магии сведущий, никогда не слышал хоть о каких-то проявлениях боевой магии ни от дяди Андрея, ни от Якова Селиванова, воевавшего на Кавказе отнюдь не в генеральских чинах, ни, кстати, от капитана Палича. С чего бы это? Все одаренные стали в одночасье добрыми и миролюбивыми? Ой, не смешите… Человеку ведь свойственна не только агрессивность. Ему, человеку, свойственно и стремление любую новинку приспособить к убиению себе подобных. И от очередного оружия отказываются люди только и исключительно тогда, когда ему на смену появляется оружие новое, более действенное и более смертоносное. Так что же, огнестрел оказался сильнее магии? Или как? Магиология, в которой я все-таки магистр, этот вопрос как-то очень уж ловко обходит, то есть даже просто никак не затрагивает. И почему, спрашивается? Ох, чувствую, письмом Левенгаупту дело не ограничится, глядишь, придется по старой памяти в Мюнхен съездить да побеседовать с господином профессором предметно… Он, правда, опять попытается уговорить меня взяться за диссертацию, очень уж хочется ему иметь среди учеников побольше докторов магиологии, но я снова вывернусь. Впрочем, если у меня получится то, чем я собрался заниматься после службы, там не то что на диссертацию материала хватит, там еще пару-тройку хороших таких толстых и увесистых трактатов накатать выйдет запросто.

Впрочем, это потом. Сейчас у меня другие заботы. Совсем другие… Надо как-то уматывать с войны, пусть здесь от меня самого ничего и не зависит. Потом надо будет искать маньяка, чтоб ему тошно стало, причем не искать даже, а найти. А вот прямо сейчас надо хотя бы сколько-то поспать. И вот это на данное время самая острая и неотложная потребность. Хм, а если попробовать вот так?..

Я устроился насколько мог удобнее и мысленно представил себя спящим. «Я засыпаю. Я спокойно и тихо засыпаю, — мысленного говорил я себе. — Я уже сплю. Мне снится Лида Лапина и мне хорошо. Я сплю со счастливой улыбкой…». Так, стоп. А Лида-то мне с чего вдруг снится? Как вообще мне это в голову пришло, если девушку, у которой я похитил свой первый в новой жизни поцелуй, я не вспоминал уже не могу сказать сколько?!

Нет, так не пойдет. Если я сейчас еще начну копаться у себя в голове, с чего это я вспомнил добрую сестру Лидию, я вообще не засну. Поэтому начну заново: «Я засыпаю. Я спокойно и тихо засыпаю…»

Глава 17. Опыты и результаты

Я повел стволом щтуцера вправо-влево — получалось с трудом, и пришлось ослабить хватку. Штуцер тут же ушел чуть правее и ниже, линия прицела совместилась с шведским кавалеристом, что-то высматривавшим левее меня, и я плавно нажал на спуск. Шинель смягчила удар приклада в плечо, швед вскинул руку к груди и выпал из седла. Лошадь, испугавшись, шарахнулась в сторону, занося корпус, поскольку всадник так и не выпустил поводья из другой руки. Остальные конники из шведского дозора вскинули карабины и почти одновременно пальнули в нашу сторону, но мы успели пригнуться. Из того, что по шведам последовал один-единственный выстрел, они, должно быть, сделали неверный вывод относительно нашей численности и, на ходу доставая из седельных кобур пистолеты, резво поскакали в сторону брошенной обозной повозки, за которой мы укрывались. Поэтому появление десятка наших драгун, до поры прятавшихся в неглубокой низинке, стало для противника неприятным сюрпризом, и шведы, не принимая боя, повернули коней.

— Теперь ты, — приказал я молодому ополченцу Мирошкину. Тот вскинул штуцер, выждал секунду и выстрелил шведам вслед. Еще один шведский кавалерист принудительно покинул седло.

Так, для чистоты эксперимента оставалось еше поменяться с Мирошкиным штуцерами. Но это попозже, здесь и сейчас ловить уже нечего. Шведы, потеряв половину своего дозора, либо попробуют решить вопрос кардинально, либо просто станут избегать это место — в зависимости от своих планов, мне лично неизвестных. Так что эту позицию мы покинули и двинулись к новой, заранее мною намеченной.

Что за эксперимент я ставил? Да вот, вспомнил, как учась в Мюнхене, инкантировал свою шашку, и решил инкантировать огнестрельное оружие. В конце концов, я магистр артефакторики или кто?!

Путь развития техники, что обычной, что использующей магические артефакты, один — усложнение конструкции для упрощения эксплуатации. Вот я и решил упростить эксплуатацию огнестрельного оружия, а заодно и повысить его эффективность, несколько это самое оружие усложнив, а именно превратив его в артефакт. Поскольку обработанного металла в любом огнестрельном оружии хватает, с преобразованием его в магический артефакт проблем я не ждал — все-таки изменять свойства материалов мне вообще не требовалось, достаточно было заставить оружие облегчать стрелку прицеливание, после черновой наводки на цель выходя на линию совпадения цели, мушки и целика. Не скажу, что было просто, но я справился.

Что массовое инкантирование ружей станет делом затруднительным, я прекрасно понимал, а потому сразу занялся работой с нарезными штуцерами, а не с обычными пехотными гладкостволами. Во-первых, толку от повышения прицельности штуцеров было явно больше, а, во-вторых, какой вообще смысл добиваться прицельности от ружей, используемых чаще для залповой стрельбы? То ли дело штуцер — берешь в руки, стараясь держать крепко, но оставляя оружию возможность некоторого движения вверх-вниз и вправо-влево, примерно наводишь на цель, а дальше уже он сам занимает положение, выстрел из которого гарантирует попадание. И все было бы чудесно и замечательно, если бы не пара загвоздочек…

Наговаривал бы я штуцер для себя, как в свое время делал это с шашкой, полученный результат меня бы более чем устроил, но мне-то был нужен штуцер в виде именно что полноценного артефакта, который изготавливают и заряжают одни, а пользуются им потом другие. В общем, пришлось поизощряться с формулами и алгоритмами инкантирования, но вроде бы получилось. Но тут же дело такое, без испытания никак нельзя, вот я и взялся испытывать. Для того и привлек Мирошкина, как самого что ни на есть образцового середнячка в роте, потому как на среднего стрелка моя затея и была рассчитана — никудышному мазиле что в руки ни дай, все равно промажет, а стрелок умелый и опытный и из самого обыкновенного ружьишка попадет куда надо. Хотя, конечно, с таким штуцером и мазилам, и отличным стрелкам хуже уж точно не будет.

Со второй загвоздкой дело обстояло несколько хуже, причем я не мог даже предугадать, насколько именно хуже. В чем смысл артефакта? В том, что он, будучи предметом с магическими свойствами, представляет собой часть конструкции, которая сама по себе магической не является. И именно за счет этого единения магического с немагическим, а также из-за некоего баланса между ними и сохраняется в течение длительного времени работоспособность всего изделия. А в случае нарушения того баланса в магическую сторону прирост общих магических возможностей вовсе не гарантировался, более того, могло получиться и наоборот. Да, такие вот хитрости и парадоксы артефакторики. И раз уж у меня планировалось превращение штуцера в цельномагическое изделие, то неприятности, а главное, неожиданности в работе могли возникнуть любого свойства и в любое время. Кстати, шашку свою мне, похоже, придется инкантировать по новой — что-то я ее в последнее время как-то не чувствую…

Рапорт на имя генерала Романова я все-таки дисциплинированно подал. Добросовестно указав все возможные сложности и вероятные неприятности, поджидающие исполнение моего замысла, я тем не менее попытался привлечь внимание командующего существенным повышением меткости, а стало быть, и общей действенности штуцерного огня, пусть даже таковое повышение имеет высокую вероятность оказаться временным.

…После битвы, получившей название Парголовской, по имени села, где располагалось командование русской армии, произошло много всего. Шведы, понеся чувствительное поражение и вынужденно отступив, боевого пыла не утратили и, похоже, намеревались прорываться к Усть-Невскому по морскому побережью. Как я понял, именно на взятии города строились их планы на эту войну, почему и начали они ее зимой, не иначе, рассчитывая на внезапность и заранее созданные запасы. Наша армия, усилив левый фланг, прикрыла направление новых шведских атак, но до очередной крупной битвы дело пока не дошло. Раз уж взять город с хода шведам не дали, то теперь, когда к нам свежие войска подходили куда в большем числе, нежели к шведам, неприятелю вообще мало что светило, и я не понимал, на что еще шведы сейчас могли бы рассчитывать. И все-таки война продолжалась.

Лично для меня самым главным событием последнего времени стало, естественно, награждение орденом Святого Георгия. Орден вручал мне генерал-полковник Романов в том же Парголове, где по-прежнему оставалась его ставка. Вместе с «георгием» я получил погоны подпоручика, став-таки полноценным офицером. Еще больше полноценности прибавило моему положению то, что под моей командой теперь на официальном основании оказалась полурота. Роту нашу пополнили почти до полноценного состава, в ней стало девяносто семь строевых нижних чинов, а вот офицеров пока имелось только трое — к нам с капитаном Паличем добавился капитан Туганбеков, из астраханских дворян, уволенный от службы по увечью и возвратившийся в строй на время войны. Как и Палич, Туганбеков воевал на Кавказе, оставив там левый глаз и два пальца правой руки. По опыту участия в Парголовской битве капитан Палич поделил роту по-иному, сведя всех ополченцев, вооруженных штуцерами, в одну полуроту, а тех, у кого имелись обычные пехотные ружья со штыками, во вторую. Я сейчас как раз командовал полуротой штуцерников, и имел твердое намерение вооружить наговоренными стволами всех своих подчиненных.

…На новой позиции нам пришлось померзнуть, дожидаясь появления шведов на дальности нашего огня, но уже через неполную пару часов показались шведские саперы, проводившие разведку местности. Хм, об этой разведке надо будет доложить, конечно, но пока что мы им помешаем…

Прошло еще не меньше четверти часа, пока разведчики не вошли в опасную для себя зону. Мы с Мирошкиным поменялись штуцерами и выбрали себе цели. Выстрелили мы почти залпом, и два шведа — сержант и солдат — повалились тоже практически одновременно. Остальные, пригибаясь, скоренько наладились от нас подальше. Впрочем, и мы не стали наглеть, и двинулись восвояси, удовлетворившись достигнутым результатом.

— Как успехи, подпоручик? — поинтересовался майор Малеев, когда мы вернулись в расположение роты. Майору этому, командиру Восьмого охотничьего батальона, генерал-полковник Романов поручил разобраться с моим рапортом, а роту нашу как раз тому батальону и придали в подчинение. К затее моей майор поначалу отнесся с прохладцей, посчитав ее прожектерством слишком много о себе понимающего офицерика с университетским образованием, однако, надо отдать ему должное, постарался вникнуть и препятствий не чинил, хотя и не помогал особо. Больше же всего меня в майоре Малееве раздражало то, что он, несмотря на мой «георгий», упорно не переходил на общение без чинов. Что ж, желание показать ему полезность моей затеи от этого только выросло.

— Работает, господин майор, — скромно похвастал я. — Сегодня думаю на всю полуроту штуцеры инкантировать.

— Ну что же, — согласился Малеев. — с полуротой можно будет уже судить о вашей затее.

Со штуцерами своей полуроты я провозился до ночи, а рано утром батальон Малеева вместе моей полуротой, драгунским и казачьим полками, а также батареей конной артиллерии отправился в набег на выявленную разведчиками шведскую передовую базу снабжения. Вот когда мои ополченцы сначала перестреляли канониров при шести шведских пушках, затем вынесли из седел два десятка шведских кавалеристов, и на все про все ушло меньше трех минут, Малеев и проникся. Мало того, что мы перешли на общение без чинов, так еще он и дал мне в помощь восьмерых своих солдат, одаренных, наговаривавших свои штуцера. Тут мне снова пришли на память мудрые слова безымянного прусского шпиона: «Иногда чтобы помочь, достаточно просто не мешать». Мало того, что у выделенных мне помощников были разные разряды, причем не выше третьего, так еще и наговаривали они каждый по-своему. Ну и, ясное дело, каждый из них был, как говорится, сам с усам, и на мое благородие посматривал с этаким снисходительным видом — все, мол, мы понимаем, не первый год, чай служим, и вообще, ваше благородие, тута надо вот так, а вот тама вот этак, потому как оно так не делается, и старшина Зыков, царствие ему небесное, тому меня и учил. Довели меня помощнички до белого каления, короче. Я, правда, кое-какой офицерской премудрости набраться успел, и когда эти соколики у меня два часа под ружьем и ранцем постояли, перед этим узнав о себе много нового и, как потом выяснилось, интересного, дело пошло веселее. Разбив инкантационную формулу на несколько этапов, я поручил каждому делать тот, что ему по силам, а сам потом доводил процесс до завершения. История эта, кстати, получила несколько неожиданное продолжение, когда мы в кругу офицеров батальона и нашей роты отмечали производство Малеева в подполковники.

— Знаете, Алексей Филиппович, — сказал Малеев в разгар веселья, — я тут услышал раз, как мои охотники восхищались господскими ругательствами, коими вы их в чувство приводили. Не запишите для меня? Вот особенно про тримандоетическую проушину и про семиёжный пропих в койке с дохлой обезьяной?

На этом месте господа офицеры на секунду умолкли, а потом заржали — кавалерия отдыхает! Странно, я-то этих оборотов нахватался, когда в прошлой жизни на заводе работал, и считал их исключительно рабоче-крестьянскими, а тут, ишь ты, господские, значит… Нет, под дружный хохот за столом я памятку составил, но удивился и сам. То ли матюги тут еще не успели развиться как следует, то ли высокое искусство строить матерные загибы не распространилось пока дальше корабельных палуб, не знаю. Вон, майор Степанов, помнится, рассказывал, как за Бразовским и Маркидоновым ругань записывал… Где, интересно, Бразовский сейчас и что с ним? — подумал я тогда, но очередной тост меня от этих мыслей отвлек.

…Мы с новообретенными помощниками успели превратить в смертоносные артефакты штуцера на две с половиной роты, когда подполковник Малеев огорошил меня известием, что ему приказано отправить три роты на Бахметьевский редут.

— Вот как раз всех, кого вы вооружили наговоренными штуцерами, да вашу полуроту и отправлю, Алексей Филиппович. И уже по итогам дела буду писать рапорт его высокопревосходительству. Выступаем завтра, — подвел он черту.

Вот это да… Бахметьевский редут имел в войсках не шибко добрую славу. Построили его вроде бы и удачно — развернуться для полноценной атаки, чтобы не оказаться в зоне досягаемости пушек редута, у шведов никакой возможности не имелось, но так и они не дураки, потому и поставили против него два своих редана почти с таким же количеством орудий. Артиллерийские перестрелки на Бахметьевском редуте были делом обычным и происходили с регулярностью, заслуживавшей, на мой взгляд, гораздо лучшего применения. Как я понял, начальство пожелало проверить, насколько наговоренные штуцера смогут охладить пыл шведских канониров, потому Малеев и получил такой приказ.

На мой взгляд, идея и сама-то по себе не сильно радовала, а с учетом напомнившего о себе предвидения смотрелась вообще тухловато. Оно, предвидение, с вечера перед выступлением на редут подсовывало мне картинки солдат с носилками. Это, конечно, слегка обнадеживало — на носилках выносят обычно раненых, а убитых если только в больших чинах — но именно что слегка. Впрочем, в зрительных образах предвидение никогда раньше у меня не проявлялось, так что больше меня озадачивало именно это, а не само содержание видений.

Вышли мы затемно, чтобы к рассвету уже занять места за бруствером редута. С первыми лучами солнца шведские артиллеристы начали говорить орудия к бою, вот тут мы им и выдали. Даже не рискну предположить, скольких мы уложили, прежде чем шведы вообще сообразили, что происходит, но когда они сообразили…

Я, помнится, не раз уже называл шведских солдат железными парнями, так вот, назову снова и снова. Они того стоят, уж поверьте. Даже столь изрядные потери, да еще и понесенные неожиданно, не сломили их боевого духа, и уже очень скоро шведы начали показывать нам, насколько они такому обращению с собой не рады.

…Первая бомба[31] завертелась, мерзко шипя и разбрасывая вокруг себя искры, не долетев аршина[32] полтора до редута, и все мы успели пригнуться за бруствер, прежде чем она взорвалась. Вторая зарылась в нижнюю часть насыпи, и пусть разрыв никого не задел, но часть земляной насыпи оказалась разрушена. Подполковник Малеев совершенно по-мужицки выругался — незамысловато и до невозможности грубо, даже и не вспомнив мои словечки.

Наши пушкари ответили, несколько разрывов украсили фасы того редана, что был левее, но тут же прилетело и нам — одна бомба попала внутрь редута, вторая почти сразу перелетела через него. Бомбу, вертевшуюся за нашими спинами, один из наших артиллеристов успел выбросить за бруствер, где она и рванула.

— Ах ты ж, мать ее тудыть и растудыть! — весело ругнулся герой, хлопая руками, чтобы погасить тлеющие рукавицы. Мы усилили пальбу и выбили еще сколько-то шведов, так что пушечный огонь они все-таки прекратили. Но лучше нам не стало, потому как по нам стали бить мортиры, а препятствовать их навесному огню мы вообще никак не могли. Да, наши пушки усилили огонь, стараясь развалить бруствер того редана, с которого стреляли мортиры, однако дело это не быстрое, и несколько шведских бомб одна за другой упали внутрь редута. Должно быть, у одной что-то не то было с запалом, потому что взорвалась она почти сразу, убив, кажется, всего двоих, следующая выкосила прислугу одного из наших орудий, еще одна рванула на самом бруствере и выбила сразу с десяток стрелков, а потом я просто вообще не сообразил, что произошло. Меня вдруг швырнуло на землю, обдав жаром и вонючим едким дымом. И только попытавшись встать, я понял, что не получится — правую ногу обожгло жуткой болью. Кажется, отвоевался…

Глава 18. Старые и новые знакомые, старые и новые задачи

Да уж, приложило меня основательно, нечего сказать. И главное, с какой стороны ни глянь, плохо было все. Вообще все. Во-первых, тяжелой и до крайности неприятной оказалась сама рана. Бедреная кость, пусть и не была сломана, треснула и дала несколько осколков, мышцам тоже от души досталось, в общем, ничего хорошего, зато остального… Во-вторых, то, как меня пытались перевязать, без злобных матюгов просто не вспомнишь. Если я ничего не путаю, выл от боли во время этой экзекуции, которую ее исполнители почему-то считали перевязкой, я куда громче, нежели перед нею, пока зажимал рану руками. В-третьих, транспортировка до полевого лазарета, повторная перевязка в лазарете и дальнейшая эвакуация в госпиталь только прибавили мне неприятных ощущений и переживаний, причем хорошо так прибавили, в изрядных, что называется, количествах. Впрочем, частично эти неприятности сглаживались тем, что я периодически терял сознание, и потому никак их не чувствовал. Даже лечение в приличном госпитале в Усть-Невском, куда я в конце концов попал, смотрелось после всего перечисленного не сильно весело, пускай я и понимал, что все плохое (ну, может, еще и не все, но уж большая-то часть точно) уже позади, и теперь дела мои начнут только улучшаться.

Лечили меня хорошо знакомыми целебными артефактами, начав, однако же, с самого обыкновенного хирургического вмешательства, проведенного под местной анестезией непонятного мне свойства, не иначе как магического. В итоге сейчас, через четыре дня после перестрелки на Бахметьевском редуте, меня перевели на долечивание в небольшую палату, где уже поправляли здоровье четыре офицера. Ну да, все правильно — общение с ними не дало бы мне заскучать и предаться ненужным мыслям тревожного или даже безрадостного характера.

Я как раз успел познакомиться с капитаном Саблиным, подпоручиками Заломовым и Андриевским, а также прапорщиком Демидовым, когда в палату с обходом явился доктор Труханов, местное светило медицины. Но меня куда больше заинтересовал не сам доктор, а состоявшая при нем сестра милосердия в обычном для девушек ее профессии мешковатом платье, что-то записывавшая за лекарем себе в книжку.

Вообще, если я ничего не путал, ранение в ногу, даже такое тяжелое, как сейчас у меня, к галлюцинациям приводить не должно. Теоретически, конечно, возможно и такое — например, в случае воспаления раны, но, если я правильно оценивал свое состояние, никакого воспаления и раньше-то не не имелось, а уж теперь, когда лечение идет полным ходом, и подавно. Тем не менее, объект, претендовавший на гордое звание галлюцинации, никуда не девался, продолжая привлекать мое внимание. Однако же, раз я установил, что на звание галлюцинации объект лишь претендует, да и то безосновательно, стоило привлечь внимание оного объекта к себе, благо, его внимание мне в данном случае было необходимо. То есть, разумеется, ее внимание, поскольку объектом являлась именно сестра милосердия.

— Лида! — позвал я.

Сестра повернулась и несколько мгновений смотрела на меня непонимающим взглядом, но все-таки разобралась.

— Ой! Алексей Филиппович! — знакомая улыбка осветила палату. — А я вас и не признала сразу с усами-то да с отметиной! Простите, пожалуйста!

— Да прощу, куда ж я денусь, — усмехнулся я. — Особенно если попить дашь.

— Все шутите, Алексей Филиппович, — Лида даже рукой махнула, от чего ее мешковатое платье на полмгновения облегло грудь. Ох, хороша…

— Вы знакомы? — доктор Труханов повернулся сначала к Лиде, затем ко мне.

— Да, Федор Антонович, — подтвердила она. — Я уже помогала раньше в лечении Алексея Филипповича.

— Дважды, — добавил я. — Так что я теперь и не сомневаюсь в скором исцелении, раз уж снова попал в эти умелые и добрые руки.

— Исцелим мы вас, — доктор Труханов глянул на мой мундир, висевший возле кровати на вбитом в стену гвозде, — подпоручик, обязательно исцелим. Правильно делаете, что не сомневаетесь. Вот только добрые руки в этот раз будут другими. Лидия Ивановна у нас старшая над сестрами, и непосредственный уход за ранеными и больными теперь в ее обязанности не входит.

Ого! Лидия Ивановна, значит… Старшая сестра… Да, Лида, получается, выросла не только профессионально, но и карьеру, стало быть, сделала неплохую, раз уж доктор, чин которого соответствует не меньше, чем полковнику, зовет ее по имени-отчеству. Да уж, не я один за это время чего-то достиг…

— Вы знакомы с нашей доброй Лидией Ивановной? — спросил капитан Саблин, когда доктор и старшая сестра закончили с осмотром и покинули палату. Так, значит и для господ офицеров она тоже Ивановна. Неплохо себя поставила, прямо скажем, неплохо.

— Да, — признался я. Один раз она помогла доктору прямо с того света меня вытащить, второй раз все было попроще, но тоже без ее участия не обошлось.

