Александр Михайлович Минченков

В дебрях урмана

© Минченков А.М., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1

В тёплый майский день в городском парке в уединённом месте на лавочке сидели двое мужчин. Одному лет под тридцать, второй выглядел моложе.

Со стороны можно было подумать: приятели нашли тихий уголок, присели отдохнуть, подышать воздухом, наполненным ароматом распустившейся зелени, полюбоваться и порадоваться весне, которая уже господствовала в полную силу, и повсеместно ощущалось приближение долгожданного после сибирской зимы лета.

Однако это было не так, этим двум собеседникам не до весеннего пейзажа, они были поглощены разговором отнюдь не лирикой о природе.

— Ты знаешь, Борька, а я рад встрече, — сказал тот, что младше по возрасту другого.

— Как освободился, чем занимался? — Борис, щурясь от солнца, глянул на собеседника.

— Ничем, мотался туда-сюда.

— И всё ж, Тихон, руки к чему-то ведь прилагал?

— Да не особо, то там, то сям, а меж делами присматриваюсь, куда податься да чем основательно заняться. Друзей нет, а какие были, так сторонятся — не желают с бывшим зэком якшаться, — ухмыльнулся Тихон.

— Понятно. Значит, человек свободный, ни семьи, ни кола ни двора.

— Почему, угол есть, правда, не свой — комнату снимаю, в запасе копеечка имеется. А ты чем дышишь? Ведь как с тобой расстались, сколь воды утекло.

— Хвастаться нечем, мало-помалу гребу денежку грузчиком в порту. Предлагали местные бандюги бригаду домушников возглавить, пошёл в отрез. Поразмыслил: ни к чему пока такое баловство, в случае чего это ж опять зона.

— Да колонии я тоже нахлебался и ухарей и беспредела разного насмотрелся, натёр бока на пальмах. Но и там жить можно, если с башкой дружить и не расслабляться.

— Можно, но на воле как-то проще — жизнь другая во всех смыслах. — Борис развёл в стороны руки и глубоко вдохнул воздух. — Смотри, могу подсобить с трудоустройством, в бригаде люди меняются словно перчатки.

— А что так?

— Кого за пьянку и прогулы выгоняют, другие не выдерживают, увольняются — труд-то нелёгкий, это ж не цветочками на рынке торговать.

— Здесь с постоянной работой повременю. Дядька звал меня к себе на Ленские прииски, вот и размышляю, может, в родные места отправиться. — Тихон слегка закусил нижнюю губу — вспомнил о родителях, родной поселковый домишко.

А вспоминать и было что и вроде нечего. Родился в приисковом посёлке, подрос, бегал с одногодками по улицам, в игры разные играли, порой хулиганили, не без этого, пришло время и в школу отправили, начальное образование получил, хотя учился без особой охотки. К школе относился так, лишь бы день прошёл, за баловство и пропуски уроков родителей в школу часто вызывали, попадало, но и наказания не помогали. В среднюю школу уже не ходил — в 1941 году началась война. Отца призвали на фронт, а мать трудовую лямку тянула, с утра до позднего вечера работала. Приходила домой и валилась с ног, от усталости и горя, причиной которому стала скорая гибель мужа, руки совсем не доходили до сына, глядела, лишь бы он сыт был, а сама впроголодь днями маялась.

А вскоре и мать слегла, долго болела, соседи поначалу помогали, кто хлеба подаст, кто картошкой угостит. Недолго тянула — померла, ушла из жизни тихо и внезапно, не успев и слова последнего сказать сыну, и остался Тихон один как перст. Дядька, двоюродный брат отца, пожалел парня, взял к себе, а жил он один бобылём. Родительский дом продали, и переехал Тихон со своими вещичками к дядьке — Крохину Николаю Петровичу. На фронт его не взяли, у него была бронь, как на специалиста, потребного для горно-поисковых работ.

Крохин после окончания горного техникума работал геологом на золотодобывающем участке прииска. С женитьбой как-то у него не клеилось. То с одной дамой сердца сойдётся, то с другой — характером не сходились, к тому ж дети не рождались. А как узнал от врачей, что он бесплодный, так и вовсе женитьбу отбросил, по девкам да незамужним женщинам начал похаживать, вином и водкой баловаться. Но алкоголем не злоупотреблял, дорожил работой, копил деньги — хотел, как выйдет на пенсию, выехать из района куда-либо, купить дом, а пока каждый год, это уже после войны, ездил отдыхать дикарём на Чёрное море.

Тихон стал совершеннолетним, но пока жил у дяди, время ж проводил как сам по себе, временами подрабатывал, а улица с друзьями являлись для него вторым домом. Чужие огороды были своими — стырить морковь или в теплицах снять огурцы с помидорами — это было в норме вещей и не вроде забавы, а в дом волок. Крохин огород имел небольшой, но на нём, окромя картофеля, ничего не выращивал. Если же в доме появлялись какие-то овощи, племянника не спрашивал, полагая они им куплены, либо догадывался, что ворованные, и не ворчал. А иной раз дядька на такое неразумно наставлял: «Правильно, где что близко чужое лежит, надо брать как своё, но с оглядкой».

С напарником-одногодкой Никитой Соболевым раз залезли через окно в один из домов, стащили из комода пару сотен рублей — деньги немалые. Поделили поровну. Понравился лёгкий «заработок». Замыслили повторить — ограбить ещё кого-либо, присматривались. Никита Соболев жил с матерью без отца, его в шахте завалило. Матери было некогда заниматься с сыном — вся в работе с утра до вечера и на дом работу брала — стирала бельё, что-либо шила. Нужда заставляла — троих детей на ноги поднимать надо было, надеялась, что Никита вот-вот на работу устроится и всё легче будет.

Но затею проникнуть в другой дом друзья решили отложить, хотя и приглянули хату одного одинокого старателя. А пришла мысль иная, дерзкая — залезть в поселковый магазин промышленных товаров, а там, в витринах часы наручные и дорогостоящие украшения — золотые кольца и цепочки, серёжки с самоцветами, кулоны, одним словом, драгоценности. Идея эта пришла Тихону, и Никита её сразу подхватил. В случае удачи — это же богатство, целое состояние! Встал вопрос: как? А тут уже смекалку проявил Никита, предложив ночью забраться на чердак магазина и разобрать печную трубу, спуститься в проём, а тут уж дело техники. В долгий ящик откладывать не стали, в один из будних дней перед выходным днём магазина и решили осуществить план.

Магазин промтоваров, как, впрочем, и все магазины посёлка, сигнализации не имел. Закрывались окна массивными ставнями на петлях, на них накладывались поперечные металлические перекладины со штырём на конце, который вставлялся через отверстие в стене и он закреплялся внутри помещения; входные же двери в магазин закрывались на массивный замок и опечатывались. Такие замки все называли амбарными. Сторожа были, но они, делая абы как осмотры территории, заходили в сторожку и пили чай, глубокой же ночью кое-кто и засыпал, не без этого. Но тем не менее случаев ограблений магазинов и киосков в посёлке никогда не было.

Тихон сказал дядьке, что пойдёт ночевать к другу, Никита матери соврал так же. А раз так, то и никто и не кинется искать их ночью.

Дело было в конце августа, небосвод темнел рано, улицы становились безлюдны. На чердак магазина забраться пара пустяков — убедившись, что сторож в своей каморке, в торце деревянного здания стояла противопожарная лестница, по ней оба и проскользнули под крышу.

Кирпичная труба сложена с раствором глины и не особо прочно, а посему кирпичи с лёгкостью поддавались даже под небольшим нажимом, словно большие кубики, только тяжелее, чем деревянные. Работали бесшумно, металлическую трубу, что стояла на кирпичной кладке, осторожно сняли и опёрли на перекрытие, теперь ничто не мешало разбирать дымоход.

Когда же наконец труд увенчался успехом, друзья оценили, что лаз готов, и по нему спустились на печь, с неё спрыгнули на пол. Зная, что окажутся в абсолютном мраке, прихватили с собой электрический фонарик. К нему взяли даже запасную лампочку, вдруг перегорит.

Когда же подошли к витринам с драгоценностями, оба восторгались: вот оно! Выдвинув витраж, спешно стали ссыпать всё, что попадало под руки, в брезентовую сумку. Времени на это ушло немного, и нужно было поторопиться убраться восвояси. Со сноровкой и помогая друг дружке поднялись на чердак. Прислушались — всё тихо. Спустились по лестнице во двор, в сторожке горел свет, но сторож, вероятно, дремал. Бежали задворками, осмотрительно озираясь по сторонам. На пути только раз всполошилась в одном из дворов собака, она взялась вялым лаем, но вскоре затихла. Достигнув дома Никиты, решили сумку с содержимым пока спрятать в сарае. Вырыли небольшую ямку, положили краденое, накрыли кусочком фанеры и присыпали землёй.

На следующий день местная милиция была во всеоружии. Вопиющая кража! Кто злоумышленники? Где краденое? Работники магазина принялись проводить ревизию, следовало знать: что конкретно и на какую сумму похищено. Тихон же с Никитой затаились и выжидали, чем закончится шумиха.

Поиски грабителей велись интенсивно, «ворошили» всевозможные версии, высказывались подозрения на тех или иных лиц, особо ранее судимых, опрашивали местных жителей, надеясь — что-то просочится. Но тщетно, грабители и ценности как в воду канули. Через неделю вроде как страсти поутихли, но это было обманчиво, сыск работал скрытно, не сбавляя темпы изо дня в день.

У Тихона и Никиты сноровки хватило совершить кражу, а вот сбыть краденое, разума не хватило. Внешне затихшие поиски усыпили бдительность похитителей, и они решили начать сбыт золотых изделий на соседнем прииске. Ходили по посёлку и за низкую цену предлагали людям купить что-либо на выбор. Покупатели находились, и это парней окрыляло. Ну как могла такая торговля пройти мимо народа, знавшего, что в районе совершено ограбление и что украдено. А тут неизвестные подростки предлагают ценности, явно не принадлежащие им. «Да откуда же у мальчишек такая роскошь?..» — всякий прохожий думал при виде необычных продавцов.

Кто-то из жителей известил милицию. Арестовали ребят в этот же день. Сначала отпирались, говорили, якобы нашли, но под нажимом следователя сознались, отдали сумку с драгоценностями, рассказали, как всё происходило. После судебного разбирательства получили по два года колонии. Прощай беззаботная жизнь и свобода — впереди лагерь с исправительными работами и под надзором охраны.

На зоне и познакомился Тихон Груздев с Борисом Гребневым. Гребнев был осужден за бандитский налёт в сибирском городишке, групповая связка подельников, а потому и статью «пришили» серьёзную. Отсидел почти от звонка до звонка — за хорошее поведение выпустили досрочно. После освобождения приехал в Иркутск. Город огромный, на больших улицах и в суете людской как-то быстрее стали забываться пережитые неприятности. А тут случайно и встретились бывшие арестанты. Какая встреча! Неожиданная…

— Дядька, говоришь, на Ленские прииски зовёт, это хорошо. У меня же есть иная тяга — махнуть на магаданские прииски. Если желаешь, можем сигануть вместе.

— А кто у тебя там, в Магадане, родные или близкие?

— Нет у меня там никого, но есть один бродяга, вместе на нарах отдыхали. Ты его не знаешь, я ж ещё раз подсел за колючку, ненадолго, но загорать пришлось, там и скорефанились.

— Веришь, что он тебя ждёт?

— Ждёт. Недавно знать о себе дал. Сообщил, дела интересные есть, а надёжных людей нет.

— Что ж за дела? — спросил Тихон с любопытством.

— Ещё будучи на зоне гутарил он мне, якобы золотья там немерено, приисков тьма пруди, старателей по тайге много, кто группами, кто в одиночку копаются. Сечёшь, к чему клоню?

Тихон задумался. Много историй он слышал об ограблениях старателей, их убийствах с целью завладеть добытым ими драгоценным металлом. Порой малая кубышка золота стоила им жизни, но этот одержимый народ копался всюду, промывал породу в надежде фарта. Копались, и удача сопутствовала многим — золотой песок вызывал азарт, а если везло, находили и самородки, и тогда наступала эйфория. Чтоб не ограбили, пробирались по тайге путями редко хожеными, скрывались от недобрых глаз. Несли золото в приисковые кассы, а иные прятали в тайниках. Сколько золота оставалось лежать в кладах, если их хозяев лишали жизней? Много… Кто ж знает места тайников, коль они известны лишь тем, кто их закопал.

— На мокрое дело что-то не очень тянет, это ж души человечьи, от такого оборота тюрьма на всю катушку.

— Заладил: мокрое дело, тюрьма на всю катушку. Ты сразу на край смотришь, но я не об этом, о чём ты подумал. Не надо накручивать. Мы и сами с усами, надыбаем участок богатый, нароем столько золота, чтоб жить в малиннике и в шампанском купаться. Колымские россыпи фартовые, к тому же и клады пошерстить можно. Решай, в одной упряжке с тобой сподручно было бы, как-никак одну баланду хлебали, присмотрелись друг к другу.

— Надо подумать, — выждав паузу, ответил Тихон.

«Конечно, без образования, с запятнанным прошлым, где я найду себе подходящую работу? Грузчиком, как Борис, или дворником метлой по дорогам меж домами мусор подметать, много не заработаешь, а значит, и жизнь скудная. Прав Борька, жизнь она одна, как говорят: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. А если подфартит, так и унынье с плеч сброшу. Где золото, там и деньги, и деньги немалые…» — рассуждал Груздев.

— Можно много размышлять! Пока думаешь, годы улетят, а времечко на месте не стоит, оно бежит, спешит впереди нас, не заметишь, как седой бородой об стол упрёшься. — Борис глянул в глаза собеседнику.

Встретившись взглядами, Тихон произнёс, словно выдавил из себя:

— Чего тут спорить, твоя правда, прозябать в трудах нищенских и быть в долгах как в шелках — такая перспектива не по мне. Давай попробуем. Но только уговор: стоять один за одного, чтоб ни приключилось, и доверять во всём.

— Какой базар! — воскликнул Борис, обрадовавшись согласию Тихона. — Будем как одна сцепка, как братья! По рукам?

— По рукам, — Тихон протянул руку к руке Гребнева, крепко сжали ладони и обнялись.

— В ближайшие дни возьму расчёт, загодя обмозгуем, что да как, и тронемся, откладывать не будем…

Глава 2

Самолёт приземлился в аэропорту Магадана. Пассажиры по трапу сходили на землю, в багажном отсеке получили вещи. У Гребнева и Груздева было по одной сумке. Борис шёл к аэровокзалу в предвкушении встречи с бывшим сокамерником Захаром Хрусталёвым по прозвищу Хрящ. Почему он получил такую кличку, Борька никогда его не спрашивал. Тихон шагал рядом и тоже думал о человеке, которого знал Гребнев, — что за личность, каков характер?

Хрусталёв стоял на перроне аэровокзала в куртке и чёрного цвета штанах, на голове серая фетровая кепка, из-под козырька которой пристально разглядывал прибывших пассажиров, и тут среди них заметил знакомое лицо.

— Гребан! — воскликнул Хрусталёв, и бросился обниматься с Гребневым.

— Привет, Захар, привет! — ответил Борис и дружески пожал руку. — А ты чуток изменился — разжирел, гляжу, воля на пользу идёт, знать, жрёшь от пуза.

— Есть малёхо.

Груздев стоял рядом, ждал, когда же двое друзей обменяются любезностями. Тут Хрусталёв заметил молодого человека, стоявшего подле и молчавшего. Он понял, что этот спутник прибыл вместе с Гребневым, и удивлённо спросил:

— С тобой, что ли?

— Со мной, — ответил Борис. — Знакомься, мой брат Тихон.

— Ты ж говорил никого у тебя нет из родни.

— Не было, а теперь есть.

— Лады, потом разберёмся, — улыбнулся Хрусталёв и пожал руку Груздеву: — Будем знакомы, я Захар Хрусталёв, есть и прозвище — Хрящ, клич, как нравится.

Тихон назвал своё имя и фамилию, оставшись довольным весёлым характером нового знакомого. В Хряще было что-то подкупающее, притягательное, но что, Тихон понять не мог, главное, напарник Бориса ему понравился.

— Поехали ко мне на хату, а там и встречу обмоем и пошепчемся, — распорядился Хрусталёв, увлекая гостей за собой к стоянке частных извозчиков.

Ехали по городу и через окна машины разглядывали город, по дороге Гребнев предложил:

— Надо бы тормознуть у какой лавки, водочки купить и закусону.

— Не парься, всё есть, голодом томить не буду, — рассмеялся Хрусталёв.

Наконец «Москвич-401» остановился у небольшого дома, расположенного на окраине города. Здесь частный сектор, с усадьбами и небольшими огородами. Вышли из машины, Хрящ открыл калитку и пригласил:

— Заходи, братва!

Провёл во двор, отомкнул замок и широко открыл дверь.

— Прошу в моё скромное логово. Будьте как дома.

— Но не забывайте, что в гостях, — вставил Борис.

— Нет, Боря, тут ты не прав, наоборот, забудьте, что в гостях, и располагайтесь как дома.

— Коли так, тогда замётано. Хата-то твоя?

— Нет, одного кента, его уж в живых нет, на меня переписано.

Хрусталев для встречи, вернее, для угощения друга подготовился основательно. Еды было всякой и впрок, и хорошо, что так, поскольку Гребнев прибыл не один.

На столе появились мясные и рыбные копчёности, соления, отваренная картошка, предложил и приготовленную с утра уху. Расставил три стакана, разложил ложки и вилки, затем словно фокусник извлёк из холодильника пять бутылок пива и бутылку водки с наклейкой «Стрелецкая». Стекло на ней сразу покрылось лёгкой испариной, что придало алкогольному флакону своеобразную привлекательность.

Притомившиеся гости дальней дорогой и за сытный стол — это для них блаженство и упоение. Пили и ели со зверским аппетитом, пили и чай, меж тем и вели беседу. Говорили о былой жизни на зоне, о казусах и перипетиях человеческих судьбах, оказавшихся за колючей проволокой, вспоминали и о побегах зэков, и кому удалось сбежать, а кого настигла кара.

Захмелев и расчувствовавшись, спели куплет из блатной лагерной песни «Мурка»:

Ночью было тихо, только ветер свищет,

А в малине собрался совет,

Все они бандиты, воры, хулиганы,

Выбирают свой авторитет…

Слова песни и воспоминания тронули нервы, и Гребнев не выдержал. Поддев на вилку очередной кусочек малосольного хариуса, произнёс:

— Ай, хватит о былом. Расскажи лучше, чем сам живёшь-промышляешь, ведь не зря звал.

— Хочется думать не зря, — подтвердил Хрусталёв. Налил всем по четверть стакана водки, поднял свой стакан и призвал чокнуться:

— Мужики, дел интересных в этих краях столько, что двух жизней не хватит их разгрести, только мудро и толково порешать всё надо, зря голову, куда не след, толкать не нужно и всё будет чики-пики. Выпьем же за нас!

Дружно сдвинули стаканы и опорожнили. Уже не первые дозы спиртного ударили в голову, все расслабились и, сытно отобедав, вышли на улицу освежиться. Закурили.

Гребнев затянулся глубоко, медленно выпустил дым папиросы изо рта и поинтересовался:

— Какие ж виды имеются?

— Видов, Боря, море. Как там, у Маяковского: все работы хороши, выбирай на вкус.

— И всё же?

— Поясняю: много одиночек-старателей шастают по тайге, роют закапушки, втихую золотишко моют. Дела творят незаконные, потому как на золотоносных ручьях, прячась от властей, копошатся. Легавые за имя охотятся, но от случая к случаю, не жить же им в лесах постоянно, где ж обозреть просторы таёжные.

— И?.. — Гребнев пристально взглянул на Хрусталёва, подталкивая говорить дальше.

— И тут поле непаханое — самим таким же делом заняться. Риск есть, но мы ж не лохи.

— Рой и бойся, загребут и… — заметил Груздев, хотя сказал так ради услышать что-либо убедительное и вселить уверенность в себя и Гребнева в успехе предложений Хрусталёва.

— Если в барабане пусто, — Захар пальцем постучал по своей голове, — то загребут. А мы народ битый, главное, чтоб нас алчба не давила, сами знаете, жадность фраеров всегда губит. Но есть и одно но.

— Что ж за но? — насторожился Гребнев.

— Особо не напрягайся. Бывает по тайге шастают и иной народ — лихие люди, вроде воронья, но куда круче промышляют — искусители грабежа.

— Кто ж таковые?

— Бывшие заключённые, освобождённые по амнистии благодаря товарищу Берия. Спасибо родненькому: среди этой братвы в откидон попали, а может, и сбежали, и отъявленные убийцы и бандюги. Им терять нечего, нападают уж с несколько лет подряд даже на мелкие артели старателей, налёты отчаянные творят. Но в последние годы их крепко осадили, затихли, и вылазки исподтишка лишь кое-где всплывают. Подозреваю, кто-то из них имеет связь с некоторыми мусорами, поскольку больно вольготно ведут себя, ничего не боятся, а те, видать, их покрывают и долю от них имеют. Вот такие пироги, кенты.

— Даже так?

— Даже так, Боря. Конечно, за руки я с такими ментами не здоровался, утверждать не буду, но слухи ходят.

— Дыма без огня не бывает. Вполне есть среди легашей продажные шкуры, чуют и роют лёгкую добычу, карманы набивают, прибери их леший.

— Ладно, хрен с ними. Просто в таком деле, если серьёзно заниматься, следует быть настороже, с ушами на макушке. В тайге встречи могут быть всякие, и стычек не избежать.

— Дело опасное, можно сказать наряду с промывкой породы на кон жизнь поставим, — засомневался Гребнев.

— Ставим, но такой кон больших свеч стоит.

— Хм… — хмыкнул Гребнев и промолвил: — При таком раскладе оружие иметь надобно, без стволов и рыпаться нечего, ведь всяко может обернуться, коли можем перехлестнуться с лихими громилами. Купить ружья не помешало бы.

— Одна двустволка у меня имеется.

— С одним стволом не повоюешь. Не с голыми же руками промыслом заниматься, а разговорами-уговорами бандитов не угомонишь, те только силу уважают и то не всегда. Ещё пару ружей купить потребно, это как пить дать.

— Продумано. Иначе и не звал бы тебя сюда. — Захар хитровато улыбнулся и полушёпотом произнёс: — Пара автоматов и один револьвер имеются с достатком патронов, так что есть чем стращать и постоять за себя.

— Ого! Откуда ж? — удивились гости.

— Долго рассказывать, главное: есть такая грозная потеха.

— В таком разе вопросов нет. Будем знать, не с пустыми руками барагозить придётся, — с удовлетворением отметил Гребнев, а захотев справить малую нужду, спросил: — Где у тебя дальняк? Отлить бы надо.

— В огороде за домом.

До туалета сходил и Тихон — пиво и чай дали о себе знать. А когда вернулись, хозяин двора тоже отлучился, облегчился и вновь пригласил гостей в дом. Тут и достал Хрусталёв из тайника подвала всё своё вооружение.

Тихон и Борис, попеременно беря в руки то одно, то другое оружие, восхищались им. В души вселилась уверенность, что оно и есть то подспорье, которое обеспечит им уверенно осуществить задуманное и оградит от неприятностей — устрашит вероятных грабителей, позволит отбиться, сохранит жизнь.

— Классно! Новьё, словно с завода! А не подведут? — уточнил Гребнев.

— Работают как часики, сам проверял. Стрелял в глухомани по мишеням, пули ложатся в яблочко.

— Что ж аппараты клёвые, с такой опорой и в бой идти не страшно. Колись, Захар, где нарыл всё это? — спросил Гребнев.

— Шёл, запнулся, гляжу, куча оружия, поднял и…

— Хватит пургу нести, — перебил Гребнев, его просто заедал интерес: где мог взять кореш боевое оружие?

— Был тут один земеля, бывший военнослужащий, каким-то образом с армейской части умыкнул всё это добро и схоронил. Говорил, мол, на всякий случай, вдруг пригодится или продать кому удастся. Но ни того ни другого не произошло. Как с колючки откинулся, я сразу хотел на Дальний Восток уехать, а тут с ним случайно перехлестнулись, с одного места родом мы с ним, у него и приземлился. Комнату мне дал, а вскоре он на моих глазах сдал — крепко болячка прихватила, кое в чём помогал ему, а чувствуя, что вот-вот кони кинет, признался об этом арсенале, рассказал, где спрятал, хату на меня переписал. Хороший мужик был, похоронил я его, а у самого и план образовался, коль оружие такое в руках оказалось.

— Наверняка со складов стащил, раз новёхонькие, — предположил Гребнев.

— В точку попал — со складских запасов, — подтвердил Хрусталёв. — Стволы нигде не засвечены, ни в каких замарашках не участвовали — чистые. Ну, ладно, налюбовались, — и хватит, всё на место. — Хрусталёв принялся складывать оружие, заворачивая его в промасленные тряпки. — Грозное оружие это пока брать с собой не будем, всё же как на разведку едем, при людях неуместно держать его и прятать, достаточно одного ружья, хватит при надобности приструнить кого. Я тут справки кое-какие навёл и многое от людей слышал, так что злачные места мне ведомы, зря землю ковырять не будем. — Хрусталёв взглянул на собеседников и продолжал: — Тут до вашего приезда с одним бродягой заваруха вышла уж шибко корявая, чуть было жизни не лишился из-за золота.

— Чего так и к чему вдруг говоришь об этом, Захар? — насторожился Гребнев.

— Не напрягайся, так к теме вспомнил. — Хрусталёв достал папиросу, прикурил и присел к столу. — Некий Сухарь здесь проживал, кличка у него такая. Тихо жил, не совал нос, куда не попадя, а тут менты взяли его, так он оказался тот ещё орешек. Золота кучу нагрёб, а распорядиться не сумел — ума не хватило — где-то оступился, иль взболтнул кому по пьяни, язык-то он до Киева, говорят, доведёт. Вот к тому и говорю: с мозгами дружить в этаком деле надобно.

— Что с ним стряслось-то? — полюбопытствовал Груздев.

— Грабежом в последние годы и втихую занимался, как оказалось, вроде и неприметный сукин сын, а творил такое, что у местной братвы шары на лоб вылупились. Короче, изъяли у него оружие и двадцать кило золота. Следствие, суд — и закрыли этого гопника.

— Двадцать килограммов, ничего себе! — удивились в один голос Борис с Тихоном.

— Да, два десятка.

— Так это статья расстрельная, иль пожизненно дали?

— И то и другое.

— Как так?

— Вышку припаяли, а он в столицу в самые верха маляву написал о помиловании, дескать, если жизни не лишите, то пуд золота сдаст государству.

— Ничего себе Соловей-разбойник, это ж сколь старателей положить надобно было для богатства сумасшедшего, — закивал головой Тихон.

— Рассмотрели, видать, в Москве евоную просьбу, сочли: пулю в лоб человеку пустить просто, а выгоднее будет добавку с него получить. Верхушка своим судом дело переиначило, и вынесли закрыть пожизненно.

— Ну, а как с пудом, отдал или нет?

— Вроде как отдал, иначе б дырку в голове проковыряли. Шестнадцать килограммов, по весу, как в аптеке. Но я так разумею: коль при таком базаре у этого Сухаря в загашнике куда более металла припрятано. Не прошло месяца — и ему вольную дали.

— Ого! Откупился, ну и жук, — то ли восхищаясь, то ли удивляясь, заметил Гребнев.

— Кто знает, что это ему станет, ещё не вечер — может и жизни лишиться, если опять впросак попадёт.

— Так не зря легавые, видать, отпустили, проследят и вынюхают запасы его, дорожку-то всё одно укажет, не сегодня, так завтра — нужда заставит или иное что принудит, с золотом всё одно не сидел бы как курица на яйцах, покою-то оно не даёт. А тут уж как карта ляжет — или пан или пропал, — рассудил дальнейшее развитие событий Борис.

— Вполне так и есть, выпустили, чтоб выдоить подчистую, а там либо опять спрячут, либо в расход пустят. — Захар потушил окурок. — Всё, мужики, довольно балагурить, чай погоняем — и на сон грядущий, а завтра на свежую голову всё обсудим, без спешки и ладом.

Глава 3

На четвёртый день все трое покинули Магадан. Дом Хрусталёв закрыл, попросил соседа присмотреть за ним, сказал, мол, уезжает с друзьями на заработки, как вернётся, в долгу не останется. Через какого-то знакомого зафрахтовал ГАЗ-69, чтоб его с напарниками довезли до посёлка Ягодное, пояснив: хотят присмотреться к тамошнему быту, глянуть, как добывают золото, да наняться на сезонную работу в какую-либо старательскую артель.

Шофёр газика оказался человеком старше среднего возраста, словоохотливый, тем более в Ягодном у него проживал двоюродный брат.

Друзья погрузили в машину свои вещи, сами устроились на сиденьях, и газик тронулся, взметая позади дорожную пыль. Хрусталёв сидел рядом с водителем, Гребнев и Груздев сзади.

— Как звать-то? — спросил Хрусталёв хозяина автомобиля.

— Даниил.

— Данил — истинно русское имя. Мне родители говорили: хотели тоже такое имя дать, но передумали и назвали Захаром.

— Не Данил, а Даниил, — водитель сделал ударение на два «и».

— Даниил так Даниил, будем знакомы. Моих напарников зовут Борис и Тихон. А чем тебе так важно, что не Данил, а Даниил?

— По паспорту так, и имя дано родителями от библейского происхождения.

— Это как? — спросил Гребнев.

— По христианской вере Даниил — это очень почитаемый среди ветхозаветных пророков и имя моё относится к раннехристианским святым. Горжусь этим я и благодарен отцу с матерью, что нарекли так, оно мне и в жизни помогает.

— Каким же образом имя тебе помогает?

— Я православный, крещёный, каждую неделю в церковь хожу на службу, оно дух в теле поддерживает, от недугов и грешных помыслов ограждает. А вообще-то каким нарекли именем человека любого, оно праведный крест по земле нести обязывает, с пользой жить призывает. Скажу: любое имя несёт в себе знак какой-то и сила в нём заложена. Сила-то наша в чём? Правильно — в душе искренней и людской совести. А не будет того или иного, откуда ж силу нам брать, одни грехи окаянные лишь окружать станут, потому как Сатана не дремлет, всякого кто духом слаб, к искушению он того и тянет до себя.

— Вот ты говоришь, живёшь по совести. А много ли ты со своим убеждением добра нажил? Не купаешься же в роскоши, а вынужден баранку крутить, чтобы семью прокормить. И сам видишь: одному процветание, другому нищета.

— Каждому своё. Да, кручу баранку, но на хлеб хватает, никого не обманул, никого не ограбил, табаком не балуюсь и водку не уважаю, а оттого и душа в покое, и это главное. Будешь труд уважать, не лениться, голодным не будешь, и по миру милостыню просить не придётся. Скажу вам: на земле жить с верой надобно, устойчивость веры должна быть в человеке, без веры жить никак нельзя. А искушение, каким злом или умыслом, — это грех великий, особо тяжкое, тянет оно человека вниз, ох, как тянет. А ежели их много и алчность в тебя вселилась, душу чейную загубил — почитай погибель.

— Ну, разве можно много иметь грехов? Вот меня возьми в пример, одна только тюрьма, так я срок отмотал положенный, а значит и грех смыл.

— Э, нет, мил человек, не смыл ты его. То ж покаяться перед батюшкой надобно, да и грехов, ежели начну перечислять, в тебе пальцев на руках не хватит.

— Куда там, скажешь тоже.

— Куришь?

— Курю.

— Водку потребляешь, в карты играешь, сквернословишь, обозвал дурным словом кого-либо?

— Бывает, а кто ж этого не делает.

— Во-от, — протянул Даниил, — списочек грехов-то и наполняется. А там, поди, молитвы не читаешь, с девками балуешь, пристрастия непристойные проявляешь, когда кого и обманул, оговорил, украл чего или без спросу взял, вот тебе ещё грехов цельная куча.

— Люди многие так живут, и что из этого.

— Живут, грешат и не задумываются. А людям-то следовало пройти таинства причащения да исповедаться, а то ведь и не ведают, что вольно или невольно грешат против Бога, против ближних и самого себя, а опосля раскаиваются, да поздно. Ежели услышал меня, разумей и думай.

«Вот же божий человек! Да-а, таких людей мало по земле ходит, всё больше норовят схитрить и умыкнуть что-либо. Можно сказать Даниил — экземпляр уникальный, прямо кристалл!» — подумал Гребнев и решил разговор перевести на иную тему.

— Ты, Даниил, расскажи лучше, что собой представляет посёлок Ягодное? Едем туда, а что и как там особо не в курсе. Бывал там ранее или впервой колёса туда гонишь?

— Как не бывал, бывал, и даже работал на грузовой машине несколько лет на строительстве села.

— Даже так.

— А то! Ох и стройка была, да посёлок и сейчас разрастается. Удачное место для поселения геологи и дорожных дел мастера выбрали. Стоит на ручье Ягодном — это приток речки Дебина. А густой лес кругом богат лиственными и хвойными деревьями, ягод видимо-невидимо. Никто не знает почто посёлку название дали такое, то ли что на ключе Ягодном стоит, то от обилия ягодников всяческих вкруг него по сопкам, но место дивное, привлекательное.

— Кто ж поселение строил это? — спросил Гребнев.

— Здесь как, кругом золото, все ключи и речушки песками золотоносными покрыты. Вот мы с вами, думаете, по чём едем?

— Ай да вопрос, по дороге, конечно, — отреагировал Гребнев.

— По золоту едем. Не в прямом смысле, а в том, если копать и промывать склон, по которому катим, то сколько-то золотин обязательно найдёшь. Вся Колыма богата золотом, вот и обживать люди стали края эти. Наёмные люди, что понаехали сюда и строили посёлок, для житья-то золотодобытчикам нужны избы. Опосля навезли заключённых с лагерей, те горбатились даром под приглядом. Лесу в округе хватает, приедете, сами увидите, тайга необъятная, сосны и лиственницы, словно для построек выросли. И дома есть и бараки, помещения общественные: баня, магазин и школа, в общем, для жития и отдыха всё есть. А вот поведаю, как местная власть с цингой боролась, не поверите. В тридцатые годы ж тут ни овощей, ни фруктов не было, не завозили, бездорожье и глухомань. Люди от цинги маялись, дёсны воспалялись, зубы расшатывались, ну и далее понятное дело — многие с зубами расставались. Так в конце тридцатых на Дебине фабрику витаминную поставили, вытяжку из хвои делали. И эту настойку заставляли пить всех, и вольных и невольных людей. Установка была строгая: в рабочей столовой обед не получишь, пока это самое лекарство не примешь. Я пил, а куда деваться, напиток на вкус неприятный, но пользу приносил. Благодаря этому и челюсть свою сохранил, видите зубов полный рот и все свои. — Даниил раскрыл рот, продемонстрировав два ряда белых зубов. — Вот так. А когда мост построили через Дебин, тут уж и дорога стала постоянная, круглогодичная до Магадана. В это время я и работал на ЗИСе. Хороший автомобиль был, не капризный. А до этого только тяга лошадиная и была — конный двор большой содержали, под сотню голов, а может, и боле. Лошадей этих на стройке использовали, а больше на горных работах. На измор савраски работали, да и люди трудились, не разгибая спины. Начальство сверху требовало давать больше золота, а война началась, так в нём ещё боле потребность возникла. Ох, войну вспоминать, Боже ж ты мой, не дай Господь никому и никогда вновь испытать ужаса, народом выстраданного.

— Поговаривают, да и ты молвишь: край золотом богат. Вот и едем в артель какую устроиться или сами по себе старателями заделаемся, заработать за сезон, а там видно будет.

— Богат край, кто ж скажет нет. Поверьте мне: затянет вас старательское дело, и ездить будете сюда не один, а больше годов, а может, и всю оставшуюся жизнь, если поселитесь в Ягодном. Притягивает золото, будь оно неладно, к себе, словно медведя на пасеку.

— Много горных участков-то?

— Много, всех и не помню. И приисковые и старательские. Ранее было неспокойно из-за отморозков — заключённых из числа убийц. Эти злодеи сильно злобствовали и горя людям нанесли в своё время немерено. Милиции работы хватало.

— А сейчас как?

— Ныне положение сменилось, реже случаи, с какими жуткими казусами выходят, но золото, поговаривают, частенько воруют, с участков выносят, да и у старателей меж собой стычки происходят — каждый норовит богаче участок ухватить или поделить намытый металл толком не могут. Бывают и извне кто на них налёт совершает. Всякое бывает. Ране такого насмотрелся и наслушался, мама моя родная, ни приведи Господь.

Глядя через стекло кабины газика и слушая водителя, Хрусталёв, Гребнев и Груздев с интересом рассматривали проплывающий пейзаж. Каждый думал свою думу. Тайга, глухая и неведомая, густые временами заросли деревьев и кустарника сменялись пролесками и полянами, проезжали ручьи, то поднимались на взгорки, то катили по спускам, порой каменистым, поросшие толстым слоем мха разного вида. Медвежий край, полный загадок и таинственности. Сколько ж тайн здесь покрыто мраком, сколько людских судеб загублено или сами загубившие себя, сколько крови пролито и проявлено жестокости из-за алчности со времён как ступила сюда нога человека?!

Несколько часов езды утомили пассажиров, однако усталость растворилась, когда наконец-то увидели первые строения посёлка Ягодное. Въехали в посёлок, и Даниил свернул на широкий среди домов проезд.

— Это Центральная улица, можно сказать тутошний проспект. Ещё момент терпения — и доставлю вас к моему родственнику, он всех тут знает и вам поможет найти угол для жилья на первое время. А пока переночуем у него, я же поутру отправлюсь в обратный путь, а вы уж тут сами разберётесь.

Глава 4

На следующий день утром, как и сказал Даниил, он выехал до Магадана, прихватив с собой пассажиров — семейную пару с ребёнком, собиравшихся далее вылететь самолётом до Хабаровска. То есть обратная ездка у него оказалась с «наваром». Что ж взвоз в этих краях дело выгодное, и этим ремеслом Даниил занимался уже несколько лет подряд, как приобрёл желанный ГАЗ-69, и такая работа его устраивала. Следует пояснить, газик новенький, но пришёл с завода с дефектом в двигателе, и его решили продать кому-либо из местных работников. Даниил был на хорошем счету — честный и работящий, безотказный и ответственный. Узнав, что машину хотят реализовать, он обратился к начальству с просьбой продать ему. Не отказали. Приложил руки и умение и машину оживил себе на радость. Кого только ни возил за эти годы, порой вспоминает, а по спине холодок проходит.

Выпало как-то возвращаться с Ягодного в ночь. Ехал один. Вдруг фары осветили сосну, лежавшую поперёк дороги. Подумал: повалило ветром или свалило грозой. Вышел из машины, подошёл к дереву оттащить его в сторону. Только нагнулся, как услышал за спиной лёгкий хруст сухой ветки. «Медведь!» — мелькнуло в голове. Но тут ощутил на затылке прикосновение холодного металла. Это был ствол обреза, и сразу раздался повелительный голос: «Убирай с пути лесину и быстро за баранку!» Ноги будто подкосились, потерял дар речи и обомлел. «Ты чего, глухой? А ну пошевеливайся!» Объятое страхом тело сделалось ватным, слушалось с трудом. Убрал с дороги дерево, направился к машине. Видит тот, кто наставлял на него оружие не один, с ним ещё двое. Незнакомцы не местные, не приисковые и одеты в арестантскую одежду. «Беглые!» — догадался Даниил. «Убьют и заберут машину…» И тут снова этот же зэк спрашивает: «Мужик, хочешь жить?» — «А кто ж не хочет?» — дрожащими губами ответил Даниил и перекрестился. «Так вот седай за руль и гони свою лошадку до Магадана. Если кто будет останавливать, гони дальше. Остановишься или намёк кому встречному дашь, считай, пропал. В своём или казённом доме живёшь?» — «В частном, с огородиком, с женой и ребёночком», — ответил Даниил. «Это хорошо. Довезёшь до своей хаты, одежонку нам подходящую дашь — прикинуться достойно и пожрать. Хрусты и ценности, какие есть выдашь, спички, табак». — «Какие ещё хрусты?» — спросил Даниил. Старший из них ухмыльнулся: «Деньги, дурень!» Затем без усмешки продолжал требовать: «Потом выкатишь нас за город. Всё складно сделаешь, останешься жить. Всё усёк?» Ответил: «Понял, чего ж не понять». Даниил всё так и сделал, как наказали беглые, а куда же деваться. Когда же вывез переодетых и накормленных арестантов за город, те, не сказав ни спасибо и не попрощавшись, скрылись в придорожном лесу. Ехал и боялся: «Убьют, зачем им свидетель, машину угонят и бросят…» Но, к счастью, так не случилось, оставили в живых. Прежде чем лагерников поглотила тайга, один из них зло бросил: «Помни: взболтнёшь, найдём — перо меж рёбер вставим и дом сожжём!» Что было на это ответить? В милицию заявлять Даниил не пошёл, хотя по радио объявляли и не раз о сбежавших из зоны группы заключённых — на кону стояла жизнь всего семейства и крова, построенного своими руками…

Были и иные случаи, доводившие до страха, но Бог и крест Его животворящий отводил от бед, а жена всё уговаривала: брось ты это занятие, мало ль в дороге, что может приключиться, всякий народ на пути попадает, и денег этих не захочешь, а нам сына Ваньку на ноги поднимать надобно. Даниил же на это ничего не отвечал, отмалчивался. Прикипел он к профессии самодеятельного таксиста, кабина машины стала для него как второй дом родной, с собой возил сухари, консервы, заварку, котелок, кружку, ложку, так что на трассе его врасплох невозможно взять было — всегда есть чего перекусить и чаю горячего выпить.

Глава 5

Двоюродный брат Даниила — Арсений Суворов трудился на прииске почти с начала его основания, плотничал, столярничал. Слыл в посёлке хорошим мастеровым. С женой вырастили дочь, больше детей не было — не дал Бог. Дочь после окончания школы отправили учиться в институт на медика, с малолетства мечтала о профессии врача, а родители не возражали, считая, раз к душе врачевание, так тому и быть — пусть занимается.

Утром за завтраком Арсений угощал постояльцев, к ним приглядывался. Вчера ночью некогда было их рассматривать, жена определила им место на ночлег и сами с Марией отошли ко сну.

— А ты, Арсений, уж не родственник ли полководцу Суворову? Фамилия-то громкая, — наседая на макароны с мясом, спросил Хрусталёв.

— Нет, не родственник, — рассмеялся Арсений и, в свою очередь, полюбопытствовал: — Если секретов нет, куда устраиваться наметили, в прииск или в старатели подадитесь?

— Поможешь снять у кого комнату, а там осмотримся, поглядим, поспрошаем, — ответил Борис, продолжая с аппетитом есть. — А что бы ты посоветовал? Ведь не первый год здесь небо коптишь.

— Чего я могу вам насоветовать? Коли профессий нет, на прииске простыми работягами оформить могут.

— Это кем?

— А кем угодно. Разнорабочие везде нужны и в посёлке и на горных работах. К примеру, поставить могут на промывочные шлюзы породу ворошить, шурфы копать, в такелажники определить, работы хватает.

— Вообще-то имеются мысли самим покопаться.

— Сами по себе?

— Сами, втроём.

— Это можно. На прииске старание приветствуется. Договор с вами заключат, участок определят, — и копайте себе на здоровье. Но что нароете, всё государству надобно будет сдавать в приисковую золотоприёмную кассу.

— А ещё как иначе можно?

— Можно и самим с позволенья властей в поиски кинуться, бродить искать злачные места, но намытый металл всё одно сдавать прииску обязаны. Умыкнул ежели кто, хищением считается, а тут тюрьмой пахнет. Сколь тут случаев было до вас — уйма, не перескажешь. Воруют золото и в одиночку и хором, кого словили, тех казённый дом дожидается — стены тюремные, а иных до расстрела доводят.

— Нет, вышка нас не устраивает. Нам подзаработать — и всё тут.

— В конторе приисковой появитесь, там вам всё обскажут. Ранее-то старанием занимались?

— Нет, дело для нас новое, а освоить немудрено.

— Мудрено-немудрено, а вам следовало бы побывать в какой-либо старательской артели, присмотреться, каким образом породу копают, как промывают, как доводку металла делают. Одним словом, процесс изучить, а уж опосля и заниматься. За пример, можно попроситься на своего рода экскурсию в артель Артамонова. Гремит артель — золото прёт, деньги хорошие получают. Артамонов мне всегда заказы даёт: бутары сколотить, лотки промывочные выдолбить, скребки и лопаты с кайлами насадить — это мне не в тягость и приработок на дому даёт, с оплатой никогда не обманывал.

— А вот в инструментах и приспособлениях поможешь нам, раз речь зашла? — спросил Хрусталёв, взявшись за стакан с чаем.

— Отчего не помочь, помогу. Брат уезжаючи попросил помочь вам, ему в просьбах никогда не отказываю. Бутару сделаю малую, переносную, она вам будет сподручна — перетаскивай, куда пожелаете. Лоток дам, даже пару выдам, имеются готовые, из кедра выдалбливаю. Кайлы, лопаты есть, трафареты для бутары в прииске купить можно или в артели попросить. А чтоб на себе тяжести не таскать, лошадь в аренду возьмёте, а может, и частника какого прихватите с собственной лошадкой, таких желающих можно в посёлке найти, есть охочие подзаработать.

— Спасибо за советы, Арсений, а за инструменты расплатимся с тобой по окончании сезона, в этом не сомневайся, — заверил Хрусталёв.

— Чего мне сомневаться? Заработаете — рассчитаетесь, не заработаете — в долгу останетесь, — рассмеялся Суворов.

Глава 6

Снимать угол друзьям не пришлось. При своём доме Арсений им выделил пристрой и пообещал свести с управленцами прииска, чтобы помогли определиться с участком добычи, составить нужные разрешительные бумаги.

В этот же день явились в прииск. Сухонький на вид и с коротенькой бородкой горный инженер потребовал паспорта, расспросил, откуда прибыли, имеют ли навык в ведении добычных работ. А как выяснил всё, что его интересовало, предложил:

— А не желаете поработать во вновь образованной артели? Человек людей подбирает, может, и вы ему подойдёте.

Друзья переглянулись. Дело стоящее, с нуля не надо начинать, опыта набраться, а там уже и самим, как задумали. Рассудили так и согласились. Инженер подсказал, где найти председателя организованной артели.

Им оказался местный житель Макар Романович Лосев, содержавший двух лошадей, имевший в усадьбе телегу, сани и разную конную утварь, а главное, он владел опытом в поисках и разработке месторождений. Закончив учебное заведение по горному делу, отслужил в армии, демобилизовался и работал некоторое время мастером на одном из добычных участков в Якутии, потом в артели старателей на Алдане, вот знания этакие ему и достались от практики на золотых приисках. Пять сезонов не прошли для него даром — кое-какие накопления сделал и покинул суровый край Якутии. Но и переехал не в менее тёплые места — в соседнюю Магаданскую область. В областном центре оставаться не стал, а приглянулся ему посёлок с красивым названием — Ягодное. Здесь со своим семейством и обосновались. Сынишка в школу пошёл, супруга в общепит устроилась. Выглядел Лосев человеком брутальным, мужественным, уверенным, знающим чего хочет. В артели старателей отработал один год, и задумка появилась — сколотить свою бригаду, сила и желание есть, возможности — вот они, почему и пристало ему с личного хозяйства начать. Купил лошадей, инвентарь, начал к людям присматриваться к таким, чтоб не вольничали и работящими были. Участок за собой ещё с прошлой осени присмотрел, обговорил с прииском цену за металл, подписал договор.

Нашли усадьбу Лосева быстро — Арсений знал, где он живёт. Подошли. Во дворе залаяла собака, грозная серая по масти, смахивала на волка, из конуры вылез и небольшой щенок, он тоже огрызнулся несколько раз и настороженно разглядывал пришлых. На лай вышла из дому женщина, а глянув, что у калитки незнакомые мужики, вернулась, после чего появился хозяин и прикрикнул на пса:

— Замолчи, Гром, успокойся! — Пёс недовольно рыкнул и присел на задние лапы у конуры, тихо и злобно урчал, глядя на пришельцев.

Лосев подошёл, поприветствовал незнакомцев через ограду, не открывая калитку спросил:

— Чего хочет народ?

Суворов, будучи знакомым с Макаром, вкратце пояснил, откуда люди, что с ним пришли, чего хотят, и не пожелал ли он принять их в артель на старание. Лосев открыл калитку и пригласил во двор. Познакомились, каждый назвавшись своим именем. Присели на лавочку у дома, стали вести разговор. Из беседы Лосев понял, что тройка друзей — бывшие осужденные. С такой категорией граждан ему приходилось общаться и даже работать в Якутии на одном прииске. Люди были с разным нравом — встречались анархичные и буйные, чуть что за нож хватались. Но эти ему приглянулись, внутреннее чутьё подсказывало — с ними дело иметь можно.

— Добро, — подытожил итог разговору Лосев. — Беру! Но, мужики, помните, работать на совесть и от трудностей не ныть и, если выражаться на вашем былом жаргоне, не отлынивать и не крысятничать. Не думайте, что лопатами поковыряли породу и сразу накопали кучу золота, такого не бывает. Участок вроде стоящий, с хорошим содержанием, но само золото в руки не сыплется, оно тяжким трудом достаётся.

— Далёко добираться? — осведомился Гребнев.

— На себе груз тащить не придётся, лошадей запряжём, сами пешим ходом, за полтора дня доберёмся. Этот участок оставлен прииском, горняков перекинули на другой, более богатый. Работы велись гидравликой, оставлены сплотки, две стационарные бутары, несколько тачек имеется, а вот кирки, лопаты, скребки и лотки свои брать придётся.

— А с жильём как?

— Проблем не будет. Пять срубов и баня стоят, даже погреб-ледник имеется.

— Так за всё это аренду платить придётся? — уточнил Хрусталёв.

— Не придётся. С начальством договорились вместо аренды перечисленного вроде как за охрану имущества зачёт пойдёт. Им важно обеспечить его сохранность и чтоб своевольные золотишники породу не мыли. Года два-три прииск сюда соваться не будут, так что если дело у нас пойдёт — есть где развернуться. Прибудем на место, сменим двух приисковых сторожей, они в посёлок вернутся, а мы займёмся устройством быта и работой.

Лосев решил не нанимать в артель больше никого, ни к чему иметь излишние кадры, кто знает: как пойдёт промывка, подтвердятся ли запасы? Отработать сезон, а там по факту и расклад сам ляжет. Если золото покажет достаток, то и людей в следующий сезон добавить можно. Хотя геологи заверили, мол, борта добычного забоя, оставленного прииском, промышленные и показали план разведочных работ с данными проб в скважинах буровой линии. Дали и выкопировку плана горных работ с результатами опробования.

Глава 7

Две лошади размеренно шли лесной дорогой. Одна запряжена в телегу, вторая навьючена грузом. Рядом бежала и собака Лосева — кобель Гром. Макар решил взять его с собой — хватит бездельничать, пусть сезон в тайге поживёт, охранником поработает. Пёс то забегал вперёд, то отвлекался в сторону от дороги, на кого-то лаял в кустах, отставал, потом снова догонял и снова бежал по дороге. Вьючную лошадь за узду вёл Лосев, та, что с телегой шла следом. В телеге вещи путников, продукты и потребный хозяйственный скарб. Хрусталёв, Гребнев и Груздев шагали позади, обсуждали предстоящие дела, а больше разглядывали таёжные достопримечательности.

Какие же стройные красивые ели, они вроде и похожи одна на другую, но всё ж неодинаковые, каждая по-своему выглядит. Пушистые и стройные, высокие и средние, иные с густыми лапами, другие неказистые с опущенными ветками, есть макушки редкие, другие полные и симметричные. Много и молодой поросли, они словно ребятишки в окружении взрослых деревьев. Вперемешку поднялись берёзы, а в пути следования на сопках их сменила осина и кустарниковая растительность. При дороге часто попадает брусничник, много кустов голубики и багульника. Какой от него исходит аромат! Этим ароматом воздух вроде как заполнен настолько, что перебивает запах хвои. Цветки багульника уже распустились, но не везде и не в полную силу, но уже видны, где белые, где светло-розовые оттенки его красок. Чего хотите, на дворе май, а в конце месяца он возьмёт силу повсеместно и разнесёт по тайге свои одурманивающие запахи.

В дороге останавливались, кипятили в котелке чай, перекусывали и трогались дальше. А когда солнце склонилось к горизонту, Лосев заторопил своих спутников:

— Шире шаг, мужики. Надо бы до темноты успеть дойти до заезжки — избушка лесников, там и переночуем.

Ход ускорили, и вскоре показалась таёжная изба, похожая на охотничье зимовье, но по виду гораздо большего размера и добротная, сделана из среднего диаметра сосны, нижние два венца — из лиственницы. Древесина ошкурена и со временем уже давно потеряла свой первозданный вид — поверхность потемнела, появились рассохшиеся трещины, особо на спилах в торцах. Подле избы под навесом стол на крестообразных ножках, по обе стороны стола лавки. Было видно, что здесь давно не было людей. Дверь подпёрта палкой и закрыта примитивной вертушкой.

Сняли с лошадей упряжь, освободили от тяжестей и оставили на длинном поводке, достаточном, чтоб могли питаться травой и при надобности лечь. Травы — молодой поросли у избы было достаточно, но всё же нарвали ещё две небольшие охапки и положили подле них. Утомлённые кони принялись жевать корм, порой переминаясь на натруженных конечностях, как бы сбрасывая с себя усталость.

Пока Лосев занимался с лошадьми, остальные не отлынивали — кто затоплял печь, кто готовил крупу, чтобы сварить кашу, открывал тушёнку, поставили на печь котелок с водой. Благо рядом с избушкой протекал маленький ключик, он мягко журчал, перекатываясь по камушкам, и бежал дальше, теряясь в зарослях и спеша к подножию сопки. Неслучайно выбрано место для избушки — вода близко, на пригорке посреди поляны в окружении кедрача. Вероятно, по осени, когда шишка созревает, хозяева заимки занимаются сбором кедровых и стланиковых шишек, получают орех. Свидетельством чему служила самодельная шелушильная машинка под крышей избы.

Обжились быстро, в избе навели порядок, поели наспех приготовленную еду, а отужинав и накормив собаку, улеглись спать.

— Надо же в такой глуши и изба пригодная для жизни, — удивлялся Гребнев, поправляя на себе телогрейку.

— Построили егеря и лесники для себя, бывает, охотники ею пользуются, но когда хозяев нет или с их позволенья, — пояснил Лосев. — Я ведь до этого в Якутии работал, а окромя золотодобычи три года подряд охотничьим промыслом занимался — по договору со зверопромхозом заготовлял пушнину, рыбу и дикое мясо. Два зимовья своими руками построил и оставил их людям. А окончательно обжился здесь — на Колыме.

