Марвин Харрис

Каннибалы и короли. Истоки культур

Marvin Harris

Cannibals and kings

© Marvin Harris, 1977

© Николай Проценко, перевод, 2023–2024

© ООО «Книгократия», 2024

* * *

Слишком неудобный талант: культурный материализм Марвина Харриса в эпоху победившего постмодерна

Не представляю, как можно написать нечто серьезное и при этом никого не оскорбить.

Марвин Харрис

Американский антрополог Марвин Харрис (1927–2001) относится к тем выдающимся фигурам мировой науки XX века, чьи работы искали путь к российскому читателю, пожалуй, непозволительно долго – книга, которую вы держите в руках, была написана почти полвека назад. Рискну предположить, что долгое отсутствие интереса к работам Харриса было связано с исследовательской позицией учёного – последовательного материалиста и детерминиста. Официальному советскому книгоизданию, которое порой вполне оперативно реагировало на «прогрессивные» американские новинки, Харрис вряд ли бы пришёлся ко двору – слишком уж его материализм шёл вразрез с догматами марксизма-ленинизма, а к тому же другой ногой опирался на «вульгарную» политэкономию Томаса Мальтуса. А после того, как «всепобеждающее учение» приказало долго жить, теории Харриса, неразрывно связанные с классическим марксизмом, не вписывались уже в новую интеллектуальную моду, где Марксу находилось место в лучшем случае в ревизионистских интерпретациях, густо замешанных на психоанализе. Кстати, примерно такая же история случилась с таким видным американским марксистом, как Дэвид Харви: его вышедшая в 1989 году книга «Состояние постмодерна» в девяностых, когда постмодерн в России ассоциировался совсем с другими именами, осталась совершенно незамеченной, и в итоге издать её удалось лишь три десятилетия спустя. Автору этого предисловия уже не раз доводилось переводить книги (включая упомянутый опус Харви), долго ждавшие своего часа, и «Каннибалы и короли» стали ещё одной такой работой, которая, несмотря на почтенный возраст, несомненно, не утратила исходной злободневности и провокативности.

* * *

Своей интеллектуальной карьерой Марвин Харрис обязан социальному лифту для ветеранов Второй мировой, который заработал благодаря знаменитому закону «О возвращении военнослужащих в гражданскую жизнь», более известному как Солдатский билль о правах, подписанный президентом США Франклином Рузвельтом в июне 1944 года. Этот документ открыл участникам войны возможность получать высшее образование за государственный счёт – именно так Харрис, выходец из бедной нью-йоркской семьи, поступивший на армейскую службу в конце войны, после демобилизации в 1947 году стал студентом Колумбийского университета.

Ещё в начале XX века в стенах этого учреждения сформировалась самая мощная в США школа антропологии, основателем которой выступил Франц Боас (1858–1942) – немецкий географ, в 1897 году на волне массовой европейской эмиграции в Новый свет перебравшийся в Америку, где основным предметом его исследований стали культура, фольклор и язык индейцев. Сохраняющаяся до наших дней репутация Боаса как «отца американской антропологии» во многом определяется именами его учеников. Вот лишь самые известные из них: Эдвард Сепир, выдвинувший вместе с Бенджамином Ли Уорфом знаменитую гипотезу лингвистической относительности, Альфред Крёбер, о чьей влиятельности среди коллег говорит неформальный прижизненный титул «декана американских антропологов» (а ещё он был отцом писательницы Урсулы Ле Гуин), Рут Бенедикт, в 1934 году возглавившая отделение антропологии Колумбийского университета – одна из самых узнаваемых женских фигур в американской науке прошлого столетия. Этого короткого списка имён вполне достаточно для понимания того, в какой интеллектуальной среде происходило становление Харриса как антрополога.

Научным руководителем Харриса в аспирантуре был Чарльз Уэйгли (1913–1991) – представитель второго поколения учеников Боаса и один из первопроходцев, наряду с куда более известным широкой аудитории Клодом Леви-Строссом, антропологических исследований в Бразилии. Докторская диссертация Харриса, защищённая в 1953 году, также была выполнена на материале этой страны – в дальнейшем он войдёт в одну из первых книг учёного «Город и сельская местность в Бразилии» (1958). Впрочем, в юные годы Харрис явно не демонстрировал задатков будущей научной «звезды» и посвящал академии далеко не всё своё время. За пределами университета его главной страстью была игра на тотализаторе: система ставок на скачках, которую придумал Харрис, оказалась настолько успешной, что позволила решить вопрос об источниках средств во время учёбы в аспирантуре.

После защиты диссертации Харрис получил место доцента в Колумбийском университете, но вскоре в его начавшейся вполне стандартно карьерной траектории происходят резкие изменения – 29-летний учёный отправляется в Африку (о том, как была получена командировка в Мозамбик от Фонда Форда, см. с. 101–102). «Чёрный континент» за полтора десятилетия, прошедших между окончанием Второй мировой и волной деколонизации начала 1960-х годов, оказал решающее влияние на многих западных исследователей. Достаточно вспомнить сверстника Харриса Иммануила Валлерстайна, чья траектория в исторической социологии также начиналась вполне конвенционально, в русле чрезвычайно популярных в те времена теорий модернизации, которые разрабатывала школа главного американского последователя Макса Вебера – Толкотта Парсонса. Но стоило Валлерстайну отправиться в Африку, как его представления о возникновении современного мира пришли в конфликт с удобными для кабинетных учёных доктринами.

Такой же школой переоценки ценностей опыт африканских полевых исследований стал и для Марвина Харриса, хотя он и пробыл в Мозамбике меньше года – с июня 1956-го по март 1957-го. Исходные академические задачи ушли на второй план почти сразу. Первоначально Харрис собирался изучать влияние португальского правления в Мозамбике на расовые отношения, сравнивая их с хорошо знакомой ему ситуацией в Бразилии. Но, увидев реалии жизни коренного населения под властью португальской колониальной администрации, Харрис занялся расследованием условий труда африканцев и быстро получил предупреждение от властей с намёком на депортацию из страны. Следующим шагом начальства стали жалобы в американское консульство – в итоге исследовательский грант Харриса был приостановлен, и ему вместе с семьёй пришлось покинуть Мозамбик.

Однако поднятое Харрисом внимание общественности к положению коренного населения не пропало даром. Как утверждал его друг Антониу де Фигереду, с детства живший в Мозамбике португальский журналист, который боролся за предоставление колониям независимости от режима Салазара, резонанс от опубликованной в 1958 году работы Харриса «Африканские "подопечные" Португалии» был настолько мощным, что фактически сложившаяся в Мозамбике система принудительного труда африканцев вскоре была отменена. Близкая дружба связывала Харриса и с Эдуарду Шивамбо Мондлане – сыном вождя одного из племён Португальской Восточной Африки, который отправился изучать антропологию в США, но затем отказался от академической карьеры, чтобы стать одним из основателей Фронта национального освобождения Мозамбика (ФРЕЛИМО).

* * *

Последовавший за этим африканским турне принципиальный разрыв Харриса с антропологической традицией, которая ассоциировалась с именем Франца Боаса, заключался в возвращении легитимности представлениям о культурной эволюции. Как указывает один из современных авторов, «методологический фундамент американской исторической школы, заложенный Боасом, предусматривал изучение культуры в статическом состоянии» – Боас «неоднократно ставил под сомнение эволюционистский тезис о сходстве всех исторических культур, находящихся на одинаковой стадии развития», хотя «значение общих законов развития человеческой культуры, этот главный принцип эволюционной теории, … никогда окончательно не отвергал» [1].

Причины, породившие недоверие к «большим рассказам» о культурной эволюции, Харрис упоминает уже на первых страницах «Каннибалов и королей», обращаясь к представлениям Викторианской эпохи о том, что этот процесс напоминает «восхождение на крутую гору, с вершины которой цивилизованные народы могли смотреть свысока на отдельные ступени дикости и варварства, которые ещё предстояло преодолеть "низшим" культурам». Кстати, примерно такие же аргументы заставили Иммануила Валлерстайна усомниться в состоятельности теорий модернизации, которые представляли собой «нечто вроде неформальной хронологической иерархии поступи прогресса. Какая страна была в ней первой? Какая шла вслед за ней? Какая могла бы оказаться следующей? А отсюда проистекал вопрос: что же в настоящее время должна сделать та или иная страна, для того чтобы стать следующей?» [2]

Однако ни для Харриса, ни для Валлерстайна эти слишком уж макротеоретические построения не становятся поводом для отказа от макроподхода как такового – ревизия, да, ему совершенно необходима, но пожертвовать «макро-» ради полного растворения в эмпирии «микро-» чревато риском не заметить за деревьями леса. Ценность таких работ, как «Каннибалы и короли», заключается именно в том, что погружение в реалии отдельных экзотических культур наподобие амазонских яномамо не отменяет панорамной картины – того самого «большого рассказа», который всеми силами пытались отменить некоторые теоретики постмодерна. Кстати, к этому направлению с его методологическим анархизмом Харрис относился предельно критично, считая его антинаукой – соответственно, организованная им в 1989 году сессия Американской антропологической ассоциации, посвящённая постмодерну, называлась «Анти-антинаука». Этой же теме будет посвящена его последняя книга «Теории культуры во времена постмодерна» (1999).

А первой работой Харриса, в которой он заявил о себе как об академической фигуре крупного масштаба, стала книга «Восхождение антропологической теории», вышедшая в 1968 году. Возможно, как раз то обстоятельство, что работа Харриса была опубликована на фоне тогдашней «всемирной революции», вызвавшей новый всплеск внимания к Марксу, и определило её дальнейший успех – в дальнейшем книга переиздавалась и переводилась на другие языки. Один из современных рецензентов назвал «Восхождение антропологической теории» «незаменимой книгой для всех левых, заинтересованных в понимании того, как культурная (социальная) антропология развивалась в качестве науки за последние три столетия и как она использовалась для понимания – а порой и для контроля – незападных обществ, в особенности тех, где не возникли сложные государственные структуры» [3].

Запоминаемость книги Харриса явно определило то, что он предельно чётко обозначил собственную позицию в таком широком теоретическом поле, как материализм – в противовес советским истмату и диамату Харрис заявляет о культурном материализме, который позволяет преодолеть марксистскую догматику. Свою задачу автор «Восхождения антропологической теории» определял так:

«Освободить материалистическую позицию от гегемонии диалектической марксистской ортодоксии с её антипозитивистскими догмами и одновременно разоблачить теоретическую несостоятельность биологического редукционизма, эклектики, исторического партикуляризма и различных форм культурного идеализма».

Культурный материализм, согласно более позднему определению Харриса в книге 1979 года «Культурный материализм: борьба за науку о культуре», представляет собой стратегию научного исследования, «основанную на простой предпосылке, что социальная жизнь человека – это ответ на практические проблемы земного существования». Однако его конструкция социокультурных систем более сложна, чем ортодоксально-марксистское разделение на базис и надстройку (в английской традиции переводов марксистских текстов – superstructure). Исходным элементом в теории Харриса оказывается инфраструктура – совокупность материальных реалий, включающих производственные (технологические и экономические) и воспроизводственные (демографические) факторы. Инфраструктура формирует два других ключевых элемента культуры – структуру, к которой Харрис относит различные организационные аспекты, от систем родства до моделей политической экономии, и ту самую суперструктуру-надстройку, включающую идеологические и символические аспекты, такие как религия, психические и поведенческие проявления. Такая модель позволяет Харрису уйти от прямолинейных схем, в которых для объяснения того, что происходит в «надстройке», нужно непременно искать причины в «базисе», и наоборот, пытаться предсказать специфику «надстройки», исходя из процессов в «базисе».

Впрочем, от классического марксизма Харрис унаследовал немало – внимательный читатель «Каннибалов и королей» наверняка обратит внимание на то, как часто в этой книге упоминаются такие вполне ортодоксально-марксистские термины, как «средства производства», а в особенности «способ производства». Но не будем забывать, что в конце 1970-х годов понятие «производство» ещё не стало благодаря прежде всего Пьеру Бурдьё универсально применимым к самым разным сферам капитала – не только экономического, но и символического, политического, культурного и т. д. К тому же Харрис не увлекается выстраиванием иерархий способов производства в духе советской «пятичленки» (первобытно-общинный строй, рабовладение, феодализм, капитализм, социализм плюс коммунизм) – отсюда, кстати, и его внимание в «Каннибалах и королях» к феномену, который Маркс и Энгельс называли азиатским способом производства:

«Одна из причин того, почему эта часть марксовой схемы эволюции мировой истории пришлась не ко двору Ленину и Сталину, заключается в следующем: рассуждения об азиатском способе производства подразумевают, что государственный коммунизм или "диктатура пролетариата" на самом деле, возможно, представляют собой не более чем некую новую и более высокоразвитую форму управленческого деспотизма, взращённого уже не на сельскохозяйственной, а на индустриальной основе».

Как тут не вспомнить одну из самых глубоких книг, посвящённых природе советского коммунизма – «Номенклатуру» Михаила Восленского, которая впервые была официально выпущена в «тамиздате» примерно в то же время, что и «Каннибалы и короли». Примечательно, что Восленский – автор с совершенно иным культурным и научным бэкграундом – в конце своей книги обращается, как и Харрис, к теории «гидравлического общества» Карла Витфогеля, приходя к схожим выводам:

«Уже основоположники марксизма заметили в "азиатском способе производства" неприятные черты сходства с "диктатурой пролетариата", а "отцы" номенклатуры отреагировали на эту опасность, вычеркнув "азиатский способ" из числа формаций… Сущность "азиатского способа" состоит в применении метода тотального огосударствления, причём правящий класс – политбюрократия – регламентирует всю жизнь общества и деспотически им управляет при помощи мощной государственной машины. Идея именно такой структуры проходит красной нитью через социалистические учения, вершиной которых объявляет себя марксизмленинизм» [4].

* * *

После успеха «Восхождения антропологической теории» с её концептуальным поворотом Харрис предпринял ещё один радикальный шаг – навстречу более широкой аудитории в качестве публичного интеллектуала. Первой его работой из этой серии стала опубликованная в 1975 году книга «Коровы, свиньи, войны и ведьмы: загадки культуры», в основе которой лежали выполненные ещё десятилетием ранее академические исследования о культе священной коровы в Индии. Вышедшие следом «Каннибалы и короли» также были ориентированы на массового читателя и получили достойную прессу. Вот несколько выдержек из рецензий того времени: «Оригинальная и актуальная теория, посвящённая природе человека и тому, почему человеческие культуры принимают столь разнообразные формы» (Teh New Yorker); «Убедительные доводы Харриса, утверждающие первенство культурных, а не генетических или психологических факторов в жизни человека, заслуживают внимания самой широкой публики» (Teh New Leader); «Магистральная интерпретация взлёта и падения человеческих культур и обществ» (Washington Post).

Недоброжелателей у Харриса, правда, тоже хватало – основные обвинения со стороны коллег, звучавшие в его адрес, сводились к тому, что он пускается в слишком масштабные обобщения, напоминающие «теории всего». Тем не менее репутация Харриса в академическом мире оставалась неизменно высокой – в том числе благодаря тому, что он продолжал заниматься полевыми исследованиями. Одним из подтверждений статуса Харриса в академии стал его трёхлетний период (1988–1990) во главе отдела общей антропологии в Американской антропологической ассоциации (ААА). Эту организацию Харрис использовал и как политическую трибуну. Ещё в 1967 году он привлёк внимание академической общественности к войне во Вьетнаме, организовав вместе с Мортоном Фридом и Робертом Мерфи тематический симпозиум на ежегодном собрании ААА, а во время студенческих волнений 1968 года в Колумбийском университете Харрис был одним из немногих преподавателей, которые открыто встали на сторону студентов и подвергли критике действия администрации. Хотя, в отличие от того же Валлерстайна, который после «всемирной революции» 1968 года отправился писать первый том своей «Мир-системы» в Канаду, Харрис продолжал работу в альма-матер ещё много лет – лишь в 1981 году он перешёл в Университет Флориды, которому посвятил последние два десятилетия академической карьеры.

Но давайте наконец обратимся к тем контекстам, благодаря которым «Каннибалы и короли» по-прежнему воспринимаются как работа, наполненная актуальными смыслами. Если вынести за скобки местами устаревший терминологический аппарат и не упрекать Харриса в том, что репутация ряда цитируемых им авторов наподобие Наполеона Шаньона ныне не вполне безупречна, то его книга, по большому счету, посвящена, возможно, главной проблеме XXI века – экстремальному давлению человека на окружающую среду. «Где приземлиться?» – это название памфлета Бруно Латура о безрадостных перспективах человечества в условиях тотального экологического кризиса вполне могло бы стать эпиграфом для «Каннибалов и королей». В этой книге нет ни одной выдержки из знаменитого доклада Римского клуба 1972 года «Пределы роста», ни разу прямо не упоминается «нефтяной шок» 1973 года, завершивший «славное тридцатилетие» глобального капитализма после Второй мировой войны, но проблема исчерпания ресурсов, необходимых для поддержания достигнутого людьми уровня благосостояния, так или иначе оказывается магистральным сюжетом книги.

В представленной в «Каннибалах и королях» обновлённой версии культурного материализма находится место не только Марксу, но и Мальтусу, а также лишь зарождавшейся в то время экологической истории – тремя ключевыми факторами, определяющими динамику культурной эволюции от доисторических времён до наших дней, Харрис называет демографическое давление, интенсификацию производства и истощение окружающей среды. Убедиться в том, что набор базовых переменных определён верно, несложно, если обратиться к динамике соответствующих процессов за то время, что прошло после первого издания книги в 1977 году. Численность населения планеты с тех пор примерно удвоилась (с 4 млрд человек в 1974 году до 7,8 млрд в 2020 году), при этом темпы роста глобальной экономики сильно замедлились (в редкие годы они превышали 4 %), даже несмотря на выход на сцену новых мощных игроков во главе с Китаем, а о нарастающем экологическом кризисе в последние десятилетия не говорил разве что ленивый. Иными словами, почти полвека назад Харрис хорошо уловил, что мир вступает в новую эпоху резкого нарастания эксплуатации – как труда, так и окружающей среды, – и в этом отношении «Каннибалы и короли» стоят в одном ряду с уже упоминавшимся «Состоянием постмодерна» Дэвида Харви, где постмодерн описывался как новый, более интенсивный режим капиталистического накопления.

Как и большинство свидетелей «нефтяных шоков» 1970-х годов, Харрис не мог обойти стороной пресловутый вопрос о том, когда закончится нефть, ныне явно не имеющий первостепенного значения в сравнении с вопросом о том, когда человечество сможет отказаться от ископаемых углеводородов, чтобы остановить или хотя бы замедлить негативные изменения климата. Подобно Давиду Рикардо, который в первой трети XIX века строил мрачные прогнозы, исходя из постепенного исчерпания резерва качественных сельскохозяйственных земель, Харрис приходит к выводу, что стоимость угля и нефти будет расти, поскольку их становится меньше. А если учесть, что «практически каждый продукт и услуга в индустриальном обществе зависят от значительных затрат энергии, получаемой из этих источников, инфляция будет неуклонно снижать способность среднестатистического человека платить за товары и услуги, которые сейчас считаются необходимыми для здоровья и благополучия».

В какой мере сбылись эти предсказания? На первый взгляд, они были опровергнуты уже во второй половине 1980-х годов, когда цены на нефть рухнули, как только Саудовская Аравия решила значительно увеличить добычу. В первые годы нынешнего столетия, когда нефть выросла до невероятных во времена Харриса 100 долларов за баррель, более масштабного инфляционного шока не случилось – центробанки к тому моменту уже научились бороться с инфляцией с помощью «тонких настроек». А затем, уже в середине 2010-х годов, американская «сланцевая революция» доказала, что вопрос о том, когда сгорит последняя капля нефти, едва ли можно считать злободневным. Но в дальнейшем, после обострения санкционных войн на мировом нефтегазовом рынке, ситуация стала развиваться ровно по тому сценарию, который обозначил Харрис, видевший картину, разумеется, гораздо более широкую, чем технические дискуссии о потенциале добычи углеводородов:

«Топливная революция создала возможность для более непосредственного осуществления энергетического деспотизма. В настоящий момент производство и распределение энергии осуществляется под контролем небольшого количества государственных структур и корпораций. Добыча энергоносителей ведётся на относительно небольшом количестве шахт и скважин. Поэтому существует техническая возможность, что сотни миллионов людей будут отрезаны от этих источников, после чего их ждут смерть от голода и холода, погружение во мрак, утрата мобильности – и всё это можно сделать, лишь повернув несколько вентилей и щёлкнув несколькими переключателями».

Или, добавим, нажав несколько кнопок на пульте управления ракетами. В «Каннибалах и королях» ни разу не упоминается имя такого влиятельнейшего социолога XX века, как Норберт Элиас, однако вся книга Харриса (и в особенности её самая шокирующая глава – о каннибализме у ацтеков) может быть прочитана как безжалостная и местами вполне циничная полемика с его главным трудом – книгой «О процессе цивилизации». То, что мы считаем человеческим в человеке, неизменно подчёркивает Харрис, есть лишь очень тонкий налёт поверх нашей животной природы, и скорость обратного процесса – «процесса расцивилизации», который мы наблюдаем сейчас практически в прямом эфире, – наводит на мысль о том, что упрекать Харриса в слишком прямолинейных детерминистских построениях, пожалуй, вряд ли стоит. Харрис недаром критиковал постмодерн: путь от знаменитой теоретической установки Пола Фейерабенда «всё сойдёт» (anything goes) до её прикладной политической реализации в духе «всё дозволено» оказался слишком уж коротким. Но именно в таких критических точках, возможно, возникает шанс переломить логику культурного детерминизма, о котором Харрис пишет в самом конце «Каннибалов и королей»:

«Любое индивидуальное решение относительно того, принять текущий порядок, сопротивляться ему или изменить его, трансформирует вероятность того, что в итоге мы получим тот или иной конкретный эволюционный результат… Люди, обладающие глубокой личной приверженностью определённому ви́дению будущего, совершенно оправданно борются за достижение своей цели, даже если сейчас результат кажется отдалённым и маловероятным. В жизни, как и в любой игре, исход которой зависит как от удачи, так и от мастерства, рациональный ответ на плохие шансы заключается в том, чтобы предпринимать больше усилий».

Николай Проценко, февраль 2024 года

Введение

На протяжении нескольких веков западный мир утешался верой в то, что материальный прогресс никогда не кончится. В наших автомобилях, телефонах и центральном отоплении мы видим доказательство того, что наша сегодняшняя жизнь намного легче, чем жизнь родителей наших родителей. Да, мы признаём, что прогресс может быть медленным и неравномерным, время от времени дающим сбои, но в то же время полагаем, что в целом будущая жизнь станет гораздо легче, чем теперешняя.

Подобные убеждения подпитываются научными теориями, которые по большей части сформулированы ещё столетие назад. Учёные Викторианской эпохи представляли себе эволюцию культуры в виде восхождения на крутую гору, с вершины которой цивилизованные народы могли смотреть свысока на отдельные ступени дикости и варварства, которые ещё предстояло преодолеть «низшим» культурам. Викторианцы преувеличивали уровень материального неблагополучия так называемых «дикарей», одновременно завышая ценность благ индустриальной «цивилизации». Древний каменный век рисовался им эпохой великого страха и отсутствия безопасности, временами, когда люди только и делали, что непрерывно искали пищу, а ночи коротали у огня в безотрадных пещерах, осаждаемых саблезубыми тиграми. Лишь с открытием секрета выращивания сельскохозяйственных культур у наших «диких» предков действительно появилось достаточно свободного времени, чтобы перейти к оседлому образу жизни в деревнях и строить себе удобные жилища. Только теперь они могли накапливать излишки продовольствия и располагали временем для размышлений и экспериментов с новыми идеями. Последнее, в свою очередь, вероятно, привело к изобретению письменности, появлению городов и организованной государственной власти, к процветанию искусства и науки. Затем появился паровой двигатель, положивший начало новому, более стремительному этапу прогресса – промышленной революции с её волшебным рогом изобилия в виде машин массового производства, экономящих человеческий труд, и технологий, делающих жизнь лучше.

Преодолеть подобную систему представлений нелегко. Тем не менее всё больше людей не может отделаться от ощущения, что под оболочкой индустриального общества скрывается пустота, а нашим потомкам, несмотря на создаваемые посредством СМИ образы наполненного весельем досуга, придётся работать всё более упорно, чтобы сохранить хотя бы те немногие блага, которыми мы наслаждаемся сейчас. Великий индустриальный рог изобилия не только загрязняет планету отходами и ядовитыми веществами, но и извергает из себя всё более низкопробные, дорогостоящие и некачественные товары и услуги.

Задача этой книги заключается в том, чтобы заменить прежнее викторианское представление о прогрессе как о движении вперёд и вверх более реалистичным описанием культурной эволюции. Всё, что происходит сегодня с уровнем благосостояния, имело место и в прошлом. Наша культура – не первая, чьи ожидания были обмануты технологиями, и не первая, достигшая пределов собственного роста. В предшествующих культурах технологии тоже не раз терпели крах, но на смену им неизменно приходили новые. То же самое касается пределов роста: за их достижением и преодолением следовали лишь очередные аналогичные процессы. Многое из того, что мы считаем современными проявлениями прогресса, в действительности представляет собой лишь восстановление образцов, которые были массово доступны в доисторические времена.

Человеческие сообщества каменного века вели более здоровую жизнь, нежели большинство людей, обитавших на планете после завершения этой эпохи: во времена Римской империи в мире присутствовало больше болезней, чем когда-либо прежде, и даже в Англии начала XIX века средняя продолжительность жизни детей, вероятно, не слишком отличалась от аналогичного показателя за 20 тысяч лет до этого. Кроме того, охотникам каменного века для пропитания требовалось работать меньше времени, чем не только среднестатистическим китайским и египетским крестьянам, но и сегодняшним фабричным рабочим – даже несмотря на то, что в распоряжении последних имеются профсоюзы. Что же касается таких благ, как хорошая еда, развлечения и эстетические удовольствия, то первым охотникам и собирателям была доступна роскошь, которую в наши дни могут себе позволить лишь самые богатые американцы. Ради того, чтобы провести пару дней на фоне лесов и озёр, где можно подышать чистым воздухом, современному руководителю нужно трудиться пять дней. В наши дни для того, чтобы получить такую привилегию, как несколько квадратных футов травы под окном собственного дома, нужно всей семьёй работать и копить деньги на протяжении тридцати лет – и это, подчеркнём, привилегия немногих. «Еда без мяса – не еда», говорят американцы, чей рацион богат (кое-кто считает, что даже слишком) животными белками, однако две трети из ныне живущих людей – вегетарианцы поневоле. В каменном веке рацион с высоким содержанием белка и низким содержанием крахмала был доступен для всех, причём мясо не замораживали и не накачивали антибиотиками и искусственными красителями.

Впрочем, эта книга написана не для того, чтобы умалить преимущества уровня жизни нынешних американцев и европейцев. Невозможно отрицать, что сегодня мы живём лучше, чем наши прабабушки и прадедушки в прошлом веке. Невозможно оспорить и то, что наука и техника способствовали улучшению качества питания и здоровья, продолжительности жизни и комфорта сотен миллионов людей. В таких сферах, как контрацепция, защита от природных катаклизмов, лёгкость транспортного сообщения и коммуникаций, мы явно стоим выше даже самых зажиточных обществ прошлого. Однако вопрос, который больше всего занимает автора этой книги, заключается не в том, реальны ли достижения последних 150 лет, а в том, являются ли они устойчивыми. Можно ли рассматривать появившийся не так давно индустриальный рог изобилия как высшую точку единственной непрерывно нарастающей кривой материального и духовного подъёма – или же это лишь напоминающий пузырь сверхновый протуберанец, возникший на кривой, которая с одинаковой частотой движется то вниз, то вверх? Полагаю, что фактическим данным и объяснительным принципам современной антропологии в большей степени соответствует второе представление.

Автор этой книги задался целью продемонстрировать взаимосвязь между материальным и духовным благополучием и затратами/выгодами различных систем, предназначенных для увеличения производства и контроля над ростом населения. В прошлом непреодолимое давление воспроизводства населения, связанное с отсутствием безопасных и эффективных средств контрацепции, постоянно приводило к циклам интенсификации производства. Такая интенсификация всегда оборачивалась истощением окружающей среды, в результате чего обычно появлялись новые производственные системы, каждая из которых имела собственные своеобразные формы институционализированного насилия, непосильного труда, эксплуатации или бесчеловечности. Поэтому давление со стороны воспроизводства населения, интенсификация и истощение окружающей среды оказываются ключевыми факторами для понимания эволюции семейной организации, отношений собственности, политической экономии и религиозных верований, включая пищевые предпочтения и табу. Современные методы контрацепции и прерывания беременности вступают в игру в качестве, возможно, решающих новых элементов этой картины, поскольку они устраняют те невыносимые наказания, которые ассоциируются со всеми существовавшими прежде прямыми методами преодоления репродуктивного давления при помощи контроля над рождаемостью. Тем не менее новые технологии контрацепции и прерывания беременности, вероятно, появились слишком поздно. Современные общества, существующие в государственной форме, неустанно стремятся к интенсификации индустриального способа производства. Сейчас мы лишь начинаем расплачиваться за истощение окружающей среды, связанное с этим новым витком интенсификации, поэтому невозможно предсказать, какие новые ограничения потребуются для преодоления пределов роста индустриального уклада.

Автор осознаёт, что его теоретические представления об историческом детерминизме, скорее всего, спровоцируют недоброжелательную реакцию. Кого-то из читателей оскорбят представленные в книге указания на причинно-следственные связи между каннибализмом, религиями любви и милосердия, вегетарианством, детоубийством и издержками/прибылями производства. Как следствие, автора могут обвинить в стремлении заключить человеческий дух в замкнутую систему механических отношений. Однако мои намерения были прямо противоположными: то обстоятельство, что слепая форма детерминизма управляла прошлым, не означает, что она должна править и в будущем.

Прежде чем переходить к основному содержанию книги, следует пояснить значение слова «детерминизм». В контексте науки XX века больше не идёт речь о причинах и следствиях в смысле механического взаимно-однозначного соответствия между зависимыми и независимыми переменными. Физика элементарных частиц уже давно руководствуется принципом неопределённости Гейзенберга, который применительно к микрочастицам заменяет причинно-следственные определённости причинно-следственными вероятностями. Поскольку в физике парадигма «одно исключение опровергает правило» утратила своё господство, лично я не намерен навязывать её феноменам культуры. Под детерминистическими отношениями между культурными феноменами я понимаю лишь то, что схожие переменные в схожих условиях, как правило, порождают схожие последствия.

Поскольку я уверен, что отношения между материальными процессами и моральными предпочтениями представляют собой отношения, основанные на вероятностях и подобиях, а не на определённостях и тождествах, можно с лёгкостью быть уверенным и в том, что история является детерминированной, однако люди обладают способностью к реализации собственного морального выбора и свободы воли. Фактически я настаиваю на возможности невероятных исторических событий, предполагающих непредсказуемые изменения нормальных причинно-следственных отношений между материальными процессами и ценностями, – а следовательно, все мы несём ответственность за свой вклад в историю. Но утверждать, что мы, люди, обладаем способностью приводить культуру и историю в соответствие со стандартами по собственному свободному выбору, не значит утверждать, что история действительно является выражением этой способности. Это вовсе не так: как будет показано ниже, в целом культуры эволюционировали по параллельным и сходящимся траекториям, которые являются чрезвычайно предсказуемыми, если мы обладаем знанием о процессах производства, воспроизводства, интенсификации и истощения. Сюда же относятся, среди прочего, ритуалы и верования, которые вызывают у людей во всём мире как отвращение, так и трепетное отношение.

По мнению автора, свобода воли и моральный выбор практически не оказывали значительного воздействия на те траектории, по которым до недавнего времени развивались системы социальной жизни. И если мы это призна́ем, то всем, кто озабочен защитой человеческого достоинства от угрозы механического детерминизма, следовало бы вместе со мной поразмыслить над таким вопросом: почему социальная жизнь вплоть до сегодняшнего дня в подавляющем большинстве случаев состояла из предсказуемых механизмов, а не наоборот? Убеждён, что одним из самых больших существующих препятствий на пути реализации свободного выбора для достижения таких невероятных целей, как мир, равенство и благоденствие, является неспособность осознать те материальные эволюционные процессы, которые обусловливают сохранение войн, неравенства и бедности. Результатом умышленного пренебрежения наукой о культуре становится избыток моралистов, которые настаивают на том, что всё непроизвольно им навязанное является порождением их свободной воли, тогда как миллионы людей, которые могли бы быть свободными, сами ввергают себя в новые формы рабства, не понимая своих шансов на свободный выбор. Чтобы изменить социальную жизнь к лучшему, нужно начать с понимания того, почему обычно она меняется к худшему. Именно поэтому я считаю разновидностями морального двуличия игнорирование причинно-следственных факторов культурной эволюции и пренебрежительное отношение к шансам на желаемый результат.

Глава I. Культура и природа

Исследователи эпохи Великих географических открытий, отправлявшиеся в новые для европейцев земли, не сразу поняли закономерности обычаев и институтов в глобальном масштабе. В некоторых регионах – например, в Австралии и в Арктике, в южной оконечности Американского континента и в Африке – они обнаружили группы людей, которые по-прежнему жили во многом так же, как давно позабытые предки европейцев из каменного века: группами из двух-трёх десятков человек, разбросанными по необъятным территориям, постоянно перемещающимися и добывающими пропитание исключительно с помощью охоты на животных и сбора дикорастущих растений. Казалось, что эти охотники-собиратели относятся к какому-то редкому и исчезающему виду существ. В других регионах – в лесах восточной части Северной Америки, в джунглях Южной Америки и Восточной Азии – встречались более компактные человеческие популяции, которые обитали в сравнительно устойчивых сельских поселениях. Основой таких сообществ было сельское хозяйство, а их деревни могли состоять из одной-двух больших коллективных построек, но и у этих людей оружие и хозяйственный инвентарь представляли собой реликты доисторического периода.

Более крупные поселения располагались на берегах Амазонки и Миссисипи, а также на островах Тихого океана – иногда они насчитывали тысячу и более жителей. Некоторые такие сообщества организовывались в конфедерации, приближавшиеся к возникновению государственности. Несмотря на то, что европейцы преувеличивали «дикость» таких сельских общин, в большинстве своём их обитатели коллекционировали головы врагов в качестве трофеев, заживо поджаривали на огне захваченных в плен и поедали человеческую плоть во время ритуальных пиршеств. Впрочем, не будем забывать, что «цивилизованные» европейцы тоже пытали людей – например, в ходе процессов над ведьмами, – а если они и брезговали поеданием друг друга, то не возражали против истребления целых городов.

В других территориях первооткрыватели, разумеется, сталкивались с полноценно сложившимися государствами и империями, во главе которых стояли деспотические правители и господствующие классы, а задачи обороны решались при помощи регулярных армий. Именно эти великие империи с их большими городами, монументами, дворцами, храмами и сокровищами манили Марко Поло, Колумба и их многочисленных последователей за океаны и пустыни. Именно там находился Китай – величайшая империя мира, огромная и сложно организованная держава, правители которой презирали «краснолицых варваров», являвшихся к ним с прошениями из ничтожных королевств за пределами цивилизованного мира. А ещё там была Индия – страна, где почитали коров, а неравномерное распределение жизненных невзгод между людьми ставилось в зависимость от заслуг каждой души в её предшествующем воплощении. Наконец, в тех неведомых краях располагались государства и империи коренных народов Америки – целые миры, каждый из которых обладал собственными искусством и религией. У инков европейцы обнаружили огромные каменные твердыни, подвесные мосты, хранилища, где регулярно поддерживались запасы зерна, и контролируемую государством экономику, а у ацтеков – кровожадных богов, которые питались человеческими сердцами, и неустанное стремление к всё новым жертвоприношениям. Впрочем, уникальные качества были присущи и самим европейцам: они вели войны во имя Христа, маниакально покупали и продавали товары ради наживы, а их могущество было непропорционально большим в сравнении с их численностью благодаря хитроумному владению искусством механики и инженерии.

Что означала эта закономерность? Почему одни народы забросили образ жизни, основанный на охоте и собирательстве, а другие его сохранили? И почему среди тех народов, которые занялись сельским хозяйством, одни довольствовались деревенской жизнью, тогда как другие последовательно продвигались к образованию государств? Наконец, почему одни из тех народов, которые сформировали государства, возвысились до масштаба империй, а другие нет? Почему одни народы поклонялись коровам, а другие скармливали человеческие сердца богам-каннибалам? Неужели история человечества, рассказанная уже не одним, а десятью миллиардами идиотов [5], есть не что иное, как игра случая и страсти? Полагаю, что это не так, и что в мире всё же присутствует некий доступный нашему пониманию процесс, который управляет сохранением общих культурных форм, инициирует изменения и предопределяет траекторию их трансформации в параллельных или расходящихся направлениях.

В основе этого процесса лежит тенденция к интенсификации производства – затрат большего количества земли, воды, полезных ископаемых или энергии на единицу времени или площади. В свою очередь, интенсификация представляет собой постоянно возникающую реакцию на угрозы для сложившегося уровня благосостояния. В самом начале человеческой истории такие угрозы появлялись главным образом из-за изменений климата и миграций людей и животных. В дальнейшем же основным стимулом стала конкуренция между государствами. Однако вне зависимости от её непосредственной причины интенсификация всегда контрпродуктивна. При отсутствии технологических изменений она неизбежно ведёт к истощению окружающей среды и снижению эффективности производства, поскольку возросшие усилия рано или поздно придётся прилагать к более отдалённым, не столь надёжным и менее продуктивным объектам – животным, растениям, почвам, полезным ископаемым и источникам энергии. В свою очередь, снижение эффективности приводит к ухудшению уровня благосостояния, то есть к результату, прямо противоположному желаемому. Однако этот процесс не просто завершается тем, что каждый получает меньше еды, крова и других необходимых вещей в обмен на больший объём труда. По мере снижения уровня благосостояния в успешных культурах изобретаются новые, более эффективные средства производства, которые рано или поздно вновь приводят к истощению природной среды.

Почему люди пытаются решать свои экономические проблемы за счёт интенсификации производства? Теоретически самый простой путь к качественному питанию и долгой энергичной жизни, в которой нет места изнуряющему и монотонному труду, заключается не в увеличении производства, а в сокращении численности населения. Если по каким-то не зависящим от человека причинам – скажем, из-за неблагоприятных климатических изменений, – доступный в расчёте на душу населения объём природных ресурсов сократится вдвое, то людям не нужно пытаться компенсировать это сокращение удвоенными трудовыми усилиями. Вместо этого они могли бы сократить в два раза численность своей популяции – точнее, они могли бы это сделать, если бы не одна большая проблема.

Поскольку выживание нашего вида зависит от такой генетически предопределённой разновидности отношений, как гетеросексуальность, проредить человеческий «урожай» – задача не из лёгких. В доиндустриальную эпоху эффективное регулирование численности населения в принципе предполагало снижение уровня благосостояния. Например, если пойти на сокращение численности населения путём отказа от гетеросексуальных половых контактов, то вряд ли можно говорить о сохранении или увеличении коллективного уровня благосостояния. Аналогичным образом, если для снижения рождаемости в человеческом коллективе повивальная бабка прыгает на живот беременной женщины, чтобы убить плод, а зачастую и саму мать, то выжившие смогут питаться лучше, хотя ожидаемая продолжительность их жизни не увеличится. Наиболее распространённым способом контроля над численностью населения на протяжении большей части истории человечества в действительности, вероятно, была та или иная разновидность детоубийства (инфантицида), жертвами которого становились девочки. Психологические издержки, связанные с убийством или страданиями от голода собственных новорождённых дочерей, можно приглушить, если призвать на помощь культурные нормы и отнести их к классу безличных существ (подобно тому, как современные сторонники абортов, к числу которых относится и автор этой книги, не считают, что эмбрион является младенцем). Однако материальные издержки девяти месяцев беременности списать со счетов не так-то легко. Можно с лёгкостью допустить, что большинство людей, практиковавших детоубийство, предпочли бы избежать гибели своих младенцев. Однако альтернативы – резкое снижение качества питания, ухудшение сексуальных практик и здоровья всего коллектива – обычно расценивались как ещё менее желательный результат (по меньшей мере так происходило в догосударственных обществах).

Суть дела заключается в том, что регулирование численности населения зачастую представляло собой дорогостоящую, а то и травматичную процедуру, выступавшую источником стресса для отдельно взятого человека – в полном соответствии с предположением Томаса Мальтуса, что так будет всегда (пока неправота Мальтуса не была доказана с помощью изобретения резинового презерватива). Именно этим стрессом – или, если использовать более точную формулировку, репродуктивным давлением – объясняется постоянно возникавшая в догосударственных обществах тенденция к интенсификации производства как способу сохранения или повышения общего уровня благосостояния. Если бы не суровые издержки, связанные с контролем над собственным воспроизводством, то наш вид мог бы навсегда сохранить свою организацию в виде небольших, относительно мирных и эгалитарных групп охотников-собирателей. Но из-за отсутствия эффективных и безопасных способов контроля над численностью популяции такой образ жизни оказывался неустойчивым. В ответ на сокращение поголовья крупной дичи, вызванное климатическими изменениями в конце последнего ледникового периода, наши жившие в каменном веке предки, столкнувшись с репродуктивным давлением, прибегли к интенсификации. В свою очередь, интенсификация способа производства, характерного для охотников и собирателей, создала предпосылки для перехода к сельскому хозяйству, а это привело к обострению межгрупповой конкуренции, нарастанию военных конфликтов и эволюции государства – но не будем забегать вперёд.

Глава II. Убийства в раю

Вот как выглядит общепринятое объяснение перехода от жизненного уклада групп охотников-собирателей к деревням земледельцев. Охотникам-собирателям приходилось тратить всё своё время на добывание пищи. Они не могли производить «излишки сверх прожиточного минимума», поэтому существовали на грани вымирания в условиях хронических болезней и голода. В связи с этим их желание закрепиться на какой-то территории и жить в постоянных поселениях было вполне естественным, однако мысль о том, как сажать растения, ещё была им невдомёк. Но вот в один прекрасный день какой-то неведомый гений решил бросить в лунку несколько семян, и вскоре люди стали регулярно заниматься растениеводством. Им больше не требовалось постоянно перемещаться в поисках дичи, и обретённый благодаря изобретению земледелия досуг предоставил им время для размышлений. Всё это обусловило дальнейшее и более быстрое развитие технологий, а следовательно, появилось больше пищи – тех самых «излишков сверх прожиточного минимума», – что в дальнейшем позволило некоторым людям перестать заниматься сельским хозяйством и сделаться ремесленниками, жрецами и правителями.

Первый изъян данной теории заключается в допущении, что жизнь наших предков из каменного века была исключительно тяжёлой. Археологические находки, относящиеся к верхнему палеолиту (период между примерно 30 000 и 10 000 годами до н. э.), совершенно отчётливо демонстрируют, что охотники, жившие в те времена, располагали относительно высоким уровнем комфорта и безопасности. Эти люди не были неумелыми дилетантами. В основе их технологий лежало раскалывание, дробление и придание формы кристаллическим породам – полностью овладев этим процессом, люди каменного века по праву заслужили репутацию лучших за всю историю мастеров по камню. Их на удивление идеально обработанные ножи в форме лаврового листа длиной 11 дюймов [28 сантиметров] и толщиной всего 0,4 дюйма [1 сантиметр] невозможно воспроизвести при помощи современных промышленных методик. С помощью тонких каменных шил и заострённых инструментов – так называемых резцов – люди палеолита создавали оснащённые причудливыми зазубринами наконечники гарпунов из костей и оленьих рогов, из тех же рогов делались имевшие совершенную форму метательные дощечки для копий, а тонкие костяные иглы явно использовались для изготовления одежды из шкур животных. Изделия эпохи палеолита из дерева, волокон и шкур не сохранились до наших дней, но и они, должно быть, отличались высоким уровнем мастерства.

Вопреки распространённым представлениям, «пещерные люди» знали, как оборудовать рукотворные убежища, а собственно пещерами и скальными выступами пользовались в зависимости от особенностей рельефа и потребностей того или иного времени года. Например, на юге России археологи обнаружили останки жилища охотников, сделанного из звериных шкур, которое было обустроено в неглубокой яме длиной 40 и шириной 12 футов [12×3,6 метра] [6]. На территории сегодняшней Чехословакии зимние жилища с круглой планировкой диаметром 20 футов [6 метров] существовали уже более 20 тысяч лет назад. При наличии большого количества меха для использования в качестве ковров и постелей, а также значительного объёма высушенного навоза или жирных костей для растопки очага, такие жилища способны обеспечить крышу над головой, по качеству во многом превосходящую современные городские квартиры.

Что же касается утверждений, будто первобытные люди жили на грани голода, то такое представление с трудом согласуется с невероятным количеством костей животных, которые скопились в различных местах, где в эпоху палеолита забивали добычу. По Европе и Азии тогда перемещались огромные стада мамонтов, лошадей, обыкновенных и северных оленей, бизонов. О способности людей эпохи палеолита систематически и рационально использовать этих животных свидетельствуют кости более тысячи мамонтов, найденные на одной из стоянок в Чехословакии, и останки десятка тысяч диких лошадей, которых с разной периодичностью загоняли на высокую скалу близ нынешнего французского города Солютре, чтобы затем сбросить оттуда вниз. Наконец, сохранившиеся скелеты самих охотников свидетельствуют о том, что питались они необычайно хорошо.

Представление о том, что люди эпохи палеолита круглосуточно трудились, чтобы добыть себе пропитание, сегодня тоже выглядит смехотворным. Их способности собирать съедобные растения, безусловно, не уступали шимпанзе. Как демонстрируют полевые исследования, человекообразные обезьяны в естественной среде обитания тратят на уход за своей внешностью, игры и лёгкий сон столько же времени, сколько им нужно для добычи и приёма пищи. А охотой наши предки из верхнего палеолита, скорее всего, занимались по меньшей мере столь же мастерски, как львы – у этих животных всплески интенсивной активности чередуются с длительными периодами отдыха и расслабления. Более подробные данные по этому вопросу содержатся в исследованиях, посвящённых тому, как распределяют своё время сегодняшние охотники и собиратели. В частности, Ричард Ли из Университета Торонто [Lee 1968, 1969, 1972] подсчитал, сколько времени на поиск пищи тратят современные охотники-собиратели из африканских бушменов. Несмотря на то, что бушмены живут на краю Калахари – пустынной местности, которая по буйству растительности едва ли сопоставима с территорией Франции эпохи верхнего палеолита, – взрослым представителям этого народа достаточно лишь трёх часов в день, чтобы добыть еду, богатую белками и другими необходимыми питательными веществами.

Как демонстрируют исследования Аллена и Орны Джонсон, индейцы племени мачигуэнга из перуанской части Амазонии, занимающееся незатейливым огородничеством, тратят на получение пищи чуть больше более трёх часов в день в расчёте на одного человека, хотя в результате получают меньше животного белка, чем бушмены. Но в районах выращивания риса на востоке острова Ява крестьяне сегодня, согласно имеющимся оценкам, тратят около 44 часов в неделю на производительный сельскохозяйственный труд – ни одному уважающему себя бушмену такое даже в голову не придёт – и при этом редко употребляют в пищу животные белки. Американские фермеры, для которых работа по 50–60 часов в неделю является обычным делом, по меркам бушменов питаются хорошо, но определённо не могут похвастаться таким же количеством свободного времени.

Не хотелось бы преуменьшать затруднения, неизбежно возникающие при подобных сравнениях. Очевидно, что труд, связанный с той или иной системой производства продовольствия, не ограничивается временем, которое затрачивается на получение сырых продуктов питания. На приготовление пригодной для употребления растительной и животной пищи тоже требуется время, а ещё больше времени уходит на изготовление и поддержание в функциональном состоянии таких орудий производства, как копья, сети, палки-копалки, корзины и плуги. Согласно оценкам Джонсонов, индейцы мачигуэнга посвящают приготовлению пищи и предметам первой необходимости, таким как одежда, инструменты и жилище, ещё около трёх часов в день. Ричард Ли во время своих наблюдений за бушменами обнаружил, что за один день женщина может собрать достаточно пищи, чтобы прокормить свою семью в течение трёх суток, а остальное время она тратит на отдых, развлечения для гостей, вышивание или посещение других стоянок. Кроме того, «в течение каждого дня, проведённого дома, от одного до трёх часов уходит на кухонную рутину наподобие приготовления пищи, раскалывания орехов, собирания дров и походов за водой» [Johnson 1975] [7].

Приведённые выше свидетельства позволяют сделать следующий вывод: развитие земледелия привело к увеличению трудовой нагрузки на отдельно взятого человека – и на то были веские причины. Сельское хозяйство представляет собой такую систему производства продовольствия, в рамках которой на единицу площади земли затрачивается гораздо больше труда, чем при охоте и собирательстве. Охотники-собиратели, по сути, зависят от естественной динамики воспроизводства животных и растений и мало что могут сделать для увеличения производительности на единицу площади (хотя легко способны уменьшить данный показатель). Напротив, занимаясь сельским хозяйством, люди контролируют динамику воспроизводства растений. Это означает, что производство можно интенсифицировать без непосредственных негативных последствий, в особенности если в вашем распоряжении имеются методы борьбы с истощением почвы.

Секрет того, почему бушмены и другие подобные народы тратят на охоту и собирательство немного времени, заключается в обилии и доступности имеющихся в их распоряжении животных и растительных ресурсов. Пока плотность населения – а соответственно, и масштаб эксплуатации этих ресурсов – остаются на относительно низком уровне, охотники-собиратели могут наслаждаться и досугом, и высококачественной пищей. Поэтому представления, будто жизнь наших предков была «короткой, мерзкой и суровой», имеют смысл лишь в том случае, если мы допускаем, что люди каменного века не хотели или не могли ограничивать плотность своих популяций. Однако эта гипотеза необоснованна: у охотников-собирателей присутствует сильная мотивация для ограничения своей численности, а кроме того, они располагают для этого эффективными средствами.

Ещё одним слабым местом расхожей теории перехода от охоты и собирательства к сельскому хозяйству является предположение, что люди по природе своей стремятся к «оседлости». Эта гипотеза вряд ли может соответствовать действительности, если учесть, с каким упорством народы наподобие бушменов, австралийских аборигенов и эскимосов придерживались традиционного «бродячего» образа жизни, несмотря на организованные усилия государств и миссионеров убедить их жить в деревнях.

Любому преимуществу оседлой деревенской жизни соответствует собственный недостаток. Стремятся ли люди проводить время в обществе? Да, но при этом они ещё и действуют друг другу на нервы. Как показал Томас Грегор в своём исследовании бразильского племени мехинаку [Gregor 1969], устойчивым мотивом повседневной жизни людей, обитающих в небольших деревнях, является стремление к уединению. Судя по всему, индейцы мехинаку слишком много знают о том, чем занимается каждый из их соплеменников ради их же блага. Например, по отпечатку пятки или ягодицы они могут определить, в каком месте остановилась и по пути занялась сексом какая-нибудь пара. Потерянные стрелы выдают выгодное место для охоты их владельца, а топор, прислонённый к дереву, говорит о тому, что кому-то пришлось прервать работу. Выйти из деревни и войти обратно незамеченным невозможно. Чтобы уединиться, нужно говорить шёпотом – в соломенных стенах нет закрытых дверей. По деревне ходят досадные сплетни о мужчинах, страдающих импотенцией или преждевременным семяизвержением, о том, как ведут себя женщины во время соития, а также о размере, цвете и запахе их половых органов.

Способен ли большой коллектив обеспечить физическую безопасность? Да, но безопасность также может быть достигнута благодаря мобильности, возможности исчезнуть с пути агрессора. Есть ли преимущество в наличии значительных трудовых ресурсов для коллективных действий? Да, но большая концентрация людей снижает количество дичи, на которую можно охотиться, и истощает природные ресурсы.

Что же касается предположения о случайном открытии возможности разведения растений, то охотники-собиратели были не так уж глупы, как можно было бы предположить, следуя логике прежней теории. По анатомическим подробностям изображений животных, обнаруженных на стенах пещер во Франции и Испании, можно судить о том, что способности к наблюдению у этих людей были отточены до предела. А ещё больше восхищаться их интеллектом заставляет открытие Александра Маршака [Marshak 1972], который установил, что небольшие царапины, нанесённые на поверхности различных артефактов из кости и оленьих рогов возрастом 20 тысяч лет, служили для того, чтобы следить за фазами Луны и другими астрономическими явлениями [8]. Едва ли есть основания предполагать, что люди, создавшие выдающиеся изображения на стенах пещеры Ласко и обладавшие достаточным интеллектом для ведения календарных записей, не могли знать о биологическом значении клубней и семян.

Исследования, посвящённые охотникам-собирателям наших дней и недавнего прошлого, демонстрируют, что отказ от занятия сельским хозяйством зачастую происходит не из-за отсутствия знаний, а из соображений удобства. Например, индейцы Калифорнии, просто собирая жёлуди, вероятно, получали более значительные и более питательные объёмы продовольствия, чем в том случае, если бы они занимались выращиванием кукурузы. А на северо-западном побережье Северной Америки сельскохозяйственные работы становились относительно пустой тратой времени потому, что в этих местах ежегодно происходят массовые миграции лосося и тихоокеанской корюшки. Зачастую охотники-собиратели демонстрируют все навыки и приёмы, необходимые для занятия сельским хозяйством – за вычетом стадии целенаправленной посадки растений. Индейцы племён шошони и пайютов в Неваде и Калифорнии из года в год возвращались к одним и тем же зарослям диких злаков и клубней, старались не обдирать их подчистую, а иногда даже их пропалывали и поливали. Многие другие охотники-собиратели пользуются огневыми методами, чтобы целенаправленно стимулировать рост предпочтительных для них видов и сдерживать распространение деревьев и сорняков.

Наконец, некоторые из наиболее важных археологических открытий последних лет свидетельствуют о том, что самые первые сельские поселения в Старом свете появились за одно-два тысячелетия до возникновения земледельческого хозяйства, а в Новом свете растения были одомашнены задолго до того, как люди начали жить в деревнях. Поскольку первые американцы имели представления о земледелии на протяжении нескольких тысячелетий до того, как стали использовать их в полной мере, объяснение их ухода от охоты и собирательства не следует искать в ментальных установках. В дальнейшем мы ещё вернёмся к описанным археологическим открытиям, рассмотрев их более детально.

Как уже отмечалось, до тех пор, пока охотники-собиратели поддерживали незначительную численность своих популяций относительно доступной им добычи, они могли наслаждаться завидным уровнем жизни. Но как им удавалось поддерживать свою численность на низком уровне? Для современных исследователей этот момент стремительно превращается в важнейшее недостающее звено в попытке понять эволюцию культур.

Даже в относительно благоприятных условиях обитания, имея под рукой обилие стадных животных, люди каменного века, вероятно, никогда не допускали, чтобы плотность их популяций превышала уровень одного-двух человек на квадратную милю. По оценкам Альфреда Крёбера [Kroeber 1939], плотность расселения индейцев кри и ассинибойнов, которые охотились на бизонов на равнинах и в прериях Канады, передвигались на лошадях и были вооружены винтовками, не превышала двух человек на квадратную милю. Группы охотников Северной Америки, которые в прошлом жили в менее благоприятных условиях, например, лабрадорские наскапи и эскимосы-нунамуиты, зависевшие от поголовья северных оленей, поддерживали плотность населения на уровне ниже 0,3 человека на квадратную милю. На всей территории нынешней Франции в эпоху позднего каменного века насчитывалось, вероятно, не более 20 тысяч, а то и вовсе 1600 человек [9].

При помощи «естественных» способов контроля над демографическим ростом невозможно объяснить несоответствие между столь низкой плотностью населения и потенциальной фертильностью женщины. В здоровых популяциях, заинтересованных в максимизации роста своей численности, на одну женщину приходится в среднем восемь беременностей, завершающихся родами. Однако показатели деторождения могут быть и выше. Среди проживающих на западе Канады гуттеритов, секты деловитых фермеров, средний показатель составляет 10,7 родов на одну женщину. Для поддержания того ежегодного темпа прироста населения, который, согласно имеющимся оценкам, существовал в палеолите (0,001 %), каждая женщина должна была иметь в среднем менее 2,1 ребёнка, дожившего до репродуктивного возраста. Согласно общепринятой теории, столь низкий темп роста, несмотря на высокую рождаемость, был обусловлен различными заболеваниями. Однако с представлением о том, что жизни наших предков из каменного века не давали проходу болезни, трудно согласиться.

Болезни, несомненно, существовали – но в качестве фактора смертности они, должно быть, имели в каменном веке существенно меньшее значение, чем сегодня. Показатели смертности детей и взрослых от бактериальных и вирусных инфекций – дизентерии, гельминтозов, туберкулёза, коклюша, простуды, скарлатины – в значительной степени зависят от рациона питания и общего состояния организма, поэтому охотники-собиратели каменного века, вероятно, уверенно выздоравливали от подобных заболеваний. А большинство масштабных эпидемических заболеваний с летальным исходом – оспа, брюшной тиф, грипп, бубонная чума, холера – встречаются только в популяциях с высокой плотностью. Всё это болезни, характерные для обществ, в которых уже возникло государство, и активно распространяющиеся в условиях городской нищеты, скученности и антисанитарии. Даже такие бедствия, как малярия и жёлтая лихорадка, вероятно, были не слишком значимы для охотников-собирателей палеолита. Для охоты они предпочитали сухие и открытые места обитания, а не болота, где эти болезни успешно размножаются. Полноценное воздействие малярии, вероятно, началось только после того, как в результате вырубки влажных лесов под земли для сельского хозяйства сформировались более выгодные условия для размножения комаров.

Что же мы на самом деле знаем о физическом здоровье людей эпохи палеолита? Важные подсказки дают их скелетные останки. Используя такие показатели, как средний рост и количество отсутствующих на момент смерти зубов, Дж. Лоуренс Энджел разработал параметры изменения состояния здоровья людей за последние 30 тысяч лет. Энджел обнаружил, что в начале рассматриваемого периода средний рост взрослых мужчин составлял 177 сантиметров, а взрослых женщин – около 165 сантиметров. 20 тысяч лет спустя средний рост мужчин не превышал прежнего роста женщин – 165 сантиметров, а рост женщин в среднем был не выше 153 сантиметров. Лишь в самые последние годы отдельным народам вновь удалось достигнуть показателей среднего роста, характерных для людей каменного века. Например, в 1960 году средний рост американских мужчин составлял 175 сантиметров. Аналогичную тенденцию демонстрирует и выпадение зубов. За 30 тысяч лет до н. э. у взрослых в момент смерти отсутствовало в среднем 2,2 зуба, за 6500 лет до н. э. – 3,5 зуба, а в древнеримскую эпоху – 6,6 зуба. Влияние на подобные изменения могут оказывать генетические факторы, однако известно, что рост и состояние зубов и дёсен в значительной степени зависят от потребления белка, и оно же, в свою очередь, служит мерилом общего благополучия человека. Поэтому Энджел приходит к выводу, что после достижения «высшей точки» в верхнем палеолите наступило «настоящее ухудшение здоровья» [Angel 1975].

Кроме того, Энджел предпринял попытку оценить средний возраст смерти для людей верхнего палеолита, который, по его мнению, составлял 28,7 года для женщин и 33,3 года для мужчин. Поскольку сделанная им палеолитическая выборка включает скелеты, обнаруженные на всей территории Европы и Африки, оценки продолжительности жизни, которые выполнил Энджел, не обязательно являются репрезентативными для какой-либо реальной группы охотников. Если за репрезентативные показатели для групп охотников палеолита можно принять данные о продолжительности жизни среди современных групп охотников-собирателей, то расчёты Энджела оказываются заниженными. Исследования Нэнси Хауэлл, проведённые на материале 165 женщин из бушменского племени кунг, продемонстрировали, что их средняя ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляет 32,5 года, что вполне сопоставимо с показателями многих сегодняшних развивающихся стран Африки и Азии. Чтобы поместить эти данные в надлежащий контекст, приведём статистику страховой компании Metropolitan Life, согласно которой средняя ожидаемая при рождении продолжительность жизни небелых мужчин в США в 1900 году составляла те же самые 32,5 года. Таким образом, отмечает палеодемограф Дон Дьюмонд [Dumond 1975], есть основания полагать, что «уровень смертности людей, которые вели охотничий образ жизни, фактически не превышала уровень смертности при более оседлом образе жизни, включая сельскохозяйственный». А рост заболеваний, сопровождающий оседлый образ жизни, «может означать, что среди охотников уровень смертности чаще всего был значительно ниже», чем у сельскохозяйственных народов.

Несмотря на то, что продолжительность жизни в 32,5 года может показаться очень короткой, репродуктивный потенциал даже тех женщин, которые доживают лишь до установленного Энджелом для верхнего палеолита возраста 28,7 лет, вполне высок. Если первая беременность у женщины каменного века наступала в 16 лет, а в дальнейшем каждые два с половиной года она рожала по живому ребёнку, то к 29 годам у неё вполне могло быть более пяти родившихся живыми детей. Если придерживаться гипотезы, что предполагаемый темп прироста населения составлял менее 0,001 %, это означает, что примерно три пятых детей каменного века, возможно, не доживали до репродуктивного возраста. Используя эти данные, демограф и антрополог Ферки Хассан [Hassan 1973, 1975] приходит к выводу, что даже при 50-процентной детской смертности по «естественным» причинам для достижения нулевой динамики роста населения потребовалось бы «устранить» ещё 23–35 % всего потенциального потомства.

Так или иначе, данные оценки представляются ошибочными, поскольку в них преувеличивается количество смертей от «естественных» причин. Учитывая то, что люди, которых исследовал Энджел, похоже, имели прекрасное состояние здоровья, прежде чем превратились в скелеты, можно предположить, что многие из них умерли по «неестественным» причинам.

Уровень детоубийства в эпоху палеолита вполне мог достигать и 50 %, что соответствует оценкам Джозефа Бердселла [Birdsell 1968] из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе на основе данных, собранных среди аборигенов Австралии. При этом важным фактором кратковременности жизни женщин эпохи палеолита вполне могли быть попытки спровоцировать прерывание беременности, чтобы увеличить промежуток между родами.

Несмотря на романтические поверья о существовании средств контрацепции растительного происхождения, у современных охотников-собирателей в целом отсутствуют эффективные химические и механические средства предохранения от беременности. Зато у этих людей имеется большой набор химических и механических средств, вызывающих выкидыш. Для прерывания нежелательной беременности во всём мире используются многочисленные растительные и животные яды, которые вызывают физическое поражение всего организма или воздействуют непосредственно на матку. Кроме того, применяются многочисленные механические методы, провоцирующие выкидыш, такие как завязывание тугих лент вокруг живота, энергичный массаж, воздействие экстремальным холодом и жарой, удары по брюшной полости и подпрыгивание на доске, положенной поперёк живота женщины, «пока кровь не польётся из влагалища». Эффективно прервать беременность можно как механическим, так и химическим способом, но одновременно с этим, скорее всего, прервётся и жизнь беременной женщины. Можно допустить, что использовать прерывание беременности в качестве основного метода регулирования численности населения будет только группа, испытывающая сильный экономический и демографический стресс.

Охотники-собиратели, находящиеся в состоянии стресса, гораздо чаще прибегают к инфантициду и геронтициду – убийству детей и стариков. Геронтицид эффективен лишь в тех случаях, когда требуется быстро и экстренно сократить численность той или иной группы. Снизить долгосрочные тенденции роста численности населения таким способом невозможно. В случае и геронтицида, и инфантицида прямое сознательное убийство, вероятно, является исключительным событием. У эскимосов старики, слишком слабые для того, чтобы самостоятельно обеспечивать себя пропитанием, могут «покончить с собой», отстав от перемещения группы, хотя активный вклад в гибель родителей вносят дети, воспринимая культурные установки, согласно которым старики не должны становиться обузой в условиях нехватки пищи. Мурнгины – аборигены австралийского полуострова Арнемленд – помогают заболевшим старикам идти навстречу своей судьбе, относясь к ним так, как будто они уже умерли; вся группа начинает совершать обряды «соборования» над стариком, который реагирует на это усугублением болезни. Инфантицид имеет сложный спектр – от прямого убийства до простого пренебрежения: младенца могут задушить, утопить, разбить о камень или бросить на произвол судьбы. Чаще всего младенца «убивают» по недосмотру: мать ухаживает за ребёнком меньше, чем нужно, когда он заболевает, реже кормит его грудью, не пытается найти для него дополнительное питание или «случайно» упускает его из рук. У женщин из племён охотников-собирателей имеется сильная мотивация к увеличению разницы в возрасте своих детей, поскольку им приходится тратить значительные силы только на то, чтобы переносить их в течение дня. Согласно подсчётам Ричарда Ли, за четырёхлетний период зависимости ребёнка от матери бушменская женщина проносит его в общей сложности 4900 миль [около 7900 километров], пока занимается собирательством и совершает различные перемещения. Ни одна бушменская женщина не пожелает нести на себе сразу двух или трёх младенцев, преодолевая такое расстояние.

Лучшим методом контроля над численностью населения, доступным охотникам-собирателям каменного века, было продление периода, в течение которого мать кормит своего младенца. Недавние исследования менструальных циклов, проведённые Роуз Фриш и Джанет Макартур [Frisch and McArthur 1974], пролили свет на физиологический механизм, отвечающий за снижение фертильности у кормящих женщин. После родов у женщины, способной к очередному деторождению, овуляция не возобновляется до тех пор, пока доля массы её тела, которая приходится на жировые структуры, не преодолеет некий критический уровень. Этот порог (около 20–25 %) представляет собой точку, в которой организм женщины накапливает достаточно резервной энергии в виде жира, чтобы удовлетворить потребности растущего эмбриона. В среднем при нормальной беременности энергетические затраты составляют 27 тысяч калорий – примерно столько энергии должно быть накоплено, прежде чем женщина сможет зачать ребёнка. Кормление младенца отнимает у матери ещё около тысячи калорий в день, из-за чего накопление необходимого жирового запаса становится затруднительным. Пока младенец зависит от молока матери, вероятность возобновления овуляции невелика. У бушменов матери за счёт продления лактации, вероятно, способны отсрочить возможность наступления беременности более чем на четыре года. Тот же механизм, судя по всему, отвечает за задержку менархе – первого появления менструаций. Чем выше отношение объёма жира в организме к массе тела, тем раньше наступает менархе. У хорошо питающихся современных женщин возраст менархе сдвигается назад примерно до двенадцати лет, тогда как в человеческих популяциях, которые постоянно находятся на грани дефицита калорий, для накопления необходимых жировых запасов у девушек может потребоваться восемнадцать и более лет.