— У нас тоже без ее участия не обходится, — капитан явно был доволен. — Господин штаб-лекарь прав, как старшая сестра Лидия Ивановна сама за нами не ухаживает, но когда она прямо на нас показывает сестрицам, как правильно все делать…

— И не говорите, Сергей Дмитриевич! — отозвался подпоручик Андриевский, мечтательно закатив глаза. — Так прямо и жалеешь, что не попал сюда, пока Лидия Ивановна простой сестрой милосердия тут служила…

М-да, хвастаться перед такими соседями поцелуем, когда-то давно нахально украденным мною у Лиды, я, пожалуй, не буду. Хоть и говорят немцы, что завистников иметь лучше, чем сострадальцев, но как-нибудь обойдусь. Нечего господам офицерам мечтать о доступности Лидии Ивановны. Кстати, надо будет как-то найти возможность поговорить с ней наедине. Вспомним прошлое, да и вообще интересно — чем она это время жила, как оказалась здесь… Возможность такая, забегу немного вперед, мне представилась. Но не сразу и довольно неожиданным образом.

А вот появление в госпитале майора государева надзора Лахвостева оказалось очень даже ожидаемым. Причем появился Семен Андреевич очень удачно — капитан Саблин и подпоручик Андриевский, находящиеся в статусе выздоравливающих, были в это время на прогулке в госпитальном саду, подпоручика Заломова увезли на перевязку, а прапорщик Демидов, уже считавший дни до выписки, вообще куда-то пропал с самого утра. Честно говоря, если бы мне сказали, что именно майор Лахвостев и подстроил все это, чтобы мы с ним могли поговорить наедине, я бы не удивился ни капельки и поверил бы в такое сразу.

— Ну что ж, Алексей Филиппович, погеройствовали и хватит, — жизнерадостным такое приветствие назвать было бы сложно. Впрочем, и сам господин майор выглядел как-то неважно. Усталостью, причем, скорее не телесной, а душевной, от него почти что пахло, да и состояние здоровья явно оставляло желать лучшего, о чем красноречиво говорили темные круги под глазами, бледность и шаркающая походка. С чего бы, спрашивается? Неужели розыск маньяка оказался таким тяжелым?

— Да, Семен Андреевич, пожалуй, что и правда хватит, — согласился я. — Ваши-то дела как? Как следствие продвигается?

— Да никак оно не продвигается, — махнул рукой Лахвостев, явно с трудом удержавшись от присовокупления пары-тройки ругательств.

Видимо, мое удивление явственно отразилось у меня на лице, поэтому майор тяжело вздохнул и принялся рассказывать. Если изложить его рассказ вкратце, получалось, что никаких пересечений Буткевича с маньяком в бытность Буткевича губным стражником так и не обнаружено, хотя искали их тщательно и старательно, вплоть до составления расписания выходов Буткевича на исполнение служебных обязанностей и поручений, а также попыток составить списки людей, с которыми он мог при этом встречаться. Причем, как поведал Лахвостев, эту адскую работу Крестовая губная управа так до сих пор и делала, и конца-края там пока что не просматривалось.

Я еще не успел толком представить себе всю сложность положения, в котором оказалось следствие, как Лахвостев добавил, что дело наткнулось и еще на одно препятствие. Тут, впрочем, говорить можно было и об удаче, и о неудаче одновременно. Как так? А вот как…

Удачей следовало признать то, что в деле наконец-то обнаружилась фигура, вполне законно претендовавшая на звание подозреваемого. Имя Дмитрия Борисовича Парамонова, отметившегося в списке посетителей Беляковский верфей в день убийства первой жертвы — купца Пригожева, неожиданно выплыло при подробном изучении связей второй жертвы — столоначальника фон Бокта, и вроде бы даже того же Парамонова как минимум один раз видели вместе с третьей жертвой — купцом Аникиным. В случайность такого совпадения никто, ясное дело, не поверил, и господин Парамонов чуть было не стал подозреваемым. Но не стал. Не нашли его. Вообще.

«Не нашли» и «вообще» — это не значит, что не удалось разыскать оного Парамонова и задать ему интересующие следствие вопросы. Это значит, что такого человека попросту не оказалось. Человек с таким сочетанием имени, отчества и фамилии не покупал и не снимал жилье в городе. Имя не значилось ни в одной губной управе Усть-Невского в списках выданных паспортов для выезда за границу. Господин Парамонов в жизни не заплатил ни полушки налогов и никогда не учился ни в одной школе и ни в одной гимназии города. Но главное, ни один банк, ни одна ссудная и сберегательная касса не выдавали господину Парамонову денег и ни копейки от него не принимали, причем не только в Усть-Невском, но и по всему Русскому Царству. А иметь хоть какое-то отношение к торговле и промышленности, не совершив ни единой денежной операции через банк или сберегательную кассу, просто невозможно.

— Вот так, Алексей Филипович, — заключил Лахвостев. — Человека нет, а с другой стороны, вроде бы и есть. Понятно, что некто, нам пока не известный, действует под вымышленным именем.

— А нет никаких сведений, Буткевич с этим Парамоновым пересекался или как? — задал я вполне естественный в данном случае вопрос.

— Вы что же, думаете, никто о таком не подумал? — м-да, естественным вопрос представлялся не мне одному. — И это тоже в Крестовой губной управе проверяют, — разъяснил Лахвостев и грустно добавил: — И тоже пока что безуспешно.

Что ж, состояние расследования на данное время я теперь себе более-менее представлял. Но вот чего не представлял себе вообще никак, так это причин, вызвавших столь болезненный вид господина майора. Спрашивать как-то не тянуло, сам же он пока что рассказывать не спешил. Что же, значит, еще расскажет. Или обстоятельства так сложатся, что мне придется его прямо спросить. Но это всем потом, пока же Семен Андреевич пожелал мне скорейшего излечения и возращения к нашему с ним общему делу, после чего покинул палату.

Та-а-а-к… Что ж, с армией мои взаимоотношения не то чтобы закончены, но, как я понимаю, надолго отложены. Самое время вспомнить о деле, связывающем меня с Палатой государева надзора. Но Парамонов-то, а?! Ладно, пусть имя и вымышленное, как справедливо отметил Лахвостев, но как минимум с тремя жертвами оно связано. А раз так, то и еще где-то может всплыть, и вот это уже будет повод для самых недвусмысленных знаков нашего внимания — вплоть до ареста и очень-очень серьезного допроса, а то и целой череды допросов с краткими перерывами. Ох, забыл попросить Лахвостева доставить мне все мои записи по поискам маньяка…

Однако уже на следующий день выяснилось, что мысли о прекращении моих отношений с армией оказались сильно преждевременными. Развеял это мое заблуждение подполковник Малеев, прибывший в госпиталь меня навестить.

Начал он, правда, с гостинцев и известий о том, чем же закончились события на Бахметьевском редуте. Гостинцы оказались вкусными, а известия приятными. Когда меня с редута уже унесли, нашим пушкарям удалось-таки размочалить бруствер шведского редана, с которого били мортиры, и охотники Малеева с моими ополченцами как следует отплатили шведам за мою рану, едва земляная насыпь перестала их прикрывать. Не знаю, что там с прощением врагов своих, но мне очень хотелось, чтобы те шведские канониры, что пальнули поразившей меня бомбой, оказались среди жертв наших стрелков…

Так вот, о стрелках. Малеев передал мне пожелание генерал-полковника Романова продолжить инкантирование штуцеров — идею мою командующий все-таки посчитал дельной. Понятно, что мои нынешние обстоятельства не позволяли мне заниматься этим непосредственно в войсках, да и в госпитале возню с оружием особо не устроишь, поэтому подполковник Малеев, узнав, что мне тут еще лечиться и лечиться, пообещал доложить обо всем генерал-полковнику и сообщить затем его решение. Но, что меня особенно порадовало, предложил сначала вместе обсудить, что в данном случае было бы лучше всего, чтобы уже с этим пойти к командующему. В итоге мы пришли к выводу, что мне следовало бы заниматься не инкантированием штуцеров, а обучением тех, кто займется этим делом уже без меня, а заодно и составлением учебного пособия для них. Идея с разделением труда между несколькими одаренными с учетом разряда каждого из них подполковнику Малееву в свое время и так понравилась, а уж ее результат понравился еще больше.

Так в итоге и сделали. Сначала меня перевели в отдельную палату, чтобы мне было удобно заниматься с учениками, потом Малеев привел главного артефактора Ново-Дмитриевского механического завода Ивана Матвеевича Дикушкина, едва ли не лучшего такого специалиста в городе, и мы с ним, потратив почти целый день и изрядное количество нервных клеток, отчаянно ругаясь и бешено споря, создали-таки алгоритм, каковой, на мой взгляд, должен был обеспечить нормальные темпы работы и ее приемлемые результаты. В общем и целом Иван Матвеевич, несмотря на преклонный возраст и скверный характер, мне даже понравился — артефактором он и правда оказался великолепным. Впрочем, и господин Дикушкин признал, что я тоже не просто так погулять вышел.

— В германиях этих учат, конечно, очень хорошо, — ворчливо сказал он за чаем, которым мы отметили победу человеческого разума над организационными проблемами и бездушными силами техники, — однако же, скажу вам, Алексей Филиппович, что в этом вашем Мюнхене вы просиживали штаны напрасно. Вот признайтесь, делить работу на нескольких артефакторов с разными разрядами — это ведь ваша собственная придумка? А?!

— Моя, — признал я.

— Во-о-от! — Дикушкин бесцеремонно ткнул в меня пальцем. — Даже я до такого не додумался! А уж я-то артефакторику освоил, когда вас и на свете еще не было! А никакому немцу и в голову не придет, что наполнять артефакт могут вместе одаренные разного уровня! Вы же артефакторике у Хюбнера учились?

Я как раз жевал кусок пряника, так что молча кивнул.

— У меня бы этот ваш Хюбнер выше мастера на участке и не поднялся! — заносчиво объявил Дикушкин и уже более спокойно продолжил: — Там у них один Левенгаупт гений, да и тот в артефакторике, между нами, не силен. Но умен, черт нерусский, не отнимешь… Вы-то, надеюсь, на его лекции ходили?

— И на лекции ходил, и лично с ним занимался, и все мои дипломы он сам подписывал, — похвастал я.

— Ого! — Дикушкин явно удивился. — То-то я и смотрю, что в столь юных летах вы уже горазды такое придумывать! Что же, тем интереснее будет с вами работать…

Глава 19. Время страшных историй

— Ну, рассказывай, — устроившись поудобнее, предложил я.

— А что рассказывать-то? — не очень уверенно поинтересовалась Лида.

— Да все рассказывай, — я махнул рукой. — Я тебя уж почти шесть лет не видел и ничего о тебе не слышал. Как ты эти годы прожила, как тут оказалась…

Я уже говорил, кажется, что меня перевели в отдельную палату, чтобы я мог продолжить свои опыты по инкантированию штуцеров? Ну вот, перевели, да. А сегодня с утра у меня появилась Лида и приятно удивила известием, что теперь будет моей сиделкой.

— Большим человеком стали, Алексей Филиппович, — с улыбкой заметила она. — Прямо аж старшую сестру к вам определили.

— Ну так к большому-то человеку абы кого не пошлют? — вернул я ей шутку. — Так что и ты, смотрю, не просто так. Хотя… Из старших сестер обратно в сиделки, получается?

— Жалованье мне все равно оставили как у старшей, — Лида беззаботно махнула рукой. Да уж, даже не знаю, что должно такого случиться, чтобы вывести ее из привычного состояния жизнерадостной деловитости. — А вместо меня исполнять должность старшей сестры Дашу Родичеву поставили, ее в Васильев госпиталь хотят с повышением переводить, так что пусть пока поучится.

Потом пришел Дикушкин и до обеда мы с ним провозились с составлением окончательного варианта документации для превращения штуцеров в боевые артефакты. Первые несколько раз нам с ним предстояло руководить инкантацией штуцеров вместе, а затем заниматься этим делом Ивану Матвеевичу придется без меня, хотя я и попросил его в случае каких-либо затруднений обращаться ко мне в любое время, либо сюда, в госпиталь, либо на квартиру, адрес которой я ему тоже сообщил. Конечно, мое участие было бы уместнее, потому как я не только в артефакторике что-то понимаю, но и в том, как вот именно данными конкретными артефактами пользоваться, но… Пару раз я уже подмечал озабоченность, с которой штаб-лекарь Труханов меня осматривал, и моего быстрого возвращения в строй такая озабоченность явно не предвещала.

После ухода Дикушкина Лида покормила меня обедом. То есть ел-то я сам, а она обед принесла, причем и себе тоже. Вот и правильно, все лучше, чем на бегу перекусывать. За обедом я и поинтересовался, что у нее в жизни за эти пять с лишним лет происходило, и как она очутилась в Усть-Невском.

— Как вы в Германию уехали, я той же осенью прошла испытание и получила диплом сестры милосердия, — рассказывала Лида. — Рудольф Карлович помогли хорошее место найти в Головинской больнице, я там три года прослужила, на приданое заработала, — это она права, место и правда хорошее, лучшая общедоступная больница в Москве все-таки.

— А потом замуж вышла, — тут Лида как-то виновато улыбнулась, как будто признаваясь в чем-то нехорошем.

— Замуж? — удивился я. Что-то не сильно она сейчас походила на замужнюю женщину.

— Замуж, — подтвердила Лида, опустив глазки. Хм, что-то, похоже, не все ладно с этим ее замужеством…

— Только я и года с мужем не прожила, — что-то, отдаленно напоминавшее улыбку, на ее лице промелькнуло, но тут же и пропало. — То ли соломенная вдова теперь, то ли просто вдова, уж и сама не знаю…

— Прости, Лида, что-то я тебя не пойму, — я и правда не понимал. Натемнила она знатно…

— Ушел раз муж из дома, сказал, дела у него. И все, не видела я его больше.

— Дела? Какие дела? — удивился я.

— Да я и не знаю, — тяжко вздохнула Лида. — Так-то он у господина Эйнема, кондитера, приказчиком в лавке служил. Какие еще дела у Петруши быть могли, и ума-то не приложу.

Ага, мужа, значит, Петром звали. Звали? Хм, а с чего это я о нем в прошедшем времени подумал? Ну-ка, послушаю Лиду дальше…

— Я и к Борису Григорьевичу ходила, господину старшему губному приставу, — рассказывала Лида, — господин Шаболдин меня по вашим делам помнили, приняли по-доброму, сказали, будут искать со всем тщанием. Но так и не нашли. К отцу Маркелу тоже ходила, думала, может узнаю, жив хоть Петруша или уже нету его на свете…

— Не узнала, — догадался я.

— Не узнала, — согласилась Лида. — Батюшка сказали, там туман наведен, не могут они ничего увидеть. Обещали в Иосифо-Волоцкую обитель отписать, там монахи уж больно искусны в таких делах. Да вот не дождалась ответа, сюда поехала.

— А сама-то что думаешь? — спросил я. — Вы же год почти прожили, должна его чувствовать…

— Ох, Алексей Филиппович, — помрачнела Лида, — грех, наверное, так говорить, но чую я — нет уже моего Петруши… Хоть бы найти да похоронить по-христиански, и то хорошо было бы. Но подожду, что отцы-монахи скажут, уж им-то всяко виднее.

Я прислушался к себе и решил, что наверняка она права. Да, вот же не повезло…

— А там и нужда подступила, надо было снова на жизнь зарабатывать, — продолжала моя добрая сиделка. — Я опять Рудольфу Карловичу поклонилась, они мне помогли по домам за болезными ухаживать, а как война началась, подалась в Усть-Невский. Рудольф Карлович мне рекомендацию написали, с ней меня сюда сразу и приняли. Вот две седмицы уже, как его высокоблагородие Федор Антонович старшею сестрою поставили.

С Ванькой надо будет поговорить, пусть сестру поучит правильной речи. А то режет слух это множественное число применительно к важным с ее точки зрения людям. Слишком простонародно для дипломированной-то сестры милосердия, тем более старшей. Надеюсь, у него получится — по крайней мере, насчет большого человека, за которым аж старшая сестра смотрит, Лида же пошутить со мною смогла, так что не все тут безнадежно.

Кстати… Аглая вдовою была, Герта тоже, теперь вот Лида… Анька и Катя, правда, не были, но с той же Катей случай вообще тяжелый. А вот интересно — я сейчас Лиду в том же ряду вспомнил, что Аглаю и Герту. В ряду своих женщин, то есть. Это что — я уже готов считать ее своей? С одной-то стороны, как говорится, почему бы и нет, но с другой — дело двустороннее, надо бы и ее мнением поинтересоваться. А еще лучше это ее мнение самому и сформировать, да чтобы меня оно устроило…

Закончив кормить и убрав посуду, Лида отпросилась у меня отойти к той самой Даше, подменявшей ее на должности старшей сестры. Ну да, внимание и контроль ни в каком деле лишними не бывают, а уж в подготовке кадров особенно.

Оставшись один, я попытался обдумать услышанное только что. Случай-то больно необычный — уходит человек и пропадает с концами. В бывшем моем мире большинство подобных пропаданцев рано или поздно находили, причем далеко не всегда в моргах и больницах — хватало и таких, кто решил начать новую жизнь на новом месте, не уведомляя об этом никого из жизни старой. Здесь же, скорее всего, искать надо мертвое тело — и ощущения Лиды, и мое предвидение криком кричали, что именно это и придется делать. Но оно бы и ладно, тут же надо бы еще и выяснить, что с тем Петром произошло, а заодно и установить, кто в том виноват. Ну нет уж, это только когда в Москву вернусь.

Кстати, а оно мне вообще надо, этим заниматься? Вопрос резонный, ничего не скажешь… Да надо бы, я так полагаю. Почему? Ну, во-первых, Лида мне как бы не чужая, и помочь ей я считал себя обязанным. Во-вторых, честно говоря, самому стало интересно. А, в-третьих… Нет, получить Лиду себе в постель я смогу и используя то, чему меня научила Катя, но, откровенно говоря, хотелось обойтись без этого. Такой приз надо завоевывать честным путем, магию тут использовать неспортивно. Впрочем, отложим пока это. Сказал же, как в Москву вернусь.

А вот услышанное на днях от Лахвостева обдумать стоило. Так-то я об этом и без того думал все прошедшее после нашей встречи время, просто сейчас, в тихой и спокойной обстановке, можно было поразмышлять более старательно, чем я и занялся. Уже через несколько минут мое старание принесло плоды — я нашел сразу два возможных объяснения загадки Парамонова. Оба они, правда, обещали кучу тяжелой работы по сбору и анализу сведений, но любой из них так или иначе должен был привести к установлению личности человека, скрывавшегося за придуманной личностью Парамонова, а дальше к допросу подозреваемого, и, наконец, к раскрытию этого подзатянувшегося дела о неуловимом маньяке. До чего я додумался? Рассказываю.

Если мы имеем дело с придуманным и несуществующим человеком, коего, однако ж, видели своими глазами несколько вполне заслуживающих доверия свидетелей, значит, некий вполне себе реально существующий субъект решил прикрыться вымышленным именем. Правильно? Правильно. Применительно к нашему делу и установленным контактам того Парамонова, это может быть либо купец, либо некто, кто на кого-то из купцов работал. Тут, надеюсь, возражений тоже не будет? А раз так, то в первом случае мы ищем купчину, у которого за это время не было видимых дел, или были, но в небольшом количестве, но доходы при этом заметно выросли; а во втором — купца, на которого тот Парамонов работал. Сложно, да, но оно того явно стоит.

Еще очень сильно интересовало меня, что же случилось с Лахвостевым — мне с ним, вообще-то, еще работать и работать, а в таком состоянии моего начальника, глядишь, и за него кучу всего делать придется, чего, прямо скажу, не хотелось бы. Нет, я еще раз-другой подожду, пока он сам поведает, а если нет, уж на третий раз точно спрошу. Ну и домой надо написать, а то там уже извелись все, должно быть. Подергав шнурок звонка, я принялся ждать Лиду, которая и явилась пред мои очи уже через минуту с небольшим. Я попросил подать мне письменные принадлежности, оставшиеся после ухода Дикушкина — сам до столика, на котором они лежали, дотянуться не мог. Заодно мы с нею обговорили, как именно нужно переставить в палате мебель, чтобы мне было удобно работать с бумагами, поменьше теребя при этом мою добрую сиделку, и Лидия Ивановна тут же привела двух нестроевых из госпитальной команды, которые под ее руководством и выполнили всю запланированную нами работу. Я как раз успел написать письмо, поделившись с родней впечатлениями очевидца и участника Парголовской битвы, в самых обтекаемых оборотах поведав об обстоятельствах и характере своего ранения, а также передав всем домашним поклон от Лиды, как пришел майор Лахвостев, подтвердив своим появлением мудрость пословицы о бегущем на ловца звере. Время ужина в госпитале уже давно вышло, сам я поужинал, пока сочинял письмо, но Лида нас с Семеном Андреевичем выручила, заварив чаю и даже принесла нам к нему хлеба и немного меда.

— Как, Алексей Филиппович, ваше здоровье? Что доктора говорят? — поинтересовался майор, когда старшая сестра оставила нас одних.

— Доктора озабоченно отмалчиваются, — правдиво ответил я. — Так что здоровье, надо полагать, не очень.

— У меня вот тоже не очень, — признал Лахвостев то, что и так было заметно. — Выздоравливайте скорее, вы мне очень нужны.

— А с вами-то что? — я решил, что вот сейчас, когда начальник сам заговорил об этом, мой вопрос будет вполне уместен.

— В имение Бразовских съездил, — мрачно хмыкнул он.

— И что там? — осторожно спросил я.

— Там? — Лахвостев отстраненно огляделся. — Там такое…

И тут майора прорвало. Говорил он неторопливо, сдерживая чувства, заостряя внимание исключительно на фактах. Профессиональная привычка, видимо. Но выговориться ему явно было необходимо. Что ж, я был не против. Там более, история, рассказанная майором Лахвостевым, оказалась прямо-таки захватывающей.

…Иосиф Павлович Бразовский, глава небогатой дворянской семьи, имел, как ему представлялось, все основания жаловаться на судьбу. При том, что сам он являлся одаренным четвертого разряда, оба его сына, и от законной супруги, и от крестьянки, одаренностью не отличались вообще никакой. Дочь, правда, к своим девятнадцати годам уже имела третий разряд, но дочь — это дочь. Уже два года, как она вышла замуж, отчий дом покинула и, как выяснил Лахвостев, считала это своей жизненной удачей. А как жить семье? Вот и решил Бразовский-старший, что раз уж не срослось у сыновей с одаренностью, то заменить ее можно и нужно деньгами. А что, возможностей деньги открывают множество, удовольствия обеспечивают практически любые, да и вообще, кто говорит, что не в деньгах счастье, тот просто не пробовал. Пока сыновья подрастали, Иосиф Павлович пытался извлекать побольше доходов из поместья, но эти усилия особого успеха не приносили, вот и отправил он обоих на государеву службу. Только вот служить, по замыслу старшего Бразовского, они должны были не царю, а своему кошельку.

Воспользовавшись паузой, сделанной Лахвостевым, чтобы глотнуть чаю, я вставил свое ценное мнение:

— А ведь если с источниками обогащения Бразовского в армии нам очень многое известно, то как и на чем имел поживу Буткевич в губной страже, мы не знаем ничего…

— Не думаю, чтобы там была такая уж большая пожива, — отмахнулся Семен Андреевич. — Иначе Буткевич не перешел бы в армию.