— Ну, Макар, ты даёшь, сюда людей ссылают, а он сам себя вроде приговорил, — усмехнулся Гребнев.

— Почему приговорил, природа приворожила. Я так своей жене и сказал: поехали, Елена, туда, где Макар овец не пас, — рассмеялся Лосев.

— Меха денег стоят, почто ж забросил такое доходное ремесло? — спросил Хрусталёв.

— Год на год не приходился, да и понял — не моё это, не моё, к тому же начальство вроде как недовольство проявляло, что от основной работы отвлекался — брал дополнительные отпуска без оплаты. Не прикипел я к охотничьему и рыболовному занятию. Теперь только в охотку за зверем и за рыбой в тайгу хожу. Идём золото добывать, а ружьё с собой прихватил, снасти кое-какие по мелочи, тайга богатая, на пропитание меж делами чего добудем.

Хрусталёв со своими напарниками уснули, послышалось сопение, а кто-то из них и негромко храпел. «Намаялись с непривычки, отмотали-то прилично километров», — подумалось Лосеву.

А вновь вспомнив о своих былых таёжных заготовительных промыслах, у него в голове всплыл случай, приключившийся однажды с ним — жуткий и чуть было не погубивший его…

Костёр погас. Затухали последние светлячки на тлевших головёшках. Прильнув лицом к умирающему таёжному очагу, Макар изо всех сил дул на угольки, стараясь извлечь искру, возродить желанный огонь. Но еле тлеющие светлячки не оживали, они один за другим тухли, исчезали. А вместе с этим гасли и надежды Макара обрести потребные искры и живительное пламя.

Этот костёр ещё горел утром, когда Макар в котелке кипятил воду. Снял с огня котелок и бросил в него немного заварки. Свежий чай Макар пил, наслаждаясь, он чуть обжигал губы, прогонял остатки сна. Это блаженство, когда, сидя у костра, охотник в предвкушении удачного дня, неспешно пьёт ароматный напиток, при этом любуется дикой природой, ощущая её восхитительное окружение.

Сегодня Макар встал раньше, нужно было позавтракать и сразу отправиться проверить капканы. Соболь нынче не шибко-то попадался, меньше стало его в охотничьем угодье — шишка и ягода не уродились, а потому и ушёл. Ушёл в другие урочища. Но всё же нет-нет да попадался, не весь ушёл, было чем, знать, кормиться — мыши-полёвки, белки, куропатки и всякая мелочь в лесу имелись. Первый сезон стал таким неудачным, но Макар верил: пушнину всё же добудет, а в следующем сезоне год будет урожайным и соболь придёт.

В зимовье, построенном Макаром в своём охотничьем угодье вдали от рабочего посёлка золотодобытчиков, разводить огонь не стал, хотелось на улице, на тагане — быстрее, да и чай, приготовленный на костре, получается вроде как вкуснее, запашистее.

Погода выдалась солнечная, а морозец умеренный, что позволяло таёжному человеку удовлетворить своё желание — испить чаю у костра, взбодриться перед выходом на путики.

Капканы на соболя расставлены на противоположной стороне речки, а потому и путь проходил через её русло. Речка подо льдом, но кое-где видны пустоты и наледи. Макар решил сократить дорогу, пройдя по краю наледи. Знал: это лишь внешняя мокрота речки, выдавленная водой на поверхность ледового покрова, и потому в меховых сапогах без опаски обходил залитые участки.

Но недалеко от берега вдруг провалился по грудь. Подземный тёплый ключ устроил здесь подвох — уменьшил толщину льда, оттого лёд и проломился под тяжестью человека. Тело сразу обожгла ледяная вода. Забарахтался, энергично помогая себе руками и ногами. Макар всеми силами старался выкарабкаться из ужасной промоины, но раз до самого горла окунулся, ноги чуть дна коснулись — улова в этих местах глубокие. Рюкзак, что висел на левом плече, мешал, тянул вниз, был тяжёл из-за капканов, пришлось скинуть его, и ноша тотчас ушла меж разрушенного льда на дно улова, двигаться стало свободнее. Ружьё было в руках, Макар, когда провалился, изловчился снять с правого плеча, и теперь с его помощью помогал себе зацепиться, найти опору на поверхности льда.

Кромки промоины ломались, но всё ж наконец-таки с трудом Макар выбрался из воды. Выглядел жалко: с ног до головы мокрый, одежда от мороза мгновенно взялась коробом, тело быстро растрачивало своё тепло, шапку и ту подмочил, а потому Макар стал подмерзать. А тут и мороз как на грех начал крепчать.

«Вот же напасть какая. К избушке надо идти, иначе в момент застыну, — сетовал он, чувствуя, как мороз добирается до нутра. — Дойти, обогреться, обсохнуть, иначе простыну и воспаление подхвачу. Только бы не замёрзнуть…»

Сейчас было не до соболей, мысли витали только о спасении: добраться до зимовья, развести огонь. С неимоверными трудностями Макар передвигал ноги. Намокшая одежда застыла, она, словно побывавшая в цементном растворе, стала твёрдой и от движений в местах складок ломалась. Это приводило в уныние, но Макар особо не отчаивался, себя подбадривал, настраивал на лучшее.

Измотанный изнурительной ходьбой в обледеневшей одежде, он добрался до таёжного крова. «Огонь, огонь, быстрее огонь… — работали мысли, и тут сознание переключилось: — Спички! Они у меня были в рюкзаке! Это же последний коробок спичек, который забрал я с собой! Чем разведу огонь? Да это же конец…» — от последней мысли его душа ещё более похолодела. Запасных спичек в избушке не было. Он знал это, да и собирался завтра на лыжах выходить из тайги до посёлка, а с возвращением сюда через неделю планировал прихватить чай, несколько коробушек со спичками и восковые свечи да сухарей с вяленым мясом.

Макар начал прощупывать пол в зимовье в надежде найти, хотя бы одну спичку, может, ранее обронённую им или кем-либо из случайно забредших сюда охотников, пусть сломанную, лишь бы была с целой зажигательной головкой. Но тщетно — кроме использованных обгоревших спичек, валявшихся на полу, ничего не обнаружил.

«Околею… Конец… Какие страшные слова…» — с горечью подумал Макар и до боли сжал кулаки.

В эту минуту пронеслась вся его жизнь сызмальства. Родившись в далёком сибирском посёлке, жил с отцом и матерью, трудившимися на объектах золотодобычи. Глухой урман окружал рабочий посёлок. Детский сад, школа, заочно окончил горный техникум, приобрел профессию горного техника и устроился на работу мастером драги. Работа нравилась, и ею дорожил, но его ещё и прельщала тайга — скрадывать диких животных, ловить пушного зверя, ловить рыбу.

Макар не раз бывал вместе с отцом в стойбищах якутов, видел их простецкий быт и как они выделывали шкуры копытных и пушных зверей качественно, хотя и примитивным способом. Отец говорил: якуты народ безобидный, и поучиться у них есть чему. Покупали у якутов оленину и на своём газике везли домой. Якуты в продаже не отказывали приискателям, ведь оленьи стада большие, самим сверх меры хватало, а от продажи получали деньги, а на них приобретали одежду и продукты, от сдачи же заготовляемого дикого мяса, рыбы и пушнины получали оружие и боеприпасы, снасти.

Женился Макар в двадцать три года. Тут же в посёлке девушка Елена приглянулась, родители его выбору были рады, а как мальчик родился, так радости в двойне добавилось. Ну как же — наследник! А нарекли его Иваном, в честь деда, так предложила мать. Свекровь умывала водой со слабым раствором марганцовки новорождённого внука и что-то ласково про себя приговаривала и меж делом поучала невестку, как держать малыша при купании, как пеленать. Елена прислушивалась, вникала в столь новую для неё заботу. Будучи подростком, Макар слушал своего деда и отца, когда те его учили охотничьим хитростям, какие целебные травы растут, когда их следует собирать, от каких болезней использовать, помогал матери и бабушке собирать лесные ягоды, заготовлять дрова. Дед часто говорил: будешь беречь тайгу, будешь всегда и сытым и здоровым. Как-то раз Макар с отцом оказались свидетелями возгорания леса. Сухие грозы метали молнии и концами своих огненных стрел воспламенили сухостой и траву. Только что возникший очаг вцепился своими лапами в растительность, тушили огонь около трёх часов и одолели его. Какова же гордость тогда охватила Макара за победу над стихией — не дали ей разбуяниться, отвели беду от тайги и от посёлка. А огню что, только волю дай, вмиг подхваченный ветром, разнесётся вширь, сжигая всё на своём пути. Врезался в память и случай встречи с медведем. Произошло это осенью. Бурый упитанный гигант пристально смотрел на Макара, и где ж было угадать, о чём думал в этот момент зверь, каковы были его намерения? Макар же больше из любопытства разглядывал таёжного хозяина, страх появился потом, когда косолапый, рыкнув, развернулся и удалился прочь. Да и то, это был скорее не страх, а неведомое доселе волнение. Срубить дерево или сломать ветку без надобности или безделицы — всего этого Макар, следуя наказам старших, себе не позволял. Выросший в суровых климатических условиях, познавший азы людского бытия, он впитал в себя те качества, которые присущи настоящим мужчинам — не ныл от трудностей, терпел неудачи, успехам же радовался сдержанно и не бахвалясь.

«Нет-нет, надо что-то придумать, иначе… — Макара охватило отчаяние. — А что я придумаю? Что? Ни зажигалки, ни спичек. Попал, ох, и попал же…» — мысли работали напряжённо, искали выход из сложившейся ситуации.

И сейчас, склонившись над утрешним костром, Макар разгребал золу и пытался извлечь искру, но всё безуспешно. Последние светлячки погасли… «О, дьявол!» — в сердцах бросил он.

Обступивший со всех сторон холод одолевал Макара всё большим наступлением. Поверхность тела, потеряв тепло, была предоставлена заледеневшей одежде и морозу. Макар, остывая, размышлял: «Нужно либо интенсивно двигаться, либо что-то придумать с огнём. Но и только двигаться, это тоже не выход — в конце концов, всё равно будешь обречён, ведь я в мокрой промороженной одежде и переодеться не во что. Нужен огонь! Только огонь!..» И тут его осенила идея: «А что если как первобытные люди извлечь огонь? Ведь без спичек добывали, с помощью кремня и сухих палочек. Да что там первобытные, и в современном мире история знает случаи, когда люди оказывались один на один в необитаемых местах, без средств получения огня, но получали же его и выживали. Кремня у меня нет, но есть сухие дрова и палки-коротыши от веток деревьев, хворост, всякая сухая мелочь. Вот моё спасение! — рассуждал Макар. — Да, эта затея малоперспективная, но она единственная, которая может мне помочь, нужно лишь усердие, и всё получится. Получится! Обязательно получится!.. Только не стоять, действовать!..»

От бывалых таёжников как-то слышал, как устраиваются труты, каким образом люди без спичек получали огонь. Способ простой, не требовавший особых навыков и конструкций. Нужны лишь подручные кое-какие сухие материалы, упорство и терпение.

От вблизи стоявшей берёзы содрал тонкий трепещущий на ветру кусочек бересты и зашёл в зимовье. Взяв лежавшую при входе толстую из кедра разделочную доску, Макар решил приспособить её под трут. Ножом выбрал достаточное углубление. У остывшего очага лежали сухие дрова. Подобрав подходящую по диаметру хворостину, он оледеневшими пальцами ножом срезал сучки и неровности на её поверхности, сделал гладкой. Подправил один торец, которым нужно будет упираться в трут. Палка для трута была готова.

У основания избушки торчал мох, служивший утеплителем. Отщипнул сухого мха, затем расслоил бересту ещё тоньше, размельчил и всё это аккуратно сложил в трут. Сюда же добавил и самую тончайшую струганную из-под ножа стружку. Усевшись на корточки, Макар упёр палку в трут, ногами же прижал кедровую доску с трутом и начал катать палку меж ладонями.

Его устремления и неистовое вращение вокруг оси палки-буравчика позволили на некоторое время как бы забыть о холоде. Ладони стали нагреваться, передавали своё тепло на руки, а надежда на успех получить искру придавала уверенность в осуществлении задуманного.

Макар понимал: получить желанное возгорание — это дело длительное и потребует от него настойчивости и много усилия. Дело кропотливое, но вынужденное, необходимое. «Сотру ладони до костей, но буду вращать! Мне ничего, кроме вращения этой палки, не поможет. Если пойду пешком из тайги в таком состоянии, это верная погибель — околею… Отсюда до посёлка примерно сорок пять километров, это ж шагать целый день, да ещё в ночь и по бурелому, нет, не осилю…» — размышлял Макар. Такие мысли его не пугали, а больше призывали: «Надо вращать, вращать, вращать!»

Уже около полутора часов Макар крутил заветную палку, смотрел непрерывно на трут. Палка натёрла мозоли на ладонях, стало жечь пальцы. Превозмогая боль, он продолжал работать. Остановиться — значит прекратить процесс нагревания, и тогда трут сразу остынет, и надо будет тереть снова. «Буду вращать, пока не умру! Вращать до конца, пока жив! Не останавливаться ни на миг! Работать! Работать!..» — терпя жгучую боль, твердил Макар. От напряжения заныли руки и предплечья, занемела поясница, ноги отекли и замёрзли, но вращение своеобразного буравчика он не прекращал ни на секунду.

«Да сколько же крутить это веретено? Должно уж два часа верчу, а толку…» — удручённо сокрушался Макар, но продолжал с упорством своё дело.

Прошло ещё сколько-то времени, и тут он увидел, как трут наконец-таки ожил — появился слабый дымок, тоненький и колыхался, словно от брошенного не затушенного окурка сигареты. Макар остервенело, с ещё большим усердием принялся вращать палку. Дымок усилился, затлела тонкая береста и мох, и тут сухой материал воспламенился, взялся маленьким огоньком. Душа возликовала!

Осторожно, чтобы не уронить трут и не угасло возгорание, дрожащими руками Макар приблизил трут к губам, легонько подул, отчего родившийся огонёк ожил, и он поднёс его ближе к печке. Кровоточащими пальцами переместил в топку воспламенившуюся стружку к загодя приготовленной бересте с тонким сухим хворостом. Огонёк лизнул бересту, она взялась небольшим пламенем, и огонь начал хватать сухой хворост. Он разрастался, набирал силу, и уже можно было подкинуть настроганные лучины и ломаные ветки.

— Есть! Я получил огонь! Получил!! — вырвался из глотки Макара охвативший восторг. Умиротворённая тайга, окружавшая зимовье, от его крика как встрепенулась — голос эхом отозвался в распадке. Можно было подумать, это зарычал раненый зверь, отчего таёжная живность, вероятно, насторожилась. Макар ликовал, не ощущая холода в теле и боли на ладонях от содранной кожи, он видел пред собой родившийся очаг, ощущал его тепло и живительную силу.

Дрова в печурке трещали от огня, он дышал жаром. Зимовье наполнилось благотворным теплом и обрело уют. Макар разделся, развешал одежду, накинул на плечи кусок старой оленей шкуры, что лежала на лежанке, присел к печке. В блаженстве от охватившей его теплыни, он смотрел на пламя, на свои руки, думал.

Сколько же раз он растоплял печь в доме, в котором проживал с семейством и в зимовье угодья, разводил костёр в тайге, но ни разу не задумывался об огне. Это естественная потребность человека и она обыденна и повседневна. И что над этим задумываться? Только в эти минуты он по-особому осознал цену огня, его горячий трепет и нежность.

«Каков же он желанный, радует искрами и пламенем, как приятно глядеть на него и чувствовать его дыхание. Он может обдать теплом, обласкать и дать жизнь наряду с тем, что способен обжечь и уничтожить человека. Огонь — это стихия, могущая спалить всё вокруг, и это добро, способное обогреть и спасти. И какое же горе, если этого огня нет, когда надежды его обрести борются с отчаянием пред неминуемой гибелью…» — размышлял Макар.

Замершие было конечности от согревания ныли — кровь устремилась достичь остывших кровеносных сосудов, проникала в каждый капилляр. Ноги и руки вскоре отошли, тело согрелось. Одежда высохла, и Макар, облачившись в сухое бельё, наконец-то с удовлетворением отметил: «Не пропал, значит, будем жить!..»

«Да-а, что было, то было…» — Макар тихо встал с нар, вышел на улицу. Гром дремал и тут встрепенулся, вскочил на четыре лапы, глянул на хозяина, повёл ушами. Лосев проверил лошадей, вернулся и улёгся, заснул сразу.

Глава 8

На рассвете первым проснулся Макар, глянул на своих спутников, а теперь сказать единомышленников — членов бригады, он громко скомандовал:

— Подъём, старатели! — откинул от себя суконную куртку, резко встал, потянулся и вышел на улицу. Гром встретил радостным лаем, лошади мирно жевали траву. Утро выдалось солнечное, тихое, безмолвное. Роса блестела на каждом листочке, распустившихся веточках кустов и деревьев, камни отдавали влажностью и прохладой. Макар знал: это ненадолго, под лучами небесного светила это исчезнет и будет даже припекать, таков уж климат Сибири — весна и лето жаркие, а зимы суровые, холодные, благо ветра мало — защищают сопки.

Хрусталёв, Гребнев и Груздев себя ждать не заставили, поднялись с нар и пошли умываться к ключу. Холодная вода в момент отбросила остатки сна, взбодрила.

Завтракали на улице, а Гром наблюдал — ждал, когда же перепадёт и ему. Напоили лошадей, проверили груз, посмотрели, не забыли чего, и снова отправились в дальнейший путь.

Солнце подошло к зениту, когда члены вновь испечённой артели подошли к речке, на которой и располагался приисковый участок гидравлической добычи. Тот самый, на котором и предстояло заниматься старанием. Вдали через просветы деревьев завиднелись нехитрые постройки и потревоженная горными работами земля.

— А вот и наше сезонное пристанище, и поле деятельности, — объявил Лосев.

Все оживились — наконец-то добрались!

В посёлке послышался лай собаки, и Гром словно сорвался с цепи, кинулся вперёд, не разбирая дороги, перепрыгивая через кустарник.

Остановить пса Лосеву не удалось. Окрики не помогали, Гром, будто не слышал хозяина. «Только бы сторожей не покусал!» — взволновался Макар.

Подошли. Из избушки вышли двое пожилых мужичков. Поздоровались.

— И куда ж народ путь держит? — спросил один из них.

— Прибыли сюда для работы, — ответил Лосев.

— Хм, так то ж разрешение надобно, — подозрительно глянул второй.

— Есть такое разрешение, — Макар неспешно из полевой сумки достал лист бумаги, заверенный печатью прииска, и передал в руки сторожу.

Тот внимательно ознакомился с содержанием документа и промолвил:

— Стало быть, старатели.

— Выходит так, — подтвердил Макар, забрал документ и вложил его в сумку, но извлёк другой. — А вот копия приказа вашего директора передать нам имущество по акту и можете отправляться до посёлка.

Вторая бумага была так же скрупулёзно изучена сторожем, и он напарника известил:

— Смотри-ка, Данилыч, смена прибыла.

— А оно и лучше, Микула. Довольно прозябать, дома делов куча цельная, да и продуктишки уже на исходе, — обрадовался Данилыч. — Сядне с дороги отдыхните, а завтра с утречка и разберёмся, как подпишем акт этот самый, не откладая мы и тронем до дому. К осени глубокой нас иль других сюда пришлют, общественное добро-то руководство не оставит без надзора.

— Слышали, ваша собака залаяла, и мой пёс сорвался, как ошпаренный, где они? — поинтересовался Макар.

— О-о-о, — протянул мужик, что звали Микула. — Своего пса быстро не дождёшься.

— Чего так? — заволновался Лосев.

— Моя-то сукой будет, течка у неё началась, вот твой кобель-то с ума и сошёл — невесту увидел, пролетел стрелой мимо нас и до неё, а та в лес дура кинулась, то ли испужалась, то ли покуражиться решила. Топереча пока не обработает, не успокоится, это ж то существо, что с того взять.

— Не потерялись бы, — заволновался Макар.

— Не переживай, наша псина тут за зиму и весну всю округу пометила. Так что хоть в ночь, хоть в ненастье дорогу домой найдёт, а кобель твой от неё не отстанет, прыткий уж больно. — Микула кивнул головой, приглашая гостей в избушку. — А пёс-то твой с виду ладный, если вязка получится, щенята добрые будут.

— Получится, Гром своего не упустит, — рассмеялся Лосев и добавил: — Первого щенка от помёта оставишь мне.

— Оставлю, а как же, порядок знаю. Остальных продам, всё копейка какая к пенсии.

— Как перезимовали, как весну встретили, не тревожил кто? — спросил Хрусталёв.

— Беспокойств не было, тишь да гладь, — ответил Микула. — Кому надо в такую глушь пробираться, на кой. Окромя охотников, никого не было, в сторону своих угодьев след оставят и обратно так же. Им нет дела до нас, а нам до них. А весна дружно зиму сковырнула, речка, словно кипела, лёд крошила и несла потоком, знать к урожайному году, не иначе.

— Да дай бы бог, — поддакнул Данилыч. — Домой вертанёмся, старухам отсадиться поможем — огороды пора копать, картошку да мелочь разную высаживать. Вона как весна взялась, в прошлые лета запаздывала, а ноне-то шибко уж зелень рано проклюнулась и листва распустилась.

Распрягли лошадей и оставили пастись. Вещи и продукты снесли в одну из изб, затем принялись определять хозяйственный груз: бензопилу, топоры, кирки, лопаты, скребки, промывочные лотки, молотки, гвозди и всякую мелочь.

— Что ж вы лопат и кайл навезли? Их в сарае цельное беремя, — удивился Микула.

— Своё оно и есть своё, приискового инструмента нам не надо. Спасибо что гидросооружения и бутары с тачками позволили использовать и ночевать есть где, а это для нас главное, — ответил Лосев.

— Ну-ну… — с безразличием буркнул в бороду Микула, продолжая из любопытства наблюдать, как мужики управлялись с доставленным имуществом.

Данилыч в это время топил баню. Решил прибывшим старателям приятность сделать, чтоб с долгого перехода попарились, усталость сняли, да и самим с Микулой погреть кости и помыться не помешало бы перед завтрашней дорогой. К тому же он нутром чуял, при таком внимании после бани гости водкой обязательно угостят, а это и душу ублажит.

Оно так и произошло. Баня с вечерним ужином и горячительным напитком состоялась. Вели беседу, говорили на разные темы, у кого о чём «болит», угомонились поздно и ко сну отошли где-то к полуночи.

— Хватит керосин жечь, пора тушить лампу, и на боковую, — дал знать всем Лосев, и первый вышел из-за стола. — Пойду на коней гляну, да покличу Грома.

— А чего керосин беречь, в кладовой цельных две бочки стоят, — возразил раскрасневшийся от горячительных напитков и тепла в избе Данилыч.

— Чужого нам не надо, а своё беречь надо, — возразил Макар.

— Так ён же списан.

— Тогда другое дело, поживём, может, и воспользуемся.

Несколько раз крикнул Макар собаку, обращая свой взор в сторону леса, но пёс не отзывался. «Вот любовь закрутил, надо же…» — ухмыльнулся Лосев и принялся надёжней привязывать лошадей к жердине, служившей стойлом.

Ночь опустилась над рабочим посёлком. Тишину нарушали лишь всплески речки, воды которой неслись мимо давно обжитого приискателями места.

Глава 9

На следующий день Микула и Данилыч, плотно поев перед дорогой, неспешно сложили свои нехитрые пожитки в мешки, приладили к ним лямки, взвали их на плечи и, попрощавшись со старателями, тронулись в путь.

Собаки вернулись в посёлок ещё ночью, но их появление никто не слышал. Гром, с виду утомлённый, лежал подле бани и с безразличием наблюдал за подругой, покидавшей посёлок со своим хозяином. А когда сторожа и собака скрылись с глаз, он и вовсе потерял к ней всякий интерес. Зевнул и вроде как виновато смотрел теперь на Лосева.

— Что блудный, умаялся? Жрать поди хочешь?

Гром продолжал лежать, положил голову на передние лапы и пристально смотрел на Макара.

Прежде всего Лосев решил с утра провести ревизию сплоток, служившие для пропуска воды из русла речки. Заборный приёмник был установлен, как и положено, выше по течению и с минимальным уклоном для движения воды по массивному желобу к месту промывки пород. Он прошёл по днищу сплоток и видел: за зиму и весну доски ссохлись, и по всей их протяжённости имели щели. «Надо бы уже сейчас воду через них пустить, пока раздадутся, плотность примут, займёмся установкой бутар и инструмент подготовим, забои опробуем. Порода отошла — без мерзлоты, погода позволяет, чего волынку тянуть», — размышлял Макар, довольный надлежащим состоянием гидросооружения, и предавался благим раздумьям.

В кладовой посёлка кроме двух бочек керосина хранилось несколько канистр масел, ведро солидола и ёмкость с дёгтем, не насаженные на черенки лопаты и кайлы, три лома и ящик металлических скоб, много железных трафаретов и резиновых ковриков для бутар, несколько шахтёрских тачек. Тачки старенькие, но добротные, исправные, так что породу откатывать было на чём.

С обеда все и приступили к делам. Всё, что говорил Лосев и кому чем заниматься, исполнялось немедля.

Хрусталёв с Гребневым занялись заготовкой дров. Благо Лосев, будучи предусмотрительным человеком, прихватил с собой бензопилу. Два друга находили сухостой, валили его, на лошади, запряжённой в телегу, подвозили к посёлку. А здесь на чурки его распиливали двуручной пилой, дабы экономить бензин. Колуном чурки кололи и складывали в поленницу.

Лосев же с Груздевым, прихватив с собой промывочный лоток и кирку с лопатой, направились на участок горных разработок.

Забои горных пород, оставленные приискателями прошлой осенью, от весенних паводков чуть оползли, но следы последних работ были видны, особо при плотике — неплотная скальная поверхность местами заглублена, вероятно, рабочие зачищали западения с наилучшим содержанием драгоценного металла, что называется «подбирали под метёлку».

Лосев окинул взглядом участок, приглядывался, думал: где бы начать опробование? Решил идти последовательно, не прыгать с места на место — то здесь, то там.

— Давай, Тихон, наскребай тут, — скомандовал Лосев и подставил лоток для его наполнения породой.

Тихон несколько раз ударил киркой о грунт, подцепил две лопаты и вывалил материал в лоток.

Макар, тут же взяв лоток в руки, подошёл к речке и принялся промывать содержимое. Тихон же с любопытством наблюдал за процессом и ждал результата.

Лоток в руках Лосева периодически наполнялся водой, от последовательных движений она разжижала породу, а когда Макар оттягивал лоток на себя, то муть и камушки смывались. Так он повторял много раз, пока на дне лотка не остался мизер породы. А потом и мизер был смыт и на днище шевелился лишь мельчайший песок, среди которого оба заметили блестящие скудные золотинки.

— Есть значки! — обрадованно объявил Макар.

Тихон во все глаза разглядывал мельчайшие крупицы, поблескивавшие на солнце.

— Что ж золото такое мелкое? Это сколько же нужно земли перерыть, чтобы на хлеб заработать, — разочарованно заметил Груздев.

— Такое как видишь. Чего нос повесил? Всего-то четверть ведра промыли. Это ж проба, а по ней можно судить, стоит ли в этом месте породу брать. Сейчас проверим все забои, и будет ясно, где нам лучше работать. Золото оно ведь не клад какой, копанул — и вот он горшок с драгоценностями, — рассмеялся Лосев. — Через бутару тачками прогоним, увидишь потом, каково настоящее золото, и крупное бывает, и самородки попадают. Оно и называются здешние месторождения — россыпные, золото, значит, россыпью в недрах залегает, словно крупа или бобы по размеру разные.

Убедительность Лосева в своём толковании вселила и в Груздева веру в успех предприятия. Для него это дело было новое, ранее не изведанное, а потому и предался обнадёживающим рассуждениям и даже представил себя зажиточным и независимым человеком.

В одном из уступов пробы оказались лучше, и Лосев принял решение добычные работы начать здесь.

Бутару установили как можно ближе, но и чтобы водосток со сплоток приходился прямо в него.

Глава 10

На следующий день все сообща выставили наилучшим образом бутару на низкие козлы-крепыши, уложили в неё резиновые коврики, а на них металлические трафареты — промывочный шлюз был готов. Состыковав несколько штук досок, а их в посёлке целый штабель, соорудили из них ходок для тачек. По рыхлому грунту с мелким камнем катить тачку, наполненную породой, невозможно, намучаешься, а воз с места не сдвинется. А вот такая малая механизация в самый раз — нагрузил — и кати по доскам, бежит тачка, только силы имей и сноровку, толкай и сдерживай, чтоб не опрокинулась.

Лосев объяснил членам бригады, каким образом и что делать. Работа простая, но трудоёмкая.

Когда пустили воду в бутару, Макар перекрестился, сказав:

— Ну, мужики, помогай нам Бог!

Первым взял кирку и принялся кайлить породу. Остальные не отставали, кайлили с усердием. Вскоре взрыхлили часть забоя.

— Теперь за лопаты и тачки и айда выдавать на гора. Вы трое на погрузку и откатку до бутары, я же буду прогонять пульпу по шлюзу. По мере погрузки и доставки породы, меняйтесь местами, так меньше усталость одолеет, — подсказал Макар.

По мере разгрузки тачек Макар скребком с усердием ворошил породу, а та, превращаясь в мутную пульпу, смывалась с бутары, камни разной фракции он скребком протаскивал и сбрасывал в хвосте шлюза, крупные отбрасывал через борт бутары.

Вода непрерывным потоком делала своё дело.

— Э, так с этаким напором и золото может снести, — насторожился Гребнев. — Смотри, как породу размывает и несёт, да и ты, Макар, ещё подсобляешь.

— Не снесёт, золото металл тяжёлый, всё осядет в трафареты.

Сколько промыто тачек с породой Лосев считал, а как их стало четыре десятка, приметил — настало время вскрывать шлюз.

— Всё, пока стоп, пора делать первую съёмку.

Хрусталёв с напарниками оставили в покое кайлы, лопаты и тачки. Вытерли выступивший на спинах и лицах пот, подошли к Лосеву. Маленький перекур — и принялись впервые в жизни осуществлять подъём трафаретов. «Сколько же намыли?..» — витало у каждого в голове.

Макар скребком прошёлся по шлюзу, сбросил остатки породы, и вот уже на ковриках остался концентрат — золотосодержащий обогащённый песок. Воду отвели с бутары и взялись за коврики.

На всём протяжении шлюза размещалось около двух десятков ковриков, лежавших один за другим плотно один к одному. Поднимали два-три и высыпали в лоток. Лосев с ним тут же к речке и за промывку. Сидя на корточках, работал аккуратно, сосредоточенно, и его волнение передалось членам бригады. Все напряглись, ждали.

Наконец, когда же всё пустое, лишнее было смыто, все увидели матово-сверкающее с жёлтым оттенком золото. Оно было словно мелкая крупа, часть размером с пшено, рис и несколько с горошину, абсолютно разной формы — пластинчатые, сплющенные, с порами и раковинами на поверхности, иные были гладкими.

Лица осветились.

— Есть первый металл! — воскликнул Макар и торжествующе глянул на напарников. Что в этот момент думали Хрусталёв, Гребнев и Груздев, Лосев не знал, но догадывался по их засиявшим глазам и довольным лицам.

Последующие концентраты дали аналогичные результаты. Радость переполняла души. Намытое золото высушили на противне над огнём. Взвесили. Весы показали тридцать восемь граммов.

Отобедав с большим аппетитом, работы продолжили. Со второй съёмки намыли чуть меньше — тридцать четыре грамма. В совокупности день даром не прошёл — семьдесят два грамма были ссыпаны в один мешочек.

За ужином только и было разговоров о первом дне съёмки. Оживлённо обсуждали начало старания, высказывали мнения, как бы не подвела погода, строили планы. Но больше интерес проявляли к возможному количеству намывки за сезон. Лосев больше слушал мужиков, нежели вступал в оживлённую беседу, когда же речь зашла о промывочном сезоне, а вернее, какой ждать от него результат, он высказался:

— Мужики, в таком разе прибегнем к математике. — Макар взял в руки карандаш и бумагу, чтобы что-то записывать. — До обеда мы промыли сорок тачек, это примерно четыре кубометра, если учесть объём тачки сто литров, — вписал он и продолжал свои расчёты: — После обеда столько же. Всего восемь кубов. Все граммы делим на кубы, получаем девять граммов на один метр кубический, таково среднее содержание золота в породе. Возьмём его за основу. Если каждый день, как сегодня, работать, в месяц должны получить два килограмма сто шестьдесят граммов. Сезон начали можно сказать с середины мая, закончим предположительно в конце сентября, то есть четыре с половиной месяца. Два сто шестьдесят множим на четыре с половиной, получаем девять килограммов семьсот двадцать граммов. — Макар подчеркнул цифру, дав понять, что их ожидает при таком раскладе.

— Здорово. Это ж на брата подели-ка, сколько выходит? — оживился с вопросом Груздев.

— Делим. Почти по два с половиной килограмма.

— Нормалёк. А можа и самородочек выскочит какой, знать, и больше нароем.

— Кто знает, может, и поднимем, но не говори гоп, пока не перепрыгнул. Слышал, находили на этом месторождении экземпляры крупные до килограмма, и более, так что будем трудиться и надеется. К тому ж содержание цифра не постоянная, может, значительно возрасти, может, и беднее стать.

— Последнее не хотелось бы, — отреагировал Гребнев.

— Всё, хватит балакать о пустом, что будет и как будет. Сколь в недра подземные пенаты золота спрятали, только им ведомо, — рассмеялся Макар. — Довольно, мужики, рассусоливать, на боковую, завтра вставать рано.

Глава 11

Два месяца работы, каждодневной натруженной. Усталость снимала два раза в неделю баня и отменное питание — для живота не жалели, труд тяжёлый требовал сил. И надо сказать, съёмки радовали. Золото шло хорошо, подняли и несколько небольших самородков по нескольку десятков граммов. Металл ссыпали в трёхлитровый алюминиевый бидончик. Каждый раз с волнением наблюдали, как он наполнялся, закрывали плотно крышкой, обвязывали куском брезента и прятали на краю посёлка под крупной елью. Хранилище вырыли не особо глубокое, и оно прикрывалось сверху дерном. Незнающий человек пройдёт мимо и даже не обратит внимания — искусно замаскированная поверхность земли не выдавала, храня в себе достаток старателей.

Макар ежедневно вёл журнал — записывал вес намытого золота и нарастающим итогом проставлял суммарную цифру с начала ведения работ. За это время два раза переставляли бутару и меняли место забоя. Нащупали более богатую жилу, и съёмки улучшились. Три дня не работали — шли проливные дожди, когда выпадали мелкие осадки, темпы не снижали, не обращая внимания на морось.

Как-то Гребнев за ужином спросил Лосева:

— Макар, а если скрыть от прииска часть золота и самим этой утайке найти применение в сбыте, как ты на это смотришь?

— Побаиваюсь.

— Ведь никто, кроме нас, не знает, сколько мы намыли или намоем. Прииск же не насыпал его в наши забои.

— Во-первых, геологи знают ориентировочное содержание золота в песках, прибросят, посчитают, могут возникнуть сомнения. А как вылезет при сбыте что наружу, сроков не избежать. Нет, Борис, на такое пойти не могу и вам не советую. Я предупреждал: крысятничать — это последнее дело, больно последствия предсказуемые. Вы-то холостой народ, а у меня семья.

«Вот Лосев, до чего же честная личность, на таких правдивых воду и возят. Чего испугался, умыкнули — и всё тут, а там каждый по себе и сбывали бы, не сумел — засветился, сам и отвечай, а корешей-то зачем выдавать. В таком деле главное языком не лопотать и присматриваться, а без оглядки понятно, есть факт пострадать. При удачном же раскладе, карман от денег оттянулся бы, и прощай бедность, лови шик и блеск. Нет, отработаем сезон, а на следующий год сами, втроём мыть будем. Часть сдавать, остальное в свою кубышку, Хрусталёв с Груздевым в этом свои корефаны, так что всё отладим. А Лосев соберёт бригаду новую. В Ягодном народу хватает, подберёт, охочие есть люди», — рассуждал Гребнев.

— Ладно, замяли, так спросил. А почём прииск у нас золотняк примет?

— По два рубля за грамм.

— Не обманут?

— Договором прописано и печатью заверено.

— Бумага есть бумага.

— Не надо думать дурно, это же не царское время, когда золотопромышленники старателей обманывали или вовсе без расчёта спускали. Тогда бесправие было, а прииск — это ж государственное предприятие, и всё должно быть по закону.

— По закону, — язвительно повторил Хрусталёв. — Побывал бы ты, Макар, в зоне, поглядел бы тогда, как там законы выполняются, беспредел и управы нет ни на начальство, ни на охранников, а бывшие убийцы разводят такие порядки, только и смотри в оба, чтоб не подрезали, иль калекой не сделали. Согнут любого, коли не повиновался, в чём иль ответил не так. И дела нет никому, зона живёт своей жизнью, и за колючкой знать не знают, кто кого там закручивает.

— Не к месту сравнил зону с правоотношениями старателей и прииском, там порядки тюремные, а совесть лежит на тех, кто беззаконие творит, придёт время, и там строй наведут. У нас же всё по-честному сладится, сколько заработаем, столько и получим, — возразил Лосев.

В конце августа все сидели в избе, после трудов и, напарившись в бане, хлебали суп, пили чай. Макар как обычно взялся за свой журнал и вписал очередную съёмку металла и тут оживлённо встрепенулся:

— Ребятки, могу поздравить: на сегодняшний день нами намыто двенадцать килограммов, а если точнее — двенадцать килограммов и сто пятьдесят три грамма. Если дальше так пойдёт, почти до пуда дотянем.

— А чего и дотянем, месяц впереди. И смотри, какую закопушку надыбали, если б ещё пару таких — и больше сорвать можно, — размечтался Гребнев.

— Только бы заморозки раньше времени не нагрянули. Шуга пойдёт и раньше заставит закругляться. — Лосев закрыл журнал и предложил Гребневу сходить вместе спрятать бидончик с золотом в тайник.

— Прикинь, с каждым днём всё тяжелее. — Борис нёс бидончик в прекрасном настроении. — Будет ноне девок, чем соблазнять, ух, жизнь закручу!

— Чего ж до сего времени не женился? — поинтересовался Макар.

— Сначала балду гонял, дурью маялся, потом попал в детскую колонию за кражу, освободился, устроился на работу, снова чёрт опутал — сблатовал один друг на дело — квартиру грабануть, да осечка вышла — попались, снова тюряга, вот и вся моя биография. Хотя девица одна есть, ждёт меня окаянная, призналась: какой ты ни есть, а что-то притягивает меня к тебе, говорит, куда хочешь, с тобой поеду.

— Так сыграл бы свадьбу, глядишь, и жизнь по-иному сложилась. Характером-то покладистая дама, не капризная?

— Не сказать, чтоб красавица, но привлекательная, мозги на месте, правда, доверчивая, но отчаянная. Пока сидел, замуж выскочила, учёбу в институте забросила, разошлась, одна говорит радость у неё — детей от замужества не заимела, кто с ребёнком замуж возьмёт. Была ране история с ней заковыристая, так удалось ей выпутаться. Рассказывала, слезами заливалась, натерпевшись, а потом от брака неудачного ко мне душой прикипела.

— Какова же история с ней приключилась?

— Долго рассказывать, Макар. Как-нибудь в другой раз изложу, глазами только хлопать будешь.

Бидончик спрятали и зашагали в сторону избушки.

Хрусталёв вошёл в лесную хату, а Гребнев остался на улице, присел на лавку и закурил.

Сидел, задумался, и всплыли в памяти давно минувшие годы, в которые и произошла необычная история со знакомой ему девушкой по имени Лариса. После произошедших событий и когда она уже благополучно вернулась в Иркутск, она со всеми подробностями рассказала ему всё, что произошло…

Лариска окончила школу и хотела поступить в высшее учебное заведение, но на экзаменах провалилась. Вернуться домой в Нижнеудинск не захотела, понравился Иркутск. Город большой, многолюдный, много предприятий и организаций, трудоустроиться нет проблем, поработать год, а там попытаться вновь поступить в институт народного хозяйства.

Так получилось, познакомилась с девушкой-одногодкой Тамарой. Она из Тулуна и также завалила экзамены и осталась в городе. Родители, конечно, обеих девушек были недовольны их решением остаться в незнакомом городе, но те уговорили, заверив: снимут комнату, устроятся на работу и будут вместе жить и помогать друг дружке. Родители и отступили, мол, чего возражать, коли молодёжи самостоятельности захотелось, и посылали им деньги на нужды, пока с работой уладится.

Девчата скучать себе не позволяли — прогуливались по скверам, по берегу Ангары, ходили в кинотеатры, иной раз посещали танцы. Обе приглянулись двум приятелям. Молодые ребята работали на производстве. Пять дней занимали смены, а суббота с воскресеньем свободны, как, впрочем, и все вечера в будние дни. Встречаться ничто не мешало, и встречались, правда, не часто. Вместе гуляли в парках, ходили в кино, а иногда раздельно парами. Парня, что встречался с Тамарой, звали Егор Вершинин, а что дружил с Ларисой — Борис Гребнев.

Однажды, прогуливаясь днём по берегу реки, девушки остановились и с интересом смотрели на воду и прибрежные всплески. К ним подошёл молодой человек элегантный на вид.

— Вы так увлечённо смотрите вдаль, можно подумать разглядываете своё будущее, — улыбнувшись, сказал он.

— Да, представьте себе, разглядываем.

— И как оно выглядит?

— А вы, собственно, кто?

— Я? Простите не представился. Позвольте внести ясность: представитель крупной московской сети обслуживания. Зовут меня Константин. А вас как?

Девушки назвали свои имена и с удивлением глянули на нового знакомого — москвич!

— Вы так на меня смотрите, будто рассматриваете диковинный исторический экспонат.

Тамара и Лариса рассмеялись.

— Нет, просто удивлены. А чем вы здесь занимаетесь? — поинтересовалась Лариса.

— Веду оргнабор кадров на наше производство в Москве. Присматриваюсь к молодым людям, в основном девушкам, подходящим к установленным требованиям.

— И что же за требования? — У подруг, услышавших о наборе молодёжи в столицу, в глазах загорелся повышенный интерес.

Константин сделал паузу, как бы показать безразличие к заданному вопросу, а затем пояснил:

— Потребность в кадрах пока есть, но по сроку ограничена, всем, кто будет принятым, гарантировано проживание, а что касается требований к девушкам, это, прежде всего, иметь привлекательную внешность, быть стройными, общительными.

— А чего, Константин, на ваш взгляд мы соответствуем? — девушки улыбались и выжидающе ждали ответ.

— Вполне, вид респектабельный, я бы сказал подходящий. Но вряд ли у вас получится.

— Почему? — огорчились Тамара с Ларисой.

— Наверняка учитесь или где-то работаете, родители, вряд ли отпустят, ухажёры перед поездом на рельсы лягут, — с последней фразой Константин рассмеялся.

— Мы девушки свободные, не учимся, пока без работы, а с ухажёрами повременим, если любят, подождут, да и вообще мы не будем в таком разе никого предупреждать, если мы вам приглянулись, — с жаром выдохнула Лариса и воскликнула: — Представляю — работа в Москве!

— Да, было бы здорово, но надо подумать, — отреагировала Тамара.

— А чего тут думать? Поехали! Только родителей пока в известность ставить не будем, пусть для них будет сюрпризом. Представляешь, как удивятся. А Егор с Борисом вообще ахнут.

— Правильное решение, вроде как в самоволку сбежали, — с улыбкой одобрил новый знакомый.

— А что же за работа?

— Разная. Сфера обслуживания обширная, и всё зависит от индивидуальных способностей каждого, а это уже рассматривается на месте, при собеседовании в отделе кадров и начальством.

Константин обрисовал девушкам в общих чертах разновидность занятий, посоветовал, если решили, то не тянуть время, а поторопиться. Пообещал купить им билеты на поезд, проводит на вокзале и позвонит своему коллеге, чтобы их встретили на московском вокзале, а тот всё устроит как надо. Расставаясь, Константин дал номер телефона, по которому они ему сегодня должны позвонить о своём окончательном решении, и тогда он будет заниматься ими.

После того как подруги расстались с Константином, они долго не раздумывали и через два часа позвонили ему о своём согласии, их просто распирало нетерпение.

Константин на самом деле купил билеты и на следующий день девушки отбыли на поезде из Иркутска до Москвы, никого не предупредив.

По прибытии в Москву, их на вокзале встретил высокий молодой мужчина. Одет он был в серый костюм, белая сорочка с галстуком, выглядел элегантно, улыбался и своим видом внушал доверие.

— С прибытием, красавицы. Вы и есть Лара и Тома? — девушки кивнули с любопытством, разглядывая мужчину. — А я тот самый Геннадий, можно просто Гена, мне поручили вас встретить. Сейчас я вас отвезу в гостиницу, там уже съехалось немало желающих на трудоустройство, и с вами побеседуют, а там уже определят, в какую конкретно сферу деятельности вас примут. Вы девчата симпатичные, так что, думаю, вам повезло — шикарное место обеспечено. Кому-либо говорили об отъезде в Москву для трудоустройства?

— Нет.

— И правильно умолчали. Кто хвастает преждевременно, у тех мечты не сбываются. Сделал дело, а потом трезвонь.

Геннадий вывел девушек с платформы и сопроводил до привокзальной площади. Открыл дверцу легковой машины, пригласил сесть на сиденья, дверцы закрыл, а сам сел за руль. Машина тронулась. Подруги были в восторге — их не обманули, встретили, мужчина приветливый, очаровательный, едут на шикарном автомобиле по столице и разглядывают окрестности Москвы.

— Кстати, паспорта у вас далеко? — спросил Геннадий.

— В сумочках.

— Прекрасно. Вы достаньте их и отдайте мне, чтобы, как приедем, не терять время на ваше оформление.

Девушки отдали документы и продолжали через окна автомобиля любоваться достопримечательностями города.

Когда же подъехали к гостинице, Геннадий вышел из машины и к нему подошли двое таких же элегантно-одетых мужчин, но по возрасту старше Геннадия.

Они о чём-то накоротке переговорили, и один из них, приветливо улыбаясь, предложил девушкам пересесть в другой автомобиль.

Тамара и Лариса безоговорочно пересели, и машина покатила дальше. Девушки, спохватившись, что паспорта остались у Геннадия, воскликнули:

— Наши паспорта у Гены, он забыл нам отдать!

— Чего так встрепенулись, милашки, они и должны быть у него. Как вас оформит в гостиницу, привезёт и вернёт, а пока доедем до руководства.

Девушки успокоились, хотя где-то в глубине души у обоих чуток ёкнуло — что-то не так. «Ведь Геннадий говорил: сначала оформит в гостинице, а потом повезёт на собеседование. А тут без паспортов везут в какую-то контору. Как же можно беседовать и устраивать нас на работу без документов?..»

Ехали, и минут через тридцать машина затормозила во дворе малоэтажного жёлтого здания. Девушек попросили выйти из машины и проводили в подъезд дома, затем провели на второй этаж, позвонили в дверь. Им открыла дама средних лет, с накрашенной внешностью, за её спиной появился крупный на вид мужчина, через костюм даже можно было предположить у него накаченные мускулы, вероятно, занимается тяжёлой атлетикой, а может и от природы таким вымахал. Вошли, дверь сразу заперли на ключ, и это ещё более насторожило подружек.

— Принимайте товар, — сказал один из сопровождавших.

Женщина оценивающе глянула на девушек, и через плечо бросила амбалу:

— Рассчитайся.

Тот достал из внутреннего кармана пиджака пачку денег, отсчитал несколько купюр и передал в руки тому, кто объявил «принимайте товар». Тамара и Лариса успели заметить, что деньги были не советские, вроде такие, какие они видели на картинках и снимках в одном иностранном журнале — доллары. Такие журналы являлись редкостью, было не принято или запрещалось их хождение по стране, и так запросто ими не воспользуешься. Как-то при проявленном любопытстве им представился случай полистать страницы издания у одного незнакомца. Человек шёл по парку и присел на лавочку, где сидели девушки. Достал из портфеля журнал и стал его читать. Подруги заинтересовались необычным типографическим ярким оформлением журнала и попросили посмотреть, им не отказали…

— Проходите в большую комнату и располагайтесь, — предложила женщина, сама же удалилась в другую, и слышно было, как она по телефону кому-то звонила, говорила с кем-то о каких-то апартаментах и сроках их ремонта.

Когда подружки вошли в зал, то увидели четырёх симпатичных девушек, сидевших на диване. Бросилось в глаза — они не в восторге, что находятся здесь, — на лицах растроганность и даже откровенный страх. Сердечки Тамары и Ларисы учащённо забились. «Явно что-то здесь не так… Куда мы попали? Что всё значит? Почему нас привезли на какую-то квартиру, а не в контору или гостиницу? Где начальство или сотрудники отдела кадров? Документов пока не вернули…»

— А вы, девушки, тоже ожидаете трудоустройства или вас уже оформили? — спросила Лариса.

— Ага, считайте и вас уже оформили, — ответила одна из девушек.

— В смысле? — насторожилась Тамара.

— В прямом. Попали вы с вами в такую задницу, что мама не горюй. Мы такие же дуры, как и вы, клюнули, поверили и поехали в Москву, а тут…

— Что тут?

— В публичном доме хотят нас использовать, в проститутки записали.

— Как? — в один голос ахнули Тамара и Лариса.

— В прямом. Попали вы с вами в такую задницу, что мама не горюй. Мы такие же дуры, как и вы, клюнули, поверили и поехали в Москву, а тут…

— Что тут?

— В публичном доме хотят нас использовать, в проститутки записали.

— Как? — в один голос ахнули Тамара и Лариса.

— А вот так, — ответила другая девушка и расплакалась.

— О чём говорите? В нашем же государстве нет публичных домов. Какие проститутки?

— Вы простые как бублики. Публичных домов нет, а вот нелегальные притоны имеются. В один из таких мы с вами и залетели.

У подруг чуть не подкосились ноги. Присели на стулья и растерянными глазами смотрели на коллег по несчастью. «Боже мой, какие ж мы тоже глупые простофили — по сомнительному газетному объявлению и поверив заочным объяснениям некого Константина, примчались, и на тебе… Никто, никто не знает, где мы находимся. Что же теперь с нами будет?..»

Девушки разговорились, все из разных городов. Они прибыли вчера и уже в этой комнате провели ночь. Хозяева квартиры им наказали вести себя мирно, не ныть, не визжать, ждать несколько дней, пока закончат ремонт какого-то здания, и их переместят туда для обслуживания гостей — зажиточных мужчин. От проявленного девушками к ним внимания и безотказного исполнения желаний клиентов будет зависеть их заработная плата. Задумали сбежать, но об этом сразу пришлось забыть — запорные устройства и сами входные двери напоминали большой сейф. Окна выходили во двор, но и они были закрыты плотно и чуть затемнены, форточки открывались только днём в присутствии хозяев квартиры. Кричать и звать кого-либо через окно или форточку было сопряжено с опасностью — предупредили: если привлекут к себе внимание кого-либо и появится милиция, их прибьют и закопают за городом. Да и запугали, что с милицией у них есть связи, и ничего хорошего от криков они не добьются. Так это на самом деле или нет, можно было только догадываться, но сказанное ещё сильнее встревожило и привело в отчаяние подруг.

В комнату заглянула женщина, та самая, что распорядилась выдать за них деньги.

— Чего ягодки мои носы повесили? Поживёте здесь с неделю, а потом за работу, хлеб даром не даётся. На ночь с вами будет оставаться человек присматривать за вами, слюни не распускать и не вякать, располагайтесь на диване и на тахте, тесновато, но ничего не поделаешь. У нас ожидается пополнение, так что привезём раскладушки, — она куда-то торопилась с амбалом и бросила: — Ну, пока-пока, девочки, завтра увидимся, я вас проинструктирую, как себя вести с клиентами.

Гнетущее настроение окутало Тамару и Ларису, отвратное состояние просто давило, осознавая свою безысходность. «Что же мы наделали? Как слепые курицы, не подумав, не посоветовавшись ни с кем — и на тебе. Нас будут насиловать, а мы должны терпеть и улыбаться… Родители узнают, с ума сойдут…»

В то же время мозги работали напряжённо — искали выход из сложившегося положения. «Как дать о себе знать? Написать письмо, но его же не позволят отправить. Кричать о помощи через форточку — услышит соглядатай, а того хуже — могут убить за проявленную инициативу. Что делать?..»

И тут Тамару осенила заманчивая идея. Она наклонилась в Ларисе и шепнула:

— Знаешь, у меня в сумочке лежит блокнот, в нём записан номер квартирного телефона Егора. Его отец работает каким-то начальником. В квартире этих отморозков есть телефон и можно дозвониться и рассказать.

— Даже дозвонишься, что можем ему сообщить, мы же не знаем, где мы, ни адреса, ни фамилий наших укрывателей.

— Я запомнила номер машины, на которой нас встретил Геннадий, знаем номер иркутского телефона, по которому мы звонили Константину.

— Не густо.

— Хоть что-то.

— Но сторожевой-то к телефону не позволит подойти, и не мечтай об этом. Разве что мозги поднапрячь и иной подход придумать, отвлечь, например, или воспользоваться когда уснёт.

— Последнее вряд ли годится — это же сторожевая собака, услышит — беды не оберёмся.

— Тогда только один выход — отвлечь.

Четыре девушки заметили перешёптывание вновь прибывших и спросили:

— Чего там секретничаете?

Подруги рассказали о своих намерениях. Пауза — и глаза загорелись, одна из пленниц, уже можно так обозначить героинь, подхватила:

— Попытать счастья можно. Это пока для нас единственный шанс, а не получится, дальше нам известно, что с нами сделают.

Придумали. Выдумка простая в исполнении, но опасная и требовавшая от них сил, но другого на ум ничего не приходило. «Рисковать так рисковать, а там будь что будет».