Весьма интригующим моментом в этом открытии представляется связь низкой фертильности с рационом питания, имеющим высокое содержание белков и низкое содержание углеводов. С одной стороны, для того чтобы женщина могла успешно выкармливать ребёнка в течение трёх-четырёх лет, ей необходимо потреблять большое количество белка для поддержания здоровья и бодрости организма и притока молока. С другой стороны, при избыточном потреблении углеводов женщина начинает набирать вес, что провоцирует возобновление овуляции. Как демонстрирует демографическое исследование, выполненное Дж. К. ван Гиннекеном [van Ginneken 1974], в слаборазвитых странах, где рацион состоит в основном из крахмалосодержащих злаков и корнеплодов, кормящие женщины не могут рассчитывать на увеличение интервала между родами более чем на 18 месяцев. В то же время кормящим женщинам у бушменов, чей рацион богат животными и растительными белками и не содержит крахмалистые продукты, как уже отмечалось, удаётся не беременеть четыре или более лет после каждых родов. Такое соотношение позволяет предположить, что в удачные времена охотники-собиратели могли полагаться на длительную лактацию в качестве основного защитного механизма от перенаселения. И наоборот, снижение качества продовольствия, как правило, приводит к росту численности населения, а это, в свою очередь, подразумевает необходимость либо в увеличении масштабов прерывания беременности и детоубийств, либо в ещё более резком сокращении белкового рациона.

Всё это не означает, что для защиты от перенаселения наши предки, жившие в каменном веке, использовали только метод лактации. Среди сегодняшних бушменов в Ботсване темпы демографического прироста составляют 0,5 % в год, что означает удвоение численности населения каждые 139 лет. Если бы подобная динамика продержалась всего лишь последние десять тысяч лет каменного века, то к 10 000 году до н. э. население планеты достигло бы 604 463 000 000 000 000 000 000 [604,463 секстиллиона] человек.

Предположим, что период фертильности у женщин составляет от 16 до 42 лет. В таком случае без длительного кормления грудью у женщины может быть до 12 беременностей, но при использовании метода лактации их количество снижается до шести. В связи с сокращением частоты половых контактов с возрастом женщины это количество может дополнительно сократиться до пяти беременности. Из-за самопроизвольных выкидышей и младенческой смертности от болезней и несчастных случаев численность детей, потенциально способных продолжать род, может снизиться до четырёх – примерно на два больше, чем требуется для обеспечения нулевой демографической динамики. В таком случае два «лишних» рождения можно проконтролировать при помощи той или иной разновидности инфантицида, основанной на небрежном отношении к ребёнку. Оптимальным методом была бы небрежность только к новорождённым девочкам, поскольку темпы роста популяций, где не практикуется моногамия, практически целиком определяются количеством женщин, достигших репродуктивного возраста.

Таким образом, наши предки из каменного века вполне могли поддерживать постоянную численность своей популяции, но у этого была своя цена – загубленные жизни младенцев. Именно эта цена скрывается на заднем плане дописьменной истории – и это уродливое пятно не позволяет ошибочно принять жизнь наших предков за райский сад.

Глава III. Истоки сельского хозяйства

В промежутке от 30 до 12 тысяч лет назад состоялся кульминационный момент нескольких миллионов лет [10] медленной технологической эволюции, в ходе которой наши предки из каменного века постепенно совершенствовали свои орудия и методы, позволявшие им добывать пропитание, охотясь на крупных сухопутных животных. На территории Старого света обнаружены стоянки древних людей, датируемые сотнями тысяч лет, где археологи раскопали отдельные останки слонов, жирафов и буйволов, однако эти животные, скорее всего, умерли естественной смертью либо попались в лапы другим хищникам, не относящимся к роду человеческому, или были ранены этими хищниками. Что же касается наших предков этого периода, то они, вероятно, не охотились на крупную дичь ради её мяса, а собирали падаль. Однако примерно 30 тысяч лет назад ситуация изменилась: отряды охотников-собирателей как в Старом, так и в Новом свете уже располагали средствами для регулярного убийства и разделки туш даже самых крупных животных.

По сочным пастбищам Европы и Азии, питаемым талыми водами ледников, бродили огромные стада северных оленей, мамонтов, лошадей, бизонов и дикого скота. Преобладающим способом решения продовольственной проблемы для людей стало преследование этих животных. Охотники окружали добычу, разжигая костры, загоняли животных на скалы и расправлялись с ними при помощи разнообразных каменных и костяных наконечников, копий, дротиков, длинных ножей, луков и стрел. На протяжении тысячелетий между хищниками-людьми и животными-жертвами существовало экологическое равновесие.

Но затем, примерно 13 тысяч лет назад, тенденция к глобальному потеплению ознаменовала начало заключительной фазы последнего ледникового периода. Ледники, покрывавшие значительную часть Северного полушария километровыми толщами замёрзшей воды, стали отступать в направлении Гренландии. По мере того, как климат становился всё менее суровым, на поросшие травой равнины, питавшие огромные стада, вторгались хвойные и берёзовые леса. Потеря этих пастбищ в сочетании с данью, которую отбирала у природы хищническая деятельность человека, привели к экологической катастрофе. Шерстистый мамонт, шерстистый носорог, степной бизон, гигантский лось, европейский дикий осёл и многие виды козлов – все эти животные внезапно вымерли. Лошади и крупный рогатый скот выжили, однако в Европе их поголовье резко сократилось. Другие виды, такие как сайгак и овцебык (мускусный бык), сохранились лишь в разрозненных очаговых ареалах на Крайнем Севере [11]. Учёные пока не пришли к единому мнению относительно того, в каком соотношении на исчезновение этих животных повлияли климатические изменения и хищничество человека. Однако человеческий фактор, безусловно, сыграл определённую роль, поскольку слонам и носорогам удавалось пережить несколько более ранних периодов сокращения их популяций, вызванного предшествующими отступлениями ледников.

После гибели культур, в основе которых находилась охота на крупную дичь, в Северной Европе наступила эпоха мезолита (среднего каменного века), когда источником белкового питания для людей стали ловля рыбы, добыча морепродуктов и охота на лесных оленей. На Ближнем Востоке (на территории современных Турции, Ирака, Ирана, Сирии, Иордании и Израиля), где эпоха охотников на крупную дичь закончилась гораздо раньше, чем в более северных территориях, структура питания стала ещё более разнообразной. Здесь люди перешли от охоты на представителей мегафауны и благородных оленей к добыче более мелких животных, таких как овцы, козы и антилопы, а также стали всё больше включать в свой рацион рыбу, крабов и других ракообразных, птиц, улиток, жёлуди, фисташки и другие орехи, дикие бобовые и дикие злаки. Согласно определению Кента Флэннери из Мичиганского университета [Flannery 1969], эта система представляла собой «широкий спектр» охоты и собирательства. Отступление ледников и активизация охоты на крупную дичь не повлекли за собой совершенно одинаковых последствий в Европе и на Ближнем Востоке, но и там, и там, вероятно, наблюдалось схожее истощение окружающей среды, что повысило издержки получения животных белков. По мнению Карла Бутцера [Butzer 1971, 1975], на большей части территории нынешней Турции, северо-восточного Ирака и Ирана во время последнего ледникового периода не было лесов, что облегчало охоту на стадных животных. Правда, новые леса, которые появились в конце ледникового периода, были не столь обширными, как в Европе, и это обстоятельство могло усугубить экологический кризис на Ближнем Востоке из-за сокращения видового разнообразия как на открытой местности, так и в лесах.

В Северной и Южной Америке можно обнаружить тот же самый процесс. В Новом свете пик охоты на крупную местную дичь также пришёлся на завершающую стадию последнего ледникового периода. На стоянках древних людей в Венесуэле, Перу и Мексике, в штатах Айдахо и Неваде археологи обнаружили великолепно выделанные листовидные наконечники, клинки и резцы, датировка которых относится к диапазону между 13000 и 9000 годами до н. э.; отдельные из этих артефактов находились рядом с останками вымерших видов антилоп, лошадей, верблюдов, мамонтов, мастодонтов, гигантских земляных ленивцев и гигантских грызунов. В период с 11000 до 8000 лет до н. э. охотники на крупную дичь, использовавшие оружие с бороздчатыми и волнистыми наконечниками, перемещались по обширным просторам Северной Америки, однако к 7000 году до н. э. из-за человеческого хищничества и климатических изменений, вызванных отступлением ледников, в Новом свете были полностью истреблены 32 вида крупных животных, включая лошадей, гигантских бизонов, быков, слонов, верблюдов, антилоп, свиней, гигантских ленивцев и гигантских грызунов.

Согласно гипотезе Пола С. Мартина из Университета Аризоны, предки американских индейцев уничтожили всех этих крупных животных – так называемую мегафауну плейстоцена – в ходе одного краткого промежутка интенсивной хищнической охоты. Столь быстрое вымирание американской мегафауны Мартин объясняет тем, что до появления групп переселенцев из Сибири, которые 11 тысяч лет назад пересекли Берингов пролив по существовавшему в то время сухопутному перешейку, эти животные никогда не становились объектом охоты людей. Правда, сегодня уже известно, что открытие Америки мигрантами из Азии произошло гораздо раньше – не менее 15 тысяч, а возможно, и 70 тысяч лет назад. Эти данные опровергают гипотезу Мартина в целом, однако предложенная им идея о быстром вымирании видов заслуживает пристального рассмотрения. Используя компьютерные методы моделирования различных масштабов истребления животных небольшой исходной человеческой группой, Мартин продемонстрировал, что все крупные животные от Канады до северного побережья Мексиканского залива могли быть стёрты с лица земли всего за три столетия, если бы охотники позволяли собственной популяции удваиваться каждое поколение. Такие темпы роста вполне соответствуют репродуктивному потенциалу палеолитических охотников. Вот один из фрагментов расчётов Мартина:

«Представим себе, что в районе Эдмонтона находится сто древних индейцев. В среднем на одного охотника приходится 13 добытых животных в год. В семье из четырёх человек охотится в основном кто-то один, в среднем добывая одно животное в неделю… Охота идёт легко, а численность [группы] удваивается каждые 20 лет, пока стада животных в округе не поредеют, после чего необходимо искать новую территорию. За 120 лет население Эдмонтона увеличивается до 5409 человек, оно сосредоточено на протяжении фронта глубиной 59 миль с плотностью 0,37 человека на квадратную милю. За этим фронтом происходит истребление мегафауны, и через 220 лет он достигает северной части Колорадо [12]… Ещё через 73 года фронт продвигается на оставшуюся тысячу миль [до Мексиканского залива], достигая глубины 76 миль и максимальной численности населения чуть более 100 тысяч человек. В течение года фронт продвигается не более чем на 20 миль. За 293 года охотники уничтожают мегафауну в количестве 93 млн животных» [Mosimann and Martin 1975: 308].

Так или иначе, сценарий Мартина способен выступать наглядной иллюстрацией уязвимости крупных, медленно размножающихся видов животных перед охотниками-собирателями, которые намерены убивать больше добычи из-за репродуктивного давления и рисков ухудшения уровня жизни. Можно допустить, что истребление животных не было вызвано резким увеличением численности человеческой популяции, а являлось простой попыткой сохранить уровень питания и низкий уровень прерывания беременности и детоубийств в условиях сокращения количества хищных животных.

После того, как охота на крупную дичь в Новом свете прекратилась, на Американском континенте появились культуры, системы жизнеобеспечения которых напоминали аналогичные системы жизнеобеспечения охотников и собирателей «широкого спектра» на Ближнем Востоке. Детали процесса интенсификации и истощения наиболее отчётливо прослежены в примечательных исследованиях, выполненных в долине Теуакан под руководством Ричарда Макнейша из Археологического музея Пибоди. Долина Теуакан представляет собой длинную узкую впадину, расположенную в юго-восточной части мексиканского штата Пуэбла на высоте 4500 футов [1500 метров] над уровнем моря в окружении высоких гор, благодаря которым здесь присутствует жаркий и сухой климат. В эпоху Ахуэреадо (7000–5000 годы до н. э.) на этой территории шла охота на лошадей и антилоп вплоть до их полного истребления, после чего охотники начали активно уничтожать зайцев и гигантских черепах, которые тоже вскоре вымерли. По оценкам Макнейша [MacNeish 1972], в это время на мясо приходилось от 89 % до 76 % общего количества калорий, потребляемых охотниками в сезоны с максимальным и минимальным объёмом добычи. В последующие периоды – Эль-Риего (5000–3400 годы до н. э.), Кокскатлан (3400–2300 годы до н. э.) и Абехас (2300–1850 годы до н. э.) – максимальная и минимальная доля мяса в рационе в зависимости от сезона снизилась до 69 % и 31 %, 62 % и 23 %, 47 % и 15 % соответственно. Примерно к 800 году до н. э., когда в долине Теуакан появились полностью стационарные поселения, где основным занятием жителей было сельское хозяйство, доля калорий, приходящаяся на животные белки, стала ещё меньше, а различия в пищевом поведении между сезонами охоты и остальным временем года практически исчезли. В конечном итоге, как мы увидим в дальнейшем, мясо в древней Мексике стало роскошью, а его добыча и потребление породили одни из самых жестоких институтов в истории человечества.

Неумолимое снижение доли животного белка в рационе жителей долины Теуакан было следствием непрерывной череды циклов интенсификации и истощения, которые сопровождались усовершенствованием технологий охоты. По мере сокращения каждого отдельного вида животных охотники пытались компенсировать снижение отдачи от вложенных ими усилий за счёт использования более эффективных орудий и методов охоты. В ход пришлось пустить копья, копьеметалки, дротики, после чего использовались луки и стрелы, но всё было тщетно.

Согласно оценкам Макнейша, значение коэффициента эффективности труда (количество полученных калорий на одну затраченную) при охоте на кроличьи табуны в период Ахуэреадо составляло 2,5:1. В случае засады с копьём соответствующий показатель для начала эпохи Ахуэреадо был равен 3,2:1, однако в период Абехас он снизился до 1:1 и затем сошёл на нет. Для преследования оленей с дротиками этот коэффициент первоначально составлял 7:1, но по мере сокращения поголовья оленей он снизился до 4:1. В дальнейшем лук и стрелы обеспечили новое максимальное значение коэффициента – 8:1 или 9:1, но к тому времени дичи стало настолько мало, что мясо могло внести лишь незначительную лепту в рацион жителей долины.

В ходе долгих и бесплодных попыток сдержать последствия истощения фауны усилия жителей долины Теуакан по добыче базовых продуктов питания постепенно сместились от животных к растениям. Интенсификация растениеводства привела к постепенному увеличению доли одомашненных видов в том «широком спектре» растений, которые исходно добывались исключительно при помощи собирательства. К концу эпохи Эль-Риего группам охотников удалось одомашнить кабачок, амарант (щирицу), перец чили и авокадо. В период Кокскатлан к ним добавились кукуруза и бобы, и по мере того, как размер поселений увеличивался, а сами они становились всё более стационарными, значение этих культур неуклонно возрастало.

В соответствии с расчётами Макнейша, доля калорий, получаемых от одомашненных и/или культурных растений, в рационе обитателей долины Теуакан в период Эль-Риего составляла всего 1 %, но в период Кокскатлан она увеличилась до 8 %, а в период Абехас до 21 %. И даже к моменту появления первых стационарных поселений вклад одомашненных и/или культурных растений в общий объём потребляемых калорий составлял всего 42 %.

Как и в случае с охотой, интенсификация земледелия привела к появлению ряда технологических достижений. За огородничеством – примитивным предшественником садоводства – последовало земледелие, которое всё больше зависело от ирригации. Коэффициент производительности труда в этих различных системах производства продовольствия вырос с 10:1 до 30:1 и 50:1. Макнейш не рассматривает сценарий, при котором к переходу от охоты и собирательства к земледелию и ирригации привело последовательное снижение производительности труда – и я вслед за ним не стал бы настаивать, что такое снижение обязательно необходимо для объяснения перехода к более эффективным способам ведения сельского хозяйства. В конечном итоге, снижение поступления животных белков можно компенсировать лишь с помощью увеличения производства белков растительных. Важный момент заключается в следующем: несмотря на то, что ирригационное сельское хозяйство было в пять раз более производительным (в показателях затраченного на единицу времени человеческого труда), чем огородничество, вся череда циклов интенсификации, истощения и технологических новшеств на протяжении девяти тысяч лет привела лишь к общему ухудшению уровня питания.

Представляется очевидным, что вымирание мегафауны плейстоцена спровоцировало переход к сельскохозяйственному способу производства как в Старом, так и в Новом свете. Однако последовательность событий в обоих случаях имела принципиальные различия, чрезвычайно важные для понимания всей последующей истории человечества. В долине Теуакан деревни появились лишь через несколько тысяч лет после того, как были одомашнены первые растения – именно такая последовательность была характерна и для всей Америки в целом (не исключено, что в Перу охотники на морских млекопитающих создали свои деревни несколько раньше, однако этот эпизод не имеет значения для основной логики культурной эволюции). Что же касается Старого света, то там наблюдалась обратная последовательность: сначала люди строили деревни, а затем, спустя пару тысяч лет, одомашнивали те дикие растения, семена которых они собирали. Для понимания этой разницы обратимся к более детальному рассмотрению двух наиболее изученных регионов – Ближнего Востока и Мезоамерики (Центральная Америка и Мексика).

Согласно современным данным, создание самых ранних сельских поселений на Ближнем Востоке было связано с одной из разновидностей натурального хозяйства, предполагавшей сбор семян дикого ячменя, пшеницы и других злаков. Эти семена созревают поздней весной в течение трёх недель. В Анатолии до сих пор встречаются настолько густые заросли дикой пшеницы, что человек, вооружённый серпом из кремня, сможет собрать более двух фунтов [900 граммов] зерна за час, а за три недели у семьи опытных земледельцев получится заготовить достаточно зерна на целый год. Первые стационарные сельские поселения, где можно было хранить зерно, перемалывать его в муку, делать из него лепёшки или кашу, создавали те самые охотники-собиратели «широкого спектра», о которых уже упоминалось выше. Их дома, стены поселений, ямы для хранения продуктов, печи для обжига, позволявшие удалять со злаков шелуху, и большие ступы для измельчения зерна в муку – всё это представляло собой серьёзные вложения сил и средств, от которых, в отличие от временных стоянок, невозможно было с лёгкостью отказаться.

Например, представители натуфийской культуры – доисторические охотники-собиратели, жившие на горе Кармель в Израиле в XI тысячелетии до н. э., – выреза́ли углубления в виде бассейнов перед своими укрытиями в скалах, выкладывали мостовые из камня и окружали постоянные очаги каменными ободками. В долине реки Иордан на стоянке Маллаха, возраст которой составляет 12 тысяч лет, люди, питавшиеся семенами, создавали каменные основания для круглых домов и штукатурили ямы для хранения продуктов. На этих же стоянках были найдены кремневые «серпы», которые в процессе срезания стеблей диких злаков приобретали характерный блеск. Существуют также аналогичные свидетельства того, что люди жили в деревнях ещё до возникновения сельского хозяйства, занимаясь срезанием и поджариванием либо хранением злаков. Эти поселения, обнаруженные на стоянке Зави-Чеми-Шанидар (Ирак) в верхнем течении Тигра и в Карим Шахире у отрогов гор Загрос, датируются промежутком от 10 000 до 8000 лет до н. э. В поселении Телль-Мурейбат, расположенном в верховьях Евфрата в Сирии, археологи обнаружили дома с глиняными стенами, которые были построены 10 тысяч лет назад, точильные камни, ямы для обжига и 18 отдельных видов диких семян, включая семена растений-предков пшеницы и ячменя.

В Новом свете наблюдалась совершенно иная последовательность. Возраст самых ранних одомашненных растений Нового света, обнаруженных Макнейшем в долине Теуакан, составляет около 9 тысяч лет. Примерно 7 тысяч лет назад там выращивались примитивные формы кукурузы с небольшим початком, содержавшим всего два-три ряда зёрен. Однако стационарные жилища обитатели долины Теуакан начали строить лишь 5400 лет назад – и даже тогда они жили в этих домах лишь часть года, поскольку половину растений, употребляемых в пищу, они по-прежнему добывали с помощью полукочевого собирательства.

К слову сказать, эта длинная, но примечательно разная последовательность этапов и совершенно разный набор растений, которые присутствовали на первых стадиях сельского хозяйства в Старом и Новом свете, дают основание раз и навсегда покончить с устаревшим представлением о том, что развитие земледелия в одном полушарии было производным от другого. Даже если обитателям Ближнего Востока и удалось каким-то образом попасть в Теуакан 9 тысяч лет назад, то они явились туда с пустыми руками и очевидным образом мало чем могли помочь. Поэтому американским индейцам всё равно пришлось бы потратить ещё несколько тысяч лет на совершенствование и расширение собственного ассортимента сельскохозяйственных культур. Некоторые упорные диффузионисты – исследователи, уверенные, что возникновение такого сложного феномена, как сельское хозяйство, вряд ли могло независимо произойти более одного раза, – пытаются не обращать внимание на отсутствие в Мезоамерике пшеницы, ячменя, ржи или каких-либо других употребляемых в пищу растений или одомашненных животных Старого света, предполагая, что передавалась именно идея выращивания сельскохозяйственных культур, а не сами культуры. Однако, как уже было показано, от перехода к сельскому хозяйству охотников-собирателей удерживают не идеи, а соотношение затрат и выгод. Идея земледелия бесполезна, если у вас есть возможность получить весь желаемый объём мяса и овощей, потратив несколько часов в неделю на охоту и собирательство.

Полагаю, что причина различия двух описанных последовательностей заключалась в том, что после уничтожения всей крупной охотничьей добычи в Старом и Новом свете существовали разные типы растительных и животных сообществ. На Ближнем Востоке особое сочетание животных и растений позволяло охотникам-собирателям «широкого спектра» увеличивать потребление как мясной, так и растительной пищи, осев в деревнях. Однако в Мезоамерике жизнь в стационарных поселениях, где люди занимались сбором семян, подразумевала, что им придётся обходиться без мяса.

В тех территориях Ближнего Востока, где возникло земледелие, не только произрастали растения, являющиеся дикими предками пшеницы, ячменя, гороха и чечевицы, но и обитали предшественники одомашненных овец, коз, свиней и крупного рогатого скота. Когда посреди густых зерновых полей возникали постоянные поселения, жители которых ещё не занимались сельским хозяйством, стада диких овец и коз, чьим основным источником питания были дикие травы, в том числе растения-предки пшеницы и ячменя, были вынуждены вступать в более тесный контакт с жителями деревень. Перемещения этих стад люди могли контролировать с помощью собак. Овец и коз держали по краям полей, где росли зерновые, – им разрешалось питаться жнивьём, но не созревающими злаками. Иными словами, охотникам больше не требовалось отправляться на поиски животных – те приходили сами, поскольку их привлекали поля, на которых концентрировалась их пища.

Для животных соблазн питаться созревающим зерном мог быть настолько непреодолимым, что они действительно угрожали уничтожением посевам. Это давало охотникам и двойной стимул, и двойную возможность для наращивания заготовок мяса, что угрожало массовым уничтожением и истреблением уже овцам и козам. Не исключено, что и эти виды, как и многие другие, ждала именно такая участь, если бы не одомашнивание – величайшее природоохранное движение в истории.

Для спасения животных от вымирания можно предпринять простые прикладные меры. Многие современные охотники-собиратели и жители деревень, занимающиеся огородничеством, содержат животных в качестве домашних питомцев. Точно так же, как нехватка знаний о растениях не сдерживала развитие земледелия, нехватка знаний о животных не мешала представителям первобытных культур разводить большое количество овец и коз в качестве домашней скотины, используя их для получения продуктов питания и других экономических выгод. Основное ограничение, скорее, заключалось в том, что из-за необходимости кормить пойманных животных люди вскоре столкнутся с исчерпанием запасов продовольствия, полученного из диких растений, для собственного питания. Однако выращивание зерновых открывало новые возможности. Овцы и козы прекрасно размножаются, питаясь жнивьём и другими несъедобными для человека частями одомашненных растений. Этих животных можно было держать в загонах, кормить сеном, доить и выборочно забивать. Слишком агрессивные, слишком изнеженные или слишком медленно растущие особы могли пойти на корм человеку ещё до достижения ими репродуктивного возраста.

Представленная концепция объясняет, почему одомашнивание растений и одомашнивание животных в Старом свете происходили в одно и то же время и в одних и тех же местах. Оба эти процесса выступали одной из составляющих макрорегиональной интенсификации, заложившей основу для возникновения новой производственной системы. В Зави-Чеми-Шанидаре, одной из самых первых деревень на территории нынешнего Ирака, одомашненные овцы появились почти 11 тысяч лет назад. В Али Коше (Иран) свидетельства одомашнивания коз датируются в промежутке от 9500 до 9000 лет назад одновременно с появлением одомашненных сортов пшеницы, ячменя и овса. Такой же комплекс одомашненных растений и животных возрастом 8800 лет назад археологи обнаружили в Джармо (Ирак).

А теперь вернёмся в Мезоамерику. В период Ахуэреадо теуаканские охотники-собиратели «широкого спектра», как и их непосредственные современники на Ближнем Востоке, успешно освоили сбор зерновых культур, две из которых – амарант и кукуруза – были впоследствии одомашнены. Как отмечает Макнейш, показатели производительности труда в процессе собирания семян были сопоставимы с сельским хозяйством, при этом собирательство точно так же, как и сельское хозяйство, приносило урожай, который можно было хранить. Почему же в таком случае обитатели долины Теуакан не поселились рядом с дикими зарослями амаранта или кукурузы? Может быть, потому, что среди них не было гениальных людей, которые подсказали бы им, как это сделать? Или же это произошло, как предположил один археолог, из-за загадочных «изменений в социально-политической организации, которые не имели ничего общего ни с климатом, ни с плотностью населения»? Если учесть бросающиеся в глаза различия между сохранившимися видами животных в Мексике и на Ближнем Востоке, то всё это слабые гипотезы. В Теуакане одомашнивание животных не происходило одновременно, нога в ногу с одомашниванием амаранта и кукурузы по той простой причине, что все подходящие для одомашнивания местные стадные животные уже вымерли в результате климатических изменений и чрезмерного истребления. Так что если обитателям Теуакана хотелось есть мясо, им требовалось почти безостановочно передвигаться вслед за сезонными миграциями своей добычи – в основном это были лесные олени, кролики, черепахи и другие мелкие животные и птицы. Отсюда и нежелание индейцев вкладывать усилия наподобие тех, которые собиратели семян на Ближнем Востоке посвящали свои домам, жаровням и хранилищам. Это же обстоятельство объясняет и появление полноценной деревенской жизни в Новом свете только после того, как там были обескровлены популяции даже мелких животных, причём это произошло через долгое время после одомашнивания многих видов растений.

Это не означает, что в Мезоамерике совершенно отсутствовали подходящие для одомашнивания виды животных. К концу приведённой выше последовательности эпох в долине Теуакан её жители разводили собак и индеек, которые употреблялись в пищу. Но пищевой потенциал этих животных был незначителен по сравнению с травоядными жвачными млекопитающими Старого Света. Собаки могут выступать значимым источником белка только в том случае, если в ходе выращивания кормить их падалью, а индейка конкурирует с человеком за зерно. Единственными животными Нового света, сопоставимыми с овцами и козами, были ламы и альпаки, которые выжили исключительно в Южной Америке и не могли совершенно ничем помочь на этапах становления оседлой жизни в Мезоамерике.

Со временем южноамериканские индейцы, конечно же, одомашнили лам, альпак и морских свинок (последние также отсутствовали в Мезоамерике). Для народов Анд эти животные служили важным источником мяса начиная примерно с 2500 года до н. э. Однако о начальных этапах развития сельского хозяйства в Андах известно слишком мало, чтобы дать объяснение того, почему там не возникли досельскохозяйственные деревни, жители которых в основном занимались сбором семян и охотой на частично одомашненных лам и альпак. Одна из гипотез заключается в том, что ламу и альпаку было очень сложно разводить в неволе. Их ближайший дикий родственник, викунья, чья шерсть имеет очень большую ценность, не поддаётся одомашниванию, поскольку это животное отказывается участвовать в сложном ритуале ухаживания [13], оказавшись в неволе. Согласно ещё одной гипотезе, дикие заросли киноа не приносили достаточный урожай, чтобы способствовать созданию деревень поблизости. Тем не менее для получения ответа на поставленный выше вопрос требуются дополнительные исследования.

Истощение популяций животных в тех территориях, где происходило развитие сельского хозяйства Нового света, имело далеко идущие последствия. Именно это обстоятельство привело к расхождению траекторий двух полушарий и придало им разные темпы развития. В этом и состоит объяснение, почему именно Колумб «открыл» Америку, а не Поухатан [14] «открыл» Европу, почему Кортес победил Монтесуму, а не наоборот. В Старом свете вслед за одомашниванием овец и коз были быстро одомашнены свиньи, крупный рогатый скот, верблюды, ослы и лошади. Все эти животные стали частью сельскохозяйственной системы земледелия, заложив основу для новых технологических достижений. В полностью стационарных сельских поселениях часть зерна можно было пускать на корм ослам и волам, которых запрягали в сбрую, чтобы тащить плуги и другие тяжёлые предметы. Перевозки грузов сначала велась на полозьях, затем на валиках и, наконец, на колёсах. Это привело к росту эффективности транспорта и, что ещё важнее, заложило основы разработки различных механизмов, а стало быть, и любых сложных машин. Индейцы Нового света тоже изобрели колесо, которое, вероятно, использовали в гончарном деле и, конечно же, в качестве игрушки, но его дальнейшее развитие споткнулось об отсутствие животных, пригодных для перевозки тяжёлых грузов. Ламы и альпаки были бесполезны в качестве тягловой силы, а бизоны, которых вообще сложно укротить, обитали за пределами базовых территорий зарождавшегося сельского хозяйства и образования государств. Неспособность развивать технологии, основанные на использовании колеса, означала, что Новый свет оказался далеко позади в любых процессах, которые связаны с подъёмом и перемещением различных предметов, измельчением и обработкой сырья, в процессах, где принципиальную роль играют шкивы, шестерни, зубцы и винты.

Разный состав фауны двух полушарий в момент окончания массового истребления животных в эпоху плейстоцена повлёк за собой и другие последствия. Модели политической экономии, религии и пищевых предпочтений в обоих полушариях невозможно понять без учёта той роли, которую играли домашние животные в качестве источника животного белка. К этим темам мы ещё вернёмся в последующих главах.

Итак, возникновение оседлой жизни было ответом на истощение ресурсов, вызванного интенсификацией охотничье-собирательского способа натурального хозяйства. Однако на Ближнем Востоке после того, как люди предприняли усилия по налаживанию переработки зерна и строительству зернохранилищ, благодаря повышению уровня жизни и изобилию как калорий, так и белков, задача не допустить или не стимулировать рост населения стала крайне сложной. Модель питания со средним содержанием белка и высоким содержанием калорий снижала эффективность продления лактации в качестве средства контрацепции, женщины вели более оседлый образ жизни и могли одновременно ухаживать и за новорожденным ребёнком, и за детьми трёх-четырёх лет, на сельскохозяйственных работах масштабно использовался детский труд, а деревни могли расширяться за счёт целинных земель. Если около 8000 года до н. э. население Ближнего Востока составляло 100 тысяч человек, то незадолго до 4000 года до н. э. оно, вероятно, достигло 3,2 млн человек, увеличившись за четыре тысячи лет в 40 раз. Этот рост повлёк за собой возобновившееся давление на уровень благосостояния – именно так стартовали новый виток интенсификации производства и новый цикл истощения окружающей среды. Особенно уязвимыми к увеличению поголовья домашних животных оказались лесные ресурсы. Значительные территории Ближнего Востока покрылись зарослями кустарника, почвы стали разрушаться. Мяса вновь стало недоставать, качество питания падало, увеличивалось количество заболеваний, передаваемых домашними животными, возросло репродуктивное давление, и весь ближневосточный регион оказался на пороге новых колоссальных преобразований, которые затронут все стороны жизни людей. А ко всему этому добавлялась ещё одна цена, о которой пойдёт речь в следующей главе – цена нарастания войн.

Глава IV. Происхождение войны

Любой антрополог способен вспомнить несколько «примитивных» народов, которые, как утверждается, никогда не вели войн. В мой собственный список таких народов входят обитатели Андаманских островов, расположенных в восточной части Бенгальского залива, индейцы шошони из Калифорнии и Невады, яхганы из Патагонии, индейцы из испанских миссий в Калифорнии, семаи из Малайзии и недавно обнаруженные на Филиппинах тасадаи. Сам факт существования таких племён позволяет предположить, что организованные межгрупповые убийства, возможно, не были частью культуры наших предков из каменного века. Возможно, так оно и было, однако большинство имеющихся в нашем распоряжении свидетельств больше не подтверждают эту точку зрения. Считаные современные народности, находящиеся на уровне племенной организации, действительно не проявляют интереса к войне и стремятся её избегать, но некоторые из перечисленных выше культур были сформированы людьми, которых заставили бежать в отдалённые районы их более воинственные соседи. Однако большинство охотников-собирателей, известных современным наблюдателям, участвуют в том или ином виде межгрупповых стычек, в ходе которых отряды воинов намеренно пытаются убить друг друга. Антрополог Уильям Дивейл выделил 37 таких групп [Divale 1972].

Сторонники точки зрения, согласно которой война возникла вместе с появлением поселений сельского типа и ростом государства, утверждают, что жизненный уклад сегодняшних охотников-собирателей не даёт подлинной репрезентативной картины того, что представляли собой доисторические народы. Некоторые специалисты даже считают, что любые примеры вооружённых столкновений между охотниками-собирателями свидетельствуют о размывании «первобытного» уклада в результате прямого или косвенного контакта с обществами, вышедшими на государственный уровень. Археологам пока не удалось разрешить это противоречие. Проблема заключается в том, что в войнах дописьменного периода истории людям приходилось пользоваться тем же самым оружием, что и во время охоты, а при исследовании скелетных останков непросто обнаружить признаки смерти от ранений, поразивших жизненно важные органы. Самые древние останки изуродованных и расколотых человеческих черепов относятся ко времени порядка 500 тысяч лет назад или более. Знаменитые черепа синантропа («пекинского человека») были проломлены у основания – возможно, это делалось для того, чтобы добраться до мозга [15]. Именно так выглядит привычная практика современных каннибалов, многие из которых считают мозги деликатесом. Но как установить, погибли ли в сражении люди, которым принадлежали черепа? В наше время жертвами каннибализма в значительной степени оказываются не враги, а почитаемые ближайшие родственники. Что же касается расколотых черепов, то некоторые современные народы, например, манусы из Новой Гвинеи, бережно хранят черепа близких родственников и используют их в ритуалах. Так что если мы хотим получить первые действительно надёжные археологические свидетельства ведения войн, то нам необходимо обратиться к более поздним временам, когда началось строительство укреплённых деревень и городов. Самым древним из них является Иерихон добиблейского периода, где ещё к 7500 году до н. э. появилась сложная система стен, башен и оборонительных рвов или канав, не оставляющая каких-либо сомнений в том, что война к тому времени уже была важным аспектом повседневной жизни.

По моему мнению, война представляет собой очень древнюю практику, однако в ходе сменявших друг друга эпох дописьменной и письменной истории ей были присущи разные характеристики. В период верхнего палеолита масштаб межгруппового насилия, скорее всего, был умеренным в силу отсутствия резко очерченных территориальных границ и частых изменений состава человеческих коллективов в результате браков между родственниками и нередких перемещений людей из одной группы в другую. Как демонстрируют различные этнографические исследования, постоянное ядро типичной группы современных охотников-собирателей меняется не только от сезона к сезону, но даже изо дня в день, поскольку семьи постоянно перемещались между стоянками родственников мужа и жены то в одну, то в другую сторону. Несмотря на то, что люди отождествляют себя с территорией, на которой они родились, они не обязаны её защищать, чтобы добыть себе пропитание. Следовательно, приобретение дополнительной территории в результате разгрома или уничтожения сил неприятеля редко выступает осознанным мотивом для вступления в сражение. Обычно группы начинают схватку из-за накопившихся личных обид между влиятельными людьми. Если лица, имеющие зуб на кого-то другого, способны набрать достаточное количество родственников, сочувствующих их делу или имеющих собственные претензии к представителям группы, избранной в качестве мишени, то из них можно организовать войско.

В качестве примера войны между группами охотников-собирателей можно привести конфликт, развернувшийся в конце 1920-х годов между племенами тиклаулиа-рангуила и мандийумбула на островах Батхерст и Мелвилл у северных берегов Австралии. Зачинщиками конфликта выступили люди из первого племени: они выкрасили свои тела в белый цвет, сформировали войско и сообщили о своих намерениях представителям мандийумбула. Было назначено время встречи, а когда обе стороны собрались вместе, они «обменялись несколькими оскорблениями и договорились о формальной встрече на открытой территории, где было много свободного пространства», сообщают антропологи Чарльз У. Харт и Арнольд Пиллинг. С наступлением ночи представители обеих групп совершили взаимные визиты, поскольку в их боевых отрядах присутствовали родственники и с той, и с другой стороны, так что никто не считал какого-либо представителя другой группы врагом. На рассвете обе группы выстроились на противоположных сторонах поляны. Враждебные действия начались с того, что несколько стариков стали выкрикивать в адрес друг друга свои претензии. Особого внимания при этом удостоились два или три человека:

«Поэтому в тот момент, когда с обеих сторон полетели копья, их метали люди, имевшие на то собственные соображения, основанных на личных разногласиях».

А поскольку копья метали в основном старики, точность попаданий, как правило, сильно оставляла желать лучшего:

«Нередко пострадавшим оказывался какой-нибудь ни в чём не повинный безоружный человек или одна из тех крикливых старух, которые пробирались сквозь строй участвующих в сражении мужчин, выкрикивая непристойности в адрес всех собравшихся, – им не удавалось уклоняться от копий столь же проворно, как мужчинам… Как только кто-то получал ранение – даже если это была какая-нибудь, на первый взгляд, никому не нужная старая карга, – сражение немедленно прекращалось до того момента, пока обе стороны не дадут оценку последствиям этого очередного происшествия» [Hart and Pilling 1960].

Однако войны между охотниками-собирателями не хотелось бы уподоблять эксцентрической комедии. По данным У. Ллойда Уорнера, для таких войн было характерно большое количество жертв – по меньшей мере, именно так было среди мурнгинов, ещё одной группы охотников-собирателей с севера Австралии. Как указывает Уорнер [Warner 1930], 28 % взрослых мужчин у мурнгинов умирали из-за ранений, полученных на поле боя. Правда, не стоит забывать, что если в подобной группе имеется всего десять взрослых мужчин, то для такого показателя боевых потерь достаточно лишь одной смерти в сражении раз в десять лет.

После возникновения сельского хозяйства войны, вероятно, стали более частыми и более смертоносными. Определённо возросли и масштабы боевых действий. Ощущение принадлежности к территории обострялось наличием постоянного жилья, использованием различного оборудования для приготовления пищи и занятием земледелием. Деревни, как правило, продолжали враждовать из поколения в поколение – их жители постоянно нападали друг на друга и занимались грабежом, стремясь выдавить соперников со своих территорий. У ведущего сельский образ жизни племени дани из Западного Ириана (Новая Гвинея), как и у ещё одного местного племени тиуи, имеется регулируемая стадия военных действий – «не за что биться», – когда потери невелики. Однако дани совершают и решительные нападения тайком, в результате которых происходит разрушение и уничтожение целых деревень, а количество погибших в ходе одного такого инцидента исчисляется сотнями. По оценке антрополога Карла Хайдера [Heider 1972], 29 % мужчин дани погибают в результате ранений, полученных во время набегов и при попадании в засады. А среди индейского племени яномамо, которое живёт в деревнях вдоль границы Бразилии и Венесуэлы и занимается огородничеством, из-за набегов и засад умирают 33 % взрослых мужчин. Поскольку яномамо являются важным прецедентным случаем, им будет посвящена целая следующая глава.

Причина, по которой некоторые антропологи не верят в возможность крупномасштабных боевых действий среди племенных и деревенских народностей, заключается в том, что численность и плотность участвующих в таких стычках человеческих коллективов настолько невелики, что даже одно-два убийства при столкновении двух групп оказываются чем-то совершенно иррациональным и приносящим серьёзный ущерб. Например, плотность расселения мурнгинов и яномамо составляет менее одного человека на квадратную милю [2,6 кв. километра]. Впрочем, репродуктивному давлению подвержены даже группы с настолько низкой плотностью. Имеется заметный массив свидетельств о том, что в основе войн, которые ведутся племенными и деревенскими народностями, действительно лежит баланс между людьми и ресурсами, а истоком этого бедствия выступает неспособность народов с доиндустриальным жизненным укладом выработать не слишком затратные или относительно благовидные способы добиться низкой плотности населения и низких темпов демографического роста.

Прежде чем мы перейдём к рассмотрению этих свидетельств, позволю себе разобрать некоторые альтернативные гипотезы и продемонстрировать, почему ни одна из них, по моему мнению, не способствует объяснению происхождения войн. Список основных альтернативных гипотез выглядит так: война как солидарность, война как игра, война как человеческая природа и война как политика.

Война как солидарность. Согласно данной гипотезе, война представляет собой цену, которую людям приходится платить за формирование групповой сплочённости. Наличие внешних врагов создаёт чувство групповой идентичности и укрепляет esprit de corps [чувство локтя – фр.]. Коллектив, который сражается вместе, сохраняет единство.

Следует признать, что некоторые аспекты этой гипотезы совместимы с объяснением, основанным на репродуктивном давлении. Если какая-либо группа находится в состоянии стресса, вызванном интенсификацией, снижением производительности, увеличением количества случаев прерывания беременности и детоубийств, то переключение агрессивного поведения на соседние группы или деревни, безусловно, более предпочтительно, чем попустительство отравляющему воздействию этого стресса внутри сообщества. У меня не возникает сомнений, что переключение агрессивного поведения на чужаков может выступать в качестве «предохранительного клапана». Однако при помощи такого подхода не удастся объяснить, почему этот клапан должен быть настолько смертоносным. Возьмём для сравнения словесные оскорбления, потешные бои или спортивные состязания – разве они не являются менее затратными способами достижения солидарности? Утверждение, что во взаимной резне присутствует некая «функциональность» [16], не может быть основано на некоем расплывчатом абстрактном преимуществе в виде сплочённости. Поэтому необходимо продемонстрировать, каким образом и почему столь смертоносное спасительное средство необходимо для предотвращения ещё более смертоносных последствий – иными словами, каким образом выгоды от войны перевешивают её издержки. К тому же ещё никто не доказал – и не сможет этого сделать, – что последствия ослабления солидарности окажутся хуже, чем гибель людей в бою.

Война как игра. Некоторые антропологи пытались найти равновесие между материальными издержками и выгодами от войны, представляя её как состязательный командный спорт, приносящий удовольствие. Если люди действительно наслаждаются тем, что рискуют своей жизнью в бою, то война, возможно, и является разрушительной в материальном отношении, но имеет ценность в психологическом смысле – вот и весь ответ. Можно согласиться с тем, что в воспитании ряда людей, в особенности мужчин, часто присутствует убеждённость, что война является неким динамичным или облагораживающим занятием, а преследование и убийство других людей должно приносить удовольствие. Многие индейцы-всадники Великих равнин – такие племена, как сиу, кроу и шайены, – в ходе своих войн вели подсчёт храбрых поступков. Репутация человека зависела от того, смог ли он стяжать славу, причём максимальный «рейтинг» получал не тот воин, на чьём счету было больше всего убитых, а тот, кто больше всех рисковал. Самым серьёзным подвигом считалось незаметно проникнуть в лагерь противника и затем выбраться из него. Однако отдать должное воинской браваде удавалось не всем представителям племён охотников-собирателей и деревенских народностей. У кроу и других индейских племён Великих равнин забота о собственных «пацифистах» выражалась в том, что им разрешали надевать женскую одежду и заставляли прислуживать воинам. И даже самые храбрые воины, наподобие уже упомянутых яномамо, должны были проходить эмоциональную подготовку к бою, выполняя определённые ритуалы и принимая наркотические средства. Если людей можно научить ценить войну и получать удовольствие от преследования и убийства других людей, то следует заодно признать и то, что их можно научить ненавидеть войну и бояться её, находя возмутительным зрелище, когда люди пытаются убивать друг друга. Оба эти вида обучения и воспитания действительно имеют место, а следовательно, если к войнам приводит наличие воинственных ценностей, то ключевой проблемой оказывается выяснение условий, при которых людей учат ценить войну, а не испытывать от неё отвращение – но сделать это теория войны как игры неспособна.

Война как человеческая природа. Излюбленный способ антропологов избежать проблемы определения условий, при которых война будет считаться полезным или отвратительным занятием, заключается в том, чтобы наделить стремлением к убийству саму человеческую природу. Согласно этому представлению, войны происходят потому, что люди – в особенности мужчины – обладают неким «инстинктом убийцы». Мы убиваем, потому что подобное поведение продемонстрировало успешность с точки зрения естественного отбора в борьбе за существование. Однако представление о том, что война заложена в человеческой природе, сталкивается с затруднениями, как только мы обнаруживаем, что убийства не вызывают всеобщего восхищения, а интенсивность и частота военных действий чрезвычайно варьируются. Решительно непонятно, как можно сомневаться в том, что эти вариации вызваны культурными, а не генетическими различиями, поскольку резкие переходы от крайне воинственного к мирному поведению могут происходить в течение одного-двух поколений вообще без каких-либо генетических изменений. Например, современные наблюдатели утверждают, что живущие на юго-западе США индейцы пуэбло – это мирные, религиозные, неагрессивные и готовые прийти на помощь люди. А ведь ещё не так давно губернатор колонии Новая Испания заявлял, что именно эти индейцы пытались убивать всех белых поселенцев, которые попадались им под руку, и сжигали все церкви в Нью-Мексико вместе с теми священниками, которых им удавалось запереть внутри и привязать к алтарям. Давайте просто вспомним и о том, как поразительно – с точностью до наоборот – изменилось отношение к милитаризму в Японии после Второй мировой войны, или о внезапном превращении израильтян, выживших после нацистских преследований, в лидеров чрезвычайно милитаризованного общества – и мы поймём основное слабое место утверждения, что война является человеческой природой.

Очевидно, что способность проявлять агрессию и вести войны действительно является одной из составляющих человеческой природы. Но за то, как и когда мы становимся агрессивными, несут ответственность не наши гены, а наша культура. Поэтому для объяснения происхождения войн нужно ещё объяснить то, почему агрессивные реакции принимают специфическую форму организованного межгруппового поединка. Как предупреждал антрополог Эшли Монтегю [Montagu 1976], даже у тех видов, которые стоят ниже человека на эволюционной лестнице, убийство не является целью агрессии. Так что у людей нет ни влечения, ни инстинктов, ни предрасположенности к тому, чтобы убивать себе подобных на поле боя, хотя при определённых условиях этому можно с лёгкостью обучиться.

Война как политика. Ещё одно постоянно встречающееся объяснение войн заключается в том, что вооружённый конфликт является логичным итогом попытки какой-то одной группы защитить или увеличить своё политическое, социальное и экономическое благосостояние за счёт другой группы. Войны, утверждает эта теория, случаются потому, что они ведут к экспроприации территории и ресурсов, к захвату рабов или добычи, к сбору дани и налогов – «добыча принадлежит победителю», – а все негативные последствия для побеждённых можно попросту списать на просчёты – таковы уж «превратности войны».

Это объяснение можно великолепно применить к войнам на протяжении письменной истории, которые прежде всего представляют собой конфликты между суверенными государствами. В таких войнах отчётливо прослеживается стремление одного государства повысить свой уровень благосостояния за счёт других – хотя глубинные экономические интересы могут прикрываться религиозными и политическими мотивами. Форма политической организации, которую мы называем государством, возникла именно потому, что она оказалась в состоянии вести войны, преследовавшие целью захват территорий и экономический грабёж.

Однако этот аспект отсутствует в военных действиях, которые ведутся племенными и деревенскими народами. Общества подобного типа не занимаются территориальными завоеваниями и подчинением своих недругов. Из-за отсутствия бюрократического, военного и правового аппарата, характерного для государств, одержавшие победу группы охотников-собирателей или деревенских жителей неспособны пожать такие её плоды, как ежегодные поступления налогов или дани. А если учесть ещё и то, что у побеждённых отсутствуют большие запасы продовольствия и других ценностей, «трофеи» таких войн не слишком впечатляют. Брать пленных и делать из них рабов непрактично для обществ, которые не могут интенсифицировать свою систему производства без истощения ресурсной базы и не имеют организационных возможностей для эксплуатации враждебно настроенной и плохо питающейся рабочей силы. Именно так выглядит совокупность причин, по которым победители в войнах догосударственного периода зачастую приносили с собой добычу наподобие нескольких скальпов или голов побеждённых – а то и вовсе оставались без трофеев, за исключением обоснованной похвальбы мужеством, проявленным в сражении. Иными словами, при помощи фактора политической экспансии невозможно объяснить военные действия между обществами охотников-собирателей и деревенских жителей, поскольку в большинстве своём подобные общества не занимаются политической экспансией. Весь их способ существования, напротив, определяется необходимостью избегать экспансии, чтобы сохранить благоприятное соотношение между людьми и ресурсами. Следовательно, для того чтобы понять, почему такие общества всё же ведут войны, необходимо рассмотреть то, какой вклад войны вносят в сохранение благоприятных экологических и демографических отношений.

Прежде всего, вклад войн в решение этой задачи заключается в рассеивании людей по обширным территориям. В отличие от государств, группы охотников-собирателей и деревенские народы не занимаются взаимным завоеванием земель, хотя и разрушают поселения и вытесняют друг друга с тех участков среды своего обитания, которые в противном случае они бы обрабатывали совместно. Набеги, разгромные поражения и уничтожение поселений приводят к тому, что среднее расстояние между местами обитания людей увеличивается, а соответственно, снижается общая плотность населения в том или ином регионе.

Одним из важнейших преимуществ такого рассеивания – причём это преимущество и для победителя, и для побеждённого – является появление «ничейных земель», на территориях, где обычно водятся дичь для охоты и рыба, растут дикие фрукты, можно добывать дрова и другие ресурсы. Но из-за риска угодить в засаду такие земли становятся слишком опасными для добычи этих ресурсов, поэтому они играют важную роль в общей экосистеме, ведь на них сохраняются те виды растений и животных, которые в противном случае могут быть полностью уничтожены в результате деятельности человека. Как демонстрируют недавние экологические исследования, для защиты исчезающих видов – в особенности медленно размножающихся крупных животных – требуются очень обширные территории-резерваты.

Рассеивание населения и появление имеющих принципиальное экологическое значение «ничейных земель» представляют собой весьма значительные выгоды от насильственных конфликтов между племенами охотников-собирателей и деревенских народов, несмотря на все издержки боевых действий. Но нужно сделать одну оговорку: после того, как победители рассеивают стоянки и поселения противника, им нельзя допустить увеличения численности людей в собственных стоянках и поселениях до такой степени, чтобы этот демографический фактор, а также усилия по интенсификации создали риски для наличия охотничьей дичи и других ресурсов. Войны, которые ведутся между догосударственными обществами, не могут обеспечить выполнение данного условия – по меньшей мере так происходит не из-за прямых последствий гибели людей в бою. Проблема заключается в том, что в боевых действиях почти всегда участвуют мужчины, а следовательно, погибшими в сражениях тоже в большинстве своём являются мужчины. Для сравнения, среди уже упоминавшихся дани из Новой Гвинеи на военные действия приходится лишь 3 % причин смертности среди взрослых женщин, а у яномамо этот показатель составляет 7 %. Кроме того, для ведущих войны групп охотников-собирателей и деревенских народов почти всегда характерна полигиния, когда у одного мужчины имеется несколько жён. В результате отсутствует какая-либо вероятность того, что война сама по себе может снизить как темпы роста конкретной группы или деревни, так и темпы деградации среды её обитания – в особенности если речь идёт о тех, кто одерживает победы. Подобно геронтициду, гибель мужчин в сражениях способна на короткое время ослабить демографическое давление, однако этот фактор не может оказать воздействие на общие тенденции, пока хотя бы несколько оставшихся в живых полигинных мужчин продолжают оприходовать всех не участвующих в боевых действиях женщин. Биологическая реальность заключается в том, что большинство самцов обладают избыточным репродуктивным потенциалом. Согласно формулировке Джозефа Бёрдселла, фертильность группы определяется количеством взрослых женщин, а не взрослых мужчин: «Несомненно, один полноценный мужчина способен сделать так, чтобы десяток женщин были постоянно беременны». Более того, это ещё и явно консервативная оценка, поскольку в случае десяти беременностей на одну женщину один мужчина мог бы иметь не более сотни детей от десяти женщин, тогда как многие арабские шейхи и восточные властители, похоже, не испытывают особых трудностей в том, чтобы производить на свет более пятисот детей [17].

Но давайте проследим за логикой Бёрдселла, которая неопровержима, даже несмотря на то, что основана на гипотетическом примере с одним мужчиной и всего десятью женщинами:

«Такая комбинация даст такое же количество рождений, как если бы группа состояла из десяти мужчин и десяти женщин. Но если представить локальную группу, состоящую из десяти мужчин и всего одной женщины, то уровень рождаемости неизбежно составит лишь 10 % в сравнении с первым примером. Уровень рождаемости определяется количеством женщин» [Birdsell 1972: 357–358].

Как будет показано далее, количество женщин из-за войн радикально сокращается, а следовательно, войны оказывают мощное воздействие на человеческую поросль. Однако до сих пор не было понятно, каким способом это достигается.

Прежде чем перейти к объяснению того, как война ограничивает темпы роста поселений, хотелось бы подчеркнуть один момент. Сдвоенные демографические последствия войн для обществ охотников-собирателей и деревенских жителей несвойственны для сложных военных структур государственного масштаба. Пока мы обратимся только к истокам войн, которые велись до возникновения государства. В обществах, где уже появилось государство, войны могут приводить к рассеянию населения, но редко снижают темпы его роста. Ни одной из крупных войн XX столетия – двух мировых войн, Корейской и Вьетнамской войн – не удалось снизить долгосрочные темпы роста численности населения воюющих стран. Правда, для России во время Первой мировой войны разница между прогнозируемой и фактической численностью населения достигала 5 млн человек, однако для её преодоления потребовалось всего десять лет. Войны могут не оказывать влияние даже на рост численности населения на коротком отрезке. На протяжении всех десяти лет войны во Вьетнаме население этой страны росло феноменальными темпами – 3 % в год. Тот факт, что военные действия не приводят к автоматическому снижению темпов демографического роста, должен быть очевиден из истории Европы. Несмотря на то, что за последние три века едва ли хотя бы одно десятилетие обходилось без крупномасштабных боевых действий, население Европы выросло со 103 млн человек в 1650 году до 594 млн человек в 1950 году. Из этого можно легко сделать вывод, что европейские войны – как и войны между государствами в целом – были одной из составляющих системы стимулирования быстрого роста населения.

Однако никто, похоже, ещё не осознал, что, в отличие от государственных обществ, группы охотников-собирателей и деревенские народы представляют собой исключение, поскольку для них война, наоборот, является способом достижения очень низких темпов демографического роста. Эта цель достигалась преимущественно не за счёт гибели мужчин в бою (это, как мы только что убедились, всегда легко компенсируется за счёт использования выдающихся репродуктивных резервов женщин), а за счёт иного средства, которое было тесно связано с практикой ведения войн и зависело от неё, но всё же не является составляющей собственно боевых действий. Речь идёт об убийстве девочек. Благодаря войнам практика детоубийства в группах охотников-собирателей и деревенских обществах приобрела специфическую половую избирательность. Война способствовала выращиванию сыновей, чья маскулинность прославлялась в ходе подготовки к битвам, и обесцениванию дочерей, которые не участвовали в сражениях. Это, в свою очередь, приводило к ограничению численности девочек при помощи небрежного отношения, жестокого обращения и собственно убийства.

Недавние исследования Уильяма Дивейла демонстрируют, что среди групп охотников-собирателей и деревенских обществ, ведущих войны, на момент проведения первой переписи населения количество мальчиков в возрасте до 14 лет включительно значительно превышало количество девочек той же возрастной группы. Дивейл установил, что соотношение между мальчиками и девочками составляет 128:100, тогда как соотношение между взрослыми мужчинами и женщинами равно 101:100. Поскольку среднемировой показатель ожидаемого соотношения полов при рождении составляет 105 мужчин на 100 женщин, разница между 105 и 128 демонстрирует, что в племенных и деревенских обществах приоритет отдаётся детям мужского пола, а дальнейшее снижение до 101:100, вероятно, отражает уровень смертности взрослых мужчин в боевых действиях. Эта интерпретация получила дополнительные доказательства, когда Дивейл сравнил соотношение полов в группах, которые вели военные действия в относительно отдалённые периоды прошлого, с группами, которые активно участвовали в войнах на момент первой переписи населения.

В тех случаях, когда перепись проводилась через 5–25 лет после прекращения военных действий (обычно благодаря усилиям колониальных властей), среднее соотношение между полами составляло 113 мальчиков и 113 взрослых мужчин на 100 девочек и 100 взрослых женщин. (Увеличение соотношения между полами среди взрослых с 101:100 в условиях продолжающихся войн до 113:100 после их прекращения, вероятно, является результатом того, что мужчины, которые могли погибнуть на войне, оставались в живых.) А там, где переписи населения проводились более чем через 27 лет после прекращения войн, соотношение между полами среди лиц в возрасте до 15 лет включительно было ещё ниже – 106:100, что примерно соответствует мировой норме 105:100 при рождении.

Описанные сдвиги выглядят ещё более впечатляюще, когда мы принимаем во внимание известные данные о частоте любых детоубийств (как мальчиков, так и девочек) и фактор военных действий. Среди групп, которые на момент первой переписи ещё вели войны и, согласно сообщениям этнографов, регулярно или периодически практиковали ту или иную разновидность детоубийства, среднее соотношение между полами среди детей составляло 133 мальчика на 100 девочек – при этом среди взрослых показатель снижался до 96 мужчин на 100 женщин. Для сравнения, среди групп, которое прекратили воевать за 25 и более лет до первой переписи, а детоубийство у них не было распространено или не практиковалось вообще, соотношение между полами среди детей составляло 104 мальчика на 100 девочек, а среди взрослых – 92 мужчины на 100 женщин.

Это не означает, что именно войны провоцировали убийства девочек или что эта практика была причиной войн. Моя гипотеза, напротив, заключается в том, что без репродуктивного давления ни войны, ни убийство девочек не получили бы широкого распространения, а сочетание этих двух вещей представляет собой чудовищное, но уникально эффективное решение мальтузианской дилеммы.

Регулирование роста численности населения при помощи преимущественного внимания к младенцам мужского пола представляет собой удивительный «триумф» культуры над природой. Чтобы родители могли пренебрегать собственными детьми или убивать их, требовалась некая очень мощная культурная сила, а ещё более могущественный механизм должен был побуждать родителей чаще убивать или пренебрегать девочками, чем мальчиками. Такую силу и мотивацию обеспечивала именно война, поскольку она ставила выживание группы в зависимость от воспитания боеспособных мужчин. Для обучения военному искусству выбирались мужчины, поскольку в качестве оружия использовались копья, дубины, луки и стрелы, а также другие ручные орудия. Следовательно, военный успех зависел от соотносительного количества мускулистых бойцов – именно это придавало мужчинам бо́льшую социальную ценность в сравнении с женщинами, – а для того, чтобы вырастить как можно больше сыновей, мужчины и женщины стали совместно «избавляться» от дочерей.

Разумеется, убийство преимущественно девочек иногда происходит и в отсутствие военных действий. Например, у многих групп эскимосов поддерживаются высокие масштабы женского инфантицида, даже несмотря на то, что между этими группами происходит относительно немного вооружённых столкновений. Объясняется это тем, что в арктических условиях превосходящая мускульная сила мужчин играет в производстве роль, аналогичную той, которую в других регионах необходимо выполнять в ходе войн. Любой дополнительный вклад мускульной силы поможет эскимосам выследить, поймать и убить охотничью добычу. В отличие от охотников умеренных широт, эскимосам сложно рассчитывать на очень крупные трофеи. Их проблема попросту заключается в том, чтобы добыть достаточно пищи и не допустить снижения численности своей популяции ниже уровня воспроизводства. При этом эскимосы не могут полагаться на сбор съедобных растений как основной источник калорий. В таких условиях сыновья обретают бо́льшую социальную ценность, чем дочери, даже при отсутствии частых войн, а мужчины и женщины предпринимают совместные усилия по ограничению количества женщин таким образом, как будто мужчины нужны для участия в боевых действиях.

В более благоприятной среде обитания значительные масштабы убийства девочек было бы сложно поддерживать при отсутствии войн. Охотники-собиратели и деревенские народы великолепно осознают, что количество ртов, которые нужно прокормить, определяется количеством женщин в группе. Однако им трудно ограничивать численность женщин в пользу мужчин, поскольку в других отношениях ценность женщин выше. В конечном итоге, женщины способны делать большинство вещей, которые могут делать мужчины, но только женщины могут рожать и выкармливать детей. Помимо долгосрочного вклада женщин в решение демографических проблем, именно у женщин соотношение затрат и выгод в действительности лучше, чем у мужчин. То обстоятельство, что среди охотников-собирателей женщины никогда не были замечены в охоте на крупных животных, вводит в заблуждение антропологов относительно ценности женского труда. Данный факт не является доказательством того, что наблюдаемое разделение труда естественным образом проистекает из мускулистости мужчины или из предполагаемой необходимости для женщин держаться поближе к очагу, готовить пищу и нянчить детей. Среднестатистический мужчина может больше весить, быть сильнее и быстрее бегать, чем женщина, однако в благоприятных местах обитания найдётся немного производственных процессов, в которых мужчины благодаря этим физиологическим особенностям становятся принципиально более эффективными, чем женщины. В умеренных или тропических зонах масштабы заготовок мяса ограничиваются не мастерством охотников, а скоростью размножения животных, которые становятся добычей. Женщины могли бы легко заменить мужчин на охоте, не снижая при этом объём доступного высококачественного белка. К тому же авторы нескольких недавних исследований продемонстрировали, что среди народов, занимающихся огородничеством, женщины обеспечивают больше калорий и белков в виде съедобных растений и мелких животных, даже если они не охотятся на крупную дичь. Кроме того, потребность в женщинах для кормления младенцев не приводит «естественным» путём к тому, что они выступают в роли кухарок и «домохозяек». Охота представляет собой периодическое занятие, и ничто не мешает кормящим женщинам один-два раза в неделю оставлять своих младенцев на несколько часов на чьё-то попечение. Поскольку группы охотников-собирателей состоят из людей, связанных близким родством, их женщины не настолько изолированы, как современные женщины, имеющие работу, и не испытывают проблем с поиском некой доиндустриальной версии нянь и детских садов.

Объяснение того, почему женщины почти повсеместно не допускаются к участию в охоте на крупную дичь, по-видимому, кроется в практике ведения войн, в доминирующих мужских половых ролях, возникающих в связи с войнами, и в практике женского инфантицида – и всё это в конечном итоге является производным от попыток разрешить проблему репродуктивного давления. Практически во всех группах охотников-собирателей и деревенских обществах только мужчины обучаются мастерству владения оружием, а женщинам нередко запрещается даже прикасаться к нему – аналогичным образом обычно создаются помехи и препятствия для участия женщин в боевых действиях.

Военная доблесть мужчин тесно связана с сексуально дифференцированной подготовкой к яростным и агрессивным действиям. В группах охотников-собирателей и деревенских обществах мужчин готовят к сражениям при помощи таких состязательных развлечений, как борьба, скачки и поединки. Женщины редко участвуют в подобных забавах и никогда не соревнуются с мужчинами. Кроме того, в группах охотников-собирателей и деревенских обществах маскулинность прививается при помощи тяжёлых испытаний для мальчиков, таких как нанесение увечий половым органам (обрезание), борьба с природными стихиями и галлюцинаторные встречи со сверхъестественными чудовищами под воздействием наркотиков. Правда, в некоторых из указанных обществ ритуалам периода полового созревания подвергаются и девочки, но эти ритуалы, как правило, подразумевают испытание скукой, а не ужасом. Девочек запирают от посторонних глаз в специальных хижинах или комнатах на месяц и более, запрещая им в течение этого времени прикасаться к собственному телу – и даже если у них появляется зуд, они должны пользоваться чесалкой для спины. Иногда девочкам запрещается говорить на протяжении всего периода уединения. А ещё в некоторых культурах калечат женские гениталии, отрезая часть клитора, однако это очень редкая практика, которая встречается гораздо реже, чем мужское обрезание.

Наконец, остаётся вопрос о том, почему всем женщинам запрещено проходить военную подготовку наравне с мужчинами, несмотря на то, что отдельные женщины мускулистее и сильнее некоторых мужчин. Например, чемпионка Олимпийских игр 1972 года в метании копья среди женщин установила рекорд в 209 футов 7 дюймов [65,06 метра] [18], который превосходит не только возможности большинства мужчин в этом виде спорта, но и результаты нескольких бывших олимпийских чемпионов (хотя в соревнованиях мужчин использовались несколько более тяжёлые копья). Иными словами, если решающим фактором при формировании боевого отряда является мускулистость, то почему бы не включить в него и женщин, чья сила соответствует силе среднего мужчины-неприятеля или превосходит её? Полагаю, ответ заключается в том, что военные успехи хорошо обученных, крупных и сильных женщин, которые они время от времени могли бы демонстрировать в поединках против женщин более мелкого телосложения, противоречат половой иерархии, на которой зиждется детоубийство преимущественно девочек. Успешные воины-мужчины получают вознаграждение в виде нескольких жён и сексуальных привилегий, которые зависят от воспитания женщин в духе принятия мужского превосходства. Для нормального функционирования всей этой системы нельзя допускать, чтобы даже у одной женщины появилось представление о том, что она обладает такими же достоинством и могуществом, как и любой мужчина.

Подведём итог. Война и убийство детей женского пола представляют собой одну из составляющих той цены, которую пришлось заплатить нашим предкам из каменного века за регулирование численности своих популяций, чтобы не допустить падения уровня благосостояния до минимального самообеспечения. Можно не сомневаться, что вектор причинно-следственной связи направлен от репродуктивного давления к войнам и женскому инфантициду, а не в обратной последовательности. Без репродуктивного давления выращивать неодинаковое количество девочек и мальчиков было бы бессмысленно, даже если бы мужчины считались более ценными из-за их превосходства в рукопашном бою. Самый быстрый способ увеличить боевую мощь мужчин заключается в том, чтобы считать каждую девочку столь же драгоценным существом, не убивать и не пренебрегать ни одной из них. Есть немалые сомнения в том, что хоть кому-то когда-нибудь не приходила в голову элементарная истина: для того, чтобы было много мужчин, сначала нужно много женщин. Неспособность групп охотников-собирателей и деревенских обществ действовать в соответствии с этой истиной свидетельствует не о том, что причиной войн было детоубийство или наоборот, а о том, что и детоубийство, и войны, и появлявшаяся вместе с этими напастями половая иерархия были вызваны необходимостью в рассеянии населения и снижении темпов его роста.

Глава V. Белковая пища и свирепый народ

В предыдущей главе уже упоминалось южноамериканское племя яномамо – так вот, война и показная храбрость мужчин играют в жизни этого племени столь заметную роль, что антрополог Наполеон Шаньон из Университета штата Пенсильвания назвал этих индейцев «свирепым народом» [Chagnon 1974: 127]. Судя по захватывающим монографиям и фильмам, яномамо, живущие в лесах вдоль границы Бразилии и Венесуэлы в верховьях Ориноко и Рио-Негро, ведут практически вечную войну друг с другом – напомню, что 33 % смертных случаев среди мужчин яномамо вызваны именно боевыми ранениями. Кроме того, для яномамо характерна особенно жестокая разновидность мужского превосходства: мужчины этой народности практикуют полигинию, часто избивают своих жён и занимаются групповыми изнасилованиями женщин, захваченных у неприятеля.