Похоже, начальник мой был прав. Во всяком случае, это тоже нужно будет выяснять. Тем временем Лахвостев продолжил рассказывать, и я, упустив какую-то неясную мысль, мельком проскочившую в моем сознании, переключился на внимание к излагаемому.

…Известиям о гибели сыновей (Лахвостев рассказал что бывший капитан Бразовский был убит в Парголовской битве) Бразовский-старший ожидаемо не обрадовался, а прибытие Лахвостева, коего он посчитал виновником своего горя, Бразовского, если сказать предельно мягко, разозлило. И не придумал Иосиф Бразовский ничего умнее, как напасть на майора Лахвостева с целью его убийства.

— Знаете, Алексей Филиппович, — Лахвостев первый раз за это время улыбнулся по-настоящему, — я поначалу полагал, что взял бы старший Бразовский хоть немного времени подумать, он бы, скорее всего, действовал исподтишка, но ему гнев глаза застил, он и кинулся на меня с кулаками… Сам-то здоровенный как медведь, нашему Бразовскому да Буткевичу было в кого пойти статью, так что тяжко мне пришлось поначалу. А как начал он мануалом удары наносить, тут и у меня нашлось чем ответить. В общем, после нашей встречи род Бразовских по мужской линии пресекся. Если, конечно, не осталось у старшего Бразовского иных байстрюков, кроме Буткевича. Эх, мне бы сразу обратить внимание, что уж больно легко и быстро я его победил…Уже когда в Усть-Невский вернулся, недомогание сильное ощутил, а потом все хуже и хуже становилось, до госпиталя еле добрался. Доктора сказали, наведенная общая диффертурная патология. Еще бы час-другой промедлил с моим к ним обращением, и все, перешла бы она в состояние так называемой «отсроченной смерти» и спасти бы меня не смогли.

Лахвостев умолк, тяжело отдышался, глотнул уже заметно остывшего чаю и продолжил:

— То есть или сначала Бразовский-старший навел на меня эту гадость, а потом с кулаками кинулся, или пока мы с ним магической силой мерялись. Обманул меня, чего уж там… Доктора говорят, до полного выздоровления от полугода до двух лет пройдет. Видите, Алексей Филиппович, как оно сложилось — маньяка надо искать и ловить, а мы с вами оба полукалеки. Но деваться нам некуда… И уж простите, но как на ноги встанете, основная тяжесть на вас и ляжет. А сейчас, прошу извинить, пойду я. Время позднее, пора и мне, и вам отдыхать.

Нет, ну ничего себе! Начальник-то мой не просто так, а боевой магией врага поразил! Что ж, есть теперь у кого на сей счет проконсультироваться, уже неплохо. А с тем, что маньяка искать придется мне, я уже смирился. То ли предвидение подсказало, то ли умом понимал, что к тому идет, но морально к такому повороту я уже был готов.

Глава 20. Дела лечебные и не только

— Что, все правда так плохо? — недоверчиво спросил я.

— Очень плохо! — Лида тряхнула головушкой. — Да что говорить-то, вот вас самих, Алексей Филиппович, помните как перевязали?

Помнил я, честно говоря, только ощущения от двух перевязок моей раны — непосредственно на месте, где меня достал осколок шведской бомбы, и потом в полевом лазарете. Лучше бы, конечно, те ощущения забыть, но это, боюсь, получится у меня не сегодня и не завтра, если вообще когда-нибудь получится. Как те повязки выглядели, не помнил вообще напрочь. Вот примерно так ей и ответил.

— Оно и к лучшему, что не помните, — с чувством сказала Лида. — А я вот помню, вас сюда привезли когда, я как раз дежурная была. Ужас ведь! Корпии мало и та какая-то лежалая, бинт постиран из рук вон плохо, и того пожалели — два раза только и обмотали, а сверху какой-то тухлой ветошью! И это в полевом лазарете вас так перевязали, а уж какую вам на месте повязку наложили, мне и представить боязно! Я, может, потому вас и не признала, что такая ужасная повязка была!

Вспомнив, какие аккуратные и чистые повязки накладывала мне Лида, когда ухаживала за мной в первый раз, помогая доктору Штейнгафту, я подумал, что на таком фоне любая повязка, наложенная в полевых условиях, будет смотреться ужасно. Впрочем, если здесь все еще стирают бинты…

С чего у нас вообще зашел разговор о повязках с перевязками? На днях в госпиталь привезли раненых, не то чтобы так прямо уж много, но и не мало. Шведы попробовали-таки снова двинуть на Усть-Невский, им начали объяснять, что прохода и проезда нет, объяснений этих они не поняли или, скорее, не захотели понять. Большой битвы, однако, не получилось — до шведов, видимо, все-таки дошло, что их не пропустят, а генерал-полковник Романов посчитал, надо полагать, что потери в такой битве стали бы для армии излишними. Тем не менее раненых у нас в госпитале прибавилось, и Лида активно возмущалась тем, с какими небрежно наложенными и грязными повязками они поступили.

По ее словам, связано такое безобразие как с нехваткой самого перевязочного материала, бинтов и корпии то есть, так и с непониманием важности соблюдения чистоты (про стерильность я вообще молчу, здесь, похоже, и слова такого не слышали) при перевязках. Причем если в полевых лазаретах еще что-то соображали и повязки вроде той, с которой меня сюда привезли, делались только от нехватки бинтов, то солдатики запросто могли и заткнуть рану ветошью, и перевязать чем угодно, что только под руку подвернется.

Что же касалось медикаментов, используемых при перевязках, все было не так грустно, но, к сожалению, только в теории. Все-таки наличие в этом мире магии приносит не только благо, но и зло. В обсуждавшемся нами случае благом следовало считать наличие таких действенных целебных артефактов, как ингибиторы Парацельса и витализаторы Попова-Бурмайстера, а злом — практически полное отсутствие привычных мне в прошлой жизни кровоостанавливающих, обеззараживающих и заживляющих средств наружного применения. При этом витализаторы выдавались в войска в мизерных количествах и под строгий отчет, а потому лекаря жутко боялись их потерять и использовали крайне неохотно. Ну а что вы хотите, корпус витализатора сделан из серебра, вот начальство и не торопится вводить подчиненных в соблазн. Ингибиторы сравнительно дешевы, но свойства свои сохраняют очень недолго. То есть нужно их много, а сделать запасы не никак не получается.

В общем, хорошо, что мы с Лидой на эту тему побеседовали. А то, знаете, была у меня мысль изобрести тут индивидуальный перевязочный пакет… Нет, он бы вполне нормально работал, но при мизерном производстве марли и отсутствии дешевых непромокаемых материалов изделие получилось бы непомерно дорогим и закупать его для армии никто бы не стал. В общем, сама идея рабочая, но вот о ее воплощении в жизнь говорить можно будет не сегодня и не завтра. Заодно мне наука — прежде чем рваться в бой с очередным прогрессорством, изучить текущее положение дел. Однако же, пусть и не припомню я сейчас, в чем разница между асептикой и антисептикой[33], но вводить тут и то, и другое определенно необходимо…

С инкантированием штуцеров все шло проще, дело-то уже привычное. Собрав целую бригаду артефакторов, как тех солдатиков, что давал мне в помощь подполковник Малеев, так и специалистов, которых привел Иван Матвеевич, мы с Дикушкиным разделили между ними работу. Не скажу, что далось нам распределение обязанностей без труда — солдатикам, искренне не понимавшим, что эти штафирки вообще могут соображать в стрельбе, и тем самым «штафиркам», у которых на лицах было написано «ребята, ваше дело в шведов палить, а артефакты наполнять мы и сами умеем», пришлось выслушать от меня немало хлестких образных характеристик как себя лично, так и своего заведомо неправильного подхода к общей работе. Гражданские от такого обхождения слегка обалдели с непривычки, но, видя, как авторитетнейший для них Дикушкин лишь хитренько улыбается, смирились и включились в работу. Вымотало все это меня очень сильно, но теперь я со спокойной душой мог передать дело Ивану Матвеевичу, напомнив, что он всегда может обращаться ко мне в случае каких-либо затруднений, как в работе, так и в отношениях с особо непонятливыми подчиненными. Подчиненные прониклись.

После обеда меня в очередной раз осмотрел штаб-лекарь Труханов.

— Вам, подпоручик, пора на ноги становиться, — обрадовал он меня после осмотра. — Сегодня же Лидия Ивановна принесет вам костыли и начнете потихоньку ходить, пока что с ними.

— И насколько это «пока что» затянется? — спросил я. Как-то не шибко меня радовала перспектива скакать с костылями.

— Посмотрим, подпоручик, посмотрим, — развел руками штаб-лекарь. — По уму если, то на седмицу-другую, но всякое бывает. Только вот хромать и ходить с тростью вам придется еше не знаю сколько, может быть, год или два, может, лет пять, а может, и всю жизнь. В любом случае на войну вы уже не вернетесь. Да и представление на увольнение от службы по увечью я вам тоже напишу.

— Я здесь по поручению государя, — профессиональное рвение штаб-лекаря следовало срочно поумерить, а то он так меня еще и в калеки запишет. — Вот как только то поручение исполню, так к вам за представлением и приду.

— Вот как? — без особого удивления переспросил Труханов. Похоже, и не таких видывал. — То есть вы не из Усть-Невского?

— Из Москвы, — пояснил я.

— Жаль. Раз уж я с самого начала имел дело с вашей раной, вам бы у меня и дальше лечиться, — да уж, если доктор о чем тут и сожалел, так о том лишь, что из-под носа уходит перспективный пациент.

— А вы напишите эпикриз, — предложил я как нечто само собой разумеющееся. Тьфу ты, никак до конца не отделаюсь от привычек из прошлой жизни!

— Эпикриз? — удивился штаб-лекарь.

— Простите, привык к латинским терминам, когда в Германии учился, — тут же придумал я оправдание. — Эпикриз, то есть записку с диагнозом, кратким изложением течения болезни, ранения в моем случае, методов лечения, использованных артефактов и лекарств, а также состояния на момент прекращения лечения у вас. Моему доктору с такой бумагой проще будет меня лечить.

— Вы, подпоручик, хотите сказать, что в Германии врачи пишут такие эпикризы? — Труханов мне явно не верил.

— Бывает, но все же крайне редко, — вывернулся я.

Господин штаб-лекарь ушел, что называется, в себя. Ну вот что такое, а?! Совсем же недавно обещал себе думать, прежде чем говорить! И так вляпался…

— Я ни о чем таком даже не слышал, — говорил он явно сам с собой. — Но, Господи Боже мой, насколько так было бы удобнее!

— А представьте, господин штаб-лекарь, насколько было бы удобнее лекарям и полезнее их пациентам, если бы такие записи велись на каждого больного или раненого, — кажется, настал удобный момент вмешаться в разговор доктора с умным собеседником.

Штаб-лекарь Труханов не сразу смог сфокусировать на мне взгляд. Наконец ему это удалось, и он смотрел на меня с некой задумчивостью. Похоже, он никак не мог решить, кем меня посчитать и как со мной поступить — то ли ввести в госпитале общее поклонение мне как провозвестнику высшей мудрости, то ли воткнуть между моих ребер ланцет[34], чтобы раз и навсегда избавиться от коварного искусителя. Однако уже через несколько мгновений стало понятно, что ударяться в крайности при рассмотрении даного вопроса господин штаб-лекарь не собирается.

— То есть вы считаете, что врач должен стать еще и писарем? — придвинув стул, Труханов уселся, слегка оторопевшая Лида встала за его спиной. — Хотя вижу, здравый смысл в вашем предложении, несомненно, присутствует.

— У вас есть сестры, — я даже плечами пожал, показывая очевидность решения. — Вы говорите, они записывают. Понятно, вам их записи придется проверять, чтобы исключить ошибки, но все проще, чем лично писать.

Труханов снова задумался. Похоже, рассматривал мою идею и так, и этак, находя в ней новые и новые возможности.

— С сего момента без чинов, — штаб-лекарь протянул мне руку. — Федор Антонович.

— Алексей Филиппович, — я принял и пожал руку доктора Труханова. Расту, понимаешь. Так-то с майором без чинов общаюсь, а теперь вот и с полковником считай что. Точно, расту. И еще мне снова удалось отличиться на ниве прогрессорства. А уже через полтора часа передо мной встала задача достичь прогресса в нелегкой борьбе с последствиями ранения — Лида принесла обещанные Федором Антоновичем костыли.

У старшей сестры оказался, что называется, глаз-алмаз — костыли идеально подошли мне по росту, поэтому передвигаться с их помощью получалось не так уж и сложно. Непривычно, это да. В прошлой жизни мне как-то тоже пришлось скакать на костылях почти месяц, но там-то костыли были из легкого металла с упорами под локти, а здесь — самые что ни на есть кондовые, деревянные, упирающиеся под мышки. Ну, о хай-тековских костылях из той жизни и мечтать не приходится — алюминия и титана здешняя металлургия вообще не знает. Что ж, буду, стало быть, скакать с деревянными.

Благодаря костылям у меня появилось новое развлечение — прогулки в госпитальном дворе. Я как раз успел поймать те самые замечательные февральские денечки, когда вроде и снег лежит белый-белый, и морозный воздух можно есть ложкой, и солнышко светит именно по-зимнему, ослепительно ярко, однако же совсем не припекая, но… Остановишься, принюхаешься, а в воздухе аж висит этакая весенняя дурь, когда хочется совершать красивые и приятные глупости, когда здравый смысл сомкнутым строем лихо и с песней марширует по общеизвестному адресу, и ты стоишь или идешь, улыбаясь, и видишь вокруг такие же глуповатые и счастливые улыбки.

Господи, а ведь шесть уже лет, как я, тоже на стыке уходящей зимы и осторожно подбиравшейся весны, ожил в теле Алеши Левского! И первое мое от здешнего мира впечатление и было как раз весенним — юная и прекрасная сестра Лидия…

— Алексей Филиппович! — о, легка на помине! Лида легко догнала меня и начала излагать: — К вам посетитель, сама не видала пока, говорят, офицер! Не иначе, господин майор пришли!

Ну да, раз офицер, то Лахвостев, больше некому. Мог, правда, и подполковник Малеев прийти, но это пока вряд ли. Ему еще рано, новые инкантированные штуцеры в его батальон пока не отправлены.

Раскрасневшаяся, с сияющими синими глазами, Лида стояла передо мной в своем ужасном мешковатом платье и накинутом поверх него полушубке — изящном и красивом, совершенно не подходящем к надетому под ним мешку. Да и что мне мешок?! Уж какая она под ним, я как-то видал, пусть только в наведенном враждебной магией видении, и уж вряд ли за это время что-то там изменилось в худшую сторону. Не знаю, провоцировала меня Лида или просто была готова к любому продолжению, но когда я привлек женщину к себе и впился в ее губы долгим жадным поцелуем, она не сопротивлялась, однако и не ответила. Такое пассивное послушание охладило мой пыл, и уже скоро я Лиду отпустил.

— Пойдемте, Алексей Филиппович, — она вела себя так, будто ничего не произошло, — не будем заставлять господина майора ждать.

Ну не будем, так не будем. По крайней мере, не оттолкнула, не требовала и даже не просила прекратить, уже неплохо. Тоже, не иначе, весну почуяла, улыбалась-то так же глуповато и радостно, как и я сам…

— Алешка-а-а! — ого, а Василий-то тут откуда? — Ну давай, рассказывай, как ты, где и как тебя угораздило? О, Лида, и ты здесь?!

— Лидия Ивановна, — имя-отчество я произнес с нажимом в голосе, — в нашем госпитале старшая сестра. Начальство, стало быть. А начальство надо чтить, — назидательно закончил я представление брату Лиды в ее новом качестве. Брат от такого поворота несколько притух, но быстро вывернулся.

— Почтительнейше прошу вас, многоуважаемая Лидия Ивановна, отдать вашим подчиненным самое строгое приказание напоить усталых воинов горячим чаем, — даже поклон отвесил, шут гороховый. Да, глянул бы сейчас на нас кто-то незнакомый, что мы братья, определил бы точно, но вот кто из нас старший, наверняка не угадал бы.

Пока добрались до моей палаты, я рассказал Ваське о своем ранении, так, буквально в нескольких словах — мне-то куда интереснее было услышать новости из дома, поскольку ответа на свое письмо я пока что не получил. Но тут нашла коса на камень — Васька тоже постарался отделаться от моих вопросов короткими ответами, чтобы осталось больше времени послушать бывалого боевого офицера. Я узнал, что дома все хорошо, что отец пропадает либо на заводе, либо у дяди Андрея, что матушка активно участвует в попечительстве над ранеными, что Митька усердно постигает военную науку и дома почти не бывает, что Татьянка не менее двух часов ежедневно щиплет корпию, а Оленька ей в том старательно помогает, что отец Маркел своими проповедями призывает паству вступать в армию и ополчение, что доктор Штейнгафт как раз-таки вступил в ополчение и служит в госпитале, что мой гимназический одноклассник Мишка Селиванов тоже воюет, как и его старший брат Яков, уже отвоевавший в свое время на Кавказе. Про Шаболдина Васька ничего не знал, зато неожиданно сказал, что дядя Петр Волков тоже вернулся в армию. Ну что ж, он-то к попыткам своей жены и дочери убить меня никакого отношения не имел, и я даже порадовался, что хоть война вытащила его из добровольного затворничества, к которому он сам себя приговорил. Сейчас Василий прибыл в Усть-Невский в составе Сводной Стремянной бригады, отправленной государем на войну. Взамен мне пришлось рассказывать брату о своих военных приключениях, о поступлении в ополчение, о Парголовской битве, о награждении, о превращении штуцеров в боевые артефакты и о том, как меня ранило. Васька еще донимал меня уточняющими вопросами, так что засиделись мы с ним до полуночи почти что.

— Алеша, а шведы — они какие? — спросил Васька напоследок, когда мы оба уже порядком устали от вопросов и ответов.

— Шведы? Шведы, Вася, железные, — ответил я, и, видя, что брат меня не понял, пояснил: — Сильные, выносливые, умелые, храбрые и злые. А потому очень и очень опасные. Но бить их можно. И нужно.

Уже проводив Ваську на выход, я подумал, что с маньяком проще, чем со шведами. Он-то, в отличие от них, не железный. И бить его не надо — достаточно будет изловить…

Глава 21. Короткая передышка

— Что ж, Алексей Филиппович, рад вашему возвращению, — майор Лахвостев и правда выглядел довольным, хотя и не очень здоровым. Впрочем, в имеющихся обстоятельствах это было объяснимо и нормально. Однако же в данный момент его, похоже, больше интересовало мое здоровье, точнее, документальное оформление предстоящего мне увольнения от службы как раз из-за сложностей с оным. Доложив господину майору, как именно видит эту процедуру штаб-лекарь Труханов, я ждал начальственного решения, и оно практически сразу было озвучено:

— Поскольку в настоящее время именно я являюсь вашим командиром, то со мною вам и надлежит согласовать время вашего обращения к штаб-лекарю Труханову относительно заключения о невозможности продолжать службу, — официальным тоном произнес Лахвостев.

— Причем наступит это время никак не раньше, чем будет изловлен маньяк, — продолжил я за моего командира.

— Отрадно видеть такое взаимное понимание, — улыбнулся майор. — И такую веру в успех нашего дела.

— А это не вера, Семен Андреевич, — ответил я. — Это уверенность, основанная на знании и понимании порядка вещей.

— Хм, сказать по чести, Алексей Филиппович, я успел отвыкнуть от вашей манеры выражать свои мысли, — если Лахвостев и удивился, то ловко скрыл удивление одной этой фразой. — Поясните.

— Маньяк, каким бы хитрым и изворотливым он ни был, остается, во-первых, одиночкой, а, во-вторых, человеком, душевно и умственно неполноценным, — напомнил я очевидную, как я считал, истину. — Мы же, представители власти и закона, многочисленны, действуем совместно и слаженно, а главное, наши умы и души не поражены болезненными искажениями образа Божия в человеке. А порядком вещей и здравым смыслом предусмотрено, что никакая удачливость, никакое везение никогда не позволят одиночке одержать верх над организованной силой и не дадут человеку ущербному превосходства над людьми правильными.

— Сразу видно университетское образование, — Лахвостев ответил не сразу, на осмысление моих слов у него ушло минуты полторы. — Но убедиться в вашей правоте я бы предпочел самым наглядным образом — увидев пойманного маньяка.

— Убедитесь, Семен Андреевич, — заверил я своего начальника, — и убедитесь тем самым образом.

…Да, госпиталь я наконец-то покинул. Штаб-лекарь Труханов, все еше находясь под впечатлением от моей идеи с составлением историй болезни, выпустил меня, можно сказать, по высшему разряду. Мало того, что написал тот самый эпикриз, выписку, если говорить словами из прошлой жизни, так еще и сделал мне ценный и полезный подарок, подрядив умельца из приписанных к госпиталю нестроевых изготовить для меня трость. Трость, сделанная не знаю даже из какого дерева, вышла удобной, красивой и даже на вид прочной, правда, не шибко легкой. Ну да и ладно, мне ж опираться на нее, а не в руках вертеть.

Попытки подступиться к Лиде я делал еще дважды, и оба раза с тем же результатом, как и в первый раз, то есть безрезультатно, если говорить без обиняков. Та манера реагировать на мои заходы, что выбрала для себя Лида — «я согласна, но ни шагу навстречу не сделаю» — совсем не подталкивала к продолжению. Ну какое, скажите, удовольствие можно получить от обладания женщиной, которая ведет себя как неодушевленный предмет? Нет, я готов допустить, что кому-то и такое понравилось бы, но это точно не я. Смешно, но я не знал, что мне делать — повторять снова и снова, надеясь, что рано или поздно Лида ответит, или же отложить свои попытки до лучших времен, которые неизвестно когда наступят. Да и как я узнаю об их наступлении? Вариант с любовной магией я так и не рассматривал, все-таки в данном случае это было бы не то. Ладно, пока об этом хватит.

Выбравшись из госпиталя, я отправился на нашу с майором Лахвостевым квартиру. С извозчиками в городе было не очень, трудности военного времени все-таки, поэтому Федор Антонович отрядил одну из приписанных к госпиталю повозок на доставку все еще числящегося на службе подпоручика Левского-второго (первым из состоящих на военной службе Левских числился Васька) к месту дислокации. Прибыв на квартиру, я с удовлетворением отметил, что тут не изменилось ничего, разве что мой денщик без начальственного пригляда слегка расслабился, но это несложно и недолго исправить. Впрочем, нет, кое-что изменилось — Семен Андреевич обрадовал меня известием о некотором подешевении сластей, и хотя к довоенному уровню цены еще не вернулись, но и то уже было неплохо. Вот мы и сидели, по старой привычке, с чаем да пряниками и обсуждали наши дела.

— А скажите, пожалуйста, Семен Андреевич, — начал я, когда пауза в нашей беседе чрезмерно, на мой взгляд, затянулась, — вы же старшего Бразовского, получается, боевой магией поразили?