Дождались, когда караульщик зашёл в туалетную комнату, они, выждав несколько секунд, вскочили с мест и подпёрли тумбой двери, впятером налегли на тумбу и дверь, упираясь ногами о противоположную от туалета стену. Тамара же кинулась в комнату, где стоял телефон. Блокнот уже был заранее открыт на том месте, где на листочке вписан нужный номер иркутского телефона. Набрала номер междугородней станции и попросила оператора срочно соединить Иркутск, пояснив, что она оказалась в опасности. Телефонистка, услышав взволнованный голос, проявила сопереживание и оперативность, и вскоре иркутский оператор набрала названный номер, и Тамара услышала гудки, их было несколько, а ей показалось, прошёл целый час. Наконец трубку подняли, ответил отец Егора, она назвалась и сказала, что звонит из Москвы. До этого Егор рассказывал родителям о дружбе с девушкой Тамарой и что они в последние дни не встречаются из-за её исчезновения — ни разу не позвонила, найти её не мог. Он побывал на квартире, где проживали Тамара с Ларисой, хозяйка ему ответила: точно сама не знает, где девушки, они, мол, предупредили лишь об отъезде на неопределённое время, а за комнату заплатили вперёд, аж за три месяца.

Отец Егора — Семён Иванович Вершинин — услышав взволнованный голос девушки, понял — приключилась беда. Тамара сразу предупредила, что времени объяснять нет, и стала рассказывать кратко, что произошло, и назвала номер телефона, который давал им Константин, имя представителя, встретившего их в Москве на железнодорожном вокзале, и номер его автомашины. Вершинин понял, что время идёт на секунды, не перебивал и слушал, записывал. Затем спросил, когда и каким поездом они покинули Иркутск. Тут Тамара обратила внимание на телефонный аппарат и увидела на нём маленькую бирку, на ней значились цифры, сообразила: это номер телефона, с которого она говорит! И тут же продиктовала эти цифры Вершинину.

Разговор надо было заканчивать, и она положила трубку. Всё, что знала, она сообщила, да и нельзя было далее вести переговоры — слышался шум, брань и возня в квартире. Девушки как могли, сдерживали натиск на дверь взбесившегося «стражника», при этом слышались его нешуточные угрозы:

— С ума сошли, чего вытворяете! Отойдите от дверей сейчас же!

— Вы не убежите, ключи от квартиры у меня в кармане!

— Я сейчас вышибу двери, а вам завтра вышибут мозги!

Когда увидели Тамару, и она дала знать, что всё в порядке, девушки с облегчением отступили. Отодвинули тумбу и от нервного и физического перенапряжения тут же свалились с ног.

Надзиратель, оказавшись на свободе, был вне себя, готов избить каждую. Но знал: ударит хотя бы одну по физиономии или по телу, синяки неизбежны, а этого ему не простят за надолго повреждённый «товар». Он продолжал возмущаться и спрашивать: чего это их угораздило устроить баррикаду? Из-за шума и закрытой двери, за которой находилась в это время Тамара, да и сам был заперт, он не слышал, как она разговаривала по телефону.

Никто в этой таинственной квартире и не знал, что оператор московской междугородней станции связи проявила любопытство и слышала всё, о чём говорили Тамара и Вершинин. Она позвонила в городское отделение милиции и сообщила ставшие известными ей факты, при этом и передала услышанные номера телефонов. Надо сказать, всё сообща: смекалка и смелость девушек, а к этому проявленное внимание и проникнувшись чужой бедой, телефонисты и Вершинин, сообщившие в органы милиции о противоправных действиях и готовящихся преступлениях — сделали доброе дело, в результате чего розыскные мероприятия милиции были выполнены оперативно и своевременно. Устроители притона были арестованы, а все девушки, натерпевшиеся страху, оказались на свободе и отбыли в места проживания.

По возвращении в Иркутск ни Тамара, ни Лариса родителям про произошедший кошмар не рассказали — не хотели расстраивать. Егор же с Борисом слушали девушек и поражались их наивности и доверчивости…

Глава 12

Сентябрь опустился на Колыму. С каждым днём, чем дальше эти дни продвигались, солнце светило, но мало грело, заходили по небу дождливые тучи, ветер гнал их то на запад, то на восток, то с юга на север и наоборот, иной раз крутил их словно в огромной воронке. Вершины сопок иной раз скрывались в тумане или облаках, листва покидала ветви деревьев, и склоны уже выглядели угрюмо. Тайга заблаговременно готовилась к холодам. И всё же когда солнце не было закрыто серой пеленой, оно освещало леса, и разноцветная палитра радовала взор. Каждый период года примечателен своей особенностью и неповторимостью. Осень — пятнами ярких красок, шуршанием опавшей листвы и их специфичным прелым запахом; зима — обилием снега, хрустящего под ногами и искрящегося миллионами мизерных бриллиантов; весна — пышностью расцветания всего живого, многообразием зелени распустившихся кустарников и деревьев, поднявшихся трав и пробудившихся цветов; а лето — О! Эта та часть периода года, когда все: и люди и звери, птицы и насекомые наслаждаются теплом и благоуханием природы, млеют под яркими лучами солнца, созерцают грозу и радугу, радуются течению рек и зеркальной поверхности озёр и никак не могут насытиться их красотой и свежестью.

Гребнев глядел на изменившиеся после лета наряды деревьев, и невольно всплыли воспоминания о парке в Иркутске. Как раз осенью, когда он освободился из колонии, шёл по аллее, ногами наступая на опавшие жёлтые листья, и заметил одиноко сидевшую на скамеечке девушку. Приостановился и в шутку спросил:

— Девушка, меня ждёте?

— Нет, не вас, — грустно улыбнулась она.

— Что так уединилась и печалишься? Обидел кто, так мы с тем сразу разберёмся.

— Вы с ними не разберётесь.

— Никак банда хулиганов? Так мы и на них управу найдём.

— Экзаменационная комиссия института.

— Понятно, испытания не осилила. И стоит унывать?

Борис к девушке обращался на «ты», она же, в свою очередь, на «вы», её как-то не прельщало к незнакомцу обращаться иначе.

— Смотрю на студентов, на их счастливые лица, а мне обидно — не поступила.

— Нашла переживания. Я вот никаких институтов не кончал, живу, как видишь. На работу сейчас устраиваюсь, зарплату обещают достойную. А подумаю, может, махну на золотые прииски, кучу денег заработаю и буду путешествовать по стране, жить в своё удовольствие. Хочешь, тебя возьму с собой в путешествие?

— Вы же ещё кучу денег не заработали, а предлагаете? — снова улыбнулась Лариса, и по ней было видно: парень ей нравился, шутник, уверенный в себе, раскованный.

— Договорились, тогда я провожу тебя до дому.

— Во-первых, мы не о чём не договаривались, во-вторых, зачем? Мы друг друга не знаем.

— В-третьих, узнаю, где живёшь, а в-четвёртых, когда карманы деньгами набью, мне же нужно знать, по какому адресу за тобой заехать. Кстати, давай хоть скажем, как будем себя называть, не возражаешь? — И не дожидаясь ответа, протянул руку и представился: — Борис. — И попросил: — Пожалуйста, перестань называть меня на «вы», будет проще.

Лариса назвалась своим именем, а когда их ладони соединились, Лариса почувствовала сильную руку Бориса.

На следующий день она познакомила Бориса со своей подругой Тамарой, а поскольку у Тамары был уже друг, то вскоре Борис и пожал руку молодому человеку, назвавшемуся Егором.

Где-то спустя полтора года Борис, желая показать себя перед Ларисой достаточным человеком, залез в одну из иркутских квартир. Возможно, один на преступление он бы не пошёл. Уговорил товарищ по работе, тоже ранее отбывшего срок в колонии. Заверил: хозяева квартиры уехали в отпуск, а ему известно — они люди небедные, зажиточные, работают где-то «в верхах». А значит, в квартире имеются ценности, которые можно по-тихому сбыть. Насчёт ключей уже беспокоиться было не нужно, товарищ заверил, что отмычки у него есть. Каким образом они у него появились, он объяснять не стал, главное, они есть. Высказал условие: если удачно «почистят» квартиру, то за отмычки нужно будет поделиться частью добычи.

В один из дней в квартиру проникли, обшарили мебель и все закутки, к всеобщей радости обнаружили золотые изделия и разные дорогостоящие вещи, в одном шкафу нашли и пачку денег. Вынесли всё. Однако через две недели оба уже были арестованы в подозрении квартирной кражи. Цепочка: следствие — суд — зона, всё это произошло в течение трёх месяцев. И началась лагерная жизнь… Но, находясь за колючей проволокой, Борис решился написать письмо Ларисе, а когда через месяц ему от неё пришло письмо, он удивился и обрадовался. «Надо же, не надеялся, а тут ответила! Её даже не смутило, что я зэк, вот же дивчина…» Это письмо для него тогда стало как подарок. «Выйду, обязательно на ней женюсь, ну верит же она в меня или нашла во мне что-то… А может, найдёт другого жениха и замуж выскочит, кто её знает…»

«Да, было время, а сколько его напрасно упущено», — Борис глубоко вздохнул.

— Чего вздыхаешь, охаешь? — спросил Лосев Гребнева, войдя из избы, заметив на его лице перемену настроения.

— Жизнь ворошу свою прошлую.

— Вот чудак, что прожили, уже проехали, ты про будущую жизнь думай.

Глава 13

Наступившее ненастье старателей не останавливало, каждый член бригады был одержим, как можно больше добыть золота. Решили работать до шуги и до даты, когда должны появиться на участке приисковые сторожа. Прибудут те, что были, или пришлют иных, бригаде Лосева было безразлично, главное надо дождаться командированных и передать имущество под охрану на предстоящую зиму.

Тяжёлая работа требовала больших физических сил. Мука, крупы, соль и сахар, немного подсолнечного масла, макароны и картофель имелись, и всего этого должно было хватить минимум на месяц. Сложнее было с мясом, а вернее, его почти не было, тушёнки осталось несколько банок, экономили. В тайге зверя полно, в реке водится рыба, но работа отнимала время. Если кому идти на промысел, то неминуемо отрицательно скажется на промывке песков.

И всё же, как-то сидя за ужином, бригада единодушно высказалась про скудную еду.

— Без мяса так и ноги протянем, — начал Хрусталёв. — После каждого трудодня руки трясутся.

— Ты прав, Захар, макароны и крупа уже в глотку не лезут, картошка дряблая, а чаем кишки прополощешь, и опять жрать охота, — поддержали мнение товарища Гребнев с Груздевым.

Лосев обвёл взглядом напарников и сказал:

— Согласен. Так дальше нельзя, иначе себя заморим, нужно кого-то посылать за диким мясом. Кто из вас с таёжным промыслом знаком?

Макар себя сразу отклонил из соображений: а вдруг без его пригляда эта тройка в его отсутствие съёмку сделает и скроют от него часть металла. Карманы же им не будешь выворачивать и по котомкам шарить. Интересовался же Гребнев, как бы умыкнуть золото, знать, и у его друзей в голове такие мысли бродят. Так что пускай идёт тот, кто стреляет метко и выследить зверя может, а я на месте должен быть.

— Давайте, мужики, я попытаю счастья. Кое-чего понимаю в этом деле, — предложил Хрусталёв.

— Что ж, — отреагировал Лосев, — если ружьём владеешь и уверен в успехе, шагай завтра с утречка, а мы втроём на бутару. Утром моё ружьё и возьмёшь, патронташ оденешь.

— Ствол свой имею, — ответил Захар, встал из-за стола, вытащил из-под нар брезентовую котомку, туго затянутую пеньковой верёвкой. Развязал узлы, из котомки извлёк завёрнутое в тряпку разобранное двуствольное ружьё и, взяв его части в руки, сложил и, бахвалясь, воскликнул: — Оцени, похлеще твоей одностволки будет!

Лосев широко открыл глаза. Он знал, что Хрусталёв эту котомку ни разу не развязывал и не позволял делать этого никому из своих друзей, да они попросту и не имели к ней никакого отношения, она лежала постоянно под нарами. Макар невольно иной раз задумывался: чего там Захар хранит? Ни разу не доставал, не открывал, будто забыл про неё. Но это виделось на первый взгляд, на самом деле Хрусталёв неусыпно присматривал за своим саквояжем, о котором знали в бригаде все кроме Лосева. «А не для того ли Хрусталёв прихватил ружьё с собой, не завалить ли меня хотят при удобном случае? Не дал ли я маху с этими ребятами, взяв их с собой на старание? Золото для них велико для искушения. Убьют, зароют и с золотом айда тайгой семимильными шагами топтать тропы, а меня пока кинутся, далёко уйдут, — возникли у Макара тревожные мысли, но тут же их отогнал: — Да нет, что ж я так плохо о них думаю. Бывшие зэки, но работают-то на совесть, да и если бы имели такое намерение, давно бы меня кончили».

— Понимаю, два ствола, не один, да и калибр двенадцатый. Что же ты его в тайгу прихватил и умалчивал до сей поры?

— Лежит да лежит, хлеба не просит. В тайге всякое приключается, а твоим дробовиком только по воробьям пулять.

— Не скажи, ружьё у меня доброе, без осечек работает, хоть и калибр малой, но на любого зверя можно идти, не подведёт.

— Вот с этой берданкой я завтра по зорьке и двину тайгу щупать, — произнёс Захар, снаряжая патронами патронташ.

Хрусталёв, как вопрос решился с трудоустройством в старатели, посоветовавшись с Гребневым, решил пока не говорить Лосеву, что при себе имеет двустволку. Ни к чему пред ним пока раскрываться, он чужой человек. А там следует осмотреться, научиться мыть золото, а когда в тайгу пойдут на добычу металла одни, вот тогда и прихватят с собой стволы серьёзные. Поэтому, а читатель знает об этом, до отъезда Захар автоматы и наган положил в надёжный тайник, имевшийся у него в доме, о нём знали только три человека — это он сам и Борис с Тихоном.

Назавтра с раннего утра, как обычно, в бутары уже из первых тачек вываливались золотосодержащие пески. Лосев привычно лопатой ворошил породу в воде, образовавшуюся пульпу ворошил, сопровождал её до хвоста шлюза, отбирал камни, выбрасывал. Временами сам брался за тачку, когда Гребнев и Груздев не успевали с доставкой породы — сказывалась нехватка одного человека.

Хрусталёв же в это время шагал с ружьём по распадку, через некоторое время свернул к увалу, преодолев его, он оказался на ключе. Ручей весело бежал, перекатываясь по камням, временами на поверхности воды проплывали единичные опавшие с осин и берёз листья. Они, словно крошечные кораблики, плыли на поверхности, а в малых бурунах или на перекатах попадали в водоворот, но не тонули, а «искупавшись», продолжали свой путь. Местами из ключа торчали коряги, они на себе задерживали всё, что несла вода: листья, веточки, иголки хвойных деревьев, образуя своеобразную шапку. Одну такую шапку Захар сшиб сапогом, и она, оказавшись в воде, получила свободу, распалась и понеслась дальше.

«Наверняка в этом ключе есть золото. А почему нет? Вся Колыма, говорят, в золоте. Бригадой копаем, копаем, моем, моем и есть уже повод ликовать. Другое не радует — весь металл прииску, а прииск, кто его знает, возьмёт и кинет — за меньшую цену примет или ещё чего выдумает. Если так, то обида заест. На следующий год с корешами выпросим участок с толковым содержанием, нароем и, сколь надо, умыкнём, а мизер сдадим, скажем: содержание не подтвердилось, предъяву выскажем — напрасно только пахали. Золото сами найдём, кому сбыть, отыщем без спешки людей с интересом. А уж опосля махну в Хабаровск — заждались меня там…»

Захар шёл тихо, местами пробираясь сквозь заросли, всматривался в надежде увидеть дичь или копытное животное. Но всё тщетно, кроме лесных птиц и пары бурундуков, он никого пока не встретил. Правда, набрёл и на глухаря, но выследить его и подстрелить не удалось, он скрылся из виду и только трепет охотничьего волнения тронул грудину. Шёл дальше. Поднявшись на бугор, он у его подножия заметил изрядно истоптанный участок земли, вернее, взрыхлённый. Подошёл.

«Да это же солонец! Всё изрыто копытами. Либо олени, либо изюбры…» — взволновалась душа. Надежда подстрелить дикое животное возросла, нужно только время. Второпях из веток и лап ели он соорудил скрад, место выбрал удачное — чуть в отдалении от солонца, между большущим кустом и деревом, неприметное и удобное для стрельбы, с хорошим обзором.

Хрусталёв зарядил оба ствола патронами с пулями, залёг в укрытии и притих. Так сидел он часа два-три, а то и более, солнце клонилось к закату, и уже потерял всякую надежду, как вдруг послышался лёгкий, еле слышный хруст, и тут на солонцы вышли три оленя. Крупные таёжные особи ноздрями втягивали в себя воздух — настороженно принюхивались, повертели своими рогатыми головами, озираясь вокруг. Не заметив опасности, принялись копытами ворошить землю, с наслаждением лизать встревоженную поверхность.

В этот момент Захар выбрал цель и нажал на курок. Прозвучал выстрел, и один из оленей упал как подкошенный, остальные рванули с места, словно их кто больно хлестанул бичом. Выскочив из укрытия, Захар подбежал к лежащему на земле оленю, он был ранен, вторым выстрелом добил животное и опустил ружьё. «Добыл! Теперь жить можно. Что ж с ним делать? Такую тушу одному унести не под силу. Освежую, кровь выпущу и айда до братвы», — рассудил он и, не мешкая, ножом сделал так, как решил. Оленью тушу накрыл обилием хвойных лап. Для зверя, который мог учуять запах крови, они были не помехой, медведь, например, сразу бы разорвал обнаруженную находку или уволок её целиком в другое место и зарыл. Захар это сделал для собственного успокоения и надеялся, что вряд ли до утра кто-либо тронет его трофей.

Глава 14

Вернулся Хрусталёв на участок быстро, торопился успеть до темноты и шибко уж хотелось порадовать бригаду.

Новость об удачной охоте у всех подняла настроение. Уставшему Захару Лосев налил разведённого водой спирту, он благодарно глянул на Макара и залпом выпил. Закусил, напился горячего чаю и завалился на нары. Уснул мгновенно. Приснился Захару беспокойный сон, отчего он ночью временами ворочался, сопел, порой отрывисто дышал.

Виделось ему, будто идёт он по таёжной тропе, кругом дремучий лес, с высокими стволами и могучими кронами, такими, что солнце не может пробиться сквозь них, а оттого кругом стоит полумрак, и тут он мгновенно обернулся тьмой. Мгла тревожила душу, настораживала. И вдруг твёрдая почва под ногами закончилась, и он уже шагает по трясине. Почва колышется, но держит, а дальше болото. Он идёт по болоту, и хотел было повернуть назад, но болото теперь кругом, а дремучий лес как растворился. Ноги увязали в топь, он их с трудом вытаскивал, шёл дальше, но внезапно провалился по грудь, загнившая вонючая жижа охватила тело, а от движений просел ещё глубже по самое горло, холод и ужас сковал нутро. Он кричал, что было в нём сил, понимая: это конец… И тут от охватившего его страха он проснулся. Открыл глаза, на лбу выступил пот, свесил ноги с нар, так молча сидел с минуту, думал: «Надо же какая чушь приснилась? К чему бы это?..» Вытер ладонями пот и снова завалился спать. Остальная часть ночи прошла для него спокойно, а пробудившись, про сон делиться ни с кем не стал, посчитал излишним.

Утром трое: Хрусталёв, Гребнев и Груздев отправились разделывать оленя, а мясо перенести на участок. Лосев на это время, оставшись один, занялся мелким ремонтом бутары, делал ревизию трафаретов, затем заменил черенки на двух лопатах и кайле, смазал дёгтем оси колёс тачек. Закончив дела, зашёл в избушку, достал журнал учёта съёмок, листал, смотрел на цифры, анализировал: когда дни были более удачными, когда хуже, с какого места вели забор породы. Это ему необходимо было для следующего сезона, чтобы учесть опыт нынешнего промывочного результата.

Мужики вернулись после полудня. Пришли уставшими, но в хорошем расположении духа — воодушевляла добрая добавка к столу. На том месте, где разделывали зверя, оставили лишь от него шкуру, кишки и рога, всё остальное разделили на три части, разложили в кули и принесли на плечах.

Первым делом решили сделать жаркое из печени, а из небольшой порубленной кости сварить бульон. Разделанное мясо подвялили у костра, оно взялось тонкой подсохшей корочкой, пахнущей дымком, и поместили его в ледник.

За ужином, сидя за столом и поедая свеженину, все урчали над ней, словно коты, которым только что на блюдечко положили свежее мясо или рыбу.

— Отбегал рогач, что ж тут поделаешь, выживает сильнейший — так мир устроен, — промолвил Хрусталёв, глядя на кусочек мяса, который собирался отправить себе в рот.

— Устроена. Всем кушать хочется, — поддакнул Гребнев.

— На ночь не обожритесь, а то заворот кишок заработаете, а нам завтра за сегодняшний день отработать надобно, — предупредил Лосев.

— Не пугай, Макар, не завернутся, давно так не жрали, а отработать отработаем, сами знаем — каждый день дорог.

За четыре месяца работы на промывке песков бригада видела несколько раз пролетавший над участком вертолёт. Каждый раз летел не особо высоко. Все задирали головы и, созерцая летящую машину, провожали её взглядом, пока она не скрывалась за гольцом.

Гребнев как-то спросил Лосева:

— Макар, не знаешь, чего это железные птицы летают над нами? Уж не выискивают ли чего или нами сверху интересуются?

— Кому мы нужны, — рассмеялся Лосев. — У малой авиации делов по горло: геологов-поисковиков забрасывают, вахты меняют, запчасти на отдалённые участки доставляют, начальство на объекты приисковой золотодобычи наведывается, а в основном намытое золото с труднодоступных старательских участков и приисков доставляют в Магадан.

— Не дороговастенько ли? Ничего себе — вертолётом.

— А как иначе — в наших краях бездорожья хватает. Это зимой по зимникам машины колёсами крутят, а в такую пору больше по воздуху, надёжно и быстро, всё, знать, окупается.

С наступлением холодов бригада утром наткнулась на небольшое западение в плотике, в котором словно кто в давние времена аккуратно зарыл в пески золотые богатства. Даже без промывки на бутаре, а одними лотками они промывали породу и, к великой радости, извлекали небольшие по размеру самородки. Работали с удвоенным энтузиазмом — уж слишком была велика радость при виде такого сокровища.

— Ух, если б побольше таких закопушек, то и тачки отбросили бы в сторону. Вот везуха! Вот это удача! — восклицал Груздев, глядя на днище лотка в руках Лосева.

— Да, это фарт явный, хорош довесок в копилку, — не возражал Макар. — Зачистим под метлу всю ямину, отмоем породу, и на сегодня хватит.

— В таком случае во второй половине дня схожу с ружьишком прогуляюсь, — выразил своё желание Хрусталёв.

— Чего так, вчера только кучу мяса приволокли, — удивился Лосев.

— Когда позавчера на охоту ходил, так прежде оленя убить, вблизи увала спугнул глухаря, крупный окаянный, с дерева взлетел и тут же к другому перелетел, я за ним, а он поднялся и скрылся. Выглядывал, выглядывал, да где там, плюнул и дальше пошёл.

— Так и будет он тебя дожидаться.

— Мыслю: глухариный ток я надыбал, попытаюсь, может, повезёт, так дичью угостимся.

— Давай, давай, Захар, сходи, коли тяга есть, может, и повезёт, с птицы-то я с большой охотой перья ощиплю, — подбодрил друга Гребнев.

Глава 15

Хрусталёв ушёл после полудня, а с ним увязался и Гром. Собаке не терпелось поноситься по лесу, составив компанию охотнику, засиделась и, вероятно, решила снять зуд на боках — началась линька и шкура чесалась, просила избавиться от отмерших шерстинок.

Захар шёл по тайге знакомыми ему местами. Ружьё держал в руках наизготовку, не хотелось застать себя врасплох в случае внезапного обнаружения птицы или ещё какой лесной живности. Однако решил сменить маршрут и пройти низиной, а затем проверить предполагаемое место глухариного тока.

Низина представлялась взору заросшей густой растительностью, а почва оказалась обводнённой, по мере продвижения она перешла в марь с мелким кустарником и травой. Под сапогами захлюпала вода, впереди показались болотные кочки. Пёс без особого желания шёл дальше, не хотелось ему мочить лапы. И тут у Хрусталёва всплыл сон, что привиделся в прошедшую ночь.

«Э, нет, давай назад, Захар, назад. Не нравится мне это, от греха подальше…» — рассудил он и вернулся обратной дорогой от этого, как ему показалось, гиблого места. Гром охотно принял решение охотника, изменившего путь к сухому месту, известив тайгу радостным лаем.

Шагая по бездорожью, Захара одолевали разные мысли, средь которых вспомнилась ему житейская история, произошедшая с его родителями, поведанная ими при их жизни…

Семья Хрусталёвых приехала в Магадан, покинув Хабаровский край. Отец Захара — Илья Степанович был простым работягой на золотых приисках, мать — Авдотья Игнатьевна тоже трудилась в найме на разных работах. Родившиеся двое детей, сын и дочка, вынуждали думать не только о себе.

Однажды летом Илья Степанович, решив разработать участок земли под посевы, шёл за конём, налегая на плуг. День выдался безоблачным, жарким, от натужной работы потом покрылись бока лошади и спина пахаря. Солнце показало полдень, как вдруг плуг вывернул что-то твёрдое.

— Тьфу ты раздери тебя окаянный, опять камень, — буркнул Илья Степанович и согнулся убрать с межи булыжник.

Поднял, перенёс к краю поля, где лежала сумка с едой, глянул на небо, ладонью смахнул пот со лба, снял мокрую рубаху, ею вытер влажную спину. «Пора бы и отобедать. Вот парит…» — поразмыслил он и вернулся к лошади. Выпряг и за узды подвёл к поляне, заросшей сочной травой.

— Давай-ка, Гриня, пощипи зелёнку, и я присяду, перекур устроим, сегодня мы с тобой обязательно должны поднять целину, а боронить уж завтра примемся, — рассудил вслух Хрусталёв и вернулся к сумке с едой.

Илья Степанович присел, достал нож, нарезал отваренное мясо, лук, ломал хлеб, ел не спеша, запивал молоком из горлышка солдатской фляжки.

Насытившись, закурил, глянул на мирно пасущегося коня, затем взгляд скользнул на камень, что попался под плуг, поднял его и бросил опять на землю. Чем-то он ему показался необычным. Вновь взял его в руки, поднял. Тяжёлый. Держа находку в согнутой руке, другой отделил землю и прилипшую к ней ткань, она от времени была сгнившей. И тут камень представился в чудном виде — форма кирпичиком с ровными кромками, с матово-жёлтым блеском, на одной стороне стали видны какие-то цифры и буквы.

— Что за чудо? Никак брусок золота! — воскликнул Илья Степанович, и лоб вновь вспотел, но уже не от жары, а от охватившего его восторга, в котором были и страх и радость.

Хрусталёв огляделся, опасаясь, нет ли кого поблизости, нет ли свидетелей столь богатой вещицы.

Раз такое дело, то не до пахоты. Завернул найденный слиток в рубаху, привязал к седлу. В посёлок с конём и плугом вернулся после полудня.

— Неужли управился? — удивилась Авдотья Игнатьевна раннему возвращению мужа, раздетого по пояс.

Хрусталёв ничего не ответил, на место установил плуг, коня привязал к жердине, снял с седла свёрток, после чего на ухо шепнул жене:

— Пошли в хату.

Илья в дом и следом жена. Дети были в школе. Супруга боле ничего не спрашивала, заметив явную перемену на лице мужа, крутила мысли: «Что-то случилось… Не дай бог напасть нам какая…»

Хрусталёв закрыл дверь на крючок — и к столу. Положил свёрток и развернул.

— Гляди, Авдотья, чего нашёл. Золото мы с Гриней выкопали!

— Да иди ты… — опешила супруга.

Хрусталёв рассказал, при каких обстоятельствах поднял сей клад.

— А как быть, что делать-то с ним будем? — Авдотья тронула рукой слиток и далее промолвила: — Нас же посадить за него могут. Смотри, он весь в клеймах со значками и буквами, видать, с какого-то специального золотого завода, не иначе…

— Видать, раз в аккурат так слитый. Кто-то когда-то зарыл и забыл, а может, убили, а убийцы не знают, где оно спрятано было.

— Неужли жизни человека лишили?..

— Кто его знает, может, убили, а может, и жив и где скрывается, а может, и в тюрьме срок отбывает. Вернётся на место, а тут поле паханое. Смекнёт: чьё поле у того и золото. К горлу с ножом пристанет, и отдашь от греха подальше.

— Ни приведи Господь, — Авдотья перекрестилась. — И чего ж делать? Может, закопать его обратно и уйти с этой целины?

— Закопать, — усмехнулся Илья. — Такой вариант не годится. Сдадим мы его как находку, а за клад, знать, сумма от государства нам полагается. Не присвоили, а сдали. Какой с нас спрос? Деньги получим и заживём по-иному.

— И кто ж этот ирод? Вот ухарь!

— Пройдоха тот ещё, коль имел доступ к переплавке металла или в сговоре с кем был, не иначе. А закопан-то слиток давно, судя по истлевшей на нём тряпке. Кто знает, а вдруг инкассацию убил и завладел золотом, а может, и не одним.

— Хочешь сказать, в поле ещё где-то зарыто?

— Может, зарыто, а может, банда была, поделили меж собой и в разных местах слитки оказались. Нам это неведомо. Одно ясно: не откладывая следует снести божий дар в контору прииска и сдать его по закону, как положено.

Илья много раз слышал: на участках некий народ находил самородки и сдавали их в кассу прииска, получали деньги, как за подъёмное золото. Ему такое счастье ни разу не выпадало. Цена для золота была установлена приемлемая, а сдача находки являлась обязательной, в случае сокрытия же, люди подлежали строгому наказанию, дабы исключить хищение драгоценных металлов. Но слухи доходили и иные, якобы не все счастливчики сдавали, кто и утаивал, не боясь закона.

Назавтра с раннего утра, к открытию приисковой конторы, Илья и направился с драгоценным тяжёлым свёртком. Шёл и побаивался, как бы кто не догадался, с чем и зачем идёт. Ему чудилось, что прохожие, спешившие на работу, смотрят на него не так как обычно — в чём-то его подозревают, а в висках кровь отзывалась каждым ударом сердца, душа трепетала.

Зашёл в контору — и сразу к директору прииска. Секретарь остановила его из-за ожидания вот-вот начала планёрки, мол, руководству сейчас будет не до него и посоветовала прийти позже. Но Илья слушать не хотел. Я, дескать, по весьма неотложному делу, мне надо и всё тут. Директор услышал шум и вышел из кабинета. Илья сразу и выложил слиток на стол секретарши.

— Нашёл… Примите по всем правилам, слыхал выплата мне от государства положена…

Тут же создали комиссию, взяли с Ильи письменное объяснение: где, в какое время и при каких обстоятельствах нашёл золото, есть ли свидетели?

Последний вопрос Илью напугал, и он ответил:

— Есть один.

— Кто и адрес проживания?

— Гриня, в моём дворе.

— Полная фамилия и отчество?

— Какая фамилия у коня может быть, какое отчество? Конь он и есть конь… — с недоумением Илья вскинул брови.

Все кто присутствовал при обсуждении дорогостоящей находки рассмеялись, а задававший вопросы сказал:

— Нет, такой свидетель нам ничего не расскажет.

Слиток описали, взвесили, оказался весом в несколько килограммов, все сведения занесли в акт. Заверили, что вознаграждение выплатят.

На следующий день рабочих прииска привлекли к копке земельного участка, что начал разрабатывать Хрусталёв, но ничего не нашли. И тут ещё одна радость хозяевам участка — земля даром и добросовестно взрыхлена и готова под посадки. Как оказалось, найденный слиток золота относился к временам Гражданской войны, когда золотые запасы перевозили с банков за границу и бывали случаи налётов банд в пути следования. Чтобы уйти от преследования, грабители прятали его, где приходилось, а если погибали, то и золото оставалось лежать похороненным навечно.

Примерно через месяц Хрусталёву выплатили положенную сумму. Деньги большие! Появились завистники, злые языки и сплетники. Последние распускали слухи, якобы Хрусталёв нашёл не один, а несколько слитков, сдал один, а остальные утаил. Это обрастало ещё более нелепыми оговорами, за которыми следовали даже проверки милиции. «А вдруг на этот раз, правда!»

Илья больше не мог терпеть всего этого и решил с семьёй покинуть прииск, уехать отсюда подальше. Продали хозяйство, слух пустили вроде как уезжают на Урал, а сами переехали в Магадан.

Здесь обустроились, но спустя несколько лет Хрусталёвы старшие ушли в иной мир, оставив детей — Захара и Анну. Захар вскоре попал в тюрьму, а пока сидел, сестра вышла замуж и уехала из Магадана. Хотела оставить брату дом, но жильё, ставшее бесхозным, решила продать, а деньги передать ему после освобождения.

Эти эпизоды из жизни всплыли в памяти у Захара неслучайно. Болото напомнило ему место работ в заключении, где приходилось горбатиться на укладке лаг и настила из древесины для устройства дорог в непролазных марях. Здесь он часто вспоминал родителей, а в памяти всплывал рассказ отца о только что поведанном случае.

Из раздумий Захара вывел пёс — Гром залаял, завидев живность. На отстое приметил кабаргу. Она стояла на отвесной скале, и ей казалось, она никем не досягаема.

Захар приблизился, собака заливалась лаем, а зверь понимал: как только покинет безопасное место, это мохнатое лающее животное настигнет её, не понимая, что для охотника она тем самым становится неподвижной доступной мишенью.

Захар прицелился и нажал на курок. Ахнул выстрел. Кабарга замертво брыкнулась со скалы и скатилась к её подножию. Гром вертелся словно юла и лаял, смотрел то на кабаргу, то на Захара, вроде как недоумевал, то ли он так напугал зверя, то ли Захар свалил его громом выстрела.

Перекурив, Захар выпотрошил кишки из добычи, взвалил на плечи и отправился в обратный путь — в посёлок.

В тайге по распадкам выстрелы слышны далеко. Захар и не знал, что его ружейное эхо донесётся до неизвестных ему скитальцев, продвигавшиеся по долине речки.

Глава 16

Двое путников, которые шли тайгой и услышали выстрел и лай собаки, насторожились.

— Лютый, неужели погоня? — опешил один, на вид худощавый и с лицом со следами когда-то перенесённой оспы.

— Да откуда ей быть, ушли же, отмахали добрых сотню километров. Но на всякий случай нам не мешало бы ускорить шаг, — предложил второй, как стало известно, по кличке Лютый.

Лютый больше похож на быка-крепыша. Коренастый, со шрамами на руке и лице, выглядевшим обезображенным и вызывавшем непроизвольное отвращение, с одного взгляда можно было понять: этот тип тот ещё.

Кличку такую Лютый получил на зоне давно. Загубил несколько жизней на своём веку, безжалостно, жестоко, будто не людей убивал, а гадких насекомых. Ничто человеческое ему было не чуждо. Признавал только силу и деньги, на чём и строился его характер, преисполненный алчности и злобы. Средь золотишников многие полегли от рук Лютого, а возглавив банду единомышленников, нападал на мелкие артели, предавался смерти старателей, золото же забирал и скрывался в таёжных дебрях. Поиски банды не приносили успехов, они словно растворялись в диком урмане, а появлялись неожиданно там, где их не ждали, внезапно нападали, дерзко расправлялись с теми, кто был помехой, хватали обнаруженный драгоценный металл и вновь скрывались.

Побег из зоны Лютый готовил тщательно, основательно взвешивал все нюансы лагерного устройства, изучал и присматривался к служивым. Был уверен, средь охраны народец разный, и можно совратить того или иного — сыскать падкого на золотишко. Кто ж откажется от халявных ценностей, подумаешь, дадут возможность сбежать двоим-троим зэкам, вот беда какая, пожурят за недосмотр или уволят, так с деньгами немалыми служивые останутся.

И нашёл таковых Лютый. Ими оказались двое — коридорный охранник и тот что с КПП. Заверил обоих: золота в тайниках у него немерено, отвалит по два кило на каждого, однако торг зашёл выше, всё же на кону могло стать прощание с работой, а без достатка какая жизнь, вот цена и остановилась на восьми килограммах. «Нет на вас креста! Это ж грабёж в натуре», — возмущался Лютый. На что контролёры отвечали: «Кто бы говорил, это у тебя ни креста, ни Бога нет. Нам твой побег может всячески аукнуться. А не хошь, так почитай ни о чём не договорились». «Да хрен с вами, подавитесь вы этой половиной пуда, больше потеряю, если мотать почти два десятка лет…» — рассудил Лютый и ударили по рукам. Обговорили условия передачи золота в случае удачного побега, аванс в количестве четырёх килограммов охранники получили загодя, который передал им свой человек Лютого. По второй половине Лютый заверил: «Зуб даю, остальную часть получите, коли всё путём будет. Я не валет, моё слово закон».

Из лагеря заключённых сбежали четыре человека: Лютый со своим корешем Серым и ещё двое заключённых. Разделились на две пары, каждая продолжала бежать своим путём. Это должно было сбить с толку преследователей, а в случае поимки кого-либо, у других увеличивались шансы скрыться. Эта задумка Лютого, «сдать» двоих, а с напарником уйти от погони. Те двое и не знали о его тайном уговоре с охраной.

Лютый и Серый осуждены одинаково. Получили по два десятка лет за умышленное убийство с ограблением. Вместе дела замышляли, вершили разбои, вместе и попадали в одни казематы. Это были вторые сроки, могло их быть и больше, если бы властям были ведомы все их злодеяния.

— Лютый, если не погоня, так кто же может быть?

— Скорее охотники или егеря своими тропами шастают. Выстрел далёкий, нам он не помеха. Доберёмся до ближайшего посёлка, осмотримся. Вряд ли в такой глухомани знают о побеге, так что, Серый, не сотрясай воздух понапрасну.

— Жрать охота, живот вот-вот к спине прилипнет.

— До посёлка добредём, обуздаем кого-либо. Живая душа, хоть какая должна же быть. Главное перед зимой приодеться, ружья сыскать, харчами запастись, потом махнём в тайгу, сыщем зимовье в глухомани, отзимуем, а там по теме пойдём, золотья в добавку награбим и завяжем, хватит судьбу испытывать, пора зажить в роскошном покое.

— Это так, — вздохнул Серый, вспомнив свою заветную кубышку с золотом, зарытую в укромном и приметном месте, известному только ему. Знал он и о богатстве немалом Лютого, зарывшего принадлежавшую ему долю в одном из погребов разобранной хаты на краю заброшенного посёлка золотодобытчиков. — А ты бы где осесть хотел?

— Спрашиваешь. На побережье Чёрного моря домишко с двумя этажами прикуплю или сам построю. Хотя с двумя этажами ни к чему, одного хватит, а то ведь ненароком и чьё внимание навлечь на себя можно. После грабежей жить надо тихо, шёпотом, не высовываться, если во благе купаться намеренья имеются.

— Так-так, Лютый, в этом ты прав, как лом.

— Здесь ведь как при сбыте металла, нюх потерял, осторожность не проявил, языком, где взболтнул, вот и планы все к чёрту полетели. А менты шастают всюду, шарами и ушами вертят по всем округам, а сколько осведомителей. О-о!.. Так что наше дело ухи вострить, а нос по ветру держать в постоянстве.

— Согласен. Семь раз отмерь, а то и больше, а потом уж режь.

— Вот это к месту сказано, — согласился Лютый, затем приостановился, осмотрелся, прислушался и предложил: — Пошагаем далее через голец, спустимся в долину, наверняк там речка есть, по руслу и двинем. Где речушки там либо старатели, либо геологи, набредём на кого-либо, нутром чую.

— Эх, не хватает нам Хриплого, втроём бы веселей вершили дела.

— Жалко, потеряли корефана. Сгинул ни за что ни про что. Ух и смерть жуткая, врагу не пожелал бы, — сплюнул Лютый.

— Не знаю верить иль нет, делился как-то он, что во время войны в штрафной роте воевал, две медали даже имеет.

— Вроде так, кажись, воевал, но смерть на фронте не нашла его. Воевал за землю, в неё и завалился.

Оба вспомнили ужасный случай при проходке шурфа вначале пятидесятых годов. На рытьё горной выработки согнали двадцать человек. Сечение выработки зэки рыли без перекуров, служаки торопили, крепление не велось, мол, пока сойдёт и так — выдержит, а потом уж и обвязку листвяком сделать, а затем и ворот. Наверх грунт выдавали вручную небольшими бадьями. Одни кирками кайлят, подбирают землю, наполняют ёмкости, другие их вытягивают на поверхность и высыпают. Такой людской конвейер приостанавливался лишь на считанные минуты. Короткий перекур — и дальше стахановским темпом.

Прошли около пяти метров, и вдруг грунт обвалился, разом накрыло всех, кто был внизу. Начальство отрывать не разрешило, мол, всё равно спасти никого не удастся — задохнутся, дало команду рыть шурф поодаль, пригнали ещё партию осужденных.

Даже заключённые, известные своей матёростью и жестокостью, были поражены. Только что у всех на глазах завалило людей. Пятерых человек заживо! И нет никому дела. Выкопать, спасти… Нет, не позволили. Знать, это расходный материал, который отработан, и некогда им заниматься, навезут ещё… В этой группе погребённых и оказался друг Лютого и Серого — Хриплый. Заключённые стояли и слышали из-под земли глухие людские стоны, и казалось, земля вроде как ныла от нестерпимой боли.

Горный надзор проходку следующего ствола обязал проходить с первого метра с укреплением стен выработок, уж больно напряжение заключённых виделось им к охране враждебно-настроенным. Позднее по лагерю просочилось: власти гибель людей оформили актом о несчастном случае, виной которого стали заключённые, по своей прихоти и грубо якобы нарушившие проходку шахтного ствола — вели работы без крепления горной выработки, а спасти людей, учитывая сыпучие обводнённые породы, не представилось возможным.

— Да, Серый, пережили мы немало, а посему под старость лет осечки давать нам не след. Тюремные камеры не для нас, в наши годы одна погибель от них, так что стоять за себя стеной потребно.

— Выкарабкаемся, да ксивы надёжные заполучить надобно будет, тогда и надёжа жития обеспечена.

— Когда деньги есть, купить всё можно. Чего об этом травить, надо, значит, нарисуем.

С разговорами Лютый и Серый перевалили сопку и шли по склону. Внизу зеркалом отражалась водная полоса речки, вдали просматривался лесной посёлок из нескольких домишек. Зоркие глаза Лютого приметили струившийся сизый дымок, он исходил из трубы одной избушки.

— Есть какие-то души. Видал? — он показал рукой в сторону таёжных построек.

Солнце склонилось к закату, но видимость была хорошая. Серый, страдавший близорукостью, сощурил глаза, всматривался, но всё же разглядел очертания обжитого кем-то уголка.

Глава 17

С того момента, как Хрусталёв ушёл с собакой на охоту, остальные же члены бригады занялись мелкими хозяйственными делами. Погода прекратила капризничать — облака не сбрасывали мокроту, если ночью было холодно, то днём холод отступал, а небесное светило создавало комфорт, и были надежды: таковая простоит недели две. И это старателей устраивало — есть возможность продлить сезон и тем самым намыть золота гораздо больше.

Занятые трудом, они и не заметили, как со стороны тропы, что шла в сторону распадка, появились двое. Они не спешили себя обнаружить, а пристально из-за кустов наблюдали, чем заняты обнаруженные ими люди. И меж ними шёл разговор, тихий, неслышный для посторонних ушей.

— Лютый, как думаешь, это вся бригада или ещё кто с ними копошатся?

— Кто его знает, — ответил напарник. — Надо бы присмотреться. Вроде на подходе душ больше мы не узрели.

— Если копачи-одиночки, то можно враз скрутить, а ежели артель, лучше стороной обойти, себя раскроем и беду накличем.

— Серый, спешить не будем.

Около четверти часа поглядывая на группу старателей, наконец Лютый не выдержал:

— Кроме этих пахарей, больше никого не видать, верняк их только трое здесь.

— Вроде так, — согласился Лютый и перевёл взгляд на строения рабочего посёлка, задумался и произнёс: — Есть затея: выбрать удобный момент и проскользнуть в избушку, что ими обжита, а там посмотрим, что и как.

И удобный момент представился. Лосев с напарниками покинули посёлок и направились на участок разработки в сторону установленной бутары, вероятно, решили ещё раз проверить состояние промывочного узла, глянуть на сплотки. Лютый же с Серым полусогнувшись и, словно крысы, бесшумно пробрались к избе, из трубы которой струился лёгкий дымок. Открыли дверь, вошли внутрь. Сразу обдало теплом и уютом. Донёсся запах, говоривший: в жилище имеется еда.

Осмотрелись. На печке стояла пара котелков и чайник. Несколько двуярусных нар, жерди для сушки одежды, полки с разной утварью.

— Судя по нарам, занято четыре места, стало быть, так и есть, старателей пшик да обчёлся, — заключил Лютый.

Серый же кинулся к печке, открыл крышку котелка и ахнул от удовлетворения:

— О-о-о! Шурпа с диким мясом. Лютый, налетай.

— Ты пока по чашкам рассыпай, а я гляну, чем ещё богаты хозяева.

Лютый принялся тщательно обследовать таёжное жилище. Осмотр даром не прошёл и даже привёл его к удивлению, обнаружив на нарах под одеялом одноствольное ружьё с патронами. Но ещё больше удивил журнал, лежавший на полке. Листая страницы, он обнаружил записи ежедневных съёмок золота. Итоговая цифра внушала уважение. Душа возликовала.

— У-у, Серый, тут погуще шурпы кое-что имеется! — воскликнул Лютый. — Наши труженики намыли золота, знаешь сколько?

— Сколь?

— Ажно семнадцать кило! И всё наше!

Серый, хоть и был изрядно голоден, отошёл от стола и придвинулся к другу, глянул на цифры в журнале, и хотя особо их не разглядел, поверил товарищу на слово, глаза заблестели.

— И где ж оно? Где? — выдохнул он.

— В избе не обнаружил, знать общаг прячут в тайнике каком. Вернутся с трудовой вахты, вот и спросим. А спросить есть чем, — потрясая ружьём, ухмыльнулся Лютый. — Хороша сторонка, богато в гости завалили. А теперь и пожрать можно.

Оба сели за стол, ели жадно, а фляжка спирта, найденная в избушке, ещё более придала аппетит непрошеным гостям.

Ублажив себя сытной едой, подбросили в печь два полена, которые, оказавшись на горячих углях, тут же взялись пламенем, они потрескивали, а свет огня пробивался сквозь щели железной дверцы. Разморенные негой беглые каторжане развалились на нарах, курили табак, нутро купалось в покое, такой благодати не испытывали давно, тянуло ко сну. И Лютый чуть было не поддался сладостной сонливости, как спохватился. Заметил и закрывающиеся веки товарища.

— Серый, не дремать! Не время расслабляться. Разберёмся с копачами — золотишко вытянем, а их к предкам отправим; одну-две ночки отдышимся, и в глушь махнём, как и прикидывали. Здесь оставаться никак нельзя, люди могут объявиться, а нам лишние встречи ни к чему.

— Теперь незачем до посёлка добираться, жратва есть, одежонку старательскую накинем, ружьишко имеется, любую лесную тварь подстрелим, без харчей не останемся.

— Правильно раскидал, один в один сходится, — согласился Лютый. — Вот только брести теперь тяжельше будет, семнадцать кило золота — это натяг добрый.

— По восемь с полтиной на брата, ничего, оно и больше тягали. Своя ноша, говорят, не шибко горб к земле тянет. Хотя чего базарю, две ж кобылки старательские при посёлке пасутся, так что есть на чём вёрсты махать.

— Да, в этом повезло, ноги тереть не придётся. Поглянем, можа, снесём, а можа, и захороним где. Всё одно возвращаться этаким же путём, кубышки свои подберём, а к ним золотишко ещё и это приложим, а там махнём до Магадана.

— В Магадане думаешь осесть?

— Зачем же, имеются места куда теплее. Есть у меня там один мужичок надёжный, и кров даст и поможет слинять со здешнего края.

— Чего задумал-то, Лютый?

— А то, что этот человечек — мореход бывалый, должок за ним по самое не хочу, и возможности у него таковые, что устроит путешествие нам с ветерком по морю-океану до самого Владика. А там далее железной дорогой на Большую землю колёса покатим, велика Россия, тормози, где к душе место приглянется.

— Это ж сколь водой от Магадана до Владивостока?

— Тысяч две с полтиной, а то и боле, шагами мерить не придётся. И чего нам эти тыщи считать, с золотьём в одно удовольствие по морским просторам и без опаски. Самолётом негоже, в таком разе задумка пропащая — загребут махом, нюх у легавых тот ещё.

Лютый говорил, но постоянно был на чеку — поглядывал через окно, ждал появления старателей.

Солнце скатилось к горизонту, и Лосев, Гребнев и Груздев возвращались в посёлок.

— Глянь-ка, а угольки-то ещё не остыли, дымок из трубы тянет, — заметил Макар.

— Что ж за дрова такие долгоиграющие попались, — рассмеялся Гребнев.

Втроём подошли к избушке, Лосев открыл дверь и с порога увидел двух незнакомцев. Внешний вид сразу сказал сам за себя — люди непростые, лихие и забрели сюда либо по нужде, либо по наводке — грабежом промышляют, а если так, то дело дрянь. Вслед за Макаром в избушку вошли и Борис с Тихоном. С удивлением разглядывали непрошеных постояльцев.

— Кто будете, откуда и куда путь держите? — спросил Лосев, а сам заволновался, глядя на лицо коренастого бугая с омерзительной ухмылкой.

— Ну вот, не успел порог переступить, а уже столько вопросов набросал, ажно я запутался, — саркастическим тоном ответил Лютый, Серый же усмехнулся.

— А чего так в гостях невежливо? Не уж воспитанием обделён?

— А ты чего вместо Макаренко здесь лямку тянешь или решил поумничать? — зло, сверкнув глазами, прошипел Лютый.

— Да не принято у нас как-то в Сибири хамить…

— Заткни своё хайло, а не то, — перебил Лютый и наставил ружьё.

— Ты бы остыл, дядя! — надавил голосом Гребнев, поняв, что перед ними зэки, либо освободившиеся, а скорее сбежавшие. Последнее вернее всего, поскольку вид арестантский, а разжиться одеждой ещё не успели. Гребнев сделал порыв наброситься на заключённого.

— О, ещё один воспитатель. Стоять, а не то! — прохрипел Лютый и взвёл курок. Гребнев остановился — кто его знает, пальнёт без ума. — Вы лучше, ребятки, не кипятитесь, а золотишко на стол выложите, а мы прикинем, всё ли по чесноку сдать пожелали.

— Вчера золото увезли нарочным в Ягодное, так что мы пустые, — пояснил Гребнев. — Нас четверо, если соображайка работает, глянь: занято четверо нар, нас трое, четвёртого нет, вчера за металлом приходить надо было, — съязвил Борис.

Сомнение у Лютого и Серого длились несколько секунд, но Лютый тут же их откинул и, схватив в руки журнал съёмок, бросил их к ногам тройке старателей.

— Не пыли, гнать феню мамке будешь. Тащи на гора металл, а не то прострелю кишки твои, поганец, покорячишься и тагды другое придумаешь!

Гребнев в душе кипел, был готов задушить этого ублюдка. «Ага, как бы не так, золото ему подавай. Я так просто с золотом не расстанусь, с адским трудом своими руками весь сезон! Нет! Надо что-то сообразить, иначе с такими разговорами дело и впрямь смертью обернётся…» Борис глянул на Лосева и Груздева, и в их глазах прочёл свои мысли. «Враз кинемся, но этот дурень сделает выстрел, и кто-то один из нас ляжет. Так не пойдёт, нужно что-то иное. Выждать момент? Но этот гад же наседает…»

Глава 18

Хрусталёв уставшей поступью нёс на себе ружьё и добычу. «Ну, мужиков порадую — опять свеженина. Конечно, не птица обещанная, а кабарга, но ведь деликатес-то какой! Жаркое сотворим, да под сто граммов, ух!..» — подбадривал себя Захар.

Собака, набегавшись за целый день, тоже спешила до жилья, её донимал голод, она знала, когда он пропадёт — как только достигнет таёжных избушек.

Поздняя осень. Холодный ветер, порой пронизывающий, шевелил опавшую листву, качал ветви деревьев и лапы ельника. Сыро и неуютно. Если стоять без дела, неподвижно, можно окоченеть. Но Захар взмок до пота, ноша тяжелела с каждым километром пути, а чем ближе к посёлку — с каждым десятком шагов.

За спиной послышался далёкий звук вертолёта. Захар обернулся, от горизонта летела стальная птица, приближалась, машина шла не особо высоко, поравнялась, и путник, задрав голову, проводил её взглядом, пока она не исчезла за сопкой. «Наверное, золото с какого-нибудь участка тащит и немало, поди», — предположил Захар.

Ещё будучи в верховье долины Захар созерцал сопки, они выглядели ощетинившими великанами, ждали зиму. Они словно смирились с холодными тучами, насыщенными снегом. Зябко. Ключи, что впадали в речку и брали своё начало в вершине гольцов, гнали мелкую шугу, а она несла с собой опавшую листву и частички веточек, всё это цеплялось за коряги и выступающие валуны, часть оставалось на них, остальное продолжало свой путь далее. С этой водой с ключей и речки спускался хариус, рыба спешила покинуть облюбованные места, укрыться в более глубоких водоёмах. «Эх, нет ни удочки, ни времени, а не то бы наловил рыбки на уху, да и малосольной не мешало бы вкусить…» — сожалел Захар.

С размышлениями он наконец достиг посёлка. Гром с радостным лаем стремительно кинулся вперёд и, значительно опередив своего попутчика, давал уже знать членам бригады — мы вернулись с трофеем!

«Вот же страсть неугомонная, и откуда столь у собак прыти? Накорми, и опять готова день целый по тайге шастать…» — радовался за собаку охотник.

Но тут он услышал выстрел и краткий визг пса. Его мысли в одно мгновение провалились, и он резко остановил свой ход. Сквозь деревья увидел картину: неизвестный стоял у избы с ружьём, вблизи пал замертво Гром. Мужик быстро перезарядил ствол, и пристально осматривал посёлок и прилегающий к избушкам лес.

Захар снял с себя ношу, залёг и притаился.

Когда Лютый услышал лай собаки, насторожился. Тут же велел старателям занять место в дальнем углу избушки, сам же открыл дверь и глянув через проём, с осторожностью вышел наружу. Гром с яростным рычанием кинулся на него и тут же свалился от картечи, выпущенной из ружья.

«Вот дьявол?.. Что за изверг?.. Знать, мужиков под прицелом держит, раз не видать их. Золото! Точно бандит отъявленный, не иначе с грабежом явился. Вот чёрт! Живы ли мужики? Что с золотом?..» — неслись в голове тревожные опасения.