Случай яномамо имеет принципиальное значение не только потому, что это племя представляет собой одно из лучше всего изученных деревенских обществ, которые активно ведут войны, но и потому, что тот же Наполеон Шаньон – а кто, как не он, лучше других знает яномамо [19], – отрицал, что масштаб убийств как внутри отдельных деревень этого племени, так и в стычках между деревнями вызван давлением репродуктивных и экологических факторов:

«Огромные полосы земли, по большей части пригодные для обработки и изобилующие охотничьей добычей, располагаются между деревнями яномамо… Какие бы ещё факторы ни приводились в качестве "причины" военных действий между деревнями, конкуренция за ресурсы выглядит не слишком убедительным основанием для войны [курсив Шаньона]. Модели в целом интенсивных военных действий, обнаруживаемые в культурах аборигенных народов тропических лесов, плохо коррелируют с дефицитом ресурсов или конкуренцией за землю или территории для охоты… Последние тенденции в этнологической теории всё больше и больше концентрируются вокруг представления о том, что война… всегда должна поддаваться объяснению с точки зрения таких факторов, как плотность населения и дефицит стратегических ресурсов, таких как территория или "белковая пища", либо их сочетанием. Важность же примера яномамо заключается в том, что их войны невозможно объяснить подобным образом» [Chagnon 1974: 194–195].

Несмотря на то, что яномамо выращивают плантаны (овощные бананы), бананы и другие культуры, совокупная плотность их расселения составляет лишь около 0,5 человека на квадратную милю, что не слишком отличается от соответствующего показателя для охотников-собирателей Амазонии. Деревни яномамо велики по меркам охотников-собирателей, однако поселения «размножаются делением», т. е. раскалываются на части задолго до того, как в них наберётся пара сотен жителей. Благодаря этой особенности деревни яномамо имеют небольшой размер в сравнении с индейскими поселениями в основном течении Амазонки и Ориноко, где европейским первооткрывателям попадались деревни с населением от 500 до 1000 человек и непрерывными рядами прибрежных домов, вытянувшихся на пять миль. Если принять на веру утверждение Шаньона, что земля и дичь у яномамо имеются в изобилии, то почему же общая плотность их расселения и размер их деревень остаются столь незначительными? Различие с другими индейскими народами нельзя связывать с войной как таковой, поскольку народы основного течения Амазонки были, если угодно, ещё более воинственными, чем племена, обитающие в лесах. Согласно убедительному утверждению Дональда Лэтрэпа [Lathrap 1973], все живущие вдали от главных рек группы наподобие яномамо представляют собой «осколки» более развитых обществ, «вытесненные из речной поймы в менее благоприятную среду».

Яномамо не пытаются скрыть тот факт, что у них практикуется убийство девочек. В результате возникает крайне непропорциональное соотношение между полами в возрастной группе до 14 лет включительно. В 12 деревнях ямомамо, которые изучал Шаньон, расположенных в зоне наиболее интенсивных военных действий, среднее соотношение составляло 148 мальчиков на 100 девочек [Chagnon 1973: 135]. А в одной из воинственных деревень, где работал антрополог Жак Лизо, соотношение мальчиков и девочек составляло 260:100. В то же время в трёх изученных Уильямом Смоулом [Smole 1976] деревнях на территории нагорья Парима за пределами зоны наиболее интенсивных боевых действий среднее соотношение мальчиков и девочек составляло 109:100.

Как утверждает Шаньон, основным источником разобщённости и раздоров у яномамо выступает именно тот факт, что женщины у них на вес золота, а полигиния это лишь усугубляет:

«Нехватка женщин, являющаяся косвенным следствием восхищённого отношения к маскулинности, в конечном итоге приводит к острой конкуренции и тем самым усиливает весь комплекс уайтери [мужской ярости], приводя к ещё большей воинственности и агрессии. В прикладном плане почти каждый случай отпочкования одной деревни от другой, который я исследовал, был связан с хронической внутренней распрей из-за женщин, причём во многих случаях вражда между группами начиналась уже после того, как они обособлялись друг от друга» [Chagnon 1968b: 151].

Сами яномамо тоже «считают борьбу за женщин основной причиной своих войн».

Однако агрессивные мужчины присутствуют не во всех деревнях яномамо. Шаньон делает акцент на том, что в деревнях, расположенных, в соответствии с его терминологией, в «центральных» и «периферийных» районах, присутствуют разные масштабы жестокости. В деревнях, находящихся на «периферии»,

«конфликты с соседями происходят реже,… интенсивность военных действий гораздо ниже… Деревни имеют меньший размер… Агрессия и насилия проявляются значительно реже и в ограниченном количестве форм» [Chagnon 1968b: 114].

Итак, вот перечень фактов о яномамо, которые требуется объяснить: (1) маленькие деревни и низкая общая плотность населения, несмотря на очевидное изобилие ресурсов; (2) повышенная интенсивность военных действий и комплекс мужской свирепости в «центральных» землях яномамо; (3) убийство младенцев женского пола, несмотря на потребность в большем количестве женщин, связанную с дисбалансом в соотношении между полами и практикой полигинии – потребность достаточно сильную, чтобы она стала мотивацией для вечных распрей и насилия, сопровождающегося убийствами.

Представляется, что все эти особенности социальной жизни яномамо хорошо согласуются с тем общим объяснением происхождения войн среди групп охотников-собирателей и деревенских обществ, которое рассматривалось выше. Несомненно, можно привести свидетельства того, что яномамо не так давно взяли на вооружение какие-либо новые технологии либо интенсифицировали те, что уже у них имелись, – это и привело к настоящему демографическому взрыву. Последний, в свою очередь, спровоцировал истощение окружающей среды, а оно вызвало рост детоубийств и войн в рамках систематических усилий, направленных на то, чтобы рассредоточить поселения и не дать им стать слишком большими.

Для начала рассмотрим демографическую ситуацию. Как утверждает Жак Лизо,

«поселения коренных жителей традиционно располагались вдали от судоходных рек, поэтому для того, чтобы их обнаружить, приходилось несколько дней пробираться через густые неисследованные леса… Только недавно, после примечательного расширения поселений на незанятые территории – расширения, вызванного в равной степени как дроблением деревень, войнами и конфликтами, так и впечатляющим демографическим ростом, – некоторые группы примерно в 1950 году обосновались на Ориноко и её притоках» [Lizot 1971: 34–35].

Джеймс Нил и Кеннет Вайсс [Neel and Weiss 1975] считают, что за последние сто лет общее количество деревень яномамо на территории, которую изучал Шаньон, увеличилось более чем в два раза. По их оценкам, совокупный темп прироста населения за тот же период составлял от 0,5 % до 1 % в год. Однако темпы демографического роста в деревнях, где сегодня ведутся наиболее интенсивные военные действия, были гораздо выше. Если сто лет назад там существовала всего одна деревня, то сейчас в 12 деревнях, изученных Шаньоном, проживают две тысячи человек. Если предположить, что исходная деревня разделилась пополам, когда её население достигло 200 человек, то темпы роста новых поселений составят более 3 % в год. Однако в настоящее время раскол деревни в зоне боевых действий в типичном случае происходит ещё до того, как её численность достигнет 166 человек, поэтому можно предположить, что темпы демографического роста на этих территориях были ещё выше.

То обстоятельство, что, несмотря на исключительно высокие масштабы детоубийства и войн, яномамо переживают демографический взрыв, может сбивать с толку – ведь войны и детоубийства, по идее, должны препятствовать такому сценарию. Проблема заключается в том, что у нас нет непрерывных данных о том, как менялась связь между ростом деревень яномамо и практиками детоубийства и войн. Я не утверждал, что у народов, ведущих войны, вообще не будет происходить демографический рост, – напротив, мы говорили, что войны, как правило, не позволяют населению вырасти до такого уровня, когда оно станет необратимо истощать окружающую среду. Соответственно, для тех нескольких лет, которые предшествуют распаду деревень яномамо и идут вслед за ним, должна быть характерна пиковая интенсивность военных действий и женского инфантицида. Пик военных действий обусловлен необходимостью поддерживать уровень жизни за счёт освоения более обширных и более плодородных территорий в конкуренции с соседними деревнями, а пик женского инфантицида проистекает из необходимости ограничивать размер деревень, при этом максимально наращивая эффективность боевых действий. Следовательно, тот факт, что у яномамо одновременно происходят и войны, и демографический взрыв, не дезавуирует гипотезу, согласно которой за обоими этими явлениями стоят истощение окружающей среды и репродуктивное давление. К сожалению, данные, необходимые для проверки моих прогнозов о нарастании и снижении интенсивности военных действий в соотношении с ростом и разделением конкретных деревень, пока не собраны. Тем не менее этот тезис можно доказать в более общем виде, вновь обратившись к различиям в соотношении между полами среди более мирных и более воинственных групп яномамо – сравним соотношения между подростками 109:100 в трёх деревнях на нагорье Парима, описанных Смоулом, и 148:100 в зоне боевых действий, описанной у Шаньона.

В зоне, где работал Шаньон, в настоящий момент наблюдаются наиболее быстрый рост населения и наиболее стремительное его распространение по незанятым территориям. В зоне, которую исследовал Смоул, численность населения, напротив, сейчас находится на стабильном уровне или, возможно, сокращается. Пиковую интенсивность войн и детоубийств в зоне Шаньона можно легко интерпретировать в качестве попытки рассредоточить растущее население и одновременно установить пределы для максимального размера деревень. Как уже говорилось, без экологических ограничений не было бы никакой несовместимости между ведением войн и воспитанием такого же количества женщин, как и мужчин. Война как таковая действительно повышает ценность выращивания мужчин для будущих сражений. Но у яномамо самым быстрым способом вырастить больше мужчин является не прямое убийство или пренебрежительное отношение к половине родившихся девочек, а выкармливание их всех до репродуктивного возраста. Не выкармливать такое же количество женщин, как и мужчин, имеет смысл лишь в том случае, если численность населения оказывает давление на ресурсы – о каких именно ресурсах идёт речь, мы поговорим немного позже.

Почему численность яномамо начала внезапно расти около сотни лет назад? Об истории региона, где проживает этот народ, известно не так уж много, чтобы дать однозначный ответ на этот вопрос, однако можно выдвинуть одну правдоподобную гипотезу. Примерно сто лет назад у яномамо стали появляться стальные топоры и мачете, которые доставались им от других индейцев, контактировавших с белыми торговцами и миссионерами. Сегодня зависимость яномамо от этих инструментов является настолько всеобъемлющей, что они полностью утратили знания о том, как изготавливать каменные топоры, которыми когда-то пользовались их предки. Стальные инструменты позволили яномамо добывать больше бананов и плантанов с меньшими затратами. При этом, как и большинство доиндустриальных обществ, дополнительные калории яномамо использовали для выкармливания большего количества детей.

Насаждения бананов и плантаны, возможно, даже представляли собой некое новое средство производства. Дело в том, что эти культуры не являются исконно американскими – в Новый свет они попали из Азии и Африки после открытия Америки Колумбом. Традиционным богатым крахмалом продуктом для большинства индейцев Амазонии была маниока. Свидетельством относительно недавнего внимания коренных жителей Амазонии к плантанам и банановым деревьям является тот факт, что среди яномамо именно мужчины сажают эти растения, ухаживают за ними и владеют ими. Женщины помогают перемещать тяжёлые черенки, которые используются для закладки новых плантаций, и занимаются таким изнурительным делом, как доставка в жилище спелых стеблей, однако разведение бананов и плантанов у яномамо в основном является мужской работой. Как отмечает Смоул, «этот момент разительно отличает яномамо от многих других коренных народов Южной Америки, занимающихся огородничеством», у которых уход за посадками является «исключительно женской сферой деятельности» [Smole 1976].

Фактором, способствовавшим переходу к выращиванию бананов и плантанов или его интенсификации, могли стать изменения в жизни племён араваков и карибов. Прежде именно они господствовали на всех судоходных реках в этом регионе, однако затем европейцы принудили их к мирной жизни и спровоцировали их вымирание, которое могло быть связано с малярией и другими завезёнными европейцами болезнями [20]. В те времена, когда в этих краях обитали только коренные народы, выращивание больших садов с плодоносящими деревьями было бы для этих более многочисленных и организованных племён соблазнительной целью. Ещё один важный момент, о котором следует помнить, заключается в том, что яномамо ведут свои войны в основном между деревнями, которые откололись от общих исходных поселений. При этом яномамо занимают территории, где прежде располагались более могущественные речные народы.

Выше уже звучало предположение, что освоение новых средств производства – в случае яномамо это были стальные орудия труда, банановые и плантановые насаждения – в целом ведёт к росту населения, который посредством интенсификации приводит к истощению окружающей среды и возобновлению давления на ресурсы при возросшей плотности населения. Средняя численность населения деревень, изученных Шаньоном, увеличилась более чем в два раза – до 166 жителей в 12 группах, которые он описывал. Смоул указывает, что типичная деревня в горах Парима, в центральной части территории яномамо, насчитывает от 65 до 85 человек, а «поселения, значительно превышающие 100 человек, считаются чрезвычайно крупными». Согласно другим оценкам, до того, как яномамо вступили в контакт с европейцами, в их деревнях в среднем проживало от 40 до 60 человек.

Какие ресурсы подверглись истощению в результате того, что деревни стали насчитывать 166 жителей, а не 40–85 человек, как раньше? За исключением групп, живущих вдоль крупных водных артерий и нуждающихся в узких пойменных равнинах для своих садовых участков, наиболее уязвимыми ресурсами охотников-собирателей и деревенских народов Амазонии являются не леса или почвы, запасы которых необъятны, а охотничья дичь. Тропические леса неспособны обеспечивать изобилие животного мира даже без масштабных охотничьих усилий со стороны человека. Как уже отмечалось, в доколумбову эпоху крупные амазонские поселения располагались по берегам крупных рек, где водились рыба, водные млекопитающие и черепахи. Яномамо лишь недавно заняли территории вблизи таких рек и до сих пор не обзавелись технологиями добычи рыбы и других водных ресурсов. Но как быть с утверждением Шаньона о том, что территории между деревнями «изобилуют дичью»? – тем более, что из его же более ранних наблюдений создаётся противоположное впечатление:

«Дичи для охоты там не так уж много, так что доступная добыча быстро исчезает и группе охотников нужно постоянно перемещаться… Вместе с яномамо я участвовал в пятидневных охотничьих походах в те районы, где охота не велась на протяжении нескольких десятилетий, и если бы мы не брали с собой растительную пищу, то к концу этих экспедиций были бы ужасно голодны, поскольку нам не удавалось добыть достаточно мяса даже для собственных потребностей» [Chagnon 1968: 33].

У Шаньона вполне могло сложиться ложное впечатление о крайнем изобилии ресурсов, если его последующее наблюдение относится к «ничейным землям» между деревенскими территориями. Именно такое впечатление могло было бы ожидаемо возникнуть в том случае, если эти земли выступали в качестве заповедников, где сохраняется племенное поголовье.

Речь не идёт о том, что причиной фактического снижения белкового рациона в расчёте на одного человека у яномамо стало истощение животных ресурсов. Преодолевая большие расстояния пешком, охотясь на мелких животных, собирая насекомых и личинок, замещая растительный белок животным, увеличивая масштабы убийства девочек (и там самым замедляя темпы роста населения перед наступлением момента, когда произойдёт расщепление деревни), яномамо могли избежать реальных клинических симптомов белковой недостаточности. Как указывал Дэниел Гросс из Хантер-колледжа [Gross 1975], у коренных жителей Амазонии, сохраняющих свой первобытный образ жизни, подобные симптомы присутствуют редко, если вообще наблюдаются. Из-за отсутствия данных симптомов некоторые наблюдатели недооценивали причинную значимость животных белков в эволюции обществ охотников-собирателей и деревенских жителей. Но если войны, которые ведут яномамо, представляют собой одну из составляющих системы регуляции численности населения, то надлежащее функционирование этой системы заключается в том, чтобы не допускать увеличения плотности популяции до такого уровня, когда взрослые начинают недоедать и болеть. Таким образом, упомянутое отсутствие клинических симптомов невозможно рассматривать как нечто свидетельствующее об отсутствии острого экологического и репродуктивного давления. По оценкам Гросса, в группах деревенских жителей тропических лесов потребление животного белка составляет в среднем 35 граммов на человека в день. Этот показатель значительно превышает минимальные потребности питания, однако он составляет лишь половину от среднего дневного объёма потребления животного белка на душу населения в США (66 грамм). Чтобы достигнуть среднего уровня потребления животного белка, приведённого Гроссом, американцу достаточно съедать один большой гамбургер весом 5,5 унций [156 грамм] раз в день. Для опытных охотников, обитающих в гуще самых обширных в мире джунглей, это не слишком блестящее сравнение. Сколько же мяса добывают яномамо? Единственные определённые данные по этому вопросу приводит Уильям Смоул. Хотя охота является неотъемлемой составляющей образа жизни яномамо, отмечает Смоул, а все представители этого народа очень любят есть свежее мясо, «нередко случается так, что в течение многих дней ни один мужчина из шабоно [деревни] не занимается охотой, либо яномамо едят мало мяса или вообще обходятся без него» [Smole 1976: 175].

Дело в том, что в условиях тропических лесов для обеспечения даже скромного потребления животного белка в 35 грамм на человека в день требуется огромное количество земли. Более того, пропорциональное увеличение площади, необходимое для поддержания такого уровня потребления, превышает любое увеличение размера деревни. Соответственно, большие деревни вызывают больше неудобств, чем маленькие, поскольку масштаб повседневных занятий в большой деревне ухудшает доступность охотничьей добычи в радиусе многих километров. По мере расширения деревни охотникам приходится преодолевать всё большие расстояния, чтобы обнаружить места, где дичь водится в относительном изобилии. Вскоре наступает некий критический момент, когда охотникам, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками, приходится оставаться на ночь где-то в другом месте, однако в местах, где ведутся интенсивные боевые действия, для них это не вполне желательно. В результате жители деревни вынуждены либо смириться с сокращением мясного рациона, либо разделиться и рассеяться – именно последний вариант они в итоге и выбирают.

Каким образом яномамо реагируют на нехватку белковых ресурсов и как этот момент превращается в фактический раскол деревень? Шаньон делает акцент на том, что расколу деревень предшествует пиковый момент борьбы за женщин. Из рассказов Хелены Валеро, бразильянки, попавшей в плен к яномамо (см. [Biocca (1970)]), известно, что жёны считают своим долгом поиздеваться над своими мужьями, когда охотничьей добычи становится меньше, – распространённая практика среди многих других племён, живущих в тропических лесах. Сами мужчины, возвращаясь с пустыми руками, демонстрируют обиды по поводу реального или воображаемого неподчинения им со стороны жён и младших братьев. В то же время неудачи охотников придают храбрости жёнам и неженатым мужчинам помладше – они начинают выявлять слабости у мужей, пожилых мужчин и вождей. Учащаются случаи супружеских измен и колдовства – как реальные, так и мнимые. Укрепляются различные группировки, растёт напряжённость.

Раскол деревень яномамо не может происходить мирно. Те, кто уходит, неизбежно сталкиваются с огромными невзгодами, поскольку им приходится перетаскивать тяжёлые черенки бананов и плантанов на новые плантации, искать убежище среди союзников, платить за еду и защиту, предоставляя в дар женщин, в ожидании, пока начнут плодоносить новые деревья. Нападения одной деревни на другую во многих случаях представляют собой продолжение разногласий. Кроме того, по мере роста напряжённости внутри деревень учащаются набеги между деревнями, не имеющими родственных связей. По мере того, как охотничьим экспедициям приходится преодолевать всё большие расстояния в погоне за сокращающимися ресурсами дичи, учащаются случаи вторжений в буферные зоны между деревнями и даже на плантации противника. Напряжённость, связанная с женщинами, приводит к тому, что набеги с целью их похищения становятся всё более частыми, оказываясь альтернативой супружеской измене и предоставляя возможность подтвердить маскулинность и находящийся под угрозой статус вождя.

Здесь вряд ли стоит пускаться в подробное описание всех механизмов, которые сигнализируют и предупреждают об истощения животных ресурсов, мобилизуя компенсаторные действия в виде раскола и рассеивания деревень. Однако приведённых доказательств, полагаю, и так достаточно, чтобы продемонстрировать, что случай яномамо подкрепляет гипотезу, согласно которой войны, ведущиеся группами охотников-собирателей и деревенскими народами, представляют собой один из элементов системы рассеивания населения и замедления темпов его роста.

Глава VI. Истоки мужского превосходства и эдипова комплекса

Именно на практике ведения войн лежит ответственность за широкое распространение в обществах охотников-собирателей и среди деревенских народов комплекса институтов мужского превосходства. Для защитников прав женщин его существование выступает источником смятения и недоумения, а кроме того, многие женщины опасаются, что если мужское превосходство существует так долго, то для мужчин господство над женщинами, быть может, и правда является чем-то «естественным». Впрочем, эти опасения беспочвенны. Становление институтов мужского превосходства происходило в качестве побочного продукта войн, монополии мужчин на оружие и использования секса как инструмента выращивания агрессивных индивидов мужского пола. Между тем война, как уже отмечалось, является не выражением человеческой природы, а реакцией на репродуктивное и экологическое давление – именно поэтому мужское превосходство не более естественно, чем война.

К сожалению, сторонники феминизма пытались противостоять представлению о том, что мужское превосходство является естественным, отрицая его наличие у большинства групп охотников-собирателей и деревенских народов. Среди тех, кто не имеет отношения к антропологии, это привело к возрождению мистических теорий о золотом веке матриархата, когда женщины господствовали над мужчинами. Сами же антропологи не нашли никаких оснований, которые оправдывали бы эксгумацию этого трупа, оставшегося в наследие от XIX века. Вместо этого они попытались продемонстрировать, что масштаб и энергия комплекса мужского превосходства являются преувеличенными. В качестве более крайних примеров можно привести недавние настоятельные заявления, прозвучавшие из феминистского лагеря, что значительное распространение институтов мужского превосходства, зафиксированное в различных документах, является иллюзией, которая возникла в сексистском сознании мужчин, ведь именно мужчины оставили большинство описаний наблюдения за жизнью охотников-собирателей и деревенских народов.

Те, кто убеждён, что институты мужского превосходства встречаются не чаще, чем аналогичные женские институты либо комплексы институтов, в которых присутствует равновесие между полами, демонстрируют недостаточное понимание предубеждений, которые де-факто господствуют в профессиональных карьерах культурных антропологов и направляют их – вне зависимости от того, мужчины это или женщины. Эти предубеждения отражают почти непреодолимое искушение утверждать, что уж мне-то удалось провести полевую работу среди некой группы, чьи обычаи существенно отличаются от привычных для нас, – и это утверждение звучит обоснованием тех усилий и затрат, которые потребовались для исследования. (Я и сам прекрасно помню собственную досаду по поводу того, что решил проводить полевую работу среди батонга, патрилинейной народности на юге Мозамбика, но если бы я был чуть более предусмотрительным, то мог бы убедить Фонд Форда отправить меня изучать более экзотическую, а следовательно, и более перспективную в профессиональном плане матрилинейную культуру народности, проживавшей чуть севернее от батонга). Большинство этнографов вовсе не склонны игнорировать существование институтов, которые умеряют власть и авторитет мужчин, однако они не в силах представить себе ничего более продуктивного, чем возможность писать журнальные статьи об «уксорилокальном постбрачном проживании» или о каком-нибудь примечательном случае «матрилинейного происхождения с полиандрией» [21]. Учитывая всё это, невозможно поверить, что преобладающие статистические закономерности, свидетельствующие о практически всеобщих структурных отклонениях не в пользу женщин, являются не более чем соринкой в глазу мужчин, выполняющих полевые исследования.

В Этнографическом атласе Джорджа П. Мердока [Murdock 1967] представлено 1179 обществ. Для трёх четвертей из них характерна практика, когда женщины после замужества в идеале должны перебираться в дом либо мужа, либо его родственников по отцовской линии, и только у одной десятой части этих обществ жених должен перебираться в дом невесты или её родственников по материнской линии. Аналогичная асимметрия наблюдается и при установлении происхождения детей. Среди тех же 1179 обществ дети считаются представителями отцовской родовой группы (линии или клана) в пять раз чаще, чем представителями группы материнской, то есть патрилинейность встречается пятикратно чаще, чем матрилинейность. И лишь примерно в трети культур, где происхождение ведётся по материнской линии, вступившие в брак дети остаются с матерью. Ещё в трети таких культур женившиеся сыновья перестают жить с матерью и перебираются жить в домохозяйство её брата. Эта модель, именуемая авункулокальностью (т. е. проживанием с дядей по матери – на латыни avunculus), подразумевает, что именно брат матери контролирует детей и имущество родственной группы, даже несмотря на то, что происхождение ведётся по женской линии. Примечательно, что противоположная модель на практике не встречается, хотя её отсутствие не помешало антропологам использовать понятие «амиталокальность». Если бы она действительно существовала, то вступивший в брак мужчина из общества с патрилинейным наследованием был бы обязан отправиться со своей женой в дом сестры её отца. Это подразумевало бы, что, несмотря на отсчёт происхождения по мужской линии, именно сестра отца будет контролировать детей и имущество родственной группы.

Различные типы брака также свидетельствуют о доминировании мужчин в домашнем хозяйстве. Полигиния (когда у одного мужа имеется несколько жён) встречается более чем в сто раз чаще, чем полиандрия (когда у одной жены несколько мужей), и представляет собой форму брака, которая в функциональном отношении наиболее приспособлена для использования секса и женщин в качестве вознаграждения за агрессивное «маскулинное» поведение. С другой стороны, полиандрия выступает формой брака, которая лучше всего подходила бы для общества, где доминируют женщины, а послушные мужья выступают наградой для яростных и конкурентоспособных женщин. Такие общества имели бы мало шансов на успех в войне с противниками, у которых профессиональным ведением боевых действий занимаются суровые и агрессивные мужчины. Это позволяет предположить, почему лишь в очень немногих обществах охотников-собирателей и деревенских народов женщины могут вдохновенно собирать себе коллекцию мужей точно так же, как мужчины собирают себе коллекцию жён в гораздо большем количестве аналогичных обществ.

Ещё один привычный институт, связанный с браком, даёт дополнительные свидетельства культурно обусловленного превосходства мужчин, связанного с войной, а в конечном счёте и с экологическим и репродуктивным давлением. Чрезвычайно распространённой практикой при заключении брака является передача ценностей из семьи жениха в семью невесты. Это действие, именуемое выкупом за невесту, компенсирует её семье утрату её ценных продуктивных и репродуктивных услуг. Примечательно, что логичная противоположность выкупу за невесту – выкуп за жениха – практически отсутствует. (Единственный подобный случай, на который недавно обратила моё внимание Джил Нэш [Nash 1974], зафиксирован у народности наговизи с Бугенвиля, одного из Соломоновых островов, когда экономическая компенсация за утрату ценных продуктивных и репродуктивных услуг жениха осуществляется в пользу его сестёр и матери сёстрами и матерью невесты.) Гипотетический «выкуп за жениха» не следует путать с «приданым», которое представляет собой ещё одну форму обмена ценностями при заключении брака. В патрилинейных обществах приданое передаётся отцом и братом невесты жениху или его отцу, однако не рассматривается как компенсация за потерю продуктивных и репродуктивных услуг жениха. Напротив, оно предназначается для покрытия расходов на содержание женщины – существа экономически обременительного – или в качестве платы за формирование политических, экономических, кастовых или этнических союзов, важных для отца и братьев невесты.

Эти брачные отношения в пользу мужчин лежат в основе теории французского антрополога Клода Леви-Стросса, согласно которой брак представляет собой женский «дар», обмениваемый мужчинами. «Мужчины обмениваются женщинами, но женщины никогда не обмениваются мужчинами», – настаивал Леви-Стросс [Levi-Strauss 1969], хотя так и не смог предложить объяснение, почему происходит именно так [22].

В политических институтах обществ охотников-собирателей и деревенских народов также, как правило, доминируют мужчины. В патрилинейных обществах всегда присутствуют деревенские вожди-мужчины, а не женщины; среди религиозных лидеров в большинстве таких обществ также преобладают мужчины – женщины-шаманы, искусно обращающиеся со сверхъестественными силами, также имеются, но они почти всегда количественно уступают мужчинам, занимающимся тем же ремеслом, и не столь заметны.

Женщины в период менструации в таких обществах считаются нечистыми для участия в различных ритуалах. Менструальная кровь считается загрязняющим веществом, хотя в ритуалах, направленных на улучшение здоровья и благосостояния группы, используется сперма. Вряд ли найдётся такое место в мире, где мужчины угрожали бы женщинам и детям с помощью «трещоток» (издающих шум колотушек, которые крутятся на верёвочке), масок и других штуковин, механизм действия которых держится от женщин в секрете. Сюда же относятся и помещения «мужских клубов», где хранятся эти предметы и куда не допускаются женщины. Последние, со своей стороны, редко создают ритуальные угрозы для мужчин – я не знаю ни одной деревенской народности, у которой бы имелся «клуб», где женщины могут собираться для защиты от нечистоплотных выделений своих мужей.

Наконец, почти во всех обществах охотников-собирателей и деревенских народов доминирование мужчин проявляется в разделении труда. Именно женщины выполняют такие тяжёлые работы, как прополка грядок, помол и дробление семян, заготовка воды и дров, переноска младенцев и домашнего имущества, а также регулярное приготовление пищи.

По моему мнению, все эти асимметричные по половому критерию институты возникли в качестве побочного продукта войны и монополии мужчин на орудия её ведения. Военные действия требовали организовывать сообщества вокруг постоянного ядра, состоявшего из отцов, братьев и их сыновей. Следствием этого стало появление контроля над ресурсами со стороны отцовско-братских групп интересов и обмена сёстрами и дочерьми между этими группами (патрилинейность, патрилокальность, выкуп за невесту), а также назначение женщин в качестве награды за мужскую агрессивность, а следовательно, и возникновение полигинии. Возложение на женщин тяжёлой работы, их ритуальное подчинение и обесценивание автоматически вытекают из необходимости в вознаграждения мужчин в ущерб женщин, и предоставлении сверхъестественных обоснований комплекса мужского превосходства в целом.

Что мешало другим исследователям увидеть причинно-следственную связь между войной и всеми этими институтами, смещёнными в пользу мужчин? Камнем преткновения всегда выступало то, что у некоторых из наиболее воинственных деревенских обществ комплексы мужского превосходства, похоже, были либо очень слабыми, либо отсутствовали вовсе. Ирокезы, например, хорошо известны своими непрекращающимися войнами, обучением мужчин невосприимчивости к боли, а также безжалостным обращением с военнопленными. Своих пленных ирокезы прогоняли сквозь строй, вырывали им ногти, отрубали конечности, а в конечном итоге обезглавливали или заживо сжигали на костре, после чего съедали их останки на каннибальских пиршествах. В то же время для ирокезов были характерны матрилинейность и матрилокальность, они не платили выкуп за невест, в той или иной степени придерживались моногамии и не располагали сложным комплексом религиозных представлений, предназначенных для запугивания или изоляции женщин. Схожая модель – интенсивный милитаризм в сочетании с матрилинейным, а не патрилинейным происхождением и слабыми, а не сильными институтами мужского превосходства – характерна и для многих других обществ (хотя не следует забывать, что матрилинейность присутствует в менее чем 15 % обществ).

В действительности связь между матрилинейными институтами и свирепым милитаризмом имеет слишком регулярный характер, чтобы быть случайным результатом. Если бы мы уже не выяснили, что именно война несёт ответственность за появление патрилинейно-патрилокальных комплексов, то было бы логично предположить, что она также каким-то образом связана и с матрилинейно-матрилокальными комплексами. Выход из этой затруднительной ситуации, разумеется, заключается в том, что существуют разные типы войн. Матрилинейные деревенские общества, как правило, ведут войны в совершенно иной манере, нежели патрилинейные, наподобие яномамо. Уильям Дивейл (см. [Divale 1975], [Divale et al. 1976]) первым продемонстрировал, что матрилинейные общества обычно ведут «внешние войны», то есть при помощи больших диверсионных групп осуществляют проникновения в глубину территории отдалённых противников, которые говорят на другом языке и имеют этнологические отличия от нападающих. Военные действия, которые ведут патрилинейные группы охотников-собирателей и деревенские общества, такие как яномамо, напротив, именуются «внутренними войнами», поскольку они предполагают нападения небольших групп агрессора на близлежащие деревни противника, где говорят на том же самом языке и, вероятно, имеют достаточно близких общих предков, – отсюда и термин «внутренняя война».

Логика связи между матрилинейностью и внешними войнами выглядит следующим образом. Женившиеся мужчины, которые перебираются в матрилокальный общинный дом (например, у ирокезов), происходят из разных семей и деревень. Смена места жительства препятствует тому, чтобы они рассматривали собственные интересы исключительно с точки зрения блага для своих отцов, братьев и сыновей, а одновременно им требуется ежедневно общаться с людьми из соседних деревень. Это способствует миру между соседними деревнями и формирует основу для совместных действий мужчин по формированию крупных военных отрядов, способных нападать на противника на расстоянии нескольких сотен километров. (Армии тех же ирокезов, численность которых превышала 500 воинов, предпринимали нападения из района современного Нью-Йорка, добираясь до таких удалённых целей, как территория сегодняшнего Иллинойса.) Дивейл расширил количество случаев, к которым применима данная логика, предположив, что патрилинейные народы, подвергавшиеся нападениям групп с матрилинейной организацией, также должны были за короткое время принять аналогичную организацию – либо им грозило уничтожение.

Но здесь хотелось бы внести уточнение, направленное против вывода, будто все случаи матрилинейной организации связаны с практикой ведения внешних войн. Длительное отсутствие мужчин в силу каких-либо причин способно привести к тому, что носить статусные титулы и защищать мужские интересы станут женщины. Ещё два вида деятельности, главная роль в которых принадлежит мужчинам – охотничьи и рыболовные экспедиции и торговля на дальние расстояния, – также связаны с матрилинейностью. Логика в данном случае схожа с логикой ведения войны. Мужчины должны объединяться для участия в рискованных предприятиях, которые требуют от них отсутствия в течение недель или месяцев вдали от их домов, земли и другого имущества. Столь длительное отсутствие означает, что женщины должны нести ответственность за принятие решений о распорядке ежедневных работ, уходе за детьми и их воспитании, а также нести тяготы сельскохозяйственного производства в садах и полях. Сдвиги от патрилинейных к матрилинейным организациям возникают в качестве попытки со стороны отсутствующих мужчин передать своим сёстрам заботу о находящихся в совместном владении домах, землях и имуществе. Отсутствующие мужчины полагаются именно на своих сестёр, а не на жён, поскольку жёны происходят из какой-то другой группы отцовских интересов и обладают двойственной лояльностью. Напротив, сёстры, остающиеся дома, имеют те же имущественные интересы, что и братья. Поэтому отсутствующие братья препятствуют таким бракам, в результате которых сестра уйдёт из семьи, где они вместе выросли. Сёстры охотно подчиняются этому, поскольку при патрилокальном браке они будут подвергаться жестокому обращению со стороны мужей, демонстрирующих своё мужское превосходство, и их не вызывающих симпатий родителей.

Фактический переход от патрилокальности к матрилокальности не обязательно требует каких-либо резких травматичных институциональных изменений. Он может произойти просто при помощи замены выкупа за невесту на отработку. Иными словами, вместо передачи ценностей в качестве шага, предваряющего её уход из семьи, муж временно поселяется в этой семье, охотится в её интересах и помогает расчищать её поля. Отсюда остаётся лишь совсем небольшой шаг до тех разновидностей браков, которые характерны для матрилинейных и матрилокальных систем. Такие браки представляют собой легко разрываемые связи, в которых мужья фактически рассматриваются как временные постояльцы, наделённые сексуальными привилегиями, которых можно попросить уйти, если их присутствие причиняет хоть малейшее неудобство. Например, среди матрилокальных индейцев пуэбло в Аризоне и Нью-Мексико неудобные мужья изгонялись с помощью простого приёма: их мокасины выставлялись за входную дверь жилища. У ирокезов женщины могли в любой момент приказать мужчине забрать своё одеяло и куда-нибудь уйти: Льюис Генри Морган в своих заметках о браке у ирокезов отмечал, что «самых легкомысленных причин или минутного каприза было достаточно для разрыва брачных уз» [Morgan 1962: 325 / Морган 1983: 172]. Среди найяров, милитаристской матрилинейной касты на Малабарском побережье Индии, незначительная роль мужей была и вовсе сведена к тому, что совместное проживание ограничивалось их ночными визитами к жёнам.

Домохозяйства, состоящие из постоянного ядра в лице матерей, сестёр и дочерей (мужчины при этом либо находятся в далёких военных походах или других экспедициях, либо временно поселяются в семье жены), несовместимы с идеологией и практикой патрилинейного происхождения и наследования. Постоянство своего очага и земель мужчина теперь может искать уже не в собственных детях, разбросанных по разным домохозяйствам, в которые он наведывался во время своих странствий и похождений, а в детях своих сестёр, которые будут воспитываться там же, где вырос он сам. Можно взглянуть на ту же самую ситуацию с точки зрения детей: за безопасностью и наследством они смогут обращаться не к отцу, а к брату матери.

Но здесь перед нами возникает ещё один осложняющий момент. Не все экспансионистские догосударственные общества, ведущие внешние войны, обладают матрилинейной организацией. Например, в Африке такие скотоводческие общества, как нуэр и масаи, участвуют во внешних войнах, но при этом являются патрилинейными и патрилокальными. Такие группы следует рассматривать отдельно. Для большинства кочевых или полукочевых догосударственных скотоводческих обществ характерны экспансионизм и крайний милитаризм, но при этом они являются в высокой степени патрилинейными или патрилокальными, а не матрилинейными или матрилокальными. Причина заключается в том, что основным источником пропитания и богатства для скотоводов являются животные, способные перемещаться в пространстве, а не сельскохозяйственные культуры, которые никуда не уйдут с полей. Когда догосударственные общества скотоводов интенсифицируют производство и под воздействием демографического давления вторгаются на территории своих соседей, участвующим в войне мужчинам не приходится беспокоиться о том, что происходит у них дома. Скотоводы обычно начинают войну, чтобы отвести свой скот на лучшие пастбища, поэтому их «дом» следует непосредственно за ними. Вот почему экспансионистские войны догосударственных скотоводческих народов представляют собой не сезонные набеги на дальние расстояния от домашней базы, характерные для многих земледельческих матрилинейных обществ, а миграцию целых сообществ – мужчин, женщин, детей и скота.

Обнаружение связи между внешними войнами и развитием матрилинейных институтов проясняет ряд загадок, которые больше столетия не давали покоя антропологам. Теперь мы можем увидеть, почему патриархат так и не был замещён матриархатом, полигиния – полиандрией, а выкуп за невесту – выкупом за жениха. Пока мужчины сохраняют монополию над техниками и технологиями физического насилия, матриархат исключён. Причина, по которой проживание с братьями матери – авункулокальность – столь распространена в матрилинейных обществах, заключается в том, что мужчины отказываются предоставлять своим сёстрам господствующее положение при распределении их совместного имущества, доставшегося от матери. С гипотетической амиталокальностью иная ситуация: причина её фактического отсутствия заключается в том, что женщины – сёстры отца – никогда не могут осуществлять контроль над своим имуществом, доставшимся им от отца, в большей степени, чем это делают их братья. Выкуп за жениха на практике не появляется потому, что мужья в матрилинейных системах никогда не занимают положения, аналогичного положению жён в патрилинейных системах. Они не включаются в домашнюю группу жены в качестве зависимых лиц и не уступают своим сёстрам контроль над собственными домашними делами – именно поэтому жёны не выплачивают сёстрам мужа выкуп за жениха в качестве компенсации за потерю продуктивных и репродуктивных услуг мужчины. Причина же того, что для матрилинейных обществ не столь же часто характерна полиандрия, как полигиния, заключается в том, что секс продолжает использоваться в качестве вознаграждения за мужскую храбрость. Ни один закалённый в боях охотник за головами и скальпами не станет обустраивать супружеское счастье в компании четырёх или пяти своих закадычных друзей под началом одной-единственной женщины (хотя они с лёгкостью могут организовать совместное использование наложниц и групповые изнасилования).

Всё это не означает отрицания того, что развитие матрилинейных институтов оказывает сдерживающее влияние на степень жёсткости комплекса мужского превосходства. В силу причин, связанных с объяснением перехода к внешней войне (об этом пойдёт речь ниже), матрилинейность приводит к снижению преимущественно женского инфантицида и даже к диаметральному изменению предпочтений относительно пола первого ребёнка. Например, у ирокезов мужчина желал своим сёстрам рождения дочерей, чтобы его матрилинейный род не вымер, а в тех случаях, где наблюдается строгая матрилокальность, мужчина, который хочет иметь несколько жён, должен выбирать их из женщин, доводящихся сёстрами друг другу. (В матрилинейных обществах от формальной полигинии часто отказывались – примером тому, опять же, выступают ирокезы.) При этом, как уже было сказано, браки в матрилинейных обществах легко распадаются по инициативе женщин. Когда мужчина является гостем в домохозяйстве своей жены, он не может плохо обращаться с ней, рассчитывая, что она это безропотно стерпит. Однако это снижение градуса сексистской иерархии не означает, что она обнуляется. Некоторые антропологи, стремясь ниспровергнуть распространённые стереотипы о мужском превосходстве, отмечают сдерживающее воздействие матрилинейных институтов на масштаб мужского контроля, как будто это является свидетельством паритета между полами. Не стоит придавать слишком большое значение тому факту, что ирокезские женщины «сильно возмущались тем, что их бьют мужья». А то обстоятельство, что женщины «могут покончить с собой, чтобы отомстить за плохое обращение», не является признаком их равенства с мужчинами, несмотря на то, что именно это подразумевается в одном недавнем исследовании. Важный момент заключается в том, что ни одна ирокезская женщина не осмелилась бы избить своего мужа – а если бы такое когда-нибудь случилось, муж наверняка «отомстил» бы более убедительным способом, чем самоубийство. Словом, не обнаруживается никаких оснований для сомнения в том, что Льюис Генри Морган знал, о чём говорил, когда писал, что ирокез «смотрит на женщину как на существо низшее, зависимое и как на служанку мужчины, и благодаря воспитанию и привычке она сама себя считала такой» [Morgan 1962: 325 / Морган 1983: 171]. Первых наблюдателей жизни ирокезов, которые высказывали мнения, противоположные позиции Моргана, совершенно сбивал с толку тот факт, что матрилинейное происхождение и женское превосходство – это разные вещи.

Сдерживающий эффект матрилинейности у ирокезов сильнее, а возможно, даже в более необычном виде проявлялся в сфере политики, нежели в браке и домашней жизни. Насколько можно судить, ирокезы подошли к политическому матриархату ближе всех прочих культур деревенских народов, о которых мы располагаем хоть какой-то достоверной информацией. Однако наличие у ирокезских женщин такой функции, как принятие политических решений, не устанавливало политического паритета между полами. Ирокезские матроны имели право выдвигать и смещать старейшин-мужчин, которые избирались в высший правящий орган – совет. Через своего представителя-мужчину женщины могли влиять на решения совета и осуществлять полномочия в таких вопросах, как ведение войны и заключение договоров. Право избираться на должности передавалось по женской линии, и именно женщины были обязаны выдвигать кандидатуры мужчин, которые будут выполнять обязанности в совете. Однако сами женщины не могли входить в его состав, а действующие члены совета – мужчины – имели право вето на кандидатуры, предлагаемые матронами. Джудит Браун завершает свой обзор половой иерархии ирокезов замечанием, что «у этого народа не было матриархата, что бы об этом ни говорилось», хотя, добавляет Батлер, «матроны выступали в качестве éminence grise [серого кардинала – фр.]» [Brown 1975: 240–241)]. Впрочем, дело не в этом – женщины всегда более влиятельны за кулисами, чем кажутся на сцене. Недоумение вызывает именно то обстоятельство, что они редко оказываются на виду, и объяснить его, на мой взгляд, возможно только в связи с практикой ведения войн.

Помимо тех проблем, которые ставят перед антропологами воинственные матрилинейные общества, существует ещё одна причина, в связи с которой влияние военных действий на половые роли до сих пор практически игнорировалось. В современных теориях половых ролей задают тон психологи и психиатры фрейдистского толка. Фрейдисты давно поняли, что между войной и половыми ролями должна существовать некая связь, однако они поменяли местами причину и следствие, выводя войну из мужской агрессивности, а не мужскую агрессивность из войны. Данная инверсия проникла и в другие дисциплины и стала частью массовой культуры, где она, подобно туману, покрывает интеллектуальную сцену. Фрейд утверждал, что агрессия является проявлением фрустраций сексуальных инстинктов в детстве, так что война попросту представляет собой социально санкционированную агрессию, только в более крупных масштабах и в наиболее убийственной форме. То обстоятельство, что мужчины должны доминировать над женщинами, у Фрейда автоматически вытекает из того, как обладатели мужских и женских половых органов переживают муки детской сексуальности. Мальчики конкурируют с отцом за сексуальное овладение одной и той же женщиной – они фантазируют о своей всесильности и способности убить соперника, который на самом деле или в воображении угрожает отрезать им половые органы. Этот сюжет – центральный сценарий фрейдовской психодинамической теории – Фрейд назвал эдиповым комплексом. Его разрешение заключается в том, что мальчик учится переводить свою агрессию с фигуры отца на социально «конструктивную» деятельность – к которой может относиться и война.

Для девочек Фрейд предусмотрел параллельную, но принципиально иную травму. Сексуальность девочек также изначально направлена на мать, но на фаллической стадии она делает шокирующее открытие: у неё нет пениса. Девочка «возлагает ответственность за своё кастрированное состояние на мать» и тем самым «переносит свою любовь на отца, поскольку у него имеется ценный орган, который она рассчитывает с ним разделить». Однако её любовь к отцу и к другим мужчинам «смешивается с ощущением зависти, потому что они обладают чем-то, чего недостаёт ей» [23]. Таким образом, если мужчина должен отрабатывать свой Эдипов комплекс, обучаясь способам выражения враждебности по отношению к другим, то девочки должны учиться компенсировать отсутствие пениса, принимая подчинённый статус и рожая детей (которые символически олицетворяют утраченный пенис).

Хотя такая последовательность событий может показаться полнейшим вздором, антропологические исследования продемонстрировали широкую распространённость, а то и универсальный характер появления психодинамических паттернов, напоминающих эдиповы устремления, – по крайней мере, в минимальном смысле сексуально заряженной враждебности между мужчинами старшего и младшего поколений и зависти к пенису у женщин. Как отмечал Бронислав Малиновский [Malinowski 1927 / Малиновский 2011], эдипово соперничество присутствует даже в таком матрилинейном и авункулокальном обществе, как коренные жители тихоокеанского архипелага Тробриан, – хотя и не в точности в той форме, которую предполагал Фрейд, поскольку авторитетной фигурой в детстве мальчиков там является брат матери, а не отец. Фрейд, безусловно, в чём-то был прав, но, к сожалению, его причинно-следственные цепочки выстроены в обратном направлении. Сама идея, что эдипова ситуация обусловлена человеческой природой, а не человеческой культурой, является вздорной. Однако нет ничего удивительного в том, что эдипова ситуация распространена столь широко. Все условия для формирования страхов кастрации и зависти к пенису присутствуют в комплексе мужского превосходства – в мужской монополии на оружие и подготовке мужчин к тому, чтобы быть храбрыми и участвовать в сражениях, в женском инфантициде и подготовке женщин к тому, чтобы выступать в качестве пассивного вознаграждения за «маскулинные» действия, в преобладании патрилинейности, в распространённости полигинии, соревновательных мужских видов спорта, напряжённых мужских пубертатных ритуалов, ритуальной нечистоплотности женщин при менструации, в выкупе за невесту и множестве других институтов, в центре которых располагаются мужчины. Очевидно, что везде, где целью воспитания детей является производство агрессивных, «маскулинных», доминирующих мужчин и пассивных, «феминных», подчинённых женщин, в последующих поколениях у мужчин будет возникать нечто вроде страха кастрации – они будут чувствовать неуверенность в своей мужественности, – а у их сестёр, которых будут учить придавать чрезмерное значение силе и важности мужских гениталий, будет нечто вроде зависти к пенису.

Всё это ведёт лишь к одному выводу: эдипов комплекс не является причиной войн – это войны являются причиной эдипова комплекса (при этом не нужно забывать о том, что сами войны выступают не первопричиной, поскольку являются производной от попытки контролировать экологическое и репродуктивное давление). Может сложиться ощущение, что мы пытаемся решить безнадёжную проблему курицы и яйца, однако существуют великолепные научные основания для отказа от фрейдистских приоритетов. Сделав эдипов комплекс точкой отсчёта, невозможно объяснить вариации в интенсивности и масштабах военных действий: почему одни группы более воинственны, чем другие? Почему одни практикуют внешние, а другие внутренние формы набегов? Не получится объяснить и то, почему комплексы институтов мужского превосходства различаются по содержанию и силе. Невозможно, отталкиваясь от эдипова комплекса, объяснить происхождение сельского хозяйства, расходящиеся траектории интенсификации и истощения в Старом и Новом свете, происхождение государства. Напротив, начав с репродуктивного давления, интенсификации и истощения, возможно понять как постоянные, так и переменные аспекты войны. А зная причины вариаций в ведении войн, можно понять и причины вариаций в семейной организации, половых иерархиях и половых ролях, а следовательно, и постоянные, и переменные черты эдипова комплекса. В философии науки существует устоявшийся принцип, согласно которому при выборе между двумя теориями предпочтение отдаётся той из них, которая объясняет больше переменных при наименьшем количестве независимых необъясняемых предпосылок.

Этот момент заслуживает внимания, поскольку любая теория имеет разные философские и практические последствия. С одной стороны, фрейдистская теория очень напоминает подход, в рамках которого война считается природой человека. Убийственная агрессия в этой теории представляется неизбежной, а одновременно она стесняет и мужчин, и женщин биологическим императивом («анатомия – это судьба»), тем самым затуманивая и сковывая движение к достижению паритета между полами. Хотя я и позволил себе утверждение, что анатомия предписывает мужчинам учиться быть яростными и агрессивными в случае войны, я не говорил, что именно анатомия – или гены, или инстинкт, или что-либо ещё – делает войну неизбежной. Одно лишь то, что все люди в сегодняшнем мире и в известном нам прошлом жили в милитаристских сексистских обществах или в обществах, находившихся под их влиянием, не является достаточным основанием для того, чтобы придать человеческой природе черты образа дикаря, которые необходимы для ведения успешной войны. Тот факт, что война и сексизм играли и продолжают играть столь заметную роль в делах человечества, не означает, что такое положение дел должны остаться навсегда. Война и сексизм перестанут практиковаться, когда их продуктивные, репродуктивные и экологические функции будут восполнены менее затратными альтернативами. Сегодня такие альтернативы впервые в истории оказались в нашей досягаемости, и если нам не удастся ими воспользоваться, то в этом будут виноваты наши интеллект и воля, а не наша природа.

Глава VII. Происхождение первичных государств

В большинстве обществ охотников-собирателей и деревенских жителей до начала эволюции государства среднестатистический человек пользовался такими экономическими и политическими свободами, которыми сегодня обладает лишь привилегированное меньшинство. Мужчины сами решали, сколько времени они будут трудиться в тот или иной день, над чем они будут работать – и будут ли работать вообще. Женщины, несмотря на своё подчинённое положение по отношению к мужчинам, тоже, как правило, формировали собственный распорядок дня и распределяли свои силы в индивидуальном порядке. Повседневной рутины было немного. Люди делали то, что должны были делать, но где и когда именно заниматься какой-либо деятельностью, не определял кто-то другой. Не было ни руководителей, ни бригадиров, ни начальников, которые стоят в стороне от дела, занимаясь измерениями и подсчётами. Никто не говорил, сколько оленей или кроликов необходимо поймать или сколько дикого ямса следует выкопать. Мужчина мог решить, что сегодня подходящий день, чтобы поохотиться с луком, сложить крышу из пальмовых листьев, пособирать перья или поваляться у костра. Женщина могла решить, что ей нужно поискать личинки, собрать дрова, сплести корзину или навестить мать. Если культуры современных охотников-собирателей и деревенских обществ могут выступать надёжным источником для познания прошлого, то именно так и выглядел труд на протяжении десятков тысяч лет. Более того, дерево для изготовления лука, листья для крыши, птицы с перьями, брёвна, в которых водятся личинки, лоза для плетения корзин – всё это было доступно каждому. Земля, вода, растения и дичь находились в общинной собственности. Любой мужчина и любая женщина имели право на равную долю природы. Ни рента, ни налоги, ни дань не препятствовали людям делать то, что они хотели.

С возникновением государства со всем этим было покончено. В течение последних пяти или шести тысячелетий более 90 % всех когда-либо живших людей были либо крестьянами, либо представителями какой-либо другой подневольной касты или класса. С появлением государства обычные люди, стремившиеся воспользоваться щедротами природы, должны были получать на это чьё-то разрешение и платить взамен налоги или дань, либо отдавать дополнительный труд. Оружие и методы ведения войны и организованной агрессии были изъяты у обычных людей и переданы профессионалам – солдатам и полицейским, которых контролировали военные, религиозные и гражданские бюрократы. Впервые в истории появились короли, диктаторы, первосвященники, императоры, премьер-министры, президенты, губернаторы, мэры, генералы, адмиралы, начальники полиции, судьи, адвокаты и тюремщики, а также подземелья, тюрьмы, исправительные дома и концентрационные лагеря. Под опекой государства люди впервые научились демонстрировать покорность, унижаться, преклонять колени и пресмыкаться. Возникновение государства во многом стало для нашего мира нисходящим движением от свободы к рабству.

Как всё это случилось? Чтобы ответить на этот вопрос, придётся провести различие между тем, каким образом все указанные процессы первоначально происходили в определённых регионах мира, и тем, как они развивались впоследствии. Используя терминологию, предложенную Мортоном Фридом [Fried 1967], необходимо провести различие между происхождением «первичных» и «вторичных» государств. У первичных государств отсутствуют государства-предшественники, стимулирующие процесс формирования государства. Разумеется, постольку, поскольку ни одно общество не существует в вакууме, все процессы развития испытывают влияние взаимодействия с другими обществами, однако «существуют ситуации, в которых ни одна из внешних культур не является более сложной, чем данная, и эти ситуации можно назвать первичными».

Археологи тоже приходят к выводу, что существовало как минимум три центра развития первичных государств, хотя не исключено, что их было восемь. Три несомненных примера – это Месопотамия около 3300 года до н. э., Перу во времена жизни Иисуса Христа, и Мезоамерика около 100 года н. э. Практически несомненно, что в Старом Свете первичные государства возникли также в Египте (около 3100 года до н. э.), в долине Инда (незадолго до 2000 года до н. э.) и в бассейне Хуанхэ на севере Китая (вскоре после 2000 года до н. э.). В то же время вызывает значительные сомнения утверждение некоторых историков дописьменных эпох, что первичные государства возникли на Крите и в Эгейском бассейне около 2000 года до н. э., а также в районе Великих Африканских озёр около 200 года н. э.[24] Кроме того, ведутся споры о том, где возникло первичное государство в Мезоамерике – на равнинных территориях майя или на Мексиканском нагорье. К этому вопросу мы обратимся в следующей главе.

Возникновение первичных государств, по-видимому, лучше всего рассматривать в качестве результата интенсификации сельскохозяйственного производства. Как и среди охотников-собирателей, в деревнях, жители которых занимались сельским хозяйством, присутствовала тенденция к интенсификации усилий по производству продовольствия с целью нейтрализации репродуктивной нагрузки. Однако в отличие от охотников-собирателей земледельцы в благоприятных почвенных зонах могут интенсифицировать свои усилия в течение относительно длительного времени, не сталкиваясь с резким истощением окружающей среды и ущербом для эффективности. Поэтому оседлые жители деревень, занимающиеся сельским хозяйством, как правило, вырабатывают специальные институты, которые способствуют интенсификации, принося щедрое вознаграждение тем, кто работает усерднее других. Ключевой составляющей процесса, посредством которого формировалась государственная структура подчинения власти, была особая природа институтов, ответственных за вознаграждение тех, кто интенсифицировал производство в оседлых сельскохозяйственных деревнях, возникших в догосударственный период.

Лиц, занимающихся интенсификацией сельскохозяйственного производства, антропологи называют «большими людьми». В своей чистейшей и наиболее эгалитарной форме, наиболее известной благодаря исследованиям многочисленных групп в Меланезии и Новой Гвинее, «большие люди» выступают в качестве трудолюбивых, амбициозных и движимых заботой об интересах общества индивидов, которые уговаривают своих родственников и соседей работать на них, обещая затем устроить громадное пиршество благодаря появлению излишков продовольствия сверх необходимого – производством этих излишков и занимаются «большие люди». Во время пиршества «большой человек», окружённый своими гордыми помощниками, демонстративно перераспределяет – делит между присутствующими – горы еды и других подарков, не оставляя ничего себе. В определённых экологических условиях и в те моменты, когда велись военные действия, эти распорядители продовольствия могли постепенно возвышаться над своими последователями и формировать исходное ядро правящих классов первых государств.

Классическое исследование института «больших людей» выполнил антрополог из Гарвардского университета Дуглас Оливер, занимавшийся полевой работой среди народности сиуаи на острове Бугенвиль (Соломоновы острова). «Большой человек» у сиуаи именуется термином муми, и достижение этого статуса является главной амбицией каждого местного юноши. Молодой человек доказывает себе, что способен стать муми, работая усерднее других и тщательно ограничивая собственное потребление мяса и кокосовых орехов. В конечном итоге он убеждает жену, детей и ближайших родственников в серьёзности своих намерений, а те обязуются помочь ему подготовиться к первому пиршеству. Если мероприятие удалось, круг его сторонников расширяется, и юноша приступает к работе, готовясь к ещё большей демонстрации щедрости. Его следующим намерением становится строительство мужского «клуба», где смогут отдыхать его последователи, а гостей будут развлекать и кормить. По случаю освящения здания «клуба» устраивается ещё одно пиршество, и если он также окажется успешным, круг сторонников – людей, готовых работать ради грядущего праздника, – становится ещё больше, и нашего героя начинают называть муми. Что всё это даёт его сторонникам? По мере того, как пиршества становятся всё более масштабными, требования муми к своим последователям становятся всё более докучливыми, но одновременно растёт и общий объём производства продовольствия. Так что если сторонники муми время от времени и ворчат по поводу того, как тяжело им приходится работать, они всё же сохраняют лояльность своему патрону, пока тот продолжает поддерживать свою репутацию «великого кормильца» или наращивать её.

Наконец наступает момент, когда новый муми может бросить вызов другим, кто возвысился до этого статуса раньше него. Это происходит во время пиршества, именуемого муминай, на которое приглашается ещё один муми вместе со своими сторонниками. В ходе этого празднества ведётся подсчёт общего количества свиней, кокосовых пирогов и пудингов с саго и миндалём, которые хозяин-муми и его последователи раздают, и если приглашённый муми в течение примерно года не сможет устроить пиршество, по меньшей мере такое же расточительное, как у его соперников, это станет для него огромным социальным унижением и незамедлительно приведёт к лишению статуса муми. Принимая решение о том, кому бросить вызов, муми должен быть очень осторожен: ему нужно постараться выбрать такого гостя, чьё падение повысит его собственную репутацию, но избегать тех муми, чьи возможности дать достойный ответ превосходят его собственные.

По завершении успешного пиршества даже величайшему из муми всё равно предстоит до конца жизни трудиться и оставаться в зависимости от настроений и склонностей своих последователей. Институт муми – по меньшей мере в понимании Оливера – не наделяет носителя этого статуса полномочиями принуждать других к исполнению своих желаний и не позволяет муми добиться более высокого уровня благосостояния, чем у кого-то другого. Поскольку жизненной силой институт муми наделяет раздача продовольствия, великие муми на практике могут потреблять даже меньше мяса и других деликатесов, чем обычные, ничем не выдающиеся сиуаи. Среди каока, ещё одной народности Соломоновых островов, которой посвятил своё исследование Х. Ян Хогбин [Hogbin 1964], бытует такая поговорка: «Тому, кто устраивает пиршество, остаются кости и чёрствые лепёшки, а мясо и жир забирают все остальные».

Более того, муми не может почивать на лаврах, а должен постоянно готовиться к новым вызовам. Например, 10 января 1939 года на одном большом празднике с участием 1100 человек, хозяин торжества, муми по имени Сони, раздал 32 поросёнка и множество десертов из крупы саговой пальмы и миндаля. Однако сам Сони и его ближайшие последователи остались голодными. «Нам остаётся только съесть славу Сони», – сообщили по этому поводу последователи. В тот вечер, измученные неделями лихорадочных приготовлений, они говорили, что теперь, когда пиршество кончилось, они заслужили отдых. Однако рано утром их разбудил гулкий звук деревянных гонгов, доносившийся из помещения «клуба» Сони. Несколько заспанных последователей муми потянулись посмотреть, кто это там шумит – оказалось, что это был сам Сони, обратившийся к своим сторонникам с такими словами:

«Опять прячетесь в своих домах, опять совокупляетесь день и ночь, хотя нужно работать! Дай вам волю – вы бы до конца своих дней вдыхали запах вчерашней свинины, и чего ради? А я вам говорю, что вчера был не пир, а так, пустяки – вот дальше будет действительно большое пиршество» [Oliver 1955: 439].

Прежде муми были столь же известны умением заставлять людей не только работать на них, но и сражаться на их стороне. Колониальные власти пресекли войны на Соломоновых островах задолго до того, как Оливер проводил там свои исследования, однако память о муми-военачальниках всё ещё была жива среди сиуаи. По словам одного старика,

«в давние времена у муми было больше величия, чем сейчас. Тогда они были жестокими и безжалостными военачальниками. Они опустошали сельскую местность, а помещения, где они собирались со своими людьми, были украшены черепами убитых ими людей» [Oliver 1955: 411].

Воспевая дифирамбы своим муми, люди из прекратившего воевать поколения сиуаи называли их «воинами» и «убийцами людей и свиней»:

Громовержец, Сотрясатель земли,

Устроитель множества пиров,

Нигде не будет слышно звуков гонга, когда ты покинешь нас!

Воин, Щедрый цветок,

Убийца людей и свиней,

Кто принесёт славу нашим краям,

Когда ты покинешь нас? [Oliver 1955: 399].

Информанты Оливера сообщали ему, что в те времена, когда войны ещё велись, муми пользовались бо́льшим авторитетом. Некоторые муми-военачальники даже держали при себе одного или двух пленников, с которыми обращались как с рабами и заставляли работать в своих семейных хозяйствах. При этом обычные люди не могли «повышать голос на своих муми и злословить в их адрес без страха быть наказанными». Такая картина соответствует теоретическим допущениям, поскольку возможность перераспределять мясо, растительную пищу и другие ценные вещи идёт рука об руку с умением привлекать на свою сторону воинов, снаряжать их в битву и награждать боевыми трофеями. Соперничество между участвовавшими в войнах муми Бугенвиля, вероятно, должно было привести к формированию политической организации в масштабах всего острова к моменту прибытия туда первых европейских мореплавателей. Как указывает Оливер, «в течение определённых промежутков времени многие соседние деревни воевали друг с другом настолько регулярно, что возник некий общий тип ведущих войны регионов: в каждом из них поддерживался относительный гражданский мир и присутствовал один выдающийся муми, чья деятельность на военном поприще обеспечивала внутреннюю социальную сплочённость». У этих муми, чьё влияние распространялось на целый регион, несомненно, присутствовали определённые зачатки принудительной власти. Тем не менее подход к разделению общества на классы, основанный на разных властных прерогативах, у сиуаи по-прежнему проявлялся на зачаточном и эфемерном уровне. Об этом свидетельствует тот факт, что муми должны были предоставлять своим воинам проституток, которых приводили в мужские «клубы», и подарки в виде свинины и других деликатесов. По словам одного старого воина,

«мы злились, если муми не обеспечивал нас женщинами… Обычно мы совокуплялись с ними всю ночь напролёт и всё равно хотели ещё. То же самое с едой. В помещении, где мы собирались, было полно еды, и мы всё ели, ели, но так и не насыщались. Прекрасные были времена» [Oliver 1955: 421].

Кроме того, от муми, желавшего возглавить военный отряд, требовалась готовность лично выплачивать возмещение за каждого из своих людей, погибших в бою, а всякий раз, когда происходили поминки, он должен был предоставить собравшимся свинью. (По аналогии можно представить ситуацию, когда в интересах поддержания должного уважения к жизни обычных граждан мы должны заставить наших «больших людей» из политической и военной сфер выплачивать страховую компенсацию за каждого погибшего в бою из своего кармана.)

Вот ещё одна иллюстрация того, как военные вожди, занимавшиеся перераспределением ценных ресурсов, могли мало-помалу превращаться в правителей, наделённых постоянной властью и обладавших принудительным контролем над производством и потреблением. Примерно в 125 милях к северу от восточной оконечности Новой Гвинеи находится архипелаг Тробриан – небольшая группа расположенных вровень с морем коралловых островов, изучением которых занимался великий этнограф польского происхождения Бронислав Малиновский [Malinowski 1920 / Малиновский 2004, Malinowski 1922, 1935]. Общество тробрианцев было разделено на несколько матрилинейных кланов и субкланов с неравным статусом и привилегиями, посредством которых происходила передача по наследству доступа к сельскохозяйственным землям. По утверждению Малиновского, тробрианцы были «страстно увлечены сражениями» и вели «регулярные и безжалостные войны», отправляясь в открытое море на своих каноэ, чтобы торговать – а при необходимости и сражаться – с жителями островов, расположенных на расстоянии более сотни миль. В отличие от муми у сиуаи, у тробрианцев «большие люди» занимали наследственные посты – сместить их можно было только в результате военного поражения. Один из таких людей, которого Малиновский считал «верховным вождём» всех тробрианцев, властвовал над более чем десятком деревень, в которых в общей сложности проживало несколько тысяч человек. (Правда, реальный статус этого человека был не настолько высок, поскольку другие лица притязали на то, чтобы быть ему ровнёй.) В самых богатых и крупных субкланах вождество было наследственным, и тробрианцы связывали это неравенство возможностей с завоевательными войнами, которые велись много лет назад. Например, только вожди могли носить украшения из раковин определённой формы как знак высокого ранга, а любому простолюдину запрещалось стоять или сидеть в таком положении, при котором голова вождя находилась ниже, чем у какого-то другого человека. Малиновский сообщает, что видел, как все люди, находившиеся в деревне Буойталу, при протяжном возгласе «O гуйя’у!», возвещавшем о прибытии значительного вождя, срывались с террас своих домов, «словно подхваченные ураганом».