— Видите ли, Алексей Филиппович, — не сразу ответил Лахвостев, — на ваш вопрос можно и утвердительно ответить, и отрицательно.

— Это, простите, как? — не удержался я.

— Это так, что любую магию, применяемую в бою, можно поименовать боевой, — с легким укором ответил Лахвостев. Кажется, моя непонятливость ему не понравилась. — А вот боевой магии как таковой, то есть специфических боевых магических приемов и практик, неприменимых нигде, кроме как на войне и на охоте, к нашим дням считайте что и не осталось.

— Почему? — мне стало интересно. Удачно как вышло, сейчас, похоже, я и разберусь с вопросом о боевой магии…

— Потому что хорошего стрелка из ружья выучить получается намного проще и быстрее, чем плохого боевого мага, — Лахвостев, похоже, даже удивился, как я не смог сам догадаться. — Про хорошего боевого мага я и не говорю, тут годы и годы нужны. И потому что если вам вдруг придет в голову попробовать остановить магией ружейную пулю, делать это я вам настоятельно советую не с той пулей, которая летит в вас. Причин исчезновения боевой магии немало и иных, но эти — главные.

— А жаровой зажим? — вспомнил я свою беспокойную юность.

— А вы, прошу простить, почему именно о жаровом зажиме спросили? — неожиданно заинтересовался Лахвостев.

— Побывал в нем однажды, — пришлось мне признаться.

— Вот как? — удивился майор. — И, уж простите еще раз, сколько вам удалось продержаться?

— Я на часы не смотрел, сами понимаете, — я даже руками развел, — но люди, которые врать не станут, сказали, что полминуты.

— Полминуты?! — изумился Лахвостев. — Как вам это удалось?!

— При мне была шашка, прикрылся ею, выставив перед собой, — объяснил я.

— Хм, слышал, что это дает некоторую защиту, но никогда не видел, потому и не верил — с сомнением произнес майор.

— Дает, — подтвердил я. — Иначе бы мы с вами сейчас не беседовали.

— Что ж, благодарю, буду знать, — Лахвостев с явным удовольствием отхлебнул чаю. — А вот Бразовский-старший, судя по всему, того не знал, на чем и погорел. Точнее, поджарился, — кровожадно усмехнулся мой начальник.

Что ж, ощущение было мне знакомо, так что какие мучения пришлось пережить старшему Бразовскому, я примерно представлял. Именно что примерно — у меня-то до необратимой стадии, слава Богу и спасибо монахам, так тогда и не дошло. И да, может, кому-то это покажется излишней жестокостью, но никакого сочувствия к этой конкретной жертве жарового зажима я не испытывал. Мало того, что отец Бразовского и Буткевича был организатором и вдохновителем воровства денег у казны и нормальной еды у солдат, так еще и на моего командира с мануалом кидался и диффертурную патологию наводил! Останься я сейчас один, много толку от меня в поисках маньяка было бы? Правда, пока вообще никакого нет, но так я ж еще и не начинал всерьез-то…

Но с боевой магией интересно получилось, ничего не скажешь. Расстреляли, стало быть, всех боевых магов из ружей, так ведь получается. Интересно… Опять же, Левенгаупт пишет, что боевую магию наиболее широко практикуют в Центральной и Южной Африке, Корее и Японии, ранее практиковали еще в Сибири до ее завоевания русскими и в Центральной и Южной Окказии до испанского завоевания. То есть большинство боевых магов в свое время русские и испанцы попросту перебили из огнестрельного оружия. А потом победители и сами перестали использовать боевую магию, убедившись, как справедливо отметил мой начальник, что хорошего стрелка из ружья обучить проще. Ну и ладно. Хотя один вопрос так и оставался пока что непроясненным, но эту проблему я решил тупо и просто, спросив Лахвостева:

— Семен Андреевич, а вы как тем же жаровым зажимом овладели? Я, например, про такой и не слышал, пока сам в него не попал…

— Я же в Иркутске долгое время служил, — ответил майор. — У тамошних бурят это еще сохранилось кое-где. А мне интересно стало, да и по служебной надобности пришлось несколько таких случаев расследовать…

Рассказчик из Лахвостева, честно говоря, так себе. Но тут он рассказывал настолько интересные вещи, что свои претензии к его манере изложения я задушил на корню, остатки их убрал подальше, и слушал, только что уши не развесив. Боевую магию буряты использовали исключительно во внутренних разборках, да еще против китайцев и монгол, и распространена она была не сказать, чтобы так уж сильно, но вот основательность, с которой буряты готовили своих боевых магов, впечатляла. Допускали к учению только мальчиков, которых отбирали, едва только у них обнаруживалась одаренность, и учили их двенадцать лет, причем это считалось первоначальным обучением. Отучившись эти двенадцать лет, начинающие боевые маги проходили испытание, после которого успешно его выдержавшие поступали в персональное учение к шаману, и когда тот решал, что у него им учиться больше нечему, становились учениками нойонов — так у бурят называются их князья, которые все поголовно тоже одаренные. Мне было жутко интересно узнать, каким образом русскому офицеру удалось попасть в учение к шаману и нойону, причем именно и только в учение, а не в полное подчинение, как это происходит у бурят с учениками, но Семен Андреевич об этом говорил как-то очень невнятно, явно многое недоговаривая.

— Вот так и научился, — завершил Лахвостев свой рассказ. — Не знаю уж, напрасно потратил время или как…

— Ну раз со старшим Бразовским справились, значит, не напрасно, — подлил я бальзама на начальственную душу.

— Это так, — не стал спорить Лахвостев. — Но иной раз думаю, что не потрать я тогда время и силы на овладение этим умением, остались бы они на что иное. Вот на предвидение то же, хотя бы. Я же не только жаровой зажим, я и еще многое другое из боевой магии знаю и умею. И послушайте, Алексей Филиппович, знающего человека: не лезьте в это. Не стоит оно того, совсем не стоит. Лучше пистолет револьверный себе приобретите да научитесь им владеть. Вещь не дешевая, но очень действенная.

Ну, с этим-то я спорить не стал. Тем более, револьвер у меня как раз был. Хм, достать, что ли, из дорожного чемодана? На войну я его с собой не брал, чтобы не возиться со снаряжением барабана, и не прогадал — ни разу не попадал там в такое положение, в котором револьвер мне прямо так уж и пригодился бы. А тут… Кто его знает, того маньяка, как и зачем он Буткевича выследил, но результат-то я видел… И оказаться на прозекторском столе мне совершенно не хотелось. Вот ни капельки, честное слово!

Тут я и поделился с Лахвостевым своими соображениями насчет того, что за личиной Парамонова скрывается некто, имеющий прямое отношение к городскому купечеству. Семен Андреевич в ответ обрадовал меня рассказом о том, что губные и сами это не хуже нас с ним понимают, а потому уже начали поиски в купеческой среде. Честно сказать, я тут не завидовал ни губным, ни купцам — их взаимная неприязнь, основанная на истовой вере губных в воровскую сущность купцов и столь же стойкой убежденности купцов в том, что губным от них только взятки и нужны, обещала тем и другим немало неприятностей самого разного свойства. Я же, когда мы с чаепитием закончили и готовились уже отойти ко сну, думал о другом.

Явный купеческий след, тянувшийся за фиктивной личностью Парамонова, нашептывал, что в деле могут иметь место и, так сказать, крайние методы конкуренции. Боюсь, придется еще долго и старательно разбираться, кому и на какие суммы перебегали дорожку Пригожев с Аникиным, и какое отношение к купеческим разборкам имел фон Бокт, раз уж и он у нас среди жертв. Тоже, знаете, работа не из приятных и ее будет, мягко говоря, много. Но!

Но против такой постановки вопроса молчаливо возражали три последних жертвы — Ермолаев, Лоор и Буткевич. Уж этих к конкурентным войнам никак не прислонить. Получалось, что три первых жертвы, Пригожев, фон Бокт и Аникин, вполне могли погибнуть в битве за деньги, а три последних, Ермолаев, Лоор и Буткевич — ну вот никак. И это при том, что губные клялись и божились — всех шестерых убил один и тот же душегуб. Ну вот как, как это могло сложиться?!

Как изрядный опыт моей прошлой жизни, так и тот, что успел накопиться в жизни этой, настойчиво говорили, что любая ситуация, какой бы сложной и запутанной она ни была, в основе своей имеет причину, понять и объяснить которую совсем не сложно. Поэтому я точно знал, что как только мы изловим маньяка и выявим причину его действий, то и тут все окажется простым и понятным. Вот только как бы это прояснение приблизить?

Стоп. А кого мы, собственно говоря, ловим? Маньяка, то есть человека с искаженными разумом и душой? Или расчетливого преступника, действующего по хитро продуманному плану для обеспечения своих неведомых нам интересов? Вот это вопросик…

Кое-как уняв волнение, охватившее меня от такого поворота моих размышлений, я попытался посчитать, в чью пользу говорят известные нам по данному делу факты.

Однозначно в пользу маньяка свидетельствовал единый типаж жертв, за исключением, понятно, Буткевича. Но он один, а жертв примерно одинаковой наружности — пять. Одинаковые орудия и способы убийства тоже голосовали за маньяка, тут даже Буткевич в строку приходился. Спонтанность (вслух бы не сказать, тут к таким словечкам еще не привыкли), установленная в случаях с фон Боктом, Ермолаевым и Лоором, и предвидение, которое я опознал в тех же убийствах — еше плюс версии о маньяке. Точнее, два плюса. Итого четыре голоса за маньяка. Минусы к «маньячной» версии — тот же Буткевич (хотя это еще как сказать) и четкое разделение жертв пополам по признаку отношения к купечеству — половина (купцы Пригожев и Аникин, а также чиновник Торговой палаты фон Бокт) такое отношение имела, а половина, включавшая мещан Ермолаева и Лоора вместе с армейским старшиной, а в прошлом губным стражником Буткевичем — нет. То есть маньяк набрал четыре плюса и два минуса, причем один из этих минусов можно было и списать. Неплохой результат, прямо скажем, очень даже неплохой.

Теперь поглядим, что у нас с расчетливым преступником, убивавшем ради своей корысти. Хм… Получалось, что ничего! Точнее, ничего, что можно было бы считать установленным фактом. Выгода от гибели Пригожева, фон Бокта и Аникина? А чья, простите? Бессонова, унаследовавшего деньги Аникина? Так у него железное алиби. Неустановленных лиц? Так надо их для начала установить.

Так что же, мы все-таки ищем маньяка? Да, помнится, приходило мне на ум, что маньяк мог и свою страсть к убийствам удовлетворять, и выгоду от них иметь. Но все же и в этом случае он прежде всего маньяк. А ключи к раскрытию его истинного лица и последующей поимке искать теперь можно аж в двух местах — выяснив, кто такой Парамонов, и найдя, где же и в чем пересекались маньяк и урядник губной стражи Буткевич. Интересно, если направлений поиска вдвое больше становится, вероятность находки от этого повышается или как?

Глава 22. Служебные тонкости

Старший губной пристав Поморцев встретил меня как родного, даже выскочил из-за стола мне навстречу, едва я переступил порог его кабинета.

— Алексей Филиппович! Рад, искренне рад снова вас видеть! Да вы прямо настоящий герой! — это он, я так понял, впечатлился моим «георгием». — Всыпали, стало быть, шведу, как оно положено!

Ну да, всыпали. Мне вот тоже всыпали, но я заострять внимание Поморцева на этом не стал, тем более он и сам, скосив глаза на мою трость и понимающе кивнув, перешел к животрепещущей теме.

— Нам когда Семен Андреевич сообщил, что вы ранены, мы все так переживали! — Хм, вот уж не думаю, что прямо-таки уж и все. Скорее всего, один Поморцев и переживал, со всеми остальными, с кем пересекался в городской губной управе, я не настолько тесно взаимодействовал, чтобы у них остались какие-то яркие обо мне воспоминания. А переживать за какого-то человека только на основе таких воспоминаний и можно. — А сам-то Семен Андреевич каков! Самолично со старшим Бразовским схватился! И ведь одолел же вора, натуральнейшим образом поджарил! И сам тоже пострадал, да… Такая вот она, государева служба-то, не просто так! Но за то и от государя честь да от людей почет! Вы-то теперь к нам снова?

— Я бы, Афанасий Петрович, в Крестовую управу пока что перебрался бы, — обозначить свой интерес я решил сразу. А чего тянуть?

— В Крестовую? — Поморцев перешел на деловой тон. — Говорил Семен Андреевич о таком вашем интересе, говорил, припоминаю. Не поясните подробнее?

— Маньяк Буткевича не просто же так убил, раз засаду на него устроил. Вот и хочу поискать, где и как они могли пересекаться. Наверняка же могли. Найду — легче будет и маньяка искать.

— Это да, — немного подумав, признал Поморцев. — Это вы, Алексей Филиппович, пожалуй, верно подметили. А мы тогда будем купчишек шерстить, глядишь, и там что найдется.

А вот это прямо подарок! Ценный причем подарок и своевременный. Такое разделение направлений поиска меня более чем устраивало. На городское купечество одного меня никак не хватит, а вот бумаги внимательно проглядеть, да поговорить с губными, а если кто найдется, то и со свидетелями — работа мне вполне по силам. Остается, правда, поиск полумифического Парамонова, но это снова к губным. Хотя… В его чисто фиктивной сущности губные уже убедились, так что искать будут не самого «Парамонова», а того, кому такая личина впору придется.

Поморцев озадачил дежурного дьяка приготовлением бумаги, каковая должна была обеспечить мне режим наибольшего благоприятствования в Крестовой губной управе, и пока приказание исполнялось, велел подать в кабинет чаю. За чаем мы немного поговорили о текущем положении. Афанасий Петрович считал, что войну шведы уже проиграли и дело оставалось за тем лишь, чтобы они сей неприятный для себя факт поскорее признали. Тут он выразил надежду, что таковому признанию поспособствует известная приверженность шведов к рациональному мышлению, на что у меня нашлось возражение, которым я и не замедлил поделиться.

— Знаете, Афанасий Петрович, — доверительно сказал я, — шведы, они же немцам близкая родня. А уж немцев я худо-бедно, но знаю, четыре с половиной года среди них прожил, и скажу вам, есть у их рационального мышления одна пренеприятнейшая для их соседей особенность. Если немцы, вполне рационально просчитав все, что им известно, решат, что победа окажется на их стороне, будет очень и очень сложно заставить их признать и принять противное. Шведов в бою я видел, и должен сказать, что наши северные соседи в таком подходе готовы проявить упорство и упрямство едва ли не большие, чем соседи западные. Впрочем, думаю, генерал-полковник Романов найдет, как и чем заставить шведов к тому самому рациональному мышлению поскорее обратиться.

— Хорошо сказано, Алексей Филиппович! — Поморцев вежливо хихикнул. — И правда, Романов-то их заставит за ум взяться! Только и правда, поскорее бы уж…

Чаепитие у Поморцева я, прислушавшись к своему желудку, назначил исполняющим обязанности обеда, точнее, уже исполнившим — до того мне хотелось поскорее засесть в Крестовой губной управе, куда я, выбравшись из-за стола, и отправился. Ходить с тростью оказалось, кстати, делом непростым, и главная трудность тут была чисто психологическая. Нормальный человек как ведь считает? Правильно, что подпереть надо больную ногу, вот и пытается держать трость с ее стороны. А надо-то со стороны здоровой ноги! Да-да, и не спорьте! Потому что так вы, стоя на здоровой ноге, делаете шаг одновременно больной ногой и тростью. А взяв трость со стороны больной ноги, вам на пострадавшей ноге стоять и придется. Пусть это и продлится долю секунды, но, уж поверьте, никакого удобства вам не обеспечит и приятных ощущений не доставит. И все же так и хотелось взять трость в правую руку… Но ничего, почти привык.

В Крестовой губной управе все опять началось с чаю — видимо, бумага из управы городской подействовала на старшего исправника Дмитрия Ивановича Горюшина столь же сильно, как «георгий» на моей груди и хромота. Ясно же было, что заработать эти отличия я только и мог на защите города от неприятеля. За чаем мне пришлось выслушать сетования господина старшего исправника, как ловко провел их мерзавец Буткевич, к коему никогда никаких нареканий по службе не было, в ответ я заверил Горюшина, что Палата государева надзора никоим образом не считает, что это его личный промах — я же не дурак с самого первого дня портить отношения с начальником тех людей, с кем мне нужно будет работать, да еще, по всей видимости, немалое время. Заодно мы обговорили и порядок моей предстоящей деятельности. Дмитрий Иванович выделил мне небольшой кабинет, где имелся даже несгораемый шкаф, показал, где хранятся архивные записи, познакомил с людьми, с которыми предстояло взаимодействовать, причем если меня представил, как оно положено, тем, кто был чином выше, то мне представлял не только тех, кто чином ниже, но и тех, кто формально состоял в равном со мной чине одиннадцатой стати, тем самым сразу обозначая мое перед ними преимущество. Пустячок, казалось бы, а приятно. Еще приятнее, и уж тем более полезнее для меня стало отданное Горюшиным распоряжение, чтобы по утрам к моей квартире подавали казенную коляску для поездки в управу, а к концу дня в той же коляске возвращали меня на квартиру. Нет, определенно, официально числиться героем — это хорошо. Можно, понятное дело, считать, что за эти начальственные милости я заплатил своим ранением, а можно и наоборот — что это справедливая компенсация за то самое ранение. Тут уж, как говорится, кому что ближе.

Оставшись один в своем кабинете, я поудобнее устроился за столом и принялся размышлять, примерно прикидывая, что мне надлежит делать и как это все лучше устроить. Итогом размышлений стало составление примерного перечня действий, просто чтобы ничего не забыть. Составлял я его в своей записной книжке, потому что когда пишешь, то запоминаешь лучше. Помню, в гимназии тех, у кого были сложности с правописанием, преподаватель словесности Кирилл Матвеевич оставлял после уроков и несчастным грамотеям приходилось переписывать десяток-полтора страниц из какой-нибудь книги. Впрочем, из чувства милосердия Кирилл Матвеевич обычно давал для этой работы книги, гимназистам явно интересные — приключенческие романы или записки путешественников. И оно работало — после нескольких сеансов такого, казалось бы, тупого и бессмысленного переписывания гимназисты делали заметно меньше ошибок в письме. То есть, пока они переписывали, то запоминали, как правильно пишется то или иное слово, хотя по-прежнему не понимали, почему нужно писать именно так[35]. Вот и я сейчас писал, чтобы не пропустить мимо своей памяти ни одного из тех дел, что мне предстояли.

А предстояло мне, ни много, ни мало, выяснить, да поподробнее, чем вообще занимался на службе урядник губной стражи Павел Буткевич. И уже в списке его повседневных дел и обязанностей выискивать, где и как могли пересечься пути губного стражника и неуловимого маньяка. Для себя я почти смирился с тем, что это надолго, но никак иначе не получалось — те же поиски Парамонова для меня были попросту недоступны.

Для начала я обратился к бумагам, сопровождавшим прием на службу в губной страже и дальнейшее по той самой службе продвижение русского подданного Буткевича Павла Ионова, двадцати лет от роду, римско-католического вероисповедания, из крестьян, уроженца села Подбродье Подбродской волости Свентянского уезда земли Виленской, каковые были составлены 9-го марта 1805-го года. С учетом того, что в армию Буткевич перевелся в сентябре 1821-го года, получается, что прослужил он в губной страже шестнадцать с половиной лет, выйдя за это время из рядовых стражников в урядники, то есть поднявшись по служебной лестнице на четыре ступеньки. В армии за два года он продвинулся еще на два чина вверх. Строго говоря, не на два, а на один — повышение с урядника до старшего урядника он получил уже в армии, но по выслуге в губной страже. То есть в губной страже повышали Буткевича в чине раз в три с небольшим года, а в армии для этого понадобилось только два года. Ну да, в губной-то страже у него брата-начальника не было… Так, что там у нас? Собственноручно написанное прошение о приеме в службу, характеристика от волостного старосты, выписка из метрической книги и характеристика от приходского священнослужителя, свидетельство из народной школы… Да уж, есть что почитать.

Написанное Буткевичем прошение меня, прямо скажу, сильно удивило. Откуда, спрашивается, у двадцатилетнего крестьянского парня безупречная грамотность? Нет, я помню, что он незаконный сын дворянина, но вряд ли его учили в гимназии… Ага, вот и объяснение: «учился чтению, письму и счету в господском доме, испытания проходил в волостной народной школе». Тогда да, раз в господском доме, то и учителя господские. Заглянув в школьное свидетельство, обнаружил отличные оценки по чтению, письму, счету и хорошие по Закону Божию и русской истории. Интересно, и правда, так успешно прошел испытания или в школе прекрасно знали, чей он сын, и потому натянули оценки?

Выписок из метрической книги оказалось аж две — о рождении нашего героя (отцом записан крестьянин Иона Буткевич) и о его венчании с некой Марией Константиновой Юрасовой, семнадцати лет. Так, а Буткевичу тогда было девятнадцать. Ну, у крестьян такое происходит быстро. А вот выписок о рождении детей нет — значит, все пятеро родились уже когда Буткевич служил в Усть-Невском…

Смотрим дальше. Характеристика от волостного старосты… Что?! «Богобоязненный и законопослушный»? М-да, и где были те добродетели, когда он убивал Маркидонова? «В порочащих его связях не замечен», ага, не «не имеет», а «не замечен», вот интересно, что за этим кроется на самом деле? Остальное — обычная словесная водица, не несущая смысловой нагрузки. Короче, писано для галочки. А это, между прочим, не просто характеристика, а почти что официальная рекомендация. Как бы Лахвостеву не пришлось ехать в те места снова, чтобы посмотреть, кто там в волостной управе сидит, такой добрый…

К характеристике от приходского ксендза о. Фаддея Симоновича прилагался еще один лист, свидетельствовавший, что доставлена она «в запечатанном пакете, следов вскрытия коего не обнаружено». Хм, интересно, что ксендз решил не показывать Буткевичу, самолично доставлявшему тот пакет в губную управу?

Ну да. Ксендз высказал осторожное предположение, что Буткевич является незаконнорожденным сыном помещика Бразовского. Что еще интересно, ни слова о богобоязненности героя характеристики ксендз не написал, хотя, казалось бы уж ему-то Сам Бог велел. То ли умел отец Фаддей разбираться в людях, то ли знал что-то о Буткевиче, а может, у него просто с тем самым помещиком Бразовским не сложились отношения… Теперь это не важно. Важно другое: как, имея прямое указание на родство Бразовского и Буткевича, приняли Буткевича в армию?! Именно прямое, все же прекрасно понимают истинный смысл таких «предположений», раз уж их вписывают в официальную бумагу!

Я сделал себе пометку проверить аналогичный набор бумаг, связанный с переводом Буткевича в армию, и задался вопросом: если послужная ведомость Буткевича, куда, по идее, должны подшиваться все вообще бумаги, касающиеся его службы, хранится в ставке городового войска (помню же, как Лахвостев ее читал!), то почему бумаги, представленные самим Буткевичем, хранятся здесь, в губной управе? Был и еще один вопрос: почему я такой дурак, что не озаботился предоставлением мне доступа к той самой послужной ведомости? Ну да, для того придется в ставку мотаться, но так у меня ж теперь есть служебный транспорт!