«Стоп! Спокойно. Если это бандит, а сомнений уже нет, и, как видно, в руках было ружьё одноствольное, раз сразу спешно перезарядил, то и не так страшно. Возможно, это ствол Лосева… А если он не один и ещё есть оружие?.. Тогда дело дохлое… Но у меня же есть берданка — два ствола! Так что повоюем, главное вытянуть из избы этих поганцев, а уж опосля…» — мысли бежали со стремительной быстротой, искали выход из сложившегося положения. На кону стояла собственная жизнь, жизнь единомышленников и золото. Золото — столь трудно доставшееся за несколько месяцев, добытое собственным трудом с киркой, лопатой и тачкою, с трудоёмкой промывкой пород, трепетной доводкой обогащённых концентратов. Нет, позволить себя ограбить Захар не мог, ни при каких обстоятельствах. Ни при каких! Даже если стоило ему жизни.

— Чья собака? — настороженно спросил Лютый.

— Откуда ж нам знать, бездомных их тут шастает много, — стараясь скрыть злобу на убийцу собаки, ответил Лосев.

— Ну, смотри, ежель соврал!

Макар промолчал, а сам соображал: «Раз Гром прибежал, значит, и Хрусталёв рядом, а услышал выстрел, мог притаиться и понял, что у нас дела плохи. Вполне будет выжидать удобный момент приструнить эту шайку. Как же помочь?.. Как?.. А что если вывести их во двор под предлогом отдать золото? Вроде напуганы и хотим сохранить свою жизнь. И вести их к месту тайника, но не прямо к нему, а чуть поодаль, наверняка Захар залёг где-то рядом. А тут и сообразит, как поступить с этими головорезами, всё ж вооружён. Иного варианта я не вижу…»

— Ладно, — начал Лосев, — если сохраните нам жизнь, золото выдадим. Но нам нужны гарантии.

Груздев и Гребнев глянули на Макара — уж не с испугу умом тронулся?

— Какие тебе ещё гарантии? Мы не в государственном банке, чтоб три короба обещать. Золото всё до грамма выложишь, а там посмотрим.

«Посмотрим — это в живых не оставят. Только бы Захар был на месте, рядом, сообразил, и заминки не произошло, только бы всё правильно сделал. Пока надежда на него одного, он с ружьём и мужик отчаянный. Надо рискнуть…»

— Пошли, коли так. Покажу тайник, забирайте всё, а грех на душу не берите, не по-мирски это.

— Хм, — хмыкнул Лютый, — ты случайно ране не был проповедником?

— Не был, но пред иконами преклоняюсь.

— Ну-ну, богомолец, значит.

Все сообща вышли из избушки. Лосев шёл впереди, за ним Гребнев с Груздевым, Лютый держал ружьё наизготовку, на случай если старатели бросятся бежать или попытаются напасть на него и Серого.

Борис с Тихоном начали догадываться о задумке Лосева и не показывали виду, что надеются на помощь отсутствующего товарища.

Лютый озирался по сторонам — нет ли чего подозрительного? Но кругом тишина, лишь чуть слабый ветерок шевелил верхушки деревьев, иной раз раздавался одинокий стук дятла, усердно выковыривавшего короедов из сухостоя.

Хрусталёв увидел, как трое его напарников вышли из избушки и направились в сопровождении двух бандитов в его сторону, шли почти прямо на него. Захара вначале охватило волнение, но оно быстро схлынуло. Он размышлял: «Сейчас не время расслабляться, не дать себя обнаружить и внезапно сказать: руки вверх! Э, нет, эдак не пойдёт, крикну, а этому коренастому терять нечего и шмальнёт. Так уж лучше я в него, верней будет. Мне что отвечать перед судом за него? Да нет, конечно, не тот случай…»

Все пятеро подошли к высокой разлапистой ели.

— Здесь, в основании дерева зарыто, — махнул рукой Лосев, а сам про себя взмолился: «Господи, сохрани рабов твоих Божьих Тихона, Бориса, Захара, Макара от гибели и напасти всякой», и перстом наложил на себя крест.

— Чего пальцы топорщишь и крестишься? Давай доставай, — прогнусавил Лютый.

— И так золото отдаём, а если ещё и самим выкапывать, так сердце не выдержит, кровью изольётся.

— Какие мы слабонервные, — ухмыльнулся Лютый и скомандовал: — Серый, а ну сам вскрой товар.

Серый немедля подошёл к комлю дерева, согнулся, чтоб понять, где поднять дёрн. Захар же в это время взял на мушку Лютого, ничто не мешало произвести выстрел, не задев никого, и нажал на курок. Грянул выстрел. Прозвучал так неожиданно, что все разом вздрогнули.

Серый мгновенно встал на ноги, увидел корчащегося в смертельных муках Лютого.

— Ублюдки! — злобно сквозь зубы процедил он.

Захар выскочил из укрытия, навёл на него ружьё.

— Молчать, гад!

Однако Серый выхватил из-за пояса нож и занёс его над Лосевым. Секунды — и лезвие холодного оружия вонзится в шею Макара. Но Захар опередил роковое мгновение, сохранив жизнь Лосеву. Прозвучал выстрел, и Серый с простреленной головой, не издав звука, свалился наземь.

Лосев благодарно глянул на Захара и промолвил:

— Спасибо, Захар, век помнить буду, в любой день в дом заглянешь, всегда рад тебе буду.

А для себя Макар с удовлетворением отметил: «Слава Богу, все живы, молиться за тебя непрестанно надобно, Спаситель Ты наш всё видящий и животворящий…»

— Чего там, на том свете сочтёмся, — улыбнулся Хрусталёв и добавил: — Почитай бывших коллег по зоне порешил, грех-то какой на душу принял. Верите, убил, а руки словно онемели, и дрожь через коленья пробежала.

— Так то ж не голову петуху отрубил, понимать надо. А потом, если не ты, а они нас бы завалили, тут выбор невеликий был. Эта братия буром пёрла — золото давай и всё тут, потом бы нас в расход. Правильно я рассудил, что ты рядом сховался. Ой, как же ты Захар вовремя с охоты вернулся, будто Господь тебя подогнал к нам. — Лосев глянул на убитых. — Мужики, не дело лежать им на поверхности, давайте прямо сейчас их закопаем, только подальше от посёлка. Хоть земля этих подонков и терпела, а предать их надобно в неё по-людски.

Оттащили тела глубже в лес, вырыли яму и зарыли. Не поставили над могилой ни креста, ни палки не вкопали. Свежий безымянный холмик лишь чуток возвышался над уровнем почвы. Пройдёт время, зарастёт травой, и возьмётся земля дерновиной, и предаст забвению погребенных грешников.

Вернулись в избушку. Настроение наполовину угнетённое, что в кошмарную переделку попали, вторая половина радостное — остались живые и золото на месте.

Присели за стол, выпили спирту, закусывали, обсуждали прошедший день.

— Грома жалко, убили сволочи, — меж беседой в сердцах проронил Макар. — Мои домашние шибко расстроятся.

— Не горюй, пёс твой наследство поди оставил, сука того сторожа принесёт приплод, вот и вырастишь щенка.

— Да дай Бог. — Макар задумался, а через минуту вроде как встрепенулся и сказал: — Завтра забой подчистим, а потом на другой передвинемся. Погода прижимает, так что где-то через недельку завершать будем мытьё.

— До семнадцати с половиной килограмм должны натянуть, — прикинул Хрусталёв.

— А чего, неплохо на брата получается, — подхватил Гребнев.

— Работали хорошо, да и содержание не подвело, а тут и с парой щедрых закопушек подфартило, — заключил Макар.

— Дожидаться сторожей-то будем? — спросил Груздев.

— А как же, договор приисковый нарушать никак нельзя, поймут неправильно, да и на расчёт за золото влияние скажется. Как говорят: договор дороже денег, — ответил Лосев. — А о том, что у нас здесь на участке произошло, никому ни слова, ни к чему нам дознания всякие.

— Чего там говорить, ясное дело, таскать по милициям станут, а потому всяко может обернуться. Никто никого не видел, никто никого не слышал, и баста, — ответил Гребнев.

— С этим понятно. А вот по справедливости ли рассчитают нас по золоту? — засомневался Груздев.

— Не думаю, что обманут, договор ведь с печатями, и не впервой люди в прииске на добыче стараются, а иначе б артели гудели, недовольство проявляли. А так сколь живу в Ягодном не слышал от людей обману. Что больше хотелось бы, оно, конечно, понятно, это факт, но то ж цена государством означена, где ж такую установку переплюнешь, — пояснил Макар и, допив последний глоток чаю, поставил кружку на стол.

— Ладно, и так неплохо. И даже очень, очень хорошо, — потёр ладони Гребнев.

— Если в следующий сезон вместе опять пойдём, думаю, намыв не меньше нынешнего сделаем. Зависит от вас: со мной в предстоящем году или напахались? — Лосев оглядел лица напарников.

— Посмотрим, Макар, зима впереди, а там поразмышляем, — ответил за всех Хрусталёв.

— Ну, ну размышляйте. А пока пора на сон грядущий, что-то мы сегодня засиделись оттого, что день выдался ужасный, все нервишки потрепали, будь оно неладно.

Глава 19

Двое приисковых сторожей на участке появились через пять дней. С утра выпал первый пушистый снежок, лёг тонким слоем и уже не растаял. Ночные заморозки больше не обещали потепления, тайга готовилась к белому покрывалу.

Сторожа прибыли те же — Микула и Данилыч. Пришли уставшими, с большими котомками за плечами, у Микулы за спиной к тому же висело ружьё. С ними бежали два резвых щенка, они незлобно несколько раз гавкнули, вероятно, понимая — старатели народ добрый и беды от них не будет, да и мир для них ещё не казался таким враждебным, они его только начали познавать.

— А чего суку с собой не взяли? — первый вопрос задал Лосев, после того как поздоровались.

— Дома оставил, твой кобель-то крепко над ней поработал, так что ощенилась она в июле двадцатого числа и принесла аж десятерых щенят. Семерых продал, одного свояку подарил, а эту парочку оставил, полюбуйся. Вот тот, что окрасом в твоего кобеля пошёл, первым появился, приметный окаянный. А где твой-то пёс, кстати, чего не видать? — окинув взором посёлок, спросил Микула.

— Не стало Грома, занемог чего-то и… — с раной на душе соврал Макар, разглядывая щенка удивительно схожего с Громом.

— Вот тебе на, надо же. Такой справный был и пал, жалко, жалко кобеля, — сокрушался Микула, при этом мотал головой.

— Жалко, но что тут поделаешь, — махнул рукой Лосев.

— Так ты это, Макар, забирай щенка-то, уговор помню, а как же, смотри какой бравый, весь в папку.

— Спасибо. — Макар в знак благодарности пожал руку сторожу и подозвал к себе щенка.

Тот с осторожностью смотрел на незнакомца, вроде как изучал или хотел понять намерения человека. Однако приятный по тембру голос всё же привлёк его внимание, щенок осмелел и приблизился, но готовый в случае чего сигануть прочь.

— Ну чего ты так, иди ко мне, — призывал Макар, сидя на корточках.

Щенок всё же подошёл, а Макар принялся чесать ему за ушами, а тому эта процедура понравилась, потом гавкнул и отскочил.

— С характером, имя уж боле трёх месяцев, прожорливые спасу нет, самое время их учить уму-разуму, — усмехнулся Микула. — Нас подвезли три четверти пути, до заимки лесорубов, а то б умаялись четвероногие, остальное время вышагивали, но ничего, не скулили. Как пса назовёшь-то?

— Гром, а как иначе.

— Оно и понятно, — кивнул головой Микула и направился в избушку.

Вечером после ужина Лосев составил акт приёма-передачи имущества участка, бумагу подписали, и он вложил её вместе с журналом съёмок в свою сумку. А поднявшись ранним утром, старатели собрали свои нехитрые манатки, плотно поели и тронулись в путь. Лошади шли бодро, их не надо было подгонять — чуяли: возвращаются домой.

Гром сидел за пазухой хозяина, там было тепло, но тесно. Макар решил пронести пса какое-то расстояние, чтобы он не скулил о разлуке со своим братцем, оставленного на зимовку в таёжном посёлке.

С тех пор как Лосев стал обладателем щенка, он дорогой только и уделял ему внимание — кормил, ласкал, затевал с ним игру, и Гром принимал всё это с удовлетворением, а главное, откликался на свою кличку. Питомец оказался умной псиной, и это радовало Макара, сердце как бы начало оттаивать от недавно нанесённой ему травмы из-за утраты любимого Грома.

Километры, пройденные за целый день, путников утомили. Вечерело и, как предполагали, успели дойти до той самой избушки лесников, когда провели в ней майскую ночь на пути к добычному участку.

Хрусталёв взял котелок и направился набрать из ключа воды. Гребнев с Груздевым взялись за наведение порядка в зимовье и разведение огня в печке, раскладывали продукты к ужину. Лосев же занимался с лошадьми, проверил груз, ёмкость с золотом, обёрнутую холщовой тряпкой, занёс в избушку и положил на нары, снова вышел наружу, руками расшевелил клочья сена под мордами саврасок. Гром вертелся рядом.

— Знаю, знаю, голоден, потерпи немного, — успокаивал Макар пса, трогая его за холку.

Ночь прошла, и до рассвета уже все были на ногах. Спешили поесть, чтобы пораньше покинуть уютное таёжное жилище и достичь Ягодного ещё засветло.

Каждый думал свою думу, сколько конкретно получит денег, как ими распорядится, на что потратиться. Гребнев с Груздевым к тому же размышляли: остаться в Ягодном или махнуть с Хрусталёвым в Магадан? С ожидаемым ощущением солидной суммы в кармане строились планы на большие расходы, хотелось многого всего и сразу, а поэтому глубинка всё же отталкивала, душа просила простора, в многолюдье, туда, где кипела жизнь. Где-то внутри за грудиной защемила тоска об Иркутске, с его парками, молодыми девушками, прогуливающимися по аллеям города, новыми знакомствами, прибрежной полосе реки Ангары, куче магазинов и ресторанов, показаться перед людьми зажиточными, ощутить себя самодовольными.

Гребнев вспомнил свою подругу Ларису. «Интересно, помнит меня или уже стала забывать? Потеряла, наверное, надежду, что вернусь и у нас сложатся отношения. А может, и замуж уже выскочила, бабы молодые завсегда боятся вековухами остаться. Представляю: приеду с большим бабло, обустроюсь, приглашу её в ресторан, посидим, побалагурим, может, страстью обогреет… Ох, Лариска, Лариска, кто знает, может, и вправду на тебе жениться? А чего, хватит бобылем шастать, деньги есть, хату прикупим, а заработки можно будет с приисков тянуть, в городе таких денег не заработать, а хочется жить красиво…»

Впереди показались дома Ягодного, а через несколько минут достигли крайних строений, въехали на улицу и вскоре достигли дома Лосева. Во дворе радостно завизжал пёс — обрадовался возвращению хозяина. Гром с удивлением разглядывал нового годовалого лающего сородича, дверь дома отворилась, и вышла супруга. Она сбежала с крылечка и с сияющей улыбкой на лице встретила мужа.

— Ну, слава богу, вернулись.

— Добрались без приключений. Готовь, Елена, чего-нибудь горячего, голодные как волки, — произнёс Макар и приступил распрягать лошадей.

Супруга кинулась в дом.

Гребнев с Груздевым помогали разобраться с грузом, золото внесли в дом, чтобы затем спустить его в погреб. Чтоб всё было без обману и без сомнений, Лосев ещё загодя предложил металл разместить у него дома и всем заночевать у него, а на следующий день сразу же сдать его в прииск. С этим все согласились единодушно.

Утром дружно позавтракав, бригада во главе с Лосевым направилась в контору прииска. Золото несли Гребнев с Груздевым в сумке, держа её за лямки. Лосев с Хрусталёвым шли позади с ружьями на плечах, всё же побаивались каких-либо неожиданностей со стороны криминальных элементов. А они были на прииске, из числа бывших заключённых и пройдох, вечно искавших, где и чем поживиться. Такие по сарафанному радио или по наводке осведомителей из их же среды знали: кто, где и с кем моет золото, какими путями с ним следуют, где и что плохо лежит. Им повезло — при возвращении бригады с участка на них никто не напал по дороге. Лосев же в пути об этой опасности думал и переживал, но всё обошлось. Бывали случаи и открытого нападения на старателей-одиночек, нёсших намытое или найденное золото в кассу прииска. Грабители нападали, забирали драгоценный металл и скрывались в тайге. Погоня за такими злоумышленниками мало когда увенчалась успехом. Вот и сейчас Лосев шёл и бдительно поглядывал на встречных прохожих и лиц, внезапно появлявшихся из переулков. Кто знает, богатый куш вполне может стать для отъявленных отморозков хорошим подспорьем к нападению, невзирая, что это в самом посёлке, при людях.

Золото в кассе взвесили комиссионно и оформили надлежащим образом. Руководство заверило: деньги выдадут послезавтра, закажут в банке и выдадут. Макар сдал акт, подписанный со сторожами, и все трое вернулись в дом Лосева.

Через день, как и обещали, прииск выплатил положенную сумму.

— Не грех и обмыть, — предложил Гребнев.

— Не грех, — подхватил Хрусталёв.

— Погодите, отметить успеем, такие суммы при себе иметь или хранить дома опасно, — остановил Лосев. — От греха подальше надо бы в банк определить, так душа покойней будет.

— А чего в банк, можно и в тайнике спрятать, в надёжном месте, кто ж знать будет, если сами языком кому не сболтнём. Мы ж не трепло какое сообщать всякому встречному поперечному, — встрял Груздев. — К тому же со дня на день в Магадан рванём, а там, в банк положим, если в городе осядем.

Лосев чуток подумал, затем выразил мнение:

— Может, ты и прав, и близко лежать будут и в тайном месте. Но, мужики, каждый свою долю сами определяйте, как сохранить, тут дело такое. Посмотрю, для меня всё ж надёжней банк, как уедете, так сразу и вложу.

— Свои деньжата пока у тебя прикроем. На самом деле, с Ягодного днями съедем, мы ж не собираемся здесь жить. Весна придёт, приедем, может, опять бригадой потрудимся, — сказал Хрусталёв, держа на весу свёрток с деньгами, как бы взвешивая на вес.

— Был бы рад, сработались всё же, а кого попало брать, не хотелось бы, — высказался Лосев.

— Поглядим, Макар, не будем загадывать, если что, дадим знать заранее. Лады?

— Лады. — Лосев протянул ладонь Хрусталёву, и они обменялись рукопожатием. — Только совет один от меня вам: если кто спросит, а таких в посёлке любопытных хватает, намекните, мол, деньги в банке, чтоб не проявился у кого соблазн с бандитским визитом мой дом посетить, а вам, когда в путь тронетесь, в дороге спокойней будет. Бережёного Бог бережёт — так на Руси всегда говорили.

— Замётано, Макар, не переживай. А если кто гнусное против нас завернёт, так за своё добро мы любому голову отвернём. Нам бы только надёжную оказию подловить.

— С кем попало, не соглашайтесь. А лучше я сам чего подыщу, из надёжных людей, есть такие извозчики типа Даниила, что сюда вас доставил, мотаются туда-сюда, то людей, то мелкий груз какой перевозят.

Через два дня Макар известил тройку своей бригады:

— Мужики, есть на чём выехать. Знакомый шофёр товар в сельпо завёз, разгружается, а утром в обратный ход. С ним договорился, он даже рад, что попутчики есть, парень надёжный. А доставит — так рассчитайтесь с ним, чтоб не в обиде был.

Утром к дому Лосева подъехал ГАЗ-51. Хрусталёв, Гребнев и Груздев покинули дом Лосева. Попрощались, один сел в кабину к водителю, двое в кузов. Здесь от ветра защищал брезентовый тент, а укутавшись в тулупы, холод был не страшен и даже чувствовался некий комфорт.

Дорога дальняя. В первые сутки проехали посёлок Дебин, что стоит на речке Колыма, за ним посёлок Оротукан, проехали перевал и оказались в долине речки Мякит, к вечеру прибыли в посёлок Атка, в нём и заночевали. Шофёр оказался простецким парнем, весёлым по характеру, много рассказывал о перипетиях разных судеб, с которыми приходилось встречаться, знал много занятных историй, а если за баранкой начинало клонить ко сну, напевал слова из популярных песен. Хрусталёв с напарниками удивлялись выносливости водителя, выдерживавшего столь изнурительную езду, а виду от усталости не показывал. Это был истинный сибиряк.

На второй день ещё засветло добрались до Магадана.

Глава 20

Трое друзей сидели за столом в доме Хрусталёва, ужинали. Отмечали своё возвращение, вспоминали дни, проведённые на золотодобывающем участке, обсуждали предстоящие будни.

— А может, останетесь здесь, чего в этом Иркутске делать? Знаем друг друга в доску, познали горное ремесло, теперь и самим можно металл мыть.

— Трудный кусок хлеба, это золото, напахались по самое горло, но ставки хорошие, будем думать. А вот остаться — нет. Суровый уж больно Магадан твой зимой, хочется чего теплее. Мы, наверное, махнём на черноморское побережье, проведём половину зимы там. — Гребнев повернулся к Груздеву и положил свою руку не его плечо: — Как на это смотришь, братишка?

— Да запросто, там гулять на всю катушку можно, не то, что в Сибири деньги прожигать.

— Прокатать бабки дело нехитрое, на много ль хватит такое баловство. — Захар прищурил глаза и глянул сначала на одно потом на второго собеседника. — Что заработали, на это сказочную жизнь не построишь, а промотаете, так и вовсе тухло, опять в ярмо нужда заставит впрячься. Вкусишь сладкую жизнь, и тянуть к ней будет, а на что, если прокутишь, запасу то нет достойного.

— Чего ж предлагаешь, деньги в кубышку, сберкнижку под подушку и перед сном любоваться ею? Нет, так не катит. Вот если бы этого золота нарыть столько, чтоб с лихвой было, тогда да. И усадьба козырная, и житуха благодать, — высказался Гребнев.

— Весь сезон мыли, а меня мысли донимали: найти бы самородок килограмм на десять, такой кусок я бы точно зажал, никак бы в прииск не сдал. Вцепился бы в него зубами, и даже Лосев бы у меня его не отнял. — Груздев сжал кулак и слегка ударил им по столу.

— Хватил мечтатель — самородок в десять кило. Губа не дура, хотя слышал самородки и боле находили. Такие экземпляры нам могут только сниться. — Хрусталёв предложил налить по очередной стопке. — Давайте-ка, мужики, жахнем, и я вам одну вещь скажу, а вы мозгами пораскиньте.

Выпили. Уже насытившись, закусывали мало, неспешно.

— Выкладывай, Захар, чего на базар кинуть хотел? — Гребнев прикурил папиросу.

— Там, на участке, я молчал, не хотел говорить при Лосеве, кто его знает, мог всяко одёрнуть, да и Макар человек не той закваски, это хозяйственный, домовитый, на авантюрные дела не падкий.

— Да не томи ты, говори, чего надумал.

— Торопить меня не надо, щепетильный, но жутко богатый манёвр можно крутнуть, так обогатиться этим золотом, что на три века хватит и ещё останется.

— Поди, клад вызнал где, когда по тайге шастал, или с золотом кого завалил, зарыл и скрыл. Угадал?

— К сожалению, ни то и ни другое. Вы же видели, как иногда над нами вертолёты пролетали?

— Ну и что, летают и летают, — без интереса Гребнев и Груздев глянули на Хрусталёва.

— Так вот, в тот день, когда мы схлестнулись с двумя зэками, я шёл тайгой и скрадывал кабаргу, надо мной низко пролетел вертолёт, да так близко, аж разглядел пилотов.

— И что из этого?

— А то, мыслишка одна в мозгу зародилась.

— Да чего ты кота за хвост тянешь. Прямее можешь расклад дать?

— Нет, вы не допёрли, к чему я вам про эту птицу рассказываю. Одним словом, запала в мой череп некая загогулина. Мы, то бишь я и вы двое, если, разумеется, одобрите затею, в следующий сезон выйдем в тайгу. Но не на старание, нет, не горб гнуть, хватит, попробовали. — Захар втянул в себя очередную порцию дыма. — Присматриваемся к конкретным маршрутам, по которым больше летают вертолёты. В основном эти машины перетаскивают с дальних участков золото, Лосев об этом тоже говорил, и прут его не по столько сколь мы за сезон накопали, а по несколько пудов. — В глазах Гребнева и Груздева проявились искорки нетерпения, а Хрусталёв продолжал: — Выходим на самую высокую сопку, через которую вертолёт пролетает, а маршрут его всегда единый, а заметил я, летит, чуть ли своими колёсами гору вот-вот зацепит. А тут смело и точно стреляй в эту птаху, а потроха, то бишь золото, что завалится вместе с ней, забирай и шагай через тайгу широкую. Несколько выстрелов — и финансов у нас на долгие, долгие годы.

— Затея дерзкая… — опешил Гребнев.

Груздев молчал и переваривал, как это может произойти в реальности и каковы предположительные последствия, а через минуту промолвил:

— При таком разбое, если накроют, вышка или пожизненное.

— Зачем загодя себя хоронить. Всё обдумать, взвесить, пути выхода изучить досконально, каким образом и куда шагать, главное укрыться на первых порах от возможного преследования. Время для этого будет — пока поймут, что вертолёт потерпел катастрофу, пока вылетит поисковая группа, пока репу будут чесать следователи — установление причины падения вертушки, исследование места катастрофы, поиски золота, то да сё, время скрыться у нас будет предостаточно. А там меряй тайгу степенно, притом тропами звериными, людьми нехожеными. В это дело лошадей возьмём, не на себе же золотьё нести.

— Ну, ты и напряг. Дело аховое, но, чёрт побери, жутко заманчивое, — промолвил Гребнев.

— Кто не рискует, тот, сами понимаете…

— Риски разные бывают, — вставил Груздев.

— Кто бы спорил, разные, но здесь есть чем поживиться по большому счёту.

— Ладно, допустим, сбили вертолёт. А вдруг в нём не окажется золота? — озвучил вопрос Гребнев.

— В конце месяца металл всегда вывозят с труднодоступных участков — план по добыче прииски закрывают как раз в такие сроки. Не сдашь сколь положено или не вовремя — рублём наказывают. Так что попадём в яблочко, железяка.

— С ружьём в такое дело не сунешься. — Гребнев глубоко вдохнул дым от папиросы и выпустил его из угла рта вниз.

— Вы чего, забыли, я вам стволы показывал, или снова достать продемонстрировать? С такими пушками и в одиночку хоть кого завалить можно.

— Пока всё складно. Как на самом деле разложится? — Гребнев выпустил изо рта очередную порцию дыма.

— Помозгуем — и разложится. Задумка серьёзная, а стало быть, и крепко всё обдумать надобно, напрячь некие детали организма. На сегодня довольно, посеял в вас семя, пусть прорастает, переваривайте, межа есть, следует только её окультурить.

— Люди ведь погибнут, — выразил сожаление Груздев.

— Люди на земле всегда гибли и будут гибнуть за металл, и тут лирика ни к чему, о себе печься надобно, — отрезал Захар. — Главное, такая катавасия произойдёт в глухой дали, ищи-свищи, кто такую кашу заварил, куда подевались, где их искать — тайга дремучая и такая огроменная, жизни не хватит обойти или измерить её.

Спать легли после полуночи. Хрусталёв через минуту захрапел, Гребневу и Груздеву же не спалось, разные думы роились в голове.

«И хочется и колется. Оно, конечно, золота вертолётами перевозят с приисков много, целое состояние. Прав Захар, если такую кассу взять, остаток жизни в шампанском купаться будешь. Десятки килограммов! А в деньги переведи, любой банкир позавидует. Риск большой, но дюже аппетитный — в случае удачи оправданный, это река изобилия, ни в чём себе отказывать не будешь, простор во всю ширину…» — Мысли Гребнева прервал кашель Груздева, и он тихо шепнул в темноту:

— Тихон, ты не спишь?

— Нет, не идёт сон.

— А чего раскашлялся?

— Першит в горле.

— Слышь, Тихон, лежу и думаю о нападении на вертолёт, взвешиваю за и против. Дело не шутейное, но привлекательное, на кон всё можно поставить ради, чтоб все фишки снять, а опосля хоть на край света с большими деньгами. Ты-то, как мыслишь, кумекаешь?

— Всякая мура в голову лезет, и страсть одолевает, и что-то сдерживает, и тут же понимаю: если золото на самом деле возьмём, судьба в сладкой малине захлебнётся. Огромные деньжищи притягивают, и упустить шанс не хочется. Подумаешь, как бы сожалеть на старости лет не пришлось, если откажемся от выдумки.

— Есть такое. Подобные дела никто не затевал, прямо взрывное событие произойдёт, если вертолёт завалим, да и металл от государства утаим. Во шумиха будет, всех на дыбы поставят и шмон устроят.

— Вот этого и побаиваюсь. На уши поставят всех и вся, по всем дорогам, по всем видам передвижения. Уйти сложно будет, это прям словно в кротов нужно превратиться, чтоб на время в норе спрятаться.

— Я так раскидываю: золото взяли и, как Захар предлагает, на лошадях вывезем глухими путями, к примеру, до реки Лена, возврата в Магадан резона нет, тут край нам. А там в укромном месте зароем. Шум затихнет, менты угомонятся, и спешить не будем. Год, а то и два прокантуемся где-либо, осмотримся, а потом и вернёмся к тайнику. Тихой сапой перевезём, куда следует.

— До Лены не близко.

— И хорошо, что не близко. Кто ж в поиски пойдёт в урман дремучий, следаки скорее рыскать будут по Магаданской области, а мы тем временем уже в Якутии будем, а золото спрячем, можем на перекладных к твоему дядьке в Бодайбо умотать. Там на работу устроимся, вот и проведём время до затишья. Лишь со стороны наблюдать будем и потешаться. Ну, как, годится?

— Вроде как ладно.

— Ты, Тихон, сомнения отбрось, смотри на вещи проще, смелее, и всё у нас получится. Жизнь одна и надо от неё брать всё, что душа пожелает. Выживает сильнейший, таков закон природы, как ни крути, мать её ети. Ого, как в рифму закрутил я, — хихикнул Гребнев и зевнул. — По-моему, Захар прав, брать золото надо, Тихон. Надо! Завтра всё и обсудим. — Борис со спины перевернулся на бок, замолчал и вскоре уснул.

Убедительные слова Гребнева, видать, повлияли на Груздева, соблазн превозобладал над донимавшими его колебаниями, и он склонился к этому авантюрному, а вернее заметить, преступному мероприятию и уже представил себе ужасную драму с вертолётом, как они бросились к обломкам машины на поиски тары с золотом. Кто бы знал несколько лет тому назад, что ему в дальнейшем придётся стоять перед серьёзным выбором: вступить в бандитский сговор и рискнуть совершить столь дерзкое ограбление такого масштаба, чтобы купаться в богатстве или отказаться и жить тем, что даст труд, обременённый каждодневной работой с достатком для жизни средств.

Глава 21

Гребнев с Груздевым остались в Магадане. Хрусталёв предложил квартиру им не снимать, а жить у него. Вроде втроём веселее, да и есть что обсуждать. Время на разгульную жизнь потратили где-то почти три месяца и угомонились. И не оттого, что прокутили средства, нет, денег у каждого было в достатке, просто устали от алкоголя и женщин. Виду на людях не показывали, что карманы не пустые, ни к чему было привлекать к себе внимание или нездоровый интерес, время проводили без показного шика.

— Всё, хватит, перебесились, на дворе февраль и не заметим, как весна подскочит и пролетит, — как-то утром вставши с похмелья, заявил Захар. — Никакой водки, никаких баб, о делах пора кумекать.

— Пора, раз тему замутили, — согласился Гребнев.

Первым занятием для обсуждения стала карта области. Зная где, какие населённые пункты, где ведётся приисковая добыча, и моют золото крупные артели старателей, сами собой напрашивались ориентиры полётов малой авиации от них до Магадана.

Обсуждение меж собой вели Хрусталёв с Гребневым, Груздев же слушал напарников, вникал в суть деталей рискованной операции.

— Думаю, попрём в те места, где мы побывали в сезоне с Лосевым. Всё же там воочию видели, где конкретно пролетают вертолёты. А шли они, видимо, вот с этих участков, — Хрусталёв ткнул пальцев в точку на карте и медленно повёл палец. — Вот этим распадком я шёл дважды и раз, помните, рассказывал, вертушка низко прошла. Это место хорошо запало мне в голову, приметное. Вершина сопки каменистая, а часть склона карликовым стлаником покрыта.

— А чего тогда нам выбирать, чего выискивать? Эту гору и будем штурмовать, — предложил Гребнев. — Дело проверенное, маршрут известный, убедились и не раз. Сам же рассказывал, чуть было за колёса вертолёта не ухватился, когда над тобой пролетал.

— О том и базарю, в этом меня убеждать не надо, здесь участок весьма клёвый. Каньон характерный, гористый, через который вертушка и проносится и дальше летит над распадком. Скорее указателем у лётчиков на этом месте и служит высотка водораздела. Насколько наслышан, летают пилоты на Ан-2 и на Ми-4 по приметным для местности ориентирам — высоты гольцов и русла речек, озёра, таёжные дороги, визуально за маршрутом следят. Это не Ту-104 — новейшая техника, где лётчики по приборам летают.

— Надо же, всё знает. Тебе, Захар, осталось только научиться управлять летательным аппаратом, — пошутил Гребнев.

— А то, но не по тем стопам пошёл, а то б ремесло воздушное освоил, — в тон ответил Хрусталёв, а затем продолжил серьёзным тоном: — Где встретить вертолёт наметили, местность нам знакомая. А вот далее требуется раскинуть мозгами, какими путями лошадей погоним. Дело нешуточное, тысячи две километров придётся отмахать до Якутска. Так это по дороге таёжной, вроде как зимником она считается, а нам ни к чему дорогами хаживать, не след на глаза кому случайным людям показываться, тайгой будем идти, так что ещё и с хорошим гаком кидай плюсом.

— В общем, со всеми накрутками ложи больше двух тысяч. Прилично.

— Зато безопасно, вне всяческих приключений. Дальняя дорога нелёгкая, но для троих здоровых мужиков считай прогулка, наслаждайся природой, дыши лесом, курорт не иначе. — Хрусталёв развёл руки в стороны и вдохнул воздух полной грудью, продемонстрировав тем самым, как он будет наслаждаться таёжным воздухом, затем опять руки положил на карту и сосредоточенно продолжал: — Кидай, если по полтиннику километров в день покрывать будем, за полтора месяца доберёмся.

Хрусталёва, продолжавшего изучать карту, вдруг осенила мысль, и он высказал её вслух:

— А мы ведь крюк можем солидно сократить. Смотрите, — Захар пальцем провёл линию, — от таёжной дороги, что ведёт к Якутску, возьмём направление поодаль от Сусумана на верховье Индигирки, пойдём по её пойме. Достигнем до речки Кювенте, а там перевалим в долину реки, далее напрямую через гольцы на речку Кюбюме, здесь есть какая-то малоезженая дорога, сократим солидно. А далее напрямую на Алдан выйдем без проблем, потому что на таёжную трассу мы в любом случае выйдем, нужно будет лишь далее сторониться приисков и посёлков разных. Ну а тут уж держим на Якутск.

— Видишь вдоль речки Кюбюме озёр много, местность, возможно болотистая.

— Вижу, не слепой, на кой нам по топям шагать, край непаханый, везде объехать можно. В этих местах, полагаю, приисков и поселений уйма, так что ухо востро держать будем, сторониться с лихвой, осторожность превыше всего.

— Если на июль зарядим облаву на вертушку, то где-то к осени будем в Якутске, холодать начнёт, и дожди донимать станут, а укрыться негде.

— Надо бы рассчитывать на конец июня — сроки вывоза золота. А июль и август на путь ложи, так что по теплу и достигнем финиша.

— Думаю, и за полтора месяца управимся, мы ж не собираемся прохлаждаться.

— По прикиду должны, а два месяца я прибросил так, с запасом.

— А золото где оставим? Не по Якутску же с ним на кобылах гарцевать.

— До города не доедем, недалече от берега Лены найдём укромное местечко и закопаем, заложим каменьями, замаскируем. Деньжата прожить зиму в Якутске у нас имеются, расходовать куда попало не будем, они нам ой как пригодятся после того как ледоход пройдёт.

— Что с лошадьми?

— А что с лошадьми. Продать кому-либо, а лучше бросить, прежде чем нам в город войти, ни к чему с животиной рисоваться.

— И то верно, покупатель разный бывает, вопросами задавит: откуда и чьи кони, почему продаёшь?

— Это мелочь, решим. Другой вопрос: куда и коим образом далее? В Якутске оседать нет смысла, климат не для тех, у кого большие деньги, так что по Лене до Ленска, а лучше до Киренска. Тоже Сибирь-матушка, но в этих местах, наслышан, климат помягче будет. Дальше выбираться на Большую землю пока нет смысла — сгорим. С большим весом золота залететь проще пареной репы.

— Река спокойная, но даль та ещё, сколь плыть будем, забудешь, куда плывёшь. И на чём, главное?

— И пароходы ходят, и баржи, и катера, где и лодочников нанять придётся, не проблема.

— Это так. А что, можно и в Киренске обжиться, а малыми долями сбывать металл.

— Вот тут самое щепетильное дело — знать где, кому, когда и сколько. В том же Киренске этого не сделаешь, а потому вывозить до иных городов придётся. Промашки сбыт не потерпит, малейшая оплошность — и всё, считай, пропал.

— Согласен, да и легавые пасутся всюду, подставу такую организуют, что не успеешь и рот открыть, как браслеты на руки накинут.

— В таких случаях ссылаться надо будет: брёл лесом или копался за огородом — червей для рыбалки копал, наткнулся на клад, иду сдать властям, положенное вознаграждение получить желаю. За руки же никто тебя не поймал, и свидетелей нету.

— Хорошая отмазка, надо взять на вооружение.

— Но лучший вариант со сбытом — это всё же на Большой земле, конкретно на Кавказе. Там народец ох как охоч до драгметалла и знают лазейки такие, о которых и ментам неведомо, а может, и менты с ними заодно, есть же средь этой братии продажные, под себя гребут, а не на государство.

— Сразу, что ли, переть туда?

— Зачем же сразу. По Лене добираемся до Усть-Кута, а там железная дорога, и кати себе, в окна вагонные поглядывай.

— До Усть-Кута по Лене! Да это ж сколько времени понадобится?

— Сколько бы не понадобилось. Год-два, но это верный выход не спалиться. Кто не спешит, от того ничего не убежит. Пускай уйдёт хоть два года про всё на долгий путь, нежели по-глупому попасть за тюремные ворота, это в лучшем случае, в худшем — вышка.

— Не говори так, ни к чему нутро тревожить.

— Так что этому плану и следует держаться — и весь сказ.

— Прав ты, Захар, если провернём такое дельце, это ж немереное состояние, а торопливость или рот где разинем — погибель, всё прахом пойдёт: ни золота, ни свободы.

— Пока делим шкуру неубитого медведя. Золото не взяли, а уже раскидали, какими путями-дорогами тащить его собираемся, — встрял в разговор Груздев.

— Возьмём, Тихон, мы ж тёртые мужики и не с голыми руками. — Хрусталёв слегка хлопнул ладонью по плечу Груздева. — Непременно возьмём.

Глава 22

Как же тягостно тянулось время, оно вроде как притормозило свой бег, текло медленно, что терпение переходило в изнывание: да когда же наконец наступит весна, а за ним лето? Каждый день одно и то же — еда, сон, толкование одно по одному о задуманных делах. Правда, ради отвлечься от тоскливого однообразия наши герои посетили несколько раз клуб — смотрели кино. Коротали дни, словно в норе. Гребнев как-то в шутку выразился: «Вот уж точно как три медведя в берлоге живём, только три отличия: вместо берлоги хата, не на четырёх лапах, а на двух ногах, и лапы не сосём».

С таким настроением Хрусталёв, Гребнев и Груздев прозябали дни, с тех пор как предварительно обсудили нападение на вертолёт с золотом, не терпелось осуществить задуманное, вкусить успех предприятия, насладиться весом столь ценного металла, а главное, окунуться в ту жизнь, которая виделась им беззаботно-блаженной и сладостной, не знавшей нужды и вынужденного труда.

Но так уж определено природой — сменяются времена года, и весна пришла, а куда же ей деться, коль зима уступила ей место, потеряв свою силу, не устояв пред яркими пронизывающими лучами солнца. Оставила лишь свой след на вершинах снежных сопок, да и то ненадолго, снег таял, и влага впитывалась в склоны и испарялась. Деревья, почувствовав тепло земли и света, проявили на ветках почки, они набухли и дружно раскрыли свою нежную скорлупку, показав рождение будущей листвы. Лесные же травы пробились сразу, разом и повсеместно взялись зелёным ворсом, стебли тянулись, и к ним выползло множество летучей и ползучей твари, проснувшейся после долгой спячки. Что говорить о пушном звере и парнокопытных — весна преподнесла им изобилие пищи и уют. В воздухе звенели ручьи, был слышен непрестанный щебет и пение птиц, весело взымавших ввысь, они кружили, парили и снова стремительно неслись к земле, садились на ветки деревьев, облюбовывали поляны с распускающимися ранними цветами. Это была обыденная гармония животного и растительного мира, наполненная подъёмом животрепещущего земного блага.

Приступив к сборам в дальнюю дорогу, в рюкзаки складывали самое потребное: соль, сахар, спички, табак, алюминиевые котелки и чашки, кружки, ложки, сухари и разную снедь на первое время. Особое внимание уделили одежде. Ведь придётся пережить не только летние месяцы, но и осень, а за ней и суровую зиму. И не одну, коль путь лежал долгий и скрытный.

— Ну, вроде как всё, — Хрусталёв глянул на свой рюкзак и мешок с вещами, завязал, присел на табурет, взял со стола коробку со спичками и пачку «Севера», вынул из неё папиросу, чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянувшись, выпустил дым. Так повторил несколько раз, обратил внимание на курево, стряхнул с папиросы пепел в пепельницу и сказал: — Стволы завернём в брезент и обвяжем ремнями, патроны упакуем вместе с ними. На виду только ружьё оставим, дело обыденное, подозрений при случае ни у кого не вызовет.

— На кого под присмотр домишко оставишь? — поинтересовался Гребнев.

— На соседа, на кого ж ещё. А чтоб всё путём было, оставлю ему доверенность, всё как-никак по закону пригляд иметь будет.

— Так мы ж слиняем, он, что до скончания века сторожить твой двор будет?

— Значит, до скончания, пусть пользуется, а мне-то на кой он. Дом сдавать будет, огород отсадит, что вырастит, продаст, пусть с интересом ухаживает.

— Спросит: почто так, что ответишь?

— А чего мне ему особо докладывать, уезжаю, мол, на дальние прииски, буду обустраиваться там, когда вернусь, не знаю.

— Жалко избу, денег же стоит.

— Что ты возьмёшь за эту халупу, а так буду знать — на всякий случай в городе есть угол свой.

— И то верно, — согласился Гребнев, взвешивая на руках вес своих вещей. — Тяжеловато будет, и всё надо, ничего лишнего.

— Своя ноша не тянет, и не на себе тащить придётся, — заметил Хрусталёв, а увидев, как Груздев щепетильно продолжает укладывать свой мешок с вещами, бросил: — Ты, Тихон, шапку не забудь положить, а то, смотрю, тёплых вещей для тела накидал, а про голову забыл.

— Да сунул уже шапку, носков тёплых нет.

— Возьми в шкафу, там моих две пары шерстяные лежат.

— Вот за это спасибо, Захар.

— Спасибо зимой скажешь.

Хрусталёв загодя до сборов нашёл извозчика, согласившегося за сносную цену доставить их на своём газике до Ягодного. Шофёр сказал, что есть у него в этом посёлке какое-то заделье, и даже обрадовался возможности немного подзаработать, коль объявились клиенты.

Машина подъехала к дому. Погрузились. Провожать вышел сосед, он пожал руку Хрусталёву, обнялись.

— Не поминай лихом, Спиридон Романыч, действуй, как договорились. — Захар похлопал соседа по спине и ещё раз пожал ему руку.

Газик тронулся, выехал с улицы, проколесил через город, и вскоре оставил его позади, перед машиной бежала дорога через тайгу, туда, где таёжные посёлки, прииски и люди, занятые тяжким мытьём породы.

Проезжали знакомые места и вспоминали прошлогоднюю поездку, съёмки золота, бригадира Лосева.

«Увидимся, обрадуется наверняка, подумает прибыли для совместной работы, а тут огорошим его: нет, брат, идём на свой промысел, хотим испытать судьбу, не обессудь. Огорчится, непременно огорчится. Но обижаться не станет, не такой он человек, не такой…» — рассуждал Хрусталёв, разглядывая проплывающие ели, их ветвистые лапы и мохнатые макушки.

Гребнев же с Груздевым в головах прокручивали затеянное дело: как всё сложится, ляжет ли им удача? Они иной раз встречались взглядами и без слов понимали, что думают об одном и том же.

Благополучно добравшись до Ягодного, друзья показали водителю, как проехать до усадьбы Лосева. Подъехали. Вышли из машины, подошли к калитке. Две псины своим неистовым лаем известили хозяев о непрошеных гостях. Из дому вышел Лосев, а увидав, знакомые лица воскликнул:

— Боже мой, кого вижу! — поспешил сойти с крыльца и подошёл к калитке. — Ай да молодцы что приехали, проходите, проходите, гости дорогие, рад, рад видеть вас.

Обменялись рукопожатиями.

— Погоди, Макар, дай разгрузимся, освободим шофёра, ему ж поспешать надобно по своим делам, а там в обратный путь, чего человека держать.

Лосев помог выгрузить вещи, занести их в веранду, пригласил в дом.

— Мария, давай накрывай на стол, видала, кто к нам пожаловал.

Жена засуетилась у плиты, что-то начала разогревать, из погреба достала засоленные огурцы и грибы, нарезала хлеба, расставила чашки, стопки под водку — знала: Захар хоть и редко и помалу выпивает, а гостей угостит и сам примет.

Присели за стол, и пошёл разговор.

— А Гром-то как подрос, вымахал пёс и не узнаёт, злится чёрт, готов порвать, — удивлялся Хрусталёв.

— Подрос, славный кобель, не уступает здешним собакам, с норовом, напористый, весь в отца, — кратко охарактеризовал своего любимца Макар. — Вы лучше скажите мне, судя по вещичкам, знать, к сезону будем снаряжаться?

— Ох, Макар, извини, не охота тебя смущать, но всё не так, как ты думаешь.

— А чего?.. — с недоумением Лосев сначала глянул на Хрусталёва, затем на его товарищей. — Выкладывай коли так.

— Зимой думу думали, думали и решили на дальние прииски податься. А там свою артель сотворим, добычной науке нас ты обучил, спасибо за это. А теперь вот хотим сами. — Захар не смотрел в глаза Лосева, сидел, закусывал, но чувствовал, что Макар его словам был не рад. — Тебе что, Макар, проще, живёшь в посёлке давно, людей всех насквозь знаешь, подберёшь нужных помощников и справишь мытьё, как подобает. Ты только не обижайся, а выложил напрямую, чего ходить вокруг да около.

— Да-а, обрадовали… — Макар опрокинул стопку в рот, поморщился от горечи, занюхал кусочком хлеба, подцепил на вилку резаный груздь и отправил его в рот. — Хм, а я уж было, как вас увидел, в голове сроки прокрутил, про заезд на участок стал помышлять. А оно вот как… — Лосев замолчал, думал, потом как спохватился, ударив себя ладонями по коленкам, сказал: — Ладно, что с вами поделаешь, сами так сами. А на каком прииске-то решили остановиться?

— Двинем, а дорогой по ходу пьесы присматриваться и судачить будем, какие богаче на тех и остановимся.

— Значит, либо скрываете от меня, либо наобум путь держите.

— Макар, нам от тебя скрывать незачем, а то, что наобум, в этом ты прав, ну надо же спытать фарт, повезёт — в дамках, не повезёт — к тебе на поклон явимся. Не на этот сезон, так на следующий. Иль откажешься от нас?

— Поглядим на ваше поведение, — Лосев рассмеялся и предложил повторить по стопке.

Супруга же, глядя на мужа, заметила:

— Ты, Макар, смотрю, мало закусываешь. Ешь, давай, а не то запьянеешь.

— Да ем я, ем, — отмахнулся Макар и зачерпнул ложкой из сковороды жареную картошку с мясом. Прожевав пищу, заметил: — Но смотрите, как бы не промахнуться, жалеть будете, всё же в незнакомых приисках своих людей нет, вряд ли кто пред вами откроется, поможет. Хотя люди разные в Сибири, больше отзывчивые, небезучастные к чужим помыслам.

— Не промахнёмся, надеюсь, — многозначительно ответил Хрусталёв, имея в виду иное, нежели о чём думал Макар.

— Что ж уверенность — начало хорошее. В таком разе говорите: в чём помощь нужна, что подсказать?

— Макар, только одна забота имеется.

— Говори, послушаю. Если посильная, сладим.

— Три лошадки надобны. Поможешь, у кого прикупить?

— А чего не желаете на перекладных добираться до приисковых посёлков? Себе дешевле выйдет.

— На своих кобылах тайгу мерить куда ловчее, тихой сапой и никому не обязан. Где надо притормозимся, никто не торопит, ни от кого не зависишь.

— Вам видней, коли деньги имеются.

— Не все потратили, зиму прожили скромно, — вступил в разговор Гребнев. — Хотя, признаться, несколько месяцев покутили, покуражились малость, душа просила.

— Ладно, дайте срок день — и всё уладим. Есть тут в посёлке охочие, могут продать коней, если не за дёшево.

— Говорю, денег в достатке, за ценой не постоим. Конь, он тягой в одну лошадиную силу, но по выносливей любой машины будет и всюду пройдёт.

— Соображаешь, Захар. Иначе не держал бы я двух саврасок в своём хозяйстве.

— Главное, чтоб справные были, не молодые и не старые, в соку жеребцы.

— Задачу понял, будем поспрошать.

— Поспрошай, дорогой, поспрошай, в долгу не останемся.

— Ты мне, Захар, про долги и не говори, я сам пред тобой в долгах как рыба в чешуе. День-то помню тот, частенько пред глазами всплывает.

— Чего вспоминать, Макар, и ты бы на моём месте поступил бы так же. Не так разве?

— Да так оно, так… — вздохнул Лосев и сменил тему: — Двое хозяев на примете имеются, на ум их уже взял, по кобыле продадут наверняка, третьего будем искать. В контору прииска обращаться нет смысла — откажут, а если добро дадут, то на какую-либо отработанную лошадёнку, заезженную, гожую только на убой.

— Ты тут местный абориген, тебе видней. Чем проворнее сыщешь, тем лучше, в момент, не откладывая, покинем посёлок, не стеснять же тебя своим присутствием.

— Нашёл чего обсуждать. Места хватает, хлеб соль на столе — живите.

— Нет, Макар, нам надо поспешать, загорать в конце сезона будем.

— Понимаю, а потому отстал, займёмся завтра с раннего утра. Думаю, до обеда всё уладим.

— Вот сразу и отчалим.

Глава 23

На следующий день в доме Лосева все встали рано. Супруга Макара взялась за утреннюю дойку коровы, Макар, съев сдобную булочку и запив её кружкой вчерашнего молока, подался по людям, у которых, как он предполагал, можно будет купить лошадей. Наши же герои сидели за столом и пили чай, им оставалось только ждать возвращения Лосева с надеждой — только бы устроил как надо. Ориентировочную сумму денег передали сразу. Хотели идти с Макаром, но он их остановил, мол, справится сам и ни к чему ходить гуртом.

— Приведёт лошадей, сразу уедем. На дворе май к двадцатому числу подходит, спешить надо, — медленно отпивая из кружки чай, сказал Хрусталёв.

— Надо. Пока доберёмся, осмотримся, а дни бегут, словно шальные, — согласился Гребнев.

— Не рано? Золотой сезон только начался, какой резон к малому намыву спешить. Обговаривали же, дождаться июньской добычи, — высказал своё соображение Груздев.

— Не рано, в самый раз, — поправил Хрусталёв. — Без спешки доберёмся до места, присмотримся, глянем, теми же маршрутами летают вертолёты, выберем удобную засаду, а тут и июнь пройдёт. Проверить на сто рядов, промашка или что не так пойдёт нам не в жилу. На июль переносить не резон, припозднимся — и в зиму в дороге окажемся, эту тему мы же уже протёрли.

— Ты прав, без крова шагать в глубокую осень, ну её в болото, в этих местах осень, как и зима, непредсказуемая. Постараться следует, раз наметили. — Гребнев допил чай и, держа кружку в руках, теперь рассматривал её дно, затем поставил на стол. — Как мыслите, не заподозрил ли Лосев чего?

— Нет, не видать, человек не скрытный, сразу сказал бы в глаза. Нет, брось придумки, — возразил Захар. — Да и у нас на лбу не написано, чего затеяли.

— Вроде так, — отозвался Борис.

— В Ягодном десятка три банок, а то и ящик тушёнки прикупим, — вспомнил Хрусталёв.

— Макароны и крупу не забыть, — добавил Груздев.

— Не забудем.

— Мужики, так пока Макар по посёлку промышляет, чего время теряем, вперёд до ларька, — предложил Гребнев.

— И то, правда, разомлели, засидевшись. — Хрусталёв поднялся из-за стола, за ним остальные.

Втроём поблагодарили хозяйку за завтрак. Мария провела их по двору, предварительно привязав собак на короткую цепь. Псы недовольно урчали, но в присутствии хозяйки не больно-то лаяли — понимали: не те люди, на которых злобу спустить можно.

Пока единомышленники докупали продукты, Лосев привёл тройку лошадей, каждая со сбруей под седло. Возвратившись в усадьбу Лосева, они изумились успешному свершению покупки коней.

— Да на таких рысаках разве что на турнирных скачках гарцевать, — глаза Хрусталёва горели от восхищения. Удовлетворение отметили и Гребнев с Груздевым.

— Старался. Пришлось чуток переплатить, зато товар налицо, — отрапортовал Макар.

— Какой разговор, возместим. А ну, Боря, доставай кошель, — распорядился Хрусталёв.

— Э, нет, не возьму. Обидеть хотите?

— Как знаешь. Спасибо, дорогой, спасибо, кони добрые слов нет.

— С лошадьми-то умеете управляться? — спросил Макар.

— В мальчишках катались, пасти когда-то заставляли, на зоне и запрягали, и в одну тягу лямку тянули. Так что сей транспорт не в диковину, это не на тракторе рычагами двигать, — за всех ответил Захар, трогая гриву одного из животного.

— Лошадки объезженные, с покладистым норовом, так что мороки с ними не будет.