Несмотря на подобные проявления почтения, реальная власть вождей была ограниченной. В конечном итоге, она была основана на их способности играть роль «великого кормильца», зависевшей от родственных и брачных связей, а не от контроля над оружием и ресурсами. Жизненный уклад обычных тробрианцев, как правило, был авункулокальным. Мальчики подросткового возраста жили в хижинах для неженатых мужчин до тех пор, пока сами не обзаводились семьями. Затем они уводили своих невест жить в дом брата матери, где совместно работали в огороде матрилинейной семьи мужа. Принимая во внимание наличие матрилинейного происхождения, во время сбора урожая братья признавали, что часть продукции с матрилинейных земель причитается их сёстрам, и отправляли им подарки – корзины, наполненные ямсом, основной выращиваемой в тех местах культурой. Тробрианский вождь опирался на этот обычай для поддержания своей политической и экономической базы. Он женился на сёстрах старейшины рода, в котором было много отдельных линий. У некоторых вождей было без малого две дюжины жён, каждая из которых имела право на обязательный дар в виде ямса от своих братьев. Этот ямс доставлялся в деревню вождя и выставлялся на специальных подставках. Затем часть ямса перераспределялась в ходе сложно устроенных пиршеств, на которых вождь подтверждал своё положение «великого кормильца», а остальное предназначалось для питания мастеров по строительству каноэ, ремесленников, магов и семейной прислуги, которые тем самым оказывались подконтрольными вождю и укрепляли его власть. В прежние времена запасы ямса также, несомненно, обеспечивали основу для ведения торговли на дальние расстояния и захватнических экспедиций.

Поэтому положение простых тробрианцев, даже несмотря на то, что они боялись и уважали своих военных вождей – «великих кормильцев», по-прежнему далеко не сводилось к участи обычных крестьян. Поскольку тробрианцы жили на островах, они не могли идти куда глаза глядят по собственной воле, так что плотность населения архипелага в те времена, когда там находился Малиновский, выросла до 60 человек на квадратную милю. Тем не менее вожди не могли контролировать производственную систему в такой степени, чтобы обрести значительную власть. Спустя три-четыре месяца на островах не оставалось зерна, ямс гнил, а следовательно, «великий кормилец» тробрианцев не мог манипулировать людьми при помощи раздачи еды и тратить свои запасы на содержание постоянного военно-полицейского гарнизона. Не менее значимым фактором были доступные для всех ресурсы лагун и океана, благодаря которым тробрианцы получали белковую пищу. Тробрианский вождь не мог перекрыть доступ к этим ресурсам, а следовательно, был совершенно неспособен осуществлять настоящий – постоянный и принудительный – политический контроль над своими подданными. Однако с появлением более интенсивных форм сельского хозяйства, дававших обильные урожаи зерновых, власть «великих кормильцев» вышла далеко за рамки полномочий вождя тробрианцев.

Как указывал Колин Ренфрю [Renfrew 1973], в работах натуралиста XVIII века Уильяма Бартрэма присутствует наглядное описание важной роли перераспределения в социальной структуре сельскохозяйственных обществ Северной Америки. В своих заметках о чероки, которым исходно принадлежала значительная часть долины реки Теннесси, Бартрэм сообщает о системе перераспределения, которая функционировала примерно так же, как у тробрианцев, несмотря на совершенно разный «дух» культур американского Восточного Вудленда и Меланезии. Чероки, как и ирокезы, имели матрилинейные и матрилокальные институты и вели внешние войны. Их основными сельскохозяйственными культурами были кукуруза, бобы и кабачки. В центре их главных поселений находился большой круглый «дом совета», где коллегия вождей обсуждала вопросы, касающиеся многих деревень, а также там проводились пиршества, на которых перераспределялись ценные вещи. В совете присутствовал верховный вождь, или мико, который выступал в роли ключевого звена в перераспределительной системе чероки. Согласно сообщению Бартрэма, во время сбора урожая на каждом поле сооружалась большая житница, именуемая «закромами мико». «Каждая семья приносит туда и складывает определённое количество [зерна] в меру своих возможностей или побуждений – либо при желании вообще ничего». Закрома мико функционировали в качестве «общественной казны, к которой можно было обращаться за помощью» в случае неурожая, были источником продовольствия, когда чероки «принимают чужестранцев или путешественников» и военным складом, «когда они отправляются в походы против неприятеля». Каждый чероки, по утверждению Бартрэма, имел «право свободного и открытого доступа» к этим закромам, однако обычным людям приходилось признавать, что в действительности они принадлежат верховному вождю, поскольку «казна находится в распоряжении их монарха мико», который обладает «исключительным правом и полномочиями… распределять поддержку и блага в пользу нуждающихся». Тот факт, что мико у чероки, как и вождь у тробрианцев, отнюдь не был настоящим «монархом», становится ясен из следующего замечания Бартрэма: за рамками совета «он присоединяется к своему народу как обычный человек, общается с ним, и люди тоже говорят с ним совершенно легко и фамильярно».

Перераспределение, несомненно, даёт ключ к пониманию многочисленных древних памятников и сооружений, которые на протяжении столетий озадачивают учёных и туристов. Как уже отмечалось, «большие люди», старейшины и вожди, наподобие муми и лиц более высокого ранга, обладали способностью к организации труда в интересах общего дела. Среди таких начинаний были работы по сооружению больших каноэ, зданий, гробниц и монументов, в которых участвовали сотни людей. Колин Ренфрю обратил внимание на довольно впечатляющее сходство между круглыми деревянными домами совета чероки, где проводились их главные пиршества, и загадочными круглыми сооружениями в Великобритании и Северной Европе – отверстия для их деревянных свай были обнаружены в границах так называемых хенджей, огороженных мест для проведения ритуалов эпохи неолита. У имевших всё более сложную конструкцию европейских погребальных камер, земляных курганов и мегалитических комплексов, характерных для промежутка между 4000 и 2000 годами до н. э., имеются довольно точные параллели среди курганов, возведённых первобытными обитателями долин рек Огайо и Миссисипи, каменных погребальных платформ и монолитных скульптур Полинезии, а также монолитных гробниц и мемориалов сегодняшнего Борнео. Все эти сооружения играли некую роль в бесперебойном функционировании существовавших до появления государства перераспределительных систем, выступая в качестве мест, где проводились пиршества с раздачей ценных вещей и общинные ритуалов, задачей которых был контроль над силами природы, а также эти сооружения напоминали о щедрости и доблести почивших «больших людей» – героических вождей. Все эти объекты кажутся загадочными лишь потому, что представляют собой лишённые сущности каркасы перераспределительных систем. Поскольку в нашем распоряжении нет свидетельств того, как люди тех времён вкладывали дополнительный труд в сельскохозяйственное производство, возведение монументов представляется нам чем-то вроде иррациональной одержимости этих древних народов. Но если поместить эти гробницы, мегалиты и храмы в по-прежнему существующий контекст перераспределительной системы, то они предстают в качестве функциональных компонентов, затраты на которые были не слишком велики в сравнении с увеличением урожая, ставшим возможным благодаря ритуализированной интенсификации сельскохозяйственного производства.

Чем больше становится численность и плотность населения, тем шире оказывается перераспределительная сеть и тем большим могуществом обладает военный вождь, осуществляющий перераспределение. В определённых ситуациях дисбаланс между возможностями осуществления власти этим лицом и его ближайшим окружением, с одной стороны, и рядовыми производителями продовольствия, с другой, становился настолько значительным, что вожди, занимавшиеся перераспределением ресурсов, фактически становились главной принудительной силой в социальной жизни. После того, как это происходило, пожертвования в центральные закрома больше не были добровольными – они превращались в налоги. Право свободного доступа к сельскохозяйственным угодьям и природным ресурсам перестало принадлежать каждому – теперь оно предоставлялось. А лица, занимавшиеся перераспределением, больше не были вождями – они стали царями.

Чтобы проиллюстрировать эти исключительно важные трансформации в контексте небольшого государства доиндустриальной эпохи, обратимся к описанию народности буньоро, сделанному антропологом Джоном Битти. Эти люди проживали в регионе Великих Африканских озёр на территории нынешней Уганды, занимая площадь в пять тысяч квадратных миль. Численность буньоро составляла около 100 тысяч человек, источником их пропитания было выращивание проса и бананов, а во главе их стоял наследственный правитель, именуемый мукама. Буньоро имели социальную организацию феодального типа, но всё же это было подлинно государственное общество. Мукама был монархом, а не просто вождём, занимавшимся перераспределением ресурсов. Он предоставлял привилегии на использование всех земель и природных ресурсов примерно десятку вождей, которые затем передавали эти права обычным людям. В обмен на это предоставление привилегий в резиденцию мукамы по каналам властной иерархии поступали значительные объёмы продовольствия и ремесленных изделий, а также налагались трудовые повинности. Мукама, в свою очередь, определял, как эти товары и услуги будут использоваться в интересах государственных инициатив. На первый взгляд, мукама выглядит просто ещё одним вождём-перераспределителем – «великим кормильцем». Как утверждает Битти,

«царь воспринимался и как верховный получатель товаров и услуг, и как верховный даритель… От великих вождей, которые сами получали дань от зависящих от них лиц, требовалось передавать мукаме часть того, чем они располагали в своих владениях – урожая, скота, пива или женщин… Однако дань царю должны были приносить все – не только вожди… Но и роль мукамы как дарителя возлагала на него не менее сложные обязательства. Во многих из его особых титулов делается акцент на его великодушии; традиционно ожидалось, что мукама будет заниматься масштабной раздачей даров как во время пиршеств, так и в индивидуальном порядке» [Beattie 1960: 34, 36].

Однако сравнение мукамы с верховными вождями тробрианцев или чероки демонстрирует инверсию властных отношений. У тробрианцев и чероки вожди зависели от великодушия производителей продовольствия, тогда как у буньоро производители продовольствия зависели от великодушия монарха. Только мукама мог предоставить или отозвать разрешение на осуществление кровной мести, а неспособность пополнять казну мукамы могло привести к тому, что человека лишали его земель, изгоняли или подвергали телесным наказаниям. Несмотря на организацию расточительных пиршеств и репутацию «великого кормильца», мукама использовал значительную часть своих доходов для укрепления монопольного распоряжения силами принуждения. Контролируя главные зерновые амбары, он содержал постоянную дворцовую стражу и осыпал наградами воинов, которые проявляли храбрость в бою и демонстрировали преданность его персоне. Кроме того, мукама тратил значительную часть государственной казны на то, что сегодня мы бы назвали имиджмейкерством и пиаром. Он окружал себя многочисленными чиновниками, жрецами, магами и хранителями регалий наподобие лиц, стороживших копья, царские могилы, барабаны, троны и короны, а также людьми, которые возлагали корону на голову царя, поварами, банщиками, пастухами, гончарами, изготовителями ткани из лубяной коры и музыкантами. У многих чиновников также было несколько помощников. Прочие советники, прорицатели и приближённые слонялись по двору в надежде, что их наделят титулом вождя. Кроме того, у мукамы имелись обширный гарем и многочисленные дети, домочадцы от полигинных браков его братьев и других особ монаршего рода. Для сохранения своей власти в неприкосновенности мукама и представители его двора совершали частые путешествия по всей земле буньоро, останавливаясь в дворцах за пределами столицы, которые содержались за счёт вождей и простых людей.

Как отмечает Битти, многие особенности царской власти у буньоро были характерны и для европейского феодализма после падения Римской империи. Например, Вильгельм Завоеватель в XI веке, подобно мукаме, вместе со своим окружением постоянно разъезжал по Англии, проверяя, чем занимаются его «вожди», а все сопутствующие расходы покрывались за счёт их гостеприимства. Английские короли того времени продолжали демонстрировать свидетельства того, что когда-то и они были «великими кормильцами», стоявшими во главе перераспределительных сетей. Тот же Вильгельм Завоеватель ежегодно устраивал три больших пиршества, на которых надевал свою корону и развлекал огромное количество лордов и подданных. Однако, как будет показано далее, последующая эволюция государственных систем постепенно привела к исчезновению всяческих обязательств правителей в качестве «великих кормильцев» своих подданных.

При каких обстоятельствах может произойти преобразование перераспределительного вождества в феодальное государство? К интенсификации, демографическому росту, войнам, складированию зерна и наследственному статусу лица, занимающегося перераспределением ресурсов, добавляется ещё один фактор – уплотнение (импакция). Вслед за Робертом Карнейро ([Carneiro 1970 / Карнейро 2006) можно допустить, что некая группа людей, в которой действуют лица, занимающиеся перераспределением, расширяется в пределах территории, которая ограничена или замкнута природными барьерами. Эти барьеры не обязательно представляют собой океаны, которые невозможно переплыть, или горы, на которые невозможно взобраться, – в этом качестве могут попросту выступать переходные экологические зоны, где люди, вырвавшиеся из перенаселённых деревень, обнаруживают, что для выживания им придётся сильно снизить свой уровень жизни или полностью её изменить. В условиях уплотнения появляется два типа групп, которые могли прийти к выводу, что выгоды от постоянно подчинённого положения превышают издержки попыток сохранить свою независимость. Во-первых, в деревнях, где проживают люди, которые были вынуждены перебраться в переходные зоны, будет возникать искушение принять зависимые отношения в обмен на дальнейшее участие в процессах перераспределения, которые обеспечиваются их исходными поселениями, где живут их родственники. А во-вторых, жители деревень, потерпевших поражение от рук неприятеля, могут обнаружить, что платить ему налоги и дань менее затратно, чем бежать в эти переходные зоны.

Чтобы удерживать в узде нарождающееся крестьянство, требовалось совсем незначительное прямое физическое принуждение. Для обоснования легитимности дифференцированного доступа к ресурсам со стороны младших и старших родов или союзных групп, которые отдают и берут себе жён (те, кто отдавал жён, ожидают получить взамен дань и трудовые услуги), можно использовать родственные связи. Доступ к складам с зерном можно поставить в зависимость от оказываемых ремесленных или военных услуг. Либо же «большие люди» из более могущественной группы могли попросту начать облагать остальных налогами, перераспределяя меньше, чем они получили. Внешние войны становятся всё более частыми, а побеждённые деревни будут регулярно включаться в сети сбора налогов и дани. Растущий корпус профессионалов в военном деле, религии и ремёслах начинает получать продовольствие из центральных зернохранилищ, укрепляя образ правителей как благодетельных «великих кормильцев». А социальная дистанция между элитой, выполняющей полицейские, военные, культовые и управленческие функции, и формирующимся классом работяг – крестьян, выращивающих продукты питания, – будет всё больше увеличиваться по мере роста масштабов интегрированного производства продовольствия, расширения торговых связей, роста населения и дальнейшей интенсификации производства при помощи увеличения налогов, трудовых повинностей и дани.

В какой степени гипотеза экологических ограничений и импакции согласуется с фактическими данными? Для шести наиболее вероятных регионов возникновения первичных государств действительно характерны чётко выраженные ограничения зон производства. Как указывал Малкольм Уэбб [Webb 1975], во всех этих регионах присутствуют плодородные ядерные территории, окружённые зонами с резко пониженным сельскохозяйственным потенциалом. По сути, эти регионы расположены в речных долинах или близ озёрных систем в окружении пустыни, или по меньшей мере крайне засушливых территорий. О зависимости Древнего Египта, Месопотамии и Индии от затопляемых пойм Нила, Тигра-Евфрата и Инда хорошо известно. В Древнем Китае климатические, почвенные и ландшафтные условия создавали ограничения для интенсивных форм сельского хозяйства за пределами окраин бассейна Хуанхэ. Центральная высокогорная часть Мексики к югу от Теуантепека также является засушливой территорией, а кроме того, «она страдает от суровых эффектов дождевой тени [25] в высокогорных массивах и долинах рек, где находились центры проживания коренного населения». Наконец, побережье Перу известно своим резким контрастом между пышной растительностью по берегам коротких рек, стекающих с Анд в Тихий океан, и пустынными условиями, которые преобладают на всей остальной территории. Во всех этих регионах присутствуют особые трудности для возможных попыток деревенского населения спастись от растущей концентрации власти в руках слишком агрессивных военных вождей, занимавшихся перераспределением.

Кроме того, не вызывает сомнений то, что все эти регионы были территориями, где быстрый демографический рост происходил ещё до появления государства. Выше уже упоминалось, что между 8000 и 4000 годами до н. э. население Ближнего Востока увеличилось в сорок раз. Согласно оценкам Карла Бутцера, население Египта между 4000 и 3000 годами до н. э. удвоилось. Уильям Сандерс полагает, что в высокогорных зонах появления ранних государств в Мексике население выросло в три или четыре раза; аналогичные оценки также справедливы для Перу, Китаю и долине Инда. «Применительно ко всем этим территориям складывается впечатление, что увеличилось не только общее количество мест поселения человека, но и плотность их распределения, их размер и сложность» [Sanders 1972].

Малкольм Уэбб также проанализировал свидетельства, связанные с ведением войн. Легендарная история Египта начинается с рассказа о завоеваниях, а в археологических данных рано появляются специализированные орудия ведения войны и фортификационные сооружения. В Месопотамии оружие и изображения рабов и сражений также присутствуют рано, ещё в додинастическую эпоху [26]. Фортификационные сооружения и документальные свидетельства указывают на то, что и Китай эпохи династии Шан, во времена возникновения первых государств в бассейне Хуанхэ, был чрезвычайно милитаристским обществом. Недавние открытия, сделанные в ядерной территории самых ранних государств долины Инда, подтвердили существование основательно укреплённых неолитических деревень, которые были разрушены в результате завоеваний. В Новом свете, «как в прибрежной части Перу, так и в Мезоамерике имеются свидетельства затяжной истории войн» – археологические «данные о ведении боевых действий относятся к периоду не позднее начала I тысячелетия до н. э.» [Webb 1975].

Очевидно, что эволюции государств должна была способствовать та разновидность войны, что предполагает внешние боевые действия на дальних расстояниях, которые вели крупные коалиции деревень, а не внутренние войны наподобие тех, что ведут яномамо. Регулярным способом преодоления ограниченной способности патрилинейных деревенских групп к формированию военных альянсов, состоящих из большого количества деревень, выступала матрилокальность. Поэтому представляется вероятным, что общества, находившиеся на пороге возникновения государственности, должны были часто принимать матрилинейные формы социальной организации. По утверждению Робера Бриффо [Briffault 1963], существует значительный массив письменных свидетельств, которые подкрепляют представление о том, что древние государственные общества действительно обладали матрилинейными институтами незадолго до и вскоре после появления у них государственности. Выдающийся египтолог Флиндерс Петри, например, считал, что номы – административные единицы раннединастического периода истории Египта – сформировались из прежних матрилинейных кланов, а модель проживания молодожёнов на заре египетской истории была матрилокальной. Греческий историк Страбон указывал, что древние обитатели Крита поклонялись преимущественно женским божествам, отводили женщинам видную роль в общественной жизни и практиковали матрилокальность. Плутарх сообщает, что в Спарте брак был матрилокальным, а «женщины правили мужчинами». Великий филолог-классик Гилберт Мюррей был убеждён, что в Греции гомеровских времён «сыновья отправлялись в чужие деревни, чтобы служить там и жениться на женщинах, владевших там землёй». Геродот писал о ликийцах, обитавших в восточной части Средиземноморья, что у них есть «особенный обычай, какого не найдёшь больше нигде: они называют себя по матери, а не по отцу» [27]. А Тацит утверждал, что у древних германцев «сыновья сестры занимали такое же положение по отношению к своему дяде, как и по отношению к отцу», а «некоторые даже считали связь с дядей более сильной» [28].

Для современных антропологов этот акцент на связях между братом матери и сыном сестры убедительно свидетельствует о существовании предшествующей матрилинейной организации. Кроме того, описанное Тацитом относительно высокое положение женщин у древних германцев подтверждается находками женских останков, облачённых в военное снаряжение и похороненных рядом с мужчинами в таком же одеянии. По утверждению Тита Ливия, курии – самые первые административные единицы Древнего Рима – были названы в честь сабинянок, которых якобы насиловало окружение Ромула. Наконец, Бриффо указывает, что в римской номенклатуре родства сохранялось различие между братом отца и братом матери: первый именовался термином patruus, второй – avunculus, а для обозначения предка в латинском языке существовал слово avus. Следовательно, как и в матрилинейной системе, брат матери обозначался термином, указывающим на общее происхождение с сыном сестры (тот факт, что английское слово uncle («дядя») происходит от слова, обозначавшего брата матери, также свидетельствует о былой значимости отношений между братом матери и сыном сестры).

Женские фигурки и скульптуры, обнаруженные в памятниках многих догосударственных культур Европы и Юго-Западной Азии, предоставляют ещё одну серию свидетельств, указывающих на наличие матрилинейных организационных структур. Например, на Мальте в храмовом комплексе Тарксиен, построенном до 2000 года до н. э., находилась шестифутовая каменная статуя сидящей дородной женщины. В мальтийских храмах также обнаружены и другие, несколько меньшие артефакты, изображающие «дам в теле» (см. [Renfrew 1973], – тот факт, все они были найдены поблизости от человеческих захоронений, алтарей и костей жертвенных животных, наводит на мысль о присутствии культа женщин-предков.

Хотя большинство этих свидетельств относится в основном к формированию вторичных государств в Европе, они достаточно последовательны для обоснованного вывода о том, что первичные государства тоже прошли через аналогичную матрилинейную стадию на более раннем этапе. Но если такая фаза была характерна для первичных, так и для вторичных государств, то она должна была продолжаться короткое время. Отрывочные свидетельства, которые встречаются в трудах античных греческих и римских историков, представляют собой остаточные следы систем, которые уже вернулись к патрилинейному наследованию. Матрилинейное наследование или практики матрилокальности характерны для очень немногих древних или современных государственных обществ – вот почему Геродот утверждал, что ликийцы отличаются от «всех остальных народов мира». С возникновением государства женщины вновь утратили свой статус. От Рима до Китая право определяло их в качестве подопечных своих отцов, мужей или братьев. Причина этого, уверен, заключается в том, что матрилокальность утратила функциональную необходимость для комплектации и подготовки вооружённых сил. Государства ведут войны при помощи профессиональных военных, чьи солидарность и эффективность зависят от иерархии званий и строгой дисциплины, а не от того, что они совместно проживают после женитьбы. Таким образом, с возникновением государства старинный комплекс мужского превосходства вновь заявил о себе в полную силу. Едва ли было случайностью, что такие догосударственные народы, как сиуаи, тробрианцы и чероки, участвовали во внешних войнах и имели матрилинейные институты, тогда как государство народа буньоро, которое вело ещё более масштабные внешние войны, имело патрилинейные институты и сильный комплекс институтов мужского превосходства.

После того, как в том или ином регионе происходило формирование первичных государств, в разнообразных особых условиях начинали развиваться вторичные государства. Некоторые вторичные государства образуются в целях обороны от хищнических вторжений более развитых соседей, другие появляются в результате попыток установить контроль над стратегическими торговыми путями и возросшим объёмом транзитных товаров, что обычно сопровождает рост государств в любом регионе. Ещё один тип вторичных государств возникает в рамках попыток кочевых народов, живущих по соседству с каким-то другим государством, разграбить его богатства. Государства, которые обнаруживаются в регионах с относительно низкой плотностью населения и не подвергаются внешним воздействиям, всегда следует рассматривать с учётом этих возможностей, прежде чем делать вывод о том, что эволюция первичных государств на этой территории не была вызвана интенсификацией и репродуктивным давлением. Например, у скотоводческих народов с низкой плотностью населения – тюрок, монголов, гуннов, маньчжуров и арабов – государство появлялось неоднократно, но происходило это лишь благодаря их хищническим нападениям на возникшие ещё до их появления Китайскую, Индийскую, Римскую и Византийскую империи. В Западной Африке вторичные государства возникали в результате попыток мусульман и европейцев контролировать торговлю рабами, золотом и слоновой костью, а на юге Африки зулусы создали государство в XIX веке, чтобы противостоять военной угрозе, которую представляли для них нидерландские колонизаторы, вторгшиеся в их территорию.

Но самым примечательным моментом, связанным с эволюцией первичных государств, представляется то, что она произошла в результате бессознательного процесса. Участники этой грандиозной трансформации, похоже, не знали, что именно они создают. Путём незаметных сдвигов в перераспределительном балансе от одного поколения к другому род человеческий связал себя в некую форму социальной жизни, в которой многие унижают своё достоинство ради возвышения единичных людей. Перефразируя Малкольма Уэбба [Webb 1975], можно утверждать, что в начале этого длительного процесса никто не мог предвидеть конечный результат:

«Даже несмотря на то, что принципы племенного эгалитаризма продолжали применяться, он постепенно исчезал без осознания природы этих изменений, хотя окончательное достижение абсолютного контроля над властью в тот момент показалось бы всего лишь незначительным изменением устоявшихся обычаев. Консолидация государственной власти обычно происходит в виде ряда естественных, благотворных и лишь слегка заметных (а то и вовсе незаметных), лежащих за рамками права реакций на существующие условия, причём каждый новый шаг в обретении государственной власти представлял собой лишь небольшое отступление от практик того времени».

К тому времени, когда остатки прежних советов вождей окончательно погрузились в бессилие перед растущей властью монарха, никто уже и не вспоминал о тех днях, когда последний был всего лишь прославленным муми, чьё высокое положение зависело от благорасположения его друзей и родственников.

Всех, кто сочтёт это объяснение эволюции культуры слишком детерминистским и слишком механистичным, я призываю допустить возможность, что именно сейчас, в наши дни, мы вновь постепенно проходим через ряд «естественных, благотворных и лишь слегка заметных, лежащих за рамками права» изменений, которые трансформируют социальную жизнь таким образом, что мало кто из ныне живущих людей сознательно пожелает навязать это будущим поколениям. Выход из этой ситуации определённо не может заключаться в отрицании детерминистской составляющей в социальных процессах – напротив, необходимо вывести этот компонент на свет, для того чтобы он был осознан широкими массами.

Впрочем, всему своё время: к моральным последствиям сюжета, описанного в этой главе, мы ещё вернёмся. Теперь же наша ближайшая задача заключается в том, чтобы проследить дальнейшие последствия возникновения государства в контексте различных региональных моделей интенсификации, истощения и экологических кризисов. Для начала обратимся к трагической истории Мезоамерики.

Глава VIII. Государства Мезоамерики Доколумбова периода

Как утверждают некоторые археологи, экология и репродуктивное давление мало связаны с возникновением государства в Мезоамерике. По их мнению, переход к государственности произошёл сначала у ольмеков и майя, которые жили в низинных болотах и джунглях, где не было ни благоприятных возможностей для занятия интенсивными формами сельского хозяйства, ни препятствий для распространения населения. Эти государства в джунглях якобы возникли под влиянием неких духовных импульсов, свойственных представлениям о мире ольмеков и майя. Веря в то, что дожди, урожаи и непрерывная цепь жизни даруются богами, эти народы испытывали насущную необходимость в строительстве церемониальных центров и в обеспечении крова и пропитания для класса жрецов, не занимавшегося производством продовольствия. А поскольку ольмеки и майя были более религиозны, чем другие догосударственные деревенские народы, они строили более крупные храмы и проявляли необычайно большое уважение и преданность к своим жрецам и оракулам. Соотношение издержек и выгод при этом, как утверждается, не имело значения. Политическая организация ольмеков и майя не испытывала воздействия демографического роста, снижения эффективности, войн, импакции или других подобных грубоматериалистических факторов – напротив, она возникла из добровольного подчинения благонамеренной теократии.

Археологов, выдвигающих подобные объяснения происхождения государств Мезоамерики, похоже, воодушевляет идея, что человеческая вера и изобретательность восторжествовали здесь над неблагоприятными экологическими условиями. Представления, лежащие в основе этого прославления творческих достижений таких культур, как ольмеки и майя, достойны симпатии, однако я полагаю, что куда более насущная задача состоит в понимании ограничений, которые налагают экологические и репродуктивные факторы даже на самые вдохновенные формы человеческой деятельности.

Ольмеки действительно представляют собой загадочный случай. Эта «материнская цивилизация» Нового света, как назвал её мексиканский археолог Мигель Коваррубиас [Covarrubias 1957], населяла влажные низменности и прибрежные равнины на территории нынешних штатов Веракрус и Табаско на побережье Мексиканского залива. Между 1200 и 800 годами до н. э. они возвели ряд основательно рассредоточенных храмовых центров – самых ранних в Новом свете – на вершинах искусственных курганов площадью в два-три акра [0,8–1,2 гектара]. Самый известный из них – Ла-Вента в Табаско – расположен на острове посреди болота. Самое внушительное сооружение Ла-Венты – земляной конус диаметром 420 футов [126 метров] и высотой около 105 футов [32 метра]. По всей прилегающей территории разбросаны монументальные скульптуры: 50-тонные резные каменные плиты (стелы), алтари и огромные круглые человеческие головы, на которых водружено нечто, напоминающее футбольные шлемы.

Хотя церемониальные центры ольмеков представляют собой впечатляющие свидетельства способности вождей, занимающихся перераспределением ресурсов, инициировать проекты с участием множества людей и поддерживать ремесленников, искусных в скульптуре, каменной резьбе и изготовлении нефритовых украшений и керамики, масштаб их начинаний не соответствует тому, что можно было бы ожидать от политии, заслуживающей определение государства. Каждый подобный объект мог быть легко воздвигнут группой численностью не более двух-трёх тысяч человек, причём любое сооружение ольмеков находится слишком далеко от других, чтобы составлять единую взаимосвязанную политическую систему.

Чтобы дать правильную оценку цивилизации ольмеков, необходимо принимать во внимание масштабы строительства, характерные для тех территорий, которые в тот или иной момент истории действительно стояли на пороге образования государств. Например, когда первые французские путешественники поднялись вверх по долине Миссисипи, они обнаружили там густонаселённые «города» и огромные земляные платформы, выступавшие основанием для деревянных храмов и домов жрецов и знати. Остатки самого крупного из этих сооружений, кургана Кахокия, до сих пор присутствуют на восточной окраине Сент-Луиса. До того, как этот курган сравняли с землёй бульдозеры, он имел более ста футов [30 метров] в высоту и занимал площадь в 15 акров [6 гектар] – сравним этот масштаб с площадью в два-три акра, характерной для ольмекских городищ. Кроме того, известно, что впечатляющие строительные начинания могут осуществляться под эгидой уже знакомых нам «больших людей» – вождей, занимающихся перераспределением ресурсов, у которых нет возможности облагать людей налогами, призывать их в армию и наказывать своих сторонников. Определённое количество монументальных сооружений – тотемных столбов и резных свай для домов – были способны возвести даже не занимавшиеся земледелием племена квакиутль и хайда с северо-запада тихоокеанского побережья США, во главе которых стояли вожди-перераспределители. В Стоунхендже и других первых центрах проведения обрядов в Европе, связанных с распространением земледелия, вождям догосударственной эпохи удавалось воздвигнуть сложные, ориентированные на астрономические объекты памятники из каменных блоков, которые имели значительно большую массу, чем те, что были обнаружены в Ла-Венте. А по сравнению с огромными культовыми центрами, построенными в центральной части Мексиканского нагорья, ольмекские городища и вовсе ничтожны – в лучшем случае они относятся к стадии развития, прервавшейся на уровне зачаточной государственности. Их неспособность к дальнейшему развитию отчётливо соотносится с тем фактом, что в силу экологической специфики региона, где проживали ольмеки, плотность населения здесь оставалась низкой и не подвергалась каким-либо воздействиям.

Кроме того, следует отметить, что в центральной части Мексиканского нагорья ещё могут быть обнаружены церемониальные сооружения, относящиеся к ещё более древней зарождающейся государственности, чем ольмекская. Недавние раскопки, выполненные Рональдом Греннесом-Рейвицем и Г. Коулменом, демонстрируют, что статуэтки ольмекского типа, обнаруженные в Морелосе и долине Мехико, являются столь же древними, как и те, что были найдены в Веракрусе и Табаско. Более того, в этих высокогорных местах ольмекские артефакты залегают над пластами, содержащими находки керамических традиций местных коренных жителей, предшествующие ольмекскому периоду на целых 400 лет. Таким образом, не исключено, что рано или поздно появятся доказательства того, что ольмекские храмовые центры могли частично зависеть от появления первых государств на Мексиканском нагорье. Нельзя исключать даже то, что ольмекские поселения представляли собой колониальные форпосты – как предположили Греннес-Рейвиц и Коулмен [Grennes-Ravitz and Coleman 1966], это могли быть центры паломничества, вокруг которых существовала организованная торговля между тропическими низинами и засушливой центральной частью плато.

К востоку от мест, где располагалось ядро культуры ольмеков, находится полуостров Юкатан – ещё один регион, где путь к государственности как будто игнорировал экологические принципы. Здесь проживали майя – народ, который изобрёл сложную систему иероглифического письма и математической нумерации, оставил собственную историю, записанную в книгах в форме гармошки, проводил строгие астрономические наблюдения, разработал чрезвычайно точный солнечный календарь и создал мастерские образцы каменной скульптуры и кладки.

И всё же не стоит забывать, что южная половина полуострова Юкатан – регион, ныне известный под названием Петен [29], – покрыта густыми джунглями. В промежутке от 300 до 900 годов н. э. майя занимались посреди этого региона строительством многочисленных церемониальных центров. Норман Хаммонд [Hammond 1974] насчитал в южной части Юкатана 83 крупных объекта, удалённых друг от друга в среднем всего на 15 километров. В этих центрах были расположены искусно украшенные многокомнатные здания, симметрично сгруппированные вокруг мощёных центральных площадей; площадки для ритуальных игр; каменные плиты (стелы) с памятными датами, генеалогиями правителей и другой исторической информацией, которая ещё не расшифрована; алтари, испещрённые прочими иероглифическими текстами; массивные скульптуры богов и представителей знати. И над всем этим возвышаются огромные усечённые пирамиды, облицованные тёсаным камнем и увенчанные каменными храмами. Самым крупным из этих городищ является Тикаль, чьи храмовые пирамиды обрывисто возвышаются на 190 футов [57 метров] над уровнем площади. В VIII веке, в период своего максимального расцвета, Тикаль, возможно, насчитывал до 40 тысяч жителей вместе с прилегающей сельской местностью, а общая плотность населения этого региона оценивается в 250 человек на квадратную милю. Исходя из этих данных, можно предположить, что Петен был столь же густонаселённой территорией, как современная Европа. Крупнейшие центры майя, несомненно, являлись административными столицами небольших государств. Однако невозможно допустить, что майя создали свою государственность совершенно независимо от ранее существовавших государств в горной части Мексики. Теотиуакан, к которому мы вскоре обратимся, уже насчитывал несколько десятков тысяч жителей в тот момент, когда Тикаль только показался над верхушками деревьев. Теотиуакан находился на расстоянии более чем 600 миль [966 километров] от Тикаля, но военные и экономические ударные волны, которые расходились вовне от великих горных империй Мезоамерики, регулярно достигали и ещё более отдалённых регионов. Известно, что к 300 году н. э. Каминальюйю, город майя на Гватемальском нагорье, возвышавшийся над рекой Петен, оказался под влиянием Теотиуакана. В Каминальюйю, вероятно, находился военный гарнизон, который контролировал торговые пути между Петеном, побережьем Тихого океана и Мексиканским нагорьем. Датируемые периодом после 300 года н. э. коммерческие товары, стили живописи и архитектурные мотивы в центрах самого Петена не оставляют сомнений в том, что на майя оказывали воздействие события в центральной части нагорья. Кроме того, нельзя исключать, что между поздними протогосударствами или ранними классическими государствами нагорья и зарождающимися в Петене государствами майя действительно велись войны.

Торговля с соседями, проживавшими в горной местности, также могла приблизить майя к появлению государства. В регионе Петен отсутствуют собственные месторождения камней, пригодных для изготовления метатов и мано – ножей и наконечников метательных орудий. Эти предметы имели принципиальное значение для измельчения кукурузы и изготовления оружия для войны. Наряду с солью, они появлялись благодаря торговле с горными районами. В ранний период истории майя эта торговля могла способствовать увеличению дистанции между вождями, занимавшимися перераспределением ресурсов, и обычными людьми двумя способами. Во-первых, более влиятельные лица, равные по статусу государственной знати, с которой им приходилось иметь дело, могли добиваться более выгодных условий ведения торговли. А во-вторых, контроль над поступавшими извне стратегическими ресурсами мог вносить свою лепту в возможность установления контроля над зарождающимся крестьянством, занимавшимся производством продовольствия. Общий принцип заключается в том, что чем больше объём торговли, тем большие потоки ресурсов проходят через перераспределительную систему, и тем больше власть лиц, отвечающих за перераспределительные процессы.

Свидетельства, позволяющие рассматривать центры цивилизации майя в качестве вторичных государств, не исключают возможности того, что репродуктивное и экологическое давление, которое возникало внутри самого Петена, также могло способствовать процессу формирования государства. «Джунгли» Петена при ближайшем рассмотрении оказываются полны неожиданностей. Прежде всего, необходимо обратить внимание на их площадь, которая составляет всего 30 тысяч квадратных миль [77,7 тысячи кв. километров] – для сравнения, бассейн Амазонки и Ориноко занимает 2 млн квадратных миль [5,18 млн кв. километров]. Далее следует отметить своеобразную модель осадков в этом регионе. По мере продвижения на север от Петена к оконечности полуострова Юкатан годовой объём осадков уменьшается, а на смену лесам приходят колючие кустарники, кактусы и другие засухоустойчивые растения. В лесах центральной части Петена годовой объём осадков составляет лишь половину от уровня Амазонии и бассейна Ориноко. Сухой сезон в Петене исключительно суров, и как годовые, так и сезонные совокупные показатели подвержены экстремальным колебаниям. В марте и апреле может не выпасть ни капли дождя, а с февраля по май и даже непосредственно в сезон дождей зачастую стоит засуха. По утверждению К. Л. Ланделла,

«растительность здесь не отличается роскошью настоящего влажного леса, в связи с чем эти леса можно назвать квазивлажными. Средний уровень осадков составляет менее 1800 миллиметров – недостаточное максимальное количество для сохранения настоящего тропического леса в регионе с ярко выраженным сухим сезоном» [Lundell 1937].

Многие деревья Петена сбрасывают листья каждый сухой сезон, и эта тенденция усиливается во время засух. Иногда эти «джунгли» действительно становятся настолько засушливыми, что земледельцам даже не приходится делать «вырубки», чтобы расчистить садовые участки на следующий сезон, выжигая подлесок. Главная задача в таких ситуациях заключается как раз в том, чтобы не допустить распространения пожаров.

А теперь самое время упомянуть о своеобразном геологическом строении полуострова Юкатан. Формирующие его горные породы состоят почти исключительно из пористого известняка – отсюда и необходимость завозить камни для помола кукурузы из горных территорий. В силу этого обстоятельства здесь мало постоянных рек и озёр, поскольку основная часть осадков стремительно просачивается сквозь известняк и полностью исчезает без необходимости в каком-либо поверхностном стоке. В сухой сезон здесь даже не хватает питьевой воды, за исключением тех мест, где в известняке присутствуют естественные водные скважины с глиняным дном, у которых произошла закупорка внутренних дренажных каналов.

Поэтому самые первые деревни майя вполне ожидаемо располагались вблизи двух единственных постоянных рек на полуострове Юкатан – Усумасинте на юго-западе и реке Белиз на юго-востоке. Около 600 года до н. э. окрестности Тикаля, похоже, ещё были необитаемы, и это позволяет предположить, что земледельцы начали колонизировать внутренние лесные районы лишь после того, как были заселены благоприятные места вблизи от рек. Эти колонисты, должно быть, напоминали яномамо и других не имеющих лодок «пеших индейцев», которые обитают в тех зонах Амазонии и бассейна Ориноко вдали от главных рек, где имеется недостаток белковой пищи. Но уже через некоторое время благодаря особенностям геоморфологии и климата региона Петен возникнет ситуация, не имеющую аналогов в Амазонии.

Первые земледельцы Петена не могли равномерно распространяться по лесам по собственному усмотрению. Поселения приходилось располагать рядом с упомянутыми водными скважинами, полагаясь на то, что они не пересохнут во время сильной засухи. Известно, что в дальнейшем в известняковых породах были выкопаны так называемые чултуны – искусственные цистерны глубиной до 66 футов [20 метров], которые замазывались известковым цементом, чтобы обеспечить запасы пресной воды. Некоторые чултуны строились под мощёными площадями церемониальных центров, которые во время ливней выступали в качестве водосборных бассейнов. В одной современной деревне в Кампече питьевую воду в сухое время года приходится добывать, спускаясь на 450 футов [135 метров] вниз через подземную пещеру. Все древние поселения майя, включая Тикаль и другие центры Петена, были построены поблизости от искусственных или естественных накопительных колодцев или резервуаров. Самая известная из естественных скважин, или сенотов, расположена рядом с Чичен-Ицей, центром позднего периода истории майя на севере Юкатана. Большое количество человеческих костей и золотых артефактов, извлечённых со дна этой скважины, свидетельствует о том, что туда бросали людей и ритуальные предметы с целью умилостивить богов воды. Таким образом, совершенно вероятно, что первые поселения в Петене, как правило, увеличивались, преодолев ту точку, в которой обычно происходит раскол деревень в тропических лесах. Эта гипотеза снимает проблему, которая содержится в допущении, что церемониальные центры майя исходно проросли из царства небесного в царство земли и воды. У земледельцев майя имелись очень прагматичные основания для того, чтобы не бежать в окрестные леса, когда их вожди-перераспределители начинали выступать в роли царей, а не муми.

Следующий стоящий перед нами вопрос заключается в том, каким образом майя под предводительством своих вождей-перераспределителей удалось увеличить плотность населения до уровня, который в 250 раз превышал тот, что был достигнут в территориях между Амазонкой и Ориноко. Общая гипотеза археологов заключается в том, что древние майя возделывали земли Петена точно так же, как их современные потомки, с помощью так называемой подсечноогневой системы. Однако это явно невозможно.

Подсечно-огневое земледелие является разновидностью сельского хозяйства, которая хорошо подходит для регионов с обильным лесным покровом и высокими темпами его регенерации. Смысл подсечно-огневой системы заключается в том, чтобы использовать участок леса в течение нескольких лет, а затем дать ему побыть под паром достаточное время для того, чтобы деревья снова выросли, после чего использовать его снова. «Подсечкой» в данном случае называется практика вырубки небольших деревьев, лиан и кустарников, которым затем надо дать высохнуть и далее сжечь. В результате сжигания, которое обычно проводится перед началом сезона дождей, образуется слой пепла, выступающий в качестве удобрения. Продовольственные культуры высаживают прямо в покрытую пеплом почву, бросая семена в лунки или бугорки без необходимости вспашки. После этого в течение двух-трёх сезонов можно снимать большие урожаи кукурузы, бобов, кабачков и других культур. В дальнейшем из окружающих лесов, которые остаются не вырубленными, распространяются сорняки, паразитирующие на поле, а одновременно удобряющая почву зола вымывается осадками. Вскоре приходится искать новый участок. Подсечно-огневое земледелие способно приносить значительный урожай на единицу площади и трудозатрат при условии, что между каждым очередным сжиганием леса выдерживается интервал, достаточный для существенного восстановления деревьев и кустарников. Чем больше золы, тем выше урожайность. Чем дольше промежуток, пока лес остаётся под паром, тем больше древесины можно будет использовать для получения золы. По этой причине подсечно-огневые земледельцы Юго-Восточной Азии называют себя «пожирателями леса». Чем короче период под паром, тем ниже урожайность. В тропических лесах урожайность может стремительно сокращаться не только потому, что массивные ливневые дожди быстро вымывают питательные вещества из почвы, но и потому, что с каждым годом, пока поле постоянно используется, сорняки растут всё гуще.

Подсечно-огневая система, несомненно, использовалась самыми первыми земледельческими народами, которые пришли на территорию Петена, но не могла оставаться основным способом натурального хозяйства во время перехода к государству и в последующий период. Деннис Пьюлстон из Университета Миннесоты на основании подсчёта мест, где обнаружены руины жилья майя, предположил, что плотность населения в окрестностях Тикаля составляла 2250 человек на квадратную милю, а на территории между Тикалем и соседним Уаксактуном – 750 человек на квадратную милю. При использовании подсечно-огневой системы поддерживать такую плотность населения невозможно. Шерборн Кук, рассматривая территорию Петена в целом, указывает, что с помощью подсечно-огневой системы можно было выращивать достаточно кукурузы, бобов и кабачков для поддержания общей численности населения в 1,5 млн человек. Однако эти расчёты предполагают, что земледельцы были равномерно распределены по всему лесу и могли свободно перемещаться на новые расчищенные участки по мере истощения продуктивности прежних. Ни одно из этих допущений не является верным, поскольку в них не учитываются ограничения, которые сухой сезон налагает на доступность питьевой воды. Кроме того, в сезон дождей в низинах возникает противоположная проблема избытка влаги, так что они оказываются слишком заболоченными, чтобы их можно было использовать без рытья дренажных канав.

Теоретически картина происходившего представляется ясной. По мере роста населения Петена цикл подсечно-огневого земледелия должен был интенсифицироваться, что приводило к сокращению времени, в течение которого земля могла оставаться под паром перед очередным выжиганием леса, а следовательно, к снижению эффективности. Это обстоятельство заложило основу для принятия и распространения более эффективной системы с более высокими начальными затратами, которая, в свою очередь, послужила основой для формирования ещё более высокой плотности населения и появления первых микрогосударственных образований. Но какова была природа этой новой, более продуктивной системы? Есть опасения, что мои теоретические рассуждения здесь опережают археологические факты, однако по некоторым обнадёживающим признакам можно судить, что недостающие свидетельства вскоре обнаружатся.

Одним из решений, принятых майя, когда эффективность подсечно-огневого земледелия снизилась, была высадка рощ хлебного ореха (Brosimum alicastrum). Как отмечал К. Л. Ланделл ещё в 1930-х годах, именно это растение является наиболее распространённым из всех деревьев, покрывающих руины церемониальных центров Петена. Когда археологи с пафосом рассказывают о том, как им приходилось вырубать джунгли, чтобы открыть чудеса архитектуры и скульптуры майя, они, как правило, забывают добавить, что растения, которые они вырубали, представляли собой разросшийся фруктовый сад. Разумеется, для древесных культур характерные высокие стартовые затраты: требуется ждать несколько лет, прежде чем они начнут окупать вложенный в них труд, – однако они очень продуктивны в расчёте на единицу площади и трудозатрат. Деннис Пьюлстон, недавно обнаруживший, что каждый дом в Тикале был окружён рощей хлебных орехов [30], пришёл к выводу, что именно это растение обеспечивало 80 % калорий, потребляемых жителями Тикаля в IX веке н. э. [Puleston and Puleston 1971]. Впрочем, существуют и другие альтернативы, которые, возможно, просто были упущены из виду тем поколением археологов, которые придерживались мнения, будто храмы майя были спущены с небес на золотых нитях, а не построены руками людей, которые хотели знать, где им добыть в очередной раз пропитание. В связи с этим одним из самых важных открытий, когда-либо сделанных специалистами, изучающими майя, может оказаться находка, обнаруженная в 1975 году Реем Мейтинеем в Эцне (Кампече). Изучая аэрофотоснимки, сделанные в сезон дождей (другие исследователи ограничивались подобной съёмкой в сухой сезон, когда условия были «лучше»), Мейтиней обнаружил сеть каналов, рвов и водохранилищ, которые радиально отходили от церемониального центра. Из-за густой листвы, покрывающей их в сезон дождей, и того обстоятельства, что вода в них высыхает в сухое время года, эти сооружения трудно обнаружить только с помощью наземной съёмки.

В длину эти каналы достигают примерно милю [1,6 километра], в ширину – сто футов [30 метров], а глубина их составляет около десяти футов [3 метра]. Мейтиней предполагает, что они использовались для забора питьевой воды, полива прилегающих садов вручную и в качестве источника тины, позволявшей улучшать плодородность земель под паром. Можно добавить и ещё один смысл их создания. В отдельных территориях эти каналы позволяли выращивать два урожая в год: один – на осушаемых низинных землях в сезон дождей, а другой – на влажной размякшей почве в сухой сезон. Хотя Эцна расположена за пределами центральной части Петена, то обстоятельство, что созданную там систему контроля над водоснабжением не удавалась обнаружить так долго, означает, что все предположения об отсутствии интенсивных систем земледелия в самом Петене следует отбросить.

Теперь мы подобрались к самому впечатляющему аспекту жизни майя в Петене. После 800 года н. э. строительство прекращалось в одном центре цивилизации майя за другим, памятных надписей больше не делалось, храмы захламлялись хозяйственным мусором, а любая государственная и церковная деятельность в Петене прекратилась более или менее внезапно. Авторитетные исследователи не пришли к единому мнению относительно того, насколько быстро сокращалось население. Однако к моменту прибытия испанцев плотность населения на территории Петена давно уже вернулась к уровню, характерному для догосударственных времён, или даже была ещё ниже, и эта территория остаётся практически незаселённой по сей день. Столь же резкий коллапс в то или иное время пережили и многие другие государственные системы Мезоамерики Доколумбовой эпохи, включая Теотиуакан. Но уникальность майя в Петене заключается в том, что там необратимо исчезли не только государства, но и всё их население. В центральной части Мексиканского нагорья за политическим распадом обычно следовал подъём новых, более крупных государств и империй, охватывавших территорию и население своих предшественников. Таким образом, коллапс майя предполагает, что государство в Петене развивалось на необычайно уязвимой экологической базе, которую было невозможно восстановить, как только она рухнула.

Как именно майя разрушили свою экологическую базу, можно будет узнать только после того, как мы лучше поймём, каким образом сочетались различные компоненты их сельскохозяйственной системы. На данный момент лучше всего остановиться на том, что у каждого из этих компонентов был собственный предел, до которого его можно было довести, после чего следовал откат назад с разрушительными последствиями. Подсечно-огневое земледелие с коротким периодом пребывания земли под паром может превратить джунгли в постоянные луга. В самом центре региона Петен располагается огромная травянистая саванна, которая, вероятно, возникла в результате чрезмерного выжигания лесов. Исчезновение лесов, в свою очередь, приводит к эрозии почв на склонах холмов. Почвенный покров на возвышенностях Петена крайне неглубок и легко утрачивается без защиты при помощи растительного покрова. Кроме того, эрозия может нанести ущерб системам контроля над водными ресурсами в низменных территориях, поскольку приводит к накоплению избыточного ила в каналах и водохранилищах. Наконец, вторжение в лесной покров на такой большой территории, как Петен, может легко изменить региональную модель годового количества осадков – сухой сезон станет длиннее, а частота и резкость засушливых периодов увеличится.

Фактические сценарии гибели каждого из центров Петена могли несколько отличаться друг от друга: одни из них могли погубить неурожай и голод, другие – восстания, третьи – военное поражение, а также эти факторы могли по-разному сочетаться в зависимости от локальных условий. Но основополагающим процессом, несомненно, было истощение хрупких почвенных и лесных ресурсов до столь слабого уровня, что для их восстановления потребовались столетия без использования человеком.

Чем бы в точности ни был вызван коллапс цивилизации майя, причина доминирования горных территорий в Мезоамерике представляется очевидной. Способность полузасушливых долин центральной части Мексиканского плато пережить серию сельскохозяйственных интенсификаций превышала аналогичную способность квазитропических лесов, в которых обитали майя. Поэтому теперь необходимо обратиться к тому, как этот процесс интенсификации функционировал в истории Теотиуаканской империи.

Долина Теотиуакан является частью долины Мехико, расположенной примерно в 27 милях к северо-востоку от центра нынешней столицы Мексики. Как и в долине Теуакан, где Ричард Макнейш обнаружил древнейшие одомашненные растения, в долине Теотиуакан постоянных сельских поселений не существовало до I тысячелетия до н. э. Между 900 и 600 годами до н. э. деревни располагались в пределах лесистой верхней части склонов долины, ниже линии ранних заморозков, но достаточно высоко, чтобы использовать преимущества дополнительных осадков, выпадающих на склонах холмов. Та разновидность сельского хозяйства, которой занимались жители этих первых деревень, несомненно, представляла собой определённую форму подсечно-огневого земледелия. К 600–300 годам до н. э. на менее значительных высотах у края подножья долины образовалось несколько более крупных деревень, которые, предположительно, использовали выгоды аллювиальных почв и практиковали примитивные формы ирригации. В следующий период (300–100 годы до н. э.) поселения вырастали прямо на берегу долины, причём одно из них – ядро, из которого вырастет город Теотиуакан, – уже насчитывало несколько тысяч человек. Перемещение людей со склонов к подножью долины позволяет с уверенностью предположить, что в этих местах происходило увеличение репродуктивного давления в результате интенсификации и истощения, вызванных подсечно-огневой системой, в особенности в результате вырубки лесов и эрозии. По мере снижения производительности труда в подсечно-огневом земледелии появилось необходимость в затрате ресурсов и труда для строительства ирригационных сооружений. Многочисленные крупные источники, питаемые водой, которая просачивалась через пористые вулканические склоны холмов в подножье долины, сформировали основу ирригационной системы Теотиуакана и используются по сей день. По мере увеличения количества жителей центрального поселения сеть напоминающих по размеру реки каналов, питаемых источниками, в дальнейшем использовалась для орошения примерно 14 тысяч акров [5666 гектар] высокопродуктивных сельскохозяйственных земель, на которых можно было собирать два урожая.

После 100 года н. э. город Теотиуакан быстро рос, достигнув пика численности населения, составлявшего в VIII веке н. э., возможно, 125 тысяч человек. Детальная картографическая схема, которую составил Рене Миллон из Университета Рочестера [Millon 1973], демонстрирует, что город был разделён на спланированные кварталы и районы, в каждом из которых были собственные ремесленные специальности, этнические анклавы, храмы, рынки, роскошные каменные и оштукатуренные жилища богатых и влиятельных людей, а также мрачные многокомнатные дома для обычных людей – в общей сложности насчитывалось около 2200 жилых домов. Кроме того, Миллон насчитал более 400 мастерских, которые специализировались на изготовлении инструментов из обсидиана, и более 100 керамических мастерских. Самые большие и богато украшенные здания были выстроены вдоль огромной ступенчатой главной улицы, которая протянулась по всей длине города почти на две мили с севера на юг. Центральный монумент города – так называемая Пирамида Солнца, выполненная в технике полубутовой кладки, – простирался на 700 футов [215 метров] в каждую сторону и имел высоту в 200 футов [64 метра].

Около 700 года н. э. Теотиуакан пережил катастрофический коллапс – возможно, это произошло в результате сожжения и разграбления города, связанного с возвышением новой имперской державы – тольтеков, чья столица находилась в каких-то двух десятках миль в долине Тула. Однако моя гипотеза заключается в том, что прежде всего в этом было виновно истощение окружающей среды, хотя исчерпывающие доказательства этого отсутствуют. Объём воды, вытекающей из источников, меняется в зависимости от количества осадков. Небольшое постоянное уменьшение объёма воды, поступающей из источников, и уровня грунтовых вод в подножье долины могло заставить многих людей покинуть город. Известно, что по мере роста города и использования всё большего количества древесины для балок и стропил при строительстве домов, в качестве топлива для приготовления пищи и изготовления известковой штукатурки происходило исчезновение лесов по всё более масштабному периметру. Это сведение лесов производилось в достаточно больших масштабах, для того чтобы изменилась структура осадков и стока на верхних склонах долины.

Существовало одно техническое решение водной проблемы, которое жители Теотиуакана не пытались испробовать, за исключением очень редких случаев. Оно заключалось в использовании мелкого озёра и болотистых земель, которые граничили с долиной Теотиуакана на юго-западе и в те времена, вероятно, были связаны с озером Тескоко – крупным полупресным водоёмом, который покрывал основную часть прилегающей долины Мехико. Чтобы использовать края этого озера, требовалось прорыть дренажные канавы и сформировать насыпи с помощью извлечённой земли. Эта процедура была куда более затратной, чем иные формы орошения, и уже после 1100 года н. э. жители долины Мехико больше не могли обходиться без высоких начальных издержек, необходимых для этой разновидности сельского хозяйства. Сеть водоотводящих каналов и земляных насыпей, обеспечивавших прекрасное плодородие, постоянно увеличивалась за счёт дальнейшего извлечения грунта и распространялась по берегам озера, став основой жизнеобеспечения для полудюжины враждующих между собой политий. Одной из них было государство ацтеков, которое станет последней имперской державой индейцев в Северной Америке. Поскольку столица ацтеков Теночтитлан находилась на острове, соединённом с берегом дамбой, они обладали военным преимуществом над своими соседями и вскоре контролировали весь этот озёрный регион. По мере роста населения, достигшего небывалой плотности, остроконечные насыпи вклинивались уже в само озеро при помощи вываливания грязи поверх кустарников, стеблей кукурузы и ветвей деревьев, в результате чего появились невероятно плодородные чинампы – «плавучие сады» (которые, конечно же, не могли плавать).

Первоначально таким образом использовались только пресноводные рукава озера. Однако по мере увеличения территорий, которые занимали чинампы, ацтекские инженеры пытались снизить солёность полупресных участков озера, осушая их и наполняя пресной водой, поступавшей через сложную систему акведуков и шлюзовых ворот.

Таким образом, оценивая в ретроспективе последовательность этапов развития долины Теотиуакана и всей долины Мехико в течение тысячелетия с 200 по 1200 годы н. э., можно выделить три масштабные фазы интенсификации сельского хозяйства, за которыми последовали три сдвига в способе производства: во-первых, это интенсификация подсечно-огневого земледелия на холмах; во-вторых, ирригация с помощью каналов, питаемых родниками; в-третьих, возведение чинампов. На каждом из этих этапов требовались всё более значительные затраты на старт проектов и строительство, но в конечном итоге всякий раз удавалось поддерживать более высокую плотность населения, а государства становились всё более крупными и могущественными. За упомянутую тысячу лет население долины Мехико выросло с нескольких десятков тысяч до 2 млн человек, а масштаб политического контроля при этом увеличился с одной-двух долин до целого субконтинента. Согласно старой теории прогресса, направленного вперёд и вверх, неуклонное наращивание сельскохозяйственного производства должно предполагать, что ацтеки и их соседи всё больше пользовались благами «высокой цивилизации» – именно такую формулировку без колебаний используют применительно к ним антропологи. Впрочем, как вскоре станет ясно, она совершенно неуместна.

Глава IX. Царство каннибалов

Для Кортеса и его людей, в 1519 году прибывших в Мексику, – этих методичных, хорошо натренированных в военном деле мясников, которые представляли страну, давшую миру инквизицию, – жестокость и кровопролитие были в порядке вещей. Должно быть, они не сочли большой неожиданностью, что ацтеки столь же методично приносили в жертву человеческие существа, как испанцы и другие европейцы ломали людям кости на дыбе, отрывали им руки и ноги, привязывая жертву верёвками к двум лошадям, и пускали в расход женщин, обвинённых в колдовстве, сжигая их на кострах. И всё же испанцы были не вполне готовы к тому, что обнаружили в Мексике.

Нигде в мире больше не возникло государственной религии, в искусстве, архитектуре и ритуалах которой настолько последовательно господствовали бы насилие, упадок, смерть и страдание. Нигде больше стены и площади великих храмов и дворцов не предназначались для настолько концентрированной демонстрации человеческих челюстей, клыков, ногтей, когтей, костей и разинувших рты отрубленных голов. Рассказы из первых уст, оставленные Кортесом и его товарищем-конкистадором Берналем Диасом, не оставляют сомнений в религиозном значении этих жутких образов, запечатлённых в камне. Боги ацтеков поедали людей, их сердца и пили человеческую кровь, а декларируемая функция ацтекских жрецов заключалась в том, чтобы поставлять всё новые человеческие сердца и человеческую кровь, дабы безжалостные божества не разгневались и не навредили людям, не наслали болезни и засуху и не сожгли весь мир.

Внутреннее убранство главного ацтекского храма испанцы впервые увидели после того, как были приглашены туда Монтесумой – последним из ацтекских императоров. Сам Монтесума ещё не догадывался о намерениях Кортеса – вскоре эта ошибка окажется для него роковой, – когда предложил испанцам подняться по 114 ступеням храмов-близнецов богов Уицилопочтли и Тлалока, которые стояли на вершине самой высокой пирамиды Теночтитлана, расположенной в центре сегодняшнего города Мехико. Пока они совершали это восхождение, писал Берналь Диас, их взору открывались другие храмы и святилища, «все как один сверкающие белизной». На открытом пространстве на вершине пирамиды «стояли огромные камни, на которые ацтеки клали несчастных индейцев для совершения жертвоприношений». Здесь же находились «громоздкое изображение, напоминающее дракона, и другие фигуры злобного вида, – и много крови было пролито в тот самый день». А затем Монтесума позволил им увидеть изображение Уицилопочтли с «очень широким лицом и чудовищными и страшными глазами», перед которым «были сожжены сердца трёх индейцев, принесённых ацтеками в жертву в тот день». Стены и двери храма «были настолько забрызганы и покрыты кровью, что стали чёрными», а «от всего этого места шла мерзкая вонь». В храме Тлалока всё также было залито кровью – «и стены, и алтарь, а вонь стояла такая, что мы едва смогли дождаться момента, когда оттуда выйдем».

Главным источником пищи ацтекских богов были военнопленные, которых вели по ступеням пирамид к храмам под конвоем четырёх жрецов, укладывали на спину в позе орла на каменный алтарь и рассекали грудь с одной стороны обсидиановым ножом, которым орудовал пятый жрец. Затем у жертвы вырывали сердце – в сохранившихся описаниях обычно упоминается, что оно ещё билось, – и сжигали в качестве подношения богам. После чего тело сбрасывалось вниз, чтобы оно катилось по ступеням пирамиды, которым придали специальную крутую форму, подходящую для этой задачи.

Иногда некоторым жертвам – вероятно, это были особенно могучие воины – предоставлялась привилегия некоторое время защищаться, прежде чем их убьют. Вот как описывал эти «потешные» сражения Бернардино де Саагун, крупнейший историк и этнограф ацтеков:

«Сражаясь с другими пленниками, они сбивали их с толку, привязывая за талию верёвкой, которая проходила через отверстие в круглом камне, напоминавшем жернов мельницы, причём [верёвка] была достаточно длинной, чтобы [пленник] мог обойти весь камень по окружности. Ему давалось оружие, которым он мог сражаться, а против него выходили четверо воинов с мечами и щитами, которые поочерёдно обменивались с пленниками ударами мечей, пока он не оказывался поверженным» [de Sahagún 1950: 4].

За два-три столетия до этих событий сам правитель государства ацтеков явно был не прочь разделаться с несколькими жертвами собственными руками. Приведём знаменитое описание расправы над захваченными пленниками из народа миштеков, которое оставил доминиканский монах Диего Дуран:

«Вошли пятеро жрецов и потребовали выдать им пленника, стоявшего первым в шеренге… Каждого пленника они подводили к месту, где стоял правитель, и, заставив его встать на камень, служивший изображением солнца и напоминавший его внешне, валили его на спину. Один жрец хватал пленника за правую руку, другой – за левую, третий – за левую ногу, четвёртый – за правую, а пятый жрец связывал ему шею верёвкой и прижимал его к камню так, что тот не мог пошевелиться.

Правитель поднимал нож над головой и затем наносил им удар в грудь пленника. Вскрыв её, он извлекал оттуда сердце и высоко поднимал его, сжав в руке, в качестве подношения солнцу. Когда сердце остывало, правитель бросал его в круглую впадину, зачерпнув немного крови жертвы и разбрызгивая её в направлении солнца» [Duran 1964: 121].

Не все жертвы ацтеков были военнопленными – помимо них, богам приносилось в жертву значительное количество рабов. Кроме того, ацтеки отбирали некоторых юношей и девушек для того, чтобы они служили воплощением определённых богов и богинь, и на протяжении года, предшествовавшего их казни, с ними обращались чрезвычайно бережно и нежно. Во Флорентийском кодексе – книге, написанной в XVI веке на ацтекском языке науатль [31], – присутствует следующий рассказ о смерти женщины, игравшей роль богини Истаксиуатль:

«И вот, когда они убили пленников, только [затем] настал черёд [воплощения] Истаксиуатль; "богиня" явилась в самый последний момент. Она оставалась напоследок, когда они закончили своё дело. После того, как было совершено жертвоприношение пленников, они положили её на жертвенный камень, распластав её на спине. Они ухватились за неё, дёргали и тянули её за руки и за ноги, сильно выпячивая её грудь, прогибая её спину и изо всей мочи оттягивая её голову по направлению к земле. Затем они придавили её шею, плотно прижав к ней нос рыбы-меч – колючий и остроконечный, с шипами по обе стороны.

Всё это время палач оставался на своём месте, но затем встал и рассёк ей грудь.

И вот, когда он вскрыл ей грудь, кровь забила высоким фонтаном; она хлынула, брызнув далеко вперёд, как будто закипела.

А когда это было сделано, палач поднял её сердце в качестве приношения [богу] и поместил его в сосуд, который именовался у них зелёным каменным кувшином.

Пока всё это происходило, громко трубили в трубы. А когда всё закончилось, они спустили вниз тело и сердце [подобия] Истаксиуатль, завёрнутые в драгоценную мантию» [de Sahagún 1950: 589].

Впрочем, подобные проявления почтительности к жертве были малочисленными и редкими. Подавляющее большинство жертв не поднимались по ступеням пирамиды с радостью, успокаиваемые перспективой, что они вот-вот осчастливят какого-то бога. Многих из них приходилось тащить за волосы:

«Когда хозяева пленников вели своих рабов в храм, где их предстояло умертвить, жертв держали за волосы. А когда они поднимались по ступеням пирамиды, некоторые пленники падали в обморок, и тогда хозяева поднимали их и тащили за волосы к жертвенному камню, где им предстояло умереть».

Ацтеки были не первыми обитателями Мезоамерики, которые приносили в жертву людей. Известно, что такие же практики существовали у тольтеков и майя, поэтому можно сделать обоснованный вывод, что все крутобокие и имевшие площадку на вершине пирамиды этого региона предназначались в качестве сцены для зрелищ, в ходе которых человеческие жертвы скармливались богам. Кроме того, человеческие жертвоприношения не были изобретением государственных религий. Исходя из свидетельств об обществах охотников-собирателей и деревенских жителей на всём американском континенте и во многих других территориях планеты, можно предположить, что человеческие жертвоприношения возникли задолго до появления государственных религий.

Индейские общества от Бразилии до Великих равнин Северной Америки регулярно совершали ритуальные человеческие жертвоприношения, чтобы заполучить определённые выгоды. Практически у каждого элемента ритуала ацтеков обнаруживается свой предвестник в верованиях и практиках обществ охотников-собирателей и деревенских жителей. Свои прецеденты имелись даже у акцента на такой специфической «хирургической» процедуре, как вырывание сердца. Ирокезы, например, соперничали друг с другом за привилегию съесть сердце храброго пленника, чтобы обрести частицу его доблести (см. [Scheele 1950: 101]). Главными жертвами везде, где были распространены подобные практики, становились попавшие в плен мужчины. Перед убийством их прогоняли сквозь строй, избивали, забрасывали камнями, жгли, уродовали или подвергали другим видам пыток и издевательств. Иногда их привязывали к кольям и давали дубину, чтобы они могли защищаться от своих мучителей. В отдельных случаях одного или двух пленников содержали в течение длительного времени, предоставляя им хорошее питание и наложниц.