Впрочем, вопрос о моих умственных способностях я, сами понимаете, озвучивать не стал, а вот насчет бумаг, которые должны вроде бы совсем не здесь храниться, поинтересовался. Седой и сухой (не иначе, прямо на службе и высох) старший дьяк, надзиравший за архивом, мельком глянул на листы, вызвавшие у меня интерес, и пояснил:

— Так, ваше благородие, порядок такой. Со всех бумаг, что касаемы приема в службу, при переходе служивого человека в другое ведомство делают списки[36] и хранят их по месту приема. Тут и пометки стоят, что это списки, вот, извольте, — с этими словами он ткнул пальцем в угол лежавшего первым листа, где и красовалась украшенная завитушками в начале и конце надпись «списокъ». Да, это я, конечно, сглупил. Читал-то я внимательно, а главного и не заметил… Хорошо хоть, старший дьяк тактично опустил глаза, всем своим видом показывая, что не хотел меня поддеть и не будет о моей оплошности распространяться. Умеют вот так без слов все объяснить люди пожилые, умеют…

Зато майору Лахвостеву я о промахе военных, не обративших внимания на родство принимаемого на службу Буткевича с ходатайствовавшим о его принятии капитаном Бразовским, доложил. Ох, и смачно же Семен Андреевич выругался! До невозможности грубо, но именно что смачно. Не знаю уж, как там ругался тот же Бразовский, но мой начальник показал свои таланты с неизвестной мне раньше стороны.

— Вот, значит, как?! Бразовский за его перевод просил, и никто даже не поинтересовался и не проверил, с чего бы вдруг? Хорошо, что откопали это, Алексей Филиппович, очень хорошо! Уж я найду, кому там этой гадостью под хвостом намазать, а то что-то они там совсем мышей не ловят! — майор добавил еще пару непечатных оборотов.

— Мне бы, Семен Андреевич, к послужной ведомости Буткевича доступ получить, — выложил я свою просьбу. — Без нее трудновато придется…

— Получите, Алексей Филиппович, обязательно получите, — заверил меня Лахвостев. — Завтра же, в самом крайнем случае послезавтра вам ее с нарочным прямо в Крестовую управу и доставят. Я их заставлю службу справлять как оно положено!

Назавтра с утра мы вышли с квартиры вместе. Я, проявив некоторую вольность со служебной коляской, велел возничему сначала ехать в ставку городового войска, где и вышел майор Лахвостев, и лишь затем мы двинули в Крестовую губную управу. Даже не хочу предполагать, что в ставке устроил Семен Андреевич, но к обеду объемистый пакет с послужной ведомостью Буткевича уже лежал на столе в моем кбинете. Вот это я понимаю, скорость решения вопроса!

Глава 23. Я начинаю соображать

— Ну, здравствуй, Хабибуллин, — весело поприветствовал я хозяина мастерской.

— И вашему благородию здравствовать желаю, — а вот у хозяина я веселья не заметил… Он что-то сказал на непонятном мне языке, по-татарски, должно быть, мальчонке лет двенадцати и тот шустро умотал куда-то в едва заметную за кучей всякого хлама боковую дверь. — Аллах будь к вам милостив, что привело вас к бедному Яшке?

Что привело, что привело… Наткнулся я, изучая служебную жизнь скромного урядника губной стражи Буткевича, на одну интересную историю, и возникли у меня кое-какие вопросы. Собственно, за ответом на один из них я к Яшке-татарину и заглянул.

За неполный месяц, что я сидел в Крестовой губной управе, я составил довольно подробное расписание служебной деятельности Буткевича начиная со дня, когда маньяк убил купца Пригожева, и вплоть до перевода урядника из губной стражи в армию. По дням, во всяком случае, пропусков не было — на каждый день почти за год у меня было записано, что в тот день делал Буткевич по службе или же день был у него выходным. Более того, примерно по половине дней служебные действия Буткевича я сумел расписать еще и по часам. Разумеется, для написания этого титанического труда мне приходилось не только просиживать штаны в кабинете. Нет, я проводил немало времени на ногах, обходя территорию, за порядок на которой отвечала управа, я шерстил архивные полки, я беседовал с губными стражниками, как в самой управе, так и на местах, где они несли свою службу. Сидеть, конечно, тоже приходилось, изучая все то, что попало на бумагу. Вот так и попался мне прелюбопытнейший эпизод службы Буткевича в губной страже.

Девятого августа двадцать первого года в половине восьмого пополуночи Буткевич за какой-то надобностью зашел в трактир Подшивалова — заведение, как я понял, довольно низкого пошиба, однако же по меркам Барандина околотка, где у Буткевича был дом, чуть ли не шикарное. Сам Буткевич потом говорил, что ему показались подозрительными трое зашедших в трактир людишек, вот и захотел посмотреть, что там к чему. Подозрения, как тут же выяснилось, были вовсе не беспочвенными. Во-первых, людишки те прямо в трактире на Буткевича и напали — да, прилюдно на губного стражника в форме, чего простая уголовная шушера себе не позволяет. Во-вторых, они-то оказались не простой шушерой, а шайкой некоего Николки Рюхина. И, в-третьих, их тогда старательно, но до того дня безуспешно искали, подозревая, что именно они дерзко ограбили дом известного в городе заводчика Полуднева, унеся в числе прочей добычи драгоценности его супруги. Буткевич, однако, оказался уголовникам не по зубам — самого Рюхина, а также кинувшегося в схватку на стороне воров трактирщика он застрелил из двуствольного пистолета, еще одного зарубил тесаком, да одного тем же тесаком изрядно поранил. Долго этот раненый не прожил, однако перед смертью успел признаться подоспевшим губным, что да, это они ограбили Полуднева, а к Подшивалову пришли на встречу со скупщиком, собиравшимся купить у них бриллиантовое колье, самую дорогую часть их добычи. Увидев входящего в трактир губного стражника, воры решили, что это за ними и накинулись на него. Буткевич тогда получил премию в двадцать пять рублей серебром, похвальную запись в послужной ведомости и заслужил в губной управе репутацию человека решительного и бесстрашного. Ну, это понятно — с точки зрения губных никак иначе эта история выглядеть не могла. А вот у меня, как я уже сказал, появились вопросы.

Начнем с того, что огнестрельное оружие губная стража использует нечасто, а потому носят стражники его при себе тоже далеко не каждый день. Почему Буткевич в тот день был с пистолетом?

На тот самый день местные губные назначили проверку трактира — осведомители неоднократно сообщали, что Подшивалов ведет делишки с ворами. Почему Буткевич зашел в трактир как раз за четверть часа до начала проверки? Мог ли он вообще знать о ней заранее?

При применении оружия губным стражникам положено по возможности не убивать противников, а наносить им ранения, чтобы потом можно было допросить. Стрелять, например, губных учат в конечности, рубить и колоть тесаком полагается тоже руки и ноги, а основной предписанный служебными наставлениями способ его применения — это вообще удар плашмя по голове. Почему же Буткевич стрелял и рубил сразу насмерть?

Ну и на закуску: почему у воров не было при себе того самого бриллиантового колье, если они пришли на встречу с его покупателем?

Ответы на первые два вопроса я нашел довольно быстро, не покидая здания Крестовой губной управы. На выдачу пистолета Буткевич подал прошение, как только осел в Барандином околотке, до этого семья снимала жилье по разным местам в городе. Мотивировал необходимость иметь при себе оружие Буткевич вполне логично — мол, люда воровского в околотке немало, могут и на злодеяние против служивого человека покуситься. По службе ходил он с пистолетом по особому распоряжению только, а вот на службу и со службы — при оружии.

Знал ли Буткевич о дне и часе намеченной проверки трактира Подшивалова, я в точности установить не сумел, но выяснил, что вполне мог и знать. По крайней мере в самой Крестовой губной управе это известно было, а разговоры на служебные темы в служебных же кабинетах и коридорах никто не отменял. Но для себя я решил, что Буткевич знал, а то какое-то слишком жирное совпадение получилось бы.

Поиски ответов на третий и четвертый вопросы я, подумав, решил поменять местами и начать с вопроса четвертого. Почему именно к Хабибуллину пошел? Ну так он же и скупкой краденого занимался, и с Буткевичем знался, да и мне кое-чем обязан, вот я и понадеялся на Яшку-татарина. Как оказалось, не зря…

— Что ж, Хабибуллин, я так понимаю, ты по мне не скучал, — усмехнулся я. — Но у меня к тебе кое-какие вопросы появились. Ответишь — больше к тебе не приду.

Выглядел Хабибуллин настороженно, но мое обещание больше не приходить, похоже, его успокоило.

— В прошлый раз вы, ваше благородие, меня пообещали отпустить, как отвечу, и отпустили. Раз снова обещаете, снова отвечу, — смиренно сказал он. — Яшка милость больших людей помнит.

— Что краденое ты больше не скупаешь, мне губные сказали, — начал я с легкой дозы успокоительного, — но у меня к тебе по старому делу вопросы. Когда Николка Рюхин с подельниками заводчика Полуднева обчистили, к тебе они приходили с теми драгоценностями?

— Приходили, — покаянно закивал Хабибуллин. — За две тысячи рублев отдавали. Только я их прочь завернул.

— А что так? — я сделал вид, что не понимаю.

— Яшка бедный, — горестно вздохнул Хабибуллин, — у Яшки таких денег и не было никогда. Зато умный, — тут он скромненько улыбнулся, — и в такое дело не полез бы.

— Ну да, ну да, — с доверчивым видом я покивал головой и тут же резко сменил тон и чуть не рявкнул: — А Буткевичу ты о том говорил?!

— Говорил, ваше благородие, — испуганно признался Яшка.

— И что Буткевич? — продолжал я свой натиск.

Хабибуллин мялся, никак не решаясь говорить.

— Ты, Хабибуллин, давай, не бойся. Буткевич давно мертв, Рюхин со своими людишками тоже, тебе сейчас не их надо бояться, а того, что я твоим словам не поверю, — я постарался, чтобы голос мой звучал ласково, но Яшку это, как я и надеялся, не обмануло. Да я и не пытался его обмануть, просто когда таким голосом озвучиваешь вполне реальную угрозу, она воспринимается еще страшнее.

— Велел передать им, что нашелся покупатель, да чтобы они приходили с товаром к Сеньке Подшивалову, — не поднимая глаз, тихо сказал Хабибуллин.

— И приходили в тот самый день, когда он их там порешил? — понимающе спросил я. Хабибуллин опять закивал.

— И часто ты так к Буткевичу обращался, когда к тебе приходили? — шевельнулась тут у меня мыслишка, решил проверить.

— Нет, ваше благородие, редко. Буткевич у меня только побрякушки покупал золотые да серебряные, камни дорогие, а мне же такое редко приносили.

— Что ж, Хабибуллин, спасибо тебе, помог, — порывшись в кармане, я вытащил оттуда серебряный полтинник и положил его перед Яшкой. Понятно, это не так много, но все больше, чем ничего. Может, Хабибуллин мне еще пригодится, может, и нет, но за то, что я узнал, полтинника было не жалко.

— Вашему благородию спасибо, — прибрав монету, Яшка встал и низко поклонился. — Вы со мной по-доброму, и я вам все рассказал.

…Слова, коими старший исправник Горюшин охарактеризовал своего бывшего подчиненного, я, пожалуй, пропущу. Почему — сами понимаете. Скажу лишь, что слов тех сказано было немало, и произносил их Дмитрий Иванович с чувством, что называется, с выражением.

— Обыск бы надо у Буткевича дома провести, — напомнил я, когда фонтан начальственного красноречия иссяк.

— Если только вдова те драгоценности не продала уже, — проворчал Горюшин.

— Золото в войну продают только когда есть уже нечего, — напомнил я. — Да и не продашь просто так то, что у Полуднева украдено. Так что если только мелочь, о которой Хабибуллин говорил, в деньги обратить смогла, и то не всю.

— И то верно, — согласился Горюшин, на том мы и расстались. Он занялся отданием соответствующих приказов, я же переместился к себе в кабинет составить письменный отчет о визите к Хабибуллину.

Пока я максимально кратко и ужато излагал суть разговора с Яшкой-татарином, вспомнил высказанную Лахвостевым убежденность в том, что на службе в губной страже много не наворуешь. Ошибаетесь, Семен Андреевич, ох как ошибаетесь! Ежели к делу подходить творчески, даже простой урядник губной стражи может себе не только карман наполнить, но и найдется у него что в тайничок положить, да, глядишь, и не в один…

Все это, разумеется, в более обтекаемых и не ущемляющих начальственное самолюбие выражениях, я и высказал, когда за традиционным вечерним чаем господин майор поинтересовался моими успехами.

— Знаете, Алексей Филиппович, — Лахвостева мой рассказ вверг в легкую задумчивость, — я вам иной раз поражаюсь. Ладно, Буткевич, там изначально к воровству склонность была, да желание мошну набить, вот и развилась у него этакая во зло направленная изощренность ума. Но так ему и лет немало, опыт был. А у вас-то в ваши годы та изощренность даже посильнее будет, хоть и, слава Богу, не во зло вы ее обращаете! Это же надо было суметь думать, как Буткевич, чтобы историю с его заходом в трактир так размотать!

— Нет, Семен Андреевич, это надо было думать лучше Буткевича, — я постарался увести разговор в сторону от темы возраста. Ну некомфортно я себя чувствую, когда мне про него напоминают. Да, здесь я молодой, хотя двадцать один год по здешним меркам — это человек вполне взрослый. Аглая моя столько и прожила на свете. Но по двум-то своим жизням я куда как старше и опытнее, и чем меньше народу здесь будет это замечать и тем более осмысливать, тем мне спокойнее. — И воровскими умышлениями разум не отягощать, — завершил я.

— Да, вы правы, — с готовностью признал Лахвостев. — Уж простите, Алексей Филиппович, — тут он как-то нехорошо усмехнулся, — но ежели бы вы, не приведи Господь, к тем самым злоумышлениям обратились, я бы, пожалуй, вас поймать не смог. А уж я-то, грех жаловаться, в розыске воров человек не последний.

Я вежливо хихикнул, нагнув голову, показывая понимание и принятие столь своеобразной похвалы. Главное, с темы моего возраста съехали.

Столь умиротворенно-философское настроение моего командира имело свое объяснение. Как раз вчера Лахвостев вернулся из госпиталя, где два дня проходил очередной курс лечения, и лечение, как я полагаю, было успешным. Выглядел Семен Андреевич, во всяком случае, куда лучше, чем даже седмицу назад, а уж если сравнивать с тем, каким я его увидел, когда он пришел ко мне в госпиталь…

Вообще, поводов для благостного настроения хватало. Хватило бы и того лишь, что наконец-то наступила весна, причем наступила по-настоящему, а не просто по календарю. Пусть весеннее солнышко мы видели и не каждый день, но когда оно появлялось и отражалось в многочисленных лужицах и ручейках, это превращало жизнь в какой-то невероятный праздник, или, скорее, в предвкушение праздника, который вот-вот наступит и принесет с собой много-много радости. Пусть и чуть-чуть, но подешевел чай — чем не радость для таких чаевников, как мы с господином майором? А еще и датчане порадовали, объявив Швеции войну. Сделали они это сами по себе, насколько мне было известно, никаких договоренностей насчет союза и совместных действий против шведов у короля Христиана с царем Федором не имелось, однако же как тут не напасть на извечного соперника, ежели он завяз в русских снегах, да получил при том изрядную трепку? Собственно, нам такое рвение со стороны Дании тоже было на руку. Даже если война у датчан со шведами будет вестись только на море, что представлялось вполне вероятным, перспектива воевать на два фронта все равно очень сильно приблизит шведского короля к принятию наших условий мира. Тем более, эти самые два фронта не совсем равноценны — войну с нами шведы начали, чтобы отобрать чужое (пусть когда-то давно оно и принадлежало им), а вот против датчан им придется воевать, чтобы не отдать именно свое, можно сказать, исконное, потому как король датский, вступая в войну, нацеливался на Норвегию или хотя бы на ее часть. А необходимость защиты своей территории, согласитесь, предполагает уже немножко иной уровень мотивации. Впрочем, это их шведские проблемы. У меня, несмотря на весну, и своих хватало.

Пусть на улице уже торжествовала весна, Лида успешно боролась с моим весенним настроением, по-прежнему изображая бесчувственную куклу. С успехом, замечу, изображая. Что-то, не иначе, предвидение, подсказывало, что какой-то способ заставить ее поменять свое поведение есть, но вот что это за способ, для меня до сих пор оставалось неведомым. Честно сказать, мне уже начинало казаться, что напрасно я вообще пытаюсь к ней подступаться, но… Почему-то не покидала меня уверенность в том, что овладев, наконец, женщиной, которая первой в этой жизни заинтересовала меня именно в этом плане, я преодолею некий рубеж, после которого перейду на новый уровень, более высокий. Бред, скажете? Не буду спорить. Но я тут уже не раз и не два убеждался в том, что если кого и надо слушать, то в первую очередь самого себя.

Главная же моя проблема ежедневно и беспрестанно напоминала о себе в Крестовой губной управе. Вот никак, никак у меня не выходило найти, где же Буткевич мог пересечься с маньяком.

— А может, и не было никакого пересечения? — среагировал на очередную мою по этому поводу жалобу Лахвостев.

— Было, Семен Андреевич, было! — возразил я командиру несколько резче, чем следовало, и, чтобы сгладить эту резкость, пустился в объяснения: — Маньяк убивал Буткевича целенаправленно, устроив засаду, а не по внезапному наваждению, как это имело место с прочими его жертвами! Он знал, кого убивает, и понимал, что Буткевича ему нужно убить! А такого не могло быть, если бы они не пересекались! Если только…

— Что «если только»? — поинтересовался Лахвостев, когда я, что называется, вывалился из действительности, пораженный своим же озарением. Ну точно, как же мне такое раньше в голову-то не приходило!

— Если только, — слегка дрожащим голосом начал я и продолжил уже не то чтобы с уверенностью, но хотя бы со спокойствием, — если только их пересечение было не тем, которое мы ищем.

Глава 24. На пороге разгадки

— Это как же? — не понял Лахвостев.

— Вот смотрите, Семен Андреевич, — пустился я пояснять. — Что мы с вами ищем? Мы ищем упоминание о таком действии, совершенном Буткевичем при исполнении своей службы, которое можно истолковать как его встречу с маньяком. То есть, стоял, к примеру, Буткевич в оцеплении да приложил плашмя тесаком какого-то проныру, пытавшегося через то оцепление проскочить. Проныру того забрали в холодную, потом допросили на предмет выяснения да и отпустили на все четыре стороны, потому как никакого воровства за ним не числится. Или же безо всякого оцепления был Буткевич послан арестовать некоего подозрительного человечка да привести его в управу. Человечка потом тоже отпустили, но запись о нем осталась. Причем и оцепление, и арест подозрительного человечка должны иметь хоть какое-то, хоть самое малое касательство к поискам маньяка. Если бы нечто подобное мы нашли, это был бы для нас повод снова взять того проныру с тем человечком да допросить их уже по-нашему. Ведь так?

— Так, Алексей Филиппович, — сдержанно кивнул Лахвостев, пока явно не улавливая, к чему я его подвожу.

— Но все это обстоятельства, в которых Буткевич действовал бы строго по закону, — уточнил я.

— Именно, — подтвердил Лахвостев.

— Так вот, Семен Андреевич, раз мы ничего такого не нашли, это вовсе не значит, что ничего и не было. На самом деле мы не нашли никаких случаев, где маньяк и Буткевич могли бы пересечься при совершении Буткевичем действий законных, — на последнее слово я сильно нажал голосом. На лице моего начальника появились первые признаки понимания, и пора было показывать ему мои выводы, пока он до собственных не додумался.

— Но, как показал разговор с Хабибуллиным, Буткевич мог совершать и незаконные, — тут я снова нажал голосом, уже на слово «незаконные», — действия. Ту же скупку краденых драгоценностей, например. Или даже убийства, как в случае с шайкой Рюхина. И вот эти-то его действия в служебные бумаги губной управы уже никоим образом не вписаны.

— И вы хотите сказать… — ага, сообразил-таки. Оно и понятно — все-таки кто попало до майора государева надзора не дослужится.

— Да, — кивнул я. — Я хочу сказать, что пересечься Буткевич с маньяком вполне мог и незаконно. Более того, я уверен, что не просто мог, а так оно и было. И только по одной этой причине мы такого пересечения до сих пор не обнаружили.

— И каким же образом такое могло бы произойти? — Лахвостев явно заинтересовался моими выводами.

— Да каким угодно! — пришлось мне признать. — Получить от него взятку по какому-то другому делу, арестовать по поводу, совершенно с поисками маньяка не связанному, да мало ли что еще! Не будем забывать, что у нас еще болтается в неизвестности несуществующий Парамонов, и каким боком его к маньяку прислонить можно, мы пока и не знаем. А Буткевич вполне мог и с тем Парамоновым пересечения иметь, — я постарался, чтобы фамилия несуществующего человека прозвучала издевательски.

Лахвостев тихонечко ругнулся. Я его хорошо понимал, было с чего ругаться, ох как было! Я и сам бы выругался, но это начальству можно при подчиненных крепкими словами выражаться, а наоборот… Тоже, наверное, иногда можно, но пробовать, по крайней мере сейчас, я не буду.

— И что теперь думаете делать? — кажется, Семену Андреевичу даже интересно стало, как я стану выкручиваться из этого, прямо скажу, незавидного положения.

— Продолжать копаться в бумагах и опрашивать губных, — пожал я плечами. Ну в самом-то деле, а что мне еще оставалось?

— Ну да, — после недолгого раздумья выдал Лахвостев. — Ничего иного тут не придумать. Хотя… — он снова ненадолго задумался, — …хотя вы-то, пожалуй, придумать сможете. Не удивлюсь, если придумаете, не удивлюсь.

На том наше вечернее чаепитие и завершилось. Мы оба быстро пришли к мысли, что утро вечера мудренее, да и отправились спать. Вера начальника в мои способности меня, конечно, вдохновляла, но пока что она оставалась единственным светлым пятном в моей розыскной деятельности. Зато с утра поводов для радости прибавилось…

Утренние газеты обрадовали известиями об отступлении шведов от Усть-Невского и их преследовании нашими войсками. Я, правда, так и не понял, что именно вынудило шведов к отступлению — понимание того, что две войны сразу для королевства слишком много, действия наших войск или то и другое вместе, но что угрозы городу больше нет, газеты утверждали однозначно. Новости эти обрадовали, что вполне естественно, не только нас с Лахвостевым, но и весь город. На улицах раздавались крики «ура!» и пока я добрался до Крестовой губной управы, не раз вспомнил добрым словом старшего исправника Горюшина, благодаря которому ехал в коляске — военных, да еще с наградами, на улице останавливали и всячески поздравляли, норовя затащить в ближайшее питейное заведение, а то и поднести чарку прямо на месте. Нет, мне такое было бы, наверное, приятно, но, во-первых, столько я, пожалуй, не выпью, а, во-вторых, я ж на службу еду, а не просто так.