Лосев пригласил всех в дом — отобедать. Сие предложение было принято.

Ели спешно, долгими разговорами не занимались, торопились загрузиться и отправиться по полудню.

Закончив трапезничать, вынесли из веранды своё имущество, разместили на лошадях, увязали.

— Ну, Макар, давай оставайся, копай свой металл себе во благо.

Хрусталёв пожал руку Лосеву. Подельники также пожали хозяину руку, и все, вскочив в сёдла, тронули поводья. Лосев открыл калитку, и вся тройка ездоков выехала на улицу.

— В добрый путь, мужики, — промолвил Макар, как проводил всадников, смотрел им в след, пока они не скрылись за углом меж домами посёлка, после чего прикрыл калитку. — «Вот уж как старание затянуло, подавай им золото — и всё тут, деньги большие один раз потрогали, и затянуло, не удержать их от этакой зависимости теперь, не удержать…» — думал Лосев о только что покинувших его дом гостях.

Глава 24

— Это хорошо, что Лосев ещё не выехал на участок, а мыть золото начнёт, так и знать не будет, что мы находимся от него за двумя перевалами. Сказано было: путь держим на дальние прииски, вот и пущай в своей голове хранит наше толкование, — промолвил Хрусталёв, вроде как рассуждая вслух.

— Еду, а сам про то же самое думаю, — подхватил мысли товарища Гребнев. — Пока проколов нигде не допустили, никому не известна истинная наша цель и дорога только нам ведома.

— Так-так, Боря, правильно мыслишь, главное, чтоб всё пучком с вертолётом завернуть, а с остальным справимся.

В пути заночевали в знакомом им по прошлому году зимовье лесников. С тех пор здесь мало кто был, стоит избушка вроде как забытая, заброшенная, нет в ней духу обжитого, так при надобности, кто мимо едет или бредёт, ею пользуются, от случая к случаю. Сколь таких лесных домишек по тайге? Много, чего говорить, в распадках и по берегам речек. Охотники, рыбаки, лесорубы, лесники строят такие зимовья, да и отшельники попадаются, живут себе в глухомани, сами с собой разговаривают. Но таковых редкое явление, а если из жизни уходят по какой причине, так никто знать не знает, был такой человек иль не был, что с ним, куда подевался? Нет никому до них дела, свои бы заботы уладить.

В посёлок приискового добычного участка заезжать не стали, ни к чему объявлять о своём прибытии. Сторожа любопытством закидают: куда путь держите, а чего не с Лосевым прибыли? Сразу доложат ему, как появится с новой артелью, мол, видели твоих бывших людей из бригады, и укажут, в какую сторону завернули. А в этих краях, через сей участок, дорог к иным приискам нет, сомнения невольно потянутся. А на кой такой вариант, коли путь в тайне держать потребно.

Объехали стороной посёлок с хорошим крюком, дабы собака не учуяла, встревожила б сторожей-стариков, а те и напряглись бы. Всё правильно сделали, с предосторожностью.

Обогнув посёлок золотодобытчиков, ездоки вскоре оказались в том распадке, где Захар в прошлом году глухаря скрадывал, да кабаргу подстрелил. Знакомые места. Теперь до первого перевала рукой подать — он виделся затяжным, а на вершине голым. Растительность лишь опоясывала его с середины склона до подошвы, у ручья на протяжении всей долины росли могучие ели и пышный кустарник, а высокая трава была настолько сочной и густой, что, если идти пешком по ней, она служила бы неким препятствием. Кони шли бодро, неся на себе ношу, корма хватало, вода в ключах, отдых им давали — кое-где наши герои шли пешком и за узду каждый вёл свою четвероногую тягу. Слазили порой с коней не ради дать отдушину животным, а размяться просило тело, столь длительное путешествие в седле с непривычки утомляло, натирало заднее место, ныла поясница. «И как это те, кто в коннице служат, выдерживают езду на кобылах, день и нощно в седле елозить?» — бросил как-то Груздев, когда очередной раз соскочил с лошади. «Так то ж привыкшие люди и служба обязывает. Проедем несколько сотен вёрст, и мы гарцевать по-заправски станем, кавалеристами заделаемся», — улыбаясь, отвечал Гребнев.

До второго перевала добрались засветло. Он представлял собой сопку из скальных замысловатых образований. Местами скальные породы выступали из земли до нескольких метров, иные представляли собой образования полуразрушенными или сплошными плитами, кое-где видны были и валуны, непонятно каким образом они могли здесь оказаться, будто какой могучий богатырь накатал их к подножию сопки, где они лежали в избытке. Вершина в основном покрыта мхом, карликовые берёзы сиротливо заняли место чуть поодаль, вероятно, здесь им жилось невольготно — вечно на ветру и с явным недостатком влаги. Чуть далее стланик, тоже низкорослый, но разлапистый и густой.

Решили осмотреть местность предполагаемого стана, изучить окрестности, определиться, в каком месте устроить временное пристанище для жилья, где можно на световой день укрывать лошадей.

Конец мая. Солнце грело по-весеннему так, что возникало желание раздеться и загорать. Но оно в это время особо озорное и лучистое — может обжечь кожу. Такова уж Сибирь: весна активная, лето жаркое, а зима лютая. Друзьям повезло — природа словно позаботилась об их крове — в скальном прижиме обнаружили глубокую нишу, схожую с небольшим гротом. Исследовав такую находку, все единодушно выразили восхищение.

— Чего там чум строить, когда вот залезай и обживайся! — воскликнул Хрусталёв.

— Дельная хата, продувать не будет, и с птичьего полёта нас никто не обнаружит, — с воодушевлением подхватил Гребнев.

Груздев в грот вошёл первым, осмотрелся, места хватало для всех и даже с избытком. Это была одна большая каменная полость, сверху закрытая скальным покровом, могущим защитить прибывших постояльцев от дождливого ненастья и ветров. Вход был узким, но достаточным, чтобы, не протискиваясь, войти внутрь, и это добавляло дополнительное преимущество над наземным шалашом, нужда в котором теперь отпала.

— Про пещерных людей когда-то в школе читал, но скажи мне кто, что сам им однажды заделаюсь, рассмеялся бы и плюнул в рожу.

— Как хотел, кровать с периной сюда приволочь? Нет, дорогой, а вот спасибо местному лешему сказать следует, что хату нам в аренду сдал. Веток натаскаем, без особого комфорта, но терпимо, не зиму же коротать здесь собираемся. Всё в этой жизни надо испытать. Романтика! Гордись, Тихон, будет что вспоминать, а под старость мемуары напишешь, — высказался Гребнев, также осматривая природное образование.

Хрусталёв, бегло окинув взглядом полость грота, предложил:

— Снимайте груз с лошадей и заносите, обживайте. Пойду, гляну, где лошадей можно будет укрывать, не след, чтобы с самолёта или вертолёта приметить их можно было. С очагом определитесь, пожрать бы чего надо приготовить, жидкого, супчику наваристого. Короче, организуйте нормальный дубок, а то всю дорогу всухомятку живот тёрли.

— Сообразим, сухостоя вокруг хватает. Огонь разведём и сварим.

— Разводите малой, меж каменьев под скальной нишей, да сырой или лапник не подбрасывайте — дым давать будет.

— Знамо дело, Захар, не учи учёных, — ответил Гребнев, высматривая наиболее удобное место для устройства очага.

Огонь костра создал особый комфорт, вселивший в путников некую устроенность. Языки пламени пожирали сухие ветки, а еле приметный сизый дым от жара поднимался ввысь, растворялся в воздухе, а его запах, распространяясь у скал, дополнял своеобразный аромат к горному свежему воздуху.

— Красота! — воскликнул Груздев, созерцая ландшафт целой гряды сопок, простиравшихся на десятки километров. — На многих вершинах ещё лежит снег, яркий. Вот уж нескоро растает.

— Тихон, твоим восхищением сыт не будешь, ты бы лучше сгонял за водой до ключа.

— Один момент. — Груздев оторвался от таёжной панорамы, взял в руки два котелка и отправился к западению склона, в котором до этого они обнаружили бьющийся из земли ключ. Подъезжая верхом к будущему стану, приметили его и для себя отметили: как же здорово, что вода рядом, не надо ходить до неё к речке.

Тихону не составило особого труда достичь источника, к тому же торопился — очень хотелось есть, нутро, как точило, просило утолить голод и следовало быстрее принести воду для варки похлёбки и чая.

Ключ бил из скальной расщелины, чистый как слеза, воду будто кто выталкивал из недр, а она тут же скатывалась ручьём в долину и таковым бежала к речке, давая жизнь той растительности, что дружной полосой лежала вдоль его маленького русла.

Тихон с лёгкостью наполнил оба сосуда и хотел было отправиться назад, но тут взгляд, брошенный на низкий кустарник поодаль ключа, вырвал из него что-то необычное.

Поставив на землю котелки с водой, он медленно приблизился к кустам, раздвинул ветки и ахнул: «Ни хрена себе!» Пред ним лежал скелет человека, со временем кости выглядели полуразложившимися, былая одежда истлела. «Ни хрена себе… — невольно повторил Тихон. — Вот это ракурс…»

Где-то внутри у Груздева ёкнуло, неприятная находка не то что испортила бодрое настроение, но и куда девался разгоравшийся голод, желудок как забыл о потребной пище. Он вернулся к ключу, подхватил котелки и заторопился к обжитому биваку.

— Ты чего, Тихон, глаза выкатил, аль укусил кто? — заметив смену выражения лица, спросил Гребнев.

— Боря, не поверишь, что обнаружил.

— Не иначе самородок золота нашёл или клад выкопал, — рассмеялся Гребнев.

Подошёл Хрусталёв и объявил:

— Лошадям пристанище найдено недалече. Будем укрывать животину светлыми днями в гуще елового пятачка, ели высокие разлапистые, солнцу пробиться не моги, а уж сверху увидеть дело дохлое. Перед закатом на ночь к нашей стоянке приводить будем. С тайгой шутки плохи, ненароком косолапый унюхает, так в момент задерёт или от страха привязи порвут. Сорвутся с места лошадки, и забудем, что они у нас были.

— Погодь, Захар, ты послушай, какую новость Тихон принёс.

— Чего там?

— Недалече от ключа скелет лежит.

— Чей?

— Человечий, говорит.

— Да ну… — удивился Захар. — А ну пойдём, глянем.

Гребнев подбросил в костёр несколько палок, чтобы поддержать огонь, а как только их обдало жаром, они воспламенились. Прихватив с собой ружьё, втроём отправились к ключу.

Подошли. Груздев подвёл друзей к останкам человека.

— Судя по виду, этим костям года три-четыре. Кто ж это забрёл в такую даль? Чего тут человеку надобно было? — глядя на скелет, произнёс Хрусталёв, поднял у ног лежавшую крупную хворостину и перевернул череп. — О, гляньте! — товарищи увидели на черепе отверстие. — Не иначе как голову прострелили. Да явно замочили пулей из ружья или винтовки.

— Ты, Захар, прямо следак какой — свою версию к чему подвёл. А может, медведь задрал, объел, а птицы выдолбили, мыши погрызли, — предположил Гребнев.

— Не похоже, сказка эта про медведя, кроме птиц с мышами, явно прострел, и смотри, как аккуратно кости лежат. Если бы останки тревожили, то и конечности вразброд валялись, а тут словно по стойке смирно вытянулся, видать, как шёл, так навзничь и завалился.

— Золотишник, наверное, с дальних приисков. Меж собой не поделили золото и пострадал. Или выследил, кто и ограбил, — вставил своё мнение Груздев.

— Чего гадать, всё одно ничего не выдумаем, да и ни к чему нам тему тереть, лежат кости и пущай лежат.

— Не нравится мне такой костлявый сосед. — Груздев поёжился.

— А чего на него смотреть, живых бояться надобно вроде нас. — Захар рассмеялся. — А покойники и скелеты, они безмолвные мощи — прах тленный, не более.

— Ладно, пошли, а то костёр догорит, снова разводить придётся, а жрать охота аж сосёт, — призвал Гребнев и первым покинул ключ.

— Пошли, Тихон, и не думай, нам не ночевать рядом со скелетом здесь вечно, лучше угол имеется, завалим вертушку и свалим, а с золотом в кармане про всё забудешь. — Захар положил руку на плечо Груздеву и легонько подтолкнул его, давая понять, пора возвращаться.

Приготовленную еду ели с большим аппетитом, говорили о предстоящем деле, не выходил из головы и найденный скелет. Сколько ж в бескрайних просторах дремучего урмана золота и сколько ж разного люду в погоне за ним погребены в тайге или оставлены на земле средь вековых елей убитыми на съеденье зверям при разных обстоятельствах? Это тайна, покрытая мраком, не подвластная кому бы то ни было раскрыть её…

— Всё ж мы в большую лотерею играем, мужики, — заметил Гребнев.

— Ты об чём? — спросил Хрусталёв.

— А то, если собьём вертолёт без золота, то канать отсюда надо будет очень-очень, ребятки, быстро, но не в Якутию, а на местные прииски.

— Просвети.

— Такая катастрофа заварит шумную возню, весь край на ноги поставят, под колпак всяк попасть может, особо, кто ранее судимый был. Сосед, на которого ты оставил хату под присмотр, и Лосев осведомлены, что мы на заработки в прииски поехали, подтвердят в случае чего наши намерения, так что мы вне подозрений. На лошадях и рысью, чем дальше, тем надёжнее. А прибудем на прииск какой, так сразу и устроимся либо на госдобычу, либо в старатели подадимся, тут ни одна собака не прикопнётся к нам.

— В таком разе, да, согласный с тобой, иного варианта не вижу, замётано. Ни к чему переть до Лены. Оружие солидолом смажем, замотаем брезентом, соломой обложим и в землю в скрытном месте зароем где-либо.

— Где ж ты смазку возьмёшь?

— Прихватил с собой баночку, стволы чистить от ржавчины.

— Предусмотрительный чёрт тебя подери.

— Такие аппараты от сырости беречь надобно.

— Проверить бы их на целкость не мешало, — встрял Груздев.

— А вот завтра и проверим, ударим из того и другого по паре патронов в мишени одиночными. Хотя я в автоматах уверен, не подведут.

— А, с другой стороны, почему именно мы можем попасть под подозрение? Магадан не село, народу уйма, да и народец всякий в разных посёлках, а есть проживают в тайге и всякий люд, арестантский сброд шастает, так что нечего на себя нагонять тень на плетень, — после минуты раздумий рассудил Хрусталёв.

— Истину глаголишь, есть напраслина в наших рассуждениях. У нас одна дорога, куда хотим, туда и воротим, у легавых же тысячи, будут столько версий ворошить, сами запутаются, — поддержал Гребнев. — Да и потом, кому мы интересны, кому мы нужны? Кто нас кинется, коль живём сами по себе?

— И то верно, — поддакнул Груздев. — Мало ль кто куда ездит, ходит, переезжают с места на место, их что, всех знать можно? Да нет конечно. К тому ж следаки, обследуя катастрофу, определят, что вертолёт обстрелян из автоматического оружия, будут искать в первую очередь тех, кто больше всего с ним связан, а то, что оно у нас есть, так это только нам известно.

— Правильно, Тихон, ты подметил, зришь в корень, — поддержал рассуждения товарища Хрусталёв.

Глава 25

До конца мая оставалось три дня. Обжив своё пристанище, друзья уже от безделья только лишь созерцали таёжные сопки, готовили пищу, ели и пили чай, дымили табаком, спалось тревожно — одолевали думы: как бы не вышло промашки, задуманное дело будоражило, волновало. Кто ходил до ключа за водой, уже не обращали внимания на скелет в зарослях кустарника, на ум приходили другие мысли, куда важнее и серьёзней.

— Конец месяца, а вертолётов не видно, чтоб летали, — выразил как-то за чаем нетерпение Гребнев.

— Чего ты хочешь, начало сезона, тянут до последнего, каждый день съёмок добавляет прииску килограммы, гадом буду, если в последний день вертушка не появится, — отозвался Хрусталёв.

— Будем ждать.

— Может, сразу и подкосим вертолёт? — надеясь на поддержку, Груздев заторопил событие.

— Ни в коем, сезон золотодобычи только открыли и вряд ли много накопают, а во-вторых, не знаем точного маршрута, где он конкретно пролетает над перевалом, — замахал рукой Хрусталёв.

— Примерно же знаем.

— Вот именно примерно, а нам точно след надобно.

— Понял, не дурак, замяли, — сдался Груздев.

Хрусталёв оказался прав. В последний день мая, когда солнцу ещё нужно было достичь половины дня, они услышали еле прослушивающийся звук вертолёта. Волнение охватило всех единомышленников, спрятались за выступы скалы и вглядывались вдаль. Наконец с южной стороны горизонта появилась движущаяся точка, она увеличивалась в размерах, и нарастал звук двигателя. Вот хорошо стали видны вращающиеся лопасти вертолёта, машина шла почти прямо на них. С её приближением нарастало и напряжение, сердца трёх подельников стучали так, что пульс отдавался в ушах.

Вертолёт подлетал к перевалу, шёл, не сворачивая определённым курсом, не сбавляя скорости и не набирая и не снижая высоты. Было понятно: лётчик, хорошо знает маршрут и высоты гор, наверняка многократно пролетал над этим участком местности, хорошо знает её ориентиры. Вертолёт, поравнявшись с перевалом, прошёл над ним низко и продолжал движение, не изменяя направления, стал удаляться, уменьшаться в размерах, а вскоре и вовсе исчез.

— Чего говорил! В последний день объявился! — вскричал Хрусталёв.

— Да, прав ты был, Захар, прав, — радовался свершившемуся факту Гребнев.

— Теперь дождёмся его возвращения, сделаем засечку, думаю, а вернее уверен, пролетит точно над этим же местом.

Вертолёт ждали чуть более двух часов, и он вновь появился. Ситуация та же, только теперь его звук нарастал с северо-запада. И на самом деле, как и предполагал Хрусталёв, пролетела машина над перевалом, но лишь с небольшим отклонением от прежней точки.

— Что и требовалось доказать! — ликовал Захар, приплясывая и хлопая в ладоши.

Гребнев и Груздев, глядя на него, смеялись — пока складывается всё как надо! Теперь нужно время, ждать целый месяц. Как же это будет утомительно, каждый день одно по одному — слоняться по перевалу, его склонам, лежать в каменной пещере или на открытом воздухе, изнывать о задуманном деле, терзая себя догадками о предстоящем будущем. Каким оно будет: удачным или драматичным, успешным или пропащим?

И время шло, оно отсчитывало минуты, часы, сутки, тянувшиеся чрезмерно долго для отчаянных и коварных бандитов. А как же иначе было назвать сейчас тройку друзей, подготовившихся к столь вызывающему и страшному нападению на вертолёт, чтобы завладеть золотом, добытым рабочими приисков. Это были потенциальные преступники, осознававшие степень готовящегося ими разбоя, масштабов содеянного. В случае провала их ждёт высшая мера наказания и презрение общества, а главное — утрата самой жизни. Да, самого дорогого на земле — жизни! Осознавали и шли на шаг, который обернётся трагично для тех, кто будет находиться в летательном аппарате, для их родных и близких.

Хрусталёв с Гребневым проверили автоматы, оружие показало высокую точность, механизмы работали без сбоя, надёжно. Захар предложил: один автомат должен быть у Гребнева, второй у него, Груздеву же дать ружьё, для подстраховки. От ружья толку мало, но всё же урон машине, если стрелять с близкого расстояния и прицельно, можно нанести вполне реально.

Хрусталев, обсуждая тему обстрела вертолёта ещё до отъезда из Магадана, наставлял: огонь вести только по кабине, положить пилотов, машина, оставшись без управления, сразу пойдёт камнем вниз, и тогда она наша. Ни в коем разе не стрелять по двигателям и бензобакам — большая вероятность, что пули уйдут рикошетом, а значит, впустую, и более того, может возникнуть загорание, и тогда не подойдёшь к машине долгое время, чтобы забрать золото. Против такого аргумента спорить никто не стал, на кону стояла надёжность разработанной операции действий. Все какие возможны ситуации были до тонкости обговорены, и теперь лишь время решало всё.

Время, что это такое? Некоторые задаются вопросом: реальная ли эта форма или чистая абстракция, существующая только лишь в сознании человека? Это внепространственная величина или какая-то особая неотделимая часть материи? Но кто бы спорил — оно едино для всей вселенной, а стало быть, и касаемо и влияющее на каждый живой организм, находящийся в её необъятном пространстве. И всяк к нему привязан или приспосабливается в совокупности с вселенной и природой и обстоятельствами, в той или ной степени создающими условия для существования.

Время работало на осуществление коварного замысла, хладнокровного и ужасного. Не задумывались наши герои, чтобы этот отсчёт остановить или повернуть вспять, нет. Ими двигала алчность, искушение злом, желание сорвать куш, способный привести к беззаботной и разгульной жизни. Эта цель обрела их сущность и идеал дальнейшего бытия, обрастала с каждым днём нетерпением, а потому и торопила время. И оно шло.

Кони жировали, травы было в избытке и их особо не тревожили. Но чтобы не застаивались, каждый день их хозяева садились в сёдла, спускались в долину к речке, поили лошадей и возвращались обратно. Это занимало всего несколько часов.

Хрусталёв где-то вначале второй декады июня на водопое подстрелил оленя. Лошадь под седоком шла степенно, зверь слышал и подумал это сохатый и не особо насторожился, расстояние было достаточным, чтобы выстрелом из ружья достать дикое копытное животное. Зверьё здесь непуганое. Пуля его сразила наповал с первого выстрела. Свежевали втроём, тушу разделали быстро. Печёнку и сердце приготовили сразу, часть мяса завялили над дымящимся костром, до образования на нём сухой румяной корочки, остальное же использовали на солонину и засушили на солнце. Это была отменная и богатая добавка к столу, располагавшая к сытости и блаженству на природе.

В средине июня над сопкой пролетел вертолёт, напряглись, но общим решением сошлись: ни к чему, будем ждать, неизвестна причина его появления, могло быть и начальство, имевшее желание проверить воочию объекты золотодобычи, а может, был и вывоз драгоценной продукции, рисковать не стали, конец месяца всё же считали более приемлемым.

Погода благотворила, дожди не донимали, а если и шли, то день-два и тёплые, температура окружающей среды позволяла ходить в одной рубахе, а временами и её приходилось снимать, подставлять своё тело яркому солнцу, на нежно ласкающем ветру.

Трое подельников отсчитывали дни месяца: двадцатое… двадцать третье… двадцать шестое. День ото дня прислушивались к звукам, наблюдали за горизонтом, но особо ждали приближения последнего дня июня.

Однако звук вертолёта услышали раньше, за два дня до окончания месяца. Он прорезал уши внезапно, но желанно, что вызвало истошный крик:

— Летит! — первым отреагировал Гребнев.

— Мужики, по местам! — скомандовал Хрусталёв, крепко сжимая в руках автомат. — Не высовываться, не дать себя выдать, а не то засекут и взмоют кверху. Стрелять наверняка, патроны не жалеть, по пилотам!

Машина приближалась, и уже волнение возникло в душах с прежней испытанной силой, но куда более сильное, до трепещущей дрожи в мышцах, призывающее сорвать её в нажатии на курки и увидеть кувыркающуюся летучую машину.

Уже до вертолёта с километр, приближение, пятьсот метров, триста… Пилот на этот раз вёл машину, будто собирался совершить посадку на перевале, будто имел намерение разглядеть ближе скальную вершину сопки. На самом деле, такой манёвр был обычным, высотометр показывал высоту ни коем образом не меньшую указанную на карте маршрута, и визуально лётчик видел безопасное расстояние до поверхности земли.

Сто метров!.. И вот он буквально перед тобой!

— Огонь!! — Хрусталёв с опорой ног на скальную плиту открыл автоматическую стрельбу, старался не давать автомату забирать вверх, отклоняться в стороны, стремился пули класть точно в цель.

Одновременно заработал автомат и Гребнева, дуплетом стрельнул Груздев.

Массированная атака на гражданский летящий вертолёт в советское мирное время, о таком вряд ли кто мог подумать или увидеть в кино. Будто пятидесятые годы вернулись в грозное сороковое военное время, только с той разницей, что событие происходит в глухой тайге и с людьми иного нрава.

Было видно, как мгновенно стёкла кабины вертолёта превратились в решето и сразу рассыпались, а пули легли в пилотов, некоторые попали в двигатель. Машина, потеряв управление, хаотично завертелась, резко накренилась и стремительно стала падать вниз к склону сопки. Достигнув земли, винтами срезала несколько макушек деревьев и с шумом грохнулась наземь. Грохот отозвался глухим эхом по распадку и затих.

От мощного удара и беспорядочного кувыркания части вертолёта разлетались рваными кусками. Лопасти и оторвавшиеся передние колёса улетели дальше частей кабины. Вид чудовищный — только что потерпел авиакатастрофу Ми-4. Упал не по техническим причинам и не по вине пилотов, а от людской злой прихоти.

Картина ошеломила подельников. Предполагали, как будет происходить крушение, но увидеть наяву представилось иначе, куда ужаснее и впечатляюще.

— Завалили! — выйдя из оцепенения, воскликнул Хрусталёв. — Время не теряем, бегом к вертолёту, пока не загорелся и не взорвался.

Бросились по склону вниз, в спешке поскальзывались, но не падали, удерживались на ногах.

Когда же подбежали к месту крушения вертолёта, разлёт его частей был велик. Но главное их интересовал грузовой отсек машины. Его корпус, весьма деформированный, лежал на боку, в нём должно было находиться то, ради чего было затеяно и осуществлено нападение.

Не сговариваясь, понимая, где искать столь ценный груз, ринулись к измятому корпусу вертолёта. Не так-то просто было попасть внутрь. Дверь зажало, но не настолько сильно, что позволило с первой попытки её сбить без применения каких-либо приспособлений.

Первыми кого они обнаружили в салоне вертолёта, это были два человека, вернее, лежали два окровавленных трупа, судя по карабинам, находившихся рядом с ними, это были охранники.

— Повезло, ребятки! Раз стража здесь, знать, и золото рядом! — восклицал Хрусталёв.

Не надо было долго рыскать глазами в поисках долгожданной и желанной добычи, она была рядом. А куда ж деться сей тяжести, коль золото упаковано в контейнеры, кои уложены в брезентовый мешок. Мешок даже не порвался, он просто от удара забился у входа в кабину пилотов, в которой лежали расстрелянные и разбившиеся лётчики.

Выволокли мешок с трудом, оттащили поодаль.

— Оставляем здесь и рвём когти до лошадей. — Хрусталёв глянул на подельников, в их лицах прочёл смятение и радость. Наверное, то же самое было написано и на его лице.

Спешно добежали до лагеря, собрали свои вещи и еду, упаковали в рюкзаки и мешки. Осмотрелись — не забыли ли чего. Спустились до ельника за лошадьми и вернулись за вещами, водрузив вещи на коней, немедля вскочили в сёдла и помчались к месту крушения вертолёта.

Подъехали. Тишина и безмолвие, только обломки вертолёта напоминали о недавней трагедии, ветерок разносил запах керосина, вылившегося из повреждённых топливных баков.

Вскрыли брезентовую тару, контейнера с золотом разложили по своим мешкам, распределив груз равномерно средь всадников, ведь впереди дальняя дорога и лошадей следовало беречь, вес ездоков и груза и так для них был натужным, а тут такой довесок! Когда всё было взвалено на лошадей и обвязано, Хрусталёв, запыхавшись от усердия, бросил:

— Ну, братва, погнали! Уносим ноги, пока не учухали пропажу вертолёта.

— Погнали, — в один голос ответили Гребнев с Груздевым и вскочили в сёдла.

Возбуждение переполняло, но не от сбитого вертолёта и погибших в нём людей, оно возникло и не отпускало, как только в руках оказалось золото. Всё остальное было второстепенным и даже ненужным, о котором не стоит думать, переживать. Настало время как можно дальше уйти от места трагедии, забыть её и не вспоминать даже во сне.

Вдали появились грозовые облака, они шли фронтом, извергая молнии и гром, однако друзей это не пугало, значит, поисковый вертолёт, вряд ли рискнёт лететь сюда в такую погоду, это было на руку.

Глава 26

Однако гроза накрыла лишь только что покинутый преступниками перевал и далее ушла на север, даже не зацепив своим мокрым краем трёх всадников.

А тем временем наши ездовые, спустившись на лошадях в долину, дальнейший путь решили пройти в зарослях, дабы избежать опасности при появлении поискового летательного аппарата, чтоб сверху их не могли заметить. Выбирали густые заросли с высокими елями и лиственницей, они надёжно защищали всякого, кто мог продвигаться или отсиживаться под ними. Поэтому начало пути было сопряжено с некими трудностями и могло быть долгим, но он был оправдан. В любом случае те, кто появится на том страшном месте через несколько часов, а то и на следующие сутки для расследования причин катастрофы вертолёта, не найдут сразу ответы о причинах трагедии. Не будут готовы и к преследованию преступников, не зная: кто они, откуда явились, сколько их было, куда и на чём ушли, каковы их дальнейшие планы? Изначально известно лишь для следователей несколько цифр: ориентировочное время крушения вертолёта, число погибших и вес драгоценного металла, находившегося в злосчастном рейсе. Здесь на весах стоимость похищенного золота, а самое главное цена жизней — невосполнимая людская утрата.

Лошадей не гнали, продвигались умеренным шагом, но и этаким темпом за несколько часов удалось покрыть почтительное расстояние — прошли неизвестную речушку, преодолели два перевала и оказались в распадке какого-то ключа.

Солнце, давно свалившееся за горизонт, всё же продолжало давать подсветку небосвода. Июньские ночи всегда светлые, но не настолько, чтобы хорошо различать дорогу. Путники решили остановиться на ночлег, продолжать путь было невозможно, устали от езды, а больше утомились кони.

— Всё, баста, привал, иначе вместе с лошадьми завалимся, — остановил своего коня Хрусталёв и спрыгнул с седла.

Так же поступили и напарники. Освободили лошадей от груза, привязали к лежавшей на земле лесине, вероятно, ранее сваленной ветром или грозой. Она от времени взялась лишайником, выглядела немного трухлявой.

— За половину дня, что прошли, вертолётов не было видать, и не слышали звуков, знать, только завтра рыскать начнут, — предположил Гребнев.

— А я думаю иначе: могли и побывать уже на месте обломков вертолёта, просто мы не слышали, сколь отматали километров-то, ого! — не согласился Хрусталёв. — Около тридцати проехали, а то и больше, где ж ты увидишь, и услышать было невозможно, ветер-то западный дул, к тому же горы закрывают.

— Может, и так.

— А как же иначе. Удалились хорошо, такой темп и держать будем. Как говорили: полтинник в день покрывать — это уже замечательно.

Развели огонь. Достали припасы, ели всухомятку — воды вблизи не было. Скрутили самокрутки из махорки, закурили.

— Хорошо хоть коней мимоходом напоили, пусть отдыхают. Завтра с раннего утречка травы им нарвём, а дорогой в ручье напьются, да сами кипяточку сообразим, чаю горячего жуть как охота, — промолвил Груздев.

— Чаю охота говоришь, значит, сообразим, чаёк — дело хорошее, — поддержал Хрусталёв.

— А злата солидно огребли, тяжесть неимоверная, прикиньте — приисковый намыв. А можа и часть его, но всё равно солидно! — сменил тему Гребнев.

— Намыв богатый, только бы без приключений до Якутска добраться с ним, там полегче — рекой пойдём, — выпустив табачный дым, о чём-то ещё сейчас размышлял Хрусталёв.

— Интересно, сколь килограмм грабанули? — задался вопросом Груздев.

— Думаю — этак пятьдесят — шестьдесят, — сощурив глаза, прикинул Хрусталёв.

— Да нет, поболее будет, вспомни, как втроём из вертолёта мешок выволакивали и пёрли, словно в нём кирпичи наложены, — возразил Гребнев.

— А ты отбрось тару, оно на то и выйдет. Семь контейнеров, в среднем на каждый, насколько знаю, кидать можно по восемь-девять, вес контейнера откинь, вот и … — Хрусталёв замолчал, поднялся и подошёл к одному из мешков, развязал, достал контейнер с золотом. — А не глянуть ли нам, мужики, на нашу казну?

Гребнев с Груздевым оживились и подошли к Захару.

Захар сорвал сургучные печати, вскрыл контейнер, внутри оказался небольшой мешочек с золотом и бумажка, ею оказался комиссионный акт. Поднёс близко к лицу и, бегло пробежав глазами, произнёс:

— Что и требовалось доказать, чёрным по белому написано: восемь килограммов пятьсот сорок три грамма и аж четыреста миллиграммов. Во как!

— Это ж получается, восемь с полтиной кидай на каждый. — Гребнев задумался, взялся прибегнуть к арифметике, а подсчитав, объявил: — Около шестидесяти килограммов!

— Хорошая цифра. Но не забывай, не в каждом контейнере такой вес может быть, по-разному же вкладывают, могут на кило, а то и на два меньше вложить, тоже в учёт брать надо. Участки приисковые с содержанием разные бывают, а потому и намыв золота к отправке то меньше, то больше.

— И всё одно, будем считать не менее шести десятков. Вот это навар! Вот это заработок! — ликовал Гребнев.

— Точно знать будем, как все банки вскроем, сейчас не до этого, и, сколь б ни было, теперь не добавим и не убавим, всё наше. Уйдём за сотни вёрст, вот тогда и полюбопытствуем — по всей казне итоги подведём.

Груздев наклонился над контейнером, взял в руки мешочек.

— Ого, маленький, а увесистый какой! Столько золота — обалдеть! Как же нам будет его сбыть? В кассу приисковую не сдашь, а граммами кому предлагать, так это не дело, с килограммами сунешься — верная гибель, — высказался с беспокойством Груздев.

— Было б что сбывать. Каналы изучим, сто раз проверим, убедимся, сами лезть не будем, через подставных лиц сначала по мизеру, потом посмотрим, как масть пойдёт, да мало ли ещё как, главное, есть люди, которые рыщут этот металл и готовы за него горы денег отвалить. Не спешить только, не совать башку туда, откуда запашком тянет, — просветил Хрусталёв.

— Не было золота, спокойней на душе было, а взяли, так трепет пред ним нутро колышет. А знаете, ехал верхом, и мне почто-то вспомнился шофёр Даниил, что нас в прошлом году с Магадана до Ягодного вёз. Этот божий человек прямо пред глазами у меня встал, а ведь по его размышлениям грех-то мы страшный совершили. Вертолёт ладно, железяка, а вот людей… и мне жутко как-то стало, — признался Груздев.

— Уймись, Тихон, не о том думаешь, грехи потом замолим, — остановил Гребнев Груздева и взял из его рук мешочек с золотом, подержал на весу и тут же вернул ему обратно. — Рисуй лучше жизнь свою предстоящую, а то заладил: душу колышет. А пахать годами душу не заколышет?

— Ну, так это…

— Вот и прикидывай на себя лучше тёплое одеяло, нежели тряпьё какое. Мы рождены, чтоб байку сделать былью, вот наше кредо! А ты, Тихон, в унынье впадаешь. Радоваться надо! — Гребнев по-дружески толкнул Груздева в спину, а тот улыбнулся от слов поддержки, и взаимно ладонью хлопнул Гребнева по плечу и передал мешочек с золотом другу.

— Всё, довольно балагурить, сумерки сгустились, а мы лясы точим. Дремать пора. — Хрусталёв поднялся, взял в руки топорик и стал рубить ветки. Набрав большую охапку, разложил на земле, поверх бросил ватник и разлёгся во весь рост. — Благодать, томление по всему телу пошло, — означил он своё состояние и тут же спросил: — Кто первым дневалить будет?

— Давай я, — отозвался Гребнев, потом тебя подыму, а Тихон уж пред рассветом подежурит.

Гребнев вынул из голенища сапога нож и нарезал веток для подстилки, бросил их на свой лежак, нож сунул обратно за голенище. Он всегда холодное оружие держал под рукой, такова уж была привычка. Груздев же ветки нарубил топориком, оставленным Захаром без дела, и завалился на свою подстилку, с несколько минут ворочался и уснул.

Глава 27

Гребнев оживил костёр, присел подле него, палкой ворошил горящие хворостины, глядел на огонь, на взлетающие искры и думал…

Вспомнилось ему детство, а вернее, школьные годы, а ещё ближе — школьная любовь. Да, любовь, детская, наивная, та, которая в юном сердце вспыхивает спонтанно, испытывает необъяснимый трепет, поднимает к порыву сделать что-то необычное, героическое, что могло бы привлечь внимание или лучше что-то отважное. Одним словом, свершилось бы то, что в глазах и в сердце той, которая не удосуживается обратить на него внимание, вдруг у неё вспыхнула взаимная любовь.

Катька Тарасова, в общем-то, ничем необычным среди девчонок не выделялась. Всегда опрятно выглядела, вела со всеми себя ровно. Но всё же отличия были: она лучше всех училась, не зазнавалась, в общении немногословная, напраслину и всякую чушь не несла, никогда никого не осуждала, а если подобное от кого услышит, тут же отходила в сторону, показывая тем самым — этого она не желает слушать и разговор поддерживать не собирается. Некоторым девчонкам, любящим «почесать языки», такое её поведение не нравилось, и они порой промеж себя перешептывались, склоняя свою одноклассницу, мол, нелюдима, правдолюбка, гордыня.

На самом деле, Катька и была гордыня, но в хорошем смысле слова. Она как бы знала себе цену, а сторонилась сверстниц из-за нежелания быть участницей каких-либо сплетен. Откуда у неё всё это, никто не желал вникать. Сам по себе ребёнок с детства вряд ли будет обладать такими мудрыми качествами, скорее всего, это сказывалось воспитание родителей, кои были интеллигентными людьми и, вероятно, наставляли дочь разумному общению в обществе.

Борьку кроме всего прочего привлекали длинные Катькины ресницы и выразительные глаза. Когда он смотрел на её поднимающиеся и опускающиеся веки, то видел и ресницы, которые красиво моргали, и это его завораживало. Лицо же девчонки, не обладавшее чрезвычайной красотой, всё-таки выглядело привлекательным и излучавшим скрытое добро. Борька как-то подумал: было бы здорово, если бы у меня была такая сестра, я бы не позволил никому её обидеть, оговорить, сказать о ней слова, умаляющие её достоинства.

Но Катька не была, к великому сожалению Борьки, его сестрой, и потому он отмечал лишь в своём сознании её привлекательность и особенность поведения, осознавая, что она всё больше нравится ему. Это чувство росло в нём с каждым днём, непроизвольно накатывалось где-то внутри, выражало острое желание подойти к ней и предложить дружбу. Но сделать так ему не позволяло самолюбие, да и как отреагировали бы мальчишки и те же девчонки, завидев такое знакомство? О, это было бы воспринято как что-то причудливое — у нас объявился ухажёр! «Жених и невеста!» Обсуждали бы в классе, на улице, показывали бы пальцами на него и на Катьку, ухмылялись. Такую издевку он, конечно, не стерпел бы и наказал бы обидчиков, но ведь на всех кулаков не хватит, и только раззадорил бы их пыл. А потом неизвестно, как бы на его предложение отреагировала сама Катька? Вот этот вопрос его волновал больше всего. В душе же каждая девчонка и мальчишка желали быть понравившимся или быть любимыми и скрывали свои чувства, которые испытывали друг к другу. Эта была тайная форма, сокровенная, личная, о чём стыдно было говорить вслух.

Однажды на уроке Борька сидел за партой и пристально смотрел на Катьку, она сидела чуть впереди в другом ряду парт. Его мысли были в этот момент обращены к ней и думал только о ней, а не о том, что говорила учительница, он её просто не слышал. Не услышал он и её замечание, обращённое к нему:

— Гребнев, ты о чём мечтаешь?

И вдруг средь классной тишины как гром прозвучало повторное возмущение учительницы:

— Гребнев, я к тебе обращаюсь, ты где витаешь? В облаках, что ли?

Борька встрепенулся, смутился, а класс отреагировал тихим смешком.

— Встань, объясни, в чём дело?

— Ни в чём, просто задумался…

— А теперь присаживайся и больше не отвлекайся.

Борька мельком глянул на Катьку, она обернулась в его сторону, и он заметил её удивлённые глаза. Они смотрели на него по-особому, с неким укором, испытующе и оценивающе. Это был всего лишь миг, но миг, который словно пронзил сердце, он почувствовал его биение и учащённый ритм.

В этот день он возвращался из школы в особом расположении духа. Ещё бы — Катька обратила на него внимание! Пускай не словом, а взглядом, вроде бы ничего незначащим, но и этого было Борьке достаточно, чтоб упиваться хоть маленьким, но всё же успехом.

Неизвестно по какой причине, но ноги его несли сегодня почему-то не в сторону дома, а завернул он совершенно на другую улицу. Смена сегодняшнего настроения, вероятно, и сказалась, на изменение маршрута, произошло непроизвольно, как супротив его воли.

К своему удивлению, он оказался на той улице, где жили Тарасовы. Ноги сами привели сюда, не слушая своего хозяина. А опомнился Борька, когда увидел и саму Катьку, она неспешно шла со своим портфелем к своему дому. Он растерялся, не знал, как поступить: ускорить шаг и скрыться, а может, убежать? Но это выглядело бы со стороны по крайней мере глупо и что могла бы подумать о нём Катька, приметив Борьку, у её дома, зная, проживает он совершенно в ином районе.

Но тут случилось невероятное. И как можно назвать к счастью или к несчастью — из подворотни, с которой поравнялась Катька, выскочил пёс, он со злобным лаем бросился к ней. Девчонка опешила и испугалась, выронила портфель и закрыла лицо руками.

Борька отреагировал незамедлительно. Он кинулся спасать Катьку. Нет, не подумай, дорогой читатель, что он жаждал именно такого подвига, нет, в нём непроизвольно отреагировал инстинкт прийти на помощь девчонке, внезапно оказавшейся в опасности. А то, что ею в этот момент оказалась Катька, это ещё более его несло на грозного пса.

— А ну пошёл вон! Пошла вон, псина! — кричал он, размахивая своим портфелем.

Пёс на одну-две секунды остепенился, но тут же, оставив в покое свою жертву, теперь набросился на Борьку. Борька же не отступал, а наоборот, напирал на собаку, которая вцепилась в его портфель и трепала его что было силы, урчала, рвала, а Борька ногами пинал, стараясь ударить её.

На шум из двора выбежал хозяин.

— А ну, Полкан, на место! На место, говорю! Что б тебя разнесло, тварь этакая!

Пёс поджал хвост и, огрызаясь, направился к открытой калитке.

— Вот же окаянный, цепь порвал и сорвался, — оправдывался хозяин. — Не покусал?

— Нет, — ответил Борька, — только портфель испортил.

— С этим уладим, не переживай. Ты чей будешь?

— Гребнев я.

— А, знаю, знаю. Так я новый портфель тебе сегодня же куплю и занесу. Договорились?

Борька ничего не ответил, лишь кивнул в знак согласия.

— Не обижайтесь, ребята, вот так вышло… — виновато промолвил хозяин и удалился в свою усадьбу.

Катька продолжала стоять и смотрела на Борьку расширенными глазами. Борька поднял её портфель и сказал:

— Испугалась, наверное.

— Да, сильно, она такая злобная, просто жуть. Я думала, она меня съест. — Катька забрала свой портфель и промолвила: — А ты смелый. Не каждый бы так мальчишка поступил.

Что можно было узреть в этот момент в Борькиной душе? Она ликовала, она окрыляла его, преподнося до небес!

— И потом, обратила внимание, ты почему меня часто разглядываешь? Во мне что, какая-то особенность?

Вопрос Борьку застал врасплох, но справившись с волнением, произнёс:

— Нравишься, вот и разглядываю.

Катька смутилась, но Борька это заметил сразу, и оба почувствовали себя как-то неловко. И не от сказанного, а от необъяснимой лёгкости, вдруг появившейся в их душах.

— Если хочешь, давай дружить, — предложила Катька.

Борька как проглотил язык, он не мог в сей миг вымолвить ни слова, такая внезапная инициатива со стороны одноклассницы, просто пригвоздила его нутро.

— Молчишь. Я просто предложила, ни в коем случае не навязываю, это неприлично.

— Нет-нет, ты не подумай, если признаться — охватило волнение.

— А ты к тому же ещё и эмоциональный, — улыбнулась Катька.

С этого дня отношения меж Борькой и Катькой стали приятельскими. Дружили открыто, не прячась ребят. Вначале так и произошло — за их спинами шептались и скрытно хихикали, но это как возникло, так и прошло. Весь класс стали донимать больше разговоры о войне, у многих погибали родные и близкие, либо возвращались калеками, и жизнь текла и виделась неуютной, тревожной.

Борька как-то Катьке сказал:

— Брошу школу и убегу на фронт. Ты будешь писать мне письма?

— Тебе нет восемнадцати, кто ж тебя туда пустит?

— Совру, прибавлю.

— Так тебе и поверили без документов. И потом война всё равно закончится, смотри, как фашистов гонят назад.

— Гонят, — согласился Борька. — Мой отец на фронте, а я не собираюсь дома прохлаждаться.

— Война это зло, сколько горя она принесла людям… — по-взрослому рассудила Катька и задумалась.

— А знаешь, чего я больше боюсь?

— Нет.

— Потерять тебя.

— Куда я потеряюсь, коль мы теперь друзья и будем всегда вместе, — рассмеялась Катька.

И всё же на фронт Борька сбежал. Сбежал вопреки категоричности матери, та уговаривала не делать глупости, плакала, но куда там — настоял на своём. Он видел себя героем, с медалями и орденами на груди, представил своё возвращение домой, как разобьют фашистов, и Катино восхищение, как она ему обрадуется и обнимет.

Добирался, чем придётся — где ехал в вагонах эшелона, где мерил дорогу ногами, довелось санитарным поездом, направлявшимся в сторону фронта, двигавшимся забрать очередную партию раненых, а последние вёрсты до передовой на полуторке.

Была осень. Когда в конце пути трясся в дороге на автомашине ГАЗ-АА, она завязла в грязи. В кузове было двое солдат, возвращавшихся из госпиталя в свою часть. Слезли с машины и толкали, но она ни с места, и тогда, подложив несколько крупных палок, и с раскачки всё же удалось выехать из слякоти и продолжать движение. Один из солдат спросил:

— Куда парень следуешь?

— На фронт, — с гордостью в голосе ответил Борька.

— В какую часть?

— В какую возьмут.

— Не понял. Ты чего без направления военкомата?

— А я там уже был, отправили со словами: рано пришёл.

— Та-ак, знать, годов не хватает, вот и выпроводили. И решил самовольно. Вряд ли, выйдет парень, по-твоему. Нет, я, конечно, в восторге от тебя, но скажу: не прокатит. Кто ж на себя ответственность возьмёт такую?

— Знаю, но командиры всякие бывают.

— Согласен, всякие бывают, но грех на душу никто не возьмёт. А вдруг тебя убьют, тогда командиру от такой беды трибунала не избежать.

Борька задумался — служивый вложил в него сомнения: «А вдруг и вправду откажут. Ёлки-палки, сколько времени потратил и напрасно, что ли? Подумаешь, года не хватает, я что маленький? Я же объясню: есть желание бить врагов и уважат…»

Второй солдат молчал, а только пристально всё разглядывал Борьку, а потом сказал:

— Смотрю на тебя и думаю: отчаянный ты парень и до такой степени, аж под танки готов броситься. А знаешь ли, что такое фронт, что такое передовая? Это не игра кто кого перетянет, а кровавая мясорубка, бойня и там порой думаешь: а выживешь ли в этом бою?

— У меня отец на фронте, а дома отсиживаться я не собираюсь…

— Прости, парень, но это не аргумент. Не лезь раньше времени в пекло, обжечься можешь, а ты, замечу, только жить начинаешь.

До передовой Борька добрался, но, побывав в трёх воинских штабах, получил от ворот поворот. Политрук одной части сказал:

— Понимаем, хочешь помочь Красной армии, но уволь. Возвращайся, сынок, домой, не пришло твоё бремя воевать. А порыв твой приветствую, геройский, но поверь, не можем, никак не можем.

Пришлось отправиться в обратную дорогу. Добирался до дому на перекладных — где поездом, где машиной, на лошадях, запряжённых в телеги, и пешком.

На обратном пути всё сокрушался: «Столько потерял напрасно времени! А Катя наверняка скажет: какой же я упёртый, не послушал её, мать в слезах оставил. Неловко получилось, ладно, стерпим…»

Но возвратившись, Борька мать дома не застал, выяснил — положили в больницу, навестил, и она очень ему обрадовалась и расплакалась, сквозь слёзы сказала: «Отца нашего убили…» Борька горько вздохнул, прижался к матери, долго молчали, потом разговаривали, думали, как быть дальше.

После больницы помчался к Катьке, но встреча не произошла. К его великому огорчению, за время его отсутствия она выехала с родителями в какой-то город. Спросил соседей, но они ясности не внесли, уехали и всё, а куда, им было неизвестно. Единственное сказали: Катин отец получил назначение, они быстро продали дом вместе с мебелью, видели, как они грузили в машину четыре чемодана и две картонных коробки с книгами.

На душе стало пусто, ощущение, будто у него украли что-то очень дорогое, ценное, то, без чего теряет всякий смысл жить. Это было проявлением отчаяния и обиды. Но нашёл в себе силы и поборол обрушившуюся на него печаль.

Так произошло — пути разошлись против их воли и обстоятельств. На этом дальнейшая связь оборвалась, и взаимная юная любовь лишь оставила им след в былых грёзах…

Почему именно эта часть жизни всплыла сейчас в воспоминаниях, Борис объяснить не мог, да и не собирался этого делать. Просто эти немногие годы детства врезались в память особо, они были тёплыми с осадком грустинки, как бы сглаживали те неприятности, которые стали окружать его впоследствии. Словно ком несчастий накатывался на него, подминал под себя, и он не мог с ним справиться, одолеть его давление. «Что случилось со мной? Почему судьба вдруг перевернула мою жизнь? Кто в этом виноват?» — задавал он иногда себе такие вопросы, а ответа не находил. А может, и находил, но не желал или стыдился себе признаться в каких-то слабостях характера — наряду, что был смелым и сильным, но имел неосознанную доверчивость и жить, полагаясь на дурную указку других, плыть по течению, нежели супротивиться тому, что не приемлемо для рассудительного человека…

Воспоминания прервал Хрусталёв. Он заворочался, приподнялся и глянул на Гребнева.

— Как дела, Боря?

— Как видишь, кострю.

— Давай на боковую, я вроде как подремал, хватит нежиться.

Захар встал, встряхнулся и подсел к костру. Борис же прилёг на свою лежанку и сразу уснул.

Глава 28

Утро выдалось ясным, без единого облачка. Солнце сначала схватило макушки деревьев, затем осветило и всю тайгу. День проснулся, и всё окружение приобрело обыденный вид простирающихся на многие километры лесных просторов, они радовали взор, придавали любому путнику восторг и упоение.

— Наскоро жрём, ребята, и гоним, — первой фразой начатого дня известил напарников Хрусталёв.

— Гоним, — согласился Гребнев. — Не сбиться бы с пути, глухомань, к тому ж нехоженая.

— Ясно одно — держим направление строго на запад, в любом случае пересечём сначала верховье Индигирки, а через несколько перевалов Алдан. С пути не собьёмся, будем придерживаться таёжной дороги, что ведёт к Якутску.

— Дороги следует держаться поодаль, машины или повозки, а больше самолёты местных авиалиний нас могут приметить.

— Как и базарили — ни в коем разе, только для ориентира, чтоб не заблудить, иначе через всю страну и всю жизнь по тайге шастать будем, — ухмыльнулся Захар.

Чай кипятить не стали, торопились, опять перекусив всухомятку, тронулись с места.

Кони шли бодро, хотя ноша давила им холку, спину и поясницу.

Характер пути постоянно менялся. То густые заросли, то с редкими деревьями и обилием травы и кустарника, то каменистая почва обросшая мхом. Больше боялись открытой местности. Появись в это время самолёт или вертолёт, укрыться было негде. А пилоты, приметив путников на лошадях, безусловно, передадут информацию по радио — наверняка дана правоохранительными органами всем установка: сообщать всё и вся о движущихся в разных направлениях пеших, ездовых и на транспорте от Колымских приисков. Надлежало выявлять все подозрения — проводилась тотальная работа милиции по поиску злоумышленников, расстрелявших и ограбивших вертолёт, как можно быстрее расследовать вопиющий случай, взбудораживший общественность. Расследование произошедшего держало на контроле самое высокое руководство МВД — найти и арестовать, вернуть похищенное золото государству — это было делом чести и престижа ведомства.

Прошло двое суток, затем трое, четверо, наступили пятые, но старания милиции были безрезультатны, не было не единой зацепки. Хотя одна была — на месте трагедии обнаружили грот и останки от костра, здесь были люди. Кто они? Не они ли и есть те бандиты, совершившие тяжкое преступление? Куда они подевались, в каком направлении ушли, разгадки не поддавались следствию — прошедший в день катастрофы вертолёта ливень, короткий, но сильный, смыл все следы, смыл напрочь и основательно…

Пятые сутки наши герои были в пути.

Прошло ещё трое, и на девятый день в полдень они достигли истоков реки Индигирка. С гор представились обозрению гряды сопок, они шли одна за другой, словно волны-великаны хаотично, где припадали, а больше вздымались и терялись в слабой дымке бескрайней дали. Зрелищем этим можно было любоваться долго, но нашим героям было не до любования природой, они лишь бросили беглый взгляд на представившиеся взору просторы и предались своим заботам.

Несмотря на то что был день, решили расположиться для отдыха и подкрепиться основательно, а потом тронуться далее, чтобы заночевать за следующим перевалом.

Но после сытной еды ехать не пришлось, помешала непогода, а, к счастью, в зарослях заметили ветхое зимовье, и оно оказалось как нельзя кстати — есть, где укрыться от ненастья.

Над западной сопкой появилась серая туча. Она распласталась широким комом, рваная, словно кто её разлохматил. Медленно продвинулась и затмила солнце, и ни один луч света уже не мог пробиться сквозь серую толщу. Сверкнула молния, она осветила склон гольца и своей стрелой метнулась в распадок. Вершина гольца утонула в этой тяжёлой туче, которая словно улеглась отдохнуть на горе со своим тяжким грузом. Сверкнула вторая молния, и разразился гром, и сразу хлынул дождь. Тучу как прорвало, дождь превратился в сплошной ливень, сопровождаемый молниями и громовыми раскатами. Небесная вода скатывалась потоками со склона распадка в речку, бурно и с шумом неслась потоком по руслу, сметая на своём пути всё, что было ей подвластно, — прошлогоднюю опавшую листву и сухие мелкие хворостинки веток деревьев. Туча приблизилась и гремела над зимовьем, словно гигантский демон, изливала на землю всю свою мощь, омывая тайгу и наполняя её влагой. Думалось — эта стихия угомонится не скоро. Но внезапно налетевший ветер подхватил этого демона и понёс его на восток. От облака остался его бледный шлейф, появились просветы голубого неба, и лучи солнца тут же проникли сквозь них, ублажая всю лесную тварь ярким светом и уютом.