Ритуальное жертвоприношение военнопленных у племенных и деревенских народов обычно сопровождалось поеданием всего тела жертвы или его части. Благодаря рассказам одного очевидца – немецкого моряка Ганса Штадена, чей корабль потерпел крушение у побережья Бразилии в начале XVI века (см. [Métraux 1945]), – у нас имеется наглядное представление о том, как одно из таких племён, называвшееся тупинамба, сочетала ритуальные жертвоприношения с каннибализмом.

В день жертвоприношения пленника, обвязанного верёвкой вокруг талии, тащили на площадь. Его окружали женщины, которые оскорбляли его и издевались над ним, однако пленнику позволялось дать волю своим эмоциям и бросать в женщин фрукты или керамические черепки. Тем временем старухи, разрисованные в чёрный и красный цвета и надевшие ожерелья из человеческих зубов, выносили на улицу разукрашенные вазы, в которых предстояло сварить кровь и внутренности жертвы. Мужчины передавали из рук в руки ритуальную дубинку, которая использовалась для убийства, чтобы «обрести силу, которая затем позволит захватить других пленников». Палач был одет в длинный плащ из перьев, за ним следовали родственники, которые пели и били в барабаны. При этом палач и пленник насмехались друг над другом. Пленнику давалось достаточно свободы, чтобы он мог уклоняться от ударов, а иногда ему в руки вкладывали дубинку, чтобы он мог защищаться, хотя и не имел возможности нанести ответный удар. Когда, наконец, его череп был раздроблен, все «закричали и засвистели». Если в то время, пока этот человек находился в плену, ему предоставлялось жена, предполагалось, что она должна пролить слёзы над его телом, а затем присоединиться к дальнейшему пиршеству. В этот момент старухи «бросались пить ещё тёплую кровь», дети окунали в неё руки, а «матери мазали кровью соски, чтобы даже младенцы могли её отведать».

Далее тело разрезали на четыре части и готовили на жаровне, пока «старухи, больше всего охочие до человеческой плоти», слизывали жир, капающий с брёвен, из которых была сооружена жаровня. Примерно два века спустя и за несколько тысяч миль к северу от Бразилии иезуитские миссионеры стали свидетелями похожего ритуала среди гуронов в Канаде (см. [Thwaites 1959: XIII, 59–79]). Их жертвой оказался один ирокез, захваченный вместе с несколькими товарищами, когда они ловили рыбу на озере Онтарио. Руководивший ритуалом вождь гуронов пояснил, что Солнце и бог войны будут довольны тем, что они собираются сделать. Важно было не убивать жертву до рассвета, поэтому вначале требовалось сжечь только её ноги. Кроме того, в течение этой ночи никому нельзя было вступать в половую связь. Пленника со связанными руками, то кричащего от боли, то поющего песню о вызове на бой, которую учили в детстве как раз для таких случаев, завели в дом, где на него набросилась толпа, вооружённая факелами с горящей корой. Пока пленник метался из одного конца комнаты в другой, одни гуроны хватали его за руки, «грубой силой ломая ему кости, а другие протыкали ему уши палочками, которые там и оставляли». Всякий раз, когда казалось, что пленнику вот-вот наступит конец, вмешивался вождь, «приказывая им прекратить мучения – по его утверждению, было важно, чтобы пленник увидел дневной свет». На рассвете его вывели на улицу и заставили взобраться на платформу, сооружённую на деревянном помосте, чтобы вся деревня могла наблюдать за тем, что с ним происходит, – этот помост служил сценой священнодействия, выполнявшей ту же функцию, что и пирамиды, которые воздвигались для аналогичных целей в государствах Мезоамерики. Теперь за истязание пленника принялись четверо мужчин. Они выжигали ему глаза, прикладывали к плечам раскалённые томагавки, засовывали раскалённые клейма в горло и прямую кишку. Когда стало ясно, что жертва почти при смерти, один из палачей «отрубил ей ногу, другой – руку, а третий почти одновременно отсёк голову от плеч и бросил её в толпу, где кто-то её поймал», чтобы отнести вождю, который затем устроил «по этому случаю пиршество». Туловище жертвы было съедено в тот же день, а по дороге домой миссионеры встретили человека, «который нёс на вертеле одну из полузажаренных рук пленника».

Здесь необходимо сделать небольшое отступление, рассмотрев те интерпретации данных ритуалов, которые связывают их с некими врождёнными человеческими импульсами. Особый интерес представляют изощрённые теории, сформулированные в рамках фрейдистской традиции, где утверждается, что пытки, человеческие жертвоприношения и каннибализм поддаются пониманию в качестве выражения инстинктов любви и агрессии. Например, Эли Саган [32] в одной из недавних работ [Sagan 1974] утверждал, что каннибализм представляет собой «наиболее фундаментальную разновидность человеческой агрессии», поскольку он предполагает компромисс между любовью к жертве в виде её поедания и убийством жертвы, поскольку она вызывает фрустрацию у того, кто его совершает. Всё это якобы и объясняет, почему к жертвам иногда относятся с огромной добротой, прежде чем начнут их пытать – палачи, мол, попросту воспроизводят свои отношения любви-ненависти с собственными отцами. Однако при таком подходе невозможно прояснить то обстоятельство, что для пыток, жертвоприношений и поедания пленников необходимы собственно пленники, а их невозможно захватить без ведения войны. Выше уже отмечалось, что теории, которые возводят войны к общечеловеческим инстинктам, бесполезны для объяснения вариаций в интенсивности и стилистике межгрупповых конфликтов и вводят в опасное заблуждение, поскольку подразумевают, что война является чем-то неизбежным. По той же самой причине бесполезны и опасны попытки понять с точки зрения конфликтующих друг с другом всеобщих инстинктов любви и ненависти то, почему пленных иногда балуют, а затем пытают, приносят в жертву и съедают. Дело в том, что пленных балуют, пытают, приносят в жертву и едят не всегда, поэтому любая теория, ставящая задачу объяснить, почему весь этот комплекс действий вообще имеет место, должна быть в состоянии объяснить и ситуацию, когда он отсутствует. Поскольку рассматриваемые действия представляют собой одну из составляющих такого процесса, как вооружённый конфликт, их объяснение следует искать прежде всего в военных издержках и выгодах – в переменных, которые отражают масштаб, политический статус, военные технологии и логистику участников боевых действий. Например, взятие пленных само по себе является действием, которое зависит от способности боевого отряда избежать контратак и засад на обратном пути, когда его участники обременены вражескими пленниками, не проявляющими особого желания идти вместе с ними. Если такая группа невелика и ей требуется преодолеть значительные расстояния, перемещаясь по территориям, где противник может нанести ответный удар, прежде чем им удастся достичь безопасного места, от захвата пленных можно полностью отказаться. В таких обстоятельствах обратно можно принести только какие-то части вражеских тел, чтобы подтвердить количество потерь у неприятеля, требуемого для получения социальных и материальных поощрений, которые полагаются тем, кто проявил выдающееся поведение и храбрость в бою. Собственно, именно отсюда происходит широко распространённый обычай забирать с собой головы, скальпы, пальцы и прочие части тел противника вместо целого живого пленника.

Как только пленника приводят в деревню, можно ожидать, что отношение к нему во многом будет определяться способностью его хозяев извлекать выгоды из принудительного труда и заниматься организацией этого процесса, в чём и заключается решающее различие между политическими системами до и после возникновения государства. Когда пленников мало, а появляются они редко, нет ничего удивительного в том, что какое-то время к ним будут относиться как к почётным гостям. Не исключено, что в сознании похитителей могут присутствовать психологически амбивалентное отношение к пленнику, но, сколь бы глубоким оно ни было, пленник представляет собой ценное имущество, ради которого его хозяева буквально рисковали жизнью. В то же время возможность каким-то образом включить его в группу, к которой принадлежат похитители, как правило, отсутствует, а поскольку пленника нельзя отправить обратно неприятелю, его нужно убить. Собственная жуткая экономика имеется и у пыток. Если, как гласит пословица, быть замученным – значит умереть тысячью смертей, то пытать одного несчастного пленника – значит убить тысячу врагов. Кроме того, пытки – это ещё и зрелище, развлечение, которое прошло проверку временем и с одобрением воспринимается зрителями на протяжении веков. Это не подразумевает утверждения, что человеческая природа состоит в получении удовольствия от вида кровоподтёков, ожогов и расчленения других людей. Однако обращать неослабевающее внимание на необычные зрелища и звуки, такие как кровь, хлещущая из ран, громкие пронзительные крики и вой, действительно является одной из составляющих человеческой природы – да и то многие из нас в ужасе отворачиваются от всего этого.

Опять же, суть дела не в том, что мы инстинктивно наслаждаемся наблюдением за тем, как страдает другой человек, а в том, что мы способны научиться получать от этого удовольствие. Осознание этой способности было важным моментом для таких обществ, как тупинамба и гуроны. Их представителям приходилось обучать собственное молодое поколение тому, как проявлять безжалостную жестокость по отношению к врагам на поле боя. Подобные уроки усваиваются легче, когда появляется понимание, что враг поступит с вами точно так же, как вы поступите с ним, если вы попадётесь в его руки. Пленнику при этом дополнительную ценность придаёт его живое тело, которое для подготовки воинов выступает в той же роли, что и трупы в процессе обучения врачей. Теперь можно перейти и к ритуалам убийства – жертвоприношениям в угоду богам, палачам с их сакральными инструментами и воздержанию от половых контактов. Для понимания всего этого комплекса требуется учесть, что война в племенных и деревенских обществах представляет собой ритуальное убийство вне зависимости от того, где был лишён жизни враг – на поле боя или на вашей собственной территории. Перед тем, как отправиться на битву, воины раскрашивают и украшают себя, призывают на помощь предков, принимают галлюциногенные наркотики, чтобы вступить в контакт с духами-покровителями, и придают силу своему оружию с помощью магических заклинаний. Враги, павшие на поле боя, представляют собой «жертвы» в том смысле, что их смерть, как утверждают представители рассматриваемых нами обществ, порадует предков или богов войны, которые точно так же радуются пыткам и смерти пленника. Наконец, обратимся к вопросу о каннибализме, который уже при самой своей постановке обнаруживает глубокое непонимание сути дела со стороны тех, кто его задаёт. Люди могут приучиться любить или не любить вкус человеческой плоти точно так же, как они могут научиться тому, чтобы получать удовольствие или приходить в ужас при виде пыток. Очевидно, что существует множество обстоятельств, при которых приобретённый вкус к человечине может быть интегрирован в мотивационную систему, побуждающую человеческие общества вести войну. Кроме того, съесть врага – значит буквально получить силу от его уничтожения. Поэтому на самом деле необходимо объяснить, почему в отдельных культурах, где не гнушаются убивать врагов, предписывается в принципе воздерживаться от их поедания. Однако дать ответ на эту загадку мы пока не готовы.

Итак, объяснением комплекса, включающего пытки, человеческие жертвоприношения и каннибализм, выступает учёт военных издержек – и если это отступление покажется читателю слишком механистичным, то автор должен отметить, что не отрицает существования амбивалентных психологических мотиваций наподобие тех, которые порождает эдипова ситуация в милитаристских обществах с мужским превосходством. То, что война способна вызывать противоречивые эмоции и одновременно иметь множество разных смыслов для её участников, вполне ожидаемо. Кроме того, я не отрицаю, что каннибализм может быть выражением как привязанности, так и ненависти к жертве. Однако я решительно отвергаю представление о том, что особые модели межгрупповой агрессии можно объяснить смутными и противоречивыми психическими элементами, которые отдельные исследователи уверенно абстрагируют от конкретики экологического и репродуктивного давления, в первую очередь побуждающего людей вести войны.

Возвращаясь к ацтекам, следует отметить, что уникальным элементом их религии было не учреждение человеческих жертвоприношений, а детальная разработка этого института, следовавшая по определённым деструктивным траекториям. Прежде всего ацтеки превратили человеческое жертвоприношение из случайного побочного продукта удачи на поле боя в рутинную процедуру – не проходило и дня, чтобы какой-нибудь человек не был распростёрт в позе орла на алтарях великих храмов таких богов, как Уицилопочтли и Тлалок. Помимо этих культовых сооружений, человеческие жертвоприношения происходили и в десятках менее значительных храмов – вплоть до тех, которые сегодня мы бы определили как домовые церкви для прихожан одного микрорайона. Один из таких храмов, представлявший собой приземистую круглую конструкцию диаметром около 20 футов [6 метров] с площадкой наверху, был обнаружен во время раскопок при строительстве метро в Мехико. Теперь это сооружение, сохранённое как памятник, выставлено за стеклом на одной из самых оживлённых станций, и для того, чтобы не обременять лишними знаниями толпы пассажиров, каждый день проходящих мимо него, на пояснительной табличке сказано лишь о том, что древние мексиканцы были «очень религиозны».

Поскольку армии ацтеков были в тысячи раз больше, чем воинства гуронов или тупинамба, они могли захватить тысячи пленников в одном единственном сражении. Помимо ежедневных жертвоприношений небольшого количества пленников и рабов в главных и второстепенных храмах, по случаю особых событий могли совершаться массовые жертвоприношения с участием сотен и тысяч жертв. Например, испанским хронистам рассказывали, что в 1487 году во время освящения великой пирамиды Теночтитлана команда палачей, работавших днём и ночью на протяжении четырёх дней, принесла в жертву четыре шеренги пленников, вытянувшихся на две мили каждая. Исходя из допущения, что на каждое такое ритуальное убийство требовалось две минуты, демограф и историк Шерборн Кук подсчитал [Cook 1946], что число жертв, принесённых во время этого единичного события, составило 14 100 человек. Масштабы подобных ритуалов можно было бы счесть преувеличением, если бы Берналь Диас и Андрес де Тапиа не обнаружили на площадях ацтекских городов методично сложенные, а следовательно, легко поддающиеся подсчёту ряды человеческих черепов. Как сообщает Диас, на площади города Цаоктлана «на большом пространстве, в тщательном порядке, стояли пирамиды черепов, всего не менее 100 000» [Diaz 1965: 119 / Диас 2000: 80].

Давайте как следует задумаемся над этой цифрой: более ста тысяч черепов.

А вот что писал Андрес де Тапиа о том, как он наткнулся на огромный «стеллаж» из черепов в центре Теночтитлана:

«Шесты располагались друг от друга на расстоянии чуть меньше вара [примерно один ярд] и сверху донизу были уставлены поперечными палками, на каждой из которых находилось по пять черепов, проткнутых через виски. Вместе с человеком по имени Гонсало де Умбриа автор сосчитал эти поперечные палки, и, умножив их количество на всех шестах на пять черепов на каждой палке, мы, как уже было сказано, обнаружили, что там было 136 тысяч черепов» [de Tapia 1971: 583].

Но и это ещё не всё. В ещё одном фрагменте де Тапиа описывает две высокие башни, сделанные целиком из черепов, скреплённых между собой известью, а внутри этих башен находилось несметное количество других черепов и челюстей.

В традиционных объяснениях невероятных масштабов бойни, устроенной ацтеками, они изображаются людьми, одержимыми идеей, что их богам необходимо пить человеческую кровь. Якобы именно поэтому ацтеки затевали войны в религиозном порыве, чтобы исполнить свой священный долг. Однако антрополог Жак Сустель задался следующим вопросом:

«Если для того, чтобы обеспечить богов пищей, требовались новые жертвы, то откуда же они брались? Где можно было обнаружить ту драгоценную кровь, без которой солнце и всё мироздание будут обречены на уничтожение? Для этого требовалось постоянно находиться в состоянии войны… Война была не просто политическим инструментом – это был прежде всего религиозный обряд, священная война» [Soustelle 1962: 101].

Впрочем, священных войн между государствами, как известно, было сколько угодно.

Евреи, христиане, мусульмане, индусы, греки, египтяне, китайцы, римляне – все они отправлялись воевать, чтобы угодить своим богам или исполнить их волю. Но лишь ацтеки считали священным долгом начать войну, чтобы добыть невероятное количество человеческих жертв. Резне и массовым зверствам предавались все без исключения прочие архаичные и не очень государства, однако ни одно из них не занималось этим под тем предлогом, что небесные правители испытывают неконтролируемое желание пить человеческую кровь. (Как мы увидим в дальнейшем, боги многих государств Старого света неслучайно пили медовуху или амброзию, питались медовой росой или вообще не проявляли беспокойства по поводу того, где им в очередной раз добыть пропитание.) Но у ацтеков захват военнопленных с целью доставить их на свою территорию и принести в жертву был настолько намеренным, что зачастую они воздерживались от использования своих военных преимуществ, опасаясь, что убьют слишком много солдат противника, прежде чем с ним удастся договориться об условиях капитуляции. Эта тактика дорого обошлась им в столкновениях с солдатами Кортеса, которые, с точки зрения ацтеков, казались иррационально настроенными на убийство всех без разбора.

Первым современным антропологом, который отказался от сентименталистского подхода к загадке ацтекских жертвоприношений, был Шерборн Кук. По его утверждению, «ни одна чисто религиозная потребность, сколь бы мощной она ни была, не может успешно сохраняться в течение сколько-нибудь ощутимого периода времени вопреки принципиальному сопротивлению экономических факторов». Поэтому Кук предположил, что ацтекские войны и жертвоприношения представляли собой один из элементов системы регулирования демографического роста. Согласно его подсчётам, совокупный эффект военных потерь и жертвоприношений выражался в ежегодном увеличении уровня смертности на 25 %. Поскольку «численность населения достигала максимума, соответствующего располагаемым средствам к существованию, войны и жертвоприношения должны было чрезвычайно эффективно препятствовать чрезмерному увеличению количества людей» [Cook 1946: 283]. По сравнению с предшествующими теориями эта гипотеза представляла собой шаг вперёд, однако она явно ущербна в своей главной части. Ацтеки не могли контролировать численность населения долины Мехико при помощи войн и человеческих жертвоприношений. Поскольку почти все погибшие в боях и принесённые в жертву люди были мужчинами, 25-процентный рост смертности касался только мужчин и мог легко уравновешиваться 25-процентным ростом рождаемости. Если бы ацтеки стремились сокращать темпы демографического роста систематически, они бы сосредоточились на принесении в жертву девушек, а не взрослых мужчин. Кроме того, даже если функция их жертвоприношений заключалась в контроле над численностью населения, то почему ацтеки попросту не убивали своих врагов на поле боя, как это всегда находили целесообразным имперские армии в других частях света? Поэтому гипотеза Кука не может уловить специфику рассматриваемых нами практик Мезоамерики – объяснить, почему убийства нужно было совершать не в во время сражений, а на вершине пирамиды.

Как правило, описания ацтекских ритуалов человеческих жертвоприношений заканчиваются указанием на то, что тело жертвы катится вниз по ступеням пирамиде. Но авторы этих описаний, поражённые картиной всё ещё бьющегося сердца, которое держит над своей головой жрец, возможно, опрометчиво забывают поинтересоваться, что случалось с телом после того, как оно оставалось лежать у подножия ступеней. Прояснением этого момента с небывалой логикой и мужеством занялся Майкл Харнер из Новой школы в Нью-Йорке. В оставшейся части этой главы я буду в значительной степени опираться на его работу, ведь именно Харнеру и никому другому принадлежит заслуга в решении загадки ацтекских жертвоприношений.

В действительности, отмечает Харнер, никакой загадки в том, что происходило с телами жертв, нет, поскольку все свидетельства очевидцев полностью согласуются между собой. Всякий, кто знает, каким образом тупинамба, гуроны и другие деревенские общества избавлялись от своих священных жертв, сможет прийти к одному и тому же выводу: их тела поедались. Описание Бернардино де Саагуна оставляет в этом мало сомнений:

«Вырвав у жертвы сердце и перелив её кровь в тыквенный сосуд, который получал лично хозяин убитого, они стали скатывать тело по ступеням пирамиды. Внизу тело оказалось на небольшой площадке, после чего несколько стариков, которых они называли куакуакуилтин, подхватили его и отнесли в храм своего племени, где тело расчленили и разделили на части, чтобы съесть» [de Sahagún 1950: 24].

В описаниях де Саагуна неоднократно повторяются одни и те же моменты:

«После того, как они зарезали пленников и вырвали им сердца, их тела аккуратно убирали прочь, скатывая по ступеням. Когда тело оказывалось внизу, они отрезали жертвам головы и насаживали их на прут, а тела несли в дома, которые они называли кальпульи, где разделяли их на части, чтобы съесть, и вынимали сердца жертв и отсекали их головы. А затем они делили всё тело между собой и съедали его» [de Sahagún 1950: 29].

Похожее описание приводит Диего Дуран:

«После того, как у жертвы вырывалось сердце, оно преподносилось солнцу, а кровь разбрызгивалась в направлении солнечного божества. Имитируя заход солнца на западе, труп сбрасывали со ступеней пирамиды. После жертвоприношения воины устраивали большой пиршество с танцами, различными церемониями и поеданием человечины» [Duran 1964: 122].

Эти описания проясняют ряд моментов, связанных с комплексом войны, жертвоприношений и каннибализма у ацтеков. Как указывает Харнер, у каждого пленника был хозяин – возможно, это был военачальник, командовавший солдатами, которые непосредственно захватили пленника. Когда пленников приводили в Теночтитлан, их размещали в жилищах их владельцев. О том, как долго их там держали и как с ними обращались, известно мало, однако можно предположить, что пленников кормили тортильями в достаточном количестве для того, чтобы они не исхудали. Кроме того, могущественные военачальники, возможно, даже держали у себя несколько десятков пленников, откармливая их к особым праздничным дням или важным семейным событиям, таким как рождение, смерть или свадьба. Когда приближалось время жертвоприношения, пленников могли подвергать пыткам в назидание и ради развлечения семьи и соседей их хозяина. В сам день жертвоприношения хозяин и его воины, несомненно, сопровождали пленника к подножию пирамиды, чтобы наблюдать за происходящим в компании других высокопоставленных лиц, чьи пленники приносились в жертву в тот же день. После того, как у жертвы извлекалось сердце, тело не просто спускали по ступеням, чтобы оно катилось само – его подталкивали сопровождающие лица, поскольку ступени были недостаточно крутыми, чтобы тело всё время могло двигаться сверху вниз, не застревая. Старики, которых де Саагун называет словом «куакуакуилтин», забирали тело и относили его обратно в жилище хозяина, где разделывали его и готовили конечности для приготовления пищи – излюбленным кушаньем была наваристая похлёбка, приправленная перцем и томатами. В неё, как утверждает де Саагун, ацтеки добавляли «цветки кабачка», а кровь жертвы, как уже говорилось, жрецы собирали в сосуд из тыквы и отдавали владельцу пленника. Известно также, что сердце жертвы помещали в жаровню и сжигали вместе с благовониями из копаловой смолы, но сгорало ли оно дотла, остаётся неясным. Кроме того, имеется ряд вопросов по поводу того, что происходило с туловищем и его органами, и с головой с мозгами. Черепа в конечном итоге выставлялись на всеобщее обозрение на одном из тех «стендов», которые описывают Андрес де Тапиа и Берналь Диас. Но поскольку для большинства каннибалов самым большим лакомством являются мозги, можно предположить, что они удалялись – возможно, жрецами или зрителями жертвоприношения – ещё до того, как черепа оказывались на этих «выставках». Туловища же, по утверждению Диаса, бросали хищным млекопитающим, птицам и змеям, содержавшимся в королевском зоопарке, но и здесь можно предположить, что смотрители зоопарка – де Тапиа сообщает, что их было много, – сначала удаляли с них основную часть плоти.

Выяснение, что ацтеки делали с телами своих жертв, необходимо для доказательства того, что каннибализм ацтеков не был ритуальным съеданием лакомых кусочков человеческой плоти во время церемоний. Все съедобные части человеческих тел использовались способом, строго сопоставимым с потреблением мяса домашних животных. Ацтекских жрецов можно с полным основанием назвать служителями ритуальных боен в системе, которая управлялась государством и была направлена на производство и перераспределение значительных объёмов животного белка в виде человеческого мяса. Разумеется, у жрецов были и другие обязанности, но ни одна из них не имела большего практического значения, чем работа в роли мясников.

Условия, породившие ацтекское царство каннибалов, заслуживают тщательного исследования, поскольку в других местах возникновение государств и империй способствовало ослаблению прежних моделей человеческих жертвоприношений и каннибализма. Например, верховные боги Старого света, в отличие от ацтекских богов, устанавливали табу на поедание человеческой плоти. Почему же только в Мезоамерике боги поощряли каннибализм? Харнер предполагает, что ответ на этот вопрос следует искать как в особом истощении экосистемы Мезоамерики под воздействием многовековой интенсификации и демографического роста, так и в соотношении затрат и выгод от использования человеческого мяса в качестве источника животного белка в условиях, где были доступны более дешёвые варианты.

Как уже говорилось выше, к концу ледникового периода животные ресурсы Мезоамерики были более истощены в сравнении со всеми остальными территориями планеты. Из-за постоянного роста населения и интенсификации производства под принудительным управленческим контролем классических высокогорных империй животная пища практически исчезла из рациона простых людей. Правящий класс и его приближённые, естественно, продолжали наслаждаться такими деликатесами, как мясо собак, индеек, уток, оленей и кроликов, а также рыбой. Однако простолюдины, отмечает Харнер, даже несмотря на расширение чинампов, зачастую были вынуждены питаться водорослями, которые снимались с поверхности озера Тескоко. Хотя все незаменимые аминокислоты в достаточном количестве могли обеспечивать кукуруза и бобы, постоянные производственные кризисы на протяжении всего XV века приводили к тому, что белковый рацион часто снижался до уровня, который чисто биологически оправдывал бы сильную тягу к мясу. Кроме того, в постоянном дефиците у ацтеков были жиры всех видов.

Могло ли перераспределение мяса сакральных жертв в самом деле значительно увеличить содержание белков и жиров в рационе ацтеков? Если население долины Мехико составляло 2 млн человек, а количество пленников, доступных для перераспределения, состояло всего 15 тысяч человек в год, то ответ будет отрицательным. Однако здесь неверно сформулирован сам вопрос. Суть дела, должно быть, не в том, насколько эти каннибальские перераспределения способствовали здоровью и бодрости среднестатистического ацтека, а в том, насколько благоприятным было изменение соотношение затрат и выгод от политического контроля в результате использования человеческой плоти в качестве вознаграждения для избранных групп в ключевые периоды. Если бы каждый мог рассчитывать лишь на то, что ему время от времени будет доставаться палец руки или ноги, то вся эта система, скорее всего, была бы дисфункциональной. Но если мясо предоставлялось концентрированными порциями только для знати, солдат и их приближённых, причём эти поставки были синхронизированы, чтобы компенсировать недостачи в сельскохозяйственном цикле, то вознаграждение для Монтесумы и правящего класса могло быть достаточным, чтобы предотвратить политический крах. Если такое рассуждение корректно, то необходимо рассмотреть его обратные последствия, а именно то, каким образом наличие одомашненных видов животных сыграло важную роль в запрете каннибализма и развитии религий любви и милосердия в государствах и империях Старого света. В таком случае, возможно, окажется, что христианство было в большей степени даром ягнёнка в яслях, нежели того ребёнка, который в них родился.

Глава X. Агнец милости

Надеюсь, что предыдущая глава не оставила у читателя впечатление, будто принесение в жертву военнопленных и поедание их тел было свойственно исключительно коренным народам Америки. Среди сотен догосударственных обществ, разбросанных по таким территориям, как Африка к югу от Сахары, Юго-Восточная Азия, Малайзия, Индонезия и Океания, небольшие жертвоприношения пленников с последующим перераспределением их плоти привычно практиковались ещё каких-то 50–100 лет назад. Однако можно обоснованно предположить, что поедание человеческого мяса никогда не было важным аспектом перераспределительных пиршеств в культурах, которые непосредственно предшествовали возникновению государств в Месопотамии, Египте, Индии, Китае или Европе.

Человеческие ритуальные жертвоприношения происходили во всех перечисленных регионах, но жертв редко употребляли в пищу. Такие авторитетные античные авторы, как Цезарь, Тацит и Плутарх, утверждают, что принесение в жертву военнопленных было обычным делом среди так называемых варварских народов на окраинах греко-римского мира. Греки и римляне времён позднего периода классической античности считали любое человеческое жертвоприношение аморальным и были обеспокоены тем, что настоящие воины лишаются жизни ради совершения ритуалов таких «нецивилизованных» народов, как бритты, галлы, кельты и тевтоны. Однако в гомеровские времена греки и сами были не прочь убить небольшое количество пленных, чтобы повлиять на своих богов. В одном из эпизодов «Илиады» Ахилл возложил двенадцать пленных троянцев на погребальный костёр своего погибшего соратника Патрокла. А во время великого морского сражения при Саламине между греками и персами, состоявшегося в 480 году до н. э., греческий главнокомандующий Фемистокл приказал принести в жертву трёх персидских пленников, чтобы гарантировать свою победу. Человеческие жертвоприношения некогда практиковали и римляне. Например, около 226 года до н. э. два галла и два грека были похоронены заживо, чтобы не сбылось пророчество о том, что эти народы вскоре захватят город Рим. Подобные происшествия также имели место в 216 и 104 годах до н. э.

Закалённые в боях римские войска лишились присутствия духа при первом столкновении с кельтами, которые шли в бой, исполняя жутковатые песнопения и сквозь снег набрасываясь совершенно голыми на римских солдат. Во всей Европе железного века до времён восхождения римлян существовал кельтский «культ отрубленной головы», который ясно демонстрирует, что в сегодняшних Соединённых Штатах происхождение от охотников за головами ведут не только чернокожие и индейцы. Кельтские воины складывали свежеотрубленные головы своих недругов на колесницы и привозили их в свои жилища, где развешивали их на стропилах. На юге Франции кельты выставляли человеческие черепа в нишах, высеченных в каменных монолитах. Черепа также украшали кельтские укрепления на холмах и ворота в их деревни и города. Неизвестно, принадлежали ли какие-то из этих черепов сакральным жертвам, однако есть сведения, что человеческие жертвоприношения были важной частью кельтского ритуала и проводились под наблюдением представителей жреческой касты – друидов. Кельты предпочитали сжигать людей, для чего вокруг пленника плелась корзина в натуральную величину, которая затем поджигалась. В других случаях жертв расчленяли или вонзали нож в спину, чтобы друиды могли предсказать будущее по внешнему виду дымящихся внутренностей или положению конечностей, когда тело переставало корчиться от боли.

Как сообщает Геродот, у ещё одного знаменитого варварского народа, занимавшегося охотой за головами, – скифов, живших в низовьях Дуная и на берегах Чёрного моря, – было принято регулярно приносить в жертву одного из ста пленников, взятых в бою. А в самых первых государствах Месопотамии, по утверждению Игнаса Гелба из Университета Чикаго [Gelb 1973], пленников приносили в жертву в храмах. В одной надписи из города Лагаша, сделанной около 2500 года до н. э., говорится о нагромождении тысяч вражеских трупов в большие кучи. Кроме того, сообщает Гелб, «военнопленных часто приносили в жертву» и в древнем Китае.

Как демонстрирует библейский сюжет об Аврааме и его сыне Исааке, возможность человеческих жертвоприношений явно очень беспокоила древних израильтян. Авраам посчитал, что услышал, как Бог просит его убить своего сына, и лишь в последний момент последнего спасает благодетельный ангел. Когда Ахиил из Вефиля отстроил Иерихон, «на первенце своём Авираме он положил основание его и на младшем своём сыне Сегубе поставил ворота его» (3 Цар. 16:34).

Ранние брахманические надписи также свидетельствуют о сохранявшемся интересе к человеческим жертвоприношениям. Индуистская богиня смерти Кали имеет поразительное сходство с кровожадными божествами ацтеков. В Каликапуране – священной книге Кали – она описывается как омерзительная фигура, увешанная гирляндами из человеческих черепов, измазанная человеческой кровью и держащая в одной руке череп, а в другой – меч. Кроме того, даются подробные инструкции о том, каким способом следует убивать человеческие жертвы:

«Поместив жертву перед богиней, почитающий её должен поклониться ей, поднося цветы, сандаловую пасту и хину, часто повторяя мантру, подобающую для святилища. Затем, повернувшись лицом к северу и положив жертву лицом на восток, он должен оглянуться и повторять такую мантру: "О человек, благодаря моей удаче явился ты в качестве жертвы, и потому приветствую тебя… Зарежу тебя сегодня, и это священнодейственное заклание не является убийством". Так медитируя над жертвой в человеческом облике, следует бросить цветок на её макушку, произнося мантру "Ом, Аим, Хриух, Сриух". Затем же, думая о своих желаниях и обращаясь к богине, следует окропить жертву водой. После этого должно освятить меч с помощью мантры: "О меч, ты язык Чандики"… Далее освящённый таким способом меч следует взять в руки, повторяя при этом мантру: "Ам хум пхат", и зарубить им превосходную жертву»[33].

Вероятно, самой устойчивой формой человеческих жертвоприношений, обнаруживаемой в первых государствах и империях Старого света, было умерщвление жён, слуг и телохранителей на похоронах царей и императоров. Скифы, например, убивали всех поваров, конюхов и дворецких прежнего царя. Убивали и лучших царских лошадей, а также юношей – предполагалось, что они будут ездить на этих лошадях в загробном мире. Следы принесения в жертву приближённых были найдены в ранних египетских гробницах в Абидосе и в шумерских царских гробницах в Уре. Жертвоприношения царских приближённых выполняло двойную функцию. Царь должен был забрать с собой двор после своей смерти, чтобы и в загробном мире вести привычный для себя образ жизни. Но если спуститься с небес на землю, то обязательное убийство жён, слуг и телохранителей государя вносило значительный вклад в его уверенность в том, что ближайшие соратники будут ценить его жизнь так же, как собственную, а следовательно, не станут устраивать заговоры против его правления и не допустят даже малейшей угрозы его безопасности. Самые масштабные в мире жертвоприношения свиты монарха, возможно, проводили китайцы во второй половине II тысячелетия до н. э., когда на каждых царских похоронах предавались смерти тысячи людей. Эта практика, наряду с жертвоприношением военнопленных, была запрещена в эпоху Чжоу (1023–257 до н. э.). В период династии Цинь на смену реальным людям и животным пришли керамические фигуры. После того, как в 210 году до н. э. умер первый правитель объединённого Китая Цинь Шихуанди, шесть тысяч реалистичных керамических статуй вооружённых людей и боевых лошадей в натуральную величину были захоронены неподалёку от императорской гробницы в подземном зале площадью с футбольное поле.

В этом кратком обзоре ритуальных человеческих жертвоприношений в ключевых регионах формирования государств Старого Света примечательно отсутствие какой-либо тесной связи между человеческими жертвоприношениями и поеданием человеческой плоти. Нигде не обнаруживается и следа системы, в которой перераспределение человеческой плоти было бы главной заботой государства или его религиозных и военных институтов. Как сообщает древнегреческий писатель Павсаний Лидийский, однажды галлы под командованием Комбутиса и Орестория убили всё мужское население Каллии, затем выпили их кровь и съели их плоть. В дальнейшем аналогичные обвинения выдвигались против татар и монголов, но все эти сообщения больше похожи на рассказы о военных зверствах, чем на этнографические описания каннибальских культов, подобных ацтекским ритуалам. Сообщения о каннибализме в Египте, Индии и Китае связаны либо с приготовлением экзотических блюд для изнеженных вкусов высшего класса, либо с голодом, когда бедняки поедали друг друга, чтобы остаться в живых. В Европе после распада Римской империи каннибализм считался настолько тяжким преступлением, что утверждалось, будто на него способны только ведьмы, оборотни, вампиры и евреи.

На всём пространстве от Европы до Китая не люди, а животные приносились к алтарям, становились ритуальными жертвами, разделывались, распределялись и съедались на общинных пиршествах. Например, в норвежской саге о Хаконе Добром присутствует отчётливое описание той роли, которую играли жертвоприношения животных в перераспределении ресурсов, проводившемся кельтскими и тевтонскими королями и князьями:

«По древнему обычаю, когда предстоял жертвенный пир, все бонды [мелкие земледельцы] должны были собраться туда, где стояло капище храм, и принести припасы, которые нужны во время жертвенного пира. На этот пир все должны были принести также пива. Для пира закалывали всякого рода скот, а также лошадей, а мясо варили и вкушали на пиру. Посредине пиршественной палаты горели костры, а над ними были котлы. Полные кубки передавались над кострами, и тот, кто давал пир и был вождём, должен был освящать полные кубки и жертвенные яства» [34].

Щедрость и общность людей – таковы преобладающие мотивы этих обрядов, воплощённые в балладе XIX века о Сигурде (известном в Германии как Зигфрид), которого в сагах изображают «великодушным человеком»:

Ни чашка не нужна, ни блюдо

Гостям, приходящим к щедрому, —

К Сигурду Щедрому, знающему происхождение

Своего рода от великанов…

Он любит богов, а его обильная рука

Разбрасывает по всей земле добычу его меча.

Из сочинения Тацита «О происхождении германцев» известно, что «у их общин существует обычай, чтобы каждый добровольно уделял вождям кое-что от своего скота», что «германцы радуются обилию своих стад, и они – единственное и самое любимое их достояние» (гл. 15, 5). Как отмечает Стюарт Пигготт, древнеирландская сага «Похищение быка из Куальнге» начинается со сцены, в которой Айлиль, вождь Круахана, и его жена Медб хвастаются своим богатством, начиная с железных котлов, затем показывают золотые украшения, одежду, отары овец, табуны лошадей и стада свиней, пока наконец не доходят до главного – своего крупного рогатого скота. Среди древних ирландцев, как и среди германцев, греков гомеровской эпохи и первых латинян, скот был самым важным мерилом богатства, а следовательно, самым значимым элементом перераспределительных пиршеств, на которых основывалась организация этих вождеств и зарождающихся государств [35].

Кроме того, древние греки и римляне приносили в жертву большое количество животных во время религиозных празднеств, а различным храмам полагались животные, имевшие отношение к их божествам. Например, козы считались подходящими дарами Дионису, богу виноградной лозы, – возможно, потому, что они представляли угрозу для виноградников. К быкам в некоторых греческих городах относились точно так же, как ацтеки относились к людям, олицетворявшим богов: их украшали гирляндами и чествовали в течение года, предшествовавшего жертвоприношению.

Как известно всякому, кто читал Ветхий Завет, жертвоприношение животных было одним из главных дел древних израильтян. В книге Левит содержатся подробные предписания относительно того, где, когда и как следует приносить в жертву животных. В Книге Чисел говорится, что во время посвящения первой скинии в течение двенадцати дней было принесено в жертву 36 волов, 144 овцы и ягнёнка, 72 козы и козлёнка. По мере того, как у израильтян происходил переход от пастушеского вождества к государственности, масштабы перераспределения увеличивались. Например, утверждается, что при освящении храма Соломона в Иерусалиме было зарезано 22 тысячи быков и 120 тысяч овец. Самым важным из жертвоприношений израильтян был заклание ягнёнка на праздник Песах. Во время египетского плена израильтяне приносили в жертву ягнёнка, смазывали его кровью притолоки и дверные косяки своих домов, затем запекали и ели его с горькими травами и пресным хлебом. В ту же ночь Господь поразил всех первенцев в домах, не отмеченных клеймом, убедив фараона в том, что пришло время отпустить израильтян из страны.

Монополией на забой животных для употребления в пищу у израильтян обладали левиты – жреческая каста наподобие друидов. Мясо должно было пройти через их руки, причём в буквальном смысле слова, поскольку они руководили разделкой туш животных и перераспределением их мяса, либо сами совершали эти процедуры, возвращая самую большую долю хозяину и его гостям и оставляя отдельные лакомые кусочки для себя и Яхве.

У. Робертсон Смит в своей не самой новой, но по-прежнему важной работе «Религия семитов» [W. Smith 1956] отмечал, что в древнем Израиле любой забой животных имел сакральный характер: «Поедание говядины или баранины для людей было исключительно религиозным действом». Антропологи, изучавшие современные скотоводческие народы Восточной Африки, наблюдали аналогичную ситуацию с несколько иной точки зрения. Скотоводы Восточной Африки, как правило, питаются не мясом своих стадных животных, а их молоком и кровью. Например, у кенийского племени пакот, которое изучал Харольд Шнейдер, стадных животных можно забивать только по «ритуальным и церемониальным поводам». Однако количество животных, забиваемых по одному случаю, и количество самих таких случаев зависит от размера поголовья. Такое дорогое животное, как бык, является слишком ценным, чтобы становиться частью какой-либо церемонии. У современных американцев, которые жарят стейки на барбекю для почётных гостей, имеется много общего с пакотами и любившими лакомиться говядиной древними народами. (Кстати, у слова «барбекю» интересная история. Оно происходит от слова barbricot из языка карибов – именно от этого этнонима образовано слово «каннибал», – означавшего жаровню из зелёных сучьев, на которой готовилось мясо для каннибальских пиршеств.)

Если вернуться к израильтянам, то можно не сомневаться, что на протяжении какого-то времени животные приносились в жертву в первую очередь для того, чтобы съесть их мясо во время пиршеств с перераспределением продовольствия, которые устраивали «великие кормильцы» – старосты и вожди. «Великодушная щедрость» для древних израильтян была столь же важна, как и для тевтонов:

«Уже во времена пророка Самуила обнаруживаются религиозные пиршества кланов или городов… Законом такого пиршества была великодушная щедрость: ни одно жертвоприношение не обходилось без гостей, а еда бесплатно раздавалась богатым и бедным в кругу знакомых того или иного человека» [W. Smith 1956].

К наступлению христианской эпохи монополия левитов на заклание скота получила денежное выражение. Верующие приводили своих животных к храмовым священникам, которые перерезали животным горло за определённую плату за одну голову. Во время праздника Песах паломники преодолевали огромные расстояния до Иерусалимского храма, чтобы зарезать своих агнцев. Знаменитые храмовые менялы, чьи столы опрокинул Иисус, изгнавший торговцев из храма, обеспечивали оплату услуг по жертвоприношению монетами собственной чеканки. От практики жертвоприношения животных иудейские раввины отказались после падения Иерусалима в 70 году н. э., хотя и не полностью, поскольку ортодоксальные иудеи и по сей день настаивают на том, чтобы животных забивали путём перерезания горла под наблюдением специалистов по отправлению религиозных обрядов.

Поскольку распятие Иисуса произошло во время празднования Песаха, его смерть оказалось легко связать с образностью и символизмом как животного, так и человеческого жертвоприношения. Иоанн Креститель называл грядущего мессию Агнцем Божьим. Между тем в таком христианском обряде, как причастие, сохранились опознавательные знаки исходных перераспределительных функций жертвоприношений животных. Иисус преломил пасхальный хлеб и налил пасхальное вино, раздавая их своим ученикам. «Сие есть тело мое» (Мф. 26: 26), – сказал он о хлебе. «Сие есть кровь моя» (Мф. 26: 28), – сказал он о вине. Эти перераспределительные действия повторяются в виде ритуала в римско-католическом таинстве причастия (евхаристии). Священник ест хлеб в виде облатки и пьёт вино, а прихожанам полагается только облатка. Английское слово host, обозначающее эту облатку, достаточно уместно – оно происходит от латинского hostis, означающего «жертвоприношение».

Протестанты и католики пролили много крови и истратили немало чернил в связи с вопросом о том, действительно ли вино и облатка «пресуществляются» в телесную субстанцию крови и тела Христовых. Однако богословам и историкам до недавнего времени, как правило, не удавалось увидеть реального эволюционного значения христианской «мессы». Толкуя в аллегорическом духе вкушение пасхального агнца и сводя его субстанцию к бесполезной в питательном отношении облатке, христианство давно сняло с себя ответственность за обеспечение того, чтобы пришедшие на праздник не ушли домой с пустым желудком. Но для того, чтобы это произошло, потребовалось некоторое время. В первые два столетия истории христианства его адепты объединяли свои ресурсы и действительно устраивали общие трапезы – так называемые агапе, или пиры любви. Но после того, как христианство стало основной религией Римской империи, Церковь обнаружила, что её храмы используются в качестве столовых, и в 363 году на Лаодикийском соборе проводить пиры любви в церковных помещениях было запрещено. Деталь, на которую действительно стоит обратить внимание, заключается в том, что питательная ценность ритуала причастия практически равна нулю – вне зависимости от того, происходит ли пресуществление. Антропологи XIX века видели в траектории развития, ведущей от человеческих жертвоприношений к жертвоприношениям животных и далее к облаткам и вину в обряде причастия, подтверждение доктрины нравственного прогресса и просвещения. Их оптимизм едва ли можно разделить. Прежде чем поздравлять христианство с преодолением жертвоприношений животных, следует отметить, что быстрый демографический рост также опережал доступные запасы белка в человеческих организмах. Подлинная значимость прекращения жертвоприношений животных заключалась в прекращении церковных перераспределительных пиров.

Христианство было лишь одной из нескольких религий, сделавших выбор в пользу щедрого посмертного вознаграждения после того, как щедрость при жизни перестала быть привычной или необходимой. Не думаю, что умалю достоинства актов милосердия и доброты, совершённых во имя подобных религий, если отмечу, что для правителей Индии, исламских государств и Римской империи было чрезвычайно удобным решением смиряться перед богами, для которых небо было важнее земли, а прошлая или будущая жизнь – важнее той, которая у нас есть. По мере того, как имперские системы Старого света становились всё больше, они поглощали и истощали ресурсы в континентальных масштабах. Когда планету заполонили десятки миллионов оборванных потных тружеников, «великие кормильцы» уже не могли действовать с «великодушной щедростью» варварских вождей прежних времён. Под влиянием христианства, буддизма и ислама они превращались в «великих верующих» и строили соборы, мечети и храмы, в которых не подавалось ничего съестного.

Но вернёмся в те времена, когда животных было по-прежнему достаточно для того, чтобы мясо иногда могло входить в рацион каждого. Персы, ведические брахманы, китайцы и японцы – все они в то или иное время совершали ритуальные жертвоприношения одомашненных животных. В действительности нам с трудом удастся обнаружить хотя бы одно общество в пределах территории, опоясывающей Евразию и Северную Африку, где жертвоприношения домашних животных не были бы одной из составляющих получавших поддержку государства культов. Во время этих перераспределительных жертвоприношений использовался весь спектр травоядных и жвачных животных, хотя в некоторых регионах предпочтения диктовались особыми экологическими соображениями. Например, для Северной Африки и Аравии были характерны жертвоприношения верблюдов, лошади приносились в жертву у скотоводов Центральной Азии, а быкам уделялось особое внимание во всём Средиземноморье. Тем временем каннибализм в том же обширном поясе, протянувшемся от Испании до Японии, обычно практиковался в очень малых масштабах, если вообще имел место. Государственные религии Евразии запрещали поедать человеческую плоть, и хотя этого запрета не было достаточным, чтобы предотвратить спорадические вспышки каннибализма во время голода, вызванного осадами городов или неурожаями, такие прегрешения не были связаны с религиозной политикой и обычно вызывали неодобрительное отношение правящих классов, а не поощрялись.

Многое из того, о чём шла речь выше, уже было удостоено внимания других авторов. Разумеется, не я первым обнаружил связь между недостаточным количеством одомашненного скота в Мезоамерике и особой интенсивностью культа человеческих жертвоприношений у ацтеков. Однако только после того, как Майкл Харнер связал масштабы этих жертвоприношений с истощением белковых ресурсов, появилась возможность сформулировать научную теорию расхождения траекторий развития ранних государственных религий Старого и Нового света. Другие исследователи выдвигали гипотезу, что приступить к этим ужасающим ритуалам коренных жителей Мезоамерики подтолкнуло как раз отсутствие животных, «пригодных» для принесения в жертву. При этом предполагалось, что в Старом свете имелось достаточно животных, чьи повадки «подходили» для сакральных обрядов – именно поэтому отпала необходимость использовать для подобных целей военнопленных, а вместо принесения в жертву людей для этого стали использовать животных. Рей Таннахилл, один из сегодняшних приверженцев этой точки зрения, приводит меткое наблюдение, что собственные лошади в Америке были истреблены, карибу и бизоны не встречались в таких южных широтах, как Мексика, а другой дичи было мало. Но на вопрос о том, почему вместо людей не использовались собаки и индейки – «единственная одомашненная живность», – Таннахилл даёт такой ответ: «Они были слишком презренными существами, чтобы быть достойными богов» [Tannahill 1975: 84].

Подобная гипотеза представляется столь же ущербной, как и те объяснения, которые давали сами ацтеки, поедая захваченных ими пленных. То, что люди сами считают или воображают презренным для богов, нельзя принимать в качестве объяснения их религиозных верований и практик. Принять такое объяснение – в конечном счёте значило бы возложить обоснование всей социальной жизни на то, что люди думают или воображают по собственному усмотрению, – однако такая стратегия неизбежно сведёт на нет любое интеллектуальное вопрошание, поскольку оно всегда придёт к одному повторяющемуся бесполезному тезису: люди думают или воображают то, что они думают или воображают. Почему собаки и индейки должны считаться неподходящими существами для величия аппетитов сверхъестественных существ? Ведь были же отдельные культуры, представители которых с готовностью рисовали в своём воображении, что боги вкушают амброзию или вообще ничем не питаются. Разумеется, люди, способные представить лицо Тлалока, могли заодно и вообразить, что их боги страстно любят индюшачьи потроха и собачьи сердца. Но именно сами ацтеки, а не их боги считали, что не стоит тратить время на то, чтобы вырывать ещё пульсирующие сердца у индеек и собак. Однако причина, по которой они так считали, не имела ничего общего с неотъемлемыми достоинствами собак, индеек или, если угодно, домашних уток. Скорее, она была связана с затратами на получение значительного количества мяса от этих видов животных. Проблема собак как источника мяса заключается не в том, что собаки – презренные существа, а в том, что наиболее благоприятные условия для роста этих животных появляются тогда, когда они сами питаются мясом. А проблема индеек и другой птицы состоит в том, что наиболее успешный рост им обеспечивает зерновой корм. И в том, и в другом случае для человека будет куда более полезно съесть мясо или зерно самому, чем пропускать их через другое звено пищевой цепочки. С другой стороны, огромное преимущество одомашненных животных Старого света заключается в том, что они относятся к травоядным и жвачным видам и лучше всего размножаются, питаясь травой, стерней, листьями и другой растительной пищей, с которой неспособно справиться пищеварение человека. Поскольку такие виды животных в Мезоамерике были истреблены ещё в плейстоцене, в распоряжении ацтеков их попросту не было. Именно эта недостача, наряду с дополнительными издержками, связанными с использованием хищников и птиц в качестве источника животного белка, склонила чашу весов в пользу каннибализма. Конечно, мясо, получаемое от военнопленных, тоже не относится к дешёвым удовольствиям: захват в плен вооружённых людей обходится дорого. Но если в том или ином обществе отсутствуют иные источники животного белка, выгоды от каннибализма могут перевесить эти издержки. С другой стороны, если у того или иного общества уже имеются лошади, овцы, козы, верблюды, быки и свиньи, то издержки каннибализма способны перевесить его преимущества.

Несомненно, всё сказанное выше звучало бы более вдохновенно, если бы мы могли отбросить этот подход к каннибализму, основанный на соотношении затрат и выгод, и вернуться к старой теории морального прогресса. Для большинства из нас было бы предпочтительным поверить, что ацтеки оставались каннибалами лишь потому, что их мораль погрязла в примитивных инстинктах, а государства Старого света налагали табу на поедание человеческой плоти потому, что великое движение цивилизации вперёд и вверх повысило их моральные установки. Однако есть опасения, что предпочтение в пользу такой гипотезы проистекает из ограниченных, а то и лицемерных недоразумений. Ни запрет на каннибализм, ни прекращение человеческих жертвоприношений в Старом свете не оказали ни малейшего воздействия на масштабы взаимного уничтожения населения других стран, которому предавались государства и империи Старого света. Общеизвестно, что начиная с доисторических времён и до наших дней размах войн неуклонно нарастал, а рекордное количество жертв в результате вооружённых конфликтов устроили именно те государства, чьей основной религией было христианство. Груды трупов, оставшихся гнить на поле боя, – это такие же мёртвые тела, как и человеческие трупы, расчленённые для пиршества. Сегодня, когда человечество стоит на пороге Третьей мировой войны, мы едва ли можем смотреть на ацтеков свысока. В наш ядерный век планета выживает лишь потому, что каждая из сторон противостояния убеждена в том, что моральные нормы у другой стороны достаточно низки, чтобы уничтожение сотен миллионов людей в отместку за первый удар не осталось без ответа. Но в случае применения ядерного оружия выжившие не смогут даже похоронить мёртвых, не говоря уже о том, чтобы их съесть.

Соотношение затрат и выгод каннибализма на ранних стадиях формирования государства могло складываться двояко. Во-первых, захваченных солдат противника можно использовать в качестве производителей продовольствия, а не просто их съесть. Как указывает Игнас Гелб в своём исследовании эволюции государства в Месопотамии, сначала мужчин убивали либо на поле боя, либо во время священных обрядов, а ряды рабочей силы победители пополняли только пленными женщинами и детьми. Из этого следует, что «над иноплеменными женщинами и детьми было относительно легко установить контроль», а «государственный аппарат всё ещё не был достаточно силён, чтобы контролировать массы непокорных пленных мужчин». Но по мере роста мощи государственного аппарата военнопленных-мужчин «отмечали специальными знаками или клеймили, связывали верёвками или держали в шейных колодках», а в дальнейшем «освобождали и переселяли или использовали для особых целей монархии, задействуя их в личной охране царя, в наёмных армиях или в качестве мобильного ресурса… В Месопотамии основным фактором в появлении второго по значимости (после обнищавших групп коренного населения) источника производительной рабочей силы выступает изменение положение военнопленных» [Gelb 1973].

В исследовании Гелба делается акцент на том, что в Месопотамии, Индии и Китае военнопленных не использовали в качестве рабов – их выселяли из родных мест и распределяли в качестве относительно свободных крестьян по всей территории захватившего их государства. С точки зрения соотношения издержек и выгод, для этих первых государственных систем Старого света было совершенно целесообразно использовать своих одомашненных животных в качестве источника молока и мяса, а пленников – в качестве сельскохозяйственных работников и пушечного мяса. В основе же этой адаптации лежало то обстоятельство, что наличие домашних животных позволяло расширять и интенсифицировать производственную и воспроизводственную базу древних государств и империй Старого света в намного большем масштабе, чем могли себе позволить ацтеки без серьёзного снижения уровня своего благосостояния (хотя расплата за грехи интенсификации вскоре настигла и их).

Второе измерение, которое необходимо учитывать при оценке затрат и выгод от каннибализма, имеет в большей степени политический, нежели экономический характер, хотя и оно в конечном итоге сводится к вопросу о поддержании уровня благосостояния в условиях демографического роста, интенсификации производства и истощения окружающей среды. Как уже было показано, государства возникли из племенных и деревенских обществ благодаря расширению и стратификации групп лидеров, отвечавших за перераспределение экономических ресурсов и ведение внешних войн. Самые первые монархи, наподобие Сигурда Великодушного, культивировали образ «великого кормильца», который «большие люди» всегда и везде использовали для обоснования своего превосходства: «Его обильная рука разбрасывает по всей земле добычу его меча». Однако для сохранения подобной щедрости в условиях стремительного роста населения и истощения окружающей среды требовалось продолжать экспансию на новые территории и последовательно поглощать всё новые массы крестьян-производителей. В условиях окружающей среды, характерных для первых государств Старого Света, поедание военнопленных было не только масштабным разбазариванием рабочей силы, но и худшей из возможных стратегий для любого государства, имевшего имперские амбиции. Строительству империй не способствуют перспективы быть съеденным, если вы покоритесь «великому кормильцу». Напротив, основополагающий принцип любой успешной имперской экспансии заключается в том, что подчинившиеся «великому кормильцу» не будут съедены (в прямом или переносном смысле), а вместо этого им будет сохранена жизнь и обеспечено улучшение питания. Каннибализм и империя несовместимы. На протяжении всей истории человечества людей раз за разом одурачивали верой в то, что гигантское неравенство в распределении богатства необходимо для их же собственного благополучия. Но единственное, чего никогда не удавалось сделать ни одному «великому кормильцу», – это убедить людей в существовании некоего паритета в между тем, чтобы есть самому, и тем, чтобы быть съеденным. Иными словами, сделать выбор в пользу царства каннибалов означало выбрать вечную войну с соседями и державу, над которой постоянно нависала угрозой восстания, державу где к людям относятся буквально как к материалу, больше ни на что не годному, кроме как на тушёное мясо. Подобный выбор имел смысл только для государства, которое, подобно государству ацтеков, уже настолько истощило своё окружающую среду, что было не в состоянии достигнуть имперской стадии политического процесса.

Кроме того, следует отметить, что стратегия милосердия по отношению к военнопленным имела и некий внутренний аналог. Рост империй способствовал формированию образа правителей как божественных существ, которые защищают покорных от чрезмерной эксплуатации со стороны других представителей правящего класса. Имперским властям приходилось устанавливать тонкую границу между слишком высокими и слишком низкими размерами налогообложения. Если полномочия местных чиновников по налогообложению крестьянства не ограничивались императором, люди поднимали волнения, издержки поддержания закона и порядка возрастали, а выживание империи оказывалось под угрозой. Естественным итогом распространения образа «великого кормильца» в континентальном масштабе стало появление образа великого распределителя справедливости и милосердия и божественного защитника покорных. Именно здесь кроются истоки универсалистских религий любви и милосердия Старого света. В самом раннем из известных нам сводов законов, составленном за 1700 лет до начала христианской эры, вавилонский царь Хаммурапи сделал основополагающим принципом имперского правления защиту слабых от сильных. В этом кодексе Хаммурапи предстаёт величайшим из «великих кормильцев» – он и «пастырь», «скопивший богатство и изобилие», «заставивший течь богатство», и «владыка, даровавший жизнь Уруку, проведший обильную воду его населению», и «бог царей, знающий мудрость, расширивший ниву Дильбата», «наполнивший житницы», «усердный, совершенный, определивший пастбища и водопой для Лагаша и Гирсу», и «мудрый вождь, достигший исполнения устремлений, защитивший людей города Мальгиума от нужды, прочно основавший их жилища в изобилии». В завершение Хаммурапи и вовсе объявляет себя божественным: «вечное семя царственности, могучий царь, солнце Вавилона» – и, наконец, великим защитником: «чтобы уничтожить преступников и злых, чтобы сильный не притеснял слабого» (цит. по: [Driver and Miles 1955: 7–13]) [36].

Тот же самый имперский расчёт лежит в основе такой политической религии, как конфуцианство. Первые китайские цари держали при своём дворе своего рода «мозговой центр», к которому обращались за профессиональными советами относительно того, как им сохранить богатство и могущество, избежав свержения. Самыми известными из этих советников были Конфуций и Мэн-цзы, неустанно повторявшие своим царственным величествам, что рецепт долгого и процветающего правления таков: нужно следить за тем, чтобы простой народ был хорошо накормлен и не облагался слишком высокими налогами. Более смелым из этих двух философов был Мэн-цзы, который вообще пришёл к утверждению, что сам по себе государь относительно неважен. Лишь тот император, который хорошо относится к своему народу, может рассчитывать на сохранение своей власти:

«Люди – самое важное слагаемое страны, за ними следуют духи земли и зерна, а государь наименее значим. Вот почему расположить к себе крестьян – значит стать государем. Если ваше величество действительно будет править благонамеренно к людям, умеренно возлагая на них наказания и пени, делая налоги и пошлины необременительными, дабы поля глубоко вспахивались и тщательно пропалывались, тогда у вас будут люди, которые смогут с одними дубинами, которыми они запаслись, противостоять крепким кольчугам и мощному оружию воинств Цинь и Чу…

Правители этих двух государств воруют у своего народа время, так что люди не могут пахать и пропалывать свои поля… Эти правители как будто загоняют своих людей в ловушку или омут. Кто же из них в таком случае будет противостоять вашему величеству? По этому поводу есть такая поговорка: "У благонамеренного нет врагов", и я прошу ваше величество не сомневаться в моих словах» [Mencius 1970: 483, 135–136] [37].

Между этими прагматическими доктринами и возникновением полноценной религии любви, милосердия и святости человеческой жизни пролегает не такая уж большая пропасть. Уже в философии Мэн-цзы благонамеренность оказывается «отличительной характеристикой человека» [38].

Полагаю, что этот баланс затрат и выгод от поддерживаемого государством каннибализма и объясняет то, почему человеческие жертвоприношения и каннибализм оставались несущественными особенностями древних государственных религий Старого света. Более того, как предположил Майкл Харнер, именно такое представление впервые может дать ответ на вопрос, почему на Тихоокеанском побережье Южной Америки и в высокогорьях этого континента политическое развитие, кульминацией которого стало появление империи инков, пошло по месопотамскому и китайскому, а не ацтекскому образцу. В период своего расцвета империя инков охватывала территорию, простиравшуюся на 1500 миль от северной части нынешнего Чили до южной части современной Колумбии, и имела население около 6 млн человек. В отличие от Мезоамерики эпохи ацтеков, у этой необъятной державы существовала общая политическая структура, состоявшая из деревень, районов и провинций. Назначаемые верховным правителем инков чиновники отвечали за поддержание закона и порядка, а также за сохранение значительных масштабов производства. Деревенские земли делились на три части: самой большой из них был собственный надел крестьянина, на котором он выращивал продукты для собственного потребления, а урожай со второй и третьей частей передавался религиозным и политическим чиновникам, которые отвечали за наполнение зернохранилищ на уровне провинций. Эти амбары функционировали по принципу постоянного поддержания нормативных запасов. Они использовались для компенсации подъёмов и спадов урожайности в отдельные годы, а также преодоления различных кризисов на местном уровне. Во время засухи продовольствие, хранившееся в амбарах, по сети государственных дорог и подвесных мостов доставлялось в нуждающиеся провинции. В политической философии инков, как и в философии Хаммурапи и Конфуция, в максимальной степени использовался устойчивый импульс великодушия «большого человека». Инки склоняли враждебные им государства подчиниться их власти, чтобы получить более высокий уровень благосостояния. Солдаты побеждённых армий, как и в ранний период истории Месопотамии, расселялись по разным частям империи и полностью включались в ряды крестьянской рабочей силы, а неприятельских вождей увозили в столицу Куско и приобщали к политической религии инков. Армия инков не шла на своих противников под лозунгом «МЫ ВАС СЪЕДИМ». Как и в древнем Китае и Месопотамии, жрецы инков иногда действительно приносили человеческие жертвы во славу бога-создателя Виракочи и солнечного бога Инте, но эти жертвоприношения не были неотъемлемой частью военной системы – для них отбирались лишь один-два воина из побеждённой территории. Чаще всего главными жертвами становились мальчики и девочки, которых готовили к этому событию, предоставляя им еду, питьё и особые привилегии. Но самое главное заключается в отсутствии каких-либо свидетельств, что жертв в дальнейшем расчленяли и съедали.

Жрецы инков выполняли роль распределителей мяса, а сами жертвоприношения были ординарным событием. Однако в Куско верховные жрецы тренировали свои «хирургические» навыки на ламах, а в менее значимых святилищах такой чести удостаивались морские свинки. В рационе питания ацтеков и то, и другое животное, как уже отмечалось, отсутствовали. В том контексте, к которому мы подошли, более важным из них является лама – представитель семейства верблюжьих, который питается на естественных пастбищах высокогорными травами, не являющимися человеческой пищей. Недавние раскопки, проведённые Х. и Э. Пирес-Феррейра и Петером Каулике из Университета Сан-Маркос в Перу, позволили проследить, каким образом лама была одомашнена охотниками, вторгшимися на высокогорное плато (пуну) Хунин в конце последнего ледникового периода. Одомашнивание ламы было завершено только между 2500 и 1750 годами до н. э. – поздно по меркам Старого Света, но достаточно рано, чтобы сыграть свою роль в самом начале процесса образования государств в Южной Америке.

Ламы и морские свинки у инков не были по своей сути менее презренными существами, чем собаки и индейки ацтеков – они попросту выступали лучшими источниками мяса. Ламы позволили инкам перестать приносить в жертву людей, поскольку благодаря этим животным у инков появилась возможность не поедать себе подобных. Урок представляется очевидным: мясо жвачных животных укротило богов и сделало «великих кормильцев» милостивыми.

Глава XI. Запретная плоть

Ранее уже упоминалось, что одомашнивание животных возникло в качестве попытки сохранения ресурсов, спровоцированной уничтожением мегафауны плейстоцена. Исходно это была попытка обеспечить гарантированную мясную пищу для деревенских жителей, однако в итоге получился обычный парадокс, привычно ожидаемый всякий раз, когда какой-либо способ производства интенсифицируется с целью ослабления репродуктивного давления. Изначально овец, коз, свиней, крупный рогатый скот и другие виды домашних животных можно было выращивать в первую очередь ради их мяса, поскольку в эпоху раннего неолита вокруг деревень находились обширные лесные и пастбищные территории, которые не требовались для выращивания пшеницы, ячменя и других культур, предназначенных для непосредственного потребления человеком. Однако по мере роста плотности населения, ставшего реакцией на экспансионистскую политическую экономию ранних государств и империй, площадь доступных в пересчёте на душу населения лесов и не знавших плуга пастбищ для животноводства, становилась всё меньше. Везде, где быстро росло земледельческое население, которое занималось животноводством, приходилось выбирать между выращиванием большего количества пригодных в пищу растений и разведением большего количества животных. Древние государства и империи неизменно отдавали предпочтение выращиванию большего количества растений, поскольку чистая отдача в калориях от каждой затраченной калории человеческой энергии, вложенной в растениеводство, в среднем примерно в десять раз превышает чистую отдачу в калориях, получаемую от животноводства. Иными словами, с точки зрения энергии, для самих людей гораздо выгоднее употреблять растительную пищу, чем удлинять пищевую цепочку, помещая животных между растениями и людьми. Зерновые преобразуют в пригодную для человека субстанцию около 0,4 % от каждой единицы солнечного света, запускающего процессы фотосинтеза. Если же скармливать зерно крупному рогатому скоту, то в полученном от него мясе будет содержаться лишь 5 % от этой доли, то есть 0,02 % от исходной единицы солнечного света. Таким образом, решение увеличивать площади, отведённые под сельскохозяйственные культуры, в ущерб площадям, предназначенным под пастбища для животных, представляет собой стратегию, направленную на размножение и питание людей, а не животных.

Однако ценность одомашненных видов животных заключается в том, что они обеспечивают и другие продукты и услуги. Разводить и забивать животных только ради мяса означает уничтожать их ценность как тягловых орудий, источника волокон и поставщика удобрений. Поскольку некоторых одомашненных животных также можно использовать в качестве постоянного источника животного белка в виде молока и молочных продуктов, легко понять, почему животные использовались в качестве источника мяса всё реже и реже: живые они были более ценны, чем мёртвые. Именно поэтому мясо постепенно исчезало из повседневного рациона простонародья древних государств и империй, которые после тысячелетий «прогресса» в среднем стали потреблять почти столь же мало животного белка, как и обычные жители Теночтитлана. На обширных пространствах Старого света, совпадающих с прежними зонами максимального производства мяса и зерна, мясо вскоре превратилось в роскошь, потребление которой всё более ограничивалось такими поводами, как ритуальные жертвоприношения и религиозные перераспределения. В дальнейшем потребление мяса самых дорогих видов животных стало полностью запрещено, причём в местах, где окружающая среда была наиболее истощена, само мясо стало нечистым продуктом в ритуальном смысле. Уже вскорости впервые в истории появились религиозные доктрины, направленные на то, чтобы привить людям веру в то, что употребление в пищу растений является более богоугодным делом, чем поедание плоти животных.