В управе повод порадоваться тоже нашелся, пусть и не с самого утра. К обеду вернулись чины, проводившие обыск у вдовы Буткевича. Вернулись, можно сказать, с победой. Да нет, не с победой даже, а прямо-таки с триумфом! В подполе им удалось обнаружить тайник, спрятанный, как они рассказывали, очень хитро, но перед поисковым артефактом не устоявший. Из тайника извлекли и доставили в управу то самое бриллиантовое колье, две пары серебряных серег, да еще пару золотых с каменьями, с полдюжины золотых да серебряных колец, золотой перстень с крупным темно-красным камнем, да десяток серебряных нательных крестиков. Старший исправник Горюшин при их виде нахмурился.

— Вот же паскуды, кресты с людей снимать! Может, и с убиенных тоже… Вот что, Арсений Сергеевич, — обратился он к младшему надзирателю Смирнову, — составь-ка ты подробную опись этих крестиков, особые приметы их перепиши, да снеси их потом отцу Исидору в храм. Потом с ним решим, что тут сделать можно… А ты, Фома Алексеич, — это уже столовому дьяку Микитову, — пришли ко мне писаря потолковее, будем с ним писать докладную о сыскании драгоценностей Полуднева. Вам, Алексей Филиппович, — очередь дошла и до меня, — от лица всей управы поклон. Ждем теперь наград да премиальных, так что и вас я в наградной лист впишу обязательно! Уж размотали вы это дело, так размотали! Прямо хоть отдавай вам моих людей в обучение!

Тут же откуда-то на столе появился штоф ореховой настойки, немного погодя к нему волшебным образом добавилось большое блюдо с нарезанным небольшими кусочками сыром и маленькими булочками с корицей. Каждому досталось по чарке, поднесенной лично старшим исправником с добрыми словами. И ведь не скажешь, что пьянка на рабочем месте, нет, просто благодарность от любимого начальства с занесением в желудок.

Снова сунувшись после краткого застолья в бумаги, я обратил внимание на то, что слишком уж часто мне в них попадается один и тот же почерк. Такие круглые, очень разборчиво прописанные буквы. Бумаг, написанных этим почерком, хватало, и как-то непохоже было, что вышли они из-под пера здешних писарей. Или тут принято отдавать бумаги на переписывание набившим в чистописании руку опытным специалистам, чтобы потом легче было читать? Вообще, такое много где практикуют, удобно же. И тут я вспомнил, где этот почерк попался мне впервые. Не поверив самому себе, я извлек из несгораемого шкафа послужную ведомость Буткевича и раскрыл ее там, где было подшито писанное им прошение о приеме на службу в губную стражу…

— Так Буткевич часто за губных приставов бумаги писал, — растолковал мне надзиратель Акинфиев, к коему я обратился за пояснениями. — Почерк у него был уж больно хороший, опять же, тонкости службы он понимал, не то что писаря. Уж ежели Буткевича кому из приставов в помощь отряжали, считай, что половина той помощи как раз в писании бумаг и была, — тут Акинфиев усмехнулся.

Так-так-так… Вернувшись к себе в кабинет, я начал было соображать, что и как мне делать с новым знанием, но тут меня вызвали к телефону. Звонил Лахвостев, возбужденным, похоже, что от радости, голосом приказавший мне сей же час явиться в городскую губную управу. Смысл приказа я не понял, но от подчиненных требуется выполнение приказов, а уж их понимание — это, знаете ли, как получится.

Лахвостев и Поморцев встретили меня, демонстрируя прямо-таки превосходное настроение. Оба светились довольством, как будто после хорошего обеда, вот только хищноватое поблескивание глаз говорило о том, что для кого-то это их состояние может обернуться очень даже большими неприятностями. Хм, надеюсь, не для меня…

— Вот, Алексей Филиппович, извольте ознакомиться, — дождавшись, пока я займу место за приставным столом, Поморцев подвинул мне стопку бумаг. Что ж, ознакомлюсь, раз уж просят.

Переданные мне бумаги оказались допросными листами. Некий Сытов, столовой подьячий городской Торговой палаты, будучи допрошен сегодня утром, рассказал преинтереснейшую историю о том, как столоначальник фон Бокт помог купцу Аникину выиграть судебную тяжбу за складское здание в Усть-Невском порту. Строго говоря, никаких незаконных действий фон Бокт не совершал — используя разницу в вариантах толкования некоторых статей Гражданского Уложения, подзадержал всего на пару дней выдачу сопернику Аникина затребованных тем документов. Но этой пары дней как раз и хватило, чтобы суд принял решение в пользу Аникина. Решение, кстати сказать, тоже абсолютно законное. Любопытный и поучительный казус, которым я бы наверняка заинтересовался при других обстоятельствах, в этот раз, однако, оставил меня безучастным. А вот упоминание некоего Парамонова, по странной случайности заглядывавшего к фон Бокту перед той задержкой и сразу после нее, вызвало у меня интерес неподдельный и немалый.

— А вот и еще, — Поморцев забрал прочитанные мной бумаги и передал следующую стопку листов. Просмотрев их внимательно, я узнал, что на Беляковских верфях один из инженеров вспомнил, как Парамонов Дмитрий Борисович высказывал сильную заинтересованность в скорейшей достройке парохода «Бабочка». Дело, в общем, обычное — заказчику всегда хочется, чтобы заказ его исполнили побыстрее. Только заказчиком парохода числился не Парамонов, а купец второй тысячи Аникин Венедикт Павлович.

— Помните, мы с вами допрашивали Воробьева, приказчика купца Аникина? — спросил Поморцев. Я, разумеется, помнил. Воробьев тогда как раз говорил, что у Аникина есть-де некие тайные доверенные люди, добывающие для него сведения, причем говорил именно по приказу самого Аникина, напускавшего таким образом туман, в котором прятались те, кто на самом деле передавал ему информацию, помогавшую обходить конкурентов.

— Значит, вот кого скрывал Аникин, — медленно сказал я. — Только смотрите, Афанасий Петрович, Семен Андреевич, какое дело, — ну вот, придется людям праздник портить. Они все такие довольные, а я сейчас буду показывать им, что не все так хорошо, как того хотелось бы…

— И какое же? — это уже Лахвостеву интересно стало.

— А такое, что прикрытие этому своему тайному осведомителю Аникин обеспечил аж двухслойное. Сначала он отводил всем, и нам в том числе, глаза от Парамонова. Но вот установили мы это, и что? Парамонов, напомню, лицо несуществующее. И нам теперь придется браться за второй слой прикрытия — выяснять, кто же это такой на самом деле.

— Да уж, верно сказано, второй слой, — Лахвостев с некоторой задумчивостью пошевелил пальцами. У вас-то, Алексей Филиппович, есть какие соображения на сей счет?

Ну вообще… Они что, меня сюда вытащили только для этого? Чтобы поинтересоваться моими соображениями? Или так не терпелось похвастаться установлением связи Парамонова с Аникиным и его участия в тайных делишках убитого купца? Или это они напоминают таким образом, что я в деле далеко не главный? В голове сами собой всплыли еще несколько предположений, зачем меня сюда вызвали, и каждое новое было глупее предыдущего.

— Никаких, — честно признал я. А что они хотели? Чтобы у меня прямо через пять минут, как я это узнал, уже и соображения появились? Нет, столь высокое мнение о моих способностях душу мне, разумеется, грело, но, господа, надо же связь с реальностью как-то удерживать, не стоит ее терять, тем более вот так открыто…

Похоже, однако, что мой посыл Лахвостев и Поморцев не услышали, поэтому спустя полминуты тягостного молчания я все же дал задний ход.

— Если упоминание о Парамонове попадется мне при изучении службы Буткевича, я самым тщательным образом с этим разберусь, — обещание я дал со спокойной душой, потому что мне оно ничего не стоило. Попадется мне на глаза фамилия Парамонов, я так и так займусь этим, и займусь действительно со всем тщанием. Не попадется — ну, значит не попадется.

— Кстати, о Буткевиче, — ожил Лахвостев. — Есть новости?

— Есть, — похвастался я. — Утром у его вдовы был обыск, нашли тайник с драгоценностями Полудневых и другими, законные владельцы коих пока не установлены.

— Вот же…! — незамысловато выругался Поморцев, а Лахвостев только покачал головой.

— Правда, я тут одного пока никак не пойму, — так, устрою-ка я кратенький, на минутку буквально, сеанс самокритики…

— И чего же? — Поморцев успел спросить первым, Лахвостев заинтересованным выражением лица поддержал вопрос.

— Откуда Буткевич брал деньги на скупку этого добра? Ладно, за полудневские бриллианты он пулями и тесаком заплатил, но остальное-то покупал за деньги!

— Значит, мздоимствовал, не иначе, — блеснул логичностью ответа Поморцев. Да кто бы спорил! Но, вот же незадача, мне же теперь еще и с этим разбираться… Ведь ни разу, ни разу пока так и не попадались мне признаки того, что Буткевич брал взятки. Плохо смотрел? Или хорошо спрятано? В общем, правило наказуемости инициативы и на сей раз сработало с неумолимой неотвратимостью. Или неотвратимой неумолимостью? Да хоть с чертом лысым, главное — сработало! Ох, кто ж меня за язык-то тянул? Так хорошо начинался день и так погано заканчивается…

Так. Стоп. Попробую внести в конец дня хоть сколько-то смысла. Сюда меня сорвали, когда я открыл для себя еще одну сторону служебной жизни урядника губной стражи Буткевича — красивый и разборчивый почерк, из-за которого ему часто приходилось выполнять работу писаря. А раз так, и раз я сейчас в городской губной управе…

— Афанасий Петрович, — обратился я к Поморцеву, — если уж я к вам сюда попал, мне бы дело об убийстве Аникина посмотреть.

— Так в Крестовой управе список с него есть, — не понял моего рвения Поморцев. — Завтра там и посмотрите. А сегодня в честь отступления неприятеля все по домам!

— Там, Афанасий Петрович, именно что список, — ну вот, я тут, понимаешь, поработать хочу, а меня домой гонят. — Мне подлинник нужен.

— Надеюсь, Алексей Филиппович, ничего срочного вы там вычитать не хотите? — с подколкой спросил Поморцев.

— Нет, срочного — ничего, — ответил я.

— Вот и чудненько! Значит, завтра, все завтра!

Поспорить, конечно, хотелось. Очень хотелось. Но я не стал. Завтра? Пусть будет завтра. Предвидение говорило, что завтра я могу узнать всё. Э-э-э, не понял — что значит «могу узнать»?! То есть могу и не узнать, что ли? Ну, бардак, уже родное предвидение загадки подкидывает… Ну и ладно. Завтра разберусь. Ради такого подождать до утра — да не вопрос!

Глава 25. Я знаю все!

Итак, у меня имелся выбор аж из трех вариантов дальнейших действий. Первый состоял в том, что я вот прямо сейчас мог пойти к Поморцеву и сказать, что знаю, кто такой Парамонов. Второй тоже подразумевал поход в кабинет Поморцева с известием о том, что я знаю, кто убил Аникина, да и Пригожева с фон Боктом тоже. Третий, сначала казавшийся мне предпочтительным, объединял в себе оба первых. Но я, поразмыслив, выбрал четвертый.

…Утром мы с Лахвостевым разделились. Он снова двинулся к военным, что-то у него там еще оставалось неулаженным, а я направился в городскую губную управу, где и засел, наконец, за то, что мне не дали сделать вчера — за чтение дела об убийстве купца Аникина. Собственно, в деле меня интересовал один-единственный документ, его-то я и прочитал несколько раз. То есть прочитал-то на самом деле всего дважды, а потом старательно выискивал, что в нем не так.

Почему я вообще взялся именно за эту, ранее мной уже виденную бумагу, и с какой стати полез искать в ней нескладушки с неладушками? Да потому, что это — единственный документ, отражающий хотя бы какое-то участие Буткевича в поисках маньяка. То есть речь-то шла о поисках убийцы купца Аникина, но сейчас мы считаем, что убил купца маньяк, вот о маньяке я и говорю. Более того, если я сам же и утверждаю, что пересечение Буткевича с маньяком до того, как маньяк его убил, было незаконным, у меня все равно пока что только этот допросный лист. А раз нет никакого другого документа, работаем с единственным имеющимся.

Спросите, по какой такой причине я не озаботился этим раньше? Да я вам таких причин с ходу несколько штук накидаю! Сами смотрите: во-первых, вплоть до разоблачения прочих художеств Буткевича к этому допросному листу никаких вопросов не было. Во-вторых, кто-то вскоре после знакомства с документом сбежал на войну. Показывать, уж простите, не буду — пальцем тыкать себя в грудь неприлично, а зеркала в кабинете нет. В-третьих, и это в данном случае главное, не накопилось до вчерашнего дня критической массы сведений, подтолкнувшей меня к такому поиску.

Дело в том, что вчера вечером, уже после того, как мы с господином майором покинули городскую губную управу и даже после вечернего чаепития, до меня, наконец, дошло, кто же прятался все это время под маской Парамонова. Нет, никаких доказательств своих умственных построений я не имел, но выводы из известных фактов делать никто мне не запрещал. Итак, чем, как нам точно известно, занимался тот самый Парамонов? Добывал для Аникина сведения? А откуда мы это знаем? Да со слов самого же Аникина в пересказе приказчика Воробьева! То есть никаких доказательств этому у нас нет. Вообще никаких! Зато мы знаем, что Парамонов посещал фон Бокта, когда тот виртуозно крючкотворствовал в пользу Аникина. Посещал, надо думать, чтобы занести фон Бокту наглядное подтверждение благодарности купца. И еще знаем, что Парамонов интересовался сроками постройки на Беляковских верфях парохода для того же Аникина. Значит, действительная роль Парамонова в том и состояла, чтобы выполнять поручения Венедикта Павловича. Да, присмотреть за пароходом сложной работой не назовешь, но вот в случае с фон Боктом поручение было, конечно, весьма деликатным. И именно потому никакой купец человеку со стороны такое не доверил бы.

А кому доверил бы? Правильно, либо верному приказчику, либо родственнику. С верными приказчиками у Аникина было явно не очень. Нет, с верностью там как раз наличествовал полный порядок — по крайней мере те из них, коих мне довелось допрашивать, верность хозяину хранили даже когда он давно уже был мертв, но ни один из них не отличался умом, а наличие оного в таких делах является обязательным условием. А единственным живым на момент тех событий родственником Аникина был его племянник Сергей Парамонович Бессонов. Да-да, тот самый Бессонов, которого подозревали в убийстве дяди, потому как не просто единственным родственником Аникина он числился, но и единственным наследником! Теперь-то понятно, почему я искал хоть какие-то неувязки в документе, на основании которого с Бессонова сняли подозрения? Вот, о том и речь!

Поначалу я пытался придраться к тому, что допросный лист с записью показаний Гришиной Антонины Игнатьевой, двадцати шести лет от роду, православного вероисповедания, вдовы, белошвейки, проживающей в Ладоге в собственном доме нумер одиннадцатый по улице Егорьевской, был написан карандашом, а подписи помощника губного пристава Штерна и той самой мещанки Гришиной выполнены чернилами. Хорошо, хватило ума сначала проконсультироваться у дьяков и узнать, что это обычная практика — носить с собой чернильницу губным приставам как-то не шибко удобно, а вот дома у того, кого пришли допрашивать, таковая может и найтись. Вон, даже у белошвейки, и то нашлась.

Следующим моим шагом стало внимательнейшее изучение состояния бумажных листов и написанного на них карандашом текста. Никаких видимых следов стирания записей каучуковой теркой я не обнаружил, но… Но погода порадовала ярким солнышком, и пусть вышло оно не особо надолго, мне как раз хватило времени увидеть, что некоторые фрагменты написаны не тем карандашом, что остальной текст. Гимназию я закончил не так уж и давно, поэтому технологии удаления карандашных записей с бумаги, не используя при этом терку, еще помнил, и хорошо себе представлял, как Буткевич убирал ненужные ему слова, а затем вписывал нужные.

Справедливости ради скажу, что следы разных карандашей, использованных для написания допросного листа, вполне могли мне и померещиться. Человек часто видит не то, что есть на самом деле, а то, что ожидает или тем более хочет увидеть. Я вот тоже человек, так что… Но ведь и старший губной пристав Поморцев относится все к тому же роду человеческому, а это значит, что и его можно убедить в позднейшем, по сравнению со всем остальным текстом допросного листа, написании отдельных его мест. Потому что я, например, был абсолютно уверен в том, что лист Буткевичем после скоропостижной смерти Штерна подделан, но мою уверенность к делу не пришьешь. А вот повторный допрос белошвейки Гришиной очень даже пришьешь, но для этого надо отправить человека в Ладогу, на что у меня полномочий нет, а у того же Поморцева — сколько угодно. Ну да, придется манипулировать аж целым старшим губным приставом, но так для дела же!

В этом, собственно, и заключался тот самый четвертый вариант, со слов о выборе которого я начал. Я, повторюсь, пребывал в полной уверенности, что алиби Бессонова после такой проверки отправится прямиком в ватерклозет, и Поморцев тут сам поймет, что именно Бессонов своего дядю и убил. Главной моей задачей будет объяснить Поморцеву, что Бессонов и есть тот самый Парамонов, и что именно он убил фон Бокта с Пригожевым, раньше, чем Афанасий Петрович сам сложит два и два и придет к тому же выводу. Эх, все-таки не блистал покойный купец Аникин богатой фантазией, не блистал. Обозвать Парамоновича Парамоновым — от купца второй тысячи можно было бы ожидать куда большего…

Впрочем, уже через несколько минут пришлось признать, что ожидать большего можно было и от меня. Ну хорошо, что Бессонов убил Аникина и фон Бокта, доказать будет несложно. Там, как ни крути, железная мотивация. Аникина Бессонов убил для ускоренного получения наследства, а фон Бокта — чтобы скрыть свою связь с делами Аникина. Вот в случае с Пригожевым мотивация уже слегка прихрамывает — тут вроде бы то же, что и с фон Боктом, но как бы и не совсем. Но это еще цветочки. Ягодки у нас похуже будут, потому как мотивация Бессонова в убийствах Ермолаева и Лоора не то что хромает на обе ноги, она вообще этих ног не имеет — то ли отрезаны, то ли даже без них родилась. Да и с Буткевичем получается какой-то бардак — зачем убивать того, кто сделал тебе алиби?! Прикинув так и этак, я решил, что это мы установим, когда возьмемся Бессонова допрашивать — от убийства дяди ему не отвертеться в любом случае. Да, пожалуй, и от фон Бокта тоже. А два убийства — это уже повод и для допроса под заклятием, и для обычного допроса с максимальным уровнем жесткости. Нет, речь не о пытках. В цивилизованной стране живем, в уголовном дознании такое у нас запрещено. А вот когда несколько допросчиков, сменяя друг друга, сутки напролет часами непрерывно задают одни и те же вопросы, да еще и есть, пить и спать не дают… Считать такое пытками или не считать, это уже, как говорится, тема для отдельной дискуссии. Перекрестившись, я прихватил допросный лист и отправился в кабинет старшего губного пристава.

Выслушав меня, Поморцев долго и старательно вглядывался в допросный лист там, куда я ткнул пальцем. То ли действительно человек рад обмануться, если это соответствует его ожиданиям, то ли просто палец у меня оказался волшебным, но минуты через полторы Афанасий Петрович разглядел-таки признаки подделки.

— Ну, Алексей Филиппович, ну, у вас и глаз! Вот что значит молодость! Углядели, так уж углядели! — восхитился Поморцев. — Да как вы вообще додумались это искать?

Пришлось в несколько ужатом виде повторить то, что я уже говорил на днях Лахвостеву о законных и незаконных вариантах пересечения Буткевича и маньяка, и напомнить, что поезда в Ладогу вместе с помощником губного пристава Штерном была единственным случаем, когда Буткевич имел прямое отношение к поискам убийцы.

— Вот я и решил проверить, а все ли с этим случаем чисто, — скромно закончил я.

— Сегодня же пошлю человека допросить Гришину повторно, — Поморцев азартно потер руки, — Да велю за Бессоновым присматривать негласно. Вы же Алексей Филиппович, примите совет опытного человека…

Я изобразил самое искреннее внимание и полную готовность не только выслушать предлагаемый совет, но даже и последовать ему. Получилось, похоже, с должным артистизмом, потому что Поморцев наклонился ко мне и, понизив голос, принялся меня увещевать:

— Вы сейчас езжайте к себе на квартиру. Отдохните, поспите, на ночь примите настоечки или водочки чуть-чуть. К девкам сходите, ежели есть к кому. Ежели нету, я вам посоветую к госпоже Жужиной, ни одного плохого отзыва о ее заведении не слышал. Как только человек из Ладоги вернется, Бессонова мы арестуем, тогда я за вами и пошлю.

Ну, насчет девок не знаю, а вот предложение отдохнуть и поспать мне очень даже понравилось. Я, правда, попытался изложить Поморцеву свои сомнения относительно наличия у Бессонова мотивов к убийствам Ермолаева, Лоора и Буткевича, но Афанасий Петрович только отмахнулся.

— Сам на допросе расскажет, не на первом, так на втором уж точно! И не таких обламывали! — пренебрежительно выдал он. На мой взгляд, спорить тут было не с чем, сам же так и думал. Просто как-то неспортивно, что ли. Да и хрен бы с ним, не в футбол играем.

Лахвостева на квартире не было, его раньше времени никто не отпускал, поэтому я отправился обедать. Эйфория от снятия с города угрозы неприятельского вторжения уже прошла, но рюмочку за счет заведения мне все же поднесли. Ну да, связать недавние события, мой орден, мою же хромоту и сделать из этого соответствующие выводы не так уж и сложно.

Неспешно работая ложкой, ножом и вилкой, я и так и этак прикидывал в уме, как бы увязать Бессонова со всеми убийствами, что числятся за маньяком. И да, еще и подделку Буткевичем допросного листа не забыть сюда вставить, да так, чтобы это увязывалось со всеми прочими событиями. Пусть и не в футбол играем, но вот хотелось, очень хотелось воссоздать всю картину происходившего самому, а потом уже сравнить с тем, что будет петь на допросах Бессонов.

Итак, что у нас получается? Бессонов, под маской Парамонова выполняя дядино поручение, надзирает за постройкой парохода и попутно убивает купца Пригожева. Сразу вопрос: зачем? Тот же Бессонов под той же маской заносит взятки фон Бокту, а несколько позже убивает и его. Тот же вопрос, но ответ вроде бы есть — на тот момент фон Бокт был единственным, кто точно знал, что Парамонов связан с Аникиным. Правда сейчас, в более спокойной обстановке, я не мог понять, как такое знание могло бы угрожать Бессонову. Хотя… Если фон Бокт знал, кто такой Парамонов на самом деле, для Бессонова это угрозу представляло вполне реальную. Значит, надо еще и с этим разобраться…

Дальше. Дальше Бессонов убивает любимого дядю. Ну, не такого уж и любимого, судя по результатам, но вожделенное наследство получает. Тут как раз все понятно, вопросы можно и не задавать, потому что ответы на них уже готовы. А вот дальше уже начинаются земли неведомые, где, по слухам, живут люди с песьими головами.