Хрусталёв глянул через оконце зимовья и сказал:

— Дождь закончился, можно и на воздух.

Вышли наружу.

Дышалось легко — озон проникал не только в лёгкие, но и будто через кожу, он чувствовался всюду. Кони, приняв тёплый душ, вели себя смирно, губами щипали траву.

— Вот ведь природа что творит! В момент обмочит и тут же обсушит и согреет, — заметил Груздев.

— Не всегда. Бывает, затянет так, что мама не горюй, к тому ж с прохладцей, — возразил Хрусталёв.

— Бывает, — поддакнул Гребнев и предложил: — А чего, избушка есть, давайте в ней и переночуем. Имеем право сегодня расслабиться, солидно отмотали, уже в Якутии! По такому поводу и принять не грех по нескольку грамм. Как на это, братва, смотрите?

— Согласен, есть повод, — не стал возражать Хрусталёв.

Идею поддержал и Груздев.

Отмечали этап перехода по-праздничному. На костре поджарили куски дикого мяса косули. Намедни повезло с этим трофеем, добыли его без единого выстрела.

Ехали молча, лошади шли степенно, минули лощину и стали подниматься по склону, заросшему кедрачом и березняком, впереди виднелись скалы, которые следовало объехать. Но вдруг увидели вдалеке редкостную картину: две косули дрались меж собой, самцы бились друг с другом рогами, бились крепко, аж доносился стук рогов. Они настолько были увлечены, что не замечали и не слышали потусторонние лесные звуки.

— Чу, — тихо призвал Хрусталёв своих спутников.

Все потянули поводья уздечек и замерли.

— Во, как из-за матки колотятся, — прошептал Гребнев. — Словно мужики из-за бабы, природа, чего ты хочешь.

Самец что покрупней оказался ловчее и проворней, от сильных ударов своему конкуренту он наносил во время боя ощутимые удары, ему удалось заблокировать его рога, и начал выворачивать шею, но тот вывернулся и, вздыбившись, с новой силой кинулся в бой. Однако напоролся на рог противника и с распоротым животом свалился наземь. Самка находилась поодаль на отстое, с которого ей был хорошо виден исход поединка.

Всадники тронули поводья и направили коней к месту только что завершившегося выяснения отношений меж дикими животными.

Самец-победитель, заметив опасность, стремглав бросился бежать в сторону скал. Но и здесь он не задержался. Со скалы словно сорвалась самка и эти две особи в стремительном беге вскоре исчезли из поля зрения.

— Ну и прыткие, — заметил Груздев.

— О-о, эта та ещё живность. — Хрусталёв соскочил с коня, вынул нож и подошёл к поверженной косуле. Она корчилась в смертельной агонии, истекала кровью. — Помочь надо, чтоб не мучилась, — с этими словами Захар приподнял ей переднюю ногу и вонзил нож в область сердца. Животное затихло.

Освежевали, из туши взяли покромку, спинку, кострец, вырезку, лопатки передней ноги и задние ноги без голяшек. Голову с рогами, голяшки, шкуру и требуху оставили на съедение таёжным хищникам.

— Чистого мяса с костями где-то около тридцати кило будет, — прикинул на вид Хрусталёв.

— Неплохая добавка к рациону! — Груздев потёр ладони, радуясь появившейся свеженине.

— И не только к рациону, лошадям дополнительная нагрузка. Но ничего, на первом же привале вес деликатеса поубавим — часть съедим, остальное над огнём закоптим-подсушим, зато о пище голова не будет болеть, некогда нам охотничьим делом заниматься, а тут прямо как по заказу мясо привалило, — рассудил Гребнев.

Лошадей освободили от груза, привязали на длинные поводья, рюкзаки и мешки снесли в избушку. Крыша зимовья была худая, но это никого не смущало, теперь погода не предвещала дождей. Видимо, хозяин здесь не появлялся давно, а может, и вовсе забросил лесное жилище. Чем тут мог заниматься охотник? Скорее всего, ловил соболей, песцов и горностаев, добывал лося, изюбра, кабаргу. Охотугодья далеки от поселений, но богатые копытными и пушниной. Почему бросил? А может, старый был и вовсе ушёл из жизни?

Ели с удвоенным аппетитом, ублажая голод, возросший от нетерпения во время готовки жаркого. Вскипятили воду, заварили чай.

Ночь прошла, и очередной день проснулся как обычно тёплым, безветренным. Вновь поднялись рано, на скорую руку позавтракали, взвалили груз на коней, вскочили в сёдла и, сориентировавшись в направлении, двинулись в дальнейший путь.

Глава 29

До Кюбюме путники рассчитывали дойти за пять суток, прикинув расстояние тайгой напрямую примерно двести пятьдесят километров. Однако в пути задержались на один день — опять помешал дождь. Шёл он всего половину дня, и эти часы пришлось переждать в сооружённом наспех шалаше.

На седьмые сутки, добравшись до какого-то посёлка, обогнули его и далее двинули по склонам, расположенным с восточной стороны дороги, на этом отрезке пути, как они предполагали, должен быть более лёгкий путь. Но местами всё же приходилось путникам пользоваться дорогой, но прежде чем ступить на неё, приглядывались, прислушивались, а с появлением легкопроходимой местности, прилегающей к ней, сворачивали и шли дальше. Боялись, ведь в этом районе могли наткнуться на людей. Хотя за полмесяца пути у них спало то напряжение, которое было. Теперь размышляли: встретится кто, на лбу ж не написано, что это и есть те грабители, что завалили вертолёт, они же на территории Якутии, мало ли кто шастает по тайге и кого можно удивить этим. Кто к местам трудоустройства, кто по охотничьему промыслу. Себе же на всякий случай легенду придумали — они геологи-поисковики. Хотя и понимали: такая отмазка для простого люда, а для сотрудника милиции…

До реки Алдан добирались по долине Восточной Хандыги почти семь дней без приключений, из людей никого не видели, хотя приближались к приискам. Друзьям было известно, что этот горно-таёжный водораздел реки с её притоками богат золотом и потому если даже и встретили бы кого, то в оправдание своего появления здесь можно было смело говорить: едут на заработки. Обогнули посёлок Хандыга и к вечеру дотянули до устья речки Амга. Здесь и переночевали. До Якутска отсюда по прикидке путников оставалось около трехсот пятидесяти километров. Теперь же версия была иная — едут с приисков в Якутск.

Где-то в средине пути сделали привал недалече от озера Чурапча. Провели на нём половину светового дня и ночь. Знали: недалеко расположен и посёлок Чурапча, но это их не настораживало. Сколько же они до этого обогнули водоёмов, сбились со счёта. На одном из озёр подстрелили гагару, оказалась крупная. Общипали и сварили похлёбку. Поедая дичь, друзья в блаженстве созерцали природу. Усталость сбросили, и было отменное настроение. Сытная еда и тёплый день, а тревоги, оставленные далеко позади, теперь придавали нашим героям умиротворение.

— Захар, а ты сам откуда, корнями из Магадана? — спросил Тихон.

— Да, Захар, кстати, ты чего о себе никогда не рассказывал, где родился, где крестился, — подхватил вопрос Гребнев.

Захар вытер об штанины руки, налил в кружку чаю, присел на большой гладкий камень, отпил пару глотков и разговорился:

— Родом я из Свердловска…

— Так ты с Урала? — в один голос перебили Гребнев с Груздевым.

— С того самого. Отец был военный, мать работала врачом, был у меня старший брат Олег, я его всё Олежка звал. По стопам бати подался — поступил в военное училище. Меня же такая профессия не прельщала, мечтал стать сталеваром. Однажды всем классом повела нас учителка на Уралмашзавод. С открытым ртом и во все глаза смотрел, как разливают из плавильных печей металл, диву давался, жаром пышет и огненно-золотой, а работяги вокруг него крутятся, да так ловко, одно загляденье. Меня этот фейерверк прямо всё нутро обхватил. Всё, думаю, это моё! Спал и видел: после школы пойти в техникум и освоить литейное ремесло. И освоил бы, если бы не война. Отец с матерью с первых дней на фронте оказались, попали они в одну сформированную часть, он был комбатом, а ей тоже погоны надели, службу несла в медсанбате. Меня к бабушке определили, брат один раз нам написал письмо, что артиллерийское училище перевели на ускоренную программу и, мол, после обучения сразу отправят на фронт. Через три месяца пришли сразу две похоронки — при вражеском авианалёте погибли оба родителя. Бабуля моя и без того переживала за них, а тут и вовсе осунулась, плакала, убивалась, проклинала войну, фашистов поносила в хвост и в гриву, иродами их больше называла. А тут следом и с Олегом беда — пришла бумага, пропал без вести после боя. Бабка чуть было с ума не сошла, мучилась и так страдала, что вскоре и померла. А такая славная старушка она у меня была, добрая.

А тут и сорок третий грянул, и меня загребли в Красную армию. За месяц научили окопы рыть, стрелять и как гранаты кидать и повезли нас эшелоном на фронт. Попали в самое пекло на Курской дуге, хотя чего там говорить, везде земля горела. Троих новобранцев и меня в том числе тяжело ранило, очнулся в госпитале, чуток подремонтировали и санитарным поездом отправили в глубокий тыл. Оклемался, но комиссовали, рвался снова на фронт, хотя грудина побаливала. Военкомат и медкомиссия ни в какую — комиссован и всё тут. Уехал я на Дальний Восток. Что делать, куда податься? Решил пойти на курсы шоферов. Закончил. Баранку начал крутить, друзья появились. Как-то один ухарь предложил дело провернуть — ограбить инкассаторов, а я в деле нужен с машиной. Дармовые деньги заманчивые и согласился. Двое напарников машину расстреляли, одного инкассатора завалили, второго ранили, мешок с деньгами в руки, а здесь я уже подсуетился. Но не тут-то было, менты как фокусники, откуда ни возьмись и пальбу открыли, одного нашего ранили, и мы, навзничь носом в землю уткнувшись, попадали, жить-то охота. Повязали, пошёл по этапу, лес валил в магаданской тайге, а дальше, Боря, знаешь — вместе баланду в одном лагере жрали.

Срок-то мне меньше дали, чем моим корешам. Вышел по УДО, права утеряны. Что делать? Гадать не надо — только в рабочие. Но встретился мне один интересный человечек, в кабаке познакомились, пиво пили, о жизни базарили. Ох и жжёный мужик, три срока отсидел. Много мне занятного порассказывал о приисках на Колыме. Об очень занятных вещах про золотые катавасии меня просветил, аж голова распухла. Много думал. И загорелся желанием нагреть руки на приисках. Так сразу и нацарапал тебе письмишко. У нас с тобой всё и закрутилось пучком. И славно закрутилось — товар налицо, везём и радуемся. Золото! Оно родимое!

— Да, сколь к нему шли, через что перешагнули, только нам известно, — поддакнул Гребнев.

— А у меня тоже родные в войну погибли, — с горечью сказал Груздев.

— И меня сиротой война сделала. — Гребнев зло сплюнул на землю. — Ну и истории у нас, прямо хоть кино показывай.

— Родители погибли от фашистов, а мы людей хороших положили, — с сожалением заметил Груздев.

— Тихон, тебя опять на тоску потянуло, не вытягивай душу. — Захар поднял руку и резко опустил, словно топором рубил чурку. — Хватит былое вспоминать! А я скажу так: предкам не удалось пожить по-человечески, так хоть мы теперь с большими деньжищами за них и за себя поживём. Довольно горя хлебнули на этом свете, такую тяжесть вынесли, что никакими весами не взвесить.

— Как бы то ни было, это не оправдание, — не отступал Груздев, но уже с интонацией в голосе без особого возражения.

— Всё, хватит, Тихон, замяли тему. Смотри в светлое будущее, оно вон в мешках лежит!

Груздев улыбнулся и выдавил из себя:

— Ладно, чего там, чувства изнутри даванули.

— Ты чувства свои для женского пола побереги, — рассмеялся Хрусталёв.

— Правильно Захар базарит, новую жизнь начинаем. — Гребнев хлопнул ладонями по своим коленкам, поднялся с пня, выпрямился во весь рост и развёл руки в стороны. — Магнатами стали, сечёшь? Все дороги пред нами открыты!

Глава 30

Остаток пути покрыли за четверо суток. Долгая изнурительная дорога вымотала и лошадей и всадников. Кони устали, наверное, меньше, всё же они куда выносливее, нежели люди. Обозревая местность, прилегающую к окрестностям Якутска, путники лишь окинули её взором, но не спешили входить в город, им пред этим следовало выполнить ответственную работу — найти место для тайника, схоронить в него золото и оружие.

Казалось бы, не очень сложное дело, но для них обернулось потерей целой половиной дня. Тщательно высматривали складки местности, прикидывали, советовались. Наконец остановились с единым мнением на их взгляд недалече от озёр Белейкен и Сытымнах, рассудив: от города не больше пяти километров, бывают в этих местах охотники, так, где ж они не хаживают, всюду лазят, главное надёжно укрыть от глаз чужих.

Дерево выбрали приметное, подле него лежала лесина. Дружно взявшись, сдвинули залежавшийся ствол и приступили к рытью ямы. Не составило ёмкого труда выкопать глубиной с метр. Золото и всё оружие, замотав в мешки, опустили на дно, прикрыли ветками, засыпали землёй, тщательно утрамбовали. Поверх замаскировали под естественный вид почвы, вроде как никем не тронутый.

— Ещё одну махонькую, но важную вещь сделаем, — произнёс Захар и достал из своего рюкзака махорку и небольшой мешочек с перцем и начал посыпать поверхность тайника табаком и жгучей приправой. — А вы чего стоите, вытаскивайте свой табак, всё одно для здоровья пагубный, а тут к месту.

Борис с Тихоном с недоумением глянули на Хрусталёва.

— Чего так, зачем разбрасываешь?

— Доставайте, не смотрите на меня как на умалишённого.

Напарники достали остатки своих табачных припасов, отдали Захару. С этим вредоносным куревом Захар расправился, так же, как и со своим, — рассыпал по всей поверхности, прилегающей к дереву. Поваленный ствол вернули на прежнее место, как и лежал ранее.

— Зачем рассыпал? — поинтересовался Груздев.

— А затем, паря, чтобы у любого пса нюх здесь оборвался. Рыбаки, охотники непременно с собаками по тайге шастают, а эта тварь дюже любопытная, рыть что-либо — хлебом не корми. А табак с перцем охотку сразу отшибёт и даже оббегут неприятное для них место, ментовская ищейка и та морду отвернёт.

— Ну, ты, Захар, хитрой мужик! — воскликнул Гребнев, довольный сообразительностью товарища. — Вот только без курева остались.

— Знамо дело, не лыком шиты, — ухмыльнувшись, ответил Хрусталёв. — А на счёт табака, так малость без него потерпеть можно. До Якутска рукой подать — купим. А шибко хочется дым глотать, так сухих листьев можно набрать, самокрутку скрутил — и копти белый свет.

Бросив взгляд на заветное место, вскочили на коней, и мелкой рысцой подались в сторону города. Перед окраиной, спешились, сняли свои вещи.

— Ну, жеребцы, прощевайте, выручили вы нас, доставили по месту назначения, дальше уж без вас справимся. — Хрусталёв погладил своего коня по шее, потрепал по гриве и, надев свой рюкзак на плечи, направился к дороге, ведущей на Якутск.

За ним со своими вещами зашагали и остальные — Гребнев и Груздев.

— До жилья здесь рядом, кони сами придут к людям. Вот гадать будут: чьи же такие красавцы? — сказал Хрусталёв, обернувшись назад и бросив взгляд на только что оставленных на произвол судьбы животных.

— Хороший подарок кому-то достанется, да ещё и с сёдлами, — поддакнул Гребнев. — Знал бы Лосев, что коней бросили, явно недовольным бы остался, ох и нервничал бы.

— Жалко лошадей, пробирались столько времени на них по таким дебрям, столько вынесли, но ничего не поделаешь, — выразился Тихон, поправляя на плечах лямки рюкзака.

Он не оглядывался, а шёл шаг за шагом рядом с товарищами, погрузившись в свои радужные думы: тайгу осилили через такой длинный путь, золото доставили, зарыли надёжно, тревоги, что на их след лягут сотрудники милиции, остались позади. Теперь дорога предстоит по реке, долгая, но в конце её улягутся и остальные неурядицы и заботы, всё, их не будет, они растворятся, как утренний туман. «Твою мать, я стал богатым человеком! Нет, я не просто богатый, я денежный воротила. Или, как Боря подметил, — магнат!» — воспевал себя Тихон, строил планы бытия на ближайшее будущее…

Глава 31

Ефим Колобков в воровской среде имел прозвище Колобок. В тюрьму он сделал две ходки по разному поводу, отсидев в общей сложности девять лет. Невысокого роста, худосочный, с узкими глазами и лицом, смахивающими на родство с якутами, однако по национальности был русским, по натуре живчик, вечно суетился, дома не сиделось, любил прозябать у кого-либо из друзей за столом, пить чифирь или что покрепче. Сказать, что он человек слабого характера, этого мало, он был больше приспособленцем, умел жить только под чьим-то покровительством, угождать и суетиться перед силой, стоявшей перед ним. Силу он уважал и трепетал перед нею. Такой силой и авторитетом для него был местный добродетель — вор в законе по кличке Князь.

Князь — личность незаурядная, он не был бандерлогом, беспределом порой не брезговал, слыл в преступном мире уголовником высшей масти, неписаные воровские законы уважал и соблюдал, хотя и имел ранее на зоне роль «быка», успешно осуществляя карательные меры, гадов выжигал, что называется, «калёным железом». По натуре слыл человеком порой беспощадным и жестоким. Главное в своих делах ценил полную осведомлённость о людях, а вернее, их материальных ценностях, к которым имел повышенный интерес. Можно удивиться — своим хобби считал собирать этикетки от спичечных коробок. Он их вклеивал в альбом, предназначенный для фотографий, и вечерами иногда листал, рассматривая незатейливые рисунки художников.

Ефим Колобков как раз и был одним из таких, которые по своим обязанностям должны были «вынюхивать», кто чем «дышит», на каких приисках и добросовестно ли «работают» его люди по хищению золота и алмазов. Где происходит утечка драгоценных камней и металлов руками иных людей, занятых на горных работах, каким образом, через кого сбывают или где укрывают. На добычных разработках он бывал редко, там было кому быть смотровыми, слухам «одна бабушка сказала» он не верил, а полагался на захмелевшие уста тех, кто любил посидеть в кабаке, поболтать о жизни. Таких людей он чувствовал за версту, словно следопыт-профи. Если разговор представлялся интересным, он угощал, а тот, одурев от водки, ещё больше предавался беседе, изливая свои сокровенные мысли. Самое важное или заслуживающее внимание Колобков и выкладывал Князю. Доносил сам, не через каких-либо лиц из числа приближённых пахану, поскольку был личным его осведомителем. Князь в душе недолюбливал Колобка, считая его мерзопакостным, готовым предать в случае опасности, но в то же время относился к нему благосклонно и поощрял деньгами за ценную информацию, которая обрастала раздумьями, а затем принятием вердикта совершать или нет налёт, грабить или выждать момент.

Скрытые на первый взгляд воровские элементы в Якутске были под Князем. Неприметными были они для обычных людей, живших честным трудом, для органов милиции же были хорошо известны все, о чём в делах управления столицы Автономной республики хранились на каждого о них определённые сведения. Князь это знал, и знали об этом бывшие зэки, но им это было «до фени», они старались не «светиться» и чтили уголовный кодекс. Если же кто нарушал его по-крупному, то тюрьма их не смущала — там был свой мирок, который являлся их вторым домом. Там, за колючей проволокой, был иной устав, с которым они уживались.

Князь — Изосим Мымрин возрастом этак старше пятидесяти лет. Ростом выше среднего, грузный угрюмый мужик. Лицом крупного овала, чёрная короткостриженая борода с проседью, брови как смоль. Голова лысая, где б ни был, носил на ней кепку, сдвинутую на глаза. Из-под кепки глядел пристально, словно сверлил каждого. Даже в жаркий летний день кепку не снимал, она была своеобразной визитной карточкой, демонстрировал этим свою индивидуальность и значимость, если хотите — статус.

Князь имел паутину отношений, которая связывала его с преступным миром на воле и в зонах, содержавших целую армию заключённых, коих в Якутской республике насчитывалось несколько десятков, имел самые чёткие представления о местонахождении приисков, их численности, примерных масштабов добычи минералов и использовании властями заключённых на горных разработках. Знал кто, где и когда умыкнул золото или алмазы, правда, знал не всех, но большей частью они попадали в его поле зрения и это всё благодаря осведомителям. Как ему удавалось натягивать нужные ниточки этой паутины, не привлекая к себе внимания органов милиции, было понять непостижимо. Это был опытный в своём деле «паук», осторожный и хитрый, неспешный, но в нужный момент делающий выпад на свою жертву молниеносно и успешно. Всякий, похитивший золото или алмазы, были предметом нападения на них в дороге, отдавали их под нажимом силы угрозы, либо под страхом смерти; были и строптивые, те лишались жизней. «Ударная сила» из числа бывших преступников, сколоченная Князем, преданно делала своё дело в посёлках и в тайге, умело заметая следы. Это был костяк железного стержня, державшего устройство своего порядка в преступном мире.

Паутина — подобие большого дерева, каждая веточка выполняла свою роль, и получала свою долю. Кто был ближе к стволу или корню этого дерева куш срывал куда богаче. К тому же деньги нужны были на подкуп людей из власти. В этом разветвлении Князь занимал не последнее место и имел колоссальную поддержку на верху преступной иерархии.

В паутинной «обойме» Князя притаились тихо и сотрудники милиции, офицеры и контролёры многих тюрем из числа позарившихся на денежные подачки. Хотя подачками назвать было бы неправильно, это были хорошие деньги, по суммам превышающие иной раз их заработные платы. «Замаравшись» в таком раскладе, обратной дороги у них не было. Идти на попятную — значит лишиться всего.

Князь был под постоянным вниманием органов, и знали сотрудники милиции про его подпольную деятельность, но взять с поличным не удавалось, поскольку все дела осуществлял чужими руками.

Золото и алмазы переправлял Князь на Большую землю разными путями через своих людей. По морю до устьев рек Енисея и Оби, городов Диксона и Мурманска или по реке Лене до Усть-Кута и иными способами, даже иной раз использовал воздушный авиатранспорт. А там далее «посылки» шли в столицу и иные города по уже неведомым для него покрытыми тайнами схемам. Люди выпадали из этой цепочки по разным причинам: поймали с поличным — и тюрьма, скрысятничал — и неизбежное наказание, вплоть до лишения жизни. Если кто из паутины попадал на скамью подсудимых — на суде молчал. И не потому, что было стыдно признаться в содеянном, нет, а из-за страха быть убитым за «длинный язык», не дождавшись судебного решения или на зоне.

Взбрело Ефиму Колобкову сегодня поехать в лес, захотелось набрать грибов. Любил поесть их в любом виде: жареные, маринованные, солёные. «Каких наберу, всякие к столу гожие будут. С картошечкой да под водочку, за милую душу…» — размышлял он, петляя меж деревьев и кустарника, иной раз нагибался, срезал гриб, клал его в короб, плетённый из коры берёзы. Свой новенький мотоцикл К-55, на котором приехал сюда, он оставил в неглубоком овраге и прикрыл его большими ветками. Из местных кто и увидел бы мотоцикл, вряд ли его тронул, но Ефим так сделал на всякий случай.

Время приближалось к обеду, как вдали сквозь листву деревьев он заметил движущихся всадников. Пригляделся. Трое седоков, минуя дорогу, ехали лесом, от них доносился еле различимый голос — меж собой о чём-то совещались, однако разобрать было невозможно. Колобков притаился и замер. Всадники спешились, сняли с коней часть вещей, положили на землю и чем-то занялись. Конкретно чем, было невозможно разглядеть. Колобков подполз, насколько это было возможно, приподнял голову и через ветки увидел, как трое мужиков всецело заняты копкой ямы. «Для чего? Что собираются в неё закопать? К чему таинственность?..» — любопытство просто распирало его пытливый мозг. Дальнейшее наблюдение показало: закапывают что-то, весьма важное. «А может, кого убили и заметают следы? Нет не похоже… Хотя почему нет, могли разрубить тело на куски — и в мешки. Точно! А если это не так?.. А вдруг хоронят алмазы или золото? Вполне, как же я сразу недопёр! Явно с приисков дельцы, не иначе. Надо бы проследить, куда далее направятся. А там вернусь и раскопаю. Если алмазы или золото, этот клад мой! Хотя с Князем делиться придётся, узнает, если замылю, голову мне против резьбы провернёт. К тому же самому в одиночку копать опасно, могут внезапно вернуться и накроют меня, да и на своём козлёнке (так называл он свой К-55) столь груза сколь они закопали, не увезу. Выход один — рассказать Князю, если что-то ценное вскроется, глядишь, и доля моя образуется…»

Всадники закончили работу, сели на лошадей и поехали в сторону города. Колобков же кинулся к оврагу, где оставил мотоцикл. Завёл, сел за руль и покатил по тропе, чтобы выехать на просёлочную дорогу — опередить неизвестных ему людей перед тем, как они появятся на паромной переправе. Он решил их встретить и завязать разговор. Влезть в душу любому человеку ему доставляло удовольствие, раскрутить, так сказать, нутро, расположить к себе, раскрыться.

И Колобков встретил таинственную тройку на берегу реки. Но его удивило: бывшие всадники шли пешком, на плечах неся рюкзаки. «Где же лошади? Куда они их подевали? Где оставили? Странно… Идут вроде как они у них и не были. Загадочные странники, просто ребус какой-то… Расскажу Князю, вот мозги напрягать станет».

Хрусталёв, Гребнев и Груздев подошли к крайним домам города, их было не так уж много, поскольку составляли лишь малую часть большого населённого пункта. Минуя их, оказались на правом берегу Лены. Пред ними раскинулась широкая река, левый же берег представлял собой Якутск, плотно застроенный и солидный по размерам. Вышли к тому месту, откуда осуществлялась переправа. Тут они заметили щупленького мужичка, рядом с ним небольшой мотоцикл и берестяной туесок. Он пристально смотрел на противоположный берег. Но это так им думалось, на самом деле незнакомец боковым зрением разглядывал путников.

— Добрый день, — поздоровался Захар. — Паром часто ходит?

— Какой день, коль солнце ужо к закату клонится. Приплывёт паром, куда он денется, как людей на той стороне насобирает, так и отчалит. А вы чего, туристы какие иль геологи?

— И не то и не другое, с приисков ноги тянем. Хватит, наработались.

— А чего так, сезон-то ещё не закончился, или за пьянку уволили раньше времени?

— За неё родимую, за неё, будь оно не ладно.

— По вам вроде не видать, что выпивохи, да и видом не изболели.

— Так несколько дней спиртного в рот не брали, вот и вышибли клин наружу. Тебя как звать?

— Как свет увидел, мамаша Ефимом нарекла, так с тех пор и значусь.

— Меня Захаром, а это мои товарищи, — Захар кивнул головой в сторону Гребнева и Груздева. — Ты, смотрю, местный, не знаешь, у кого можно угол снять в городе?

Колобков долго над вопросом не думал и предложил:

— Живу один, могу комнату предложить. Много не возьму, самую малость, на хлеб с маслом положите и довольно, — рассмеялся Колобков, а сам подумал: «Поселю у себя, всё ближе и на глазах будут, разговоры поразговариваем, посидим, можа чего и взболтнут».

Подошёл паром, причалил. С него сошло несколько человек, в обратный путь собралось людей мало. Судно постояло немного и отчалило, паромщик пояснил: этот рейс последний на сей день. Плыли и смотрели на тихое течение воды, гладь простиралась вширь от берега до берега, а по долине уходила и того дальше.

Колобков вёл постояльцев к своему дому, мотоцикл катил за руль. На предложение помочь катить технику, он оказался, мол, сей транспорт не тяжёлый, сам справится, да и жильё рядом, скоро придём.

Домишко оказался не особо большим, но внутри уютным. Кухня, две комнаты — большая и маленькая. Посредине стояла печь из кирпича, побелена, со следами копоти у топки.

— Что малая комнатуха — это моя коморка, вам — большая. Устроит?

— Какой разговор. Ну, Ефим, спасибо тебе. Как рассчитываться будем, за каждые сутки?

— В последний день отъезда и положите, а сейчас ужинать будем. Тут грибов разных сегодня насобирал, так с картошкой их поджарим, ещё кое-чего у меня в запасах имеется, голодные не будем.

— Так и мы к столу найдём что выложить, — первым свой рюкзак начал развязывать Гребнев.

Среди еды на столе появилась пара бутылок водки, выставленных Колобковым со словами: «Не помешает».

Выпивали, закусывали.

— Пешком с приисков шагали, али иначе как? — меж разговорами спросил Ефим.

— Где на машине подбросили, где телегой проехали, а больше пешком дорогу мерили, — ответил Хрусталёв.

Колобков после такого ответа укрепился в своих предположениях: «Про своих лошадей скрывают, знать, никак они в их деле не должны светиться, бросили — и с глаз долой…»

— Надолго в Якутске осесть думаете или отдышитесь и далее попрёте?

— Поживём дней несколько и сиганём по Лене вверх.

— А чего там?

— До Усть-Кута, а там поездом каждый до своего дому покатит. Не наше ремесло это — золото рыть, лучше землю пахать и пшеницу выращивать.

— Пшеница это хорошо, хлеб нужен, без него куда ж, никуда. То есть на ту сторону реки не вернётесь, возврата нет?

— Чего там забыли. Нет, Ефим, все концы обрубили. Какую попутную баржу самоходную надыбаем, на той без раздумья и поплывём, чтоб в зиму здесь не оставаться.

«Врут. Зачем же так тщетно яму маскировали? Что зарыли — явно стоящее, это уж факт. Э-э, нет, ребятки, не на того попали, вокруг пальца обвести это мальца можете, а я видел, как вы ковырялись, видел, а потому иное думается…» — своё размышлял Колобков.

— Хоть чего заработали?

— Кого там, мелочь выплатили, и ту всю прожгли. Но не переживай деньги за постой имеются, расплатимся. В дорогу чуток наскребли, оставили.

Ко сну отошли поздно, пили чай, много говорили.

Из разговоров Колобков для себя вынес массу непонятного, из которого складывались пояснения собеседников на его с виду простые наводящие вопросы. Задавал кои, не показывая открыто своё любопытство, а так, между прочим. Уклончивые ответы или невпопад сказанные слова гостей настораживали и уверяли его в своих догадках — путники непростые, скрытные, ушлые и просто так их не возьмёшь.

Глава 32

Утром Колобков поднялся раньше всех, предоставив гостям продолжение отдыха. Прежде чем выйти из дому, предложил самим приготовить что-либо поесть, показав места хранения продуктовых запасов. Объяснил: ему срочно нужно побывать у больного родственника, навестить его. Никаких родных и близких в Якутске у Колобкова не было, соврал постояльцам, дабы отвести у них всякие подозрения и мысли недоверия.

Наши герои, отметив про себя добрую душу хозяина дома, решили понежиться, а уж потом сварить похлёбку и вскипятить чаю.

Ефим же в это время уже подошёл к дому Князя. Оказавшись перед воротами с прилегающим глухим забором, услышал грозный собачий рык, а потом громкий лай. Пёс рвался с цепи, готовый кинуться и разорвать, кто пытался войти во двор. К воротам подошёл детина и, не открывая, спросил:

— Кто?

— Я, Ефим.

Ворота приоткрылись.

— Чего хотел, Колобок?

— До Князя пришёл.

— Звал или сам с чем пожаловал?

— Сам, сам, дело важное, можно сказать — горит.

Детина впустил Колобкова и, прежде чем закрыть ворота на засов, глянул наружу на улицу, нет ли чего подозрительного. Затем Ефима проводил в дом, предварительно известив Князя о прибытии раннего гостя.

Князь вышел не сразу. А когда появился и увидел Колобкова, спросил не здороваясь:

— Чего так спозаранку?

— Тема есть, со вчерашнего вечера покою не даёт.

— Нарыл, так выкладывай.

Колобков со всеми подробностями рассказал, каких путников вчера случайно встретил, чем были заняты, каким образом познакомился, пересказал беседу в позднее время с ними, что поселил их у себя дома, чтобы были на виду, выложил свои соображения.

Князь сидел на диване, не перебивал, слушал, а как Колобков выложил всё, промолвил:

— Занятно. — С минуту молчал и спросил: — Вопросами не шибко закидал их, не спрашивали, что шибко любопытный?

— Так я ж понимаю, сыпал так, между прочим. Но народец тот ещё, своё на уме.

— Ты вот что, Колобок, вертайся до дому и займи их чем, на день, а сам бегом вертайся и место укажешь. Махнём на ту сторону, глянем, оценим, чего там твои знакомые зарыли. Место-то не запамятовал?

— Приметное. Грибы тамоча собирал.

— Грибник… — усмехнулся Князь и рукой дал знать — разговор окончен.

Колобков, вернувшись, дома застал своих постояльцев за столом.

— Присаживайся, хозяин, пока горячо, — предложил Гребнев Ефиму.

— Не откажусь, рано поднялся и крошки в рот не бросил.

— Родственник-то как?

— Проведал, будет жить, — рассмеялся Колобков, присаживаясь к столу.

Закончив трапезу, закурили. Из курева в доме были папиросы «Казбек».

Хрусталёв прикуривая, заметил:

— Богато живёшь, Ефим, табак недешёвый.

— Махорку не уважаю — крепкая, а на такие папиросы денег пока хватает. Хотя любой табак — дрянь злотворная.

— Время терять не будем, на пристань пойдём, поспрошать кого, может, объявится какая оказия, так сразу и определимся.

— Вряд ли. Вчерась две баржи ушли, две или три стоят под погрузкой, а это кидай пару дней до отбытия. К тому ж чего толпой ходить, прогуляйсь один из вас кто и всё выяснит. Пристань недалече. Двое б мне подмогли по хозяйству, и без оплаты за жильё б всё решилось. Согласны?

— Можно, почему нет, — ответил Хрусталёв.

— В чём помочь надо? — уточнил Груздев.

— Во дворе видели чурки? Расколоть и в поленницу сложить, вся и работа, шибко подмогли бы.

— Шибко, значит, поможем, — заверил Гребнев.

— Тогда пару колунов дашь, ребята с твоими дровами и справятся, а я на причал двину, вернусь, тоже участие приму, — определился Хрусталёв.

— Вот уж спасибо, вот уж благодарность в уме оставлю, всё до снега мало-мало подсохнут, — обрадовался Колобков и, сделав на лице озабоченную мину, сообщил: — А мне отлучиться на день надобно, просьбу некую исполнить родственник попросил, слёзно просил, отказать совестно, вернусь нескоро, так что командуйте парадом тут без меня.

Колобков покинул свой двор. Хрусталёв следом отправился до причала судов, а Гребнев и с Груздевым занялись дровами.

Как только Колобков исчез за воротами усадьбы Мымрина, Князь позвонил Петру Морозову. Морозов, он же по прозвищу Китобой, получил задание срочно прибыть в дом Князя, прихватив с собой некого Немого.

Прошло не более четверти часа. К усадьбе Мымрина подъехал полноприводный «Москвич-410», за рулём Китобой, рядом пассажир, которого хотел видеть Князь. Оставив машину за воротами, означенные люди вошли в дом.

Князь поприветствовал вошедших, пожал каждому руку, пригласил присесть.

— На правый берег срочно сгонять надобно, покопаться кое-где.

— Точнее? — спросил Китобой.

— Точнее на месте узнаем, пока туман, но жуть занимательный.

— Как скажешь, машина у ворот.

— Сейчас с минуту на минуту Колобок прискачет, вместе и покатим. — Князь сделал паузу, затем спросил: — Лопата, надеюсь, в багажнике имеется?

— Валяется вроде.

— Ещё одну штыковую прихватим.

Колобков не заставил себя ждать, пришёл, как и велено, быстро. Во дворе его уже ждали. Все вышли за ворота, и их тут же закрыл придворный амбал.

Китобой сел за руль, рядом Князь, остальные на заднем сиденье.

Подъехали к переправе. Паром только что отчалил от берега.

Китобой сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул, замахал руками, требуя пристать к берегу.

Паромщик обернулся и увидел машину и подле неё четырёх человек. Среди них он узнал ту личность, с которой не хотелось бы встречаться, кто знал его, сторонились от греха подальше.

Самоходное плавсредство вновь уткнулось аппарелью в берег, и «Москвич-410» въехал на паром. Пассажиры притихли, рассматривая прибывших, затем отвернулись, стараясь не встречаться глазами с Князем и его сотоварищами, принялись созерцать реку и противоположный берег, до которого предстояло доплыть.

Паром причалил, пассажиры быстро покинули судно и поспешили по своим делам. Китобой завёл автомобиль и съехал на берег. Князь, Немой и Колобок заняли места в машине, и она, взметая пыль, помчалась по дороге.

Проехали примерно четыре километра, Колобков дал знать затормозить.

— Всё, дальше не проедем.

Китобой сбавил газ и вырулил в сторону от дороги, проехал, насколько позволяла растительность по бездорожью, и остановил машину.

Вылезли, закрыли двери и направились в глубь леса.

Колобков шёл впереди, за ним Князь, замыкали Китобой с Немым. Они несли лопаты и зорко просматривали окружающую местность.

Наконец Колобков остановился и, показав рукой, отрапортовал:

— Здесь! Здесь у этого ствола они рыли, копошились, положили лесину и смотались.

Князь оглядел земляную поверхность и нашёл её чуть отличной от той, что примыкала к указанному Колобком месту.

— Что ж явно здесь поработали. Давай копаем, заглянем в недра.

Китобой с Немым отволокли лежавшую лесину и с усердием занялись раскопкой. Грунт подавался легко, чувствовалось — потревожен недавно и не целик. Вскоре лопаты наткнулись во что-то мягкое. Разгребли песчаную осыпь и обнаружили ветки.

— Дальше лопаты отставить, кто знает, может, под ветками хрупкое что, ногами в яму не ступите, — предупредил Князь. Колобков смотрел во все глаза, они у него горели от нетерпения.

Китобой и Немой, вручную выбросив ветки, извлекли несколько мешков.

— Камней, что ли, наложили? — буркнул Китобой.

— А ну, вскрой один, — приказал Князь.

Вскрыли. В нём оказалось оружие — два автомата, разобранная двустволка и патроны, среди арсенала лежал и воронёный наган.

Князь взял в руки револьвер, повертел, осматривая.

— Товар суровый. Что ж за братва такая серьёзная? А ну остальные вскрывайте.

Вскрыли и остальные, они были весьма тяжёлые. Содержимое и удивило и ошеломило.

— Твою ж мать, столько золота! — воскликнул Колобков.

— Факт, прииск грабанули, — промолвил Китобой.

Князь возразил:

— Вряд ли, шуму с приисков не было, такая афера всю Якутию бы на дыбы подняла. С других мест металл, явно с других. Складывайте обратно всё по мешкам — и айда до машины.

— Зарывать яму? — спросил Китобой, когда сообща с Немым и Колобковым закончили упаковывать золото и оружие.

— На кой… Хотя приведите в прежний вид, пущай выкапывают, — усмехнулся Князь, поглаживая бородку.

— А не с Колымы ли металл этот? Помнишь, Князь, бум с Магаданской сторонки про сбитый вертолёт с золотом? Вполне могли эти бродяги авторами сей заварухи быть, вот и приволокли на лошадях через всю тайгу.

— Вполне. Судя по оружию, ребята матёрые, на такое не каждый отважится. Дальше известно: договорятся с каким-либо капитаном или шкипером, заберут груз и баржой по Лене.

— Семь футов под килем имя, — хихикнул Колобков.

— А ты, Колобок, молодец, грибник оказался фартовый. Рассчитывай на хорошую кубышку, на печи долго бездельничать будешь.

Перенесли все мешки до автомашины.

Золото погрузили в багажник, оружие в салон, сели на сиденья в машине и тронулись с места. Рессоры у машины заметно просели, ехали на пониженной скорости.

Повезло — паром ждать не пришлось, стоял у берега.

Вернувшись в город, Князь велел Колобкову покинуть машину, при этом бросил:

— Губами не шлёпай, замри, как истукан. Постояльцев своих не торопи с отъездом, виду не подавай, всё должно быть чики-пики, идти своим чередом.

— Да что ты, Князь, не пацан, поди, — ответил Ефим и ускоренным темпом зашагал в сторону своего дома.

Князя подвезли к его усадьбе. Прежде чем выйти из машины, он распорядился:

— Китобой, золото и оружие определи с Немым к месту, бросьте на весы, вечером подскочишь, порешаем, что к чему.

— На хозяев изъятого добра позырим или нет?

— Не стоит, ни к чему. Нам с ними пересекаться не резон.

— Хотелось бы посмотреть на их рожи, когда тайник свой вскроют, вот с горя яйца на себе рвать начнут.

— Что ж судьба таковая… Ребятишки край, какие тёртые, а посему переживут, нароют ещё, а наперёд умнее и осмотрительней будут.

— Да, опустошили братву, крепко наказали.

— Наказали? Нет, научили и житуху спасли им.

— В смысле?

— Во всех смыслах. С таким числом золота где-либо засветились бы, и тут тюрьмой не пахнет, а вышка корячится.

— Если новички, то да, спалились бы, факт.

— Всё, довольно языки тереть, до вечера.

Глава 33

Колобков открыл калитку своей ограды. Первое что он увидел, это отсутствие чурок и аккуратно сложенную поленницу дров. «Поработали», — с удовлетворением отметил про себя он.

Вошёл в дом.

Все трое постояльцев рассаживались за столом. От сковороды исходил парок, а в ней млела жареная картошка с мясом, лежал нарезанный хлеб, соления и бутылка водки.

— Ну, Ефим, ты прямо вовремя, мы тока — и ты тут как тут, — весело заметил Гребнев.

— А я завсегда вовремя, — рассмеялся Колобков.

— С дровами управились, лежат полешки один к одному, — доложил Хрусталёв.

— Видел, прямо в аккурат сложены, что значит мужики крепкие. А я родственнику помог, рад сердешный, аж слезу выронил.

— Так присаживайся, пока горячее, и по пять грамулек примем.

— Тут никак не откажусь.

— А ты прав был, два судна стоят под погрузкой, угольком наполняются. Послезавтра с утречка отправляются. Капитан попался мировой мужик, говорит, подтягивайтесь к десяти часам, на борт возьму. Так вдвойне повезло-то — до Мамы тянуть будут.

— Рад за вас, в путь добрый.

— Так что, Ефим, потерпи на две ночи.

— Хоть до зимы живите. — Колобков широко улыбнулся и опрокинул в рот стопку с водкой, при этом поморщился.

— Ефим, у тебя есть лодочники знакомые? — спросил Захар.

— Река есть, то и лодочники имеются. А в чём потребность?

— Послезавтра с утречка раннего подсуетиться бы нам надобно. А вернее до рассвета.

— Есть и не один.

— Можешь договориться сплавать с нами на ту сторону и обратно? Заплатим.

— В чём спешка, что за манёвры?

— Товарищ должен подскочить до правого берега, передать кое-что нам, так забрать и назад прямиком до причала. Уж очень с ним повстречаться надобно.

Колобков понял: мужикам нужно время переплыть на ту сторону, выкопать свои ценности и вернуться к лодке, а там прямиком на судно. В душе он хихикнул, но виду не подал.

— Отчего не договориться, есть такой, даже оплату не позволим с вас взять.

— Ну, зачем же так, всяк труд вознаграждаться должен.

— Должок за ним имеется, пусть отработает. Невелика служба вёслами махать, тем паче лодка большая с подвесным мотором ажно в пять лошадиных сил.

— Спасибо, Ефим, ты прямо находка для нас. Вот что значит сибирская натура!

— Ладно, чего там…

— Завтра побродим по Якутску, посмотрим город, когда ещё придётся увидеть.

— Посмотрите, полюбопытствуйте, город как город, с разницей той, что у чёрта на куличках, но край сам богатый всем, месторождений тьма-тьмущая: и золото, и алмазы, и серебро, железо рудное, уголь роют, уран добывают.

— И уран есть? — переспросил, удивившись, Груздев. — Вредная штуковина.

— Есть такое, на них больше заключённые пахали, а оно и сейчас сапогами землю топчут в ногу с местными.

Следующий день тройка друзей, как и решили, прогулялись по городу. Посетили несколько магазинов, побывали на пристани, Хрусталёв показал самоходку, что готовилась к завтрашнему отплытию. Проходя по одной из улиц, увидели кинотеатр «Айхал» — одноэтажное деревянное здание с невысоким крыльцом и красивой вывеской. Чтобы убить время зашли, купили билеты в кино «Максим Перепелица». Этот фильм смотрели в Магадане, но что было делать, коли до вечера ещё далеко. В зрительном зале рядом с Груздевым сидела девушка, она всё косила глаза на него и их прятала, если тот замечал на себе взгляд.

По окончании фильма, вышли из клуба.

— А ты, Тихон, заметил, как на тебя девица глазами стреляла? Прямо жгла, а в меня аж ревность вселилась — обидно, что не я приглянулся, — рассмеялся Гребнев.

— Видел, не слепой, — отмахнулся Груздев.

— Ничего, наши девки впереди. Все девчата хороши, выбирай на вкус. Ух, разгуляемся!

— Пошли до хаты, ухажёры. Спать пораньше ляжем, вставать рано, — заторопил Хрусталёв.

Колобков своих гостей разбудил до зари.

Они быстро оделись, на скорую руку съели по куску хлеба со свиным просоленным салом, забрали рюкзаки и, попрощавшись с Ефимом, покинули дом.

Колобков вышел из дому вслед за ними и посмотрел им вслед. Те спешно удалялись в сторону берега реки, где должен был ждать их лодочник Степан Рощин, с коим и договорился Ефим о содействии его постояльцам.

«Ну-ну, давайте, ребятки, поспешайте… Вы не знаете ещё, в какую задницу попали…» — Колобков ухмыльнулся. Его не смущало и ни одна ниточка нервов не ощутила неловкого трепета, что путники, встретившиеся ему в лесу, благодаря именно ему лишились своего крупного богатства, какой удар дожидается их впереди. Его теперь занимали мысли: сколько же Князь отвалит ему за столь удачный нагар? «Князь своё обещание сдержит, его слово кремень», — успокоил себя Ефим и вернулся в дом, занявшись личными повседневными делами.

Глава 34

Друзья подошли к берегу Лены. Рощин, сидя в лодке, вычерпывал ковшом с её дня воду. Одет был в плащ из тонкого брезента, на голове серая шляпа, в серых штанах, заправленных в резиновые сапоги. На корме установлен подвесной двигатель «Стрела». Завидев троих мужиков, спросил:

— Так это вас дожидаюсь?

— Нас родимых, — ответил Хрусталёв. — Можем трогать?

— Прыгайте по одному, рассаживайтесь, только оттолкнитесь.

— Звать-то тебя Степаном?

— Им самым.

— Тогда всё правильно, Колобков так и назвал твоё имя.

— В такую рань, вряд ли кого можно встретить, разве что рыбаков каких.

Рощин отгрёб веслом на глубину и завёл мотор. Лодка медленно набрала ход и, набрав максимальную скорость, взяла курс на правый берег.

Через несколько минут нос лодки уткнулся в песок.

— Ну, Степан, мы по делам, а ты дожидайся, — наказал Захар. — Дожидайся, не вздумай отлучиться куда, рюкзаки пока оставим в лодке.

— Чего так сомнением обижаешь, давно уж не мальчик, — с упрёком отреагировал Рощин. — Валяйте, а мне есть чем заняться — воду дочерпаю, а потом курну.

До заветного места добрались менее чем за час.

Вот дерево с широким комлем, рядом лесина. В нескольких шагах была зарыта лопата, припорошенная листвой. Взять её не составляло труда.

Убрали лесину. Первым за рытьё взялся Захар, налегал с силой, спешил. Друзья предлагали заменить, но он мотнул головой, мол, сам вскрою. Гребневу и Груздеву оставалось только лишь ждать.

Наконец лопата поддела ветку, лёгкое волнение прошло у всех по спинам — сейчас предстоит убрать ветки и поднять мешки.

Но что это?! Мешков под ветками не оказалось, под ними земляное дно… и сначала на лицах, можно было прочесть удивление и недоумение, а потом страх и отчаяние. Отчаяние такого размаха, что грудь каждого была готова разорваться на части, сердце будто хотело выскочить наружу. Нет, не описать состояние, которое творилось сейчас в их душах. Смятение, злоба, горе и безнадёжность с опустошением нутра, это был скорее криз тяжелейшего состояния, способного свалить человека с лишением чувств.

— Я не понял?.. — опомнившись первым, произнёс Хрусталёв. — Что за хрень?!

— Может, не там копаем? — с неуверенностью и дрожащим голосом произнёс Груздев, соображая, что говорит не то.

— Ты очумел, что ли! Как не там, когда там! Какая ж сука вскрыла тайник?! Какая?!! — ревел Захар, глядя в только что выкопанную им яму.

Гребнев молчал, у него от гнева перехватило горло, в мозгу же лихорадочно неслось: «Кто?! Когда?! Да это же невозможно!! Нет, ну никак невозможно!!..» И тут вдруг мозг встряхнуло, да так, что в глазах потемнело, но тут же отпустило, и новая волна раздумий охватила в голове серое вещество, и он увидел разгадку, страшную, но явную: «Хрусталёв… В тот день, когда мы с Тихоном кололи чурки, он отправился один на причал, узнать про судно. Его долго не было, пришёл, когда заканчивали складывать дрова, две-три охапки подмог и на этом всё. Где он был столько времени?.. Где?.. Да, конечно, смотался сюда, перепрятал и решил нас кинуть… Вот же сволочь, стервец, дрянь, гнилой ублюдок!..»

— Хватит, Захар, клоуна играть, — выдавил со злобой Гребнев.

— Какого клоуна? Боря, золото спёрли суки! Кто?!

— А, кроме тебя, некому, чего ты тут комедию разыгрываешь? Куда перепрятал? Где оно?

— Что-что ты сказал?! Боря, ты чего умом тронулся?..

— Я не тронулся, а ты, смотрю, и есть сука! — кипел гневом Гребнев.

— Что-что ты сказал?! Да я, да я!..

— Покажи, говорю, куда перекопал, и разойдёмся как в море корабли. Одну треть забирай себе, остальное наше и ковыляй той же дорогой в свой Магадан.

Груздев во все глаза смотрел на такой оборот. «А ведь прав Борька, точно Захар нас кинул, вот ведь падла!.. Но играет, как взаправдашний…»

— Гнида вонючая, — прошипел Груздев.

— Вы что сговорились?! Да за такие слова башку снесу, быстро на место мозги обоим вправлю! — Захар крепко схватил в руки лопату, готовый нанести удар за обиду.

— Попробуй только. — Гребнев из голенища выхватил нож. — Попробуй, сука!

Вновь вылетевшее обидное слово из уст Бориса понесло Захара на него. Он сделал взмах, но Гребнев изловчился, левой рукой перехватил черенок, а правой ударил Захара в живот. Нож вошёл по самую ручку. Захар нелепо повернулся, зажмурил от боли глаза, свалился на землю и закорчился, стонал несколько минут и затих.

Всё произошло молниеносно, будто это до тонкостей отрепетированный спектакль, только с той разницей — жуткий и реальный.

Гребнев и Груздев смотрели на убитого и молчали. Из оцепенения вышли спустя минуту.

— Ведь кончил его в горячке, а золото-то где? Где?.. Где искать?.. Ушло вместе с ним… Вот же зараза! — С отчаянием Гребнев бросил лопату.

— Всю тайгу не перероешь, сваливать надо.

— Надо, Тихон, а что нам остаётся делать, твою мать? Подчищаем яму и туда его, — в подавленном настроении произнёс Гребнев, глядя на труп Хрусталёва.

Тело зарыли, лопату забросили в кусты, и, сколько хватало сил, побежали к реке.

Отдышались у самого берега.

— А чего двое, где третий? — спросил лодочник.

— Передумал возвращаться, уехал на прииски. Давай на баржу, что на угольном причале. Пошевеливайся, Степан, самоходка вот-вот отойдёт.

— Один момент, — засуетился Рощин и завёл двигатель.

Оттолкнулись от берега, и лодка взяла курс на причал.

Издали с теплохода послышался сигнал: «Отдать концы!» — значит, оно было готово к началу отчаливания, прозвучал гудок, и Груздев с Гребневым заволновались, это заметил Степан.

— Не переживайте, догоним. Пока концы отдадут, потом малые обороты возьмут, мы и подскочим.

Поравнявшись с бортом грузового сухогруза, Гребнев с Груздевым замахали руками и стали кричать. Их заметили, подали верёвочный трап. Закинув на палубу три рюкзака, сами с ловкостью кошки перебрались за ними.

— А я уж решил, что передумали. А где третий-то? — спросил капитан.

— Остался, передумал ехать, двое нас, — ответил Гребнев, стараясь не встретиться с глазами капитана.

— Двое, так двое, судовой труженик вас сейчас устроит, располагайтесь, путь длинный, потом поговорим, сейчас на фарватер нужно выходить, не до вас.

Глава 35

Гребневу с Груздевым выделили два места в кубрике.

— Мала конура, но места хватает, — оценил Гребнев.

— Главное, крыша есть, не лето на дворе, — сказал своё слово Груздев, определяя к месту свои вещи. — А с рюкзаком Хрусталёва что делать будем?

— Пусть пока лежит, потом разберёмся. Другое из головы не выходит: как это меня понесло, разозлился и… Но ведь никак не мог предположить, что Захар такой гнидой окажется. Вот ведь как, Тихон, жизнь обороты добавляет, в момент всё может перевернуть. Да так перевернуть, что от злости зубы сточить хочется…

— А ведь он мог и не закопать, а перевезти с кем-либо в иное укромное место. Помнишь, Захар вернулся чуток подшофе, с кем пил, с тем и замутил. Знать, настоящий друг-то его был здесь, в Якутске. Надо же тихушник гнилой, а мы вроде помогайлами выступили. Столько страху перетерпели, такую дорогу вынесли — и на тебе… — сокрушался Груздев.

— Не трави душу, Тихон, не трави, у меня до сих пор от этой твари руки трясутся.