Сокращение потребления мяса животных на душу населения означало снижение качества питания. Поскольку этот момент может показаться неочевидным для современных приверженцев вегетарианства, утверждающих, что есть мясо – пагубная привычка, необходимо внести необходимые пояснения, прежде чем перейти к вопросу о том, почему на древнем Ближнем Востоке употребление в пищу определённых видов животных было табуировано, тогда как на другие виды запреты не распространялись. Вегетарианцы совершенно правы в своём утверждении, что мы, люди, можем удовлетворять все свои потребности в питании, не употребляя в пищу ничего, кроме растений. Все двадцать аминокислот, составляющих белки, действительно присутствуют в растениях – однако ни одно пригодное в пищу растение не содержит полного набора аминокислот. Эти два десятка аминокислот можно получить из растений лишь в том случае, если ежедневно употреблять большое количество сыпучих продуктов с содержанием азота, таких как бобы и орехи, а также ещё больший объём крахмалистых зерновых или корнеплодов (при этом стоит отметить, что бобы и орехи сами по себе являются дорогими продуктами). Поэтому употребление мяса является гораздо более эффективным способом получения организмом всех аминокислот, необходимых для здоровья и бодрости. Мясо обеспечивает организм необходимыми питательными веществами в высококонцентрированных порциях. Как источник белка оно физиологически более эффективно, чем растительная пища, и данный факт находит отражение в том, что в период до возникновения государств деревенские народы практически повсеместно отдавали предпочтение мясу перед растительной пищей в качестве продуктов, которые перераспределялись во время пиршеств.

Первым одомашненным животным, ставшим слишком дорогим, чтобы служить источником мяса, была, вероятно, свинья. Из Ветхого Завета известно, что израильтянам было предписано воздерживаться от употребления свинины ещё на заре их истории. Поскольку мясо крупного рогатого скота, овец и коз играло важную роль в перераспределительных мероприятиях, которые проводили «великие кормильцы» древних израильтян, запрет на употребление такого превосходного источника животного мяса, как свинина, представляется сложным для понимания. Останки одомашненных свиней появляются в раскопках неолитических деревень Палестины, Сирии, Ирака и Анатолии почти в столь же ранних слоях, как и останки овец и коз. Кроме того, в отличие от других одомашненных видов животных, свинья была одомашнена в первую очередь ради своего мяса. Свиней нельзя доить или ездить на них верхом, они не могут пасти других животных, тащить плуг или перевозить грузы, они также не ловят мышей. Однако в качестве источника мяса свинье нет равных: во всём животном мире она является одним из самых эффективных существ с точки зрения переработки углеводы в белки и жиры. На каждые сто фунтов [45 килограмм] потребляемого корма свинья отдаёт около двадцати фунтов [9 килограмм] мяса, тогда как для крупного рогатого скота такому же объёму корма соответствует лишь около семи фунтов [3 килограмма] мяса. С точки зрения количества калорий, получаемых в виде мяса на одну калорию корма, свиньи в три раза более эффективны, чем крупный рогатый скот, и примерно в два раза более эффективны, чем куры (свинина содержит больше калорий на единицу массы, чем говядина).

Прежде чем перейти к попытке объяснения, почему именно свинина стала предметом сверхъестественных запретов, необходимо уделить немного внимания общим принципам, регулирующим установление табу на употребление мяса животных. Как предположил Эрик Росс [Ross 1976], изучавший проблему связанных с животными табу у индейцев Амазонки, наиболее важным общим моментом, который следует иметь в виду, является то, что экологическая роль отдельных видов не является неизменной на все времена, а представляет собой часть некоего динамического процесса. Как правило, сверхъестественные санкции на употребление мяса животных в различных культурах вводятся в ситуациях, когда ухудшается соотношение общих выгод и затрат, связанных с использованием конкретного вида. Дешёвые и водящиеся в изобилии виды животных, чьё мясо можно употреблять в пищу без риска для всей остальной системы добычи продовольствия, редко становятся объектом таких запретов. Основными объектами сверхъестественных санкций выступают животные, которые приносят большие выгоды и не требуют больших затрат в какой-то один момент времени, но впоследствии становятся более дорогостоящими. Самые строгие ограничения обычно возникают в ситуации, когда имеющий питательную ценность вид не просто становится дороже – его дальнейшее использование ещё и ставит под угрозу существующий способ жизнеобеспечения. Именно таким животным и является свинья. Разведение свиней требовало затрат, которые представляли собой угрозу для всей системы жизнеобеспечения в жарких полузасушливых землях древнего Ближнего Востока. А в результате интенсификации, истощения окружающей среды и роста населения, связанных с появлением первичных и вторичных государств во всём этом регионе после 4000 года до н. э., эта угроза резко возросла. Свинья, по сути, является животным, обитающим в лесах, на берегах рек и окраинах болот. Она физиологически не приспособлена к высоким температурам и прямому солнечному свету, поскольку не может регулировать температуру своего тела без внешних источников влаги – у свиней отсутствует потоотделение. В естественной лесной среде обитания свинья питается клубнями, корнями, плодами и орехами, упавшими на землю. Если давать ей растительный корм с высоким содержанием клетчатки, она полностью утратит своё преимущество перед жвачными животными в качестве организма, превращающего растительную пищу в мясо и жир. В отличие от крупного рогатого скота, овец, коз, ослов и лошадей, обмен веществ у свиней не рассчитан на переработку шелухи, стеблей или волокнистых листьев, а питание травой не подходит для свиней точно так же, как и для людей.

Когда свинья была впервые одомашнена, холмистые берега гор Тавр и Загрос и другие возвышенности Ближнего Востока покрывали обширные леса. Но начиная с 7000 года до н. э. из-за распространения и интенсификации смешанного земледелия и скотоводства миллионы акров ближневосточных лесов превратились в пастбища, а одновременно миллионы акров пастбищ стали пустынями.

Сельскохозяйственная и скотоводческая интенсификация способствовала распространению растений, характерных для засушливых территорий, за счёт некогда пышной тропической субтропической растительности. По оценкам специалистов, за период с 5000 года до н. э. и до недавнего прошлого леса Анатолии сократились с 70 % до 13 % от общей площади этого региона. От бывших лесов на побережье Каспийского моря осталась лишь четвёртая часть, в горах Загрос сохранилась половина влажных лесов и от одной пятой до одной шестой части дубовых и можжевеловых лесов, а на хребтах Эльбурс и Хорасан – только двадцатая часть можжевеловых лесов. Больше всего пострадали те регионы, которые были захвачены скотоводами или народами, некогда занимавшимися скотоводством. О том, что в истории Ближнего Востока всегда доминировала эфемерность границы между обрабатываемой землёй и пустыней, свидетельствуют такие строки Омара Хайяма:

Идём со мной вдоль полосы травы,

что разделяет пустыню и посевы [39].

Сегодня же, как отмечает Р. Д. Уайт, «лысые горы и предгорья средиземноморского побережья, Анатолийского плато и Ирана выступают яркими свидетелями тысячелетий неконтролируемого использования природы человеком» [Whyte 1961: 69–76].

Древние израильтяне прибыли в Палестину во времена между ранним и средним периодами железного века, около 1200 года до н. э., и овладели гористой местностью, которая прежде не возделывалась. Лесные массивы на холмах Иудеи и Самарии были быстро вырублены и превращены в орошаемые террасы. Территории, пригодные для выращивания свиней, питающихся подножным кормом, были сильно ограничены. Свиньям всё чаще приходилось давать зерно в качестве подкормки, из-за чего они становились прямыми конкурентами человека; кроме того, издержки выращивания свиней росли потому, что им требовались искусственная тень и влага. Но и тогда они ещё оставались заманчивым источником белка и жира.

Скотоводы и оседлые земледельцы, жившие на землях, где шло сокращение площади лесов, могли бы начать разведение свиней ради краткосрочных выгод, но заниматься этим в больших масштабах было бы чрезвычайно дорогостоящим и неадаптивным делом. Достоинство религиозного запрета на употребление свинины, прописанного в книге Левит, заключалось в том, что он имел окончательный характер: объявляя даже безвредное разведение свиней нечистым занятием, он помогал справиться с вредным искушением выращивать много свиней. Здесь автор должен заметить, что некоторые его коллеги оспаривали это объяснение на том основании, что если бы разведение свиней было действительно настолько вредным, то отсутствовала бы необходимость в специальных религиозных санкциях против этого занятия: «Требование наложить табу на то или иное разрушительное для окружающей среды животное является излишеством с точки зрения культуры. Зачем использовать свиней, если они бесполезны в заявленном контексте?» Однако сейчас мы рассматриваем роль свиней в развивающейся системе производства. Запретить их разведение означало стимулировать выращивание зерновых, древесных культур и менее дорогостоящих источников животного белка. Кроме того, точно так же, как отдельные люди зачастую демонстрируют неоднозначность и двусмысленность собственных идей и эмоций, так и целые народы нередко проявляют неоднозначность и двусмысленность по отношению к отдельным аспектам процессов интенсификации, в которых они участвуют. Давайте вспомним о плюсах и минусах бурения нефтяных скважин на шельфе и о продолжающихся дебатах по поводу запрета на аборты. Привлечение божественного закона против разведения свиней было «культурным излишеством» примерно в той же степени, как «культурным излишеством» является привлечение божественного закона против супружеских измен или ограблений банков. Когда Яхве запретил убийство и кровосмешение, он не сказал: «Пусть убийства остаются, но их не должно быть много», или «Пусть кровосмешения остаются, но их не должно быть много». Почему же тогда он должен был сказать: «Есть свинину можно, только немного»?

Кое-кто считает, что анализ экологических затрат и выгод разведения свиней является излишним, поскольку свинья – это просто совершенно отвратительное существо, которое поедает человеческие экскременты и любит валяться в собственных моче и кале. Однако при таком подход невозможно учесть, что если бы так считали все, то свинья либо изначально никогда бы не была одомашнена, либо свинину бы не продолжали с удовольствием есть жители многих других частей света. В действительности свиньи валяются в собственных экскрементах лишь тогда, когда у них нет альтернативных источников внешней влаги, необходимой для охлаждения их тел, которые лишены волос и не потеют. Кроме того, свинья едва ли является единственным одомашненным животным, которое, если представится такая возможность, будет глотать человеческие экскременты – особой сдержанности в этом отношении также не проявляют, к примеру, крупный рогатый скот и куры.

Кроме того, необходимо избавиться от представления о том, что табу на употребление свинины было установлено потому, что её мясо является носителем паразита, вызывающего трихинеллёз. Недавние эпидемиологические исследования продемонстрировали, что свиньи, которых разводят в жарком климате, редко передают трихинеллёз. С другой стороны, такие естественно «чистые» животные, как крупный рогатый скот, овцы и козы, являются переносчиками сибирской язвы, бруцеллёза и других человеческих заболеваний, которые не менее, а то и более опасны, чем все болезни, которые могут передаваться через свиней.

Ещё одно возражение, выдвигавшееся против экологического объяснения табу на употребление свинины народом Израиля, заключается в том, что данное объяснение не учитывает тот факт, что в Ветхом Завете запрещено есть мясо многих других животных. Табу на употребление свинины действительно является лишь одним из аспектов целой системы правил, регулирующих питание, однако появление в них других животных, мясо которых было запрещено есть, также можно объяснить общими принципами соотношения затрат и выгод, кратко изложенными выше в этой главе. Большинство запрещённых видов относились к диким животным, которых можно было добыть только при помощи охоты. Для человека, чьё пропитание зависело в первую очередь от отар овец, стад крупного рогатого скота и зернового сельского хозяйства, охота на животных – в особенности на те их виды, которые стали редкими или не обитали в местной среде, – была невыгодной сделкой с точки зрения затрат и выгод.

Начнём с формулировки из книги Левит «Из всех зверей четвероногих те, которые ходят на лапах, нечисты для вас» (Лев. XI: 27). Хотя здесь не конкретизировано, какие виды имеются в виду, к животным с лапами, должно быть, относились прежде всего хищники наподобие диких кошек, львов, лис и волков. Охота на таких животных ради обнаружения источника белка выступает образцом такой добычи мяса, в которой сочетаются малые выгоды и высокие затраты. Подобные животные встречаются редко, отличаются худосочным телосложением, их трудно выследить и сложно убить.

Табу на животных с лапами, вероятно, распространялось также на одомашненных кошек и собак. Кошки были одомашнены в Египте для выполнения узкоспециализированной функции – контроля над распространением грызунов. Если бы люди употребляли в пищу кошек – за исключением случаев крайнего голода, – то это облегчило бы жизнь разве что мышам и крысам (а что касается поедания последних, то кошки делают это более эффективно). Собаки использовались прежде всего для охраны стад и на охоте, а чтобы в распоряжении человека оказалось мясо, любую пищу, которую давали собаке (кроме костей), лучше было бы скормить корове или козе.

Ещё одна категория мяса, запрещённая в книге Левит, – «все животные, у которых нет перьев и чешуи в воде» (Лев. XI: 12). Подразумевается, что к этой группе относятся угри, моллюски, киты, дельфины, осетровые, миноги и сомы. Разумеется, большинство этих видов вряд ли встречались в значительном количестве на краю Синайской пустыни или на холмах Иудеи.

Самую большую детализированную группу животных, которых следует гнушаться, составляют птицы: древним иудеям было запрещено употреблять в пищу «орла, грифа и морского орла, коршуна и сокола с породою его, всякого ворона с породою его, страуса, сову, чайку и ястреба с породою его, филина, рыболова и ибиса, лебедя, пеликана и сипа, цаплю, зуя с породою его, удода и нетопыря [т. е. летучую мышь, ошибочно причисленную к птицам]» (Лев. XI: 13–20). Птиц всех перечисленных видов либо очень сложно поймать, либо они редки, либо не обладают питательной ценностью – примерно с тем же успехом можно набить рот птичьими перьями.

Что касается «пресмыкающихся, крылатых, ходящих на четырёх ногах», то книга Левит разрешает употребление только тех из них, у которых «есть голени выше ног, чтобы скакать ими по земле» (Лев. XI: 21) – саранчу, сверчков и кузнечиков. Это весьма существенные исключения. Саранча – крупное мясистое насекомое, которое встречается в огромных количествах, её легко собирать для пропитания в голодные времена, которые, скорее всего, наступят, если саранча нанесёт ущерб полям и пастбищам. Таким образом, для саранчи характерно высокий коэффициент соотношения между выгодами и затратами.

Кроме того, книга Левит запрещает употреблять в пищу животных, которые «жуют жвачку, но копыта у них не раздвоены», – к ним относятся верблюд, горный барсук [40] и заяц (Лев. XI: 4–5). Наконец, запрет касается животных, чьи копыта раздвоены и «на копытах разрез глубокий», но они «не жуют жвачку» (Лев. XI: 7) – единственным подобным примером и является свинья.

Такое дикое животное, как скальный барсук, похоже, укладывается в общую модель запрета на употребление в пищу других диких животных. К последним также относится заяц, однако в этом случае вряд ли можно судить о соотношении выгод и затрат – спустя несколько тысяч лет сложно отвести этому виду какую-то важную роль в экосистеме Иудеи. Впрочем, едва ли нужно демонстрировать, что совершенно все дикие животные, на которые было наложено пищевое табу, соответствуют модели высоких издержек и низких выгод. Вполне возможно, что один-два вида, упомянутых в книге Левит, могли быть запрещены не по экологическим причинам, а в угоду случайным предрассудкам или в соответствии с неким смутным принципом таксономической симметрии, который был понятен только священникам и пророкам древнего Израиля. Эти замечания стоит отнести и к группе животных, которых можно назвать «копошащимися» – к ним относятся ласка, мышь, ящерица, геккон, крокодил и хамелеон. Некоторые из этих видов – например, крокодилы, – на первый взгляд, были совершенно бесполезны в качестве источника пищи для израильтян, однако относительно других из перечисленных видов такой уверенности быть не может без детального изучения их экологического статуса.

Единственным одомашненным видом, отдельно упомянутым в числе жвачных животных с нераздвоенными копытами, является верблюд, однако духовные авторитеты иудеев всегда относили к этой же категории лошадей и ослов. Общей особенностью этих трёх одомашненных видов (ни один из них не жуёт жвачку) является то, что это крупные животные с высокими затратами при их выращивании, но при этом и с большими выгодами. Этих животных израильтяне держали ради использования в качестве транспортных средств и тягловой силы, однако ни верблюдов, ни лошадей не имелось в значительном количестве. Лошадь использовалась в основном для того, чтобы на ней ездили аристократы, и в военных целях, а специальной функцией верблюдов было обслуживать караваны в глубинах пустынь. Ни лошади, ни верблюды не могли выступать источником значительного количества животного белка без ущерба для своей основной функции. Наконец, ослы у израильтян были основным вьючным животным, но и их нельзя было убивать ради мяса, не понеся значительных экономических потерь. Иными словами, одомашненные жвачные животные с нераздвоенными копытами были слишком ценны, чтобы становиться пищей.

Подведём итог: в списке видов животных, запрещённых к употреблению в пищу в книге Левит, нет ничего противоречащего экологическому объяснению табу на свинину. Если уж на то пошло, то вся картина выглядит как запрет на употребление не слишком пригодных для человека или дорогих источников мяса.

Путаница в вопросе о табу на употребление мяса тех или иных животных, по-видимому, связана с чрезмерно узкой увлечённостью уникальной историей отдельных культур, абстрагированной от их регионального своеобразия и общих эволюционных процессов. Например, табу на свинину у древних израильтян невозможно удовлетворительно объяснить с точки зрения ценностей и верований, которые были свойственны только этому народу. Между тем израильтяне были лишь одним из многих ближневосточных народов, которые сталкивались с тем, что свиньи доставляют им всё больше хлопот.

Табу на употребление свинины встречается по всей обширной зоне расселения кочевых скотоводов Старого Света – от Северной Африки через Ближний Восток до Центральной Азии. Однако в Китае, Юго-Восточной Азии, Индонезии и Меланезии свиньи были и остаются таким же активно востребованным источником пищевых белков и жиров, как и в современной Европе и Западном полушарии. Тот факт, что свинина была табуирована в больших пастбищных зонах Старого Света и в нескольких речных долинах, граничащих с этими зонами, подразумевает, что библейские табу следует рассматривать как адаптивную реакцию, необходимую для обширной территории в связи с повторяющимися экологическими сдвигами, которые были вызваны интенсификацией и истощением окружающей среды в процессе роста древних государств и империй.

Древние израильтяне даже разделяли отвращение к свиньям со своими смертельными врагами – египтянами. Как отмечает Х. Эпстейн, один из наиболее авторитетных исследователей истории одомашнивания животных в Африке, «если в начале неолита [свиньи] играли чрезвычайно важную роль, то затем их значение постепенно уменьшалось, а записи династического периода истории Египта свидетельствуют о формировании всё больших предрассудков в их отношении» [Epstein 1971: 342].

Во времена Среднего царства (около 2000 года до н. э.) египтяне стали отождествлять свиней с Сетом – богом зла. Хотя разведение свиней сохранялось и в послединастический период истории Египта [41], египтяне так и не утратили своё предубеждение против свинины. Египетские свинопасы были членами отдельной касты. Во время сева в долине Нила они выгоняли свои стада на сельскохозяйственные угодья, чтобы затаптывать в землю семена, и эта полезная функция – наряду с наличием невысыхающих болот и топей в дельте Нила – способна помочь объяснению того, почему в Египте время от времени ели свинину вплоть до времени исламского завоевания этой страны. Тем не менее, как утверждает Геродот, свинопасы составляли самую презираемую касту в Египте – в отличие от всех остальных людей им было запрещено входить в храмы.

Представляется, что нечто подобное произошло и в Месопотамии. Глиняные фигурки одомашненных свиней археологи обнаружили уже в самых ранних поселениях Нижней Месопотамии (V–IV тысячелетия до н. э., а около 30 % костей животных, раскопанных в Тель-Асмаре (2800–2700 годы до н. э.), принадлежали именно свиньям. Свинину ели и в Уре додинастического периода. В Шумере во времена первых местных династий имелись люди, которые занимались выпасом и забоем свиней. Однако после 2400 года до н. э. свинина определённо стала табуированной и больше не употреблялась в пищу.

Исчезновение свинины из рациона жителей Месопотамии совпадает с серьёзным экологическим истощением и снижением производительности в нижнем Шумере – колыбели самых первых ближневосточных государств. В течение полутора тысячелетий шумерское сельское хозяйство подвергалось непрерывной интенсификации, включавшей строительство ирригационных каналов, которые получали богатую илом воду из рек Тигр и Евфрат. Содержание соли в водах, использовавшихся для орошения, было безвредным, если вода попадала непосредственно на поверхность земли. Однако постоянное орошение полей повышало уровень грунтовых вод. Под действием капиллярных сил накопленные в почве соли выносились на поверхность, в результате чего миллионы акров земли становились непригодными для выращивания пшеницы. На территориях, где ущерб от этого процесса был менее значительным, сажали более устойчивый к соли ячмень. Однако Шумер испытывал постепенное ослабление экономики, что привело к краху последней шумерской империи – Третьей династии Ура. К 1700 году до н. э. пшеница полностью исчезла на юге Месопотамии, после чего демографический центр Двуречья сместился к северу, когда при Хаммурапи произошёл подъём Вавилона. Но даже этот великий «податель изобильных богатств» не мог позволить себе и дальше кормить свой народ свининой.

С возникновением ислама древнее израильское табу на свинину было напрямую включено в ещё один свод предписаний, связанных с питанием, которые были санкционированы свыше. В Коране употребление свинины заслужило особое осуждение, и сегодня мусульмане, как и ортодоксальные иудеи, продолжают выступать против употребления этого вида мяса. Кстати, в Коране содержится важное свидетельство в пользу экологической интерпретации табу на употребление в пищу отдельных животных, основанной на соотношении затрат и выгод. Пророк Мухаммед сохранил израильское табу на свинину, но открыто освободил своих последователей от табу на употребление верблюжьего мяса. Арабские скотоводы, первые адепты Мухаммеда, были кочевниками, перемещавшимися на верблюдах, которые обитали в пустынных оазисах и часто были вынуждены совершать долгие переходы по бесплодным пустошам, где верблюд выступал единственным одомашненным существом, способным выжить. Хотя верблюд был слишком ценным животным, чтобы регулярно питаться его мясом, его ценность заключалась ещё и в возможности превращения в человеческую пищу. В чрезвычайных обстоятельствах, которые возникали во время военных кампаний и караванных торговых экспедиций на дальние расстояния, мясо верблюда зачастую спасало людей от гибели.

Здесь хотелось бы прояснить один момент, который не должен вызывать неверных представлений. Прослеживая связь происхождения религиозных идей с затратами и выгодами экологических процессов, я не намерен отрицать, что сами религиозные идеи могут, в свою очередь, оказывать влияние на обычаи и мысли. Авторы книги Левит и Корана были священниками и пророками, заинтересованными в разработке последовательного набора религиозных принципов. Как только эти принципы были сформулированы, они стали составляющими иудейской и исламской культуры, которые просуществовали на протяжении веков и, несомненно, оказывали влияние на поведение евреев и мусульман, живших вдали от своей ближневосточной родины. Пищевые табу и особенности приготовления еды могут сохраняться в качестве маркеров границ между этническими и национальными меньшинствами и символов групповой идентичности вне зависимости от активного экологического отбора за или против их существования. Однако такие верования и практики, на мой взгляд, вряд ли бы продержались долго, если бы они приводили к резкому повышению стоимости пропитания. Перефразируя сказанное Шерборном Куком об ацтекских ритуалах, можно утверждать, что никакие чисто религиозные нужды не могут в течение длительного времени противостоять фундаментальному экологическому и экономическому сопротивлению. Сомнительно, чтобы современные евреи или мусульмане, соблюдающие религиозные ритуалы, испытывали дефицит белка в результате отказа от свинины. Если бы это было так, то можно было бы ожидать, что они начнут менять свои убеждения – пусть и не сразу, но примерно через поколение. (Кстати, миллионы мусульман действительно страдают от острого дефицита белка, но наличие причинно-следственной связи между табу на свинину и отсталостью и бедностью в Египте или Пакистане никогда не допускалось.) Всё это не означает, что анализ экологических издержек и выгод способен дать объяснение любых верований и практик всех когда-либо существовавших культур. Многие альтернативные верования и образы действий не обладают явными преимуществами или недостатками в части роста или снижения уровня благосостояния. Более того, стоит признать, что между условиями, определяющими экологические и экономические издержки и выгоды, и религиозными верованиями и практиками всегда существует определённая обратная связь. Однако я настаиваю на том, что, исходя из данных дописьменной и письменной истории, сила, которую они до сих пор оказывали друг на друга, была неравной. Религии обычно менялись в соответствии с требованиями снижения издержек и максимизации выгод в борьбе за сохранение уровня благосостояния от падения, однако случаи, когда целые производственные системы менялись в соответствии с требованиями изменившихся религиозных систем вне зависимости от соображений затрат/выгод, либо отсутствуют, либо крайне редки. Связь между истощением запасов животных белков, с одной стороны, и практикой человеческих жертвоприношений и каннибализма, эволюцией религиозных перераспределительных пиршеств и установлением табу на мясо отдельных животных, с другой, демонстрирует безошибочный причинно-следственный приоритет материальных затрат и выгод над духовными убеждениями – не обязательно навсегда, но для рассмотренных примеров почти наверняка.

Теперь нам остаётся рассмотреть ещё одно звено в этой цепочке, а именно вопрос о том, каким образом в Индии появившиеся ещё в неолите возможности доступного мяса для всех в итоге свелись к полному запрету на его употребление в индуизме.

Глава XII. Происхождение священной коровы

В сегодняшней Индии свободно употреблять красное мясо могут только неприкасаемые. Индусы из высших каст, соблюдающие ритуальные правила, ограничивают свой рацион растительной пищей и молочными продуктами. Есть мясо считается в принципе нежелательным, причём хуже всего есть говядину. Индусы из высших каст относятся к поеданию говядины точно так же, как американская семья отнеслась бы к идее съесть своего пуделя. Тем не менее в своё время мясо, в особенности говядина, было привлекательной едой для жителей Индии не в меньшей степени, чем стейки и гамбургеры для современных жителей Северной Америки.

В эпоху неолита основными занятиями жителей индийских деревень были разведение домашних животных и выращивание зерновых культур. Во многом как и жители деревень Ближнего Востока, в самый ранний период истории Индии её население выращивало крупный рогатый скот, овец и коз в сочетании с пшеницей, просом и ячменём. Примерно в 2500 году до н. э., когда вдоль реки Инд и её притоков начали появляться первые крупные поселения, до вегетарианства было ещё далеко. Во время раскопок руин самых ранних индийских городов – Хараппы и Мохенджо-Даро – были обнаружены полуобгоревшие кости крупного рогатого скота, овец и коз, перемешанные с черепками посуды. В этих же городах археологи нашли кости свиней, азиатских буйволов, кур, слонов и верблюдов.

Города Хараппа и Мохенджо-Даро, где были построены впечатляющие здания из красного кирпича, большие бани и сады, вероятно, были заброшены примерно после 2000 года до н. э. Отчасти это произошло в результате экологических катастроф, связанных с изменением русла речных проток, которые использовались для орошения. В ослабленном состоянии индийские города стали уязвимы для «варварских племён», которые наступали в направлении Индии с территорий нынешних Ирана и Афганистана. Эти захватчики, которых мы знаем под именем ариев, составляли свободное объединение полукочевых скотоводов-земледельцев, сначала поселившихся в Пенджабе, а затем распространившихся в разных направлениях по долине Ганга. Эти народы позднего бронзового века говорили на так называемом ведийском языке, представлявшем собой самую раннюю версию санскрита, а их образ жизни сильно напоминал греков догомеровского периода, тевтонов и кельтов, обитавших за пределами центров образования государств в Европе и Юго-Западной Азии. По мере того, как Хараппа и Мохенджо-Даро приходили в упадок, захватчики занимали лучшие земли, расчищали леса, создавали деревни для постоянного обитания, а также они основали несколько мелких царств, в которых утвердились в качестве правителей над коренными жителями региона.

Имеющиеся у нас сведения о том, чем питались арии, получены в основном из священных текстов, написанных на ведийском языке и санскрите во второй половине I тысячелетия до н. э. Эти произведения демонстрируют, что в ранний ведийский период (до 1000 года до н. э.) арии часто и с большим аппетитом поедали мясо животных, в том числе говядину. Результаты археологических раскопок в Хастинапуре также убедительно свидетельствуют о том, что среди животных, которых употребляли в пищу эти первые поселенцы Гангской равнины, были крупный рогатый скот, буйволы и овцы.

Вот какую картину раннего ведийского периода приводит Ом Пракаш в своём авторитетном исследовании «Еда и напитки в Древней Индии»:

«Огонь называют пожирателем быков и бесплодных коров. Ритуальное подношение мяса животных подразумевало, что его будут есть жрецы. Козлятину также клали на огонь, чтобы затем отнести праотцам. Бесплодных коров убивали и в сезоны брачных торжеств – очевидно, для того, чтобы съесть… Кроме того, упоминаются скотобойни, где готовили мясо лошадей, баранов, бесплодных коров и буйволов. Вероятно, употреблялось в пищу и мясо птицы» [Prakash 1961: 15].

В более поздний ведийский период:

«Для того, чтобы накормить почётного гостя, было принято забивать большого быка или крупного козла. Иногда также забивали корову, у которой случился выкидыш, или корову, неспособную давать потомства. Атитхигва [42] тоже намекает, что коров забивали с целью накормить гостей. Многих животных – коров, овец, коз и лошадей – продолжали забивать во время жертвоприношений, после чего их мясо съедалось участниками действа» [Prakash 1961: 16].

В поздних ведических и ранних индуистских текстах содержится множество непоследовательных утверждений, касающихся употребления говядины. Наряду с многочисленными описаниями использования крупного рогатого скота для принесения жертв имеются отрывки, указывающие на то, что коров вообще не следует забивать, а от употребления говядины нужно полностью отказаться. Некоторые авторитетные исследователи, такие как А. Н. Боуз, указывают, что эти нестыковки лучше всего объясняет следующая гипотеза: фрагменты текстов, в которых возбраняется употребление говядины и убийство коров, представляют собой более поздние вставки, сделанные ортодоксальными индуистскими мудрецами. Говядина, полагает Боуз, «была самым распространённым продуктом питания» в Индии на протяжении большей части I тысячелетия до н. э.» [Bose 1961: 109]. Возможно, менее спорное решение проблемы противоречий в священных текстах заключается в том, что они отражают постепенное изменение представлений на протяжении длительного периода, когда всё больше людей стали считать поедание одомашненных животных – в особенности коров и быков – чем-то отвратительным.

В то же время предельно ясно, что в царствах долины Ганга поздневедийского и раннеиндуистского периода существовала каста священников, аналогичная левитам у древних израильтян и друидам у кельтов. Обязанности её представителей – брахманов – описаны в санскритских текстах, так называемых брахманах и сутрах. Несомненно, что в центре ритуальных действий первых брахманов, как и в случае друидов и левитов (а также самых ранних религиозных деятелей всех вождеств и государств от Испании до Японии), находилось жертвоприношение животных. Подобно своим коллегам по всему Старому свету, первые брахманы обладали монополией на выполнение тех ритуалов, без которых запрещалось поедать мясо животных. Согласно сутрам, приносить в жертву животных могли только брахманы.

Как указывается в сутрах, животных не следует убивать в иных целях, кроме подношений богам и оказания «знаков признательности гостям», а особые обязанности брахманов состоят в том, чтобы «совершать и принимать дары». Эти предписания в точности дублируют нормативные положения о потреблении мяса, характерные для обществ, где пиршества и жертвоприношения животных представляют собой один и тот же комплекс действий. «Гостями», почитать которых требовали правила гостеприимства раннего ведического периода, выступала не горстка друзей, заглянувших на ужин, а целые деревни и районы. Иными словами, в сутрах говорится о том, что брахманы изначально были кастой жрецов, которые руководили ритуальными аспектами перераспределительных пиршеств, устраиваемых «великодушными» арийскими вождями и военачальниками.

После 600 года до н. э. брахманам и их светским владыкам становилось всё труднее удовлетворять массовый спрос на мясо животных. Подобно жрецам и правителям на Ближнем Востоке и в других местах, они больше не могли сохранять большие масштабы забоя животных и щедрых перераспределений без расточительного поедания животных, которые требовались для вспашки и удобрения полей. В результате мясная пища стала привилегией избранной группы, состоявшей из брахманов и других высших каст ариев, тогда как у обычных крестьян, не имевших возможностей изымать животных, принадлежавших других людям, в виде налогов или конфисковать их, не было иного выбора, кроме как сохранять собственную домашнюю скотину для использования в качестве тягловой силы и получения от неё молока и навоза. Иными словами, брахманы постепенно стали частью элиты, имевшей доступ к мясной пище, а их монопольные привилегии на забой животных для перераспределительных пиршеств превратились в монопольную привилегию их поедать. Высшие касты индусов, которые впоследствии стали самыми ярыми сторонниками питания без мяса, продолжали страстно поглощать говядину и другие виды мяса на протяжении ещё долгого времени после того, как простонародье в северной части Индии превратилось в функциональных вегетарианцев.

Моё объяснение этой растущей пропасти между изнеженной аристократией, питавшейся мясом, и обнищавшим крестьянством, которому мяса больше не доставалось, отчасти основано на том, что к середине I тысячелетия до н. э. некоторые новые религии стали бросать вызов легитимности касты брахманов и её священных ритуалов. Наиболее известными из этих реформаторских религий стали буддизм и джайнизм – созданные в VI веке до н. э. харизматичными праведниками, они объявили незаконными кастовые различия, отменили наследственное жречество, сделали бедность необходимым условием духовности и выступали за приобщение к духовной сущности Вселенной через созерцание, а не при помощи жертвоприношений животных. Осуждая насилие, войны и жестокость, а также призывая к сочувствию человеческим страданиям, буддизм и джайнизм предвосхитили ключевые элементы христианства.

С точки зрения буддистов, любая жизнь являлась священной, хотя она могла существовать в высших и низших формах. А для последователей джайнизма всё живое не только было священным, но ещё и имело общую душу, поэтому, по их мнению, высших и низших форм жизни не существовало. Так или иначе, для обеих религий священники, приносящие в жертву животных, были не лучше убийц людей. Буддисты терпимо относились к поеданию мяса животных, если тот, кто это делал, не участвовал в их убийстве. Между тем джайны, осуждая убийство любых животных, настаивали на чисто вегетарианской модели питания. Участники некоторых джайнистских сект даже считали необходимым нанимать специальных людей, которые расчищали перед ними дорогу, чтобы случайно не лишить жизни какого-нибудь единственного муравья.

Как уже отмечалось выше, прекращение жертвоприношений животных совпало с подъёмом универсалистских, возвышающих душу религий. Поскольку прежние «великие кормильцы» всё чаще не могли подтверждать своё величие массовой демонстрацией великодушной щедрости, у людей появлялся иной стимул – надеяться на то, что «перераспределения» состоятся в загробной жизни или на какой-то иной стадии существования. Кроме того, мы помним, что появление образа правителя как великого защитника слабых от сильных было связано с прикладным вопросом строительства государства в периоды имперской экспансии. Поэтому буддизм, как и христианство, идеально подходил для его принятия в качестве имперской религии. Буддизм снял с повелителя материальные обязательства, одновременно обязав аристократию проявлять сострадание к бедным. На мой взгляд, это и объясняет, почему буддизм стал имперской религией при Ашоке – одном из самых могущественных императоров в истории Индии. Ашока, внук основателя североиндийской династии Маурьев, обратился в буддизм в 257 году до н. э. Он и его потомки незамедлительно приступили к созданию первой из индийских империй (которая до сих пор остаётся самой большой из всех подобных структур) – неустойчивого царства, простиравшегося от Афганистана до Цейлона. Таким образом, Ашока выступил, возможно, первым в истории императором, который отправился на покорение планеты во имя религии всеобщего мира.

Между тем индуизм сам испытал глубокое воздействие упомянутых новых религий, став принимать некоторые из тех реформ, благодаря которым его конкурент – буддизм – обрёл политический успех. В конечном итоге получившая широкое распространение неприязнь к жертвоприношениям животных в индуизме обрела вид такой доктрины, как ахимса – ненасилие, основанное на священности жизни. Однако эти изменения не были мгновенными и не имели единственного направления. После падения династии Маурьев в 184 году до н. э. брахманизм возродился, а мясная диета вновь стала популярна среди элиты. Как отмечает Ом Пракаш, уже в 350 году «мясо различных животных» брахманам подавали на шраддхах – перераспределительных церемониях, посвящённых умершим: «В Курма-пуране сказано, что тот, кто отказывается от мяса во время шраддхи, вновь и вновь будет рождаться в виде животного» [Prakash 1961: 175–176].

Какие-либо точные сведения о том, когда коровы и быки стали объектами особого почитания среди брахманов и других высших каст индусов, отсутствуют. Невозможно установить и точную датировку изменений в индуистском ритуале, поскольку индуизм представляет собой не единую организованную религию, а огромное количество слабо связанных между собой общин, сосредоточенных вокруг автономных храмов, святынь, божеств и каст, у каждой из которых имеется собственная доктринальная и ритуальная специфика. Такой авторитетный исследователь, как С. К. Мейц, утверждает, что корова стала самым священным животным Индии уже к 350 году н. э., однако в качестве доказательства приводит лишь единственный стих из эпической поэмы, в котором один царь и его супруга названы «поклоняющимися коровам с использованием сандаловой пасты и гирлянд» [Maitz 1957: 94–95]. Кроме того, имеется надпись царя Чандрагупты II, датируемая 465 годом, в которой убийство коровы приравнивается к убийству брахмана. Однако современная индуистская точка зрения может искажать естественный ход событий. Правители государства Гуптов (IV–VI века) издавали указы, направленные на то, чтобы не допустить потребление в пищу мяса различных животных простолюдинами. Представители монаршей семьи с трепетом ухаживали за лошадьми и слонами, а также коровами. Они украшали своих животных гирляндами, купали их, устраивали им стойла с коврами и выпускали их пастись на воле в охраняемых заповедниках. Возможно, что привычный современный вид комплекс священной коровы приобрёл только после 700 года и исламского завоевания Индии. Последователи ислама не стеснялись есть говядину, поэтому в эпоху Великих Моголов, когда Индией правили исламские императоры, защита коров могла стать политическим символом сопротивления индуистов мусульманским захватчикам, питавшимся говядиной. Так или иначе, брахманы, которые на протяжении столетий приносили в жертву животных и сами потребляли животную пищу, постепенно стали считать своим священным долгом не допускать убийства или поедания любых домашних животных, в особенности коров и быков.

Насколько можно судить, до последнего времени ещё ни один исследователь не смог дать рациональное объяснение тому, почему именно Индия, а не Ближний Восток или Китай стала центром религии, запрещающей употребление говядины и почитающей корову как символ жизни. Поэтому необходимо обратиться к вопросу о том, насколько применимы общие принципы, касающиеся установления табу на употребление в пищу животных, которые были предложены в предыдущей главе. Древнеиндийские верования и практики изначально напоминали верования и практики, характерные для большей части Европы, Азии и Северной Африки. В Индии общий переход от перераспределительных жертвоприношений животных к табу на потребление в пищу некогда ценных и многочисленных видов предсказуемо последовал за интенсификацией сельского хозяйства, истощением ресурсов и ростом плотности населения. Однако эти общие тезисы не объясняют особого внимания к крупному рогатому скоту и вегетарианству в Индии или специфических религиозных комплексов, связанных с животными, в других регионах.

Представляется, что начать анализ необходимо с долины Ганга, где темпы демографического роста были гораздо выше, чем на Ближнем Востоке, а то и вообще превосходили любой другой регион древнего мира. В ведический период местное население было незначительным и разбросанным по небольшим деревням. Ещё в 1000 году до н. э. плотность населения была достаточно низкой, что позволяло любой семье владеть большим количеством животных (в ведических текстах упоминается 24 вола, запряжённых в один плуг), причём, как и в Европе доримского периода, скот считался главным видом богатства. Но менее чем через 700 лет долина Ганга, вероятно, стала самым густонаселённым регионом в мире. Согласно оценкам Кингсли Дэвиса и других авторов (см. [Davis 1951], [Spengler 1971], [Nath 1929]), в 300 году до н. э. население Индии составляло от 50 до 100 млн человек, и по меньшей мере половина из них, должно быть, проживала в долине Ганга.

Известно, что в ранний ведический период Гангская равнина была по-прежнему покрыта девственными лесами, однако к 300 году до н. э. на ней почти не осталось деревьев. Хотя ирригация обеспечивала надёжную основу для жизни многих деревенских семей, миллионы крестьян получали либо недостаточное количество воды, либо не имели её вовсе. Из-за колебаний силы муссонных дождей полагаться только на осадки для орошения полей всегда было рискованным делом. Сведение лесов, несомненно, увеличило риски засухи, а также силу наводнений, которые начинались на священной реке Ганг, когда муссонные дожди обрушивали слишком много влаги на предгорья Гималаев. Даже сегодня в тех случаях, когда засухи продолжаются в Индии два или три сезона подряд, жизнь миллионов людей, зависящих от дождевой воды для полива своих посевов, оказывается под угрозой. А в «Махабхарате», эпической поэме, написанной примерно между 300 годом до н. э. и 300 годом н. э., говорится, что однажды засуха продлилась двенадцать лет (см. [Bose 1961: 131 f.f]). Как утверждается в поэме, за это время высохли озёра, колодцы и родники, а земледелие и скотоводство пришлось забросить. В результате рынки и склады опустели, жертвоприношения животных прекратились – исчезли даже колья, к которым их привязывали. Не было никаких праздников – повсюду можно было видеть груды костей и слышать плач живых существ. Люди покидали города, а брошенные деревни предавались огню. Люди избегали друг друга, поскольку боялись себе подобных. Места поклонения были заброшены, стариков изгоняли из своих домов. Крупный рогатый скот, козы, овцы и буйволы превратились в свирепых зверей, которые нападали друг на друга. Погибали даже брахманы, оставшиеся без защиты. Травы и растения засохли – вся земля стала напоминать крематорий, и «в те страшные времена, когда больше не было праведников, люди принялись поедать друг друга».

По мере роста плотности населения хозяйства становились всё меньше, и теперь на землю можно было выпускать лишь самых необходимых одомашненных животных. Единственным видом, без которого нельзя было обойтись, был крупный рогатый скот – именно эти животные тащили плуги, от которых зависел весь цикл земледелия с естественным поливом. На семью должно было приходиться не менее двух быков, а также одна корова, которая могла приносить приплод на тот момент, когда эти быки больше не могли тащить плуг. Именно так крупный рогатый скот оказался в центре религиозного табу на поедание мяса. Будучи единственным сохранившимся видом сельскохозяйственных животных, быки и коровы заодно выступали потенциально единственным оставшимся источником мяса. Однако их убийство ради мяса представляло собой угрозу всему способу производства продовольствия. В итоге на говядину было наложено табу по той самой же причине, по которой на Ближнем Востоке запрету подверглась свинина – чтобы устранить искушение.

В то же время запреты на говядину у индийцев и на свинину у мусульман отражают разную экологическую роль соответствующих видов животных: если свинья вызывала отвращение, то корова обожествлялось. Почему дело должно было обстоять именно так, представляется очевидным, если исходить из того, что говорилось о значимости крупного рогатого скота в сельскохозяйственном цикле. Когда свинина стала слишком дорогой, чтобы выращивать свиней ради мяса, всё животное стало бесполезным – и даже хуже, потому что свинья годилась только для еды. Однако когда в Индии слишком дорогим для выращивания на мясо стал крупный рогатый скот, его ценность как источника тягловой силы не уменьшилась. Как следствие, коров нужно было защищать, а не гнушаться ими, и лучшим способом их защиты было запрет не просто на употребление в пищу говядины, но и на убийство этих животных. Проблема, стоявшая перед древними израильтянами, заключалась в том, чтобы не допустить расходование зерна на корм свиньям. Её решением стало прекращение разведения свиней. Однако древние индусы не могли отказаться от разведения крупного рогатого скота, поскольку для вспашки земли им требовались быки. Их главная проблема заключалась не в том, как воздержаться от разведения определённого вида животных, а в том, как воздержаться от их употребления в пищу, чтобы избавиться от голода.

Превращение говядины в запретный продукт возникло в практической жизни отдельных крестьян. Этот запрет не был результатом усилий сверхчеловеческого культурного героя или коллективного общественного разума, размышлявшего об издержках и выгодах альтернативной политики управления ресурсами. Культурные герои выражают устоявшиеся настроения своей эпохи, а коллективных разумов не существует. Установление табу на говядину было совокупным результатом индивидуальных решений миллионов крестьян: отдельным из них лучше, чем другим, удавалось удержаться от соблазна резать свой скот, поскольку они твёрдо верили, что жизнь коровы или быка священна. У тех, кто придерживался таких убеждений, было гораздо больше шансов сохранить свои хозяйства и передать их своим детям, чем у тех, кто считал иначе. Как и в случае многих других адаптивных реакций в культуре и природе, «конечный итог» религиозных запретов на употребление мяса животных в Индии невозможно вывести из краткосрочного соотношения затрат и выгод. Напротив, наибольшее значение имеет долгосрочная перспектива – эффективность системы во время аномальных, а не обычных сельскохозяйственных циклов. В условиях периодических затяжных засух, вызванных отсутствием муссонных дождей, любовь отдельно взятого крестьянина к скоту напрямую трансформировалась в любовь к человеческой жизни, причём не символическую, а практическую. Со скотиной приходилось обращаться как с людьми, потому что люди, которые ели свой скот, находились в шаге от того, чтобы начать поедать друг друга. И по сей день крестьяне, зависимые от муссонных дождей, подписывают себе приговор, если поддаются искушению и забивают свой скот, ведь они не больше смогут пахать, даже если пойдут дожди, поэтому им придётся продать свои хозяйства и переселиться в город. Пережить сезон без обильных дождей смогут только те, кто скорее сам умрёт от голода, но не съест быка или корову. С этой человеческой выдержкой сопоставимы фантастическая выносливость и способность к восстановлению сил индийских пород зебу. Подобно верблюдам, индийский скот накапливает энергию в своих горбах, неделями выживает без еды и воды и возвращается к жизни, когда получает даже минимальный корм. Спустя продолжительное время после того, как другие породы скота вымерли от болезней, голода и жажды, зебу продолжают тащить плуг, вынашивать телят и давать молоко. В отличие от европейских пород крупного рогатого скота, зебу прошли отбор не благодаря своей силе, мясным характеристикам или способности в изобилии давать молоко, а в основном за счёт своего умения переносить суровые периоды без дождей и засухи.

Всё это подводит нас к вопросу о том, почему именно корова, а не бык, стала самым почитаемым животным в Индии. Табу на употребление мяса крупного рогатого скота распространяется и на мужские, и на женские особи, однако в ритуалах и искусстве индуизма делается гораздо больший акцент на священной роли коров, а не быков. Правда, практика противоречит теории. Поголовье быков на Гангской равнине превышает поголовье коров вдвое, и это соотношение можно объяснить лишь наличием систематической селекции, направленной на отбраковку телят женского пола при помощи злостного пренебрежения и косвенного «скотоубийства» (по аналогии с обращением sub rosa [негласно – лат.] с человеческими младенцами женского пола). Такое неравномерное соотношение отражает повышенную ценность быков по сравнению с коровами, поскольку именно быки выступают источником тягловой силы для вспашки полей. Несмотря на всю шумиху вокруг священной «коровы-матери», в нормальных условиях индусы обращаются с быками гораздо лучше. Их держат в стойлах, кормят вручную, дают им зерно и кормовые добавки из жмыха, чтобы они становились сильными и здоровыми. В то же время с коровами в повседневной сельской жизни обращаются так, как индейцы обходились со своими собаками, или как европейские крестьяне привыкли обращаться со своими свиньями. Коровы в Индии выполняют роль деревенских мусорщиков. Их не держат в стойлах и не кормят фуражными культурами – вместо этого их отпускают бродить по деревням без присмотра, подбирая любые отбросы. А после того, как коровы соберут своим языком весь сельский мусор, им разрешают побродить по окрестностям в поисках скудных ростков травы, которые как-то смогли уцелеть после того, как коровы наведались в придорожные канавы, или проросли сквозь железнодорожными шпалы. Поскольку индусы относятся к коровам как к мусорщикам, эти животные могут появляться в таких неподобающих для них местах, как водоотводные канавы оживлённых магистралей и обочины взлётно-посадочных полос аэропортов, и это даёт повод для глупых обвинений в том, что Индию заполонили миллионы голов «бесполезного» скота.

Если корова в большей степени, чем бык, символизирует ахимсу – святость жизни, – то так, возможно, сложилось потому, что она подвергается большей опасности из-за ощущения её «бесполезности». В голодные времена коровы больше нуждаются в ритуальной защите, нежели тягловые быки. Однако с точки зрения возобновления и непрерывности сельскохозяйственного цикла корова в действительности имеет больше ценности, чем тягловая особь мужского пола. Конечно, корова не обладает такой же силой, как бык, но в экстренных ситуациях она тоже способна тянуть плуг и в какой-то момент прийти на замену животным, которые погибают от жажды и голода. Поэтому в трудную минуту с коровой необходимо обращаться так же хорошо, как и с быком, а то и лучше – вероятно, именно поэтому корова и является главным объектом ритуального почитания у индусов. Не зря Махатма Ганди говорил [Gandhi 1954], что индусы стали поклоняться корове не только потому, что «она даёт молоко, но и потому, что благодаря ей стало возможным сельское хозяйство».

Причину того, почему говядина стала запретной в Индии, невозможно объяснить до конца без понимания того, почему этот вид мяса не стал табуированным в других первых центрах формирования государства. Одна из гипотез заключается в том, что индийские крестьяне в большей степени, чем крестьяне других регионов, зависели от нерегулярных муссонных дождей. Это могло сделать более насущной необходимостью защиту коров и быков в голодные времена. В Египте и Месопотамии тоже почитали крупный рогатый скот, причём во времена поздних династий его запрещалось приносить в жертву, – однако говядину продолжали употреблять в пищу. Но и в Египте, и в Месопотамии, в отличие от Индии, сельское хозяйство было полностью ирригационным – там никогда не было значительного количества крестьян, которые полагались на устойчивый к засухе скот, чтобы пережить сезон без дождей.

Ещё более сложная проблема связана с Китаем. Хотя китайцам также требовались плуги, запряжённые быками, у них так и не возник комплекс ритуалов почитания коров. Напротив, самки крупного рогатого скота в Китае издавна не пользовались особым уважением, что отразилось и в китайской кухне. Если в северной Индии традиционная кухня в значительной степени основана на молоке или молочных продуктах, а основным жировым продуктом для приготовления пищи является топлёное масло (гхи), то в китайских рецептах невозможно обнаружить молоко, сливки или сыр, а основным жиром для приготовления пищи выступают сало или растительное масло. Большинство взрослых китайцев испытывают сильную неприязнь к молоку (хотя мороженое в последние годы приобретало всё большую популярность). Почему же индийцы любят молоко, а китайцы нет?

Одно из объяснений отвращения китайцев к молоку заключается в том, что оно вызывает у них физиологическую «аллергию»: если взрослый китаец выпьет много молока, это обычно провоцирует сильные спазмы и диарею. На самом же деле причина заключается не в аллергии, а в наследственной неспособности кишечника вырабатывать такой фермент, как лактаза. Этот фермент должен присутствовать в организме, чтобы переварить лактозу – базовый сахар, содержащийся в молоке. Дефицит лактазы присутствует у 70–100 % взрослых китайцев, однако подобное объяснение не обходится без изъяна, поскольку многие индийцы – от 24 % до 100 % в зависимости от региона – также имеют дефицит лактазы. То же самое характерно и для большинства народов планеты, за исключением европейцев и их американских потомков. К тому же всех неприятных последствий дефицита лактазы можно легко избежать, если пить молоко в небольших количествах или употреблять его в любой из многочисленных квашеных или ферментированных форм, таких как йогурт или сыр, где лактоза расщепляется на менее сложные углеводы. Иными словами, дефицит лактазы является лишь препятствием для употребления большого количества молока таким способом, как это делают американцы, однако он не может объяснить неприязнь к маслу, сметане, сыру и йогурту – а в китайской кухне все эти продукты явно отсутствуют.

При сравнении китайской и индийской экосистем следует обратить внимание на то, что в Китае коровы практически не используются в качестве сельскохозяйственных животных. Авторитетное исследование китайского сельского хозяйства докоммунистического периода, выполненное Джоном Лассоном Баком [Buck 1964], демонстрирует, что на севере Китая на одно хозяйство приходилось в среднем 0,05 быков и менее 0,005 коров. Иными словами, половое соотношение между особями крупного рогатого скота составляет более 1000 самцов на 100 самок, тогда как в центральной части Гангской равнины этот показатель равен 210:100 и 150:100, а в Индии в целом 130:100. Данное различие отражает тот факт, что корова практически не играла какой-либо роли в домашнем хозяйстве жителей севера Китая, помимо размножения скотины, и объясняет по меньшей мере один из аспектов неприязни китайцев к молоку. В типичной деревне на севере Китая попросту не было коров, а следовательно, не были ни молока, ни возможности пристраститься к молочным продуктам.

Для китайского животноводства всегда были характерны значительные региональные различия в использовании крупных тягловых и вьючных животных. В северной части центральных провинций и в северо-восточных провинциях страны совокупное поголовье лошадей, ослов и мулов было почти сопоставимо с поголовьем крупного рогатого скота. Для сравнения, в индийских штатах Уттар-Прадеш, Бихар и Западная Бенгалия в долине Ганга лошади, ослы и мулы встречаются в незначительном количестве.

Но самое большее различие между китайским и индийским животноводством заключается в огромном количестве свиней в Китае и фактическом их отсутствии на большей части Гангской равнины. Согласно подсчётам Бака, в среднем на каждое хозяйства в северном Китае приходилось 0,52 свиньи. А по оценкам представителя сельскохозяйственного факультета Иллинойского университета Г. Ф. Спрейга, участвовавшего в американской делегации, недавно посетившей Китай, в 1972 году в этой стране было выращено 250–260 млн свиней – более чем в четыре раза больше, чем в США, «стране, известной своим масштабным свиноводством». Если бы китайцы выращивали этих животных так же, как это делается в Соединённых Штатах, отмечает Спрейг, то свиньям «пришлось бы скармливать значительную часть имеющихся запасов продовольствия» [Sprague 1975]. Но между производственными практиками двух стран обнаруживается мало общего. В США свиноводство зависит от обеспечения животных кукурузой, соевой мукой, витаминными и минеральными добавками, а также антибиотиками. В Китае же свиней разводят в основном в домашних хозяйствах, а кормят, как и коров в Индии, «отбросами, непригодными в пищу человеку: растительными отходами, измельчённой и ферментированной рисовой шелухой, ботвой батата и соевых бобов, эйхорнией (водяным гиацинтом) и т. д.» Точно так же, как ценность коров в Индии определяется тем, что они дают навоз, в Китае свиньи ценятся «благодаря навозу почти в той же степени, что и благодаря мясу». Иными словами, свинья была и остаётся для китайцев главным деревенским мусорщиком. Свинья обеспечивала китайцев важнейшими жирами и белками, а также чрезвычайно необходимыми для сельского хозяйства удобрениями точно так же, как индийцы получали всё необходимое от собственного сельского мусорщика – коровы. Впрочем, есть и одно большое отличие: свинью нельзя убить просто так – её нужно съесть, чтобы она послужила источником пищевых жиров и белков. Это означает, что до тех пор, пока свиньи занимали нишу деревенских мусорщиков, китайцы никогда не приняли бы такую религию, как ислам, которая особо строго запрещает употребление свинины.

Но почему у китайцев в роли деревенского мусорщика стала выступать свинья, а у индийцев – корова? Вероятно, здесь сыграли роль несколько факторов. Прежде всего, Гангская равнина представляет собой не столь подходящее место для разведения свиней, как бассейн Хуанхэ. Индийские породы зебу приспособились к беспощадной весенней жаре и периодическим засухам, однако разводить в таких условиях влаголюбивых свиней – это рискованное вложение ресурсов. В штате Уттар-Прадеш, крупнейшем центре производства продовольствия в Индии, 88 % осадков выпадает всего за четыре месяца, а среднесуточные температуры в мае и июне заметно превышают 100 градусов по Фаренгейту [около 38 градусов Цельсия]. Напротив, для Северного Китая характерны прохладная весна, умеренно жаркое лето и отсутствие выраженного сухого сезона.

Ещё одним важным фактором является относительная доступность пастбищных земель, на которых можно выращивать тягловых животных. В Китае, в отличие от Индии, имеются значительные площади, пригодные для выпаса тягловых животных и при этом не используемые для выращивания продовольственных культур. В Китае обрабатывается только 11 % общей площади земли, тогда как в Индии на пашню приходится почти 50 % общей площади. Как указывает Бак, в северной части Китая, где выращивается яровая пшеница, имеются «значительные площади общественных пастбищных земель на территориях, где выпадает мало осадков, а их изрезанный рельеф затрудняет занятие земледелием». Для сравнения, в центральной части Гангской равнины на постоянные пастбища или выгоны приходится менее 2 % общей площади сельскохозяйственных земель. Поэтому в Индии разведение основного вида тягловых животных должно было происходить в зонах, которые уже были плотно заселены людьми, то есть на территориях, где отсутствовали непахотные земли, пригодные для выпаса скота. Именно поэтому тягловым животным приходилось питаться прежде всего отбросами – всем тем, что может собрать деревенский мусорщик. Иными словами, тягловые животные и деревенские мусорщики должны были принадлежать к одному и тому же виду, причём в этой роли пришлось выступать именно крупному рогатому скоту, потому что ни лошади, ни ослы, ни мулы неспособны показывать удовлетворительные результаты в условиях палящей жары и засушливого муссонного климата, а влаголюбивые буйволы ничем не могли помочь крестьянам, не имевшим ирригации.

Различия в отношении к животным в Индии и Китае, возможно, лучше всего рассматривать в качестве отдельных стадий единого большого конвергентного процесса интенсификации. Ни в Китае, ни в Индии не удалось добиться широкомасштабной эксплуатации животных в первую очередь для производства мяса или молочных продуктов из-за огромной плотности населения и серьёзной потери калорий, которая происходит, когда животноводство ведётся на пахотных землях. В Китае докоммунистического периода в рационе сельского населения 97,7 % калорийности составляли продукты растительного происхождения и только 2,3 % приходилось на продукты животноводства, в основном свинину. В сельских районах Китая животные, используемые в основном в качестве тягловой силы, употреблялись в пищу столь же редко, же как и в Индии. Почему же тогда говядина в Китае не была запрещена религиозным табу?

В действительности в некоторых регионах Китая такое табу существовало. Сам Мао Цзэдун – положимся на его авторитет – оставил следующие комментарии, побывав в провинции Хунань:

«Тягловый бык представляет собой сокровище для крестьян. Поскольку практичный религиозный догмат гласит, что "тот, кто забивает скотину в этой жизни, сам станет скотиной в следующей", тягловых быков ни в коем случае нельзя убивать. Но до того, как мы взяли власть, у крестьян не было никаких иных способов остановить забой скота, кроме религиозных табу» (цит. по: [Raj 1971: 717]).

А вот что пишет исследователь сельскохозяйственных ресурсов Китая Т. Х. Шэнь:

«Разделывать туши скота на говядину противоречит китайским традициям. Для получения мяса скот забивают только вблизи крупных городов, и делается это лишь в тех случаях, когда он больше не нужен на фермах» [Shen 1951].

Несмотря на то, что и Китай, и Индия страдали от последствий тысячелетий интенсификации, в Индии этот процесс, похоже, был доведён до крайней степени. Китайское сельское хозяйство более эффективно, чем индийское – прежде всего из-за значительной площади орошаемых земель: в Китае на них приходится 40 %, тогда как в Индии лишь 23 %. Поэтому средняя урожайность риса на единицу площади в Китае вдвое выше, чем в Индии. А если учесть, что в Китае успешно выращиваются свиньи, ослы, мулы и лошади, а также если принять во внимание топографические и климатические факторы производства, то интенсификация здесь не достигла того масштаба, при котором требуется полный запрет забоя животных на мясо. Вместо того, чтобы доить своих тягловых животных, китайцы забивали свиней. Если бы в качестве деревенских мусорщиков они использовали коров, а не свиней, то им пришлось бы довольствоваться несколько меньшим количеством животного белка в виде мяса, чем они могли бы получить в виде молока.

И сами индусы, и народы западного мира видят в индийских табу на мясо триумф морали над аппетитом. Однако такое представление является опасной неверной интерпретацией культурных процессов. Индуистское вегетарианство было победой не духа над материей, а сил воспроизводства над производительными силами. Тот же самый материальный процесс, который способствовал распространению на Западе религий, не обеспечивавших своим приверженцам материальных благ, прекращению жертвоприношений животных и перераспределительных пиршеств, а также запрету на употребление в пищу таких домашних животных, как свинья, лошадь и осёл, неумолимо вёл Индию к возникновению религий, осуждающих употребление в пищу вообще любых животных. Так произошло не потому, что в части духовности Индии превзошла другие регионы – всё дело в том, что в Индии интенсификация производства, истощение природных ресурсов и рост плотности населения вышли ещё дальше за пределы возможностей роста, чем в каком-либо ещё регионе мира доиндустриальной эпохи, за исключением долины Мехико.

Глава XIII. Гидравлическая ловушка

За четыре тысячи лет, прошедших с момента появления первых государств до начала христианской эры, население Земли выросло примерно с 87 млн до 225 млн человек (см. [Spengler 1974]). Почти четыре пятых людей на планете жили под властью Римской, Китайской (Ханьской) и Индийской (Гуптской) империй. За общими данными о мировом населении скрывается тот факт, что плотность населения в демографическом ядре на протяжении указанного периода не продолжала беспрепятственный рост. Демографическая история первых империй не подтверждает грубое мальтузианское представление о том, что рост численности населения представляет собой вечную историческую тенденцию. Для древних империй сохранение численности населения на неподвижном уровне было столь же характерным явлением, как и в эпоху палеолита. Количество людей и животных, которых могли вместить долины великих рек Египта, Месопотамии, Индии и Китая, имело некий предел. После того как люди приходили к состоянию функционального вегетарианства, плотность населения оставалась неизменной или даже снижалась. Разумеется, за пределами ключевых территорий население продолжало расти по мере возникновения более крупных империй и второстепенных государств, однако эти территории, похоже, одна за другой достигали собственных экологических пределов роста.

По утверждению Кингсли Дэвиса [Davis 1951], численность населения Индии в целом стабилизировалась к 300 году до н. э. и затем стала увеличиваться только в XVIII веке. В Египте, согласно оценкам Карла Бутцера [Butzer 1976], население долины Нила увеличилось в четыре раза между 4000 и 2500 годами до н. э. – на этот промежуток пришёлся пиковый момент периода египетской истории, который именуется Древним царством [43]. Затем данный показатель оставался практически неизменным в течение более тысячи лет, однако к 1250 году до н. э. вышел на новый пик, который лишь в 1,6 раза превышал отметку, достигнутую во времена Древнего царства, а накануне греко-римского периода вновь упал до этого уровня. Во времена римского владычества численность населения Египта достигла ещё одного пика, чуть более чем в два раза превысившего уровень Древнего царства, но после распада Римской империи в 500 году н. э. она упала ниже показателя, достигнутого за три тысячи лет до этого. Наилучшие имеющиеся в нашем распоряжении данные имеются для Китая, поскольку существует возможность обращаться к результатам переписей населения этой страны, охватывающих период более двух тысячелетий. Как продемонстрировал в своём авторитетном исследовании Ханс Биленштайн [Bielenstein 1947], со 2 по 742 годы н. э. общая численность населения Китая оставалась близкой к 50 млн человек, при этом максимальный показатель составлял 58 млн, а минимальный – 48 млн. Ещё более значительные выраженные сокращения численность населения Китая испытала в исходных основных областях правления династии Хань. Например, население Великой Китайской равнины, расположенной вдоль реки Хуанхэ, во 2 году н. э. составляло 35 млн человек, к 140 году оно сократилось до 25 млн, к 609 году выросло до 31 млн, но к 742 году вновь упало до 23 млн. Если не принимать во внимание демографический прирост, возникавший в результате завоевания новых территорий, то темпы роста населения Китая на протяжении большей части двух тысячелетий оставались близкими к нулю. (После 1450 года благодаря внедрению новых сортов риса, сладкого батата и кукурузы – зерновой культуры американских индейцев – китайские методы ведения сельского хозяйства обеспечили возможность для поддержания гораздо большей плотности населения, чем в предшествующие периоды.)

Столетие за столетием уровень благосостояния в Китае, Северной Индии, Месопотамии и Египте колебался вокруг отметки, которую можно назвать порогом нищеты. Когда плотность населения в том или ином регионе становилась слишком большой, уровень благосостояния опускался ниже этого порога, что приводило к войнам, голоду и сокращению численности населения. При более низкой плотности населения уровень благосостояния повышался и достигал отметки, которая несколько превышала средние многолетние значения.

Западных наблюдателей всегда удивляла статичная или «неподвижная» природа этих древних династических систем. Фараоны и императоры появлялись и исчезали десятилетие за десятилетием, династии приходили к власти и рушились, однако жизнь простонародья – индийских и китайских кули, ближневосточных раятов и феллахов – оставалась без изменений, находясь лишь на ступеньку выше уровня самого скудного существования. Древние империи напоминали муравейники, полные неграмотных крестьян, которые упорно трудились с утра до ночи лишь для того, чтобы добыть средства на вегетарианскую пищу, бедную белками. Эти люди жили лишь немногим лучше своей скотины и точно так же, как их животные, подчинялись распоряжениям высших существ, которые знали, как вести учёт, и обладали монопольным правом на изготовление и использование орудий войны и принуждения. Тот факт, что общества, которые предоставляли своим членам столь скудное вознаграждение, просуществовали тысячи лет – дольше, чем любая другая система государственности в мировой истории, – выступает мрачным напоминанием о том, что в человеческих делах нет совершенно ничего, что обеспечивало бы материальный и моральный прогресс.