Зачем Буткевичу понадобилось идти на подлог и обеспечивать Бессонову алиби на время убийства Аникина? Какую пользу и выгоду поимел Бессонов, убив Ермолаева и Лоора? Почему он в конце концов убил Буткевича?

Теоретически, конечно, нельзя было отметать и такой вариант, что маньяк — не Бессонов. Если из шести убийств, что пока записаны на маньяка, на счету Бессонова три точно (фон Бокт, Аникин и Буткевич) и одно с высокой, что называется, степенью вероятности (Пригожев), то вот Ермолаев и Лоор могут оказаться жертвами кого-то другого. Да, тут, конечно, никуда не денешь единый почерк и одни и те же орудия убийства, но… Как я понимаю, обзавестись тростью с шарообразным набалдашником и стилетом неразрешимой задачей вовсе не является. Если кому-то потребовалось пойти по стопам Буткевича и изобразить из себя того самого маньяка, можно было и разузнать получше подробности и не повторять ошибок того же Буткевича с не той тростью и гвоздем вместо стилета.

Стоп! А не сам ли Буткевич того Лоора и убил, чтобы вытащить брата из-под ареста? С него бы сталось… Но куда в таком случае девать убийство Ермолаева, которое, не забываем, произошло намного раньше, чем Буткевич убил купца Маркидонова?!

Голова от всех этих вопросов у меня слегка перенапряглась, и еще рюмочку пришлось заказать уже за свой счет. Думаться лучше не стало, зато получилось слегка расслабиться, в умственном плане в том числе.

Вот в этаком малость расслабленном состоянии я и понял, в чем тут главная сложность. Не было у меня той самой точки опоры, которую в свое время запрашивал Архимед, чтобы перевернуть Землю. Когда я пытался разобраться с покушениями на себя, такой точкой стала для меня книга Левенгаупта — знания, которые я почерпнул из нее, подсказали направление дальнейших поисков, а там уже с помощью логики одно пошло цепляться за другое. Что бы могло стать такой точкой для раскрытия этой череды убийств?

Хм, а зачем вообще совершают убийства? Нормальные, я имею в виду, предумышленные, а не по пьянке или там когда хотел пугнуть, а силу не рассчитал? Ну, что из корыстных побуждений, это понятно. Причем вовсе не обязательно для получения какой-то выгоды, недопущение убытка тоже сойдет. Получение чисто эмоционального удовольствия также может стать поводом для убийства, это вам подтвердят не только те же маньяки, но еще и мстители. И часто убивают для того, чтобы скрыть другое преступление.

А теперь рассортируем по этим признакам наши убийства. Аникин и фон Бокт — однозначно корысть. Туда же Маркидонова, пусть убийца уже и известен. Пригожев… Тут вообще не пойми что. С Ермолаевым вместе. Буткевич — почти наверняка сокрытие иного преступления. Лоор, Лоор… Да мать же его чухонскую, вот он и есть та самая точка опоры!

Теперь я пребывал в полной уверенности, что знаю про эту череду убийств все. Эх, говорили же мне в университете, что систематизация — основа любой науки!

Глава 26. Потерялся и нашелся

Народу в приемной генерал-поручика Михайлова (новый чин он получил буквально на днях) было немного, но ждать мне не пришлось вообще — генерал принял меня сразу же, едва порученец доложил ему список посетителей.

— Это и есть ваша портупея? — заинтересованно спросил Михайлов, как только я доложился.

— Так точно, ваше превосходительство! — подтвердил я.

— Вольно, подпоручик, — генерал встал из-за стола и подошел поближе, рассматривая новинку.

Ну да, опять я занялся прогрессорством, на сей раз не из тщеславия и корысти, а по производственной, так сказать, необходимости. Сплагиатил у одного британца поясной ремень с плечевой портупеей, каковой и изготовили в армейской мастерской по моему заказу и под моим же надзором. Надобность в этом изделии появилась у меня, слава Богу, не по той причине, что у упомянутого Сэма Брауна[37], но поскольку при ходьбе моя левая рука постоянно была занята тростью, сойти за однорукого я вполне мог. Конечно, можно было бы просто прицепить на поясной ремень кобуру с револьвером, а шашку носить через плечо, но… Начнем с того, что не так это и удобно, а в продолжение напомним, что здесь ношение револьвера в поясной кобуре не практикуется ввиду большой пока еще редкости самих револьверов и потому никак не регламентируется. А в армии ведь как? Что прямо не предписано или по меньшей мере прямо не разрешено, то почти наверняка можно считать запрещенным. Так что озаботиться персональным дозволением ношения новой портупеи для себя — это не блажь, а предусмотрительность. Опять же, и Военной палате легче будет принять то, на что кто-то из генералов уже когда-то согласился.

— Покажите в действии, — велел генерал Михайлов, отойдя на несколько шагов.

Я выхватил шашку, отсалютовал ей генералу, убрал в ножны. Выхватив револьвер, я вспомнил правила техники безопасности из прошлой жизни и направил его стволом в потолок, после чего снова убрал в кобуру.

— И правда, удобно, — признал генерал-поручик. — И выглядит неплохо, вполне по-военному. Садитесь, подпоручик.

Усаживаясь, я обратил внимание, что на столе у генерала лежит мой рапорт, где я как раз и представлял свое изобретение и просил до рассмотрения вопроса о его принятии в армии дозволить пользоваться этим ремнем мне лично, в связи с обстоятельствами, возникшими вследствие моего ранения. Генерал размашистым почерком написал на первом листе рапорта резолюцию и показал мне.

«Подпоручику Левскому носить изобретенный им ремень дозволяю. Вопрос о введении ремня в армии передать на рассмотрение Военной палаты.

Начальник Усть-Невского городового войска генерал-поручик Михайлов»

Убедившись, что я резолюцию прочитал, его превосходительство украсил ее столь же размашистой подписью и поставил сегодняшнее число — 4-е апреля месяца года от Р.Х. 1824-го.

Что за необходимость возникла у меня в этом замечательном предмете амуниции? Вообще, рапорт я подал даже раньше, чем мне это понадобилось — не иначе, предвидение подсуетилось. Потому что уже вскоре за мной прислал старший губной пристав Поморцев, и к нему я ехал не в лучшем настроении — то же самое предвидение подсказывало, что пусть Афанасий Петрович угостит меня и хорошими, и плохими новостями, плохие будут посильнее. Не обмануло…

— Ущучили вы Бессонова, Алексей Филиппович, ущучили! — Поморцев с довольным видом выложил на стол несколько листов бумаги. — Вот, не откажите в любезности прочесть!

В любезности я Поморцеву не отказал, и не зря. Та самая белошвейка Гришина показывала, что уже говорила все господину приставу, но повторит еще раз: да, Сергей Парамонович провел у нее весь день двадцать девятого декабря двадцатого года да всю следующую ночь, но велел ей говорить, что был у нее и следующим днем. Господин пристав ее тогда на неправде поймал, лгать государеву человеку дальше она побоялась, да всю правду и сказала, и сейчас то же самое повторит. Ну да. А том допросном листе, где я углядел подделку, говорилось, что Бессонов был у нее до вечера тридцатого декабря, на чем и основывалась пропажа у следствия дальнейшего интереса к его персоне. Как пишут в учебниках по математике, что и требовалось доказать.

Следующая бумага, которую положил передо мной Поморцев, была составлена в городском учебном правлении и сообщала, что Сергей Парамонович Бессонов окончил в году от Рождества Христова одна тысяча восемьсот девятом Третью Усть-Невскую мужскую гимназию и при выпускном испытании показал третий разряд одаренности. Разряд, конечно, не сильно высокий, но для опережающего развития какого-то одного проявления одаренности вполне хватит…

— Только тут, Алексей Филиппович, такое дело… — настроение Поморцева как-то очень уж резко поменялось. Он виновато спрятал глаза, на какое-то время умолк и, вздохнув, продолжил: — пропал Бессонов.

— Как пропал? — не сразу сообразив, что к чему, спросил я.

— Да вот так и пропал. Дома его нет, прислуга говорит, уж четвертые сутки не появляется. У приятелей, нам известных, тоже его нет и к ним он не заходил. Две девки, коих Бессонов содержит, опять-таки утверждают, что за эти дни его не видели. То есть, ежели все они не врут, а они, судя по всему, не врут, что-то он почуял и затаился. Мне Семен Андреевич передавал ваши слова, что у Бессонова чутье, вот я и посчитал необходимым вас известить. Вам бы, Алексей Филиппович, надо сейчас осторожнее быть, из дома выходить пореже. Кто его знает, что он там замыслит — маньяк же…

Так, значит, Поморцев уже уверен, что Бессонов и есть маньяк. Да, интересно будет посмотреть на выражение лица старшего губного пристава, когда он узнает, что никакого маньяка нет вообще! Впрочем, никто, кроме некоего подпоручика Левского, об этом пока не знает, стало быть, и Поморцев сможет узнать только от меня. А для этого мне надо быть живым и не менее здоровым, нежели сейчас. Поэтому просьбу Афанасия Петровича быть осторожнее я, пожалуй, во внимание приму. В той, конечно, мере, в какой она не будет мешать мне заниматься другими своими делами.

Не скажу, правда, что дел этих было много. Собственно, таких, чтобы выходить на улицу, вообще только одно — пришла пора оформлять бумаги на выход в отставку. Да уж, год только с небольшим прослужил я в армии, а сколько всего со мной произошло! На войне побывал, успел и погеройствовать в меру, и ранение получить, а уж история с убийством купца Маркидонова да чередой убийств, которую пока связывают с маньяком, это ж вообще… Но что касается тех убийств, истории с ними скоро конец. Вот изловят губные Бессонова, и придет время рассказать им, что там было к чему. Лахвостеву я уже рассказал, так, в самых обших чертах. Меня, откровенно говоря, удивило, что Семен Андреевич не стал выспрашивать подробности, но он тут же и объяснил такое свое нелюбопытство.

— Вы же, Алексей Филиппович, будете писать подробный отчет, и, как вы понимаете, я его тоже прочту. А перед тем нужно будет довести итоги расследования до городского военного и губного начальства. Мы с вами ни тем, ни другим не подчинены и докладывать им, строго-то говоря, не обязаны, но оставлять их в неведении было бы непорядочно. Чтобы вам не писать все это дважды, я соберу всех заинтересованных лиц вместе, и вы им все в подробностях и поведаете. Я, как вы понимаете, тоже там буду присутствовать, и все от вас же и услышу, — возразить против столь стройного плана действий было нечего, да и не хотелось совершенно.

Но это все дело ближайшего будущего. Да и отставка моя тоже последует не сегодня и не завтра. Майор Лахвостев, как мой непосредственный командир, мне представление на оставление службы, конечно, подпишет, но окончательно уволить меня могут только приказом по полку, в котором я числюсь. А поскольку полк расположен в Москве, то только там такое и произойдет. Но вот врачебное заключение, на основании которого меня и уволят от службы, получить надо здесь, в госпитале. И потому я в один прекрасный день затянул шинель новым ремнем да и вышел из дому.

— О, здравствуйте, Алексей Филиппович, здравствуйте! — обрадовался мне штаб-лекарь Труханов. — Как ваша нога?

— Вашими стараниями, Федор Антонович, все хорошо, — бодро ответил я. — Хромаю помаленьку, не без того, но в общем и целом не так страшно, как оно, видимо, могло бы быть.

— Ну, вы что угодно говорить можете, получается у вас складно, но я все равно должен посмотреть, — на мой бодрый тон Труханов не купился. В общем, сказать, что все у меня с ногой хорошо, было, конечно, нельзя, но и сказать, что все плохо, было бы неправдой. Болеть нога не болела, так, ныла иной раз, да почему-то все время хотелось с ней поаккуратнее — наступать не сильно, поднимать не особо высоко, сгибать поменьше и так далее.

Штаб-лекарь велел мне раздеться до исподней рубахи, внимательно осмотрел ногу, заставил меня ходить взад-вперед, хорошо, трость при этом не отобрал. Затем он усадил меня на стол, сам присел на низкий табурет и осторожно ощупал раненое бедро, прислушиваясь при этом к чему-то, чего я не слышал вообще.

Приказав мне присесть на корточки и встать, Труханов убедился в том, что присесть-то я могу и сам, а вот встать — только опираясь на трость. А вот то, что одеться, намотать портянки и натянуть сапоги у меня получается без посторонней помощи, Федору Антоновичу понравилось — очень уж одобрительно он хмыкнул, когда я все это проделал.

— Раз в три-четыре дня приседайте. Как только сможете встать сами, без опоры — повторите на следующий день. Сможете встать сами три дня подряд — привыкайте и ходить без трости. Не сможете — отдохните и снова приседайте раз в три-четыре дня. Но прихрамывать будете еще очень долго, может быть, и всегда, — заключил штаб-лекарь. — Представление на увольнение от службы вам сейчас нужно?

Мы договорились, что бумагу штаб-лекарь пришлет с нарочным мне на квартиру в ближайшие три дня, после чего я поинтересовался, где и как мне найти Лиду — решил снова попытать счастья, раз уж здесь. Объяснил Федор Антонович доходчиво, и минут через пять я уже постучал в крашеную белой краской дверь под черной лестницей северного крыла, оценив короткой усмешкой маленькую хитрость Лиды — на двери красовалась мрачная черная табличка с большими желтыми буквами: «Не стучать! Вход воспрещен!».

— Вы?! — смена чувств, которые можно было прочитать на милом лице — от возмущения через удивление к радости — меня от души развеселила.

— Я, — больше добавить к широкой улыбке мне было нечего. — Пустишь?

Лида отступила, пропуская меня в маленькую каморку, назвать этот закуток комнатой не поворачивался язык. Чуланчик без окон, освещенный лампой об одном светокамне, выглядел, тем не менее, довольно уютно — место нашлось и для кровати, и для маленького столика с табуретом, и для полки с вещами и несколькими книгами, и для вешалки.

— А я вот свободна пока что, — невпопад сказала Лида, пряча густо покрасневшее лицо. — Думала, опять у кого-то из сестер что-то не выходит, а это вы пришли… А я тут… Простите…

Если я правильно понял, Лида пыталась извиниться за свой вид. Ох, и напрасно! Такой я ее никогда еще не видел, и сразу понял, что многое потерял. Нет-нет, никакой небрежности или, тем более, распущенности в ее облике и близко не было, и косы она заплела, и одета была хоть и по-домашнему, однако же вполне прилично, но… Вместо привычного темного мешка я видел легкое в бело-синюю полоску полотняное платье-халат, глухого платка на манер монашеского апостольника[38] на ней не было вообще, и глаз радовали золотые косы — в таком виде Лида смотрелась куда как веселее.

— Ты такая прямо вся весенняя, — мой немудреный комплимент заставил Лиду покраснеть еще сильнее, хотя куда, казалось бы, больше-то?

— Правда? — Робко подняв головушку, она виновато улыбнулась.

— Правда-правда, — тихо подтвердил я и притянул Лиду к себе.

Она опять не сопротивлялась и не отвечала. Будь на ней те же мешок с платком, все, видимо, так же и кончилось бы, как всегда до этого, но не сейчас. Остановиться, целуя и обнимая Лиду сейчас, одетую в нормальную одежду, я не мог и не хотел.

— Не надо… — полупрошептала-полупростонала Лида, когда я, сбросив ремень с шашкой и кобурой, шинель, кафтан и фуражку, взялся за застежки ее платья. — Пожалуйста…

— Не хочешь? — я решил, что любая ясность сейчас будет лучше поднадоевшей неопределенности.

— Х-х-хочу… — тихо-тихо выдала Лида, тут же протяжно застонав: — Хочу-у-у! Вы же сами говорили, что заветное надо только попробовать, а потом без него и не сможешь… Только я ж мужа не хоронила, и не знаю сама, вдова я или кто…

— Перед Богом всеведущим ты вдова, — мягко сказал я ей в ушко. — И ты сама это знаешь.

Лида на несколько мгновений замерла, а потом вдруг глубоко вздохнула и сама впилась в меня поцелуем. Именно так — впилась, впилась жадно, со всем наконец-то вырвавшимся на волю желанием…

…Придя в себя, я не сразу сообразил, где я и что со мной, но уткнувшаяся мне в плечо Лида заворочалась, что и вернуло меня на землю. Приподнявшись на локте, я откровенно любовался лежащей рядом красавицей. Как же она хороша! Просто чудо!

— Мне пора, — глянув на настольные часы, вздохнула она. — Ты еще придешь?

— Скажи, когда, — просто ответил я.

— Лучше всего в те же часы, — ну вот, вроде все уже решено, а она опять лицо прячет.

— Я в Москву скоро вернусь, — показалось, будет лучше, если я скажу ей заранее. — А ты когда?

— Война кончится, потом еще сколько-то времени, пока раненых долечим, а там и я тоже. Алеша, а ты правда хочешь, чтобы мы и в Москве… встречались? — неуверенно спросила Лида.

— Да, хочу, — нет, ну а что еще я мог сказать?

— Я же к тебе не смогу приходить, — она снова вздохнула. — Твоему отцу такое не понравится. А у меня дома… Не знаю даже… Боюсь.

— Чего ты боишься? — не понял я.

— Ну… Петрушин дом все-таки… Как будто он ушел и может вернуться…

Нет, так не пойдет. Что бы тут сделать, чтобы мертвый муж ее отпустил? А если так…

— Лида, — я взял ее за руку. — Я узнаю, что случилось с твоим мужем. Я найду, где он лежит. Обещаю.

— Найди, — Лида обвила меня руками и сбивчиво заговорила: — Найди, ты сможешь, только найди обязательно! А то он так и будет меня держать…

Ну вот, уже лучше. Если она сама хочет избавиться от этого наваждения, то и я смогу ей помочь.

Из госпиталя я возвращался в странном настроении. Вроде с Лидой все получилось, как мне хотелось. Вроде сам для себя еще раньше решил, что историей с исчезновением ее мужа займусь. Но вот никак не получалось избавиться от мысли, что что-то тут не то… или не так… или… Нет. Это вообще другое — предвидение подавало сигнал опасности. Так, и откуда бы та опасность могла бы исходить?

Убавив шагу, я осматривался по сторонам, стараясь, чтобы мое поведение выглядело более-менее естественно. Мало ли, офицерик из захолустья попал в большой город, вот и вертит головой, обалдевая от местных достопримечательностей. Так, а вот, кажется, и главная достопримечательность. По крайней мере, для меня главной была именно она. Точнее, он — повернувшийся ко мне боком высокий мужчина постарше меня в легком пальто и широкополой шляпе, принявшийся при моем приближении рассматривать что-то в витрине магазина готового платья. Ага, ловит мое отражение в стекле витрины и отслеживает. Почему именно на него я обратил внимание? Трость. У него была трость с шаровидным набалдашником.

Свернув на улицу, где было не так многолюдно, я на ходу расстегнул кобуру. Идущего следом врага я чувствовал спиной, слегка вспотевшей то ли от моего напряжения, то ли от его ненавидящего взгляда. Так, а теперь чуть прибавить шагу, и вон в тот проулок.

— Стоять! — я успел оторваться на расстояние, давшее мне время выхватить револьвер и обернуться раньше, чем он успел меня нагнать. Приказ мой, подкрепленный наставленным револьвером, Бессонов выполнил.

— Брось трость! — скомандовал я. Он медлил, и пришлось повторить: — Брось, я сказал!

Он и бросил — мне в лицо набалдашником вперед. Храбро, да. Но глупо — опершись на свою трость, я повернулся, уклоняясь от летящего «подарка», и выстрелил ему в ногу. Промахнуться с такого близкого расстояния не смог даже я — пуля попала Бессонову в левую ногу чуть выше ступни, и он огласил окрестности диким воплем. Вот и отлично, а то я уж думал, как губных звать буду…

Глава 27. Доклад в узком кругу

— Ваше превосходительство, господа, — возгласил майор Лахвостев с приличествующей моменту торжественностью, — настало время подвести черту под этой в высшей степени запутанной историей с маньяком и дерзкими убийствами.

Почтеннейшая публика приняла это утверждение с благосклонным согласием. Публики той, правда, и было-то всего четыре человека — главнозаведующий городской губной управой генерал-надзиратель князь Белосельцев, заведующий Крестовой губной управой старший исправник Горюшин, старший губной пристав Поморцев да главный военный дознаватель Усть-Невского городового войска майор Степанов. Генерал-поручик Михайлов, коего тоже приглашали, сослался на занятость и заверил, что будет удовлетворен докладом Степанова.

— С позволения вашего превосходительства, — Лахвостев обратился к старшему из присутствующих, — докладывать будет подпоручик Левской. Именно Алексею Филипповичу принадлежит честь разгадки череды совершенных Бессоновым убийств.

— Хорошо, — с некоторым удивлением согласился князь Белосельцев. — Прошу всех садиться. Вы, подпоручик, тоже можете докладывать сидя.

— Ваше превосходительство, господа, — это уже я начал излагать свой доклад, когда все уселись. — Прежде всего я хотел бы особо выделить два основных, главных положения. Первое — все убийства, кроме Маркидонова, действительно совершил Бессонов. И второе — Бессонов никоим образом не маньяк.

— Это как же — не маньяк? — недоуменно спросил князь. Горюшин, Поморцев и Степанов тоже выглядели, мягко говоря, удивленными. Только Лахвостев прятал довольную улыбку.

— Маньяк действует под влиянием своего умственного и душевного расстройства, и потому не всегда способен даже понимать свои же собственные поступки, — пояснил я. — А Бессонов действовал расчетливо и осознанно, прекрасно все понимая. Как известно, любой предмет проще всего спрятать среди других таких же предметов. Вот и Бессонов решил спрятать задуманное им убийство своего дяди, купца Аникина, среди таких же убийств. В самом деле, в убийстве Аникина Бессонов был бы первым же, кого заподозрили, а в череде нескольких одинаковых по способу совершения убийств — уже нет.

Повисшее в воздухе недоверие можно было, казалось, потрогать руками. Ладно, это ненадолго.

— Пригожева Бессонов убил, как я понимаю, чтобы проверить: тварь он дрожащая, — вспомнил я не появившегося здесь Достоевского, — или способен отнять у человека жизнь. Это чисто мое умозаключение, и оно нуждается в подтверждении. Но, ваше превосходительство, господа, если на допросах Бессонова оно не подтвердится, я буду сильно удивлен.

— А вам, подпоручик, самомнения не занимать, — Белосельцев поощрительно улыбнулся.

— Просто я не вижу тут никакого иного объяснения, ваше превосходительство, — ответил я и продолжил: — Убийство Пригожева Бессонов совершил в исключительно благоприятных для себя условиях — на Беляковских верфях, где был убит Пригожев, Бессонова знали как Парамонова, доверенное лицо купца Аникина. То есть, если что, то именно Парамонова и искали бы.