В кубрик заглянул матрос.

— Вас капитан к себе на чай зовёт.

— Тебя как звать, моряк? — спросил Гребнев.

— Василий.

— Вася, а скажи, как капитана по батюшки звать?

— Иван Фёдорович.

— Ещё вопросы будут?

— Никак нет, товарищ матрос.

Василий исчез с улыбкой на лице, а Борис с Тихоном достали из рюкзаков бутылку водки, солёную свиную грудинку, что угостил перед отъездом их Колобков, и направились к хозяину самоходки.

Капитан встретил радушно.

— Проходите, присаживайтесь. Как говорят: в тесноте, да не в обиде.

— Иван Фёдорович, не возражаешь, если мы к столу что выложим? — спросил Борис.

— А что у вас там?

— Пузырёк водки и шматок сала.

— Вообще-то я крепкое не особо уважаю, и вам не советую эту гадость потреблять. Но за знакомство чуток можно, — согласился капитан. Достал три гранёных стопки, стаканы же, приготовленные под чай, отодвинул в сторонку. Нарезали хлеба и сало, разлили алкоголь по стопкам, дружно подняли.

— Вижу, в курсе, как меня величают, а как вас?

Гребнев и Груздев назвались и поочерёдно пожали шкиперу руку.

— Что ж, будем знакомы. — Иван Фёдорович выпил содержимое стопки, поморщился и отставил её к стаканам. — Всё хватит, это моя норма, а вы, ребята, как уж душа просит.

Закусили. Гребнев с Груздевым выпили ещё по одной и присоединились к питью чая. Горячий, обжигающий губы, чай ещё больше разогревал кровь, насыщенную алкоголем, отчего немного захмелели.

— А чего ваш друг так резко поменял решение, взял и остался, неужели срочно жениться на ком собрался? — Иван Фёдорович улыбнулся.

— Пожелал на прииски вернуться.

— Засосала, значит, его золотая лихорадка, так со многими бывает — на год приедут, потом на всю жизнь остаются — деньги притягивают.

— Так и заявил нам: чего, мол, без денег домой возвращаться, отпашу до конца сезона, а там видно будет. А нам в Якутии не нравится, морозы больно крепкие.

— Каждому своё. Я вот с детства мечтал моряком стать, так и стал им. Правда, по морю не ходил, а всё по реке, уже тридцать пять лет ноне будет, как плаваю.

— Ого, стаж приличный.

— Не маленький, годы идут, а работу бросать не хочется, нравятся мне Ленские берега, её столбы знаменитые. По Витиму не раз ходил, до Бодайбо. Слышали о Ленских приисках?

— Знаем такие, как не знать, туда и путь держим, родственники там живут, вот и хотим на какой прииск устроиться, — пояснил Груздев.

— Значит, и вам золото покою не даёт, надо же народ какой, чего вас к нему тянет, словно магнитом притягивает?

— Работа нелёгкая, но заработки хорошие, денежная.

— А ваш товарищ мне говорил, что на Ленские прииски давно хотел попасть, ан нет, раз отделился от вас. Долго мы с ним сидели, разговаривали, компанейский простой мужик, мне он сразу понравился. Ждал меня долго, пока я в конторе вопросы разные решал. Прихожу на судно, а матрос говорит: там меня какой-то человек дожидается, предложил ему позже прийти, так нет, остался, уж как три часа ожидает. — Иван Фёдорович достал папиросу, чиркнул спичкой и прикурил. — Увидел меня, сразу поздоровался, сказал, дело ко мне неотложное есть. Зашли в каюту, он мне и просьбу свою выложил: взять вас троих на борт. А как узнал, что до Мамы идём, сильно обрадовался и решил меня угостить, я отказался, мол, водку не пью, а он тогда говорит: по пивку, может? От пива я не отказался, пиво варят в Якутске доброе, но, кстати, замечу, будучи в Бодайбо, там пиво пробовал — куда лучше. Сгоняли матроса на берег, денег на пиво он дал. А потом сидели, пили, рыбкой вяленой заедали, о жизни балакали, в общем, просидели мы с ним половину дня и не заметили, как к закату светило свалилось, а у меня дела ещё не все по бумагам сделаны, он тоже заторопился — ребята ждут меня, сказал так.

Гребнев, сменившись в лице, спросил:

— Иван Фёдорович, так Захар в тот день всё время был с вами, вы так долго сидели?

— А чего так удивляешься? Разговорились, душу друг другу раскрыли, у меня детство тяжёлое было, и у него не лучше, вот и расклеились.

Гребневу стало плохо — внезапно сдавило грудь, пред глазами пошли мутные круги, резко сменилось настроение и у Груздева. Этого никак не мог не заметить капитан, и он с тревогой в голосе спросил:

— Мужики, что с вами, на вас лица нет?

— Дурно что-то, — вымолвил Гребнев.

— На столе из еды нет того, чтоб отравиться, наверное, водка не так пошла.

— Бывает иногда, — соврал Гребнев. — Можно я пойду, прилягу?

— О чём разговор. Тихон, давай подмоги другу, проводи в каюту и сам приляг, тоже бледный весь как лунь. Вот за что я эту водку и не уважаю, иной раз одна беда от неё и только.

Гребнев лежал и дышал тяжело, его подташнивало. Груздев чувствовал себя легче, но настроение было отвратительное, гадкое.

Борис привстал, взялся обоями руками за голову.

— Какая же я сволочь… Какая же я дрянь… Ни за что ни про что загубил Захара. Как так мог? Как мне дурно, как противно…

— Борис, не казни себя. Что можно было иное подумать в той ситуации, когда всё сходилось на Хрусталёва. Согласен, погорячился, но и он ведь с лопатой не на шутку размахнулся, снёс бы башку тебе, если б не…

— Так разобраться надо было б, а тут как разум за разум зашёл, и погнало меня, словно супротив воли. Э-эх, твою ж мать!..

— Что говорить, вскипели мы оба, как два чайника, я и сам был готов зубами вцепиться в Захара.

— Не прощу себе, нет, не прощу… Пусть земля тебе будет пухом, Захар, свидимся на том свете, на колени пред тобой упаду. Ох и развела нас с тобою судьба, ох и развела…

Глава 36

К вечеру у обоих друзей нутро отпустило, глотнули прямо из фляжки по нескольку глотков спирту, закусили.

— Кто же это нас так наказал? — мысли вслух выложил Гребнев.

— Не иначе выследили, или собака след взяла.

— Но кто? Кто? Милиция, так нам бы засаду устроили, бандюги какие, так нас дальше трясти бы начали, допытываться: кто такие, откуда, да всё ли золото здесь.

— Мистика.

— Не то слово. Но само-то оно не выкопалось. Кто? От дум крыша съехать может. Никого же в округе от нас не было, как и кто мог вызнать о тайнике? И зарыли, как не тронуто. Сволочи!..

— Правильно сделали, что с Якутска свалили, а то б и положили нас те, кто золото взял. Думаю: они знают нас и решили выждать.

— Может, ты и прав, свалили вовремя. Три дня назад богачами были и разом нищими стали. Не зря говорят: богатые тоже иногда плачут.

Вышли на палубу, увиделись с капитаном. Иван Фёдорович справился о здоровье, а когда услышал, что всё наладилось, пожурил:

— Вы кончайте мне тут тоску на себя напускать, молодые ещё хандрить, — произнёс и пошёл по своим делам.

— Иван Фёдорович, а что у тебя судовой механик такой древний? — спросил Груздев.

— Какой же он древний, по весне юбилей свой отметил — шестьдесят пять.

— Голова как снег, а лицо со шрамом и морщинами расцарапано, выглядит как дед, — обрисовал Гребнев.

— На вид да, чего хотите, две войны человек прошёл, и окромя войны горя хлебнул всякого, столь перенёс, нам троим не осилить.

— Надо же…

— То-то. Наслышан, жизнь так его потрепала, диву даёшься. Но не сломался, нет, держится за счёт, что не на печи сидит, а при деле и Бога славит, дух в нём истинного мужика русского, благодаря таким во всех войнах ворогам и сворачивали шею. — Капитан выбросил окурок за борт судна и продолжал: — Я Тараса Емельяновича на другого механика не поменяю, с ним могу хоть вокруг света на самоходке отправиться. Движки как себя чувствует, ухо приставит и сразу слышит, в чём сбои, что не так, руками поколдует, и всё запоёт, завертится, закрутится, как надо. Фамилию он редкую носит — Золоторуков, а оно и есть так — руки золотые у него. А про электрическую часть и говорить нечего — дока, почему в штате и не держу отдельного электрика, а ему доплачиваем. — Иван Фёдорович взглянул на часы. — Что-то я разговорился, пойду смену судоводителей проверю.

Над рекой спустились сумерки. Гребнев с Груздевым остались одни, перекурив, спустились в кубрик. Ночь прошла для обоих неспокойно — оба во сне ворочались, а Гребнев и тихо стонал, вероятно, снилась ему безумная трагедия, случившаяся меж ним и Хрусталёвым, потерю друга он переживал, она не выходила из головы, а прерывалась лишь в минуты общения с кем-либо. Размышлял и о тех, кто так ловко их обокрал — оставили без золота, доставшегося им со столь невероятными трудностями, на которое возлагали многое: светлую и богатую жизнь. Золото пропало в одно мгновение, таинственно и необъяснимо, оно как растворилось, а с ним из душ испарилось предвкушение блага, взамен вселив в неё изнывающую пустоту.

Утром Груздев обмолвился о сне.

— Боря, ты знаешь, кто мне мельком привиделся ночью?

— Знаю — Захар.

— Как догадался?..

— По себе знаю, тоже привиделся — никак из головы не выходит. Всю ночь с ним разговаривал, а под утро только и отпустил меня. Но, ты знаешь, весёлым виделся, зла на меня не держал, будто ничего меж нами и не произошло. Представляешь, спросил я его: где наше золото? Так он молчал, молчал, а потом выдал: ищи золото в другом месте, наше золото далеко в… а тут сон и пропал. Может, и подсказал бы, где оно, там сверху ему видней, а скорее — где ж такое ему про то знать.

— Об этом знают только враги наши, нам неведомые и жутко сведущие, — вздохнул Тихон.

Перекусив, вышли на палубу. Осенняя свежесть утра обдала лицо, старалась проникнуть под фуфайку. Друзья плотнее запахнули ватные куртки и закурили. Мимо грузового сухогрузного теплохода медленно проплывали берега Лены, любоваться ими представляло одно удовольствие, безмолвная тайга, примыкавшая к реке, сменила свою окраску — многие лиственные деревья сбросили листву, а на этом фоне куда контрастней выступили хвойные ели и сосны. Пройдёт немного дней, и начнут принимать они на свои мохнатые лапы снег, лёгкий и пушистый, он закроет и землю, зверь же добавит себе подшёрсток, и попробуй его одолеть в суровую зиму. Морозы и наст заставят всю лесную тварь пропитание добывать активней, это не лето — куда не ступи, вот оно, щипай и жуй, только медведям и иным спящим зверушкам холода не страшны: сон до весны с накопленным жиром — гарант зиму провести беззаботно.

— Смотрю, молодёжь на природу любуется, — прервал мысли подошедший к Груздеву и Гребневу судовой механик.

Друзья очнулись от раздумий, а Тарас Емельянович продолжал:

— В таку пору токо утро зябит, часок спустит и телогрейки сымите. Видать, по Лене впервой, раз всё в диковину.

— Первый раз, мы ж с Иркутска, а там Ангара, Байкал.

— Слыхал и про Байкал и Ангару, однако не бывал там, но читал, места красивы. А у нас куда дивнее. Проходить Ленские столбы станем, шею гнуть будете, глядючи на скалы диковинные, вот ужо природа-мать чудных замков настроила. Сам-то я с Ленска, мать моя и показала здеся свет мне божий. Парнишкой малым был, сиротой остался — отец от нужды подался на золотые прииски Якутии, там и остался — убили какие-то злыдни его, а чего и как, толком неведомо и не знаю, где земля его приняла, а можа и в болото спустили. Слух дошёл: вроде как заработок в пути отняли, а ён сцепился с грабителями, да не осилил их. А мать на сплаве леса затонула. Брёвна разошлись меж собой, а она меж них и соскользнула в воду. Брёвна сомкнулись, а она ж под плотом и оказалась, бьётся тамочи, бедная. Сплавщики рассказывали: билась под ним, да где там мощь такую раздвинуть, лес-то крупный, кинулись было работяги подмочь, но опоздали, ушла, так и не всплыла. Ох и смерть страшную приняла, не дай бог никому. Слезьми я ревел горькими. Пропали оба родителя, словно ушли куда, и не воротились. Но я-то соображаю, что не в гости подались, чтоб вернуться, совсем меня бросили супротив воли своей, вот и ревел днями. Люди добрые пожалели, взяли на содержание, подрос, помогал имя. А как-то по юности и сам чуть было не утонул. С сотоварищем на лодке плыли, а вода большая быстрая, в водоворот попали, закрутило нас, махались вёслами, кое-как одолели, из сил выбились, а тут новая напасть — на камень налетели. Плоскодонка старая трухлявая, а вода волны бросает. Так об камень лодку нашу перевернуло, а мы порозь оказались. Сотоварищ кричит о помочи, а кто ж спасёт коли нет никого рядом, а я сам ещё в худшем положении. Ударил борт лодки меня по голове до потемненья в глазах, вода книзу тянет, да так крепко, словно сапоги на мне из железа кованы, ртом и носом воду хлебаю, дышать не могу. Такой страх обуял, до потрясенья души. Думаете самой смерти испужался? Нет, не смерти, а что ум мой сейчас канет ко дну и навеки. Барахтаюсь, тону и муки принимаю, а у самого мозг знать даёт: вот сейчас утонешь, и все думы с мыслями пропадут разом. О чём мечтал, всё исчезнет, всё пропадёт в мгновенье ока, меня не станет, исчезну, одно тело бездыханное люди поднимут, а оно уж не будет ни думать, ни мечтать, а что-либо руками сделать — и вовсе об этом забудь. Тону беспомощно, а душа и Бога вспомнила. Из сил последних кричу: «Господи, спаси и сохрани мя, вынь мя из омута страшного!..» Поверите или нет, но рука нащупала бревно. Как же я ухватился за него, словно клещ, а сам думаю: не иначе как Господь иль ангел-хранитель лесину под меня подсунул. И выплыл же, выплыл, спасся, а товарища я больше не видел, пропал… Вот и укрепил себя: Бог есть! А то ведь было время, подводили так: не моги о нём думать, церкви рушили, ан нет, есть Он, Спаситель наш, с большой буквы о нём говорить следует и вера должна быть, как без неё. Никак нельзя, и заповеди завсегда помнить надобно и исполнять потребно. А ежели грехами кто обрастёт, так Господь воздаст каждому своё по их тяжести. Кто с лукавым свяжется, тот в сети непременно его попадёт, а из сетей евоных, ежели слаб душою, трудно, ребятки, выбраться, ой как трудно, а людям это невдомёк, это ж потом каются, да поздно. Смолоду надобно детей наставлять разумности.

— Про то, как чуть было не утонул, прямо жуть какая, но выжил же и в люди выбился, уважает тебя народ в пароходстве, капитан рассказывал, — Гребнев глянул на Тараса Емельновича.

— Уважают, спасибо на этом. А чтоб до уваженья дожить, сколь перенести пришлось, один я в курсе и Богу ведомо. А Гражданская началась, обороты такие были — сёла и деревни наши не знали, куда деваться, то ли с белыми здоровкаться, то ли с красными лобзаться, а тут и анархисты своими флагами размахивали, банды разных мастей то тут, то тамочи. Короче, повоевал я, ранений несколько получил, два раза у белых в плену был, секли, задумали на верёвке взвесить, увернулся — сбёг. Гражданская закончилась, устроился рабочим в речном порту, а страсть как тянуло к моторам. Это ж механизмы! Попросился в помощники на один пароход, взяли. Случались поломки, так я всё до винтиков-болтиков изучал, понять хотел до тонкостей механизмы крутящиеся, валы перебирал, вникал, в чём движения ихные заложены. Через год не хуже всякого моториста работать начал. Заметили моё умение и на новый пароход взяли, что баржи таскал по Лене. Сколь радости было, трудно пересказать, это ж надо — агрегаты парохода доверили! Полез дальше — электрику пытать начал, занимала она меня больно. И чего думаете? И эту науку одолел. И пошла моя служба, как подобает, и дале так бы трудился, и семью наметил построить. А тут опять напасть, да такая, хоть ложись и помирай… — Тарас Емельянович замолчал, достал кисет, развязал, оторвал кусочек газеты, сыпанул в неё щепотку табака, край бумаги смочил слюной, завернул и «склеил». Прикурив, пустил дым и глянул на воду.

— А что за беда-то, Емельяныч, приключилась? — заинтригованный необычной судьбой судового механика, спросил Груздев.

Тарас Емельянович, по возрасту годившийся Тихону почти в деды, оценивающе глянул на него, потом взгляд перевёл на Гребнева.

— Интересного мало, но коли время деть некуда и любопытство донимает, высказаться можно. На ентом пароходе был ещё один моторист, молодой, но оказался ядовитым, как змея, это я ужо потом понял, когда в беду окунулся. Чтоб себя пред начальством показать учёней, чем я, так такие пакости выдумывал, в век не задумаешься. И вылазили происки евоные супротив мя пред капитаном, а он мя гнобить начал, мол, выгоню, другого приму, а мя обида берёт, гложет. Этого паршивца моя зарплата прельщала, а он меньше получал, вот и вздумал такой манерой мя выжить, моё место приметив. Кажный раз сменяю его, а тут моторы как подменяют — то одно застучит, то перебои, а то и вовсе глохнет. Я, конечно, неисправности находил, исправлял, о кознях же его неслучайных, докладал капитану, а тот попался такой, что ему не до правды, ему есть факт — раз в мою смену, значит, я и виноват. Я до начальства и бумагу положил, разобрались. Паршивца в матросы перевели, а капитану за проявленное безразличие выговор и премии лишили. Ох и взъелся он на меня, виду прямого не показывает, вдруг жалобу напишу, а нутром чую — злобу затаил. Вообще-то по натуре я не жалобщик, но ведь заедает боль от несправедливости. — Тарас Емельянович самокрутку в рот вставил, затянулся, но дым не втянул — погасла, достал коробок со спичками, вынул одну и чиркнул ею по краю коробка, прикурил от огня и вновь раскурил и, глубоко затянувшись, продолжал рассказывать: — Так либо капитан сам, али этот моторист, до сей поры не знаю, одно скажу: на дворе был тридцать седьмой год, хватали кого не попадя, вроде как врагов народа выискивали и кого по тюрьмам, кого к стенке ставили. Меня этакое дело не касалось, чего мне бояться было, я весь на виду: и не враг народу нашему, не украл ничего и в делах супротив государства не замешан. Так, в один из вечеров домой ко мне пожаловали сотрудники НКВД. Гляжу на них с удивлением — без стука вошли, через порог перевалили не здоровкаясь. «Собирайсь», — говорят. «Куда, зачем, почему?» — я интересуюсь. А старший: «Много разговариваешь!» — да как стукнет мя, где ж тут иное что спросишь. Увезли, в камеру определили, ночь просидел, а утром вызвали к какому-то офицеру, а тот подаёт бумагу и говорит: «Подпиши и будь свободен». Я мал-мало глазами по ней пробёг, толком ничего не понял, волновался сильно, черканул. Офицер крикнул двух солдат и дал знать имя: «Забирайте!» — «Как, — опешил я, — забирайте, куда забирайте, коль подписал и свободен». А оказалося я себе приговор подписал, да такой, что своей закорючкой отправил себя на Колымские прииски, на зону, где заключённые разных мастей горб гнули. Мать моя родная, чего только я не передумал, как только я не страдал, мучился. Объяснений никто моих и слушать не хотел, ты, говорят, вредитель государства и место твоё в тюрьме, скажи спасибо, что под расстрел не поставили. «Так в чём вина-то моя?» — спрашиваю. «В плену у беляков был ранее?» — «Был два раза», — отвечаю. «О как, аж два раза! И жив остался. А почему? На их сторону перешёл и лазутчиком заделался, вынюхивал, тайны выведывал и врагам доносил. Жизнь сохранил, и думал, всё забвенью канет? Нет, свидетели на то имеются. К тому ж занимался в пароходстве подрывной деятельностью». — «Чего? Какие свидетели, какой деятельностью?» — У мя ажно лоб вспотел. А оне мне и выкатили: «Ты дураком не прикидывайся. Кто агрегаты на пароходах приводил в негодность? Кто уважаемых людей пред начальством выставлял в недостойном свете? Да и бумагу ты, не супротивясь, подписал…» «Ах, — думаю, — вот откуда ветер дунул. Да как же мне дотянуться до капитана или подонка того, а окромя больше некому такую клевету страшную на мя наговорить, чтоб до шеи их дотянуться и своими руками горло сдавить, чтоб в обратную сторону всё развернуть». Но слушать мя никто не пожелал, и положение моё усугубилось до крайности. И к Богу прибегал, молился, но ничего не менялось. А потом подумал: «Бог высоко, а здесь на земле злые люди на пути моём попались, не сломить мне их разум затуманенный». Но надежда мою душу не покидала, всё одно помнил Господа и обращался к нему с мольбами. Привезли мя в зону и в первый же день на горные разработки отправили. И первое что увидел, не поверите. Большой круг заключённых плотной стеной стоят и орут матом, а в серёдке того круга собака мечется. Носится бедная, хвост поджала, визжит — ей выхода нету. Краснопогонники, что охраняют заключённых, хохочут, вроде комедию какую смотрят. Круг сужается, один зэк изловчился и поймал собаку за лапу, та и визг со страху потеряла, потому как порвали её руками всей толпой. Тут же шкуру сняли, огонь развели, котёл на него и тушку животины на воде заварили. Жрут, давятся, а некоторые и в драку лезут, если ложкой меньше всех из котла черпать удаётся. Куда я попал, думаю, это ж не люди, хуже свирепых зверей. А как окунулся в жизнь лагерную, так удивляться менее стал, кормили с большим недостатком, что положено по норме не давали, работники зоны приворовывали, и мясо и крупы, макароны и муку. Чего хотите, хлеба положенного в сутки не едали, а давали половину, тушёнку от случая к случаю ели, хотя должны были выдавать регулярно. А труд тяжкий, на него сил много требовалось, а где ж силы эти взять, коли так кормят. С одёжкой тоже не жаловали. Много такого брата сюда попало, такового ж, как я, оклеветанные осведомителями разными, завистниками, политических полно было. А люди среди политзаключённых были хорошие, много правильных людей повстречал здесь наряду с отъявленными бандитами, ворами и убийцами, а страдать приходилось всем одинаково, да как ещё приходилось терпеть несправедливость на душе, к тому ж отношение грубое и отвратное. Бывало, и расстреливали за мелкое неповиновение, а если план не выполнили, сие саботажем оценивали, так пачками наземь ложили, рвение к работам такой манерой придавали, чтоб им ни дна ни покрышки. Прости, Господи, мя за слова недобрые, — Золоторуков перекрестился и продолжал: — Присел как-то ко мне один старец, доброй души человек, видно по нему было вот-вот Богу душу отдаст. А может, и не старец он был, а с виду, от того что жизнь весьма потрепала его. И молвит мне: «Примечал, в небо смотришь, крест перстом на грудь кладёшь и что-то шепчешь, знать, молитвами занят и всё от глаз чужих прячась». Расспросил мя о жизни былой и как попал сюда. Я пред ним, как исповедался, раскрылся, как пред батюшкой в церкви. А он и сказывает: «Все беды и несчастья сопровождают тебя от грехов предков твоих, но не от матери исходящие и не от отца родного, а от их предков. Оно и дальше так будет, пока грехи все ихные не замолишь и не выстрадаешь, а потом всё стихнет, уйдут беды твои. Только стерпеть надобно, и жить самому без греха. Господь милостив, услышит тебя, поверь, всё будет хорошо у тебя, я это вижу…» Так он мне сказал, а через день не стало его, покинул землю грешную. Что он видел и как мог узреть моё будущее, не пояснил, а я не спрашивал, грех знать своё будущее. Вот сейчас сказал: ушёл человек в землю грешную, как люди привыкли говорить, а сам я думаю иначе. Земля сама по себе не грешная. Это благодать свыше данная, она кормилица наша, а вот люди-то и есть грешные, ходят по ней и грешат, не ведая, что творят, и гневят Господа.

— И что потом? — Груздев непрестанно смотрел на пожилого механика.

— А что потом. В декабре сорокового по моему прошению подняли дело моё, изучили, проверили и выпустили из-под колючей проволоки, освободили как незаконно осужденного. Никто не извинился, что попал по доносу грязному и настрадался, здоровье подорвал. Но душа ликовала от свободы. А тут сорок первый, немец фашистский попёр, опять катавасия, да такая, ажно на четыре года с горем и кровью людскою смешанная. Где токо не бросала мя война эта проклятая, в каких токо переделках не побывал, но и эту тяжесть на плечах вынес, руками и ногами о землю царапаясь. После войны облегченье-то и настало. Как тот старец предвидел, так и вышло — спало, будто кто с меня мешок соли снял и ноги из болота вытягнул. Вся жизнь сызмальства проскочила, как кино, и думаю: нет, не со мной всё это было, не со мной…

А как жизнь наладилась, женился, сына Бог дал. В школе сейчас учится, толковый парень, капитаном дальнего плавания мечтает стать. Мы ж с женой за него радуемся, жить хочется, глядючи на него. А годы-то нас поджимают, а успеть потребно поднять его на ноги твёрдые и на путь истинный наставить, чтоб в люди большие вышел, достойным человеком стал, а уж потом скончания века своего дожидаться. Вот так, молодёжь, поплакался я вам, встревожил душу свою, а вас не развеселил. Уж извиняйте, сами любопытство проявили.

— Сложную жизнь, Емельяныч, прожил ты, сложную. Тебе б книгу о себе написать.

— Хм, — ухмыльнулся рассказчик, — чего выдумал. Это малая часть, что поведал вам. Путь длинный, охотка появится, так перекурим вместе, — сказал и подался по своим делам.

Глава 37

— Интересно, какая скорость судна? — задался вопросом Груздев, глядя на волну, отходившую от сухогруза.

— Можно спросить кого-либо из команды, наверняка знают, — отозвался Гребнев, так же созерцая реку, но думая о чём-то другом.

— Сколь идти суток будем? Тащимся как черепахи.

— Плывём, не ногами шлёпаем.

— Смотри, Емельяныч нарисовался, давай кликнем его, — предложил Груздев, завидев его поднявшегося на палубу.

— Тарас Емельянович, есть время курнуть?! — оторвавшись от дум, кликнул механика Гребнев.

Золоторуков неспешно подошёл к пассажирам и объявил:

— Где-то половину пути до Олёкминска осталось, почитай три сотни вёрст покрыли.

— Это что ж получается за сутки триста — и скорость нашей посудины выходит… — Гребнев задумался, подсчитывая скорость.

— Чего напрягаешься, — сбил подсчёт Золоторуков. — Самоходка озёрного типа по стоячей воде шестнадцать километров за час даёт. Река бежит, как в бумагах пишут, в середнем четыре, отыми, получается двенадцать километров за час, а чем выше пойдём, река быстрину больше даёт, так что все пять-шесть откидывай, вот и скорость тебе середняя — десятка или одиннадцать на час. А тут уж километры кидай. До Олёкмы шестьсот, двое суток выложи, а до Мамы вроде как чуть боле тысяча четыреста. Вот ты, молодой, и прикинь.

Гребнев вновь взялся за расчёты в уме, а Тарас Емельянович перебил снова:

— Не считай, так скажу, сколь ужо плаваем, реку знаем и где когда будем тоже. В Маму придём на шестые сутки, полных шесть дней — это норма.

— Терпимо, — обрадовался Груздев.

— Любуйтесь природой, когда ещё придётся побывать в этих местах. Вона наша река сибирская, какова широкая и красавица, беречь её надобно, коли душу радует. Иноземцы и те тут появляются, туристами себя называют, во все моргалки глядят и ахают.

Золоторуков оказался прав — в посёлок Маму сухогруз пришёл в конце шестых суток, а если точнее, к началу седьмых. За время пути много друзья разговаривали с капитаном, перекидывались словами с судоводителями, но больше общались с Тарасом Емельяновичем. Слушая перипетии его сложной жизни, Гребнев с Груздевым нашли его человеком сильной воли, со стойкой верой в Бога. И, как-то вспомнив шофёра из Магадана Даниила, подметили: это два человека, так страстно верующие, и так обоих тряханула жизнь, но больше под «жернова» попал Золоторуков, перемоловшие его судьбу до преждевременной старости.

Когда шли по реке Витим, на берегу увидели медведицу с медвежонком. Пестун с любопытством смотрел на теплоход, а мамаша, рыкнув, заставила его углубиться в лес.

— Тайга, чего хочешь, для них она дом родной, — сказал подошедший Золоторуков. — Не дай бог с имя встречаться.

— А что, Емельяныч, было дело?

— Было раз, на всю жизнь запомнил, и след остался, — Золоторуков пальцем ткнул в шрам на щеке, затем приложил руку на на грудь, добавив: — И здеся тоже.

— А я думал война след тебе оставила, — сказал Груздев. — Расскажи про медведя.

— Отчего не поведать, можно.

И Золоторуков рассказал следующее:

То произошло в конце сороковых, история особая. Был у него хороший знакомый медвежатник, некий Михаил Роткин. Добывая пушнину, высмотрел он берлогу со спящим медведем. Логово в глуши, привлекло его внимание небольшое отверстие в снегу, а из него, заметил, исходил еле приметный парок, понятно — спит и дышит косолапый. Собрался этот Роткин с таким же, как он охотником, выкурить этого медведя из берлоги и уложить. Поделился об этом с Золоторуковым, а тот, что зимой особых дел нет, напросился с ним на охоту. Шибко любопытно было глянуть, как хозяина тайги расшевелят и забьют, а там и медвежатины отведать, дело-то к новогоднему празднику подвигалось.

Приехали. Роткин с другом договорились: друг шестом медведя тревожит, а Роткин стоит с двустволкой наизготовку. Безоружному же Тарасу сказали стоять поодаль. Хотя Тарас был небезоружный, на ремне штанов в ножнах имелся нож — трепетно хранимый подарок однополчанина в День Победы. Нож добротный, из дамасской стали. Но с таким оружием, безусловно, Золоторуков и не собирался вступать в схватку с крупным зверем, и на него не возлагалась этакая миссия.

Все на местах — Роткин взвёл курки и приготовился к встрече разбуженного зверя, его напарник шестом разворошил снег и давай ковырять им нутро берлоги, явно ощущая при этом, что упирается в мягкое тело медведя. Сначала послышалось недовольное сопение, затем рык, и тут показалась его мохнатая морда и вылез наполовину. Роткин сделал шаг вперёд для лучшей опоры и нажал курок, но неожиданно нога соскользнула по камню, и выстрел прошёлся мимо цели. Второй спуск курка к ужасу для всех дал осечку. Медведь, окончательно разбуженный резким звуком выстрела, бросился на людей. Пробежав мимо Роткина и его товарища, он накинулся на Золоторукова и подмял его под себя. Всё произошло настолько стремительно, что все трое опешили. А Тараса охватил жуткий страх, спрятавшийся где-то в желудке и в ногах. В жизни не видел медведя, а тут вот он нос к носу, свирепый и готов порвать на куски. Тело онемело, а в сознании пронеслось: «Дам слабину, не буду супротивиться — пропаду!» И это придало Тарасу неимоверные силы. Обеими руками он упёрся в мохнатую грудину медведя. Но что для такого разъярённого зверя человеческие мускулы? Он лапой сбил обе руки и пастью дыхнул в лицо Тарасу. О, какой же это был ужас, видеть раскрытую пасть! Теперь, упёршись локтями, он защищал лицо, одновременно пытаясь изловчиться и выхватить из ножен нож, но это не представлялось возможным — был придавлен, а передние лапы терзали ватник, одной лапой медведь сшиб шапку и задел лицо. Если б не шапка, скальп остался бы в когтях зверя. Медведь чуть приподнялся и снова оскалил морду, показав крупные клыки, и эту ситуацию мгновенно использовал Тарас, он выхватил из ножен нож и вонзил его лезвие в пасть разъяренного медведя. Зверь взревел от боли, бросил жертву и отскочил в сторону, лапами тёр морду, его злоба вырвалась из пасти громовым рыком. Роткин использовал удачный момент и выстрелил. До этого, пока зверь трепал Золоторукова, он стрелять боялся из-за страха попасть в Тараса. Медведь свалился на бок. Роткин быстро перезарядил стволы, но стрелять уже не пришлось. От удачного выстрела медведь не вставал, а только четырьмя конечностями пытался подняться, но, обессилив, стал вялым, по вздрагивающей шкуре пошли предсмертные судороги. Косолапый крепко поранил Золоторукова — порвал ему щеку, прошёлся по груди когтями, содрав небольшой участок кожи, исцарапал руки. Если бы не зимняя одежда, вряд ли он остался живым.

Теперь было не до медведя, срочно следовало доставить Тараса до больницы — боялись как бы не получил заражение крови. Вышли на дорогу, отвязали лошадь и на санях погнали до дому. Оставили Золотрукова медикам, а сами вернулись в тайгу. Тарасу поставили укол, зашили щеку и грудь, забинтовали руки. Зажило как на кошке, но на щеке и груди остались шрамы.

Больше Тарас в тайгу не ходил, окромя как за ягодами и грибами. Как-то Роткин пригласил его посетить зимовье, показать ловушку на медведя, а повезёт, так глянуть, каким способом с ним управляются, если попадает в западню, мол, бояться нечего, он, если попал, то с лапами в капкане, а сверху на него давит пять-шесть кубов крупных брёвен. На что Тарас, ухмыляясь, ответил: «Нет, хватит, один раз я уже посмотрел».

Кроме шрамов на лице и груди, напоминающих Золоторукову о том злополучном случае, у него дома на полу лежит шкура того самого медведя как подтверждение встречи с ним. Принёс её ему Роткин, сразу же, как Тарас Емельянович выписался из больницы, со словами: «Прими свой трофей», и передал большой кусок медвежатины, от которого Золоторуков отказался сразу: «Не возьму, в рот не полезет».

Ещё будучи в пути по Витиму друзья развязали рюкзак Хрусталёва. В нём лежали три банки тушёнки, пакет с галетами, личные вещи, на дне обнаружили охотничий нож и конверт.

Гребнев взял в руки конверт, вскрыл и начал читать. По мере чтения, лицо его менялось, а дочитав, присел на чурку, что использовалась для рубки поленьев на лучины, и закурил. Затягивался часто, с некой нервозностью. Груздев, заметив смену настроения товарища, спросил:

— Что там?

Гребнев молча подал письмо.

Пробежал по строчкам бумаги и Тихон. Текст письма его тоже взволновал:

«Дорогой мой Захар, здравствуй. В последнем письме ты написал, что приедешь к Новому году. Я очень обрадовалась, наконец-то вернёшься домой, и все будем вместе. Когда сказала Егорке, он от радости стал приплясывать и хлопать в ладоши, как маленький ребёнок. О том, что ты провёл эти годы на зоне, он до сих пор не знает. И не к чему это ему знать, это надо забыть как страшный сон, выбросить из головы. Он тебя представляет полярником, дрейфующим на льдинах в Антарктиде. Пришлось ему так объяснить твоё длительное отсутствие. Гордится тобой и все уши прожужжал и в классе и мальчишкам во дворе. Только ты не написал, что тебя ещё держит, почему не выезжаешь к нам в Хабаровск, не случилось ли чего?

В Магадан едет знакомый человек, с ним и передам тебе письмо, поэтому адрес на конверте не подписывала ни свой, ни твой.

Мы пока снимаем прежнее жильё, но думаю, в ближайшем будущем купить свой угол, стали платить чуть больше и предприятие обещало помочь. Так что приедешь, нас можешь не застать в доме Кузьминых. Куда переедем, будет знать тётя Нюра Машкова, ты её знаешь, она работает вместе со мной на судостроительном заводе, или найдёшь меня на производстве.

До встречи. Целуем тебя. Женя».

— Ни хрена себе дела… Оказывается Захар-то семью имел.

— Имел, как из письма следует. А ведь ни разу об этом не обмолвился, ни разу. Почему?

— Раз известил жену, что вернётся к концу года, значит, задумку с нападением на вертолёт он давно в голове вынашивал, или надеялся заработать на приисках большие деньги и свалить с Магадана.

— Твою мать! — Гребнев схватился руками за голову. — А я, а я… Что я наделал, что натворил! Кого я убил. Да чтоб мне сгореть синим пламенем! Лучше бы Захар меня тогда лопатой прибил, по мне никто бы слезу не пустил. А у него жена, ребёнок… — горько сокрушался Борис, мотая головой из стороны в сторону.

— Да чего ты, Боря, убиваешься. Не специально же, в нелепой горячке схлестнулись.

— Простить себе не могу.

— Кто знал бы, что нас ждёт впереди, туда бы не ступил, то-то не сделал бы, а тут случай особый, все на взводе были, как на раскалённой сковородке.

— Да-а-а, правду говорят, не знает человек, завладевший золотом, что оно ему принесёт, богатство, тюрьму или с ума сведёт, последнее ко мне и относится.

— Опять за своё. Хватит казнить себя, хватит, Захара не вернёшь, а нам надо жить.

— Как ни прискорбно, Тихон, а ты прав — Захара не вернуть, а жить надо.

В рюкзак с вещами и продуктами друзья положили несколько кусков каменного угля. Потом Гребнев достал свой нож и вложил его туда же. Рюкзак завязал, и опустил за борт судна, он тут же ушёл в воду. Нож Захара и письмо его жены Гребнев молча положил в свой рюкзак.

Глава 38

Сухогруз, пришвартовавшись к причалу под разгрузку, бросил якоря, и зачалили его к пирсу канатами.

Гребневу и Груздеву улыбнулась удача — с Усть-Кута мимо Мамы шло судно с техническим грузом для Ленских приисков. По рупору капитан сухогруза попросил своего коллегу взять до Бодайбо двух пассажиров. С проходящей самоходки дали добро, и она, сбавив обороты двигателей, продолжала ход по фарватеру, предоставляя возможность переправить людей.

Друзей посадили в шлюпку, взревел маломощный лодочный двигатель, и рулевой взял курс на проходное судно. Достигнув судна и примкнув к его борту, друзья быстро перебрались из шлюпки на палубу и с облегчением вздохнули — повезло, через каких-то десять — двенадцать часов уже будут в столице золотого края.

Бодайбинский причал особо ничем не отличался от причалов городов, на пути встречавшихся на Лене. Друзья сошли на берег, осмотрелись. Увидели портовых рабочих, и Груздев спросил одного из них, где находится улица Березнеровская. На этой улице в одном из домов проживал его дядя. Грузчик пояснил, как лучше пройти, где свернуть, заверил, не так уж и много времени нужно, чтобы достичь нужного адреса: пятнадцать — двадцать минут.

— Удивится дядя, когда в гости завалимся, зенки на лоб выкатит, — сказал Груздев в предвкушении встречи с родственником.

— А если рожу недовольную скорчит?

— Не должен, звал же, — возразил Тихон.

— Я-то никто ему, будет косяка давить.

— Не думаю, он мужик простой.

— Ладно, посмотрим, а там решим, как быть. Всё одно на иждивении у него жить не будем, и с города на прииски ехать придётся. Устроимся на работу, попашем, а там видно будет.

— Писал он мне, заработки разные, смотря, где устроишься. Специальностей мы с тобой не имеем, так что в рабочую среду окунёмся.

Время было около пяти вечера, когда двое путешественников подошли к дому Крохина. Открыв калику, увидели на двери навесной замок.

— Нет твоего дядьки, раз хата закрыта, — промолвил Гребнев, снял с плеч рюкзак и положил его на лавочку у дома.

— Время ещё не позднее, на работе, наверное. Если не уехал куда.

— Что ж, ждать придётся.

Друзья присели на лавочку и закурили. Было прохладно, они встали и принялись притоптывать ногами, тереть ладошки, чтобы согреться. От соседей донёсся говор, прислушались и рассматривали через штакетник, что там происходит.

Мужчина по голосу преклонных лет, видимо, хозяин дома, возвратился откуда-то домой. Калитку открыл и удивлённо вслух огласил свой двор:

— Чего тут было?..

Скрипнула дверь, и из дому вышла женщина.

— Марфа, почто ограду-то раскрасила? Вся усадьба в крови и перьях.

— Ай, и не говори, Фёдор. Решила, не дожидаясь тебя, курицу зарубить, так с ней и нагрешила.

— Чего там?

— Чего-чего. Голову ей отрубила, а она задёргалась, да так сильно, аж с испугу топор выронила и крылья ёные отпустила. А она и давай по всей ограде без головы скакать и летать. От неё убегаю, а она будто за мной гоняется. Трепыхалась по ограде, пока не угомонилась, вот и…

Груздев с Гребневым усмехнулись.

— Нашла занятие себе. Никогда не рубила курей, а тут на тебе.

— Так решила сама управиться, пока ты с работы вернёшься, думаю, переборю жуть, вот невидаль, курица этакая. А оно как вышло, пропади она язва.

— Так вышло, — с упрёком в бороду буркнул Фёдор.

Мимо проходил неказистый на вид мужичок, завидев семейную чету за разговорами, подошёл к ограде, облокотившись на изгородь, спросил:

— Об чём спор, соседи? — А завидев куриные перья и местами кровь, сообразил: кто-то резал курицу да и опростофилился. — Свеженину по ограде гоняли?

— Гоняли, вернее, гоняла, — ухмыляясь, согласился Фёдор и кивнул в сторону супруги. Марфа ушла в дом, оставив мужиков наедине.

— Бывает. Впервой да не умеючи и не такое случается, — подошедший кашлянул в кулак и спросил:

— Фёдор, дело есть. Ты б зашёл ко мне вечерком.

— Чего за дело-то?

— Не сейчас. Говорю, вечерком заглянешь и посудачим.

— Ладно, зайду коли так. Малёхо сделаю кой-чего по хозяйству, а опосля и зайду.

Мужичок подался дальше по улице, а Фёдор хотел было зайти в дом, но заметил двоих незнакомцев, созерцавших через изгородь его двор.

— Чего у соседа без хозяина делаете? — подозрительно спросил Фёдор и кашлянул в бороду.

— К Крохину в гости пожаловали, а дверь на замке, — ответил Гребнев.

— Ранее вас не видел, чьи будете?

— Родственник я ему, — пояснил Груздев. — Издалека приехал.

— М-м, — промычал мужик. — Ну, так дожидайтесь, коли так, с работы должен подойти он. К вечеру прохладно становится, озябнете, сидя, во дворе, так в мою хату можно пока зайти, чаем напою.

— Нет, спасибо.

— Как знаете. — Фёдор оценивающим взглядом ещё раз глянул на гостей Крохина и направился в дом.

— Бдительный дядя, — ухмыльнувшись, заметил Груздев.

Вскоре подошёл Крохин. На подходе к дому он заметил в своём дворе двоих, одного узнал сразу, уверенно, по-хозяйски открыл калитку и воскликнул:

— О-о, Тихон! Приехал, значится, а что не известил? Ай да молодец!

Поздоровались за руки, обнялись.

— А это кто с тобой?

— Друг.

Крохин глянул на Гребнева и предложил:

— Что ж, давай знакомиться. Меня зовут Николай Петрович, а проще Николай, на работе все больше меня звали по отчеству — Петрович.

— Петрович так Петрович. А меня — Борис.

— Мы с ним как два брата, — пояснил Тихон.

— Даже так! Стало быть, друзья не разлей вода, это хорошо.

— А почему сказал, звали тебя Петрович в прошлом, ты что уволился и вышел на пенсию? — удивился Груздев.

— Нет, сам ушёл из артели, в контору одну перевёлся, наскучила мне жизнь старательская, а пенсию получаю. Что же я вас во дворе держу? А ну пошли в дом. Сейчас откроем мою берлогу и поесть сообразим.

Вошли в дом.

— Раздевайтесь, вещи пока в коридоре оставьте, а я к столу пока чего соображу. Кстати, а на чём прибыли, вроде в Бодайбо никакой самолёт из Иркутска не прилетал? Ли-2 уж как три дня не летают из-за непогоды, все перевалы тучами закрыты.

— Водой по реке, на самоходке.

— Вона как. Только не понять мне, как с Ангары на Витим перескочили?

— Сначала по Лене от Якутска, а потом по Витиму — и здесь.

— Что ж занесло в Якутию вас? — удивился Крохин.

— Так получилось, — уклонился от правдивого ответа Груздев.

Хозяин дома достал несколько куриных яиц, три банки тушёнки, всё это выложил в большую скороду и поставил на плиту. Тут же открыл дверцу печки и, чиркнув спичкой, поднёс её к клочку бумаги под лучинами, поверх которых лежали поленья. Бумага и лучины взялись пламенем, и он закрыл дверцу.

— Так всегда заранее у меня очаг в готовности номер один, пришёл с работы, чиркнул спичкой — и печь заработала. Один момент — и тепло сейчас будет, и горячее. А это моё такое фирменное блюдо, — Крохин кивнул на сковороду. — Живу один, быстро, раз — и готово, но суп варю, про каши не забываю, последние дни только обленился чуток.

Крохин нарезал колбасы, хлеба, из подвала достал кастрюлю и извлёк из неё три крупных хариуса.

— Это меня вчера рыбак один угостил, прямо будто знал, что у меня гости будут. Мы эту рыбку под водочку и пропустим. Для встречи, не возражаете?

— Рыба без водки, что деньги на ветер, — довольный предстоящим застольем, с улыбкой подметил Гребнев.

— Согласен, а потому под отменную закуску мы с вами вот что употребим, — Крохин на стол поставил две бутылки водки.

В сковороде скворчало, и Крохин снял жаркое.

— Вроде всё есть на столе. Руки мойте, умывальник видели где, там же и полотенце.

Втроём дружно уселись за стол. Крохин в стопки налил водку и предложил поднять и выпить за встречу, немного закусив, налил ещё и предложил выпить за знакомство с Борисом. Выпили, закусывали. Крохин налил по третьей стопке.

— Не часто опрокидываем? — спросил Груздев.

— В самый раз, племянничек. Примем по третьей и основательно подкрепимся.

Сидели за столом долго, выпили и по четвёртой. Захмелели, но сытость не дозволяла стать сильно выпившими, о чём только ни говорили, судачили. Перешли к теме предстоящей зимы и трудоустройства.

— Работы полно, работяги нужны везде. Конечно, можно и в старательскую артель на промывку песков, но труд не из лёгких, вам не понять, каково там. Ноне сезон заканчивается, все с участков выезжают, а новый набор с весны, так что про артель пока забудьте. Трудоустраиваться нужно в городе. Места для жилья вам хватит — комната пустует.

Груздев и Гребнев переглянулись, но не стали рассказывать о своей работе по добыче золота на Колыме.

— Деньги можно заработать большие и иным образом, не нанимаясь и не батрача, — продолжал Крохин. — Очень большие деньги, очень!

— Это где ж такое возможно? — заинтересовался Гребнев.

— А вот сейчас ещё по одной примем, рыбкой заедим и покумекаем.

Опрокинув очередную стопку, Крохин, хоть и будучи выпившим, рассудок не терял, рассуждал и объяснялся здраво, и чувствовал себя прекрасно оттого, что к нему всё же племянник приехал, дождался его и теперь есть возможность поговорить с ним на волнующую тему. Но так стразу раскрыть карты Крохин не спешил. Во-первых, не знал, как Тихон отреагирует, а тут ещё и его объявившийся друг — личность для него неизвестная, можно ли ему довериться? «Тихон назвал Бориса своим братом. Почему? Что он для него значит? Неужели их связывает такая сильная дружба, что не представляют себя без неё? Если это так, то почему бы не посудачить. Пока ведь только о сути дела расскажу, а действий-то нет никаких…» — размышлял родственник Груздева.

— Так вы говорите друг за дружку горой стоите? — Крохин посмотрел на Гребнева и перевёл взгляд на Тихона.

— Жизнь так свела нас, — ответил племянник. — А к чему вопрос?

— Услышать хотел, так ли это или пошутили. — Крохин зацепил вилкой кусочек колбасы и отправил его в рот, разжевал и проглотил. — Про большие деньги думу давно думаю. Можно взять несколько десятков килограммов золота и забыть про Сибирь холодную.

— Как взять? Так просто взял и пошёл? — съязвил Гребнев. — Это из области фантазий.

— Зачем же, золото никто так не отдаст, его берут сами…

— Короче, дядя Коля, не темни и не тяни кишку, скажи прямо, что тут задумал? Бориса не страшись, я ему доверяю как самому себе, — перебил своего дядьку Тихон.

— Хорошо, скажу прямо. Артель старателей, в которой я работал, а ноне оттуда уволился, хороший металл моют. Шлиховое золото вывозят с участка на машине. Вывозят по мере намыва, два или один раз в месяц. Участок в тайге, но дорога более-менее и не особо дальняя, в стороне от дорог, что ведут в приисковые посёлки. До участка места глухие, больше одни лишь артельные и катаются. На пути есть подходящее место, чтоб сделать засаду, остановить машину и забрать металл.

— Возят-то под охраной, так просто не возьмёшь, тут и положат.

— Так и мы не с голыми руками встречать их будем.

— То есть налёт с ограблением.

— Иначе не скажешь. Золото подальше от места налёта зарываем и снимаемся до города. Живём, работаем, ничего не знаем, ничего нам не ведомо. Затаимся, со стороны наблюдаем, слушаем. Год перекантуемся, всё затихнет, уляжется, милиция разведёт руками, съездим, выкопаем. А уж как золотом распорядиться, есть каналы надёжные, всё познал, пока геологом работал, по стране ездил.

— На словах выглядит красиво, реальность может иная, печальная, — заметил Груздев.

— А надо сделать всё без может. Слышали наверняка о налёте на вертолёт с золотом в Магаданской области, во размах! До сих пор шито-крыто и нитками прошито — не могут грабителей найти, как в воду канули. Как прочёл в газете, диву давался. С такими бы ребятами на такое дело налететь, успех бы был на сто процентов.

Гребнев с Груздевым многозначительно переглянулись, а Крохин продолжал:

— Я всё продумал до тонкостей, просто следует действовать молниеносно, всё, что для этого нужно, имеется — машина, оружие, нет только пока своих в доску людей, если решаем, то будем считать в вашем лице — есть таковые.

— Обсудить стоит, почему нет. — Гребнев отодвинул от себя тарелку и спросил: — Петрович, а чай у тебя в доме имеется горячий?

— Вот хозяин, раздери меня бабай, конечно, есть! Один момент — и попьём под свежую заварочку.

С разговорами не заметили, как часы показали четыре часа утра.

— Ого, через три часа на работу, а я и глаз не сомкнул, — случайно бросив взгляд на будильник, удивился Крохин. — А теперь уж какой сон, досидим, я на работу, а вы уж тут отсыпайтесь. День сегодня сокращённый, так что на час раньше приду, два-три часа подремлю — и как огурчик стану. А вы тут командуйте, еды полно, руки есть, чего желаете, то и приготовите.

Глава 39

Крохин ушёл в восьмом часу, а Гребнев с Груздевым тут же завалились спать, уснули мгновенно — сказалась усталость с дороги и ночь напролёт, проведённая за столом с алкоголем.

Проснулись, когда услышали хлопок двери — вернулся хозяин. Он шумно начал раздеваться и глянул на зашевелившихся гостей.

— Ну, смотрю, богатыри, целый день проспали! Подъём! Заварганим чего и поедим. Не получилось раньше-то прийти, задержали на лишний час, будь они не ладны.

— Чего так? — спросил Тихон.

— Так мода ноне пошла — начальство с профсоюзом прогульщиков разбирают по частям, воспитанием алкоголиков занимаются, стыдят их принародно.

— Помогает? — спросил Гребнев.

— Когда помогает, когда нет, кого проберёт, а кто кутить продолжает, всё от натуры зависит. Вот, к примеру, сегодня, вытянули к трибуне Мишку Толбухина, пьянь несусветная, с виду на Чарли Чаплина смахивает, артист тот ещё. Стоит кепку мнёт, с ноги на ногу переминается и объясняет людям: «Ну, выпил и что такого? Дело-то было в субботу, имею права. А то, что жену побил, говорите, так не бил я её, пальцем не тронул, оговор». Председатель собрания ему говорит: «Так она утверждает, что твоя это работа». — «Эко хватила, — он возражает. — Говорю, руками не трогал. От швабры досталось ей. А всё почему? Сидел за столом, литровку почти допил уже, как в дом заходит чёртик. — А все как захохочут. — Чего смешного? Вошёл и с маху ей на плечи и вскочил. Схватил, — рассказывает, — я швабру и давай его окаянного охаживать. А он кричит, видать, крепко доставалось». Председательствующий опять ему: «Так жена и кричала, чтоб бить прекратил». А он своё: «Не жена в тот раз кричала, а он, чёртик тот самый, чтоб его бык забодал. — А в зале опять хохот. — Клянусь, голос жены не слышал. А этот бес визжит и рожицу корчит». — Люди сидят, помирают со смеху, как комедию смотрят. «А за что соседа-то побил, ты посмотри, вон он в зале сидит с головой перебинтованной?» — новый вопрос председатель ему выдаёт. «И соседа не бил, врёт всё он. Чёртик-то этот, как я ему рожки обломал, так он на порог — и из дому, я за ним, а он скок на Мухина и вскочил, так я его и решил добить, чтоб неповадно было. Все уши ему отхлестал, по хребту пару раз хватил, соседа, можно сказать, спас от него, потому как он с него соскочил и давай дёру. — Опять взрыв смеха вспыхнул в зале. — А утром с похмелья поднялся, голова трещит, как лёд ломается, мне не до жены, не до соседа было». Потом постоял, носом пошмыгал и говорит: «Простите меня, если что не так, само по себе как-то получилось. Больше половины литра пить не буду…» Все опять со смеху падают. Во, какие алкаши есть, попробуй, перевоспитай.

— Да, таких только могила исправит, — поддакнул племянник.

Два дня Гребнев с Груздевым отдыхали, изучали город, приглядывались, где бы трудоустроиться. На третий день подали заявление в леспромхоз. Работа нелёгкая, но обещали зарплату достойную. Оформили их в бригаду для работ на лесотаске. Витим уже бросал шугу, и поговаривали, что скоро станет. Следовало вытянуть на берег остатки плотов, сплавленных по осени с верховьев. Лесины баграми цепляли, и по несколько штук обвязывали с обоих концов тросами, подцепляли к трактору ДТ-54 и вытаскивали из воды, пачки тащили на берег, складывали в штабель. Здесь лесины разделывали на деловые брёвна и дрова. Деловая древесина шла на лесопилку, дрова же продавались организациям и населению для топки котлов и печей в зимний период. Часть леса вытаскивали и перемещали с помощью лошадей.