В каждой древней империи вырабатывался собственный интегральный уклад социальной жизни – от кухни до художественных стилей все они представляли собой отдельную вселенную. И всё же при всех своих различиях древние Китай, Индия, Месопотамия и Египет обладали принципиально схожими системами политической экономии. В каждом из указанных обществ существовал обладавший высокой централизацией класс бюрократов и наследственных деспотических правителей, претендовавших на роль вершителей воли небес, либо просто считавшихся богами по своей природе. Великолепные сети дорог, рек и каналов, создававшиеся усилиями государства, связывали любую деревню с административными центрами провинций и всей страны, при этом в любой деревне был хотя бы один влиятельный человек, который выступал связующим звеном между ней и центральной администрацией. Силовые линии политики имели только одно направление: сверху вниз. Порой крестьяне могли владеть своей землёй, как это было в Китае, однако бюрократия, как правило, рассматривала частную собственность как дар государства. В сфере материального производства приоритеты определялись налоговой политикой государства и регулярными призывами проживавших в деревнях мужчин и женщин на работы по строительству различных объектов, которые финансировались государством. Используя расхожую формулировку, государство было сильнее общества: его право собирать налоги, заниматься конфискацией различных ресурсов и собирать рабочую силу для собственных нужд было практически неограниченным. Чтобы установить объём доступной рабочей силы и размер базы налоговых поступлений, государство проводило систематические переписи населения в одной деревне за другой. Государство направляло напоминающие рой муравьёв трудовые армии туда, куда распоряжались его правители, и бралось за строительство гробниц, пирамид, оборонительных сооружений и дворцов, размеры которых были грандиозными даже по меркам современной промышленности. Например, в Египте для реализации монументальных проектов Древнего царства потребовалось привлечь к сезонным работам 100 тысяч трудоспособных мужчин, а при возведении великой пирамиды Хеопса на протяжении двадцати лет было задействовано 84 тысячи человек, каждый из которых работал на её строительстве 80 дней в году. При строительстве Великой Китайской стены требовался миллион рабочих одновременно, столько же трудились на строительстве Великого канала [44], а при династии Суй во время правления императора Ян-Ди (604–617 годы н. э.) более двух миллионов человек ежемесячно трудились на строительстве восточной столицы Лояна и императорского дворца.

Несмотря на разработку философских учений и религиозных доктрин, которые выступали за справедливость и милосердие, правителям этих огромных царств для поддержания закона и порядка зачастую приходилось прибегать к запугиванию, силе и открытому террору. От подвластных требовалась полнейшая покорность, главным символом которой было обязательство пресмыкаться и унижаться перед сильными мира сего. В Китае простолюдины должны были кланяться государю – падать перед ним ниц, ударяться головой о землю и целовать пыль. У индусов обычным людям полагалось обнимать ноги государя. А в Египте во времена фараонов подданные ползали на животе. Во всех этих древних империях существовали безжалостные системы выявления и наказания непокорных. Шпионы обеспечивали постоянную информированность правителей о потенциальных нарушителях спокойствия. Набор наказаний варьировался от побоев до смерти в результате пыток. В Египте сборщики налогов избивали строптивых крестьян и бросали их в оросительные канавы связанными по рукам и ногам; у надсмотрщиков на всех государственных проектах имелись при себе дубинки и плети. В Древней Индии судьи приговаривали непокорных подданных к 18 различным видам пыток, включая удары по пяткам, подвешивание вверх ногами и прижигание суставов пальцев. За лёгкие проступки 18 дней подряд назначалась новая пытка, за тяжёлые преступления приговаривали к 18 пыткам за один день. В Китае лиц, позволивших себе неосторожные суждения, император наказывал оскоплением в тёмном подвале.

У этих древних империй имелась и ещё одна общая черта: каждая из них соответствовала тому феномену, который великий историк-институционалист Карл Витфогель назвал термином «гидравлическое общество». Все эти империи развивались посреди засушливых или полупустынных равнин и долин, которые питались водами великих рек. Представители государства организовывали отведение из этих рек воды и доставку её на крестьянские поля при помощи плотин, каналов, контроля над разливами и проектов по осушению территорий. Иными словами, вода выступала важнейшим фактором производства. Когда она использовалась регулярно и была в изобилии, можно было получать высокие урожаи как на единицу площади, так и единицу затраченной энергии.

Из всех современных учёных именно Витфогель сделал наибольший вклад в установление взаимосвязи между гидравлическими производственными процессами и возникновением неподвижных деспотий, основанных на управлении сельскохозяйственными ресурсами. Моё представление об этой взаимосвязи во многом заимствовано у Витфогеля (см. [Witfogel 1931, 1960, 1970, 1972]), хотя и не полностью соответствует его формулировкам. По моему мнению, доиндустриальное гидравлическое сельское хозяйство периодически приводило к эволюции чрезвычайно деспотичных бюрократий, управлявших аграрными ресурсами, поскольку расширение и интенсификация гидравлического сельского хозяйства, само являвшееся следствием репродуктивного давления, уникальным образом зависели от масштабных строительных начинаний, которые при отсутствии машин могли осуществляться только армиями рабочих, напоминавшими муравейник. Чем больше была река, тем выше был потенциал производства продовольствия в регионе, через который она протекала, – но в то же время и больше проблем в использовании её потенциала. С одной стороны, государство бралось за сооружение обширных сетей отводных и подпитывающих каналов, канав и шлюзовых ворот, чтобы обеспечить достаточное количество воды в нужное время; с другой стороны, государства принимались за строительство плотин, дамб и дренажных канав, чтобы избежать пагубного воздействия слишком большого количества воды в отдельно взятый момент времени. Масштабы этих работ в буквальном смысле требовали изменить облик земли: приходилось сдвигать с места горы, изменять очертания берегов рек, выкапывать целые новые русла рек. Вербовать группы рабочих, необходимых для осуществления этих монументальных проектов, координировать и направлять их действия, кормить и обеспечивать жильём этих людей могли только лица, которые подчинялись нескольким могущественным лидерам, занимавшимися реализацией единого генерального плана. Соответственно, чем крупнее были гидравлические сети и ирригационные сооружения, чем выше была общая производительность системы, тем больше наблюдалась тенденция к подчинению иерархии лиц, управлявших аграрными ресурсами, одному чрезвычайно могущественному человеку, который находился на её вершине.

Специфическая способность гидравлических обществ к самовосстановлению, невзирая на частые династические перевороты и периодические завоевания в результате вторжений варваров, проистекает из взаимодействия между их политическими структурами и базовой экологической адаптацией. Хотя сосредоточение всей полноты власти в руках верховного правителя и его семьи означало, что все силовые линии политики были исключительно однонаправленными, огромный размер и сложность государственного аппарата предоставляли и высшим должностным лицам, и более мелким бюрократам возможность удовлетворять собственные амбиции за счёт подвластного им народа. Несмотря на то, что мудрые правители придавали ценность умеренности и справедливости, бюрократия стремилась разжиреть в ущерб благосостоянию крестьян. Чем дольше та или иная династия оставалась у власти, тем больше проявлялась тенденция к росту коррупции в геометрической прогрессии. В скором будущем к общественным работам возникало небрежное отношение, дамбы начинали давать течь, каналы зарастали илом, а производство сокращалось. Действия разрушительных для сложившегося порядка сил усугублялись некомпетентностью, человеческими ошибками и стихийными бедствиями. Поэтому царствующая династия регулярно обнаруживала, что больше не в состоянии защищать и обеспечивать крестьянские массы. Раздираемая разногласиями, она становилась уязвимой перед «варварами», находившимися по ту сторону бастионов её державы, армиями соседних империй или собственным восставшим народом, после чего наступал крах. Такие события регулярно происходили в истории Египта, Месопотамии, Индии и Китая, однако у новых правителей – вне зависимости от того, были ли они выходцами из внутренних или внешних врагов, – имелась только одна возможность, если они хотели вкусить от богатства своей империи: ремонтировать дамбы, расчищать каналы, реконструировать плотины и восстанавливать гидравлический способ производства, что позволило бы начать новый цикл. После этого производство увеличивалось, выбравшееся из нищеты крестьянство меньше прибегало к детоубийствам и прерыванию беременности, плотность населения повышалась. Однако по мере роста плотности населения производительность снова падала, а коррумпированные чиновники проявляли всё более беззастенчивые попытки набить собственные карманы. Наконец, когда крестьяне снова скатывались в нищету, вспыхивала очередная борьба за династический контроль.

Витфогель подчёркивает, что основные положения гидравлической теории были предвосхищены Карлом Марксом в ряде его работ, которые либо замалчивались, либо игнорировались Лениным и Сталиным. Маркс связывал специфику политической экономии Индии и Китая с феноменом, который получил у него название «азиатского способа производства». По утверждению Маркса:

«В Азии с незапамятных времён, как правило, существовали лишь три отрасли управления: финансовое ведомство, или ведомство по ограблению своего собственного народа, военное ведомство, или ведомство по ограблению других народов, и, наконец, ведомство общественных работ. Климатические условия и своеобразие поверхности, особенно наличие огромных пространств пустыни, тянущейся от Сахары через Аравию, Персию, Индию и Татарию вплоть до наиболее возвышенных областей Азиатского плоскогорья, сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой восточного земледелия. Как в Египте и Индии, так и в Месопотамии, Персии и других странах наводнения используют для удобрения полей: высоким уровнем воды пользуются для того, чтобы наполнять питательные ирригационные каналы. Эта элементарная необходимость экономного и совместного использования воды, которая на Западе заставила частных предпринимателей соединяться в добровольные ассоциации, как во Фландрии и в Италии, на Востоке, – где цивилизация была на слишком низком уровне и где размеры территории слишком обширны, чтобы вызвать к жизни добровольные ассоциации, – повелительно требовала вмешательства централизующей власти правительства» [45].

Одна из причин того, почему эта часть марксовой схемы эволюции мировой истории пришлась не ко двору Ленину и Сталину, заключается в следующем: приведённый ход рассуждений подразумевает, что государственный коммунизм или «диктатура пролетариата» на самом деле, возможно, представляют собой не более чем некую новую и более высокоразвитую форму управленческого деспотизма, взращённого уже не на сельскохозяйственной, а на индустриальной основе [46]. Другая причина заключается в том, что Маркс называл азиатские общества «застойными» или «неподвижными», не видя перспектив их дальнейшей эволюции на основе чисто внутренних процессов. Этот момент шёл вразрез с другими аспектами теорий Маркса, поскольку он считал, что противоречия внутри общества порождают классовую борьбу, которая и является ключом к пониманию истории в целом. В гидравлических обществах тоже имелось множество противоречий и присутствовала классовая борьба, но они, как представляется, были удивительно устойчивы к фундаментальным изменениям.

Некоторые критики гидравлической теории полагают, что бюрократическая специфика древних империй возникла ещё до того, как ирригационные сети и проекты по контролю над наводнениями достигли масштаба, требующего огромного количества рабочих и централизованного управления. Например, Роберт Маккормик Адамс из Университета Чикаго утверждает, что в Месопотамии раннединастического периода «ирригация в целом осуществлялась в небольших масштабах, что предполагало незначительное изменение естественного гидравлического режима и строительство лишь небольших подводящих каналов», в связи с чем «нет никаких оснований предполагать, будто возникновение династической власти на юге Месопотамии было связано с административными требованиями создания крупной системы каналов») [Adams 1966: 68]. В качестве опровержения этой гипотезы можно отметить, что теория Витфогеля касается не происхождения государства как такового, а происхождения чрезвычайно деспотичной и устойчивой природы отдельных видов имперских государственных систем. Адамс не отрицает, что в зрелый период формирования империй в Месопотамии управление колоссальными гидравлическими проектами было регулярным и бросающимся в глаза занятием высокоцентрализованного корпуса чиновников, управлявших сельскохозяйственными ресурсами. История Месопотамии династического периода полностью подтверждает основное утверждение Витфогеля о том, что по мере роста масштабов и сложности гидротехнических сооружений возрастало и «вмешательство централизующей власти государства».

Ещё одно недавнее возражение против применимости теории Витфогеля к ирригационной и управленческой специфике Древнего Египта представил Карл Бутцер. Как и Адамс, он утверждает, что династический период истории Египта начался ещё до сколько-нибудь масштабных вложений в гидротехническое строительство. Однако Бутцер, похоже, выдвигает ещё более смелую гипотезу, настаивая, что «конкуренция за воду никогда не представляла собой проблему, разве что в локальном масштабе». По его мнению, «отсутствуют какие-либо свидетельства существования централизованного бюрократического аппарата, задачей которого могло быть управление ирригацией в масштабе всей страны, на региональном или локальном уровне», а также Бутцер считает, что «экологические проблемы решались на локальном уровне» [Butzer 1976].

Устойчивый децентрализованный характер ирригационной системы Египта династического периода Бутцер объясняет тем обстоятельством, что пойма Нила разделена на ряд естественных бассейнов, которые последовательно заполняются водой, когда река поднимается и преодолевает дамбы вдоль своего главного русла. До строительства Асуанской плотины в 1960-х годах по всей ширине основного русла Нила, его проток и пойменные равнины отдельных районов не имели возможности перекрывать воду территориям, расположенным ниже по течению, как это было в Месопотамии. Искусственные гидротехнические сооружения, по утверждению Бутцера, имели небольшой масштаб и в основном появлялись в результате попыток укрепить и расширить уже существующие естественные дамбы и плотины, которые отделяли бассейны поймы от реки и друг от друга.

Представленная Бутцером критика теории Витфогеля противоречит значительной части данных, которые собрал сам же Бутцер, поэтому создаётся впечатление, что он не понял смысл того, о чём говорит Витфогель. Возьмём для примера датируемое 3100 годом до н. э. навершие каменной булавы с изображением Скорпиона II, египетского царя додинастического периода, который либо открывает плотину, либо начинает строительство канала. Бутцер принимает этот артефакт и другие свидетельства за указание на то, что «искусственная ирригация, включавшая целенаправленное орошение и осушение земель с помощью шлюзов, а также сдерживание воды с помощью продольных и поперечных дамб, началась в период правления I династии» [47]. Бутцер также признаёт, что начиная с эпохи Среднего царства (2000 год до н. э.) центральные власти осуществляли масштабные гидравлические проекты, направленные на регулирование уровня Фаюмского озера и осушение значительных участков дельты Нила, хотя и рассматривает эти монументальные начинания как исключения, а следовательно, полагает их несущественными для понимания династической политической организации. Кроме того, несмотря на утверждение Бутцера, что чиновники на местах могли регулировать распределение воды и управлять им, он приводит следующий список гигантских технических требований для подобных проектов:

«Преобразование естественных плотин в более высокие и прочные искусственные дамбы; расширение и углубление естественных каналов, переполнявшихся водой; перекрытие естественных, водосборных или дренажных каналов земляными плотинами и шлюзовыми воротами; разделение затапливаемого бассейна при помощи дамб на управляемые и частично предназначенные для специальных целей единицы; регулирование доступа воды в отдельные объекты бассейна и удержание её там при помощи временных прорезей в дамбах и плотинах или сети коротких каналов и каменных ворот» [Butzer 1976].

Бутцер признаёт, что эти мероприятия зачастую требовали «массового участия всего трудоспособного сельского населения того или иного участка бассейна», хотя и, предположительно, лишь одного участка в отдельный промежуток времени. Этот вывод явно неверен, поскольку у каждого «участка бассейна» было как минимум два соседа – один находился выше по течению, другой – ниже. Когда уровень воды был высоким, неспособность поддерживать в надлежащем состоянии дамбы, отделявшие один бассейн от другого, и дренажные каналы для сбора возвратных вод после орошения могла приводить к неконтролируемому затоплению бассейна, расположенного ниже по течению. Когда разлив Нила был выше обычного, прорыв дамбы в верхнем течении угрожал не только соседнему бассейну, но и следующему за ним, поскольку неконтролируемый напор воды мог легко смести дамбы между бассейнами. Необходимость в координации действий нескольких бассейнов была столь же значима и в те моменты, когда наводнения Нила были недостаточными, а от объёма воды, которую забирали себе бассейны в верхнем течении, зависел объём воды, поступавшей в бассейны, расположенные ниже по течению. Сам Бутцер приводит суровую картину «голода,… нищеты,… груд… гниющих трупов,… самоубийств,… каннибализма,… анархии… массовых потрясений,… гражданских войн,… массовых грабежей,… бродячих банд мародёров,… а также разграбления кладбищ» [Butzer 1976], которые происходили в тех случаях, если ежегодное наводнение не происходило. В отдельных ситуациях пиковые уровни наводнения были настолько высокими или настолько низкими, что справиться с этой ситуацией не помогла бы никакая сила в мире. Однако государство, способное заставить 100 тысяч человек работать в пустыне на строительстве искусственных гор из каменных блоков, несомненно, не уклонялось от попыток сгладить последствия слишком большого или слишком малого объёма воды в чрезвычайных ситуациях.

Как и в случае многих других долговременных природных и культурных процессов, политическую адаптацию к гидравлическому способу производства определяли именно чрезвычайные или экстремальные ситуации, а не нормальные условия. В Китае, как и в Египте, ирригационное земледелие могло процветать без какой-либо необходимости в высокой централизации государственной власти, если основные гидротехнические сооружения и механизмы контроля над наводнениями функционировали должным образом. Но в ситуациях, когда огромным плотинам и дамбам на крупных реках угрожали наводнения или землетрясения, только центральная администрация могла мобилизовать ресурсы и рабочую силу в достаточно крупных масштабах. Например, в эпоху династии Хань плотность населения была самой высокой на Великой Китайской равнине, в провинциях Шаньси и Хунань. Периодически Хуанхэ выходила из берегов и затапливала огромные территории равнины. Чтобы предотвратить эти бедствия, центральные власти осуществляли надзор за строительством дамб и плотин. Это приводило к увеличению объёма воды в запрудах и повышению её уровня в сезоны наводнений, из-за чего увеличивался ущерб, который могла нанести река, когда прорывалась через возведённые на её пути преграды. После того, как в 132 году до н. э. Хуанхэ прорвала дамбы, было затоплено 16 районов, а на равнине появился целый новый её рукав. От этих событий пострадали десятки миллионов крестьян. Прорыв оставался открытым в течение 26 лет, пока место происшествия не посетил сам император У-ди, который лично проконтролировал его устранение. Во II веке н. э. в том же месте произошёл ещё один прорыв, причём теперь изменилось русло уже всей реки, которая нашла новый путь к морю – в сотне миль от своего прежнего устья. Работы по восстановлению гидротехнических сооружений вновь затянулись, на сей раз на несколько десятилетий.

Все эти факты позволяют сделать два вывода. Во-первых, никакие усилия на уровне отдельно взятой деревни, округа или даже провинции не соответствовали масштабам задач – в противном случае между прорывом дамб и их восстановлением не проходило бы столько лет. Во-вторых, тот, кто владел средствами контроля над рекой, буквально владел средствами контроля над продолжительностью жизни и благополучием огромного количества людей.

На мой взгляд, в пользу гидравлической теории последовательно свидетельствуют фактические данные, полученные благодаря археологическим открытиям. Когда эта теория была впервые сформулирована, не существовало почти никаких сведений об условиях, которые привели к возникновению государств и империй Нового света, основанных на управлении аграрными ресурсами. Но именно работы Витфогеля стали стимулом для предпринятой в конце 1930-х годов первой попытки археологов обнаружить наличие ирригации на этапе становления государств коренных народов Южной Америки. Недавние работы археологов Колумбийского и Гарвардского университетов подтверждают представление о том, что рост городов, государств и монументальной архитектуры доколумбовых культур высокогорной и прибрежной частей Перу происходил постепенно, по мере увеличения размеров и сложности ирригационных систем в этих территориях. Значимость ирригации также подтвердили раскопки, выполненные в Мезоамерике Уильямом Сандерсом и Ричардом Макнейшем. Как было показано в предыдущей главе, именно гидравлическое сельское хозяйство было основным источником существования для Теотиуакана и ацтекского царства каннибалов.

По мнению Витфогеля, у гидравлической теории имеются зловещие последствия для нашего времени. Прослеживая происхождение основанной на управлении аграрными ресурсами формы деспотизма в конкретных экологических условиях, Витфогель подчёркивает, что после её появления она распространялась посредством завоеваний далеко за пределы места своего зарождения – полупустынных речных долин. В частности, Витфогель настаивает, что монголы перенесли подобную форму деспотизма из Китая в Россию после того, как завоевали Центральную Азию и Восточную Европу. В царской России та же самая система «восточного деспотизма» просуществовала до XX века, однако большевистская революция и ленинская «диктатура пролетариата» не были, по мнению Витфогеля, промежуточными шагами на пути к восстановлению свобод, которые имелись в распоряжении людей до возникновения государства – напротив, они привели к восстановлению централизующих полномочий государства и усилению тирании царистского типа благодаря развитию индустриальных средств эксплуатации и контроля. Коммунистическую революцию в Китае Витфогель рассматривает в качестве восстановления древней имперской системы и основания ещё одной династии после очередного коллапса и непродолжительного периода, когда Китай находился под контролем иностранных держав. В силу сохранения в сегодняшнем Китае аграрной и гидравлической структуры экономики такая логика рассуждений представляется более уместной именно в случае этой страны, а не России, где в настоящий момент преобладает индустриальный способ производства.

Так или иначе, представляется, что Витфогель, похоже, совершил «короткое замыкание», необходимое для оценки истинной природы угроз для свободы в наше время. Вряд ли можно поверить, что нам угрожают деспотические традиции, которые обрели собственную жизнь и переносятся из одного способа производства в другой или из одной экосистемы в другую. На мой взгляд, теория Витфогеля предполагает, что, в ситуациях, когда определённые виды производственных систем в масштабе целых государств подвергаются интенсификации, возможно возникновение деспотических форм правления, способных нейтрализовать человеческую волю и разум на тысячи лет вперёд. Из этого следует, что действенный момент для сознательного выбора может существовать только при переходе от одного способа производства к другому. После того, как то или иное общество принимает на себя обязательство придерживаться определённой технологической и экологической стратегии для разрешения проблемы снижения эффективности, оно ещё долгое время не сможет ничего сделать с последствиями своего неразумного выбора.

Глава XIV. Происхождение капитализма

Гидравлическая теория не только предлагает объяснение удивительных схождений между социальными институтами Египта, Месопотамии, Индии, Китая и Перу периода инков, но и открывает многообещающие направления исследований, актуальных для выяснения того, почему капитализм и парламентская демократия развились в Европе раньше, чем они появились в других частях света. К северу от Альп, где нет Нила, Инда или Хуанхэ, а зимние снега и весенние дожди обеспечивают достаточную влажность для сельскохозяйственных культур и пастбищ, население оставалось более рассредоточенным, чем в регионах с гидравлическим хозяйством. На протяжении долгого времени после того, как долины великих рек были от края до края заполнены человеческими поселениями, Северная Европа находилась по отношению к Средиземноморью и Востоку в таком же положении, как позже Америка по отношению к Европе, будучи пограничьем, по-прежнему покрытым девственными лесами (впрочем, плотность населения здесь была выше, чем в умеренном поясе Северной Америке, где отсутствие одомашненных животных ещё сильнее замедляло демографический рост).

Появление первых государств на севере Европы не было вызвано концентрацией людей на ограниченной территории обитания. Всё это были вторичные государства, возникшие с целью противостояния военной угрозе со стороны средиземноморских империй и использования тех возможностей торговли и грабежа, которые предоставляли несметные богатства Греции и Рима.

Большинство учёных называют политическую организацию галлов, франков, тевтонов и бриттов железного века термином «вождество», однако всё это были общества, которые явно перешагнули через порог государственности. Эти общества следует сравнивать с феодальными государствами наподобие государства буньоро, а не с перераспределительными вождествами, наподобие тробрианцев и чероки. К 500 году до н. э. социальная жизнь народов Европы стала высокостратифицированной. Как и арийские завоеватели из долины Инда, у франков, галлов, тевтонов и бриттов существовало разделение на три наследственные касты: аристократия – вожди-воины; жречество – друиды, отвечавшие за отправление ритуалов, ведение записей и счисление времени; простолюдины, жившие в деревнях и занимавшиеся земледелием либо обитавшие в разрозненных пастушеских подворьях, которые являлись частью владений какого-нибудь местного вождя. На вершине общества стоял наследственный или полунаследственный король-воин, принадлежавший к тому или иному правящему дому или династии.

Король и его военные вожди стремились сохранять образ великодушной щедрости, характерный для эгалитарных перераспределителей – «больших людей», однако они обладали монополией на владение инструментарием, необходимым для поддержания правопорядка и ведения военных кампаний. К предметам, на которые распространялась эта монополия, относились военные колесницы, лошади, доспехи и железные мечи. Простолюдины были обязаны приносить ритуальные дары в виде зерна и скота, а также выполнять трудовые услуги по призыву вождей или короля. Если они знали, что им это выгодно, то быстро и покладисто откликались на просьбы своих повелителей, которые занимались охотой за головами. Общества, о которых идёт речь, уже прошли ту стадию, когда перераспределителям приходилось полагаться на спонтанную щедрость своих последователей, хотя в Европе по-прежнему оставались необитаемые лесные территории, куда могли бежать простолюдины и недовольные вожди, если «раздача подарков» становилась слишком неравноценной.

Разумеется, государствам Северной Европы не удалось превратиться в монолитные деспотии не потому, что там не было подходящих для этого личностей. В ирландских героических сагах, «Беовульфе», скандинавских сагах и «Илиаде» Гомера присутствует множество разочарованных вождей, которых историк Марк Блок назвал «странными маленькими властителями» (см. [Bloch 1961 / Блок 2003], [Bloch 1966]). Одними из самых безжалостных деятелей мировой истории были кельтские короли и их военачальники, которые бросались в битвы и грабили города с воплями и звуками труб, убивая мужчин и мальчиков, а девочек и женщин увозя на колесницах, увешанных свежеотрубленными головами. По утверждению британского историка Стюарта Пигготта, это была самодовольная, изрыгающая ругательства, опасная и возмутительная компания, чьи «руки дёргались к рукоятке меча даже при надуманном намёке на оскорбление и… вытирали сальные усы, служившие признаком знатности» [Piggott 1965: 229].

Тем не менее кельтские королевства оставались небольшими и разрозненными. Простолюдины постепенно перемещались из-под защиты одних вождей под защиту других. Появление новых военных коалиций свидетельствовало о возвышении новых правящих домов и падении старых. Целые группы племён отрывались от родных земель и массово мигрировали из одного региона в другой: белги переселились в Британию, гельветы – на территорию нынешней Швейцарии, кимвры, тевтоны и амброны – в Галлию, скифы – в Трансильванию. Римляне консолидировали эти рыхлые и подвижные феодальные [48] королевства в имперские провинции, построили первые большие каменные здания и пригодные к использованию дороги, а также создали системы чеканки монет, регулярного сбора налогов и судебных органов. В значительной степени это была лишь тонкая оболочка, появившаяся поверх сельских территорий, которые по-прежнему едва ли были готовы к государственности. За пределами центров провинций романизированные потомки франков, галлов, кельтов и германцев занимались мелким натуральным сельским хозяйствам в изолированных деревнях. Торговля ремесленными изделиями и сельскохозяйственной продукцией оставалась на зачаточном уровне по сравнению с теми частями империи, которые располагались вокруг Средиземного моря. Практически все жители указанных регионов оставались неграмотными. Таким образом, с падением Римской империи в V веке Европа по ту сторону Альп не вернулась в «тёмные века» – она из них даже не выбиралась, – а переместилась обратно в феодализм.

Силой оружия вожди и короли отдельных народов, бывшие римские наместники, генералы, военачальники, крестьянские предводители и бандиты превратили прежние римские провинции в новую группу феодальных королевств. Конечно, реставрация не была полной. Период римского владычества был отмечен демографическим ростом, и многие полукочевые скотоводческие народы были вынуждены осесть на определённой территории и заняться полностью оседлым смешанным сельским хозяйством. Этот новый феодализм был более жёстким и формализованным, чем тот, что существовал до Римской империи. Крестьяне были на постоянной основе приписаны в качестве крепостных к «поместьям», которые контролировала новая аристократия. Крестьянам была обещана защита от сгона с земли или ограбления в обмен на предоставление достаточного объёма продовольствия, трудовых услуг и различных ресурсов в помощь правителю державы, его рыцарям и ремесленникам. Формообразующим моментом для политической иерархии выступали клятвы верности, которыми обменивались рыцари и их сеньоры, а также князья и короли, обладавшие разной степенью могущественности.

Несмотря на жёсткость, привнесённую крепостничеством в феодальную систему, возникшая в Европе после распада Римской империи политическая организация по-прежнему резко отличалась от политической организации гидравлических империй. Центральные государственные учреждения, ведавшие внутренним и внешним грабежом и общественными работами, в Европе явно отсутствовали. Государственных систем сбора налогов, ведения войн, строительства дорог и каналов или отправления правосудия не существовало. Основной производственной единицей были независимые самодостаточные поместья, где посевы орошались дождём. В распоряжении могущественных князей и королей не было экономических механизмов, позволявших нарушать или стимулировать производственную деятельность, которая велась в любом отдельно взятом маленьком мире поместий.

В отличие от правителей гидравлических деспотий, европейские средневековые короли не могли доставлять воду на поля или задерживать её там. Дожди шли вне зависимости от распоряжений, которые отдавал король, сидя в своём замке, а в производственном процессе отсутствовали какие-либо составляющие, требующие организации огромных армий рабочих. По утверждению Витфогеля, «разрозненные операции, которые включает земледелие с дождевым орошением, не предполагали введения моделей кооперации на уровне страны в целом, как в случае с ирригационным земледелием». Именно поэтому феодальная аристократия была способна противостоять любым попыткам установить такие системы правления, которые действительно охватывали бы всю отдельно взятую страну. Вместо превращения в «восточных» деспотов короли оставались всего лишь «первыми среди равных». Подобно английскому королю Иоанну Безземельному, который в 1215 году подписал Великую хартию вольностей в долине Раннимед, монархам эпохи европейского феодализма обычно приходилось воздерживаться от посягательств на права знати облагать налогами простолюдинов. Хартия, которой добились от Иоанна английские бароны, препятствовала возникновению централизованного деспотизма, но произошло это не благодаря гарантии парламентского представительства (парламента тогда ещё не было), а за счёт гарантии того, что каждый барон останется «королём» в собственном замке.

Несмотря на репутацию «тёмных веков», период раннего средневековья был отмечен демографическим ростом, а также расширением и интенсификацией сельскохозяйственного производства. Примерно в 500 году н. э. в Европе к северу от Альп, вероятно, проживало всего около девяти человек на квадратную милю, однако к 1086 году плотность населения Англии достигла тридцати человек на квадратную милю. Лишь после 500 года железные топоры и пилы стали стоить достаточно дёшево, чтобы их мог использовать среднестатистический крестьянин. Поселения наступали на ещё сохранявшиеся лесные территории и окраины вересковых пустошей и болот. Всё более активно шли заготовки леса, строительство жилья и возведение изгородей. Благодаря изобретению подковы лошадь стала приносить больше пользы как тягловое животное. Развитие кузнечного дела позволило внедрить новую разновидность плуга – тяжёлое приспособление с железным наконечником, установленное на колёса и способное прорезать глубокие борозды во влажной глине и суглинке, то есть в почвах, характерных для дождливых и лесных регионов. Благодаря возможности глубокой вспашки отпала необходимость в поперечной вспашке, и наиболее экономным в обработке становилось то поле, форма которого требовала наименьшего числа оборотов плуга на единицу площади, т. е. поле, имевшее длину больше, чем ширину. Эта новая форма полей способствовала улучшению методик севооборота, в результате чего снизилась необходимость оставлять земли под паром. Вся эта система превосходно соответствовала производственным отношениям, характерным для средневекового поместья. У каждой крестьянской семьи был доступ к находившимся в пределах поместья кузнечной мастерской, тяжёлому плугу, упряжкам тяглового скота и прилегающим полям, которыми крестьянин не мог распоряжаться самостоятельно. Почему же в таком случае эта система не просуществовала дольше XIV века?

Объяснения краха феодализма обычно начинаются с указания на то, что в X–XI веках происходил рост торговли и ремёсел, а благодаря стремлению к извлечению прибыли все традиционные феодальные повинности трансформировались в рыночные отношения, основанные на спросе и предложении. Однако, как отмечает Иммануил Валлерстайн, «не следует… считать, что феодализм есть нечто противоположное торговле» (Wallerstein 1975: 20 / Валлерстайн 2015: 21). Феодальные властители всегда поощряли рост городов и развитие городских ремёсел и торговли, способных ускорить преобразование сельскохозяйственной продукции поместья во множество товаров и услуг, которые поместье не могло обеспечить своими силами. Идеологически феодалы никогда не выступали против купли-продажи и извлечения прибыли, поэтому нам потребуется объяснить, почему для того, чтобы города и рынки начали подрывать феодальный порядок, потребовалось более 500 лет.

Ответ на этот вопрос, на мой взгляд, заключается в том, что, пока крепостные и свободные крестьяне могли поддерживать относительно высокий уровень благосостояния при помощи своей традиционной сельскохозяйственной деятельности, города и рынки росли медленно. Для того, чтобы коммерческая жизнь достигла такого масштаба, когда она оказалась в состоянии угрожать феодальному статус-кво, требовалось увеличение плотности населения. По мере роста плотности населения снижалась эффективность сельского хозяйства, а вместе с ней и его рентабельность – как для крестьян, так и для феодалов. Это побуждало феодалов искать дополнительные источники дохода, наиболее важным из которых было разведение овец для получения шерсти. В свою очередь, эта деятельность ограничивала площадь земель, доступных для выращивания продовольственных культур, уменьшала размеры крестьянских наделов, приводила к обнищанию большей части сельского населения и стимулировала миграцию в города и центры производства шерсти.

Дальнейшее описание этого процесса во многом основано на работе «Бедность и прогресс» Ричарда Г. Уилкинсона, который указывает, что в Англии XIII века происходило снижение плодородия пахотных земель и урожайности по отношению к количеству посаженных семян:

«Сбалансированная система средневекового сельского хозяйства была нарушена. Расширение пахотных площадей не сопровождалось достаточным расширением пастбищ и увеличением поголовья животных, способных давать навоз… Промежутки пребывания земли под паром сократились, при этом в обработку стали вводиться земли более низкого качества» [Wilkinson 1973: 76–77].

Попытки повысить урожайность на единицу площади предпринимались при помощи известкования, удобрения земли мергелем, вспашки с добавлением соломенной золы, более интенсивного посева и экспериментов с новыми семенами – но всё было тщетным. Несмотря на то, что совокупный объём производства вырос, население увеличилось ещё больше. С конца XII по начало XIV веков цены на пшеницу почти утроились, тогда как английский экспорт шерсти вырос лишь на 40 %. Рост цен на зерно означал, что семьи, у которых не было достаточно земли, чтобы прокормить себя, оказались на пороге нищеты или перешагнули его.

Как уже отмечалось при рассмотрении демографического роста у яномамо, для периода, непосредственно предшествующего перегрузке и истощению доиндустриальной экосистемы и наступающего вскоре после этого, должны быть характерны пиковые показатели убийств детей женского пола. Эту гипотезу невозможно проверить на примере яномамо, однако в нашем распоряжении имеются данные по Англии времён позднего средневековья. Как указывает Джосия Рассел [Russel 1948], в промежутке между 1250 и 1358 годами соотношение между мальчиками и девочками в Англии достигло пикового показателя 130:100 и сохраняло резкий дисбаланс в течение ещё одного столетия. Поскольку в иудео-христианской традиции инфантицид считался полноценным убийством, родители, конечно же, прилагали все усилия для того, чтобы создавалось впечатление, будто смерть нежеланных младенцев была чистой случайностью. В исследовании Барбары Келлам [Kellum 1974], посвящённом детоубийству в Англии XIII–XIV веков, говорится, что в тех случаях, когда смерть ребёнка наступала от ошпаривания кипятком из кастрюли, опрокинутой с плиты, или когда ребёнок тонул в чане с молоком либо падал в колодец, нужно было вызывать коронера. Однако случаи, когда ребёнок задохнулся – а именно так выглядела наиболее частая причина «случайных» детских смертей, – разбирал приходской священник. Смерть от нехватки воздуха обычно связывали с тем, что мать «прилегла» на ребёнка во сне, поэтому матерям в таких ситуациях редко назначалось более суровое наказание, чем публичное порицание и покаяние в виде питания хлебом и водой.

Утверждения, что мать могла нечаянно прилечь на ребёнка и задавить его, были основаны на праве матери кормить детей в собственной постели, оставляя их рядом с собой на ночь, хотя она была обязана проявлять осторожность, чтобы, заснув, не подмять ребёнка под себя. Когда младенец умирал именно при таких обстоятельствах, доказать намеренный характер убийства было невозможно. В то же время очевидно, что матери, имеющие серьёзные стимулы к воспитанию своих детей, редко подминают их под себя, когда переворачиваются во сне. Поэтому единственным объяснением огромного дисбаланса в соотношении между мальчиками и девочками во времена позднего Средневековья представляется избирательное детоубийство, а не несчастные случаи.

Несмотря на высокий уровень убийств девочек, население Англии продолжало расти до 1348 года, когда самая разрушительная эпидемия чумы в истории Европы – Чёрная смерть – унесла от четверти до половины её населения. Если исходить из того, что мы знаем о взаимосвязи между плохим питанием и пониженной устойчивостью к болезням, полагаю, будет обоснованно предположить, что значительный уровень смертности во время пандемии Чёрной смерти был связан с ухудшением качества питания. Разумеется, Чёрная смерть имела причинно-следственные связи и с переселением людей из сельской местности в города и увеличением общей плотности поселений.

После Чёрной смерти в Европе начался период интенсивных политических и экономических беспорядков. Феодальные королевства были сверху донизу потрясены масштабными крестьянскими восстаниями, мессианскими движениями, новыми культами, адепты которых практиковали самобичевание, резнёй евреев, расколами внутри Католической церкви, крестовыми походами против еретиков, основанием инквизиции и непрерывным циклом войн, одну из которых вполне уместно называют Столетней (1337–1453). Надо полагать, всё это были симптомы того, что интенсификация поместного способа производства достигла своих экологических пределов, а кризис, предшествовавший возникновению нового способа производства, известного под именем капитализма, был, по существу, схож с теми кризисами, которые предшествовали неолитической «революции» и возникновению первичных государств [49]. Этот момент хотелось бы прояснить. Речь не идёт о том, что кризис феодализма в XIV веке объясняется только экологическими факторами и репродуктивным давлением – своё воздействие оказали и другие факторы, такие как эксплуатация крестьян феодалами и появление новых классов купцов и банкиров. Давление со стороны феодальной знати и растущих торговых кругов сыграло свою роль в возникновении кризиса столь же несомненно, как коррумпированные амбиции китайской управленческой бюрократии внесли свою лепту в гибель многочисленных династий. Кроме того, нельзя исключать, что если бы правящий феодальный класс оказывал меньшее давление на крестьян с целью заставить их интенсифицировать производство, то демографический рост мог бы временно прекратиться и численность населения оставалась бы на достаточно низком уровне для того, чтобы предотвратить кризис и поддерживать уровень благосостояния выше порога нищеты. Возможно, что свою роль в ускорении роста населения и приближении кризиса также сыграло противодействие церкви детоубийству.

Однако игнорировать экологические факторы невозможно. Последствия огораживания земель для производства шерсти не были бы значительными, если бы способность земель, остававшихся неогороженными, обеспечивать дополнительные урожаи продовольственных культур уже не находилась за гранью предельной отдачи. Поэтому у нас нет никаких оснований сомневаться в том, что в дальнейшем в силу ряда климатических пертурбаций фактора репродуктивного давления оказалось бы достаточно, чтобы подготовить условия для перехода к новому способу производства. В конечном итоге, начало циклам интенсификации, истощения и появления новых способов производства было положено в бесклассовых и догосударственных племенных и деревенских обществах. Поэтому, полагаю, необходимо сделать следующий вывод: для поместной системы была характерна неотъемлемая нестабильность в силу как политико-экономических, так и экологических причин, однако при том уровне знаний, который мы имеем в настоящий момент, не следует придавать большее объяснительное значение какой-то одной из этих двух групп факторов.

Остаётся один вопрос: почему сокращение численности населения после Чёрной смерти не стало частью цикла демографических и экономических подъёмов и спадов, напоминавших подъёмы и спады уровня благосостояния, которые лежат в основе смен правящих династий в гидравлических обществах. Иными словами, почему на смену феодализму пришла совершенно новая система вместо восстановления феодализма после того, как кризис миновал? Полагаю, что и здесь ключ даёт теория Витфогеля, которая предполагает особое внимание к резко отличающимся друг от друга экологическим условиям феодального и гидравлического обществ – хотя и здесь ещё раз следует сделать акцент на наличии взаимодействия между экологическими и политико-экономическими факторами.

В гидравлических обществах обнищание и крах правящих династий, как правило, были связаны с приходом в упадок и прекращением обслуживания инфраструктуры водообеспечения. Поэтому первоочередной задачей было восстановление гидротехнических сооружений – эта задача ложилась на плечи новой династии, которая действовала не из альтруизма, а из соображений максимизации собственного политического влияния и экономического благосостояния. Взяв на себя обязательства по восстановлению гидротехнической инфраструктуры, новая династия автоматически обрекала и общество в целом на восстановление политической экономии деспотизма, основанной на управлении аграрными ресурсами. С другой стороны, проблема, связанная с кризисом европейского феодализма, заключалась в отсутствии земли у крестьян, ставших жертвами огораживания, и перехода к животноводству на участках, необходимых для выращивания продовольственных культур. Те хозяева поместий, которые превращались в купцов и мануфактурщиков, не могли считать своими главными задачами устранение с огороженных земель овец, возвращение на них крестьян и прекращение производства шерсти. Максимизация их непосредственных политических и экономических выгод предполагала движение не назад, а вперёд – к более масштабным и менее стеснённым различными ограничениями попыткам заработать деньги и накопить капитал за счёт выращивания большего количества овец и производства большего объёма шерсти. Одним словом, поместная система не была восстановлена – вместо этого на смену ей пришла система, основанная на научных технологиях, машинном производстве, капитализме и парламентской демократии.

При капитализме распределение большинства товаров и услуг осуществляется «компаниями», которые контролируют накопленные запасы денег или «капитала», либо имеют к ним доступ. Цель таких компаний – накопить больше капитала, причём как можно быстрее и эффективнее максимизируя темпы извлечения прибыли. Та или иная компания может увеличить норму прибыли, если добьётся технологического преимущества над конкурентами и снизит издержки на единицу продукции. Поэтому ключевое значение для накопления капитала и успехов в бизнесе вскоре приобретают технологические инновации, а ключ к ним предоставляет, в свою очередь, наука. Таким образом, капитализм, наука и научные технологии формируют своеобразный комплекс взаимно усиливающих друг друга элементов, который возник в Европе, оказавшись разрешением кризиса феодализма.

Многие характерные особенности этого комплекса присутствовали и в гидравлических обществах. Например, у китайцев имелись частная собственность на землю, рынки, на которых устанавливались цены на сельскохозяйственные и промышленные товары, богатые купцы, а также сети банков и ассоциаций торговцев. Крестьянские семьи покупали и продавали товары на местных рынках с целью получения максимальной прибыли. Кроме того, китайские императоры поощряли научные и технологические новшества – как демонстрируют недавние исследования, до XIV века темпы научно-технического прогресса в Китае действительно были столь же высокими, как и в Европе. В работах современных историков, например, показано, что именно китайцам удалось разработать важнейший элемент конструкции часов – спусковой механизм, не допускающий быстрого разматывания пружины при её сильном заводе. По иронии судьбы, именно китайцы изобрели порох, который европейцы использовали при завоевании Востока. Благодаря вложениям различных ресурсов в находившиеся под контролем государства плотины, каналы и ирригационные системы, китайские водяные мельницы превосходили европейские. Выдающийся историк китайской науки и техники Джозеф Нидэм [Needham 1970] считает использовавшиеся в китайской металлургии воздуходувные машины с водяным приводом прямым предшественником парового двигателя. Кроме того, Нидэм приписывает китайцам изобретение первого прообраза компьютера[50], шлюзовых ворот, подвесных мостов с железными цепями, первого настоящего механического коленчатого вала, корабельного руля, закреплённого на корме, и воздушного змея, способного поднимать человека. Наконец, уже в 1313 году н. э. китайцы экспериментировали с прядильными машинами с водяным приводом, которые были прямыми прототипами европейских прядильных машин.

Но, несмотря на эти великие эксперименты, есть обоснованные сомнения в том, что Китаю вообще когда-либо удалось бы прийти к индустриальному способу производства без угроз и стимулов в виде европейского примера. Технологическое преимущество над конкурентами в Китае никогда не становилось ключевым фактором увеличения прибыли и накопления капитала. Основным фактором в китайской коммерческой жизни было наличие поддержки со стороны бюрократии, занимавшейся управлением аграрными ресурсами – того самого марксова «ведомства внутреннего грабежа». Без надлежащих связей предпринимателя с государством его прибыль могли расхитить коррумпированные чиновники. Действие лицензий на торговлю можно было произвольно приостанавливать, а компании, которые оказывались слишком прибыльными, постоянно находились под угрозой поглощения государством. Иными словами, в Китае рост частной торговли и производства следовал за ростом государства, управлявшего аграрными ресурсами, и оставался пусть и важным, но второстепенным аспектом централизованной политической экономии. Хозяева гидравлического общества, отмечает Витфогель, «в лучшем случае относились к капиталистическому предприятию как к саду, который способен приносить плоды, а в худшем случае подрезали и обдирали поросли бизнеса, действовавшего на базе собственного капитала, до самого стебля». В Европе же после завершения средних веков частная промышленность и торговля, напротив, шли в ногу с возникновением парламентских монархий или даже предшествовали им. Могущество европейских королей и купцов рождалось на общем основании феодальных барьеров и ограничений, а за контроль над политико-экономической системой, появившейся после феодализма, боролись и те, и другие.

Хотя английские, французские и испанские монархи были способны жестоко вмешиваться в жизнь своих подданных, ограничителем их тирании всегда выступало сопротивление крупных собственников и богатых купцов. «Европейские абсолютные монархи, – указывает Витфогель, – строили такие же беспощадные тайные планы и столь же безжалостно занимались убийствами, как и их восточные собратья. Однако их власть преследовать других людей и присваивать их собственность сдерживалась земельной аристократией, церковью и городами, чью автономию правители-автократы могли ограничивать, но не могли уничтожить». Во Франции и Англии притязаниям европейских монархов на божественные полномочия и абсолютную власть воспрепятствовала буржуазия. Европейские короли, которые претендовали на превращение в монархов наподобие фараонов и великих правителей инков, рано или поздно либо отказывались от своих прав быть воплощением воли небес, либо кончали жизнь на плахе.

С антропологической точки зрения, возникновение буржуазных парламентских демократий в Европе XVII–XVIII веков было редким примером разворота вспять того нисхождения от свободы к рабству, которое являлось главной особенностью эволюции государства на протяжении шести тысяч лет. Витфогель, выступая против утверждения Маркса и Энгельса о том, что вся история человечества есть история классовой борьбы, отмечал, что «классовая борьба является роскошью полицентричных и открытых обществ». Впрочем, вряд ли можно отрицать, что классовая борьба существовала и в гидравлических обществах (по меньшей мере, в скрытых формах). Поэтому мысль Витфогеля, вероятно, более точно было бы сформулировать так: только в новейшей истории Европы и Америки низшие классы добились свободы открыто бороться за контроль над государством. Ни один человек, питающий отвращение к пресмыкательству и низкопоклонству, ценящий стремление к научному познанию культуры и общества, ценящий право изучать, обсуждать, оспаривать и критиковать те или иные явления, верящий, что общество больше, чем государство, не сможет ошибочно принять возникновение европейских и американских демократий за нормальный результат движения к свободе. В равной степени опасным является и предположение, что капитализм представляет собой конечный пункт культурной эволюции. Наконец, нельзя игнорировать ту угрозу, которую сегодня интенсификация капиталистического способа производства несёт для сохранения тех драгоценных прав и свобод, что до недавнего времени, пусть и короткое время, процветали под его эгидой.

Самые суровые критики капитализма, включая Карла Маркса, всегда признавали, что рост производства продовольствия и увеличение количества производителей, связанных с подъёмом европейских коммерческих компаний, банков и других предпринимательских организаций, имел беспрецедентный характер. Никогда прежде так много людей не совершали упорные усилия по ускоренному увеличению производства на самых разнообразных предприятиях. Секрет этого «большого скачка» производительных усилий, несомненно, заключался в освобождении амбициозных личностей от политических, социальных и моральных ограничений для их своекорыстных попыток накопления богатств. Европейские предприниматели были первыми людьми в мировой истории, которые могли заниматься собственным бизнесом, не беспокоясь о том, что какое-нибудь «ведомство внутреннего грабежа» собирается сократить масштаб их предприятий. Не менее важно и то, что они могли накапливать богатство, не беспокоясь о необходимости делиться ими с друзьями и родственниками, которые помогли им разбогатеть. Подобно «большим людям», предприниматели накапливали богатство, заставляя работать усерднее своих приверженцев – теперь их называли наёмными работниками. Но, в отличие от муми с Соломоновых островов, капиталистическим предпринимателям не приходилось никого упрашивать, вводить в заблуждение и заманивать. Обладая капиталом, предприниматель мог покупать «помощь» и нанимать «руки», а также спины, плечи, ноги и мозги. Кроме того, предпринимателю не приходилось давать обещания раздать всё заработанное на очередной корпоративной вечеринке. Последователи предпринимателя – это не родственники или односельчане «большого человека», поэтому предприниматель с лёгкостью мог игнорировать их просьбы выделить им более значительную долю создаваемого продукта. Более того, у тех, кто предоставлял в помощь предпринимателю свои руки, спины, плечи, ноги и мозги, имелось мало возможностей для выбора. Лишённая доступа к земле и машинам, эта «помощь» вообще оказалась бы бесполезной без признания законности притязаний предпринимателя на «мясо и жир», которые муми раздавали односельчанам. «Помощь» предоставляла свои услуги предпринимателю не для того, чтобы все могли поучаствовать в пиршестве, а просто чтобы не умереть с голоду. Одним словом, предприниматель – ещё один тип «больших людей» – наконец получил свободу видеть в накоплении капитала более важное обязательство, чем перераспределение богатства или благосостояние своих последователей.

Таким образом, капитализм представляет собой систему, активно настроенную на неограниченное наращивание производства во имя неограниченного наращивания прибылей. Однако производство невозможно наращивать неограниченно. Освобождённые от ограничений со стороны деспотов и бедняков, капиталистические предприниматели по-прежнему вынуждены противостоять ограничениям, которые налагает природа. Рентабельность производства не может расти бесконечно. Любое увеличение площадей земли, объёмов воды, полезных ископаемых или растений, затрачиваемых в ходе того или иного производственного процесса на единицу времени, представляет собой проявление интенсификации. Между тем основная мысль этой книги и заключалась в демонстрации того, что интенсификация неизбежно ведёт к снижению эффективности. А в том, что снижение эффективности оказывает неблагоприятные воздействия на средний уровень благосостояния, не может быть никаких сомнений.

Необходимо отчётливо осознавать, что истощение окружающей среды приводит и к снижению прибылей. Понять эту взаимосвязь непросто, поскольку, согласно законам спроса и предложения, дефицит ведёт к увеличению цен. Однако более высокие цены, как правило, способствуют сокращению потребления на душу населения, которое представляет собой рыночный симптом снижения уровня жизни. Какое-то время уровень прибыли можно поддерживать, если падение потребления на душу населения будет компенсироваться увеличением общего объёма продаж за счёт роста населения или завоевания международных рынков. Но рано или поздно кривая роста цен, вызванного истощением окружающей среды, начнёт нарастать быстрее, чем кривая роста потребления, что должно привести к падению нормы прибыли.

Классическая предпринимательская реакция на падение нормы прибыли совершенно та же, что и при любом способе производства, который подвергается чрезмерной интенсификации. Чтобы компенсировать истощение окружающей среды и снижение эффективности, которые проявляются в снижении нормы прибыли, предприниматель стремится уменьшить издержки производства за счёт внедрения трудосберегающих машин. Эти машины требуют большего объёма капиталовложений, а следовательно, для них, как правило, требуются более высокие начальные затраты, однако они позволяют снизить себестоимость единицы продукта.

Таким образом, система, настроенная на постоянную интенсификацию, способна выжить только в том случае, если она в той же мере настроена на постоянные технологические изменения. Её способность поддерживать уровень благосостояния зависит от исхода состязания между технологическим прогрессом и неустанным ухудшением условий производства. В тех обстоятельствах, которые мы наблюдаем сегодня, технологии вот-вот проиграют эту гонку.

Глава XV. Индустриальный пузырь

Все быстро интенсифицирующиеся производственные системы – социалистические, капиталистические, гидравлические, неолитические или палеолитические – сталкиваются с одной общей проблемой. Прирост энергозатрат, необходимых для производства в расчёте на единицу времени, неизбежно перегружает способности экосистемы к самообновлению, самоочищению и самостоятельной регенерации. Вне зависимости от специфики способа производства существует лишь один способ избежать катастрофических последствий снижения эффективности – переход к более эффективным технологиям. На протяжении последних пятисот лет западные научные технологии бежали наперегонки с наиболее стремительной и неуклонно интенсифицирующейся системой производства в истории нашего вида – капитализмом.

Благодаря науке и технике средний уровень благосостояния в промышленно развитых странах сейчас выше, чем когда-либо в прошлом. Этот факт больше, чем что-либо иное, укрепляет нашу веру в неизбежность прогресса – и эту веру, кстати говоря, разделяют как Коминтерн [51], так и Торговая палата США. Однако необходимо подчеркнуть, что рост уровня благосостояния начался всего 150 лет назад, тогда как состязание между стремительными технологическими изменениями и их интенсификацией продолжается уже полтысячелетия. На протяжении большей части эпохи, наступивший после завершения феодализма, уровень благосостояния незначительно колебался вблизи черты, за которой начинается нищета, а зачастую и падал до беспрецедентных глубин, несмотря на внедрение непрерывной последовательности хитроумных машин, экономящих трудовые издержки.

Как продемонстрировал Ричард Уилкинсон [Wilkinson 1973: 76], все важные технологические изменения, которые произошли в Англии между 1500 и 1830 годами, были осуществлены под воздействием либо нехватки ресурсов, либо роста населения и безжалостного репродуктивного давления – и выступали прямым ответом на эти вызовы. За всем этим процессом стоял всё более острый дефицит сельскохозяйственных земель, который вынуждал людей заниматься промышленным производством и прибегать к тем способам поиска средств к существованию, которые существуют в городах. Наиболее значительные технологические инновации происходили в периоды наибольшего прироста населения, наиболее высокой стоимости жизни и наибольших страданий бедняков.

В XVI веке, когда население Европы впервые после Чёрной смерти снова резко выросло, добыча полезных ископаемых и мануфактурное производство росли так же быстро, как во времена промышленной революции XVIII века. В те времена процветали производство меди и металлообработка, а чёрная металлургия вступила в стадию массового выпуска, перейдя от небольших кузниц к крупным доменным печам. Производство стекла, солеварение, пивоварение и производство кирпича – во всех этих отраслях происходили быстрое расширение и интенсификация производства. Англичане перестали экспортировать необработанную шерсть и приступили к производству готовых тканей. Однако леса Англии не могли выдерживать громадное увеличение потребления древесины и древесного угля для строительства и в качестве топлива. Чтобы облегчить великий «лесной голод» XVII века, была интенсифицирована добыча каменного угля. Для его извлечения на поверхность шахтёры рыли всё более глубокие штольни, в результате чего шахты оказывались ниже уровня подземных вод. Для их отведения шахтёры прорывали водостоки в склонах холмов, а когда шахты становились слишком глубокими для таких приспособлений, предпринимались попытки запрягать лошадей в помпы для подъёма воды, затем в этих целях использовались водяные колёса и, наконец, паровые вакуумные насосы.

Между тем большинство мельниц продолжали работать за счёт энергии воды. Поскольку земель становилось меньше, цена на шерсть росла. Вскоре для производства тканей стало дешевле импортировать хлопок из Индии, чем разводить овец в Англии. Для работы хлопчатобумажных фабрик требовалось больше энергии воды, но вскоре подходящие места для размещения водяных колёс тоже оказались в дефиците. Именно тогда Джеймс Уатт и Мэтью Бултон разработали первую паровую машину, которая предназначалась для обеспечения вращательного движения прядильных механизмов.

По мере расширения производства увеличивался объём торговли. Вьючные животные уже не могли выдерживать возросшие нагрузки. Купцы использовали свои повозки и телеги всё активнее, однако колёса этих транспортных средств портили дороги, создавая в них ямы и превращая их в трясину. Это обстоятельство способствовало созданию компаний, предоставлявших альтернативные виды услуг по транспортировке. Эти компании строили сети каналов и экспериментировали с конными железными дорогами. Чтобы буксировать лодки по каналам и тащить повозки и телеги по дорогам, требовалось большое количество животных, однако площадь пахотных земель, на которых можно было выращивать сено, продолжала сокращаться. Вскоре стоимость сена – корма для лошадей – превысила стоимость угля – корма для локомотивов. Именно тогда – и только тогда – в 1830 году началась эпоха паровоза.

По словам Уилкинсона, всё это были, «по сути, попытки, направленные на то, чтобы не отставать от нарастающих затруднений в производственной сфере, с которыми сталкивается любое расширяющееся общество» [Wilkinson 1973: 112]. До 1830 года ни одна технология, созданная искусными усилиями некоторых из величайших умов Англии, не могла по-настоящему опередить ненасытный аппетит капиталистической системы к природным ресурсам. К тому же и через 500 лет после Чёрной смерти английский рабочий класс, собственно, продолжал жить в такой же бедности и нищете.

Если обратиться к общепринятым оценкам уровня благосостояния в XVIII веке, то они изображают более радужную картину, делая акцент на росте городского среднего класса. Несомненно, начиная с 1500 года численность среднего класса в абсолютных показателях неуклонно росла, однако до третьей четверти XIX века этой группе не принадлежала значительная доля в населении Европы. До указанного момента распределение богатства очень напоминало ситуацию во многих сегодняшних слаборазвитых странах. Присутствие оживлённой толпы и удобств для горожан в Лондоне или Париже XVIII века может вводить в заблуждение с той же лёгкостью, что и сегодняшние небоскрёбы Мехико или Бомбея. Но за тем блеском, которым наслаждались 10 % населения, скрывались лишь скудное существование и нищета остальных 90 %.

Подъём среднего класса в США, как правило, искажает наше восприятие истории, поскольку в Америке этот процесс шёл более быстрыми темпами, чем в Европе. Однако колониальный опыт Соединённых Штатов представлял собой аномалию: американцы захватили целый континент, на котором прежде отсутствовала высокая плотность населения. В нетронутых краях, настолько богатых почвами, лесами и полезными ископаемыми, в условиях роста уровня благосостояния смогли бы на протяжении ста лет выжить даже люди бронзового века. Единственным континентом, где по-настоящему удалось протестировать результаты первых трёх столетий быстрых технологических изменений, была Европа, где прогресс науки не только не смог облегчить тяжёлое положение крестьян, но и породил новые формы крайней бедности и деградации в городах.

Определённые факты представляются неопровержимыми. Чем масштабнее становились машины, тем дольше и упорнее приходилось работать людям, которые ими управляли. К 1800-м годам фабричные рабочие и шахтёры трудились по двенадцать часов в день в условиях, которых не потерпел бы ни один уважающий себя бушмен, тробрианец, чероки или ирокез. В конце рабочего дня, выдержав непрерывный визг и стук колёс и валов, пыль, дым и зловоние, люди, управлявшие новыми трудосберегающими механизмами, отправлялись в свои обшарпанные лачуги, полные вшей и блох. Питаться мясом, как и прежде, могли позволить себе только богатые люди. Массовым недугом в капиталистических городах и заводских районах стал рахит – новое опасное заболевание костей, вызванное недостатком солнечного света и пищевых источников витамина D. Кроме того, возросла заболеваемость туберкулёзом и другими болезнями, характерными для недостаточного питания.

Кроме того, продолжало практиковаться прямое и косвенное детоубийство, причём масштабы его, вероятно, были сопоставимы со средневековыми временами. Большинство эпизодов, которые по закону могли быть признаны халатностью или преднамеренным детоубийством, спускались на тормозах как несчастные случаи. Ситуация, когда мать «прилегла» на ребёнка, оставалась наиболее распространённой, а также нежелательных детей до смерти накачивали джином или опиатами, либо намеренно морили голодом. По утверждению Уильяма Лэнджера, «нередкой картиной в Лондоне и других крупных городах XVIII века были трупы младенцев, лежавшие на улицах или в навозных кучах» [Langer 1972: 96, 98]. Более сносным вариантом было оставить младенца у дверей церкви, но в таком случае появлялась слишком большая вероятность, что мать ребёнка будет установлена. В конечном итоге в ситуацию решил вмешаться английский парламент: для подкидышей были созданы приюты, куда нежеланных младенцев собирали разными способами, исключавшими риски для тех, кто от них отказывался. В континентальной Европе младенцев передавали в приюты для подкидышей через вращающиеся ящики, встроенные в стены этих учреждений.

Однако власти были не в состоянии покрыть расходы на воспитание брошенных детей вплоть до взрослого возраста, поэтому приюты для подкидышей быстро фактически превратились в бойни, основной функцией которых было подтверждение притязания государства на монопольное право лишать людей жизни. С 1756 по 1760 годы в первый лондонский приют для подкидышей поступило 15 тысяч младенцев, но только 4400 из них дожили до подросткового возраста. При этом тысячи других подкидышей продолжали уничтожать кормилицы, работавшие в приходских работных домах. В целях экономии приходские служащие отдавали младенцев женщинам, которых прозвали «няньками-убийцами» или «мясниками в юбке», поскольку «от их «забот не удавалось остаться в живых ни одному ребёнку». В континентальной Европе поступление подкидышей в приюты стабильно нарастало даже в первые годы XIX века. Например, во Франции количество младенцев, отданных в приюты, выросло с 40 тысяч в 1784 году до 138 тысяч в 1822 году. К 1830 году по всей Франции использовалось 270 вращающихся ящиков, а за десятилетие с 1824 по 1833 годы 336 297 младенцев было оставлено в приютах в соответствии с установленной законом процедурой. «Матери, оставлявшие своих детей в ящике, знали, что обрекают их на почти столь же верную смерть, как и в том случае, если бы они выбросили их в реку». 80–90 % детей в этих учреждениях умирали на первом году жизни.

Ещё в 1770-х годах население Европы находилось, согласно определению демографов, на «домодерной» стадии, характеристиками которой являются высокие показатели рождаемости и смертности (около 45 и 40 человек на тысячу соответственно), годовой темп прироста в 0,5 % и ожидаемая продолжительность жизни при рождении около 30 лет. До пятнадцатилетнего возраста доживало менее половины родившихся. В Швеции – стране с наиболее надёжными данными переписей населения XVIII века – 21 % младенцев, чьё рождение было зарегистрировано, умирали в течение первого года жизни [Llewellyn-Jones 1974].

После 1770 года в отдельных частях Европы началась, согласно определению демографов, ранняя стадия перехода. Произошло заметное снижение уровня смертности, хотя уровень рождаемости оставался примерно неизменным. Это не обязательно означало повышение уровня благосостояния. Демографические исследования, посвящённые ранней стадии перехода в современных слаборазвитых странах, свидетельствуют, что снижение уровня смертности и, как следствие, увеличение прироста населения могут приходить при неизменном или даже ухудшающемся уровне здравоохранения и благосостояния. Например, Бенджамин Уайт в своём недавнем исследовании бедных крестьян центральной части острова Ява обнаружил, что родители возьмутся за воспитание дополнительных детей, если это принесёт хотя бы незначительный перевес выгод над издержками. Эта взаимосвязь между количеством детей и выгодами помогает объяснению того, почему многие слаборазвитые страны выглядят настолько невосприимчивыми к контролю над численностью населения с помощью методов добровольного планирования семьи. В случае, если чистые выгоды от воспитания детей превышают издержки, благосостояние семьи, которой каким-то образом удастся вырастить больше детей, будет несколько выше, чем у её соседей, даже если одновременно уровень жизни населения в целом снизится.

В конце XVIII века в Европе присутствовал огромный спрос на детский труд. В рамках домашних хозяйств дети были задействованы в различных «надомных промыслах», помогая чесать шерсть, прясть хлопок, а также шить одежду и производить другие товары по контрактам с предпринимателями-заказчиками. Когда основным центром обрабатывающих производств стали фабрики, именно дети нередко оказывались для них основным резервом рабочей силы, поскольку им платили меньше, чем взрослым, а вдобавок они были более послушными. Таким образом, можно с уверенностью заключить, что снижение уровня смертности на ранних стадиях промышленной революции было обусловлено – по меньшей мере частично – возросшим спросом на детский труд, а не в полной мере существенным общим улучшением питания, жилищных условий или здоровья. Детям, к которым раньше относились с пренебрежением, которых бросали или убивали в младенчестве, теперь была предоставлена сомнительная привилегия дожить до того возраста, когда они смогут прийти на фабрику и проработают там несколько лет, пока не заболеют туберкулёзом.

Провальный результат первых трёх после распада феодализма столетий механизации и научной инженерии был очевиден для всех. В конечном итоге именно масштабное распространение нищеты и страданий на Европейском континенте и стало той искрой, которая зажгла пламя Французской революции. В 1810 году рабочие фабричных районов Англии скандировали лозунг «Хлеб или кровь». Чтоб добыть еду, обнищавшим массам приходилось всё больше воровать. С 1805 по 1833 годы ежегодное количество обвинительных приговоров за воровство в Англии выросло на 540 %, а с 1806 по 1833 годы на их основании было повешено 26,5 тысячи человек, в основном за кражу небольших сумм денег. В 1798 году страх перед революцией и ужасающее положение рабочего класса посреди технического прогресса и экономического роста побудили английского пастора Томаса Мальтуса представить публике свою знаменитую доктрину, гласившую, что бедность и страдания неизбежны. Объём средств к существованию, указывал Мальтус, рос в арифметической прогрессии, однако количество людей увеличивалось ещё быстрее. Мальтус не утверждал, что численность населения никогда не будет соответствовать доступному объёму продовольствия – скорее, он предупреждал, что без сдерживания роста населения посредством воздержания в качестве ограничителей этого роста будут выступать войны, детоубийство, голод, чума, прерывание беременности и нежелательные формы контрацепции. Применительно к прошлому Мальтус оказался абсолютно прав. Однако его ошибка заключалась в том, что он не смог предвидеть, каким образом промышленное производство в сочетании с новыми способами контрацепции вскоре приведут к стремительному и беспрецедентному повышению уровня жизни.

Вызов Мальтусу и другим экономистам XIX века, чьи дурные пророчества стали называть «мрачной наукой», бросили Карл Маркс и другие реформисты и радикальные мыслители. Они исходили из того, что состояние бедности и нищеты, в котором оказались европейские крестьяне и рабочие, являлось следствием законов, свойственных политической экономии капитализма, а не человеческому существованию в целом. Как утверждал Маркс, капиталисты извлекали прибыль от эксплуатации труда, а заработная плата при капитализме всегда будет снижаться до уровня прожиточного минимума вне зависимости от того, растёт или сокращается население. Маркс настаивал, что законы, внутренне присущие капитализму, неизбежно приведут к концентрации богатства в руках немногих плутократов и обнищанию всех остальных. Однако и Марксу, как и Мальтусу, не удалось предсказать быстрый и беспрецедентный рост уровня жизни, который произойдёт вскоре.

Ни Мальтус, одержимый законами воспроизводства, ни Маркс, одержимый законами производства, не осознавали того, что промышленная революция создавала совершенно новые отношения между производством и воспроизводством. В отличие от всех предшествующих крупных трансформаций способов производства, промышленная революция XIX века привела к огромному скачку производительности труда, который сопровождался не увеличением, а снижением темпов роста населения. С пикового значения около 1 % в год в начале 1800-х годов динамика демографического роста упала до 0,5 % в год столетие спустя, даже несмотря на то, что объём продуктов питания и других основных предметов первой необходимости, доступных в расчёте на душу населения, увеличивался гораздо быстрее. Замедлению общих темпов экономического роста в Европе способствовала эмиграция в другие части света, однако по большей части это снижение объясняется падением уровня рождаемости с 45 до менее 20 человек на тысячу.