Неполных два месяца понадобилось Бессонову, чтобы понять: убивать он может. И последовало второе убийство. Со столоначальником Торговой палаты фон Боктом Бессонов, также под личиной Парамонова, встречался для передачи ему взятки за действия в пользу купца Аникина. Знал ли фон Бокт истинное лицо того Парамонова или нет, не так уже важно. Я думаю, знал, что и стало причиной, по которой Бессонов его убил. И здесь на стороне Бессонова продолжало оставаться придуманное имя — прочим служащим палаты он был известен только как Парамонов. Убив фон Бокта, Бессонов не только устранил человека, который мог бы оказаться опасным для него свидетелем, но и создал уже цепь одинаковых убийств, в которой и должно было затеряться то убийство, ради коего все и было задумано.

На столе, к моему счастью, стоял стандартный набор — графин с водой и полдюжины стаканов. Испросив разрешения промочить горло и получив оное, я хлебнул и вернулся к изложению.

— И здесь мы подходим к главному преступлению Бессонова, тому, ради сокрытия истинной подоплеки которого и совершались остальные убийства. К убийству купца Венедикта Павловича Аникина, родного дяди Бессонова. Дяди любящего и заботливого. Аникин давал непутевому племяннику, любителю играть, деньги, спасая его от долгов. Но тут нашла коса на камень. Купцы дармоедов не любят, даже родственников, и Аникин исключением не был. Он заставлял племянника исполнять под чужой личиной поручения, которые ни один купец чужому человеку не доверит. То есть деньги, что давал Аникин, Бессонову приходилось отрабатывать, а он так не хотел. И денег тех ему было мало, он хотел больше. Точнее, он хотел получить все дядины деньги.

Разумеется, Бессонов, как единственный наследник Аникина, вызвал интерес губного сыска. Не мог не вызвать. Да, он устроил себе алиби, подговорив вдову Гришину сказать, что был у нее в день убийства, но помощник губного пристава Штерн, посланный проверить слова Бессонова, сумел распознать ложь в ее словах и заставил Гришину сообщить ему правду.

— Но в допросном листе, что доставил в управу Буткевич, алиби Бессонова полностью подтверждалось, — напомнил Горюшин. Ну да, он-то еще не знает…

— В том листе, что доставил Буткевич, — да, подтверждалось, — согласился я. — А в том, который Буткевич не доставил — опровергалось. Он подделал допросный лист.

— Но зачем?!

— Как я понимаю, изрядную часть полученного наследства Бессонов отдавал Буткевичу за молчание, — по-моему, это было очевидно. — Я не знаю, сучилось ли это до убийства Ермолаева или уже после, но источник дохода Буткевич себе нашел очень неплохой. А Бессонов тем временем убил Ермолаева, и добился-таки того, что городская губная управа стала искать неведомого маньяка, а к нему интерес утратила.

— Вы хотите сказать, что Бессонов убил трех совершенно непричастных человек, чтобы среди них спрятать убийство дяди?! — кажется, Горюшин был потрясен. Надо же, даже опытного служаку, имевшего дело с самыми гнусными преступлениями и преступниками, такое проняло, что называется, до печенок.

— Именно так, — ответил я. — К сожалению, далее я буду вынужден рассказывать о делах, еще более омерзительных.

— Куда уж более-то, — проворчал князь Белосельцев.

— Есть куда, ваше превосходительство, — заверил я его и вернулся к своему рассказу. — Итак, Бессонов посчитал свой план удавшимся и убийства прекратил. Да, ему приходилось платить Буткевичу, но денег все равно было много и на красивую жизнь вполне хватало. А Буткевич тем временем перевелся в армию, где со своим единокровным братом капитаном Бразовским занялся воровскими делами с поставкой в армию провианта. Дела эти они вели с купцом Маркидоновым.

При упоминании армейских дел майор Степанов недовольно поморщился. Ничего, перетерпит.

— Однако со временем Маркидонову выгод от ведения дел с Бразовским показалось недостаточно, и он потребовал расширить размеры воровства, а заодно привлечь к этим делишкам других купцов. Бразовский с Буткевичем посчитали такое расширение слишком рискованным, и решили от Маркидонова избавиться, потому как он угрожал им оглаской, да еще так, чтобы самому остаться чистеньким. И вот тут Буткевич решил пойти по стопам Бессонова и свалить на неизвестного маньяка еще одно убийство.

Убийство Буткевич с Бразовским продумали тщательно. Они даже пошли на то, чтобы самим зародить у военных дознавателей подозрения против Бразовского, а потом допрос под заклятием должен был полностью и окончательно снять с капитана все обвинения и подозрения. Однако с таким допросом военные не спешили, и Буткевич решил снять подозрения с брата иным способом.

— Лоор? — догадался Поморцев.

— Именно, — обозначив поклон в сторону старшего губного пристава, подтвердил я. — Думаю, Буткевич пообещал Бессонову, что больше не будет брать с него деньги за алиби или же снизит размер отступных. И вот маньяк, — я постарался, чтобы это слово звучало издевательски, — снова выходит на охоту. А капитан Бразовский выходит на свободу, но тут его делами плотно занялся Семен Андреевич, — я повторил полукивок-полупоклон, на сей раз в сторону своего командира и сделал еще два небольших глотка воды.

— Однако уже очень скоро Бессонов снова взялся за трость и стилет, — продолжил я свое повествование, — на сей раз, чтобы окончательно, как он думал, обезопасить себя. Жертвой, как мы помним, стал Буткевич — единственный на то время человек, знавший истинную цену алиби Бессонова. Однако именно это убийство стало для Бессонова началом конца.

— Да, подпоручик, нам всем интересно, как вам удалось раскрыть столь изощренную и поистине дьявольскую хитрость Бессонова, — уцепился за мои слова князь Белосельцев. — Поведайте нам, не утаивайте.

Ну, раз такой человек просит, как тут не поведать? Я глотнул еще немножко водички, прокашлялся и приступил:

— Вот с убийства Буткевича все и началось. До того все жертвы таинственного маньяка не только были одним и тем же способом убиты, но и имели очень похожую друг на друга наружность, и даже одевались сходным образом. Буткевич же из этого ряда начисто выпадал, что и заставляло задуматься. Да, первоначально я пошел по неверному пути, предположив, что Буткевич в бытность свою губным стражником как-то пересекался с маньяком и что-то мог знать, а потом маньяк никак не мог его найти, потому что тот перевелся в армию. Затем случайно нашел, выследил и убил. И пусть предположение оказалось ошибочным, но оно стало отправной точкой дальнейших поисков.

Тут, правда, сначала последовало раскрытие воровства Бразовского и Буткевича, затем было раскрыто убийство купца Маркидонова, но все это время я продолжал изучать дела по убийствам, совершенным таинственным маньяком, — убытием на войну я решил не хвастаться. — И все больше и больше утверждался во мнении, что именно отыскав, где и как пересеклись пути маньяка и урядника губной стражи Буткевича, можно будет вычислить неуловимого убийцу. Тем более, никакой иной зацепки материалы дела в том виде, в каком они пребывали в то время, не давали.

— Поэтому вы ко мне в управу и перебрались, — подал голос старший исправник Горюшин.

— Не только поэтому, Дмитрий Иванович, — признался я. В ходе поездки господина майора, — снова полупоклон в сторону Лахвостева, — к отцу Бразовского и Буткевича, а также схватки с Бразовским-старшим выяснилось, что старший Бразовский послал сыновей на государеву службу для того, чтобы они воровали. И если с воровскими делами Бразовского было все уже ясно, то каким образом воровал Буткевич за шестнадцать лет службы в губной страже, для нас оставалось неизвестным. Предположить же, что Буткевич все это время служил честно и без лихоимства, я уже, как вы понимаете, не мог.

Слушатели понимали. Объяснить как-то иначе их ухмылки было бы невозможно.

— Найти случаи воровских ухищрений Буткевича оказалось не так и сложно, — без ложной скромности сказал я. — Просто, когда знаешь, что и где искать, поиски облегчаются очень сильно.

Тут гримаса недовольства нарисовалась уже на лице Горюшина. Ну да, он-то ничего такого не углядел у себя под самым носом. Извините, Дмитрий Иванович, так уж сложилось…

— Однако же, сколько я ни искал, единственным случаем участия Буткевича в поисках маньяка так и оставалось сопровождение помощника губного пристава Штерна в Ладогу для проверки алиби Бессонова. Вот я и подумал: а что, если нечисто именно тут? Так оно и вышло — внимательно исследуя допросный лист вдовы Гришиной, я обнаружил следы его подделки Буткевичем. Опять же, повторюсь, я пусть и весьма приблизительно догадывался, что именно надо искать, но точно знал, где это искать. Потому что больше было просто негде.

Итак, в Ладогу отправили другого пристава, а я, уже понимая, что Аникина убил его племянник, принялся размышлять, зачем ему было убивать Буткевича, который и обеспечил Бессонову алиби. И вот тогда мне пришло в голову, что предумышленные убийства совершают не только из корысти, но и для сокрытия иных преступных деяний. И если все убийства совершил один и тот же преступник, то есть Бессонов, то все они, кроме убийства Аникина и Лоора, и были совершены ради сокрытия главного преступления — хладнокровного и предумышленного убийства Аникина. А Лоор был убит, чтобы снять с Бразовского подозрения в убийстве Маркидонова.

Сказать по чести, здесь для меня ключевым оказалось убийство именно Лоора. Поскольку выгоду от него поимели Бразовский с Буткевичем, то связь маньяка, то есть Бессонова, с Буткевичем виделась мне совершенно явственно. А как еще мог Буткевич заставить Бессонова убить? Какую власть имел бывший урядник губной стражи над неуловимым преступником? Да такую, что он же эту самую неуловимость и обеспечил! Только не учел Буткевич, что Бессонов решит от него избавиться.

Ваше превосходительство, господа! — тут я позволил себе добавить в голос немного пафоса. — Все, что я вам сейчас изложил, основано на одних только моих собственных умозаключениях. Но скажу снова: я буду очень сильно удивлен, если на допросе Бессонов эти мои умозаключения не подтвердит. Позвольте же теперь поблагодарить вас за внимание.

— Превосходно, Алексей Филиппович, просто в высшей степени превосходно! — раз уж князь Белосельцев был здесь старшим по чину, он и оценил мой доклад. — Что же, теперь и я уверен, что Бессонов повторит нам то, что вы сейчас уже рассказали. Но каков мерзавец! Убить родного дядю из-за денег, убить троих человек, чтобы скрыть свое преступление, убить первого попавшегося человека для сокрытия чужого преступления и наконец убить пусть и изменника, но виновного не перед ним, а перед государем! Да и Буткевич — тот еще поганец с этим Бразовским! Видите, с какими мерзкими людишками приходится нам, губным, дело иметь!

Следующим по чину был Горюшин, но он промолчал. Оно и понятно — ему-то сказать было особо и нечего. Не удивлюсь, если после всего он получит по службе взыскание. Жаль, конечно, ко мне он отнесся очень неплохо, но… Служебные понятия о справедливости несколько отличаются от обычных человеческих чувств. Ну нет уж, коляска, в которой я последние дни перемещался между губными управами и квартирой, стоит не только моей благодарности, но и ответной любезности…

— Должен сказать, ваше превосходительство, я всегда уважал и чтил губных за их нелегкую службу, направленную во благо и безопасность подданных Царства Русского, — со всем почтением произнес я. — И в ходе расследования в очередной раз убедился в честности и неброском геройстве чинов губной стражи и губного сыска. Да, был Буткевич, подлец и изменник. Но был и помощник губного пристава Штерн, честный и умелый человек, можно сказать, раскрывший Бессонова. Если бы не измена Буткевича, более трех убийство Бессонов бы не совершил. И я должен выразить самую искреннюю признательность Дмитрию Ивановичу и Афанасию Петровичу за ту огромную помощь, что они оказали Палате государева надзора в этом деле. Как и вам, Иван Данилович, — это я уже майору Степанову.

— Отрадно слышать, — князь Белосельцев явно остался доволен моей речью. — Теперь же, господа, позвольте пригласить вас на небольшое товарищеское застолье в ознаменование завершения столь запутанного и пренеприятнейшего дела! Прошу пройти в приемную залу, стол уже должен быть накрыт!

Пользуясь тем, что князь отвлекся, выбираясь из-за стола, Горюшин адресовал мне полный благодарности взгляд.

Эпилог

— Семен Андреевич, позвольте спросить, — я наконец решился. Вопрос этот я хотел задать Лахвостеву еще перед моим финальным докладом генерал-надзирателю князю Белосельцеву, но духу не хватило ни тогда, ни после доклада, а потом просто не до того стало.

В Усть-Невском мы оставались недолго. Допросы Бессонова показали почти что полное совпадение с моими умозаключениями, отличаясь разве что в каких-то совсем уж незначительных деталях, и я пожалел, что не с кем было побиться об заклад, мог бы заработать. Шучу я так, если кто еще не понял. Кстати, по моей просьбе мне дали провести один из допросов самому — очень меня заинтересовало предвидение Бессонова. Увы, допрос оказался бесполезным. Бессонов своего предвидения не понимал, считая его неким чутьем, хотя и прислушивался к нему. Ну игрок, что вы хотите… Меня, кстати, он тоже почуял и почему-то посчитал, что мое убийство позволит ему и дальше оставаться на свободе. Нет, никакой одиночка, как бы удачлив и изворотлив он ни был, с организованной системой тягаться не сможет.

С Лидой я встречался до своего отъезда в Москву почти каждый день. Она, конечно, заметно раскрепостилась, но все же надо исполнить обещание и выяснить, что там произошло с ее мужем — он все еще ее держит, пусть и не так сильно.

Перед самым нашим отъездом пришло известие, что наши вернули себе Выборг, после чего со шведами было заключено перемирие и начались переговоры о мире. Датчане тем временем взялись за шведов всерьез, заблокировав с моря Гетеборг и подступая к нему по суше, поэтому шведы наверняка пойдут нам на уступки — мир с нами крайне им необходим, чтобы высвободить армию и отбиться от датчан. Ну и ладно, это их трудности. В бывшем моем мире Швеция как раз к этому периоду образумилась и больше на нас не лезла, хотя и помогала немцам в обеих мировых войнах, может, и здесь эта война приведет их к более реалистичной политике. Хотелось бы…

Доклады о расследовании в Усть-Невском мы с Лахвостевым писали каждый свой, но подали их вместе. Пока я оформлял увольнение от службы, пришел вызов из Кремля и я снова предстал перед государем. Царь довольно мягко пожурил меня за своеволие с участием в войне, задал мне несколько вопросов по содержанию моего доклада и заверил, что обещание свое исполнит, как только Боярская Дума соберется на заседание в полном своем составе. Нет, думайте, что хотите, а я уверен, что государь решил поставить дядю Андрея во главе Думы заранее, а для меня он увязал это с расследованием в Усть-Невском исключительно для лучшей мотивации. Дома все своим чередом, Васька пока в армии, Митька, Татьянка и Оленька моему возвращению жутко рады, матушка тоже рада, но, кажется, до сих пор переживает мое ранение, отец мне за побег на войну выговорил, но так, в допустимых пределах. А уж когда я ему рассказал про колючую проволоку в действии, он аж руки потирал в предвкушении новых заказов.

Что там с новыми ружьями и патронами, я пока не разбирался. Во-первых, надо собраться вместе с дядей, во-вторых, не до этого было — немало времени заняло оформление бумаг с завершением расследования и увольнением. Зато буквально вчера я был официально от службы уволен, а сегодня мы с Лахвостевым сидели в кофейне Берга, где подавали не только кофе и замечательные пирожные, но и горячительные напитки с соответствующими закусками. Вот я, наконец, и решился.

— Спрашивайте, Алексей Филиппович, — позволил Лахвостев. — Только давайте сначала еще по одной?

Мы выпили по рюмочке немецкой яблочной водки, которую тут подавали с порезанными на дольки яблоками, и я спросил:

— Скажите, Семен Андреевич, а почему вы поставили докладчиком по делу Бессонова именно меня? Откровенно говоря, мне это показалось не вполне обычным для начальника.

— Вот как? — усмехнулся майор. — По-вашему, начальник должен задвинуть подчиненного подальше и приписать его заслуги себе?

— Заметьте, Семен Андреевич, не я это сказал, а вы сами, — развел я руками.

Лахвостев расхохотался.

— Да, Алексей Филиппович, вроде уже и привык к вашей манере изъясняться, но удивлять меня вы не перестаете, — отсмеявшись, сказал он. — Но что касается вашего вопроса… Вот вы от службы уволены, и от вас в этом деле останутся лишь несколько листов бумаги. А я продолжаю служить и для чинов государева надзора останусь «тем самым Лахвостевым, что в Усть-Невском маньяка искал», — у майора получилось произнести это как будто действительно какой-то молодой подпоручик говорил восхищенным шепотом. — Я, можете быть уверены, если сам буду кому рассказывать, расскажу все как оно было, и о вас никак не умолчу, но это я сам. А другие — я вам уже сказал.

— Знаете, Семен Андреевич, — ответил я, — от всех от нас в конечном итоге останется некоторое количество листов бумаги. А уж побольше или поменьше, это от нас же самих и зависит.

— Хорошо сказано, Алексей Филиппович! Давайте за это еще по рюмочке!

Я спорить не стал…

Апрель-август 2021 г. Москва

К читателям

Уважаемые читатели!

Вот и закончена третья книга об Алексее Левском.

Сразу вопрос: будет ли четвертая?

Сразу ответ: будет, обязательно будет! Но…

Откровенно говоря, я слегка устал подглядывать за жизнью и приключениями боярича Левского. Как мне передали верные люди, Алексей Филиппович тоже изрядно утомлен моим назойливым вниманием к своим делам. Так что мы с бояричем, пожалуй, отдохнем.

Как будет отдыхать Алексей, это его дело. Хотя есть у меня подозрение, что раз уж скоро в Москву вернется Лида, то ему найдется чем заняться.

Я же, памятуя о том, что лучший отдых — это смена занятий, напишу первую книгу в новом цикле, который потом планирую писать через одну книгу с «Левским». Пока ничего о планируемой книге толком не скажу, все на стадии продумывания. Но цикл будет коротким, всего из трех книг несколько меньшего, по сравнению с книгами цикла «Алексей Левской» объема.

Да, я помню, что у меня остается незаконченным глоссарий по миру Алексея Левского. Но теперь это до следующей книги цикла.

В общем, Алексей Филиппович вернется зимой. А я не позже конца октября начну выкладку новой книги.

До новых творческих встреч!

Ваш автор

Примечания

1

См. роман «Пропавшая кузина»

2

Гласный — выборный представитель, депутат.

3

Прусская винтовка Дрейзе 1841 года, французская винтовка Шасспо 1866 года.

4

Копии

5

Старинное название латуни

6

Особым образом обработанная кожа

7

Остроконечный капюшон с длинными концами («лопастями»), которые можно закручивать вокруг шеи на манер шарфа. Носился поверх любого другого головного убора при сильных холодах или иных неблагоприятных погодных условиях.

8

Пуля Минье, вообще-то, по имении ее изобретателя Клода Минье. Алексей все-таки путает…

9

Надевались поверх рукавов от локтя до запястья, предохраняя рукава от образования лоснящихся потертостей при длительной работе за письменным столом. Еще в 1980-х годах я лично застал людей, использовавших такие нарукавники в канцелярской работе.

10

См. роман «Жизнь номер два»

11

1 русский фунт = 409 граммов

12

1 сажень = 2,13 метра

13

1 фут = 305 мм. То есть предполагаемый рост убийцы составлял примерно 183 сантиметра

14

Анекдотом в те времена именовался достойный примечания случай, а не короткий смешной рассказ с неожиданным концом.

15

Кронштадт в нашем мире

16

Единокровные братья — сыновья одного отца от разных матерей

17

Шпиона

18

Кулеш — очень густой суп (или жидковатая каша) из пшена, сала, лука и зелени

19

Пешня — своего рода заменитель лома, деревянный кол с острым и массивным железным наконечником

20

Редут — насыпное земляное укрепление, приспособленное к круговой обороне

21

Редан — насыпное земляное укрепление в виде угла, обращенного вершиной к противнику

22

Люнет — насыпное земляное укрепление, аналогичное редану, но с дополнительными фланговыми фасами

23

Книппель — артиллерийский боеприпас в виде двух полуядер, соединенных железным прутком или цепью. Использовались книппеля для разрыва такелажа вражеских кораблей, лишая их таким образом управления

24

Простоять назначенное время по стойке «смирно» в полной амуниции, держа ружье в положении «на плечо» — одно из типовых армейских наказаний

25

Дерьмо! Черт! Воронье дерьмо! (шведск.)

26

Длинная верхняя одежда без застежек, армяк запахивали и туго подпоясывали. Обычно армяки шили из грубого толстого сукна и носили как зимнюю одежду

27

Вперед, сукины дети! (шведск.)

28

Бей, режь и круши вонючих русских медведей! (шведск.)

29

Вали их нахрен от макушки до пупка! (шведск.)

30

Стоять, пугливые девки! Ни шагу назад! (шведск.)

31

Пушечное ядро, начиненное порохом. Разрыв осуществлялся при помощи вставлявшегося в отверстие запала, зажигавшегося выстрелом бомбы из орудия.

32

1 аршин = 71,1 см

33

Асептика — предотвращение попадания инфекции в рану. Антисептика — борьба с инфекцией, в рану все-таки попавшей

34

Ланцет — небольшой обоюдоострый хирургический ножичек, предшественник скальпеля

35

В реальной истории — обычная практика учебных заведений в России

36

Копии

37

Сэмюэл Браун, офицер британской армии, потерявший в Индии левую руку, изобрел т. н. «пояс Сэма Брауна», поскольку из-за однорукости ему приходилось носить на левом боку и саблю, и револьвер. Чтобы они не оттягивали поясной ремень, Браун придумал поддерживающий ремень, проходивший от левого бока к правому через правое плечо.

38

Апостольник — глухой платок-капюшон с вырезом для лица, головной убор православных монахинь.

Content

Казьмин Михаил Иванович
Царская служба

Пролог

Глава 1. Дела домашние

Глава 2. Вкус службы

Глава 3. Суть дела

Глава 4. Капитан Бразовский и старшина Буткевич

Глава 5. Открытия и находки

Глава 6. Седьмая жертва

Глава 7. Новые зацепки

Глава 8. Обстановка осложняется

Глава 9. Про скрытных, умных и честных

Глава 10. Знай своего врага!

Глава 11. Предвидеть можно по-разному

Глава 12. Расследование закончено. Да здравствует расследование!

Глава 13. Старший офицер

Глава 14. Перед битвой

Глава 15. Битва

Глава 16. После битвы

Глава 17. Опыты и результаты

Глава 18. Старые и новые знакомые, старые и новые задачи

Глава 19. Время страшных историй

Глава 20. Дела лечебные и не только

Глава 21. Короткая передышка

Глава 22. Служебные тонкости

Глава 23. Я начинаю соображать

Глава 24. На пороге разгадки

Глава 25. Я знаю все!

Глава 26. Потерялся и нашелся

Глава 27. Доклад в узком кругу

Эпилог

К читателям

Примечания