Но через неделю произошла беда — погиб Гребнев. Внезапно и нелепо. Накинув тросом петлю на пачку лесин, Гребнев накинул крюк за трос, чтобы его накрепко затянула тяга трактора. Трактор дёрнул, но тут трос лопнул, и брёвна сорвались и покатились под уклон берега по направляющим лесотаски и в момент смяли Гребнева. Рабочие, что находились рядом, в том числе и Груздев, услышали лишь его краткий гортанный крик.

Подбежал мастер.

— Что случилось?!

— Гребнев под лес попал, — ответил самый высокий ростом из бригады рабочий.

— Как попал?

— Трос лопнул.

— Что ж под лесом стоял-то?

— Так получилось.

— Получилось, мать вашу! Сколь говорено: цеплять с торцов, не стоять под лесом!

— Человек новый, неопытный, вот и… Хотя, если б трос не лопнул, не погиб бы, — бросил другой пожилой рабочий. — Троса тонкие и старые, сколь их и все с порванными нитями.

— Старые, не старые, технику безопасности соблюдать надо! Теперь замучаешься перед начальством отписываться. Вот же беда какая… — выдохнул мастер, и не понять было, о чём горюет, то ли что отвечать придётся или что человек погиб.

Лесины растащили и извлекли тело.

Картина не для слабонервных людей, и не будем её описывать читателю. Груздев глянул на бездвижного друга и обомлел — это был уже не тот Борька, с которым он столько лет был вместе, сколь вынес и претерпел всяческих бед и переживаний, пред ним был человек с совершенно не узнаваемым размозжённым лицом и в крови. Лишь фуфайка, штаны и сапоги говорили, кому они принадлежат…

Похоронили Бориса на третий день, все заботы взял на себя леспромхоз. На лесотаске заменили все троса, с рабочими провели повторный инструктаж по безопасности труда, а с мастером участка начались разбирательства. Но это Груздева не интересовало, он не мог душой принять, что Бориса уже нет, не верилось.

На девятый день Тихон с Крохиным, сидя за столом, помянули Гребнева.

— Был человек — и не стало, — закусывая, промолвил Крохин.

— Будто приехал сюда за смертью. Не представляешь, дядя Коля, сколь мы с ним чего вынесли, какого друга потерял.

— Понимаю тебя, но что ты хочешь — несчастный случай, он и есть несчастный.

Всплыли в памяти Тихона слова механика сухогруза Золоторукова: «И каждому воздаст Господь за грехи по заслугам…» и подумал: «А грехов-то у Бори тьма-тьмущая, да и я хорош. Если по такому судить, что ж выходит и меня ждёт участь недобрая?.. Хватит о грустном, тоскливые мысли ворошить, всё обойдётся».

— Смотрю, стал задумываться. Ты особо себя не дави, жизнь-то она у всякого своя и по-своему выходит. Много чего я тут насмотрелся, всяких людей повидал. По шестому десятку лет шагаю, а чего я нажил, чего хорошего ждёт меня? Нет ответов на эти вопросы, поэтому и зародилась мысль уехать из бодайбинского края на юга, с золотом уехать и жить у моря, дышать воздухом южным и в благодати. Сейчас камеральные работы закончу, пенсия имеется, никому ничем не обязан, ни перед кем не надо будет отчитываться. Твоего друга не стало, что ж тут поделаешь, втроём справимся. Не так уж и велика работа, тем паче в нашем деле важна железная хватка и всё в наших руках.

— А кто третий?

— Есть такой жук — Мишка Чебуков. Три года отсидел и сюда приехал. Кстати, уроженец с Иркутска. Здесь машину убитую с рук купил, восстановил и катается по району — охотник и рыбак заядлый. Он-то меня и угощает иногда рыбкой.

— За что сидел?

— Не поверишь. Шапки норковые и соболиные с граждан снимал и продавал, на то и жил. В Иркутске на аэровокзале общественный туалет был его злачным местом. Кабинки там меж собой отделены не в полный рост, так кто садится на горшок, снявши штаны, тут он и хватал у него шапку — и дёру. Где ж потерпевший его догонит — штаны-то спущены. Долго так зарабатывал, и даже капитал сколотил. А потом менты устроили ему ловушку. Подсадили мента в штатском, и тот вроде как по нужде присел, он и клюнул. Шапку схватил — и бежать, а тут его кроме этого милиционера ещё двое ждали. Одним словом, мужик ушлый, на одном месте на зашибёшь.

— Сомнения у меня, дядя Коля, имеются: как бы вместо югов не залететь нам с ограблением на скамью подсудимых?

— Брось, брось наговаривать. Говорю, внезапность и не суетиться. Те, кто перевозят золото, уже давно всякую бдительность потеряли, из берданок забыли, когда стреляли. Уложим сопровождающих, товар в руки, зароем и заляжем на год, продолжая жить, как живём.

— Надёжный ли напарник?

— Сидели как-то у меня, выпивали, разговоры говорили, сначала намёк ему выдал, а потом и суть. Так он аж на стуле заёрзал, руки у него зачесались, говорит: давай, Петрович, обмозгуем и хоть завтра в бой. Ну, думаю, ход нормальный.

Глава 40

Зиму Крохин с племянником прожили. Наступила весна. Она дружно вскрыла ледовый панцирь на Витиме. Ледоход был шумный, льдины напирали одна на другую, ломался, крошился, а по мере водного напора выдавленный на берег лёд остался лежать, и его точили яркие лучи солнца.

Пора жителей приступить к копке огородов, подсобное же хозяйство совхоза пахало поля под посадку картофеля, турнепса, капусты. Крохин тоже с Тихоном вскопали землю. В своём небольшом огороде при доме он сажал каждый год картофель и всякую мелочь, не то чтоб на всю зиму, а на первое время. Употребив же выращенные овощи, дальше покупал их либо у частников, либо в магазине.

Пролетел май, за ним июнь, Крохин ни единым словом не обмолвился про задуманное ограбление, вроде как забыл об этом. На самом деле, он выжидал, зная, в таком деле спешить не нужно, а основательно следовало всё взвесить, додумать, к тому же июль и август более перспективный период года, когда добычные работы идут полным ходом.

Николай Петрович, осведомлённый, где и сколько добывается золота в районе, до тонкостей больше был в курсе состояния дел на старательском участке, где он работал на протяжении последних нескольких лет. Месторождение не было особо богато по запасам, но его среднее содержание в песках и неглубокое залегание в недрах позволяли успешно вести горные работы открытым способом.

В первых числах июля Крохин к вечеру принялся жарить мясо говядины, приправлял луком и укропом. На столе лежали палка копчёной колбасы и засоленная горбуша, купленные им в магазине после полудня. Горбуша в продснаб поступала в деревянных бочках, как правило, в чрезмерно солёном рассоле, но это жителей не смущало. Кто употреблял в таком виде под варёную горячую картошку, кто вымачивал и ел уже как малосольную, сдобрив растительным маслом. Купил и две бутылки водки. Попросил племянника почистить картошку.

— Что за праздник, не иначе баб каких пригласил? — удивился Тихон, глядя на суету с приготовлением стола.

— Пригласил, только не баб, а Мишку Чебукова. Посидим, почирикаем о том, о сём и сколько стоит. А на сытый желудок о-о, как лучше думается.

Чебуков не припозднился, пришёл в назначенное время. Он принёс в авоське малосольного хариуса и бутылку водки.

— Проходи, Михаил, проходи. Вижу, рыбки опять наловил, не помешает, а вот водку зря прихватил, завсегда в доме имеется.

— С пустыми руками в гости не привык ходить.

Разговор в долгий ящик откладывать не стали, сразу после первой стопки и заговорили о деле.

— Значит, договариваемся так: я узнаю краем уха, когда охрана поедет за металлом, ты, Миша, будь на стреме, чтоб машина была готова, заправлена под самые пробки. — Крохин ладонью прикрыл стопку.

— Возьму дополнительно пару канистр.

— Ещё лучше. Про охоту и рыбалку, сам понимаешь, забудь на эти дни, как что прояснится, тебе свистну. А тут уж с Тихоном ждать тебя будем.

— Через сколько дней примерно, можешь сказать?

— Кто их знает, но в течение этой недели наверняка.

— Тогда завтра ещё в машине чуток покопаюсь.

— Ты уж покопайся, Миша, нам техника нужна безупречная, тут осечка не уместна.

— Чего мне говоришь, тема понятна.

— В назначенный день и час выедем за охраной, следовать будем на отдалении, ни в коем разе не высовываться, главное убедиться, что едут на участок. Проедем за оба перевала, что от приисковой дороги лежат, я знаю, где лучше спрятать машину, загоним в кусты и ветками закидаем, сами заляжем. В том месте есть земляной бугор, прямо у края дороги. Дорога с подъёмом, так что их машина пойдёт в натяг, на малой скорости. Как приблизятся, бьём по водителю и охраннику, а там как уже ране и обговорили.

— Уверен, всё будет как надо. Бывал я там, место не особо отдалённое, но глухое, редко кто появляется.

— На то и расчёт. А охрана в кабине и пикнуть не успеет.

Груздев в разговор не вступал, ему было важно услышать, что у Чебукова имеется охотничий карабин и двустволка. Сам себе на уме размышлял: «У дядьки есть одностволка, приобретённая им где-то лет десять назад, так что все трое будем вооружены. А коль золото перевозят, со слов дядьки водитель и один охранник, то уложить их пара пустяков. Это не летящий вертолёт, который сбили, но там автоматы были. Положим, какой базар. А хватим золото, я не в курсе, как сбыть его умело, так дядя Коля заверил про свои каналы. Ну и бестия оказался, никогда бы не подумал, прирождённый бандит, а не геолог, и агитатор словно профи — уговорил же меня…»

Вначале второй декады июля Крохину стало известно, что золото будут вывозить с участка четырнадцатого числа. Накануне он предупредил Чебукова о необходимости выехать рано утром в назначенный день.

Как и договорились, Чебуков в шесть утра подъехал к дому Крохина. Крохин с Тихоном его уже поджидали. Прежде чем сесть в машину, положили вещевую котомку с едой и одностволку в багажник, в котором лежало оружие хозяина машины.

— Миша, всё взял, ничего не забыл?

— Совесть оставил, она мне там не пригодится, — криво улыбнулся Чебуков.

«А вообще есть ли она у тебя, и была ли? У нас троих её нет, на погибель людей едем ложить, а ради чего? Золото… А для меня уж вторая попытка, как бы не залететь… Ладно, довольно слюни распускать, всё будет ладно, как дядька заверил», — подумал Тихон, удобней располагаясь на сиденье.

Подъехали к выезду из города. Крохин попросил свернуть с дороги и остановиться.

— Будем ждать, когда гвардейцы минуют нас, проедут мимо, значит, точно выехали за металлом, я их всех там знаю, так что по физиономиям определю: охрана это или нет.

— Во сколько обычно они выезжают с базы? — спросил Чебуков.

— Обычно в семь, с минутами восьмого, тут как угадаешь, не спешат и к поезду не опаздывают, могут и в восемь тронуться. Ждать будем.

Газик артели появился через час, единомышленники оживились. Крохин всматривался в кабину.

— Точно они. Машина артельная, за рулём Степанов, а охранник Веня Лыткин. За поворотом скроются — и трогаем помалу.

— А если не за золотом, а так по каким делам?

— Во-первых, охрана впустую не катается, во-вторых, я вчера побывал на базе артели, встретил коллегу, он спросил меня: «Никак к нам опять решил вернуться, или так по старой привычке забрёл?» Я ему: «На пенсии, от безделья и шатаюсь, к вам завернул, артель-то вроде родная. Как копаем-моем?» А он мне: «Ныне хорошо идёт, как бы не сглазить, завтра за золотом поедут, трудодень за сезон должен выйти выше, чем в прошлом году, напрасно уволился». — «Хватит, наработался», — ответил я ему, на том разговор и кончили.

Старательский газик бежал всю дорогу без остановки, поднимая дорожную пыль. На пути попадались встречные машины и подводы. Когда свернули с приисковой трассы и поехали по таёжной дороге, ведущей к добычному участку, никакого транспорта не встречалось. Проехал лишь одинокий ездовой на лошади и всё. Он на машину наших героев внимания не обратил, так как был далеко, пересёк дорогу и скрылся в таёжных зарослях. Возможно, это был лесничий или ещё кто иной.

Газик с охраной преодолел второй перевал и покатил вдоль долины к рабочему посёлку старателей, где стояли несколько избушек для проживания рабочих, одна для жилья инженерного состава, конторка и золотоприёмная касса, сокращённо называемая всеми — ЗПК. Помещение имело большой сваренный из металла шкаф в виде сейфа, он закрывался на два замка и опечатывался печатью на деревянной плашке. Кроме этого шкаф находился в отсеке, огороженном стенкой из металлического прута, встроенная в стенке дверь, так же закрывалась на замок и опечатывалась, остальная часть помещения использовалась охранниками, где были установлены два топчана для отдыха и небольшой столик.

Чебуков по просьбе Крохина сбавил скорость и свернул с дороги, проехали метров сорок — пятьдесят меж деревьями и остановились. Вылезли из машины, открыли багажник, Чебуков достал топор и срубил несколько веток для маскировки машины. Крохин вынул котомку с едой и тут же разложил съестное.

— Времени у нас где-то около двух часов, а пока подкрепимся. Рисковать не будем, через час займём позицию — и ждать.

— Главное чтобы в момент появления газика посторонние не появились, в таком разе придётся отставить затею и переключаться на следующий вывоз. — Крохин с аппетитом ел бутерброд с колбасой и запивал морсом.

— Не хотелось бы, — отозвался Груздев, усердно налегая на еду.

— Как будет, так и будет, чего гадать-думать. Нутром чую, одни мы здесь, смотри тишина какая. — Чебуков полулежал на толстом мху и жевал, вдыхая чистый воздух, наполненный ароматом лесных трав и хвои.

Закончив с обедом, дружно подошли к машине, достали из багажника оружие. Крохин взялся осматривать свою одностволку и ссыпал патроны в карман куртки. Чебуков сначала передал в руки курковую двустволку с патронами Тихону, со словами:

— Держи, все заряды с картечью, бьёт кучно, — а сам извлёк карабин, вставил патроны в магазин и передёрнул затвор.

— Солидный ствол, — заметил Тихон.

— У-у, машина что надо, убойная и безотказная, с рук у одного зверолова купил.

Покинули машину и направились к тому самому земляному валу, о котором говорил Крохин ещё в Бодайбо при обсуждении места засады. Действительно, бугор, заросший низким кустарником и травой, словно специально природой сотворён у дороги под укрытие для стрельбы.

Определились, кто, где заляжет, прилегли на траву, стали осваиваться с огневой позицией. Стояла июльская жара, но здесь она не особо ощущалась. Восточный ветерок обдувал склон сопки, ласкал лица единомышленников, в глубине леса слышалось щебетание птиц, ветви лиственных деревьев чуть колыхались, покачивались верхушки елей.

— Благодать! Где ж найдёшь такую красоту! — восхищался Чебуков. — Сколь бываю в тайге, не перестаю удивляться земному диву. Это ж надо простор какой, конца края не видно.

— А тайга-то какая, самая богатая в мире, — поддакнул Крохин.

— Это факт, — утвердил Чебуков.

— Интересно, кто жил в этих краях тысячу лет назад? Или сплошная тайга была без единой души? А если и были, не было здесь ни богатых, ни бедных и о золоте ничего не знали, — вслух высказал свои думы Груздев.

— Могу просветить, Тихон. Когда познавал геологическую науку, интересовался предками Иркутской области. Где-то в первом тысячелетии в Прибайкалье, на Ангаре и Лене жили некие народы курыканы. Коневодство, скотоводство, земледелие — это их был удел в то время, и даже выплавляли железо, изготовляли орудия труда и холодное оружие. Что самое интересное, в те времена среди курыкан были и богатые и бедные.

— Прямо как до революции, — удивился племянник.

— Да, так было. Богатые относились как бы к патриархально-феодальной знати и эксплуатировали сородичей и даже имели рабов. Это не просто слова, а подтверждается писаниной и рисунками, нацарапанными на скалах, где они обитали.

— Куда ж подевались эти курыканы? — заинтересовался Чебуков.

— А где-то в одиннадцатом веке вроде как исчезли с лица земли, а вернее сказать, переродись, перемешались с монгольскими племенами и тюрками, а от этого и пошли и эвенки и якуты. История — штука занятная…

Глава 41

Донёсся далёкий звук работающего мотора, он завывал от натуги, чтобы не захлебнуться, толкая в гору машину. Теперь было не разговоров.

— Тихо! — прекратил свой рассказ об истории края Крохин. — Не иначе как едут!

Залегли и приняли изготовку к стрельбе лёжа.

— Не суетиться, как приблизятся, бить наверняка. Я возьму на себя водителя, а вы дайте огонь по охраннику, — наставлял Чебуков.

Надрывный звук двигателя нарастал и говорил сам за себя — машина карабкалась в гору, шла на первой передаче с минимальной скоростью, сидевшие в кабине знали: преодолеют перевал, а там ждёт их затяжной спуск.

Газик приблизился до десяти — пятнадцати метров, и тут залп оружия обрушился на кабину машины. Стёкла рассыпались, а водитель и пассажир-охранник мгновенно оказались трупами. Убитый водитель самопроизвольно крутнул руль влево, а его нога соскользнула с педали акселератора, и газик, оставшись без управления, сдал назад, двигатель заглох. Крохин, Чебуков и Груздев выскочили из укрытия.

— Быстро к машине! — крикнул Крохин.

Но внезапно из кузова, закрытого тентом, по ним из ружья открыли огонь.

— Твою мать! Ложись! — вскипел Крохин, а сам ощутил под рубахой тёплую мокроту. — Зацепил сволочь!

Вновь укрылись за валом.

— На машине-то двое охранников. Один был в кабине, второй в кузове, — бросил Тихон.

— Бьём все разом по кузову! — призвал Чебуков.

Перезарядили оружие и из всех стволов произвели выстрелы, стрельба прекратилась. Перезарядили снова и с осторожностью приблизились к газику. Глянули в кузов, охранник с окровавленной головой лежал неподвижно, в руках выронившееся ружьё, рядом валялись несколько гильз.

Ранение, которое получил Крохин, видимо, было серьёзным, кровь проступила сквозь рубаху, марала куртку. Рукой, прижимая рану, он торопил компаньонов забрать тару с металлом и как можно быстрее покинуть место нападения.

Контейнера с золотом находились в кабине машины, они лежали в мешке у ног убитого охранника. Вытащили. По тяжести был увесистым. Вытащили вдвоём — Чебуков с Груздевым.

— Солидный улов, — кряхтел от боли Крохин, а глаза горели пламенем. — Имейте в виду, сорок процентов мои, остальное ваше пополам. Затея моя и куш мой должен быть больше, здесь возражения не уместны.

«От раны корчится, а жаба давит. Вот когда твоя жадность проявилась. Ну и дядя у меня, хорош фрукт. Затея-то твоя, а рисковали одинаково. А делить время придёт, так и больше захочется. Как бы не так, сделаем поровну, а то, как бы жаба совсем тебя не съела…» — возмущался про себя Тихон.

Донесли груз до своей машины, мешок с контейнером вложили в багажник, туда же сложили и оружие. Чебуков завёл мотор, напарники уселись в салон и тронулись. Перевалили перевал, и на середине обратного склона свернули в пролесок. Остановились.

Мешок с контейнерами вынули из багажника. Лопатой выкопали в приметном месте яму и в неё опустили ценный трофей. Заложили каменными плитами и засыпали землёй. Грунт притоптали ногами, сверху замаскировали мхом.

— Всё, сматываемся, — морщась от страданий, простонал Крохин.

— Крепко зацепили тебя, без больницы, наверное, не обойтись, — заметил Чебуков.

— Какая больница, ты о чём говоришь? Сразу милиции сообщат — огнестрельное ранение, а тут шибко много не соврёшь.

— Хреновые дела…

— Ничего, главное до города добраться, а там разберёмся, что к чему. В аптеках всякого снадобья хватает, выкарабкаюсь.

На обратном пути, до того как выехать на приисковую дорогу, никого не встретили, мало автомашин встречалось и на трассе, и это подельников успокаивало. День клонился к закату, в город же вернулись под вечер. Подъехали к дому Крохина. Первым делом осмотрели его рану. Пуля прошла навылет в области наружной косой мышцы живота. Рваная рана сильно кровоточила. Вскипятили воду, развели марганцовкой, принялись промывать, а когда смочили йодом, Крохин взвыл от жжения и боли.

— В таких случаях обычно ставят уколы против заражения.

— Где ж взять такой укол?

— Аптека ещё не закрыта можно успеть. Сейчас сгоняю.

Повезло, в аптеку Чебуков попал перед самым её закрытием.

— Мне б ампулы от заражения.

— Что случилось?

— Да собака укусила родственника, что-то ж надо делать.

— Так до больницы лучше, а там и поставили бы укол и забинтовали.

— Ай, сами с усами, укол в заднее место, и готово.

— Ну, смотрите. Возьмите тогда одну ампулу от заражения, вторую от бешенства и шприц. Спирт-то есть для обеззараживания?

— В лавке куплю. Главное бинтов, бинтов несколько моточков, да мазь какую, чтоб быстрее зажило.

Заплатив за всё, что выложила дама в белом халате, Чебуков направился к выходу, ему вдогонку аптекарша крикнула:

— Да не забудьте шприц с иглой прокипятить! — На что он кивнул головой и скрылся за дверью.

Уколы Крохину ставил Чебуков. Неумело, но уверенно, раненый морщился от инъекций, но терпел.

И всё же на следующий день бок у Крохина воспалился. Прикладывали мази, Груздев менял ватные тампоны и перебинтовал.

— Дядя Коля, надо всё же в больницу.

— Надо, но не в Бодайбо. Давай махнём в Иркутск, город большой, больниц множество, а тут на одной улице пикни, на другой аукнется, да так аукнется, что всё прахом пойдёт.

— Так время терять нельзя, кто знает, что там у тебя.

В этот же день купили два билета на самолёт до Иркутска. Крохин попросил Чебукова присмотреть за домом и наказал ему, ни в коем разе не появлялся в том районе, где зарыли золото. На что тот ответил, мол, ты чего, я ещё из ума не вышел, надо сейчас быть тише воды ниже травы, жить обыденной жизнью, и только ушами слушать, о чём судачат в районе про случившуюся трагедию при перевозке золота.

Глава 42

На следующий день Крохин с племянником вылетели из Бодайбо. После промежуточной посадки в аэропорту Киренска Ли-2 снова взлетел и через полтора часа прибыл в Иркутск. При посадке в самолёт и где приходилось выходить из него, Крохин старался не подавать виду, что он страдает, никак не желал, чтобы его заподозрили работники аэропортов в недомогании, могут возникнуть вопросы. Понимал и он и Тихон, что милиция наверняка дала ориентировку на подозрительных лиц, имевших огнестрельные ранения. Тому была причина — на месте обстрела машины при ограблении обнаружены следы крови, по анализам не принадлежавшие убитым водителю и охранникам, и кровь обнаружена на камнях у машины и на траве у земляного вала у дороги. Напросился вывод — охранник, что находился в кузове, успел ранить грабителя и ранение у того не из лёгких.

Иркутск встретил пассажиров радушно — яркое солнце, слабый ветерок и предвкушение увидеть большой город, полный кипучей жизни.

Первое о чём подумал Груздев, как вышли на привокзальную территорию, здесь где-то живёт Екатерина Тарасова, о которой рассказывал Гребнев. Живёт и не знает, что её бывшего друга Бориса уже нет в живых, помышлявшего встретиться с ней и взять её в жёны. На душе стало грустно. Но печалиться было некогда, да и ни к чему, нужно было срочно искать пристанище. Он решил податься с дядькой в дом, где когда-то снимал комнату.

Когда же появились на пороге знакомой ему квартиры, хозяйка сразу узнала Тихона, но не порадовала — комнату она сдаёт двум девушкам-студенткам. Однако решила помочь и повела их к своей подруге, проживавшей в соседнем доме. Та и взяла их на постой, обязав соблюдать чистоту и платить за проживание своевременно.

Крохин слёг в постель, бок давал о себе знать — будучи в Бодайбо и при перелёте у него от напряжений и ходьбы рана не заживала и постоянно кровоточила, требовала постоянной смены бинтов. Тихон же отправился в ближайшую поликлинику, разузнать, кто бы мог в частном порядке оказать родственнику помощь. Напрямую объяснять причину недуга дяди он, разумеется, не мог и уклончиво говорил о несчастном случае, произошедшем в лесу. На него смотрели с недоумением, мол, чего там, веди его в больницу, и там сделают всё как надо. И всё же одна медсестра, глянув на Тихона, согласилась помочь, но только после завершения смены. А работу она заканчивала в восемь вечера, и Тихон пообещал подойти к этому времени и проводить её до дома, где он проживал с дядей.

Вернувшись домой, Груздев увидел, как хозяйка квартиры «колдовала» над дядей Колей — делала какие-то лекарственные примочки и причитала:

— И что ж сразу-то не обратился в скорую помощь, там бы и рану зашили, и не довёл до такого, а теперь шрам будет, ох, мужики вы мужики, совсем себя не жалеете.

Закончив с больным, она Тихону наказала:

— Пусть лежит и не встаёт, покой, покой и покой, иначе долго заживать будет.

— А я уж до поликлиники сходил за помощью, обещали помочь.

— Не отчаивайтесь, я тоже бывший медик, сейчас на пенсии, так что выхожу человека без осложнений, ты только сходи до аптеки купи вот что, — взяла в руки ученическую тетрадь и вырвала из него листок и карандашом на нём написала список медицинских препаратов и принадлежностей.

Крохин пояснил Тихону:

— Соседка заметила мои муки и спросила, в чём дело? Я нагородил ей про несчастный случай в лесу, она заставила снять рубаху и осмотрела ранение. Сразу сообразила: кто ж в тебя так стрельнул? Я глаза на лоб выкатил — ни хрена себе, соображулистая бабка, а она, оказывается, врачевала в больнице ранее. И давай меня окучивать разными снадобьями и мазями. Сейчас полегчало, заверила, страшного ничего нет. На ноги встану, золотишко поднимем, отблагодарю Анну Никитичну, непременно отблагодарю.

— Ну и ладно, а то уж договорился с одной сестричкой, теперь нет нужды идти за ней. Повезло — хозяйка доктором оказалась. А языком не взболтнёт кому?

— Я попросил её никому не рассказывать, ни одной душе, мол, боюсь за товарища, который нечаянно в меня стрельнул, а то дело до милиции дойдёт, разборки начнутся и на скамью подсудимых посадить его могут. А она мне: понимаю, не девочка, не беспокойся, язык за зубами держать приучена.

— Тогда хорошо, а за заботу и молчание, ты прав, заплатим.

Глава 43

В Бодайбинском городском отделе милиции шло совещание. В кабинете начальника отдела сидели два опера — Басов Демьян Карлович и Силин Егор Иванович.

— Итак, что мы имеем. А мы имеем следующее: налёт совершён четырнадцатого июля, грабителей было по всей вероятности двое, но нельзя исключать и ещё одного, — говорил начальник отделения майор Дронов. — Бандиты использовали легковую машину, были хорошо осведомлены о времени и условиях перевозки артельного золота, единственное, что не учли, на этот раз охранников было двое, почему и одного из бандитов удалось ранить.

— Василий Ильич, я склоняюсь и уверен, что их было трое. Почему? Потому как гильзы на месте расстрела газика от трёх видов оружия: карабин, и два ружья — двадцать восьмого и двенадцатого калибров, — высказался лейтенант Басов.

— Логично, принимается, — согласился Дронов. — По области следует срочно дать по всем лечебным учреждениям предупреждение: в случае обращения каких-либо пациентов за медицинской помощью с огнестрельными ранениями незамедлительно сообщать в органы.

— Уже сделано, — отрапортовал Силин на одно звание выше Басова.

— Нам повезло, бандиты не собрали стреляные гильзы, а это улика серьёзная, есть группа крови одного из убийц. О гильзах либо забыли, а скорее торопились забрать золото и скрыться с места преступления, — продолжал Дронов. — Нужно прошерстить весь город, весь район, раненый не мог провалиться сквозь землю, он в любом случае постарается прибегнуть к медпомощи, а это вынужденный контакт с теми, кто соображает в этом деле — к медикам.

— Упустили много времени. Только поздно вечером артель кинулась узнать, в чём дело. Машина с металлом выехала рано утром. Ночь и добрая половина дня, пока то да сё разобрались, сообщили в милицию, а это уже сутки потеряны. А за это время бандиты могли выехать из района — на лодках вниз по Витиму, самолётом до Усть-Кута или Киренска, а может, и до Иркутска. В аэропорту справлялся — подозрительных лиц не заметили, а золота ни при ком не обнаружено, значит, пока затаились в городе или каком приисковом посёлке, — дал свои разъяснения Силин.

— То, что артель поздно спохватилась, это да, время сработало против нас. Нужно побывать на базе артели и узнать, кто был осведомлён о вывозке металла в этот день.

— Уточняли. Председатель пояснил: у них секретов ни от кого нет, всяк знает, кто, на чём и когда возит. Вот такая безалаберность.

— Плохо дело — всяк осведомлён, разговор на базаре получается. Ох и руководство артели, да чего там рассуждать, в других артелях и на приисках такая же ситуация. А ведь золото возят! — ударил по столу кулаком Дронов. — А теперь дошло до того, что людей положили. Ладно, ребята, давайте ройте, ройте всё и всюду, зацепки есть, подключайте осведомителей, пусть ушами поработают.

— Сейчас проводим работу по легковым авто. Не так уж велика их цифра по району, но есть чем заниматься, они имеются и в посёлках и в городе, и частные и служебные, — пояснил Басов.

— Уж отследите, пожалуйста. И свяжитесь с отделами милиции посёлков, что расположены по течению Витима и Лены — Мама, Ленск и прочие. Могут и там обратиться в какой-либо медпункт, если водой махнули. Пока всё, свободны, за работу. — Дронов хлопнул ладонями по своему столу, дав знать об окончании совещания.

Глава 44

Аптека была рядом с домом, и Груздеву не составляло труда каждый день заходить и покупать бинты, потребные для перевязки Крохина. Он уже примелькался молоденькой аптекарше, как-то заметившей: что он с этими бинтами делает? На что Тихон, улыбаясь, отвечал: шапку на зиму вяжу.

Но неведомо было ему о том, что эта девушка имела подругу-медика. Работала её знакомая в городской поликлинике и как-то при встрече меж ними зашёл разговор об ужасном происшествии в Бодайбо, о нём было напечатано в газете и раз слышали по радио.

— По всем больницам и поликлиникам пришло указание при обращении кого-либо с ранениями, ножевыми и огнестрельными, срочно сообщать в милицию — ищут грабителей, среди них есть пострадавший. Ужас какой — трёх старателей убили за золото. Что творится, прямо в голове не укладывается, — сокрушалась подруга аптекарши. — А они, бандиты, могут же и самостоятельно лечиться, что они дураки какие по больницам шастать. В аптеках накупили лекарств и бинтов, и лечись себе на здоровье.

— Слушай, к нам в аптеку часто молодой человек заходит, видимо, недалеко живёт, покупает бинты, мази и мелочь всякую.

— Сразу в бандиты его записала? — рассмеялась подруга.

— И не думала, с чего взяла, с виду вроде на бандита не похож, вежливый, шутливый.

— Ага, так у такого брата на лбу и написано: я не бандит. Эта тварь и вежливость когда им надо проявит, и улыбнётся широко, а в душу не заглянешь.

— А что если ненароком он один из тех?

— Кто знает, и такое может, они ведь где угодно скрываться могут, против того, что сотворили и что их ждёт, готовы в медвежью берлогу залечь.

— Я, однако, схожу в милицию, расскажу.

— Сходи, чтоб не думалось, пусть проверят. Вряд ли, конечно, твой клиент бандит, но убедиться не помешало бы.

— А если подтвердится?

— А если подтвердится, тебя к медали представят, — снова рассмеялась подруга. — Сходи, сходи, а то следующий раз придёт бинты покупать, а он у тебя перед глазами нехорошим человеком казаться станет, а ночью во сне с ножом привидится.

Молодая аптекарша не поленилась и действительно на следующий день пошла в отделение милиции. Спросила у дежурного, как найти начальника, а тот, спросив по какому поводу, услышал от неё ответ: по личному — так сказала, чтобы не задавал лишних вопросов, хотелось с глазу на глаз поведать руководству о зародившихся подозрениях.

Подполковник Семакин поднялся из-за стола, пригласил девушку присесть, предоставив стул.

— Что у вас стряслось?

— У меня ничего.

— А с чем тогда пожаловали?

И девушка рассказала о прочитанном в газете ограблении в Бодайбо, услышанном по радио и о слухах, о разговоре с подругой и выложила про клиента, который часто покупает бинты и разные снадобье.

Семакин нажал кнопку на селекторный аппарат, а услышав голос сотрудника, сказал:

— Рощин, зайди ко мне.

— Слушаюсь, — прозвучал голос.

Вошёл средних лет милиционер.

— Проходи, капитан. Познакомься с девушкой, побеседуй у себя с ней, послушай её, на всякий случай организуй проверку, чем чёрт не шутит.

— Есть, — кратко ответил подчинённый и вместе с девушкой покинул кабинет начальника.

Рощин у аптекарши выяснил, как часто молодой человек заходил в аптеку, с какого времени он стал появляться за приобретением товара, в какие часы, как одет, попросил обрисовать внешность. Всё что рассказывала девушка, капитан записывал в свой небольшой блокнот, а когда на все вопросы получил ответы, попросил продолжать работать и не обращать на клиента, внимания, ни словом, ни намёком не давая знать о своих подозрениях, иначе навредит делу, ради которого намечена проверка. Договорились, как только клиент снова появится за бинтами дать знать сотрудникам милиции, которые в штатском и по очереди будут постоянно дежурить у аптеки, для чего нужно будет лишь выйти из аптеки вслед за клиентом и снова зайти внутрь здания.

Слежка за Тихоном началась в этот же день. Сразу же, как один из дежуривших сотрудников увидел крепкого на вид молодого мужчину, схожего с описанием его портрета и одежды, а вслед за ним появившуюся в дверях аптеки девушку в белом халате.

Куда шёл Груздев, проследить было нетрудно. Купив пару бинтов, он направился к дому, потеряв всякую бдительность, вернее, о ней и не думал, где ж кому тут знать о месте его проживания и что он преступник? Его радовало — Крохин поправлялся на глазах, и можно было уже не сомневаться, что он выкарабкался от недуга, впереди их ждало возвращение в Бодайбо и переждать зиму. А потом… О-о, потом спокойно забрать то, что придаст покой и упоение жизнью! Золото! Оно надёжно хранилось на таёжной сопке, мёрзлая земля и снежный покров надёжно сохранят богатство, и храниться будет до того, как извлекут его в целости и сохранности.

«Образуются наличные, обязательно поеду в Хабаровск, найду жену Хрусталёваа и помогу деньгами. Покажу её письмо, передам на память его нож. Только как ей объясню исчезновение Захара? Встречу с ней не представляю, реветь будет горькими слезами, как узнает правду. Но правду говорить не стану, ещё больней воспримет и проклянёт меня. Совру: погиб при каких-либо обстоятельствах, придумаю что-нибудь…» — размышлял Тихон.

В Бодайбо сотрудники милиции скрытно вели проверку всего легкового автотранспорта. Работа велась в нескольких направлениях — в приисковых посёлках и в городе. Выспрашивали местных жителей, искали любую зацепку, могущую просочиться из круга людей, близких к бандитам или имевших с ними случайные контакты. Опера решили проверить всех пассажиров, вылетавших в последние дни самолётом из Бодайбо, кто из лодочников отплывал вниз по течению, с какой целью.

При опросе работников артели, кто был на базе накануне отправки охраны на участок за золотом, интересовавшихся его перевозкой, выявили несколько человек. Правда, это люди были с безупречной репутацией, и можно было и не проводить по ним проверку. Но лейтенант Басов обратил внимание на фамилию Крохин и не потому, что он вылетел по какой-то надобности в Иркутск, а в беседе с геологом артели, из уст коего прозвучала и эта фамилия. Он вновь посетил артель и встретился с тем самым геологом.

— В беседе с вами вы мне назвали фамилию Крохин. Расскажите в двух словах, что это за человек?

— Уж не подозреваете ли его? — удивился геолог.

— В нашем деле под подозрением может оказаться любой, поэтому не обращайте внимания.

— С артели уволился переводом в геологическую партию, но в поле не работал, занимался камеральными работами. Ныне вышел на пенсию. Зашёл к нам за день как наши поехали забирать металл с ЗПК участка.

— А о чём с ним говорили?

— Да не о чём, так себе.

— И всё же?

— Я спросил его: как к нам забрёл, по привычке, что ли? Да так, ноги, говорит, занесли, артель-то как-никак родная. Спросил: как золото моется? Я ему: да ныне лучше, чем в прошлом году, завтра за очередным металлом поедут, хороший обещают трудодень, упрекнул его, мол, зря уволился, заработки потерял добрые. А он мне: хватит, наработался. Вот, пожалуй, и всё.

— А не знаете круг его общения?

— Сложный вопрос. Человек прожил в районе немало лет, естественно много знакомых, соответственно и общений не меньше. Видел как-то с местным любителем рыбаком-охотником, знает многих из нашей конторы и работяг, сейчас, насколько мне известно, у него проживает племянник.

— Понятно. А племянник-то откуда?

— Приехал, на работу утроился.

— А что за охотник?

— Чебуков, звать его вроде как Михаил.

— А, знаю такого. Спасибо за беседу.

— Да ни на чем. А Крохин, скажу, в артели знает каждый, слова плохого о нём никто не скажет, зря вы на него думаете.

— Зря не зря, а проверять надо, работа такая. А о нашем разговоре прошу не распространяться, нехорошо о человеке слух распространять, тем более Крохин всего лишь подозреваемый, как и многие в нашем городе. Договорились?

— Договорились. Я и не собирался ни с кем на эту тему говорить и так знаю, чего языком попусту чесать.

Попрощавшись с геологом, Басов решил посетить дом Крохина, узнать у его племянника, чем они занимались с дядей в эти дни, зачем Николай Петрович улетел в областной центр. Но, подойдя к его дому, обнаружил на двери замок. Постоял, осмотрелся. Заметил соседа Крохина, окликнул:

— Подскажите, где хозяин?

— Отчего не подсказать, подскажу. В Иркутск улетел, а за домом приглядывает Мишка Чебуков, вечером подойдёт, непременно появится.

— А племянник его?

— Так и тот вроде как с ним. У него ещё один проживал человек, так его в прошлом году похоронили, слышали, поди, на лесотаске придавило.

— Слышал.

«Так, оба выехали из города… Крохин, по словам геолога и председателя артели, вне подозрений. Чебуков, насколько помню, имел судимость, правда, за годы проживания в Бодайбо ни на чём не замешан, не привлекался. Кстати, у него есть свой легковой транспорт… Что-то навевает на совпадение… Да нет, не может быть, мне уже самому снятся участники ограбления. Надо дождаться того, кто приглядывает за домом, и тогда всё выяснится», — раздумывал у калитки Басов.

Наконец подошёл Чебуков, бросил взгляд на незнакомого ему Басова одетого в штатском, не здороваясь, предупредил:

— Если к хозяину, то его нет.

— Я вас дожидаюсь, — ответил лейтенант и предъявил своё служебное удостоверение.

Чебуков изменился в лице, и это заметил Басов. «Что ж он напрягся? Если человек ни в чём не виноват, так и пугаться нечего. Может, оттого, что удостоверение увидел неожиданно?..»

— А чего, чего я понадобился? Меня попросили за хатой приглядеть.

— Давайте пройдём в дом, там и поговорим, неудобно как-то при прохожих. Я вас не задержу, несколько вопросов задам и уйду.

— Коли так, проходите. — Последняя фраза: «Я вас не задержу, несколько вопросов задам и уйду», Чебукова немного успокоила, и в то же время знал милицейские штучки — простая беседа может обернуться по-всякому.

Вошли в дом. Чебуков засуетился и суетился излишне, предложил чаю, от которого Басов не отказался, ради непринуждённой беседы. Излишнюю суету лейтенант так же отметил для себя: «Меланхолик, либо что-то с ним не так».

— Давно знакомы с Крохиным?

— Давненько.

— Каков он мужик?

— Да нормальный, был бы с дурью, не водился с ним.

— А племянник его откуда?

— Вроде с Иркутска.

— А с какой целью они улетели в Иркутск, не в курсе?

— Точно не знаю, в известность не ставили. Вроде дела какие-то уладить. — Чебуков отвёл глаза в сторону.

— Машина-то ваша на ходу?

— Какой там, стоит на приколе, с рук брал, то одно, то другое шаманить приходится.

— И давно в ремонте?

— Уж дней несколько, а может и с десяток.

«Соврал». Басов, пробегая по списку автовладельцев, обозначил его машину, что какой-то человек утверждал, видел его за рулём в городе, значит, в рабочем состоянии была. «Соврал. Зачем? Вопрос…» — задумался Басов.

— Ладно, как и обещал, отвлекать не буду, побежал. А как приедет ваш друг, предайте ему, чтобы заглянул в отделение. Нарушает, понимаете ли, паспортный режим — не прописал у себя племянника. Удивляюсь, как его на работу приняли? Нехорошо. С леспромхозом тоже придётся разбираться.

— Так вы по этому поводу заходили? А племянник-то вроде как временно устраивался.

— Всё одно не положено. А то, что вопросов надавал вам, так это чтоб чаю вприкуску попить, да и работа такая — вопросы задавать.

— Вернётся, передам, обязательно передам, — выдохнул с облегчением Чебуков.

Сотрудник милиции ушёл, а на душе Чебукова остался неприятный осадок, думал: «Вприкуску говорит чаю напиться. Нет, парень, ты чего-то не то судачишь, не за тем приходил, зачем про машину пытал? Зачем?.. Неужели кто видел в тайге? Нет, быть не может, исключено. Единственный ездок на лошади попался, так тот загодя на развилке встретился, и он в нашу сторону не глядел, свернул и скрылся. Неужели только из-за прописки парня? Крохин с Груздевым там, а я здесь как на игле сижу… — И тут его словно ударила молния: — Засветились с ранением в Иркутске! Неужели?! Да чтоб вам сдохнуть! Если их возьмут, меня в покое не оставят, поволокут за собой, это уж как пить дать. У них мыслишки сработают — зачем же мне на свободе оставаться, коли до золота мне легко добраться и при мне будет. А умом не дойдут, в отказ пошли бы, я не я и шапка не моя, отсидели бы, вышли, а потом и делили бы… Стоп! Чего я вспылил, нервы сдали, если бы было так, мент другие бы вопросы задавал. Нет, здесь что-то другое. А что?..»

Так и не придумав иных мотивов появления сотрудника милиции, Чебуков остался при своих волнениях.

Глава 45

Сотрудники отдела милиции города Иркутска, связавшись с бодайбинскими операми, выяснили все установочные данные на Груздева и Крохина. Взаимно обменялись имевшейся информацией по трём подозреваемым и сошлись в одном: основной упор следует делать как раз на этих лицах, это, видимо, основные предполагаемые фигуранты столь дерзкого преступления с ограблением и убийством людей.

В кабинете начальника Бодайбинского отделения милиции шла планёрка, а когда все вопросы были оговорены, сотрудники встали с мест и направились к выходу из помещения.

— Силин и Басов, попрошу вас остаться, — остановил Дронов офицеров.

Когда все вышли, Дронов раскрыл рабочую тетрадь, пролистнул несколько страниц и, глядя на тексты, произнёс:

— Подытожим: Чебуков ранее судим, имеет легковую автомашину, о том, что она неисправная, соврал; имеет нарезное оружие — винтовку и гладкое двуствольное ружьё, охотник-любитель со стажем, значит, человек оружием владеет. На месте преступления найдены гильзы, как раз от такого типа стволов, в беседе с сотрудником милиции, то бишь с тобой, Басов, вёл себя напряжённо, выдавал себя скованностью и с внутренней нервозностью. Крохин бывший геолог артели, в настоящее время на пенсии, имеет гладкоствольное ружьё, хотя охотой не занимается, накануне по сведениям работника артели он посетил базу и узнал, что на следующий день готовится вывоз золота с участка. Вроде бы человек с незамаранной репутацией, но его связывают многие обстоятельства, свидетельствующие против него. Груздев — это вообще загадочная личность. Неизвестно откуда он прибыл к своему дяде, не прописывался, устроился в леспромхоз временно. По информации работников предприятия погибший, некий Гребнев, был его другом, Гребнев не местный и прибыл в Бодайбо вместе с ним. В настоящее время Крохин и Груздев снимают комнату в одной из иркутских квартир, наши коллеги установили: Крохин имеет ранение и занимается самолечением, помогает ему в этом хозяйка квартиры. Она, вероятно, не в курсе, отчего у него рана, просто проявляет человеческое внимание, как бывший медик. Его племянник периодически приобретает перевязочные и лечебные средства. Из дому выходят только до магазина и не более того, живут, словно мыши в норе. Вроде собираются возвращаться в Бодайбо — племянник был в аэропорту, узнавал о наличии билетов на ближайшие дни.

— Что ж, будем ждать, — оживился Силин.

— Будем. Одним рейсом с ними вылетят двое иркутских сотрудников, работать будем вместе.

— Да мы и сами справимся… — возразил Басов.

— Справимся. Но не нам решать, есть кому думать выше. К тому же прибывает они сюда по каким-то своим служебным делам. Дело щепетильное, для подстраховки не помешают, сопроводят бандитов в пути следования, кто их знает, сиганут в промежуточном порту, и опять шагай по следу. А на кону около сорока килограмм шлихового золота, оно, без всякого сомнения, преступниками спрятано где-то в районе, возможно, у подельников, вывезти они его не могли. Это не горсть мелочи, положил в карман и поехал. Во-вторых, один был ранен, и им было не до вывоза драгметалла.

— Это уж как пить дать — золото оставили где-то в тайнике, пока улягутся страсти, — добавил Силин.

— Правильно мыслишь. А там дели и властвуй. Нужна оперативная хватка придавить преступников разом и насесть морально, чтобы и опомниться не успели, не виляли хвостом. Материал набрали убедительный. Кстати, как только возьмём Чебукова, необходимо будет срочно изъять у него карабин и отправить на экспертизу вместе с гильзами.

Ли-2 в аэропорту Бодайбо ждали встречающие, среди которых были оперуполномоченные Силин, Басов и ещё двое сотрудников, все одеты в штатское.

Пассажиры, довольные прилётом, кто с сумками, кто с чемоданами вытянутой толпой шли к выходу с территории порта.

Крохин и Груздев несли по одной небольшой сумке. На лицах отражалось чувство самоуверенности и удовлетворения от поездки, разглядывали встречающих. Чебукова среди них не было, да и не могло быть, они его о своём отбытии из Иркутска не извещали, посчитали ни к чему.

Силин по интуиции определил среди пассажиров двоих иркутских коллег. Они шли позади подозреваемых, беззаботно разговаривая, вроде как до окружающих их людей им нет дела.

Прибывшие, словно муравьи по своим дорожкам, растекались по городу. К Крохину и Груздеву подошли четверо и предложили сесть в машину, на что оба опешили: кто это и с чего бы?!

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — дважды произнёс Силин и показал своё служебное удостоверение.

Не хотелось, но пришлось влезть в автомобиль, без этого никак — были окружены «заботой» незнакомых им людьми, не дающими возможности бежать и скрыться. Да и куда скроешься, когда вот они, на виду.

«Приехали… Понятная комедия, мусора… Это конец… Где-то прокололись… Вот и закончилась моя сладкая жизнь, а она и не начиналась…» — проглотил горькую слюну Груздев. О том же думал и Крохин. Его лицо скривилось в гримасу, и проявились ранее невидимые морщины. «Кончено… Всё повесят на меня… Всё!.. Но надо трепыхаться, отбиваться до последнего…» — неслось в голове Крохина.

Машина подъехала к зданию милиции.

— Проходите в отделение. Вы задержаны в подозрении на умышленное убийство и завладение золотом, — объявил Силин.

Сопровождающих было несколько человек, и это ещё больше придавало арестованным страх и трепет перед неминуемой тюрьмой на долгие, долгие годы, а может, и перед высшей мерой наказания.

Распределили задержанных по камерам раздельно.

В этот же день вечером начались допросы. Попытка увильнуть от вопросов, преподать ответы иначе, в ином свете, упиралась в факты, которые трудно или вовсе нельзя было опровергнуть. На очной ставке в кабинете следователей сидели трое преступников: Крохин, Груздев и Чебуков. В глаза друг другу не смотрели. На столе лежало оружие, использованное ими при ограблении, стреляные гильзы, свидетельские показания граждан и анализ крови, взятый у троих подельников перед помещением их в следственный изолятор.

— Крохин, вы не будете отрицать, что именно вас ранил охранник артели в момент нападения на машину с золотом? — спросил Силин.

— Никто меня не ранил, с чего взяли?

— А как понимать результаты экспертизы вашей крови, обнаруженной на месте преступления? Факты — вещи упрямые.

Крохин молчал. И не потому, что нечем было возразить, а понял, что утонул в дерьмо по самую макушку и хватит ли теперь у него сил на остаток жизни в преодолении тяжести своего существования…

— На днях получим результаты экспертизы гильз и огнестрельного оружия, полагаем, они будут для вас неутешительными, — добавил Силин.

Крохин опустил глаза и молчал.

О чём в эти минуты думали подельники, можно было только догадываться. Одно известно: их мысли были ведомы только им и Богу…

На следующий день из Бодайбо выехало несколько машин. Две милицейские и две старательские. Рядом с сотрудниками сидели арестованные с наручниками на запястьях. Колонна двигалась на средней скорости по приисковой дороге, доехала до развилки и, свернув на таёжную трассу, далее понеслась в сторону артельного добычного участка.

Большинству из пассажиров эта трасса была знакома. Её впервые созерцали лишь оперативные работники из Иркутска. Для них необъятная тайга выглядела обширной и величественной панорамой, полной невообразимых красок разнообразной растительности, природных скальных проявлений и лесных трав. Особо охватило их волнение, когда машины взобрались на перевал, и пейзаж расширился, стали видны гряды гольцов, их вершины терялись в дымке.

Преодолели второй перевал и на затяжном спуске затормозили. Все вышли из машины. Место, где произошло вооружённое нападение на автомашину охраны, перевозившей драгоценный металл, предстало в безмолвии и обыденным, здесь нет ничего, что говорило бы о произошедшей трагедии.

Крохин, Груздев и Чебуков стояли понуро, глазами стреляли то на бугор, из-за которого стреляли по кабине машины, то на сотрудников милиции, бросали взгляды на работников артели, в лицах которых читали не упрёк, а злобу, готовую сорваться и обрушиться на них, сбить с ног и уничтожить. Атмосфера была накалена до предела.

— Ну, рассказывайте, как всё было, — сказал майор Дронов, глядя на преступников. — Подробно, обстоятельно, а мы послушаем.

Тройка подельников молчала, не знали, с чего и кому начать.

— Давай, Крохин, ты у нас тут самый главный специалист, — сделал ударение на последнем слове Дронов.

Крохин, сначала запинаясь, потом справившись с волнением, подробно рассказал, где залегли, с какого места открыли огонь, что произошло с машиной, с людьми, находившимися в кабине, как неожиданно второй охранник из кузова стрельнул и ранил его выстрелом, как с ним расправились. Закончил словами:

— Забрали мешок с золотом и закопали.

— И где же это вы его зарыли? — Дронов поочерёдно посмотрел на всех троих.

— За перевалом не так уж и далеко от дороги.

— Что ж, поехали, братцы кролики, — с нескрываемой иронией бросил Дронов. — Доставать будем награбленное.

До сворота к тайнику ехали недолго. Остановились, все вышли из машин и направились к месту захоронения золота, огибая кусты и деревья. Шли за тройкой преступников, наконец остановились.

— Здесь, — тихо сказал Крохин и показал рукой на замаскированный землёй и мхом участок у кедра.

Водитель артельной машины достал из багажника две лопаты и положил рядом с деревом.

— Лопаты в руки — и вперёд! Как закапывали, так и раскапывайте! — скомандовал Дронов.

— Одной хватит, — буркнул Крохин. — Давай племяш, копани.

— Сам копай, тебе больше надо было, — в сердцах огрызнулся Тихон.

Крохин сверкнул глазами на Груздева, зло сплюнул и сквозь зубы процедил:

— Сопляк.

Тихон вспылил и, сжав кулаки, поднял обе руки зажатые наручниками и бросился на дядьку, но его один из оперативников остановил. Нутро кипело от обиды, что потерял всё и что пошёл на поводу у родственника, уговорившего на грабёж, хотя осознавал — виноват сам, никто не неволил, не принуждал, сам и отвечай. Ему вспомнился сбитый вертолёт с золотом, сколько радости он испытал с друзьями, овладев драгоценным металлом, и сколько горечи претерпел, потеряв и золото и единомышленников. А теперь и сам попался в западню, попал в сети лукавого, а из них не выбраться до конца своей жизни и будет ли дальнейшая жизнь? «Будь проклято это золото!.. Будь проклят тот день, когда впервые познал лёгкие деньги…»

Рядом в зарослях защебетала лесная птаха, потом вспорхнула и перелетела чуть далее и снова дала о себе знать. Тихон повернул голову в сторону невидимой птицы, но не найдя её глазами, посмотрел в небо. В вышине парил коршун, парил свободно, не махая крыльями, его держал воздушный поток. А ещё выше, гораздо выше, в голубой синеве, плыли ослепительно-белые облака, плыли медленно под дуновением ветра, менявшего непрестанно их причудливые формы.

Груздев в груди ощутил ноющую безысходность, она сначала проникла в живот и тут же расплылась по всему телу. «Какая свобода над головой! Как же не замечал всего этого я раньше?.. Что мне мешало иметь эту свободу? Что?.. Какие наивные вопросы я сейчас себе задаю. Если б знали собравшиеся здесь люди, как хотел бы я вновь оказаться в детстве и начать новую жизнь, как я себя ненавижу, я мразь… я…» — корил себя Груздев, продолжая глядеть на небеса.

А там облака вдруг закрыли солнце, и Тихону показалось, что оно спряталось именно от него, от стыда и из-за его искушений, породивших страшные и теперь давящие и терзающие его душу грехи…

Content

Александр Михайлович Минченков
В дебрях урмана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45