Именно этот феномен именуется демографическим переходом. По всему миру экономисты и государственные деятели связывают надежды на экономическое развитие с ожиданием, что нормальной реакцией на внедрение более эффективных технологий станет падение рождаемости – хотя с антропологической точки зрения не может быть ничего более ненормального, чем такая постановка вопроса. В прежние времена любое масштабное изменение производительности труда сопровождалось быстрым увеличением плотности населения либо следовало за ним. Представляется, что именно такой процесс имел место при переходе от палеолита к неолиту, переходе яномамо от каменных инструментов к стальным, переходе жителей Мезоамерики от подсечно-огневого хозяйства к созданию чинампов, переходе китайцев от дождевого орошения к ирригации и т. д. А в особенности это утверждение, по-видимому, верно для Европы начиная с бронзового века, причём со времён раннего Средневековья и до начала XIX века любой период стремительных технологических изменений определённо был и промежутком быстрого роста населения.

Теперь попробуем объяснить, почему произошёл демографический переход. Представляется, что он был вызван сочетанием трёх экстраординарных культурных событий: революции в сфере топлива, революции в области контрацепции и революции в трудовых отношениях. Рассмотрим их по отдельности. Под топливной революцией я понимаю увеличение производительности труда в сотни, тысячи и даже миллионы раз, вызванное применением паровых, дизельных, бензиновых, электрических и реактивных двигателей в сельском хозяйстве, промышленности, добыче полезных ископаемых и транспорте. Использование этих двигателей в масштабах, достаточно больших для того, чтобы компенсировать даже относительно медленные темпы роста населения за последние сто лет, всецело зависело от внезапного высвобождения невероятных объёмов прежде неиспользуемых энергоресурсов, накопленных под поверхностью Земли в виде угля и нефти. Сложно представить сценарий, когда использование такого значительного объёма энергии за столь короткий промежуток времени не привело бы к даже скромному повышению уровня благосостояния значительного числа людей. Но важным моментом, к которому мы вернёмся совсем скоро, является то обстоятельство, что уголь и нефть являются невозобновляемыми источниками энергии – в отличие от деревьев, воды, ветра и мускульной силы животных, которые только и были доступны предыдущим поколениям.

Под революцией в области контрацепции имеется в виду изобретение безопасных и недорогих способов снижения рождаемости при помощи механических и химических устройств. Презервативы массово рекламировались ещё в XVIII веке, но тогда они делались из овечьих кишок и использовались в основном для защиты от сифилиса. Однако после того, как в 1843 году был изобретён процесс вулканизации, появилось возможность использовать промышленные технологии для массового производства «резинок». Наряду с презервативами, к концу XIX века представители среднего класса стали использовать для контрацепции вагинальное спринцевание и вагинальные пробки, а к началу XX века эти методы распространились и в семьях рабочего класса. О сокращении масштабов детоубийства можно судить по резкому снижению детской смертности, а одновременно произошло снижение уровня рождаемости. Если до 1830 года в Англии он составлял около 40 детей на тысячу человек, что примерно соответствует уровню таких современных слаборазвитых стран, как Индия и Бразилия, то к 1900 году данный показатель упал ниже 30 на тысячу, а к 1970 году находился на уровне менее 20 новорожденных на тысячу человек.

Как продемонстрировал Махмуд Мандами в исследовании, посвящённом использованию противозачаточных средств в Индии, для столь резкого снижения рождаемости было бы недостаточно одной лишь доступности эффективных, относительно безболезненных и дешёвых контрацептивов. Современная контрацепция снижает издержки вмешательства в репродуктивный процесс, однако у семей в любом случае должна присутствовать мотивация для нарушения естественного порядка вещей – у них должно присутствовать стремление воспитывать меньше детей. Именно здесь начинается революция в сфере труда. Выше уже звучало предположение, что мотивация для ограничения рождаемости, по сути, представляет собой вопрос баланса между выгодами и издержками родительства. Вместе с индустриализацией затраты на воспитание детей возрастают – в особенности после принятия в разных странах законов о детском труде и постановлений об обязательном образовании, – поскольку для усвоения навыков, которые должен приобрести ребёнок, чтобы зарабатывать на жизнь и приносить пользу своим родителям, требуется больше времени. Одновременно происходит полная трансформация условий, в которых люди зарабатывают себе на жизнь, и способов это сделать. Семья больше не является той сферой, где происходит сколько-нибудь значимая производственная деятельность – за исключением приготовления еды и рождения детей. А труд больше не является занятием, которому люди посвящают себя на семейной ферме, семейном предприятии или поблизости них. Теперь мы, напротив, трудимся в офисах, в магазинах или на заводах в коллективе членов семей других людей. Следовательно, будущие выгоды от воспитания детей всё больше и больше зависят от их экономических успехов в качестве наёмных работников и готовности помочь родителям в критических ситуациях с финансами и здоровьем, которые могут произойти в последние годы их жизни.

Доступность безболезненной контрацепции и изменившаяся структура экономических задач – революции в области контрацепции и трудовых отношений – предоставляют ключ ко многим загадочным аспектам современной социальной жизни. Из-за увеличения продолжительности жизни и стремительного роста расходов на медицинское обслуживание всё более нереалистично ожидать, что именно дети будут обеспечивать комфорт и безопасность своим стареющим родителям. Таким образом, перед нами разворачивается процесс замещения доиндустриальной системы, когда дети заботились о своих престарелых родителях, программами социальной поддержки пожилых людей и медицинского страхования. Вместе с завершением этого процесса исчезнут и последние пережитки тех времён, когда выросшим детям приходилось платить по счетам родителей.

В сегодняшних Соединённых Штатах затраты родителей из среднего класса на воспитание ребёнка до его поступления в университет составляют 80 тысяч долларов, причём лишь незначительная часть этих средств возвращается в виде денег, товаров или услуг. (Невозможно отрицать, что на поведение людей влияют и неосязаемые факторы, такие как радость видеть взросление детей. Но где сказано, что наблюдение за тем, как десяток детей превращаются в официантов придорожных заведений, приносит больше радости, чем наблюдение за тем, как один ребёнок вырастает и становится хирургом? – или же что для женщины будет выгоднее воспитать одного хирурга, чем остаться одной и не вырастить ни одного ребёнка?) Именно поэтому уровень рождаемости в США продолжает падать, растёт количество разводов, гражданских союзов без заключения официального брака, бездетных браков, всё более распространёнными становятся гомосексуальность и однополые браки. По тем же самым причинам такое публичное внимание внезапно получили и экспериментальные способы организации семейной жизни, сексуальная «раскрепощённость» и «поколенческие разрывы».

Подведём итоги. В настоящий момент мы можем наблюдать, как технологии одержали верх в соревновании с процессами интенсификации, истощения и снижения эффективности. Индустриальный мир получил огромные новые ресурсы дешёвой энергии, а одновременно ему удалось распределить эту неожиданную удачу среди населения, которое стало расти намного более низкими темпами, чем его репродуктивный потенциал. Однако эта гонка ещё далека от завершения – полученное преимущество может оказаться лишь временным. Мало-помалу мы начинаем осознавать, что ставка на машины, работающие на ископаемом топливе, является ставкой на истощение ресурсов, снижение эффективности и норм прибыли в максимально возможной степени. Уголь и нефть не относятся к возобновляемым энергоносителям – их можно использовать лишь более быстрыми или более медленными темпами.

Разумеется, специалисты расходятся во мнениях относительно того, насколько долго хватит извлекаемых запасов угля и нефти при нынешних темпах потребления. Согласно подсчётам профессора М. Кинга Хьюберта из Shell Oil Company и Геологической службы США, пик глобальной добычи нефти произойдёт в 1995 году, а добыча угля достигнет пика в 2100 году [52]. Но подлинная проблема заключается не в том, когда исчезнет последняя капля нефти или будет добыта последняя тонна угля. Влияние истощения окружающей среды на уровень благосостояния становится невыносимым задолго до того, как пропадают последняя травинка, лошадь или северный олень. Чем дальше и глубже продвигается разведка угля и нефти, тем дороже становятся все промышленные операции. В этих обстоятельствах динамика использования энергии для производства продуктов питания и других источников энергии попросту ускоряет динамику, с которой снижение эффективности проявляется в росте издержек производства товаров и услуг. Поскольку угля и нефти становится меньше, их стоимость будет расти. А если учесть, что практически каждый продукт и услуга в индустриальном обществе зависят от значительных затрат энергии, получаемой из этих источников, инфляция будет неуклонно снижать способность среднестатистического человека платить за товары и услуги, которые сейчас считаются необходимыми для здоровья и благополучия.

Насколько быстрым и насколько глубоким станет падение уровня жизни в промышленно развитых странах, зависит от того, как долго будет откладываться переход на альтернативные источники энергии. Не следует сбрасывать со счетов возможность значительного обнищания людей. Перед лицом вызова неизбежной и неминуемой нехватки ископаемого топлива снижения темпов сжигания этих ресурсов пока так и не произошло. На деле продолжается стремительное расширение сферы применения технологий, связанных с ископаемым топливом, а попытки компенсировать рост цен на него предпринимаются за счёт всё более щедрых инъекций ископаемого топлива в «трудосберегающие» машины и производственные процессы.

Если обратиться к наиболее важному примеру – производству продуктов питания, то сейчас эта сфера оказалась в полной зависимости от поставок нефти. Первыми в эту ловушку угодили тяговые, подъёмные и транспортные средства, используемые в сельском хозяйстве. Теперь же мы достигли того этапа, когда мелиорация почв при помощи химических удобрений и защита растений с помощью гербицидов, пестицидов, инсектицидов и фунгицидов также стали полностью зависеть от постоянно растущего объёма нефтехимической продукции. Так называемая «зелёная революция» на деле является нефтяной революцией, в ходе которой повышение урожайности сельскохозяйственных культур на единицу площади стало возможным благодаря непрерывным инъекциям огромных объёмов энергии, полученной из ископаемого топлива, в производство сортов растений, которые были специально выведены с учётом их способности реагировать на воздействие продуктов нефтехимии.

Как продемонстрировал Дэвид Пайментел из Корнеллского университета [Pimentel 1976], для производства и доставки потребителю одной банки кукурузы, пищевая ценность которой составляет 270 калорий, в Соединённых Штатах сейчас используется 2790 калорий энергии. Производство говядины теперь требует ещё более невероятных энергетических затрат: для получения ста граммов этого мяса, содержащих те же 270 калорий, что и банка кукурузы, требуется 22 тысячи калорий энергии. Тот факт, что данный способ производства напоминает пузырь, можно обнаружить и в таких расчётах: если бы остальной мир внезапно стал потреблять такие же объёмы энергии, которые потребляет сельское хозяйство США, то все разведанные запасы нефти были бы исчерпаны за одиннадцать лет. Эту мысль можно сформулировать несколько иначе: чем быстрее будет происходить индустриализация слаборазвитых стран, тем скорее индустриальному миру придётся разрабатывать новый способ производства.

Эпилог и моральная рефлексия автора

До топливной революции основным источником энергии для жизни человеческого общества выступали растения и животные. Разбросанные по всей планете по миллионам хозяйств и деревень, они собирали энергию Солнца и преобразовывали её в формы, пригодные для использования и потребления людьми. Столь же рассеянными были и другие источники энергии, такие как ветер и падающая вода. В распоряжении деспотических правителей имелся лишь один способ лишить людей источников энергии – перекрыть им доступ к земле, как к фактору производства, или к воде. Это была чрезвычайно трудная задача, а в большинстве климатических зон и условий рельефа ещё и очень дорогостоящая. Однако осуществлять контроль над водой было легче, причём в тех местах, где можно было контролировать воду, то же самое можно было делать с растениями и животными. А поскольку именно растения и животные являлись основными источниками энергии, контроль над водой представлял собой контроль над энергией. В этом смысле деспотизм гидравлического общества являлся энергетическим деспотизмом, пусть и лишь в весьма косвенном и примитивном смысле.

Топливная революция создала возможность для более непосредственного осуществления энергетического деспотизма. В настоящий момент производство и распределение энергии осуществляется под контролем небольшого количества государственных структур и корпораций. Добыча энергоносителей ведётся на относительно небольшом количестве шахт и скважин. Поэтому существует техническая возможность, что сотни миллионов людей будут отрезаны от этих источников, после чего их ждут смерть от голода и холода, погружение во мрак, утрата мобильности – и всё это можно сделать, лишь повернув несколько вентилей и щёлкнув несколькими переключателями. Как будто всё это само по себе не является достаточным поводом для тревоги, промышленно развитые страны стали компенсировать надвигающееся истощение ресурсов угля и нефти переходом к гораздо более концентрированному источнику энергии, чем ископаемое топливо – ядерной энергетике. Кроме того, уже появились электронные возможности отслеживать действия отдельных людей с помощью централизованных сетей наблюдения и компьютеров для ведения учёта. Весьма вероятно, что переход к производству ядерной энергии обеспечит именно те базовые материальные условия, которые наиболее подходят для использования мощи компьютеров для установления новой устойчивой формы деспотизма. Восстановить ту экологическую и культурную конфигурацию, которая привела к возникновению политической демократии в Европе, возможно лишь путём децентрализации нашего основного способа производства энергии – разрушив картели, которые сегодня монополизировали систему производства энергии, и создав новые, децентрализованные разновидности энергетических технологий.

Отсюда возникает вопрос о том, каким образом мы можем сознательно выбирать кажущиеся невероятными альтернативы для вероятных эволюционных тенденций. Полагаю, что при рассмотрении прошлого с антропологической точки зрения становится ясно, что основные трансформации социальной жизни человека до недавнего времени никогда не соответствовали сознательно поставленным целям участников исторического процесса. Сознание человека мало соотносилось с теми процессами, благодаря которым детоубийство и войны стали средствами регулирования численности населения племенных и деревенских обществ: женщины стали подчиняться мужчинам; те, кто работал наиболее упорно и получал меньше всех, становились теми, кто работал меньше всех, но получал наибольшую долю; «великие кормильцы» превратились в великих верующих; жертвенное мясо стало запретной плотью; народы, приносившие в жертву животных, превратились в вегетарианцев; приспособления для экономии труда стали орудиями непосильной работы; ирригационное земледелие оказалось ловушкой гидравлического деспотизма.

Наши предки, конечно же, обладали не меньшим психологическими способностями, чем сегодняшние люди, в том смысле, что они проявляли бдительность, умели мыслить и принимали решения, основанные на расчёте непосредственных затрат/выгод от альтернативных разновидностей действий. Поэтому утверждение, что их сознание не играло никакой роли в направлении хода культурной эволюции, не означает, что наши предки были зомби. Можно допустить, что они не осознавали того, какое влияние способы производства и воспроизводства оказывают на их взгляды и ценности, и совершенно не знали о долгосрочных кумулятивных последствиях решений, которые принимаются для максимизации краткосрочных затрат/выгод. Чтобы сознательно изменить мир, нужно для начала иметь сознательное понимание того, чем он является. Отсутствие такого понимания выступает мрачным предзнаменованием беды.

Порой мне доводилось сталкиваться с обвинениями в том, что мой культурно-детерминистский подход сводит человеческие ценности к механическим рефлексам и выставляет людей не более, чем марионетками. Между тем подобные доктрины не имеют ничего общего с моим пониманием культурных процессов – я всего лишь настаиваю на том, что мысли и поведение людей всегда направляются культурными и экологическими ограничениями и возможностями. Характер соответствующих траекторий во многом определяется сменяющими друг друга способами производства и воспроизводства. Там, где способ производства требует присутствия «больших людей», занимающихся перераспределением ресурсов, амбициозные личности в итоге начинают хвастаться своим богатством и раздавать его без остатка. А там, где способ производства требует присутствия «больших предпринимателей», амбициозные личности станут хвастаться своим богатством и полностью оставлять его себе. Я не претендую на знание того, почему муми по имени Сони стал великим организатором пиршеств, а Джон Д. Рокфеллер смог накопить огромные богатства. Точно так же мне неизвестно, почему автором «Гамлета» был тот, кто его написал, а не кто-то другой – лучше всего было бы дать подобным вопросам раствориться в вечной тайне.

Совсем другое дело – причинно-следственные связи в области культуры. Многих гуманистов и художников отталкивает допущение, что культурную эволюцию до недавнего времени формировали бессознательные безличные силы. Детерминированный характер прошлого наполняет их опасениями, что и будущее, возможно, окажется столь же предопределённым. Однако подобные опасения напрасны. Только осознав детерминированный характер прошлого, мы можем надеяться, что сделаем будущее менее зависимым от бессознательных и безличных сил. Тем временем кое-кто с уверенностью заявляет, что в появлении науки о культуре можно усмотреть смерть моральной инициативы. Я же, со своей стороны, не в силах понять, каким образом можно заниматься построением цивилизованного будущего при недостатке базовых знаний о закономерных процессах, которые действовали до недавнего времени. Иными словами, в зарождении науки о культуре мне видится не конец моральной инициативы, а наоборот, её начало. Поборникам исторической спонтанности здесь есть о чём побеспокоиться, ведь если в ходе представленного в этой книге анализа нам удалось выявить процессы культурной эволюции, то сторонники спонтанного подхода демонстрируют моральную беспечность, настоятельно призывая других думать и действовать так, как будто таких процессов не существует.

Утверждение, что все культурные формы одинаково вероятны и что вдохновлённая личность одной лишь силой воли способна в любой момент изменить траекторию целой культурной системы в направлении, удобном для любой философской доктрины, я и вовсе считаю пагубной ложью. Количество сходящихся и параллельных траекторий культурной эволюции намного превосходит количество траекторий расходящихся. Большинство людей являются конформистами. История повторяется в бесчисленных актах индивидуального подчинения культурным правилам и образцам, а индивидуальные воли редко преобладают там, где требуется радикальное изменение имеющих глубокую обусловленность верований и практик.

В то же время ни одно из утверждений, прозвучавших в этой книге, не подтверждает точку зрения, что человек беспомощен перед неумолимым ходом истории, а смирение и отчаяние являются уместными ответами на концентрацию управленческой власти, достигнутую в индустриальную эпоху. Детерминизм, управлявший культурной эволюцией, никогда не был тождественным детерминизму, который управляет какой-либо закрытой физической системой. Скорее, здесь можно провести аналогии с причинно-следственными связями, объясняющими эволюцию видов растений и животных. Руководствуясь принципом естественного отбора Дарвина, учёные могут легко восстановить в ретроспективе причинно-следственную цепочку адаптаций, которые вели, к примеру, от рыб к рептилиям и далее к птицам. Но найдётся ли такой биолог, который, глядя на акулу, стоящую относительно низко на эволюционной лестнице, смог бы предвидеть появление голубя? Кто из биологов, глядя на землеройку, смог бы предсказать появление Homo sapiens? Интенсификация индустриального способа производства и технологическая победа над мальтузианским давлением, несомненно, предвещают эволюцию новых культурных форм. Однако ни я, ни кто-либо другой неспособны знать наверняка, какой она будет.

Поскольку эволюционные изменения не являются совершенно предсказуемыми, очевидно, что в мире есть место тому феномену, который мы именуем свободой воли. Любое индивидуальное решение относительно того, принять текущий порядок, сопротивляться ему или изменить его, трансформирует вероятность того, что в итоге мы получим тот или иной конкретный эволюционный результат. Ход культурной эволюции никогда не является свободным от влияния системы, внутри которой она происходит, однако некоторые её составляющие, вероятно, более «открыты», нежели другие. На мой взгляд, наиболее открытые составляющие присутствуют в ситуациях, когда некий способ производства достигает собственных пределов роста, поэтому вскоре должен быть принят новый способ производства. Сейчас мы стремительно движемся именно к такой открытости, но узнать, почему люди выбрали тот, а не иной вариант, мы сможем лишь после того, как преодолеем это состояние и обратим свой взгляд назад. Между тем люди, обладающие глубокой личной приверженностью определённому ви́дению будущего, совершенно оправданно борются за достижение своей цели, даже если сейчас результат кажется отдалённым и маловероятным. В жизни, как и в любой игре, исход которой зависит как от удачи, так и от мастерства, рациональный ответ на плохие шансы заключается в том, чтобы предпринимать больше усилий.

Благодарности, ссылки и примечания

Глава 1. Культура и природа

Для прояснения общих философских и научных оснований этой книги в соотношении с альтернативными парадигмами автор готовит более академическую работу [М. Harris 1979] [53]. Развитию культурного материализма до 1960-х годов посвящена одна из моих предшествующих монографий [М. Harris, 1968], а ключевая тема настоящей книги – связь культурной эволюции с интенсификацией производства и истощением окружающей среды – во многом схожа с теоретической позицией Майкла Харнера [Harner 1970]. К другим исследователям, которые прежде делали акцент на связи между интенсификацией и культурной эволюцией, относятся Эстер Бозеруп [Boserup 1965], Роберт Карнейро [Carneiro 1970 / Карнейро 2006], Брайан Спунер [Spooner 1972]), Филип Смит [Smith 1972], Колин Ренфрю [Renfrew 1974], Ричард Уилкинсон [Wilkinson 1973], М. Н. Коэн [Cohen 1975] и Малкольм Уэбб [Webb 1975]. Вместе с тем в силу существенных различий в определениях, акцентах и масштабах мой подход отличается от всех указанных предшественников. Впрочем, если кто-либо из них или даже все они сочтут мою работу лишь точной копией тех теорий, которые они могут считать собственным изобретением, я охотно признаю их приоритет в формулировке своей гипотезы. Обзор культурных различий и сходств см. также в моем учебном пособии [М. Harris 1974].

Глава 2. Убийства в раю

Описания современных обществ охотников и собирателей см. в следующих работах: [Lee and De Vore 1968] и [Bicchieri 1972]. К исследованиям, выходящим за пределы теории натурального хозяйства, относятся работы [Steward 1955] и [Service 1968]. Достижения людей эпохи верхнего палеолита представлены в работах [Prideaux 1973] и [Marshack 1972]. О том, что охотники-собиратели были «исходным обществом изобилия», утверждается в работе Маршалла Салинса [Sahlins 1972 / Салинс 1999]. О взаимосвязи между экологией и культурой ледникового периода см. работу Butzer (1971). О моделях трудовых отношений в этих обществах см. [Lee 1968, 1969], [Johnson 1975] и [Edmondson 1976]; о племени мехинаку см. [Gregor 1969]. Заблаговременная адаптация охотников-собирателей к сельскому хозяйству рассмотрена в работе [Cohen, 1975: 82]. Данные о плотности расселения охотников-собирателей см. в: [Kroeber 1939], [Lee 1968] и [David 1973]. Демографии, болезням и здоровью в каменном веке посвящены следующие исследования: [Hassan 1973, 1975], [Cockburn 1971], [Wood 1975], [Armelagos and McArdle 1975], [Black 1975], [Livingstone 1968], [Dumond 1975], [Boyd 1972], [Birdsell 1968, 1972] и [Coale 1974], а также готовящаяся к публикации работа Нэнси Ли Хауэлл. О прерывании беременности, механических и химических методах контрацепции см. [Devereux 1955] и [Nurge (1975)]. О геронтициде см. [Hoebel 1954: 76–79] и [Warner 1937]. О детоубийстве (инфантициде) см. [Dickeman 1975a], [Balikci 1967], [Chagnon 1968] и [Freeman 1971]. О переноске младенцев женщинами охотников-собирателей см. [Lee 1972]. О лактационном методе предохранения от беременности см. [Frisch and McArthur 1974], [Frisch 1975], [Kolata 1974], [van Ginneken 1974], [Divale and Harris 1976].

Глава 3. Истоки сельского хозяйства

Большинство археологов включают в границы Ближнего Востока Левант, Египет, Анатолию и Месопотамию. В этой книге термин «Ближний Восток» используется для обозначения данного региона в соответствии с геополитическим контекстом. О древних людях как падальщиках см. [Shipman and Phillips-Conroy 1977] и статью Ч. К. Брейна, которая готовится к изданию. Об изменениях после ледникового периода см. [Butzer 1971: 1975] и [Flannery 1969]. Проблеме мегафауны плейстоцена в Новом свете посвящена ещё неопубликованная работа Ричарда Макнейша; источник процитированного фрагмента: [Mosimann and Martin 1975: 308]. Автор также признателен Ричарду Макнейшу за разрешение использовать рукопись его работы «Энергия и культура в древнем Теуакане». См. также его работу [MacNeish 1972] и отчёты по проекту «Долина Теуакан» Археологического музея Пибоди. При описании первых случаев одомашнивания на Ближнем Востоке я опираюсь на следующие источники: [Flannery 1973], [Zohary and Hopf 1973], [Ducos 1969] и [Chaplin 1969], а также ещё неопубликованные работы Дэвида Харриса и Джека Харлана. Уверенность Кента Флэннери в возможности таинственных изменений представлена в его работе [Flannery 1973: 284]. О темпах демографического роста в неолите см. [Carneiro and Hilse 1966], [Smith and Young 1972] и [Butzer 1976]. Об одомашнивании животных в Андах см. [Pires-Ferreira et al. 1976]. Автору известна гипотеза о возможном независимом возникновении в Юго-Восточной Азии сельского хозяйства, основанного на выращивании риса, корнеплодов и древесных культур. В случае, если эта гипотеза верна, то представленную в книге модель потребуется видоизменить, однако она сохранит релевантность (см. [Solheim 1970] и работы Вишну-Митре, Джека Харлана и Дэвида Харриса, готовящиеся к печати). Также существует вероятность, что независимое происхождение могло иметь сельское хозяйство в Китае (см. [Ping-ti Ho 1975].

Глава 4. Происхождение войны

О миролюбивых культурах см. [Lesser 1968]; об археологии насилия см. [Roper 1969: 1975]. О войнах у охотников-собирателей см. [Divale 1972]. Об антропологии войны см. [Fried et al. 1968] и [Nettleship et al. 1975]. Описание племени тиуи см. в: [Hart and Pilling 1960]; описание мурнгинов приведено в: [Warner 1930]; о племени дани см. [Heider 1972]. О роли войны для общественной солидарности см. [Wright 1965] и [Wedgwood 1930]. О войне как игре см. [Lowie 1954]. Известным сторонником представления о войне как человеческой природе является Роберт Ардри, его точка зрения тщательно анализируется и опровергается в работе [Montagu 1976]. О последствиях войны в виде рассеяния населения см. [Vayda 1961, 1971]. Источник приведённой цитаты – работа [Birdsell 1972: 357–358]. О демографическом воздействии современных войн см. [Livingstone 1968]. Свидетельства взаимосвязи между войнами и убийством детей женского пола см. в: [Divale and Harris 1976]. О роли женщин в процессе производства см. [Morren 1974] и [Lee (1969].

Глава 5. Белковая пища и свирепый народ

Цитаты приведены по источнику: [Chagnon 1974: 127, 194 195]. О размерах поселений см. [Lathrap 1973] и [Meggers 1971]. О соотношении полов см. [Chagnon 1973: 135], [Lizot 1971] и [Smole 1976]. Источник цитаты о борьбе за женщин: [Chagnon 1968b: 151], о периферийных деревнях см. [Chagnon 1968b: 114]. Источник следующей цитаты: [Lizot 1971: 34–35]. См. также [Neel and Weiss 1975] и [Chagnon 1975]. Об истории контактов яномамо с европейцами см. [Smole 1976]. Источник предшествующей цитаты: [Chagnon 1968: 33]. За рассмотрение вопроса о животных белка́х в тропических лесах автор чрезвычайно признателен Дэниелу Гроссу [Gross 1975], Эрику Россу [Ross 1976] и Джейн Росс [Ross 1971]. Данные о потреблении животных белков в США взяты из работы [Pimentel et al. 1975: 754]. Источник цитаты – [Smole 1976: 175]. История Хелены Валеро описана в работе [Biocca 1970]. См. также [Siskind 1973].

Глава 6. Истоки мужского превосходства и эдипова комплекса

Об эксгумации см. [Reed 1975]. О попытках продемонстрировать преувеличенное значение подчинённого положения женщин см. [Friedl 1967], [Sweet 1967], [Lamphere (1975], [Hofefr 1975] и [Reiter 1975]. Данные из «Этнографического атласа» Мердока приведены в версии этой работы на компьютерных перфокартах, см. также [Murdock 1967]. Эталонным исследованием родства и брака является работа [Murdock 1949]. O племени наговизи см. [Nash 1974]. Понятие «приданое» также иногда применяется к той доле родительского наследства, которая отдаётся женщине при вступлении в брак, однако в данном случае следует говорить о досрочном получении наследства, а не о собственно приданом, см. [Lévi-Strauss 1969]. Более подробно об асимметричных институтах см. введение к работе [Rosaldo and Lamphere 1974] и [Friedl 1975]. Описание войн ирокезов основано на работах [Scheele 1950] и [Morgan 1962 / Морган 1983]. О матрилокальности и внешних войнах см. [Divale 1975] и [Divale et al. 1976]. Источник цитаты о браках у ирокезов – работа [Morgan 1962: 325]. O женщинах у ирокезов см. [Brown 1975]. O скотоводстве см. [Salzman 1971]. Цитата о феминистских заблуждениях приведена в: [Scheele 1950: 48]. Источник следующей цитаты – работа [Morgan 1962: 324]. Следующая цитата взята из работы [Brown 1975: 240–241]. Об эдиповом комплексе см. [Hall and Lindzey 1967], [Barnouw 1973] и [Malinowski 1927]. Хорошим примером приоритета фрейдизма в пользу обратных причинно-следственных связей является работа [Walsh and Scandalis 1975].

Глава 7. Происхождение первичных государств

За многолетнюю помощь в осмыслении происхождения государства автор благодарен Мортону Фриду (см. в особенности его работу [Fried, 1967]) и Барбаре Прайс (см. прежде всего работу [Price, 1977]). Рассмотрение вопроса о том, в каких регионах могли возникнуть первичные государства, см. в: [Webb 1975]. Исходное определение перераспределения как формы обмена было дано экономистом Карлом Поланьи и введено в антропологию в работе [Polanyi et al. 1957]. Гипотезу о взаимосвязи между перераспределением и социальной стратификацией впервые предложил Маршалл Салинс, см. [Sahlins 1958]. Цитаты о муми приведены по: [Oliver 1955: 439, 411, 399, 421]. О «больших людях» у каока см. [Hogbin 1964]. О тробрианцах см. [Malinowski 1922 / Малиновский 2004, Malinowski 1920, 1935] и [Uberoi 1962]. Сравнение культур чероки и европейских «хенджей» см. в [Renfrew 1973]. Источник цитаты о буньоро – работа [Beattie 1960: 34, 36]. Описанная мною траектория эволюции первичных государств основана на работе [Carneiro 1970 / Карнейро 2006], однако я отказываюсь от установления «социальных» границ в качестве альтернативы экологическим границам. Наиболее близкая к моему пониманию траектории эволюции первичных государств концепция представлена в работе [Webb 1975]. Оценки численности населения см. в [Butzer 1976] и [Sanders 1972]. О матрилинейных аргументах см. [Briffault 1963]. О «дамах в теле» см. [Renfrew 1973].

Глава 8. Государства Мезоамерики Доколумбова периода

В качестве примеров романтического подхода к происхождению первых государств Мезоамерики можно привести следующие работы: [Morley and Brainerd 1956], [Thompson 1954], [Coe 1968] и [Covarrubias 1957]. Изложение основных фактов праистории Мезоамерики основано на работах [Willey 1966] и [Weaver 1972]. Мои экологические интерпретации были бы невозможны без синтетической концепции, предложенной Уильямом Сандерсом и Барбарой Прайс, см. [Sanders and Price 1968]. См. также [Ravitz and Coleman 1966] и [Hammond 1974]. Оценки численности населения майя см. в: [Haviland 1969], [Sanders 1972] и [Cook 1972]. Торговая теория происхождения государства майя представлена в работе [Rathje 1971], её опровержение см. в: [Price 1977]. Посвящённое Петену исследование Сайруса Ланделла [Lundell 1937] по-прежнему остаётся лучшим из имеющихся по этой теме. О самых первых поселениях майя см. [Gifofrd 1972] и [Grove et al. 1976]. О подсечно-огневом земледелии см. [Cowgill 1962], [Boserup (1965], [Meggers et al. 1973] и [Conklin 1963]. О народах, называющих себя пожирателями леса, см. [Condominas 1957]. См. также [Puleston 1974], [Turner 1974] и [Cook 1972]. О посадках хлебного ореха см [Puleston and Puleston 1971]. См. также [Mathenay 1976]. О коллапсе цивилизации майя см. [Culbert 1973]. О восхождении Теотиуакана см. [Sanders 1972] и [Sanders and Price 1968]. См. также [Millon 1973], однако не следует принимать во внимание истерические нападки автора этой работы на экологов. О чинампах см. Palerm [1967]. О демографических моделях в долине Мехико см. [Parsons and Blanton 1969].

Глава 9. Царство каннибалов

Честь открытия (или нового открытия) каннибализма у ацтеков принадлежит исключительно Майклу Харнеру; объяснение ацтекского каннибализма в этой главе основано на его работах [Harner 1975, 1977a, b]. В то же время я самостоятельно изучил ряд первичных источников, в особенности такие работы, как [Diaz 1956: 217–220], [De Sahagún 1950: IV, 589], [Duran 1964: 121] и [Tapia 1971]. О поедании сердец ирокезами см. [Scheele 1950: 101]. О каннибализме в доколумбовой Америке см. [Flinn et al. 1976]. Краткое изложение рассказа Ганса Штадена см. в: [Métraux 1945]. Упоминаемого в главе иезуитского миссионера звали Ле Мерьсе, см. [Thwaites (1959: XIII, 59–79]. См. также [Sagan 1974]. О силе, заключённой в человеческой плоти, см. [Dornstreich and Morren 1974]. См. также [Cook 1946], [Diaz 1965: 119], [Tapia 1971: 583], [Soustelle 1962: 101], [Cook (1946: 283], [De Sahagún 1950: 24, 29] и [Duran 1964: 122].

Глава 10. Агнец милости

Общие сведения о каннибализме в Старом свете см. в работах [Tannahill 1975] и [Sagan 1974]. Описания человеческих жертвоприношений основаны на обзорных статьях в «Энциклопедии религии и этики» Джеймса Хейстингса [Hastings 1921]. См. также [Lévi 1966], [Rosengarten 1966] и [Yerkes 1952]. О «культе отсечённых голов» у кельтов см. [Piggott 1965: 230]; о друидах см. [Piggott 1975]. См. также [Gelb 1973]. Приведённые цитаты взяты из энциклопедии Хейстингса [Hastings 1921]. См. также [W. Smith 1956], [Schneider 1957] и [Dyson-Hudson and Dyson-Hudson 1969]. Следующая цитата взята из [Smith 1956]. Описание событий вокруг тайной вечери представлено в моей работе [М. Harris 1974]. О «презренных» животных см. Tannahill [1975: 84]. Выдержки из законов Хаммурапи приведены по: [Driver and Miles 1955: 7–13]. Цитаты из Мэн-цзы см. в: [Mencius 1970: 483, 135–136]. Об инках см. [Rowe 1947] и [Mason 1957]. См. также [Pires-Ferreira 1976].

Глава 11. Запретная плоть

Данные о сравнительной продуктивности растений и животных взяты из материалов Национального исследовательского совета [National Research Council 1975, p. m ff]. Рассмотрение пищевой роли белков см. в: [Taylor and Pye 1966] и [FAO/WHO 1973]. О продуктивности и физиологии свиней см. [National Research Council 1975], [Pond and Manes 1974] и [Mount 1968]. Археологические свидетельства одомашнивания свиньи см. в: [Epstein 1971: II, 349–350], [Ducos 1969] и [Zeuner 1963]. Общая теория табу на охотничью дичь представлена в: [Ross 1976]. О влиянии интенсификации производства на Ближнем Востоке на окружающую среду см. [Zeuner 1963: 134–135], [Whyte 1961: 69–76] и [Reifenberg 1955]. Критику гипотезы о запрете на употребление свинины см. в: [Alland 1974: 67]. О свиноводстве в Египте см. [Epstein 1971: 342], о свиноводстве в Месопотамии см. [Epstein 1971: 354] и [Hawkes 1973: 101]. О проблемах заиливания и засоления земель см. [Whyte 1971] и [Jacobsen and Adams 1958]. Об интенсификации в ранний период истории Месопотамии см. [Young 1972].

Глава 12. Происхождение священной коровы

См. [Allchin 1968: 321], [Allchin and Allchin 1968: 114, 259], [Hawkes 1973], [Marshall 1931] и [Thapar 1966]. См. также Prakash [1961: 15, 16] и [Bose 1961: 109]. Эталонным источником по этой теме является «Кембриджская история Индии». О периоде Гуптской империи см. [Prakash 1961: 175–176] и [Maitz 1957: 94–95]. Сведения по исторической демографии см. в: [Davis 1951], [Spengler 1971] и [Nath 1929]. О сокращении площади лесов и засухе, описанной в «Махабхарате», см. [Bose 1961: 131]. О культурной экологии крупного рогатого скота в Индии см. [Harris 1974, 1971, 1966], [Raj 1971, 1969], [Heston 1971], [Dandekar 1969], [Odend’hal 1972], a также материалы посольства Индии [Embassy of India 1975]. См. также [Gandhi 1954]. Рассмотрение вопроса о лактазе см. [Harrison 1975]. Сравнение индийской и китайской экосистем представлено в следующих работах: [Buck 1964], [Raj 1969], [Singh 1971], [Gavan and Dixon 1975], [Shen 1951: 290], [Phillips 1945] и [Sprague 1975]. Цитата из Мао Цзэдуна приводится по источнику: [Raj 1971: 717]. О современной долине Ганга см. [Varma 1967].

Глава 13. Гидравлическая ловушка

О глобальных демографических тенденциях см. [Spengler 1974]. См. также [Davis 1951], [Butzer 1976] и [Bielenstein 1947]. В оставшейся части этой главы я во многом опирался на работу Карла Витфогеля «Восточный деспотизм», см. [Wittfogel 1931, 1960, 1970, 1972] [54]. Цитата Маркса взята из его статьи «Британское владычество в Индии» (New York Daily Tribune, 1853). См. также [Wittfogel 1972: 62]. См. [Adams 1966: 68] и [Butzer 1976]. Дуайт Перкинс [Perkins 1968] допускает ту же самую ошибку применительно к Китаю. О наводнениях на Хуанхэ см. [Bielenstein 1947]. За рекомендации и критику моих гипотез я признателен моему коллеге и другу, антропологу-синологу Майрону Коэну. Обзор влияния гидравлической теории на различные исследования см. в: [Wittfogel 1972] и [Ulmen 1975], а также [М. Harris 1968] и [Price 1971]. Уточнение гидравлической теории см. в: [Mitchell 1973]. Об ирригации в Теуакане см. [Woodbury and Neely 1972].

Глава 14. Происхождение капитализма

См. [Piggott 1965: 229, 235, 140]. О Риме см. [Africa 1974]. См. [Bloch 1961, 1966]. См. [Wittfogel 1957: 44]. О средневековой европейской демографии и экономике см. [Wolf 1966: 30] и [van Bath 1963]. Об истории плуга см. [Wailes 1972]. См. [Wallerstein 1975: 20] и [Lopez 1974]. О «кризисе феодализма» см. [Wallerstein 1975: 21 f.f] и [Postan 1972]. См. [Wilkinson 1973: 76–77]. O детоубийстве см. [Rüssel 1948], [Kellum 1974], [Langer 1974], [Trexler 1973a, b], [Shorter 1975: 168] и [Dickeman 1975]. О чёрной магии, мессианстве и крестьянских восстаниях между 1300 и 1500 годами см. [M. Harris 1974]. О взаимосвязи между Чёрной смертью и экологическим кризисом феодализма см. [Russell and Russell 1973]. См. также [Nohl 1961]. О китайских технологиях см. [Needham 1970], [Needham and Ling 1959], [Elvin 1974] и [Wittfogel 1957: 78, 329].

Глава 15. Индустриальный пузырь

См. [Wilkinson 1973: 76, 112]. О жизненных условиях в Европе см. [Braudel 1972, 1973 / Бродель 2013, 2023], [Engels 1958 / Энгельс 1955], [Eden 1928], [Pinchbeck 1969], [Polanyi 1944 / Поланьи 2002] и [Langer 1972: 96, 98]. О смертности в Швеции и демографическом переходе см. [Llewellyn-Jones 1974], а также [Ehrlieh and Ehrlich 1970] и [Ford and DeJong 1970]. О снижении смертности в XVIII веке см. [Langer 1963] и [Glass and Eversley 1965]. См. также [White 1973, 1975]. О кустарной промышленности см. [Landes 1966]. Статистика преступности в Англии приводится по: [Rusche and Kirchheimer 1939]. О социальном контексте мальтузианства см. [Polgar 1975] и [Beales 1959]. О противоречиях между Марксом и Мальтусом см. [Meek 1971]. Об истории контрацепции см. [Himes 1963] и [Llewellyn-Jones 1974]. О снижении рождаемости см. [Banks 1953] и [Coale 1969]. О кульминационных эффектах и оценках растущих издержек воспитания детей см. [MingeKalman (1977). Об исчерпании запасов угля и нефти см. данные Национального нефтяного совета [National Petroleum Council 1973], [Penner and Icerman 1974], [Hubert 1976] и [Commoner 1976]. О «петролизации» продовольствия см. [M. Harris 1973], [Jennings 1976], [Wade 1973], [Pimentel et al. 1973, 1975], [Pimentel 1976], [Borgstrom 1973], [Steinhart and Steinhart 1974] и [Leach 1975].

Библиография

Источники, переведённые на русский:

Bloch 1961 / Блок 2003 – Bloch, Marc. Feudal Society. Chicago: University of Chicago Press, 1961 / Блок М. Феодальное общество. М.: Издательство имени Сабашниковых, 2003.

Braudel 1973 / Бродель 2023 – Braudel, Fernand. Capitalism and Material Life 1400–1800. New York: Harper & Row, 1973 / Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV – XVIII вв. (в 3-х томах). М.: Альма-Матер, 2023.

Braudel 1972 / Бродель 2013 – Braudel, Fernand. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Phillip II. New York: Harper & Row, 1972. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II (в 3-х томах). М.: Языки славянской культуры, 2013.

Carneiro 1970 / Карнейро 2006 – Carneiro, Robert. «A Theory of the Origin of the State». Science 1970 (169): 733–738 / Карнейро. Р. Л. Теория происхождения государства, в: Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград: Учитель, 2006. С. 55–70.

Diaz 1956 / Диас 2000 – Diaz, Bernal. The Discovery and Conquest of Mexico 1517–1521. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1956 / Берналь Диас дель Кастильо. Правдивая история завоевания Новой Испании. М.: Форум, 2000.

Engels 1958 / Энгельс 1955 – Engels, Friedrich. The Condition of the Working Class in England. London: Oxford University Press, 1958 / К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. Том 2. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955, с. 231–517.

Malinowski 1922 / Малиновский 2004 – Malinowski, Bronislaw. Argonauts of the Western Pacific. New York: Dutton, 1922 / Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана. М.: РОССПЭН, 2004.

Malinowski 1927 / Малиновский 2011 – Malinowski, Bronislaw. Sex and Repression in Savage Society. London: Routledge and Kegan Paul, 1927 / Малиновский Б. Секс и вытеснение в обществе дикарей. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2011.

Morgan 1962 / Морган 1983 – Morgan, Lewis H. League of the Iroquois. New York: Corinth Press, 1962 / Морган Л. Г. Лига ходеносауни, или ирокезов. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1983.

Polanyi 1944 / Поланьи 2002 – Polanyi, Karl. The Great Transformation. New York: Rinehart, 1944 / Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

Sahlins 1972 / Салинз 1999 – Sahlins, Marshall. Stone Age Economics. Chicago: Aldine, 1972 / Салинз М. Экономика каменного века. М.: ОГИ, 1999.

Wallerstein 1974 / Валлерстайн 2015 – Wallerstein, Immanuel. Teh Modern World-System. New York: Academic Press, 2015 / Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Том I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2015.

Примечания

1

Подзюбан Е. Методологические положения Франца Боаса и его школы // Мир науки, культуры, образования. № 2 (45) 2014. С. 331, 328.

2

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Том I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2015. С. xviii.

3

Marvin Harris. The Rise of Anthropological Theory: A History of Theories of Culture (2001). Reviewed by: Thomas Riggins, https://mronline.org/2022/01/25/book-review-marvin-harris-the-rise-of-anthropological-theory-a-history-of-theories-of-culture-2001-reviewed-by-thomas-riggins/.

4

Восленский М.: Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия, 1991. С. 580.

5

Аллюзия на знаменитую фразу из монолога Макбета в одноимённой трагедии Уильяма Шекспира (акт V, сцена 5). Буквальный перевод: «Жизнь… – это история, рассказанная идиотом, полная шума и ярости, но ничего не значащая». В переводе Б. Пастернака: «Жизнь – сказка в пересказе / Глупца. Она полна трескучих слов / И ничего не значит» – прим. пер.

6

Вероятно, имеется в виду Костёнковско-борщёвский комплекс стоянок каменного века в Воронежской области, относящийся к эпохе верхнего палеолита (порядка 45 тысяч лет назад). В ходе раскопок 1930-х годов под руководством археолога Петра Ефименко там были найдены останки жилищ, для строительства которых использовались земляные насыпи, кости мамонта, дерево и шкуры животных – прим. пер.

7

Оригинал книги Харриса отличается довольно небрежным подходом автора к ссылкам на источники: одна их часть приводится в заключительном разделе книги, другая – в библиографии, для некоторых цитат источники не приведены вообще. В основном тексте ссылки отсутствуют – вероятно, потому, что Харрис рассчитывал заинтересовать своей работой широкий круг читателей и не перегружать текст сносками. Переводчик приложил максимальные усилия, чтобы оформление цитат соответствовало стандартам академических изданий на русском языке. Если источники, которые цитирует автор, уже переведены, соответствующие фрагменты даются в основном по имеющимся русским изданиям. При наличии значительных расхождений между английским оригиналом и русским переводом приводятся два варианта – в тексте и в постраничной сноске с комментариями. Полная библиография будет доступна на сайте. – прим. пер.

8

Александр Маршак (1918–2004), научный сотрудник Музея археологии и этнологии Пибоди при Гарвардском университете, в 1972 году опубликовал книгу «Корни цивилизации», в которой предположил, что зарубки и линии на некоторых костяных артефактах верхнего палеолита представляют собой знаковые системы, применявшиеся для счёта и в качестве лунных календарей. Однако гипотеза Маршака была подвергнута критике рядом специалистов и не является общепризнанной среди археологов – прим. пер.

9

Харрис не приводит источники этих данных, однако, согласно результатам исследования Изабель Шмидт и Андреаса Циммерманна из Кёльнского университета, опубликованным в 2019 году, население всей территории Западной и Центральной Европы в диапазоне от 42 000 до 33 000 лет назад, т. е. в начале верхнего палеолита, насчитывало в среднем 1500 человек. См. https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371%2Fjournal.pone.0211562 – прим. пер.

10

Согласно современным оценкам, самый древний представитель рода Homo – Homo habilis (человек умелый) – появился в Африке около 2,8 млн лет назад – прим. пер.

11

Необходимо уточнить, что если овцебык действительно сохранился лишь в высоких северных широтах, то ареал обитания сайгаков находится гораздо южнее – в Центральной Азии – прим. пер.

12

Расстояние от города Эдмонтона в провинции Альберта на севере Канады до столицы штата Колорадо Денвера по прямой составляет около 1600 километров, или порядка 1000 миль – прим. пер.

13

Имеется в виду генетически детерминированный стереотип поведения животных в период перед случкой, которое, как правило, демонстрируют самцы по отношению к самкам, либо оно имеет взаимный характер – прим. пер.

14

Поухатан, или Вахунсунакок (ок. 1547–1618) – вождь крупного альянса алгонкинских племён на территории нынешнего американского штата Виргиния, известного как Поухатанская конфедерация. Поухатан с переменным успехом вёл борьбу с английскими колонистами, однако после его смерти конфедерация просуществовала менее трёх десятилетий из-за активных действий англичан и последствий занесённых ими инфекционных заболеваний – прим. пер.

15

Обнаруженные на территории Китая в 1929–1936 годах хорошо сохранившиеся черепа древних людей заинтересовали археологов прежде всего тем, что объём их мозга приближался к современному человеку (в среднем около 1029 куб. см против 1270 куб. см у современных мужчин и 1130 куб. см у женщин). Однако несмотря на попытки ряда учёных возвести к синантропу происхождение монголоидной расы, многие антропологи считают его тупиковой ветвью эволюции рода Homo – прим. пер.

16

Харрис, скорее всего, имеет в виду логику рассуждений в духе Толкотта Парсонса, основателя структурного функционализма в американской социологии XX века. К моменту издания «Каннибалов и королей» теории Парсонса, сформулированные в 1930–1950-х годах, были подвергнуты критике, в том числе за невнимание к динамике социальных конфликтов. В этом смысле критикуемое Харрисом стремление обнаружить некую функциональность в войнах заслоняет понимание их причин и механизмов – прим. пер.

17

Согласно Книге Гиннесса, самым многодетным мужчиной в истории считается султан Марокко Мулай Исмаил (1672–1727), количество его детей оценивается в диапазоне от 888 до 1171. У современных правителей арабских стран количество детей (с важной оговоркой: официально признанных) заметно меньше. Например, проживший 91 год король Саудовской Аравии Абдалла (правил в 2005–2015 годах) имел «всего» 35 детей от более чем 30 жён. Однако следует учитывать кумулятивный эффект: в той же Саудовской Аравии из-за большого количества детей у представителей правящей семьи её общая численность составляет уже порядка 4–5 тысяч человек, что постоянно провоцирует династические конфликты – прим. пер.

18

Имеется в виду спортсменка из ГДР Рут Фукс, которая в последующие восемь лет пять раз улучшала собственное достижение, установив в 1980 году новый мировой рекорд 69,96 метра. Уже в 1988 году мировой рекорд по метанию копья среди женщин составил 80 метров, хотя у мужчин к тому моменту значение мирового рекорда превысило 100 метров – прим. пер.

19

Наполеон Шаньон (1938–2019) действительно посвятил почти всю свою научную карьеру исследованиям яномамо, однако результаты его работы оказались неоднозначными. В частности, в адрес Шаньона звучали обвинения в том, что он активно распространял среди яномамо охотничьи ружья и топоры, способствуя их воинственности; в 2012 году, когда Шаньона избрали в Национальную академию наук США, один из его главных критиков, антрополог Маршалл Салинс в знак протеста покинул это учреждение. Кроме того, критике подвергался ключевой тезис Шаньона об аномальной воинственности яномамо. Например, французский учёный Жак Лизо, которого далее цитирует Харрис, утверждал, что насилие среди яномамо имеет спорадический характер, а представление о том, что культура яномамо основана на войне, не соответствует действительности. Сам Шаньон незадолго до смерти ответил на критику, выпустив книгу с говорящим названием «Благородные дикари. Моя жизнь среди двух опасных племён – яномамо и антропологов» – прим. пер.

20

Воздействие болезней не обошло стороной и яномамо, численность которых значительно сократилась в конце 1980-х годов из-за малярии, отравлений ртутью, недоедания, а также конфликтов с браконьерами, лесозаготовителями, строителями и золотоискателями. По оценке экологического фонда YPTE, на 2020 год численность яномамо, проживавших во влажных лесах Амазонии, оценивалась примерно в 38 тысяч человек – прим. пер.

21

Патрилинейность – система родства, в рамках которой членство человека в семье устанавливается по отцу (соответственно, матрилинейность – по матери). Уксорилокальность – поселение супругов после заключения брака в доме жены. Полиандрия – разновидность полигамии, при которой женщина состоит в нескольких брачных союзах с разными мужчинами – прим. пер.

22

Этот не вполне точно процитированный Харрисом тезис из ранней и пока не переведённой на русский работы Леви-Стросса «Элементарные структуры родства» (1949, англ. изд. Boston: Beacon Press, 1969) появляется в контексте рассуждений французского антрополога о том, что «отношения между полами никогда не бывают симметричными». По утверждению Леви-Стросса, матрилинейные и патрилинейные группы не являются эквивалентными, поскольку «не обладают в человеческом обществе ни одинаковым местом, ни одинаковым статусом. Не замечать этого означало бы упускать из виду тот базовый факт, что именно мужчины обмениваются женщинами, а не наоборот» (р. 115). Кроме того, следует отметить, что исследованиями дара и обмена занимался ещё учитель Леви-Стросса, французский антрополог и социолог Марсель Мосс, ученик и племянник Эмиля Дюркгейма – прим. пер.

23

Источник цитат в оригинале не указан. Одной из ключевых работ Фрейда, посвящённых эдипову комплексу и комплексу Электры, являются «Три очерка по теории сексуальности» (1905) – прим. пер.

24

В начале I тысячелетия н. э. в районе Великих Африканских озёр происходила активная экспансия народов, говорящих на языках банту. Археологические исследования продемонстрировали, что в промежутке между 100 годом до н. э. и 300 годом н. э. они добрались до побережья Индийского океана (территория нынешних Кении и Танзании) и вскоре включились в международную морскую торговлю, однако возникновения полноценной государственности в этом регионе, скорее всего, не произошло. Крупнейшей новой политией, которая появилась на востоке Африки в начале христианской эпохи, была империя Аксум на территории нынешней Эфиопии, возникшая в I веке н. э. Однако в контексте используемого Харрисом различения первичных и вторичных государств империя Аксум с её связями с Египтом явно относилась к последней группе – прим. пер.

25

Понятие «дождевая тень» применимо к регионам с относительно низким количеством осадков по сравнению с прилегающими территориями, которые находятся на подветренной стороне горного хребта или другого географического объекта, задерживающего продвижение дождевых облаков, отбрасывая «сухую тень». В Евразии к таким территориям относятся Тибетское нагорье, пустыни Каракум и Кызылкум, окрестности Мёртвого моря, Анатолийское плато и др. – прим. пер.

26

В истории Месопотамии выделяется так называемый раннединасти́ческий пери́од (XXVIII–XXIV века до н. э.), когда на юге Двуречья, в Шумере и Аккаде, появляются первые государства с правителями, чьё существование можно верифицировать. Ему предшествовал протопи́сьменный пери́од, который датируется серединой IV – началом III тысячелетия до н. э., – именно он явно подразумевается в этом фрагменте – прим. пер.

27

Геродот. История в девяти книгах, I, 173. Л.: Наука, 1972. С. 66. Заслуживает внимание и продолжение этого фрагмента: «Если кто-нибудь спросит ликийца о его происхождении, тот назовёт имя своей матери и перечислит её предков по материнской линии. И если женщина-гражданка сойдётся с рабом, то дети её признаются свободнорожденными. Напротив, если гражданин – будь он даже самый влиятельный среди них – возьмёт в жёны чужестранку или наложницу, то дети не имеют прав гражданства» – прим. пер.

28

В имеющемся русском переводе работы Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии» (гл. 20) этот фрагмент выглядит следующим образом: «К сыновьям сестёр они относятся не иначе, чем к своим собственным. Больше того, некоторые считают такие кровные узы и более священными, и более тесными». См. Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. 1. Анналы. Малые произведения. Л.: Наука, 1969 – прим. пер.

29

Сегодня это территория самого крупного департамента Гватемалы Эль-Петен площадью 33,8 тысячи кв. километров – прим. пер.

30

Хлебный орех, или орех майя, является растением семейства тутовых; отдельные деревья могут достигать в высоту 45 метров – прим. пер.

31

Неточность автора: «Общая история о делах Новой Испании, или Флорентийский кодекс», созданная монахом-францисканцем Бернардино де Саагуном для короля Испании Филиппа II, была частично написана на науатле, частично – на испанском – прим. пер.

32

Бизнесмен Эли Саган (1927–2015), владелец одной из крупнейших компаний США по производству женской одежды New York Girl Coat Co., был также известен как культурный антрополог-самоучка, написавший ряд книг, включая основанную на идеях Фрейда работу о каннибализме, которая вышла в 1974 году – прим. пер.

33

В русском переводе Калики-пураны А. Игнатьева (Калининград, 2008, с. 227–228) этот фрагмент выглядит так:

«Омыв жертву, убрав её цветами, умастив сандалом и окурив, Пусть почитает садхака [посвящённый] Богиню, произнося жертвенные мантры вновь и вновь.

С лицом, обращённым на север, на жертву, с мордой на восток

Смотря, садхака затем пусть эту мантру повторяет:

«Ты лучший, благодаря моей счастливой участи явился ты в облике жертвы…

Поэтому я лишу тебя жизни, ибо убийство на жертвоприношении убийством не является».

ОМ лиМ хрИМ шрИМ – повторяя эту мантру и жертвенное животное, способное менять облик по желанию,…

После этого, являя своё желание [преподнести жертву] Богине,

Окропив жертвенное животное, пусть совершит поклонение мечу, [произнеся]:

«Ты язык Чандики, вводящий в мир богов»…

Затем, почтив меч произнесением мантры оМ аиМ хрИМ пхаТ И взяв этот чистый меч, пусть рассечёт [надвое] превосходное жертвенное животное»

В английском переводе этого фрагмента из главы 55 Калика-пураны, который использует Харрис, делается акцент именно на человеческом жертвоприношении, русский перевод несколько иной: человек может выступать одним из множества жертвенных животных. В начале главы приводятся восемь видов жертв Кали, а в случае их отсутствия допускаются «лошади и слоны, а также козлы, шарабхи [фантастическое восьминогое животное наподобие оленя] и человек – по порядку». В комментариях переводчика говорится, что «практика человеческих жертвоприношений была весьма характерна для шактизма. В Калика-пуране целая глава посвящена жертвоприношениям в честь Богини, и сказано, что человеческие жертвы особенно приятны для неё» – прим. пер.

34

Сага о Хаконе Добром входит в цикл Снорри Стурлусона «Круг земной» (М.: Наука, 1980. С. 74).

35

К этому можно добавить, что латинское слово, обозначающее деньги – pecunia, – происходит от слова pecus – скот – прим. пер.

36

Перевод цитат из вводной части кодекса Хаммурапи приводится по изд.: Тураев Б. А. Законы Хаммурапи. Мультимедийное издание Стрельбицкого, 2015, с. 25–27. В английском переводе, который цитирует Харрис, используется более прямая формулировка, касающаяся божественного статуса Хаммурапи: «Бог-Солнце Вавилона, благодаря которому свет падает на землю» – прим. пер.

37

В русском переводе Мэн-цзы В. Колоколова (СПб.: Петербургское Востоковедение, 1999) соответствующие фрагменты выглядят так (с. 203, 19):

«Дороже всего народ. За ним следуют духи земли и злаков, а правитель дешевле всего. По этой причине Сыном Неба становится тот, кому удаётся получить расположение народа…

Ван, если вы будете проводить нелицеприятность в правлении, смягчите казни и наказания, уменьшите налоги и пошлины, введёте глубокую вспашку и облегчите труд полоть сорняки,… тогда вы сможете послать их пусть даже с дубинами в руках, и [то] они разобьют ими прочные латы и острое оружие ваших врагов из [владений] Цинь и Чу.

Ибо правители тех владений отнимают благоприятное время для полевых работ у своего народа… Правители тех владений завлекают свой народ в трясину, и, если вы, ван, нападёте на них, кто же из них сможет устоять против вас? Вот почему и говорят: "Кто нелицеприятен, для того нет супостата!» Прошу вас, ван, не сомневайтесь в этом!»

Ключевым для этих фрагментов является такое базовое понятие китайской философии, как «жэнь» (仁), исходно означающее человека. В английском переводе, который цитирует Харрис, оно переводится как benevolence (благонамеренность), а в приведённом русском переводе – как нелицеприятность. Наряду со справедливостью, это одно из двух качеств, которое требуется от правителя (вана) в политической философии Мэн-цзы, в центре которой находится человеколюбивое правление (жэнь чжэн): «Нелицеприятность является покойным пристанищем для всех людей, а справедливость – их правильным путём» (с. 109). Под нелицеприятностью понимается умение принимать вещи такими, какие они есть: «Нелицеприятность – это то же, что стрельба из лука. Стреляющий сперва принимает правильное положение, а затем уже стреляет. Если при выстреле стрелок всё же не попадает в цель, он не обижается на того, кто одержит победу над ним, и обращается к самому себе в поисках причины неудачи, вот и всё» (с. 57) – прим. пер.

38

В указанном русском переводе Мэн-цзы эта формулировка звучит так: «Нелицеприятность – это сердце человека» – прим. пер.

39

В поэтическом переводе Э. Фицджеральд: Пойдём туда, где дышится вольней, На рубеже пустыни и полей – прим. пер.

40

В синодальном переводе Ветхого завета в этом фрагменте упоминается тушканчик – прим. пер.

41

Номерные династии Древнего Египта закончились 343 году до н. э. вместе с завоеванием страны персами, которые свергли последнего независимого фараона Нектанеба II из XXX династии – прим. пер.

42

Атитхигва (Диводаса) – упоминаемый в Ригведе царь-воитель, который одерживал победы при помощи бога Индры – прим. пер.

43

В границы отмеченного Харрисом отрезка времени входят заключительная часть Додинастического периода (конец V тысячелетия – ок. 3100 до н. э.), Раннее царство (I–II династии, 3120–2778 годы до н. э.) и Древнее царство (III–VI династии, 2778–2263 годы до н. э.) – прим. пер.

44

Канал, соединяющий две главные реки Китая, Хуанхэ и Янцзы, строился с VI века до н. э. до XIII в. н. э. – прим. пер.

45

Маркс К. Британское владычество в Индии, в: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. Том 9. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957, с. 132. Этой статье Маркса, опубликованной 10 июня 1853 года, предшествовало письмо, полученное им от Энгельса несколькими днями ранее, где имеется следующий фрагмент: «Отсутствие частной собственности на землю действительно является ключом к пониманию всего Востока. В этом основа всей его политической и религиозной истории… Мне кажется, что это объясняется главным образом климатом и характером почвы, в особенности же великой полосой пустынь, которая тянется от Сахары через Аравию, Персию, Индию и Татарию вплоть до наиболее возвышенной части азиатского плоскогорья. Первое условие земледелия здесь – это искусственное орошение, а оно является делом либо общин, либо провинций, либо центрального правительства. Правительства на Востоке всегда имели только три ведомства: финансов (ограбление своей страны), войны (ограбление своей страны и чужих стран) и общественных работ (забота о воспроизводстве)» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. Том 28. М.: Государственное издательство политической литературы, 1962, с. 221).

46

Аналогичной точки зрения придерживался советский историк и социолог-диссидент Михаил Восленский. В своей главной книге «Номенклатура», впервые официально изданной на немецком языке в 1980 году, он рассматривает советский государственный социализм как современную версию «азиатского способа производства» – прим. пер.

47

Фараон Скорпион II, правивший в Верхнем Египте, был предпоследним царём так называемой нулевой династии. Правление I династии, основанной Нармером, который объединил Верхний и Нижний Египет, датируется 3000–2890 годами до н. э. – прим. пер.

48

Использование Харрисом термина «феодализм» и его производных по отношению к варварским вождествам до завоевания германскими племенами территорий Римской империи представляется чрезвычайно спорным. В лучшем случае можно говорить о наличии в этих обществах протофеодальных отношений, которые укрепились в результате взаимодействия с аналогичными тенденциями в поздней Римской империи (в частности, обособление от центральной власти крупных земельных владений, где трудились зависимые от их владельца крестьяне – колоны, предшественники крепостных крестьян при феодализме). В качестве ссылки на авторитетный источник можно процитировать работу английского историка Перри Андерсона «Переходы от античности к феодализму» (М.: Издательский дом «Территория будущего», 2007), впервые опубликованную за три года до книги Харриса: «Когда римские легионы впервые столкнулись с германскими племенами в эпоху Цезаря, те были оседлыми земледельцами с преимущественно пастушеским хозяйством. У них преобладал первобытно-общинный способ производства. Частная собственность на землю была им неведома. Каждый год вожди племени определяли, какую часть общих земель предстояло вспахать и выделяли части её соответствующим родам, которые возделывали землю и присваивали урожай сообща… Эта первобытная социальная структура с приходом римлян на Рейн и их временной оккупацией Германии вплоть до Эльбы в I веке н. э. подверглась значительным изменениям… Историческим синтезом, который и произошёл в конечном итоге, был, конечно, феодализм» (с. 106–107, 126). Вместе с тем, полагает Андерсон, «история феодализма в собственном смысле слова» начинается только с появлением государства Каролингов, когда «были предприняты основные шаги в формировании феодализма» (с. 136) – прим. пер.

49

В данном случае Харрис во многом следует Иммануилу Валлерстайну, который в предисловии к вышедшему в 1974 году первому тому «Мир-системы Модерна» утверждал, что в истории человечества было два принципиальных «водораздела» – неолитическая революция и возникновение капитализма – прим. пер.

50

Вероятно, имеется в виду суаньпань – китайские счёты, впервые упоминаемые в одной из работ математика и астронома эпохи Хань Сюя Юэ (160–227) – прим. пер.

51

Харрис либо употребляет этот термин в переносном смысле, либо допускает явный анахронизм. Как отдельная организация Коминтерн (Коммунистический Интернационал) существовал в 1919–1943 годах, а его преемник Коминформ (Информационное бюро коммунистических и рабочих партий) прекратил существование в 1956 году – прим. пер.

52

Эти прогнозы не сбылись – во многом потому, что в них не были заложены новые возможности крупномасштабной добычи углеводородов наподобие сланцевых нефти и газа. Согласно последним оценкам Международного энергетического агентства (МЭА), мировой спрос на нефть, природный газ и уголь достигнет пика к 2030 году, тогда как Организация стран-экспортёров нефти ожидает пик спроса в 2045 году – прим. пер.

53

Имеется в виду книга Харриса «Культурный материализм: борьба за науку о культуре». В библиографии работы, которые на момент выхода «Каннибалов и королей» ещё не были опубликованы, обозначены пометкой in print – прим. пер.

54

Русская онлайн-версия этой работы в переводе А. Страхова («Деспотизм Востока») доступна по ссылке: http://samlib.ru/s/strahow_a_a/wittfogeloriental-despotism.shtml.

Content

Марвин Харрис
Каннибалы и короли. Истоки культур

Слишком неудобный талант: культурный материализм Марвина Харриса в эпоху победившего постмодерна

Введение

Глава I. Культура и природа

Глава II. Убийства в раю

Глава III. Истоки сельского хозяйства

Глава IV. Происхождение войны

Глава V. Белковая пища и свирепый народ

Глава VI. Истоки мужского превосходства и эдипова комплекса

Глава VII. Происхождение первичных государств

Глава VIII. Государства Мезоамерики Доколумбова периода

Глава IX. Царство каннибалов

Глава X. Агнец милости

Глава XI. Запретная плоть

Глава XII. Происхождение священной коровы

Глава XIII. Гидравлическая ловушка

Глава XIV. Происхождение капитализма

Глава XV. Индустриальный пузырь

Эпилог и моральная рефлексия автора

Благодарности, ссылки и примечания

Библиография

Примечания